Великая война. Верховные главнокомандующие (сборник)

© Содружество «Посев», 2014

Предисловие

Очередная книга серии «Голоса истории», представляемая читателям в год столетия со дня начала Первой мировой (Великой) войны (1914–1918), посвящена двум главнокомандующим Русской Императорской армией – Великому князю Николаю Николаевичу Младшему и Государю Императору Николаю II. Несмотря на огромный массив литературы, выпущенной в свет в юбилейный год, фигуры двух главкомов, стоявших во главе русских войск с начала войны в июле 1914 г. по март 1917 г., по-прежнему остаются несколько в стороне от внимания историков и публицистов.

Первая мировая война, получившая от современников название Вторая Отечественная, или Великая война, многие десятилетия несправедливо оценивалась в отечественной историографии исключительно как война «империалистическая». За годы Великой войны вплоть до Октябрьского переворота Русскую армию возглавляло семь главнокомандующих или исполняющих их обязанности. Однако только двух из них – Николая Николаевича и Николая II – в полной мере можно назвать главкомами как находившихся на этих постах наиболее продолжительное время и имевших возможность последовательно проводить свою политику в стратегическом планировании и оперативном руководстве войсками и в сфере военного строительства и обеспечении войск всем необходимым. Сменившие их в 1917 г. генералы М. В. Алексеев, А. А. Брусилов, Л. Г. Корнилов и Н. Н. Духонин, несмотря на всю свою политическую значимость и военный опыт, не имели ни соответствующих возможностей, ни времени, для полноценного руководства стремительно разлагавшимися в условиях революционного времени войсками. Чистка, проводимая Временным правительством в высшем военном командовании после февраля 1917 г., чехарда в новых назначениях на высокие посты, «демократизация» военной жизни – все это ставило действующую армию в крайне тяжелые условия. Одним из символов происходящих в Русской армии и обществе событий стало формальное принятие на себя верховного командования министром-председателем Временного правительства А. Ф. Керенским, в критический момент и вовсе оставившего свой пост.

Но боевая история Русской армии в Великую войну, несмотря на трагические события 1917 г., не сводится лишь к поражениям и неудачам. Пример тому – военные кампании 1914–1916 гг. В них были и крупные успехи, – такие как Галицийская битва в августе – сентябре 1914 г., взятие Перемышля в марте 1915 г., Луцкий (Брусиловский) прорыв в июне – августе 1916 г. и т. д., и большие неудачи – Восточно-Прусская операция августа – сентября 1914 г., Великое отступление лета – осени 1915 г. и др. Главное, все же, заключается в том, что, несмотря на стратегические просчеты командования, трудности в обеспечении и снабжении войск вооружением и боеприпасами, Русская армия не только выстояла в сложное время, но и сыграла значительную роль в одержании победы стран Антанты над Четверным союзом.

Весомый вклад в победы и успехи как русских войск, так и войск стран «сердечного согласия», безусловно, принадлежит двум верховным главнокомандующим Русской Императорской армией в июле 1914 – начале 1917 г. Оценка деятельности Великого князя Николая Николаевича и Императора Николая II во главе русских Вооруженных сил как военных главкомов продолжает оставаться крайне политизированной. Как правило, их руководство войсками противопоставляется друг другу и оценивается как очевидцами событий, так и историками абсолютно по-разному.

Однако, если отойти от политической составляющей происходивших в годы войны событий и попробовать посмотреть исключительно на военный аспект, в деятельности главкомов можно увидеть немало общего, характеризующего позицию России в мировую войну в целом. Во-первых, это, конечно же, верность союзническим обязательствам и помощь странам Антанты. Как Николай Николаевич, так и Николай II вели, прежде всего, коалиционную войну, стремясь к блоковой победе в ней и понимая ее недостижимость лишь своими силами. Действия русских главковерхов во многом исходили из того положения, в котором в 1914–1916 гг. находились на Западном фронте войска союзников. В тоже время, и Николай Николаевич, и Николай II никогда не забывали о национальных русских интересах, а также интересах славянства, держа в уме послевоенное устройство Европы после ожидаемой победы над странами Четверного блока. Во-вторых, это преемственность в кадровой политике. Несмотря на ряд перемен, произведенных Николаем II после принятия на себя Верховного главнокомандования, радикальной смены высшего армейского командования, сравнимого с проведенной весной 1917 г. Временным правительством чисткой в армии, произведено не было. Остался в армии и сам Николай Николаевич, возглавивший Кавказский фронт и продолживший вместе с генералом Н. Н. Юденичем успешные действия против турок. Не случайно, отрекаясь от Престола, Государь назначил новым главнокомандующим именно Великого князя Николая Николаевича. В-третьих, немало общего можно найти в военно-идеологической деятельности двух главковерхов. Их приказы по армии и флоту неизменно были направлены на подъем патриотизма в войсках, на поддержание стойкости, говорили о важности изгнания австро-германцев за пределы России и доведения войны до победного конца. В-четвертых, оба главковерха немало сделали для улучшения снабжения армии, ее технического перевооружения и обеспечения боеприпасами. Необходимость чрезвычайных мер в этом направлении наглядно показал трагический отход Русской армии вглубь страны в 1915 г.

Представленные в сборнике воспоминания непосредственных участников и очевидцев событий, а также очерки современных историков не избегают полярных оценок деятельности верховных главкомов Великой войны. Их публикация под одной обложкой (наряду с подборками приказов Николая Николаевича и Николая II) не случайна. Мы не только не навязываем читателю какую-то одну из точек зрения, а предлагаем возможность самостоятельно разобраться в трагических событиях Второй Отечественной войны 1914–1918 гг. и составить о ней свое мнение. И материалы этого сборника могут стать первым шагом в этом направлении.

При подготовке книги к печати использованы документы и материалы из государственных архивов и частных коллекций. Приводимые в сборнике краткие биографические справки, как правило, освещают деятельность упоминаемых в книге персоналий в годы Первой мировой войны и не претендуют на полноту. Редакция серии выражает признательность за помощь в подготовке книги Н. А. Кузнецову, А. В. Репникову и В. Ж. Цветкову, предоставившим для публикации ряд материалов.

Р. Г. Гагкуев,

научный редактор серии «Голоса истории»,

составитель сборника

Ю. Н. Данилов

Великий князь Николай Николаевич

Текст печатается по изданию: Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. – Париж: Imprimerie de Navarre, 1930. – 376 с.

В настоящем издании публикуются главы 6–12 (С. 100–329), рассказывающие о пребывании Великого князя Николая Николаевича на посту Верховного главнокомандующего и его участию в событиях Первой мировой войны и революции 1917 г.

Император Николай II принимает рапорт военного генерал-губернатора Галиции графа Г. А. Бобринского у автомобиля по приезде во Львов. В автомобиле: Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич (справа), начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии Н. Н. Янушкевич, крайний слева – дворцовый комендант В. Н. Воейков. 9 апреля 1915 г.

Назначение Великого князя на пост русского Верховного главнокомандующего

1. Два кандидата

Император Николай II был, несомненно, человеком с неустойчивой волей. Упорство в нем причудливо сочеталось с полным безволием. Вместе с тем он не выносил над собою чужого влияния, всегда его чувствовал и склонен был часто без оснований поступать наперекор советам лиц, которым он почему-либо не доверял.

Отсюда – его поспешное стремление поскорее удалить от себя всех министров своего отца, пользовавшихся известным авторитетом, и окружить себя в большинстве случаев людьми угодливыми, податливыми, которые не утомляли бы его своими твердыми и определенными докладами.

Присущее упорство, опиравшееся, быть может, на мистическое чувство «непогрешимости Божьего Помазанника», каковым себя полагал Император Николай, приводило этого глубоко несчастного и лично симпатичного человека, под незаметным воздействием чужой непреклонной воли, к поступкам, иногда совершенно необъяснимым. Лучшим примером тому может служить результат известного свидания русского Императора с германским императором Вильгельмом II[1] в Бьерке 11 июля 1905 г.,[2] во время которого Император Николай, будучи в союзе с Францией, подписал от лица России оборонительный договор с Германией, доставившей впоследствии много хлопот русскому Министерству иностранных дел.

В сущности, столь же нелогичным актом, с точки зрения «самодержавного» принципа, которым до последних дней своего царствования руководился Император Николай, было также подписание им акта 17 октября 1905 г., устанавливавшего начало перехода России к конституционному строю. Император Николай сам признавался, что этот акт был им дан в припадке «лихорадки», охватившей двор, под влиянием революционных событий в России 1905 г. Только искреннее убеждение графа [С. Ю.] Витте,[3] поддержанное Великим князем Николаем Николаевичем, и твердое слово Д. [Ф.] Трепова,[4] которому Царь безгранично верил, решили дело.

Но этих насилий над собою Император Николай никогда не прощал. Всю свою остальную жизнь он таил недоброжелательное и недоверчивое чувство к своему «либеральному» дяде. Лишился вскоре влияния и граф Витте, не миновать бы немилости, вероятно, также и Д. Трепову, если бы последний весьма скоро, после своего поступка, не скончался от сердечного припадка.

Чувство недоверия и некоторой зависти к растущей популярности Великого князя Николая Николаевича особенно укрепилось под влиянием Императрицы Александры Федоровны[5] и дворцовых настроений, ее окружавших.

В сущности, известно только одно лицо, сумевшее вполне овладеть личностью последнего русского Монарха. Это была его жена Императрица Александра Федоровна, «Аликс», как звал ее Император Николай и неофициально вся Царская семья. Эта полубольная женщина постепенно завладела умом, сердцем, всеми поступками и мыслями своего мужа, который перед ее волей стушевался окончательно. Впитав в себя преклонение перед самодержавием и веру в какую-то неземную связь русского Царя с его народом, она приблизила к своей Царственной семье [Г. Е.] Распутина,[6] простого сибирского мужика, который вследствие своего крайнего невежества и аморальности явился проводником к царскому престолу, самых темных влияний, сгубивших в конце концов Россию. Внимая его советам, Императрица направила все свои силы и болезненно-твердую волю на поддержание в ее муже решимости бороться до конца против тех политических уступок, который властно подсказывались жизнью и возросшим сознанием русского народа.

Император Николай II, кроме отмеченных выше черт, отличался еще необыкновенно тонко развитым чувством самолюбия и ревности в отношении к собственному престижу.

– Как будто в России политику делает министр иностранных дел, – сказал он однажды, с некоторым раздражением и мелкою обидою в голосе, по поводу одного из шагов, приписанных в Ставке [министру иностранных дел С. Д.] Сазонову![7]

Титульный лист книги Ю. Н. Данилова «Великий князь Николай Николаевич» (1930 г.)

Данилов Юрий (Георгий) Никифорович (1866–1937). Военный деятель, генерал от инфантерии (1914). Окончил Владимирский Киевский кадетский корпус (1883), Михайловское артиллерийское училище (1886), Николаевскую академию Генерального штаба (1892). По окончании академии состоял при Киевском военном округе, капитан (1894). С 1898 г. – помощник делопроизводителя канцелярии комитета по мобилизации войск, подполковник (1899), полковник (1903); состоял в числе штаб-офицеров Генштаба при Главном штабе (1903–1904); начальник отделения Главного штаба (с января 1904); начальник отделения Главного управления Генерального штаба (с июня 1905); помощник 1-го обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба (с июня 1906), затем обер-квартирмейстер управления (1908–1909); генерал-майор (1909). С июля 1907 г. – генерал-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба; одновременно (с 1908) – постоянный член Главного крепостного комитета, затем (с 1910) – председатель Крепостной комиссии при управлении; генерал-лейтенант (1913).

С началом Первой мировой войны – генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего; генерал от инфантерии (1914). С августа 1915 г., после ухода Великого князя Николая Николаевича с поста Главнокомандующего, командовал 25-м армейским корпусом; с августа 1916 г. – исполняющий должность начальника штаба армий Северного фронта; с апреля 1917 г. – командующий 5-й армией; в сентябре 1917 г. снят с должности, переведен в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа. За годы войны награжден орденами Святого Владимира 2-й степени (1915) и Святого Георгия 4-й степени (1914).

В 1918 г. вступил в РККА; в марте 1918 г. возглавил группу военных экспертов при советской делегации на переговорах с Центральными державами в Брест-Литовске, выступал против заключения мира. После возвращения в Петроград включен в состав Комиссии военных специалистов по выработке плана преобразования военного центра для реорганизации армии; в конце марта 1918 г. вышел в отставку, уехал в Украину. Участник Белого движения на Юге России. В 1919 г. занимал пост помощника начальника Военного управления Вооруженных сил Юга России.

С 1920 г. в эмиграции (сначала в Константинополе, затем в Париже). В 1922–1930 гг. постоянно выступал с лекциями о Первой мировой войне в Русском академическом союзе, Русском народном университете, Франко-русском институте, на собраниях русских офицерских организаций в Париже и др. Регулярно печатался в «Архиве русской революции», журналах «Голос минувшего», «Современные записки», «Часовой». Сотрудник газеты «Возрождение». Автор ряда военно-исторических сочинений, среди которых: «Россия в мировой войне 1914–1915 гг.» (1924), «Мои воспоминания об императоре Николае II и великом князе Михаиле Александровиче» (1928), «Великий князь Николай Николаевич» (1930), «Русские войска на французском и македонском фронтах, 1916–1918 гг.» (1933), «На пути к крушению» (1992) и др.

Умер в Булонь-сюр-Сен, под Парижем, похоронен на местном кладбище.

Это повышенное самолюбие заставляло министров быть особо осторожными в своих докладах по вопросам, которые могли бы затронуть личность Императора. Так, по крайней мере, могу я себе объяснить причину, по которой до самой войны 1914 г. оставался невыясненным в окончательной форме вопрос о Верховном главнокомандовании русскими действующими армиями, на случай вооруженного столкновения с западными державами. В списке лиц, назначаемых при мобилизации на высшие ответственные должности, в графе против должности Верховного главнокомандующего, оставалось белое место.

В начале 1911 г. […] в Главном управлении Генерального штаба возникло предположение об организации в Петербурге военной игры, с приглашением на нее, в качестве участников, всех высших чинов армии, которым во время войны предстояло занять наиболее ответственные посты в армии. Имелось в виду, в течение игры ознакомить этих лиц с наиболее вероятной обстановкой, в ее целом, совместно обсудить решения, которые могли бы быть в этой обстановке приняты, и получить материал для суждения о подготовке приглашенных к участию в военной игре лиц к их предназначениям на случай войны. Попутно предполагалось также, что Государь, наконец, выскажется о том, примет ли он сам на себя предводительствование войсками в случае войны, или доверит обязанность Главнокомандующего кому-либо из высших чинов армии.

По должности Главнокомандующего войсками Гвардии и Петербургского военного округа, Великий князь Николай Николаевич должен был при мобилизации занять должность Главнокомандующего армией, остававшейся, по плану стратегического развертывания в начале войны, в районе Петербурга и Финляндии. Так как военная игра намечалась в районе Привислинского края, то, в сущности, Великий князь первое время должен быль остаться простым зрителем этой игры. Поэтому он свободно мог рассчитывать получить приглашение Государя взять на себя обязанность старшего посредника, что и могло служить хотя бы и косвенным намеком на вероятность назначения его, в случае войны, на должность Верховного.

Но этого не случилось. Царь оставил за собой роль высшего посредника, от его имени должны были исходить и директивы командующим армиям русской стороны. Вместе с тем, он пригласил себе в помощь военного министра генерал-адъютанта [В. А.] Сухомлинова.[8] Хотя военная игра на этот раз не состоялась, тем не менее, описанное обстоятельство указывало как бы на то, что Верховное командование армиями Государь оставляет за собою и что он склонен видеть своим заместителем не Великого князя, а генерала Сухомлинова.

Читатель уже знает, что по поводу отмены военной игры, выяснившейся лишь за час до ее начала, ходило много сплетен и слухов. Игра была назначена в Зимнем Дворце, где для нее был отведен ряд зал, в них расставлены были столы и развешаны на стенах карты. Все имело торжественный и крайне внушительный вид, отвечавший серьезности предстоявших занятий. В отведенное помещение уже прибыли начальник Генерального штаба генерал [Е. А.] Гернгросс,[9] я, по должности генерал-квартирмейстера, и чины моего управления, разрабатывавшие вместе со мною задания и план игры. И вдруг – отмена!..

О причинах таковой можно только догадываться. Похоже на то, что, пользуясь недружелюбными отношениями, существовавшими между Великим князем и военным министром, прибывшие с разных концов России военные начальники, в числе которых находились лица, чувствовавшие непрочность своего служебного положения и потому желавшие избежать предстоявшего их испытания в присутствии Государя, выставили намеченную игру, как подрывающую их авторитет на местах. Ходатаем за них явился Великий князь, которому и удалось настоять на отмене.

Таким образом, и эта игра также не выяснила вопроса о том, кому будет вверена ответственность Верховного главнокомандующего в случае войны на западе. Император Николай II вел себя так, как будто предводительствование войсками он сохранял за собой.

В согласии с этим предположением был составлен и самый проект Положения о полевом управлении войск, хотя и разработанный заблаговременно, но утвержденный лишь в период уже начавшихся дипломатических осложнений. В нем у Государя, по званию Верховного главнокомандующего, предусматривались два помощника: один – по оперативной части – начальник штаба и другой – по административно-хозяйственной деятельности – военный министр, являвшийся вместе с тем членом Совета министров. Этой схемой наиболее тесно и просто достигалось объединение власти на фронте и в тылу.

С объявлением Германией России войны настал, наконец, момент решить вопрос окончательно. По всем признакам Государь был склонен оставить обязанности Верховного главнокомандующего за собой, и в этом намерении его поддерживала Императрица Александра Федоровна, опасавшаяся ущерба личному престижу ее супруга. Внутренне сознавая, однако, свою неподготовленность к этим обязанностям, Император Николай II решил искать поддержки в своем намерении у Совета министров, собранном им в Петергофе в один из первых же дней возникшей войны. На этом совете только один военный министр генерал-адъютант Сухомлинов, умевший читать тайные желания «своего Государя», как называл он Императора Николая II, высказал, что армия будет счастлива видеть во главе своего верховного вождя. Все остальные министры, во главе с И. Л. Горемыкиным,[10] открыто высказали свои сомнения в возможности оставления Государем страны и столицы в столь трудные для жизни России времена.

Государю пришлось уступить, и Русская армия с нетерпением ожидала услышать имя того, кому будет вверено защитить честь и достоинство ее Родины.

Читатель уже знает, что таких кандидатов явилось два: Великий князь Николай Николаевич, занимавший в мирное время должность Главнокомандующего войсками Гвардии и Петербургского военного округа, и военный министр генерал-адъютант Владимир Александрович Сухомлинов. Первого немым молчанием выдвигала армия, второго – круг лиц, враждебно настроенных к Великому князю.

Выбор Царя, в конечном счете, остановился на первом лице. Высочайшим указом 2 августа 1914 г. было объявлено о назначении на пост Верховного главнокомандующего Русскими армиями Великого князя Николая Николаевича.

Вполне очевидно, что такое запоздалое выяснение вопроса о лице, назначенном руководить боевыми операциями всех русских армий, являлось в деле ведения воины фактором малоблагоприятным. Необходимо заметить, что план войны, a следовательно, и план первоначального стратегического развертывания вооруженных сил на угрожаемых границах государства, является в некотором смысле замыслом субъективным, во многом зависящим от личных качеств и взглядов составителя. Весьма выгодно поэтому иметь исполнителем плана его составителя. Не следует, впрочем, преувеличивать значение этой субъективности, иначе пришлось бы признать недопустимой, или, во всяком случае, весьма болезненной всякую смену главнокомандования во время войны. Необходимо помнить, что влияние всякого составителя плана, в особенности в наше время, когда большая часть войн будет иметь коалиционный характер, значительно ограничивается политическими договорами, начертанием сети железных дорог, численностью и мобилизационной готовностью, существующей «психикой» в стране и военной доктриной в армии, количеством и характером материального снабжения и еще целым рядом других привходящих обстоятельства. Но неправильно было бы и преуменьшать значение во всех подготовительных к войне работах доминирующей над ними «мысли» автора этих работ. С этой точки зрения всего нормальнее, конечно, такое положение, при котором будущий верховный руководитель операциями (генералиссимус) являлся бы также одновременно и душою всей подготовки государства к войне. В более или менее полной форме эта мысль в минувшую войну была осуществлена во Франции (генерал [Ж.] Жоффр[11]); в начальный же период войны в Германии (генерал [Х.] фон Мольтке[12]) и отчасти в Австро-Венгрии (генерал Конрад фон Гетцендорф[13]). В этих государствах начальники Генеральных штабов, работая в мирное время непосредственно и много лег подряд над военными планами, в то же время преемственно являлись ответственными исполнителями этих планов и с началом войны.

В России вопрос стоял иначе. Начальники Генерального штаба менялись «как перчатки»[14] и в большинстве случаев избирались из генералов, далеко не всегда считаясь с их действительными способностями и служебною подготовкою.[15] Бывали просто курьезные назначения (например, при генерале Сухомлинове), которые не могли быть иначе объяснены, как личными симпатиями Императора и опасением военного министра держать около себя на видном месте опасных соперников. Действительных работников, при таких условиях, по части организации, мобилизации, стратегии и железнодорожных вопросов приходилось искать в третьих и даже более отдаленных рядах военно-иерархической лестницы.

При таких условиях было бы конечно особенно важно, чтобы лицо, назначаемое со стороны на высокий пост Верховного главнокомандующего во время войны, являлось хотя бы знакомым с вопросами подготовки к войне и с предстоящими войскам первоначальными задачами. Единственным, однако, лицом, через которого проходили к Царю все оперативные доклады и который, по своему положению, мог рассчитывать на получение высокого и ответственного поста Верховного главнокомандующего, являлся, в русских условиях, военный министр генерал Сухомлинов. Не потому ли, между прочим, и выдвигалась его кандидатура на этот пост? Большой, однако, вопрос, выиграла ли бы от этого Россия!

Итак, Великий князь Николай Николаевич был назначен на пост Верховного главнокомандующего не только тогда, когда все подготовительные к войне работы были закончены, но даже тогда, когда они стали приводиться уже в исполнение. Официально он никогда не числился лицом, которому предполагалось вверить во время войны на западе главнокомандование всеми действующими армиями, ибо прерогатива эта сохранялась Императором Николаем II за собою. И хотя Великий князь в мирное время носил титул главнокомандующего столичным военным округом, но власть его, подобно остальным командующим войсками в военных округах, ограничивалась лишь пределами одного этого округа. Звание же «главнокомандующего» Войсками Гвардии и Петербургского военного округа являлось не более как почетным, не предрешавшим того назначения, которое могло быть ему вверено в действительности в военное время.

При всем том было бы несправедливо сказать, что Великий князь был поставлен в такие условия, при которых он был не в состоянии ознакомиться самым подробным образом с планом войны и проектом первоначального стратегического развертывания русских вооруженных сил. […] Много лет тому назад, будучи генерал-инспектором кавалерии, Великий князь был официально извещен тогдашним военным министром генералом [А. Н.] Куропаткиным[16] о предназначении его, на случай войны на западе, главнокомандующим Северо-Западным фронтом, развертывавшимся против Германии. По его избранию начальником штаба этого фронта был предназначен генерал [Ф. Ф.] Палицын,[17] занимавший в течение трех лет пост начальника русского Генерального штаба. Оба эти лица были спаяны тесными узами общей работы; к заявлениям и требованиям их в военном министерстве внимательно прислушивались, и предположение, что они могли быть незнакомы с общими соображениями на случай войны и лишены возможности влиять на их характер, совершенно невероятно. В делах Главного управления Генерального штаба имелось немало записок Великого князя Николая Николаевича по различным организационным и оперативным вопросам, относящимся к периоду времени с 1892 по 1909 г.

На всем изложенном приходится останавливаться очень подробно потому, что автору этих строк приходилось встречаться с мнениями о том затруднительном положении, в котором оказался Великий князь при своем внезапном назначении на пост Верховного. Лучшим же подтверждением справедливости моих слов о знакомстве Великого князя с существовавшими предположениями служит то обстоятельство, что, будучи назначен на пост главного руководителя боевыми операциями русских войск, Великий князь Николай Николаевич оказался настолько в курсе дела, что, в добавление к тем сведениям, которыми он обладал, ему потребовалось представление лишь нескольких детальных докладов.

Остается утверждение, что в этих планах не могли проявиться в полной мере индивидуальный черты его характера и натуры. Против этого утверждения спорить, конечно, невозможно. Можно только отвести этот аргумент соображением, что такова была органическая неправильность в устройстве русского военного министерства вообще, через которую должно было перейти всякое лицо, назначенное на должность Верховного (за исключением Императора и генерала Сухомлинова). Однако мною было уже отмечено, что в современных условиях и при массовых армиях, значение личности Главнокомандующего в большей мере ограничено. Можно еще отметить, что наступательный план войны, положенный в основу нашего стратегического развертывания, вполне отвечал характеру лица, назначенного Верховным главнокомандующим. Наступление в Восточную Пруссию с силами, которые способны были бы приковать к себе от 5-ти до 6-ти германских корпусов на Восточно-Прусской границе,[18] требовалось нашей конвенцией с Францией, причем тот, кто знал Великого князя, и помыслить бы не мог о возможности изменения им данного Россией слова; наконец, вторжение в пределы Австро-Венгрии диктовалось не только стремлением приобрести себе известную безопасность и свободу действий против Германии, но и задачей поднять против Австрии входивших в состав этой монархии славян. К сожалению, наши силы против Австро-Венгрии не представилось возможным при первоначальном развертывании увеличить количественно, в виду настойчивого, достаточно обоснованного позицией Швеции требования о временном оставлении в районе Петрограда 6-й армии в составе трех корпусов, а также вследствие значительного запаздывания в прибытии на границу войск отдаленных округов (из Сибири, Туркестана и Закавказья).

Будучи одним из самых приближенных сотрудников русского Верховного главнокомандующего в 1914–1915 гг. по стратегическим вопросам, я никогда не слышал от Великого князя несогласия с основами первоначального стратегического развертывания.

В послевоенной литературе приходилось нередко слышать упрек в том, что Россия начала войну «распыленными» силами, причем критики не могут только сойтись в том, против которого из двух противников – Германии или Австро-Венгрии – необходимо было направить удар, ограничившись заслоном к стороне другого. Уже одни споры о направлении удара свидетельствуют о сложности вопроса. Но к объяснениям спорящих я позволю себе добавить лишь то соображение, что сосредоточению всех сил против Австро-Венгрии препятствовали наши договорные отношения с Францией о скорейшем наступлении в Восточную Пруссию и опасения за безопасность собственной столицы, в которой находилась почти вся наша военная промышленность. Сосредоточением же всех русских сил против Германии, с выставлением заслона против Австро-Венгрии, мы рисковали получить в спину удар всей австро-венгерской армии, представлявшей в начале войны весьма значительную наступательную силу. К тому же русские наступательные армии, направленные в сторону Германии, были бы нацелены не на войска неприятеля, а в пространство ими не занятое, и потому удар их получился бы впустую. Армии, правильно использованные, не могут иметь предметом своих действий незанятую войсками территорию, как равно они не могут безнаказанно оставлять без внимания неприятеля, висящего у них на фланге или угрожающего их тылу.

2. Мои довоенные отношения к Великому князю

До назначения своего на пост генерал-квартирмейстера Генерального штаба я мало знал Великого князя, имея возможность наблюдать его только издали. Отбывая ценз батальонного командира в Лейб-гвардии Финляндском полку, я представлял ему свой батальон. Смотр прошел благополучно, и я получил благодарность за вид людей, стройность их движений и умело проведенное учение. Помню, еще один или два раза мне приходилось командовать стороною на тактическом учении. В конце – внушительный разбор, короткое «спасибо» солдатам и быстрый отъезд от войск верхом на крупном породистом скакуне. За ним, поспевая лишь вскачь, летела вдогонку небольшая свита. Статная, сравнительно молодая фигура «главнокомандующего», его тонкие породистые черты лица, отчетливая, отчеканивающая каждое слово речь, наконец, общая уверенность в себе, – производила сильное впечатление.

Видел я его и в гневе на одном неудачном кавалерийском маневре, сильно разносившего старого тучного генерала, за его приверженность «к конским телам и тихим аллюрам». «Справедливо, хотя и несколько жестко», – подумал я, проникаясь уважением к его знаниям и разумности его требований.

Самому мне в этот период времени пришлось делать лишь однажды доклад Великому князю. Это было в год, когда Великий князь только что вступил в исправление должности председателя вновь учрежденного Совета государственной обороны, я же был начальником оперативного отделения Генеральная штаба. Доклад касался будущих взаимоотношений Главного управления Генерального штаба ко вновь образованному совету, впервые сформированному в России. Доклад прошел гладко и, насколько помню, не вызвал никаких возражений.

Вскоре я уехал в Киев, где вступил в командование полком; оттуда я вернулся в Петербург лишь через два года, будучи вновь приглашен на службу в Главное управление Генеральная штаба.

– А мы думали вас вскоре видеть у себя в Петербургском округе в роли командира гвардейского полка, – сказал мне, при первой встрече, начальник штаба округа генерал барон [А. Ф. фон] Бринкен.[19]

В это время Великий князь подбирал к себе в округ командирами гвардейских полков кандидатов из армии, и я впервые узнал, что удостоился занесения в соответствующий кандидатский список.

Со времени назначения моего генерал-квартирмейстером Генерального штаба (1909) мне приходилось видеть и беседовать с Великим князем чаще и в более интимной обстановке. Несколько раз я был приглашаем к участию в поездках в Кронштадт и на побережье, для осмотра крепости и ближайших морских подступов к столице. Безопасность Петербурга сильно заботила Великого князя, и он очень упорно настаивал на возможно далеком вынесении морских батарей названной крепости вперед и на скорейшем освобождении ядра Кронштадта от ряда опасных складов. Идея была, конечно, вполне правильной, но она требовала огромных денежных средств.

Мое положение было чрезвычайно трудным, так как, с одной стороны, требования начальства Петербургского военного округа были весьма справедливы, а с другой – мне приходилось, в виду ограниченного отпуска, денежных средств, противополагать этим нуждам еще более вопиющие нужды западных округов, которые являлись более угрожаемыми со стороны возможных противников. Мне, однако, чрезвычайно приятно констатировать, что в большинстве случаев мои доводы оказывались для Великого князя достаточно убедительными. Лишь однажды, по вопросу о возведении в Финском заливе приморских батарей на искусственно подготовленных основаниях, Великий князь не согласился с приведенными ему мною доводами и, прервав беседу, твердо заявил о своем намерении довести проект округа до сведения председателя Совета министров.

– Не огорчайтесь, – сказал мне его помощник, генерал [М. А.] Газенкампф.[20] – Великий князь внутренне оценил ваше прямое и откровенное слово.

Через несколько дней рассмотрение данного проекта состоялось у П. А. Столыпина,[21] в его кабинете на Фонтанке, причем мне было крайне лестно констатировать, что требования Великого князя, мне лично изложенные, оказались уже значительно более смягченными: на самом же заседании Великий князь лично заявил, что, по соображениям общего порядка и во внимание к нуждам других крепостей, он не настаивает на немедленном осуществлении своего проекта, который может быть подвергнут дальнейшему изучению, в целях возможного сокращения расходов. Впоследствии проект этот был заменен более полно решавшим вопрос устройством морской укрепленной базы в Ревеле (с приморскими батареями на острове Паркалауд) и общим усилением флота Балтийского моря.

Случай этот мне ясно доказал, что будущий Верховный главнокомандующий умел выслушивать и оценивать серьезную обоснованность возражения.

Великий князь стал во главе действующих армии и флота, когда Штаб Верховного был уже сформирован и открыл свою деятельность, начавшуюся с момента объявления войны. В первые дни по своем назначении он проживал в своем имении «Беззаботном», находившемся недалеко от Петергофа, летней резиденции Государя, и никого не принимал. Не желая стеснять Верховного главнокомандующего в выборе ближайших сотрудников, в особенности по стратегической части, я тогда же просил начальника штаба доложить Великому князю мою просьбу располагать по своему усмотрению должностью генерал-квартирмейстера при Верховном, на которую я перешел, по заранее утвержденному на случай мобилизации расписанию. Моему примеру последовали и некоторые мои сотрудники. Все мы получили на следующий же день просьбу Великого князя оставаться на своих местах, что и дало нам право в будущем рассчитывать на полное доверие со стороны Верховного главнокомандующего.

В вообще мало объективных «Воспоминаниях» бывшего русского военного министра В. А. Сухомлинова есть упоминание о том, что состав Штаба Верховного главнокомандующего был оставлен, по настоянию Государя, в том виде, в котором он был подготовлен на случай командования действующей армией самим Императором. Не имею данных спорить против этого, но лучшим доказательством того доверия, которое мы заслужили в глазах Великого князя, заключается в том, что первоначальный состав чинов управления генерал-квартирмейстера, а может быть даже и всего штаба, оставался в одном и том же виде до самого ухода Великого князя Николая Николаевича из Ставки в 1915 г., несмотря на весьма легкую возможность внесения в него перемен, вследствие вообще быстрого продвижения личного состава армии в условиях военного времени.

– За всю мою службу, – сказал с большим подъемом и нескрываемым волнением Великий князь чинам своего штаба, при расставании с ними в Могилеве 8 сентября 1915 г., – за мной утвердилось мнение о моей требовательности и строгости. Вы со мной прослужили в очень трудных и сложных условиях целый год и никому из вас не пришлось услышать от меня упрека или замечания. Не лучшее ли это доказательство безукоризненного исполнения вами ваших обязанностей!..

3. Ставка и ее жизнь

Западно-пограничное пространство России, в ее прежних границах, делилось системою реки Припяти и ее притоков на две части: большую – северную и меньшую – южную. Названная речная система представляет в общем болотистую, лесистую и малонаселенную местность, именуемую Полесьем, которая, по существовавшим до войны сведениям, являлась мало доступной для действия крупных сил. Обследование, произведенное перед самой войной офицерами Генерального штаба, до некоторой степени разрушило это представление, но все же за Полесьем сохранилось значение разъединяющего пространства.

Местность к югу от Полесья, или Украина, являлась житницей России, но она граничила с Австро-Венгрией и Румынией и потому являлась, при войне с Союзом Центральных держав, театром военных действий второстепенным. Напротив, к северу от Полесья пролегали пути, которые кратчайшим образом вели к обеим столицам России – Петербургу и Москве, и к наиболее промышленным районам, питавшим войну. Здесь же могли ожидаться и первые встречи с германцами. Вследствие того главная масса русских войск естественно должна была базироваться к северу от Полесья, а значит и Главная квартира, или «Ставка Верховного главнокомандующего», должна была бы находиться там же.

Местом расположения ее было избрано местечко Барановичи, где сходились важнейшие железнодорожные линии западно-пограничного пространства: последние соединяли «Ставку» с фронтом, флангами и тылом. На окраине этого местечка были расположены войсковые казармы, в которых в мирное время стояла железнодорожная бригада. Эти-то казармы, которые после мобилизации остались пустыми, и намечено было занять под различные управления Штаба Верховного главнокомандующего.

Казармы были выстроены среди прекрасного соснового леса, что еще более привлекало к ним внимание. Причем от железнодорожной станции к ним была проложена особая железнодорожная ветка. Первоначально предполагалось, что Верховный главнокомандующий займет освободившийся дом командира железнодорожной бригады, расположенный в некотором отдалении от казарм, но в первые же часы по прибытии к месту поезда Главнокомандующего выяснились неудобства такого размещения, при котором управлению генерал-квартирмейстера, ведающему всеми оперативными работами, пришлось бы расположиться в казармах в некотором удалении от Верховного.

Вследствие этого, Великий князь Николай Николаевич, его брат Петр Николаевич,[22] находившиеся при нем лица личной свиты, военные представители союзных иностранных держав, начальник штаба, генерал-квартирмейстер и офицеры оперативного делопроизводства остались жить в вагонах того поезда, в котором прибыли из Петербурга в Барановичи; в доме же начальника железнодорожной бригады поместилось управление генерал-квартирмейстера и оперативный телеграф. Остальные части штаба разместились вполне свободно и удобно в близлежащих казармах.

В таком почти виде Ставка прожила свыше года, до конца августа 1915 г., когда, по военным обстоятельствам, ее пришлось отнести назад, в город Могилев. Были допущены в расположении лишь некоторые детальные улучшения. Разведен скромный цветник, устроены деревянные тротуары и навес над подъездом, а близ него, на лето, раскинулся просторный шатер, избавлявший нас от необыкновенной духоты вагона-столовой.

Великий князь Верховный главнокомандующий со своим братом, проживавшие в поезде № 1 (поезд Верховного главнокомандующего) и постоянно довольствовавшиеся в столовой того же поезда, поместились в низком полутемном мало уютном старом салон-вагоне, с которым у Великого князя связывались какие-то воспоминания. Только к зиме, когда стало морозно, его удалось уговорить переменить вагон на более комфортабельный, в котором легче дышалось и было теплее. Начальник штаба имел свой вагон, в котором помещался и я, как генерал-квартирмейстер. Все остальные были размещены по одному или по два в купе. Было тесно для жизни, но удобно для работы, так как все находились вместе.

В установленное время все собирались в вагоне-столовой, для общего завтрака и обеда, который подавали с приходом Великого князя. Будучи очень высокого роста, он, при входе в вагон, всегда рисковал ушибить голову о верхнюю перекладину двери, почему, для напоминания ему о необходимости пригнуться, к дверям, сверху, прикреплена была узором вырезанная бумажная бахрома. Заметная издали, она предупреждала Великого князя о предстоящей опасности.

Обыкновенный вагон-столовая стеклянной перегородкой разделялся на две неравные половины. В меньшем отделении помещалось только четыре столика, по два с каждой стороны, а в заднем отделении было шесть или восемь столиков. У каждого из чинов поезда № 1 было свое постоянное место, кроме того, несколько свободных мест сохранялось для поочередно приглашаемых из состава чинов штаба, не проживавших в этом поезде, или почетных гостей, которые размещались по указаниям генерала [М. Е.] Крупенского,[23] в зависимости от ранга и положения. Рядом с Верховным главнокомандующим место занималось лишь по особому приглашению его самого.

Все постоянно довольствовавшиеся в поезде Верховного чины штаба считались гостями Великого князя; в свою очередь, они, отвечая на гостеприимство Николая Николаевича, добровольно вносили особые пожертвования в кассу лазарета, во главе которого в Киеве стояла супруга Верховного Великая княгиня Анастасия Николаевна.[24]

Постоянные места в переднем отделении вагона-столовой распределялись между следующими лицами:

1) Верховный главнокомандующий.

3) Начальник штаба генерал [Н. Н.] Янушкевич.[25]

4) Протопресвитер Военного и морского ведомства [о. Георгий Шавельский].[26]

6) Великий князь Петр Николаевич.

7) Французский военный представитель генерал маркиз [П.] де Лагиш.[27]

8) Английский военный представитель генерал [Д.] Вильямс.[28]

9) Генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем генерал [Ю. Н.] Данилов.

10) Бельгийский военный представитель генерал[-майор] барон [де] Риккель.

11) Великий князь Дмитрий Павлович.[29]

Свободные места.

Блюда с едой подавались чисто и просто одетыми в белые холстяные рубашки-гимнастерки, солдатами, исполнявшими обязанности прислуги офицерского собрания. В первый период войны перед завтраком и обедом все присутствовавшие обносились рюмкой водки, затем, когда ее запасы иссякли, – подавалось только красное и легкое белое вино обыкновенного столового достоинства. Кормили просто, но сытно, без всяких излишеств. За столом не засиживались, хотя после еды курили. Великий князь дымил сначала папиросой, вставлявшейся в особую пеньковую трубку, которую безопасно можно было ставить на стол (модель его брата Петра Николаевича), потом закуривал сигару, второй экземпляр которой пересылал на тарелке мне, зная мое к ним пристрастие. Сигары у него были прекрасные и крайне разнообразных марок. Его забавляло искать соответствия между достоинством предлагаемой мне сигары и положением на фронте. Вследствие этого, мои соседи могли узнавать по марке сигары об общем характере того доклада, который я делал Верховному до завтрака, и который, в виде общей сводки сведений за ночь, выходил только ко времени окончания завтрака. Никаких деловых разговоров за едой не полагалось.

Я настойчиво просил Великого князя не приучать меня к дорогим сигарам, но потом заметил, что мои просьбы его искренно огорчали. Пришлось подчиниться своей судьбе, стоившей мне впоследствии не малых усилий, чтобы расстаться с невольно приобретенной привычкой.

Описанный вагон-столовая накрепко связан у меня в воспоминаниях с чрезвычайно ярким фактом проявления необыкновенного благородства Великого князя, составлявшего основную черту его характера.

Дело было летом 1915 г. Положение на фронте русских армий становилось очень тяжелым. Войска под напором германо-австрийских армий отступали из Галичины и затем русской Польши. Боевое снабжение их было близко к катастрофическому. Некомплект в частях войск ужасающий. Союзники бездействуют. В тылу России интрига против Великого князя и «Ставки» разрастается. Нервы у всех не в равновесии. Ежеминутно ждут все худших и худших сведений…

В такой обстановке молодой адъютант Верховного главнокомандующего поручик N, забыв наказ Великого князя – разбудить его ночью, как только получится ожидавшаяся телеграмма, и утомленный дежурством, неожиданно для себя уснул и подал телеграмму только утром. Никакой беды от этого не случилось, так как дежурный штаб-офицер Генерального штаба моего управления, приняв телеграмму, доложил о ней мне, и все необходимые распоряжения, не требовавшие немедленной санкции Главнокомандующего, были исполнены без промедления. Но Великий князь вспылил и в вагоне-столовой, когда все собрались к завтраку, сделал провинившемуся адъютанту очень резкое, хотя по существу и справедливое, замечание. Адъютант, как в воду опущенный, удалился на свое место в заднем отделении вагона.

За завтраком все притихли. Разговор на всех столиках не клеился. Многие были подавлены гневной вспышкой Верховного, прорвавшейся в присутствии всех. Но молчаливей всех был сам Великий князь. По лицу его было заметно, что ему очень не по себе.

Так прошел завтрак, скомканный, как только можно было. Прислуживавший солдат подал, как всегда, Великому князю обычный ящик с сигарами. Вместо того чтобы взять сигару для себя, Великий князь поднялся во весь свой гигантский рост и, захватив ящик, быстрыми шагами прошел сквозь стеклянную дверь в заднее отделение вагона, где предложить сигару провинившемуся офицеру.

Этот благородный поступок Верховного главнокомандующего всеми русскими армиями внутренне сознавшего свою вспыльчивость и тягостное положение офицера, при нем лично состоявшего, ударил всех по нервам. Провинившийся офицер вскочил, густо покраснел и слезы градом полились из его глаз. Овладев собою, он взял сигару и тут же, если не ошибаюсь, закурил ее…

Все облегченно вздохнули и внутренне прониклись большим уважением к благородству характера Великого князя. Но думаю, что больше всех был доволен сам Верховный своею победою над собою. Впрочем, это был единственный случай проявления его несдержанности за все тринадцатимесячное пребывание Великого князя во главе русских армий. Факт этот пусть да послужить лучшим доказательством его необычайной чуткости и умения работать над собою…

Жизнь в Ставке отличалась необыкновенной размеренностью и регулярностью. Для моих сотрудников день начинался очень рано. К 9 часам утра все донесения, поступившие за ночь, должны были быть разобраны и нанесены на соответствующие карты. Во время этой работы приходил в свое управление [и] я для ознакомления с теми донесениями, которые, не представляя срочного характера, не были мне доложены ночью дежурным штаб-офицером. Затем к 10 часам утра в мой кабинет – большую комнату, с огромным столом посредине для карт и другим столом для письменных занятий, – приходил Верховный главнокомандующий с начальником штаба. Оперативный доклад продолжался в зависимости от материала час или два. Затем, по уходе Верховного, я диктовал, реже – писал, сам текущие распоряжения, принимал доклады своих сотрудников или шел разговаривать по прямым проводам со штабами фронтов. Занятия эти затягивались часов до 3–4, с перерывом для завтрака. Затем время до 6 оставалось сравнительно свободным!.. Большинство из нас ходили гулять или ездили верхом, пользуясь окружавшим Ставку обширным лесом. К 6 часам пополудни снова собирались в управление, в котором, за исключением времени обеда, просиживали за работой весь вечер, а когда необходимо – то и часть ночи.

Великий князь Главнокомандующий весьма редко покидал Ставку. Исключая случаев служебных выездов на совещания, он почти не выходил из своего вагона, редко гулял, еще реже ездил верхом и, сколько помню, только раз выехал из пределов Ставки на охоту к соседнему помещику. Результаты этой охоты были, по-видимому, блестящи, так как на следующий день за завтраком к поезду Великого князя подъехала телега, красиво декорированная лесною зеленью и переполненная всякою застреленною дичью, до диких кабанов включительно. Это было подношение хозяина охоты офицерской столовой Ставки. Но повторяю, – эта охота была единственной за целый год пребывания Великого князя в Ставке.

По воскресным и праздничным дням Великий князь, будучи глубоко верующим человеком, посещал богослужение в нашей штабной церкви, помещавшейся в одном из бараков уже упоминавшихся казарм. Туда и обратно Великий князь ездил в автомобиле. В церкви обычно служил наш протопресвитер о. Георгий Шавельский. Пел небольшой, но хорошо слаженный хор солдат, поступивших в армию из Императорской капеллы. Церковная служба, видимо, производила на Великого князя чрезвычайно благотворное действие. Она отвечала его мистически настроенной душе, и он всегда являлся из церкви ко мне в управление для выслушания утреннего доклада с радостной улыбкой и со смягченным выражением лица.

4. Трудные условия работы русской стратегии

Со времени заключения в 1892 г. военной конвенции с Францией, русская стратегия оказалась не свободной. Россия вступила в военный союз с Францией и таким образом обрекла себя на коалиционную войну. В своих решениях она должна была поэтому руководиться не столько обстановкою у себя на фронте, сколько общею пользою. Можно, при желании, много спорить по вопросу: выгодно ли было России вообще вступать в какой-либо союз, и не лучше ли было ей сохранять «свободные руки». Но раз этот коренной вопрос был решен в смысле союза, то приходилось уже твердо помнить, что всякий союз несет с собою и обязательства. Каждому из бывших на войне хорошо известно, к каким фатальным результатам может привести вообще малонадежный сосед. Россия сознавала трудность положения французов и горела желанием честно исполнить свои обязательства перед ними. Эти чувства заставляли русские войска часто идти на подвиги крайнего самопожертвования и нести жестокие кровавые потери, которых, быть может, возможно было бы и избежать, но при другом отношении к союзническим обязанностям.

Надо сказать, что такое понимание своего долга перед союзниками не было привилегией отдельных лиц; оно было присуще вообще всей русской дореволюционной армии, и в этом отношении Ставка являлась лишь выразительницей общего настроения русских войск.

К сожалению, та тяжелая и неблагородная роль, которая выпала на долю русской армии, и по сие время мало кому ясна. Причины такого явления легко объяснимы. В период самой войны строгая военная цензура, естественно, пропускала в печать лишь разные отрывочные сведения, пользуясь которыми нельзя было составить себе цельной картины войны. После же войны, вследствие революционной бури, до сих пор бушующей над необъятным пространством России, действия русских войск и усилия русского народа в период войны также не нашли себе достаточно полного отражения, так как русская военно-историческая литература продолжает оставаться крайне бедной и мало выразительной… Что же касается заграничной литературы, то в большинстве уже вышедших сочинений ход военных событий изложен или по отдельным театрам, или эпизодически вне взаимной связи событий между собою и с общею обстановкой, чем, несомненно, извращается общий смысл и ставятся препятствия к правильному пониманию событии.

Особенно теряет от этого метода изучения минувшей войны русская стратегия, имевшая в огромном большинстве случаев своей задачей облегчить положение или действие своих союзников на тех театрах, которые в данный период времени считались, по общей обстановке, первенствующими. Только в свете более широкого и связного изучения событий, работа русских войск осмысливается и загорается ярким блеском необыкновенной самоотверженности, ими проявленной, и, может быть, приведшей Россию к преждевременному истощению…

Кроме своей подчиненности и отсутствия известной свободы действий, русская стратегия (как, впрочем, стратегия и остальных держав – участниц войны) страдала еще весьма сильно от отсутствия единого командования. Многоголовое управление составляет, как известно, роковой недостаток всякой коалиционной войны. Но среди Центральных держав этот недостаток все же восполнялся бесспорным главенством Германии. Среди же держав Согласия такого превалирования одного государства над другими, как известно, не было.

Наиболее тесная и регламентированная связь существовала между Россией и Францией, имевшими утвержденную правительствами обеих государств военную конвенцию. Однако этой конвенцией устанавливалась некоторая общность действий лишь для первого периода войны и совершенно обходился вопрос о дальнейшем согласовании военных операций. Хотя основные положения заключенной военной конвенции и подвергались неоднократным совместным обсуждениям начальников генеральных штабов обоих государств, но никогда эти обсуждения не переходили в более широкую область разработки вопроса о едином командовании в смысле, конечно, оперативного управления или хотя бы к рассмотрению способов надежного согласования военных операций в позднейший период войны. Правда, французская и Русская армии осуждены были действовать на театрах значительно удаленных один от другого, но это обстоятельство еще настоятельнее требовало особых забот по согласованию действий армий обоих государств. Между тем, даже вопрос о поддержании связи, довольно часто затрагивавшийся на совещаниях, был удовлетворительно разрешен лишь к началу 15-го года, т. е. во время самой войны, когда открылись действия телеграфного кабеля, проложенные между шотландским и мурманским берегами.

Самостоятельность обоих союзников была такова, что оба Верховные главнокомандующие – генерал Жоффр и Великий князь Николай Николаевич – стеснялись вначале непосредственно обмениваться своими соображениями, и лишь русский министр иностранных дел С. Д. Сазонов настоял на том, чтобы их общение стало более тесным.

«Французский посол, – телеграфировал Сазонов из Петербурга 15 сентября 1914 г., – высказал мне пожелание своего правительства о скорейшем наступлении на Германию. Благоволите передать [Т.] Делькассе,[30] что Верховный главнокомандующий с обычной энергией продолжает придерживаться тактики наступления, лучшим доказательством чего служит то, что Германия не перестает увеличивать свои силы, выставленные против России. Но оказывать влияние на решения Великого князя мне представляется неудобным. Мне кажется, что обоим главнокомандующим союзных армий принадлежит одним обмениваться взглядами в целях согласования их действий…»

Этому обмену, впрочем, препятствовал слишком замкнутый характер первого французского генералиссимуса.

Если трудно было обеспечить единство военных действий в начале войны, когда в Европе было только три отдельных фронта: Западный – Англо-французский, Восточный – Русский и Южный – Сербский, то положение осложнилось еще более, когда дополнительно образовались столь же самостоятельные фронты: Дарданелльский, Итальянский, Салоникский. Я уже не говорю о фронтах внеевропейских.

В результате такого положения, державам Согласия на протяжении почти всей войны не удалось ни разу произвести сколько-нибудь одновременный натиск на общего противника. Последний, в лице Германии, пользуясь своим внутренним положением и хорошо развитою сетью железных дорог, успевал не только отражать направленные против него в одиночку наступления, но поочередно наносить и свои собственные очень чувствительные удары. При этом выходило почти всегда так, что когда на одном фронте немцы вели наступательную операцию, другие члены согласия бездействовали, или только подготовляли свой контрудар, который выполнялся уже тогда, когда дело на первоначальном фронте подходило к концу и у немцев являлась возможность начать переброску своих резервов ко вновь угрожаемому для них району.

Конечно, все дурные последствия такого положения были вполне ясны для военных руководителей отдельными союзными армиями. Но не в их власти было изменить создавшуюся обстановку. Насколько было возможно, они стремились входить друг с другом в общение, их штабы обменивались сведениями о противниках и совместно работали в области разведки. От времени до времени посылались отдельные доверенные лица и даже целые миссии для информации и ознакомления с положением дел на фронте. Но все это были меры лишь паллиативного характера.

Наконец, с 1915 г., все с той же целью наилучшего согласования военных действий, начали от времени до времени собираться военные междусоюзные конференции, а к главным квартирам союзных армий постановлено было прикомандировать, сверх военных атташе, более полномочных военных представителей.

Польза от этих конференций была лишь относительной, и мне придется в дальнейшем отметить, как прекрасным словам, сказанным на июльской конференции 16-го года в Шантильи, не суждено было превратиться в реальные дела, которые могли бы, в действительности, облегчить истекавшую, в то время, кровью Русскую армию.

Лишь в 1918 г., когда Россия оказалась уже вынужденною выйти из войны, вопрос о едином командовании был окончательно решен державами Согласия, в смысле оперативного подчинения всех вооруженных сил этого согласия руководству маршала [Ф.] Фоша.[31]

Следующим, по важности, фактором, сковывавшим русскую стратегию, было весьма слабое развитие на русском театре военных действий сети железных дорог. Между тем, значение этой сети, в условиях массовых армии, столь велико, что по степени густоты этой сети, собственно говоря, возможно определить вообще сравнительную степень обороноспособности каждого государства.

Россия, по данным 1914 г., имела эксплуатационную сеть общим протяжением до 70 000 верст, без Финляндии и Восточно-Китайской дороги. Несмотря на абсолютную внушительность этой цифры, ее железнодорожная сеть, по сравнению с безграничными пространствами территории, должна была быть признана крайне бедной, так как на 100 квадратных километров в Европейской России приходилось в наиболее густо прорезанных рельсовыми путями местностях от 1 и не свыше 3 километров железных дорог, тогда как на то же количество квадратных километров даже в Австро-Венгрии приходилось 6–7 километров, не говоря уже о Германии, где железнодорожная сеть была развита значительно более. Наряду с этим в России имелись такие «медвежьи углы» из которых, как говорилось в русской пословице, «хоть три дня скачи, ни до чего не доскачешь»…

При этом надо иметь в виду еще и то обстоятельство, что в России двупутных линий было всего лишь около 20–25 %, между тем, как в других государствах Европы тот же процент колебался от 40 до 57 и даже выше. Наконец, русские железные дороги были вдвое и втрое беднее снабжены подвижным составом по сравнению с государствами Западной Европы.

Но кроме приведенных данных, важно также направление железнодорожных линий. В этом отношении характерной иллюстрацией могут служить данные о том, что в то время как на фронте от устья Немана до Дуная, протяжением в 2600 верст, со стороны России к границам подходили двадцать одна колея, с фронта Германии, Австро-Венгрии и Румынии, к тем же границам, подходило тридцать шесть колей, т. е. более чем в полтора раза.

В качестве рокадных линий, служащих для разного рода перегруппировок вдоль фронта, особенно резка была разница на Привислинском театре военных действий. Наши военные противники имели вдоль своих границ две сквозные двупутные линии, полукольцом охватывавшие русскую Польшу. Восточную же Пруссию связывало с остальной Германией пять железнодорожных переправ через Вислу с десятью на них колеями. Мы же на левом берегу реки Вислы совсем не имели рокадных линий, и только на правом берегу – сильную линию Вильна – Варшава – Люблин – Сарны. Неудивительно, что при таких условиях не только запаздывала мобилизация и сосредоточение русских войск к границам, но встречали большие затруднения и всякого рода стратегические перегруппировки в пределах фронта.

К числу невыгодных данных, тормозивших стратегическую работу Верховного главнокомандования, надо еще отнести факт разделения нашей действующей армии на два слишком самостоятельных фронта: Северо-Западный и Юго-Западный. При этом главнокомандующие фронтами являлись лицами слишком самостоятельными в пределах тех задач, которые им были указываемы. Так как компетенция их распространялась на весьма большие районы и на значительное количество войск, то естественно, что дававшиеся им задания могли быть формулированы только в слишком широких масштабах, чем и оставлялось излишне большое поле для личной самостоятельности названных генералов. При таких условиях, роль Верховного главнокомандующего, естественно, должна была как бы суживаться, чем значительно затруднялось проявление личного влияния на ход задуманной операции. От этого происходили иногда даже случаи извращения основной идеи выполнявшейся операции. К тому же, к сожалению, главнокомандующие фронтами далеко не всегда отличались инициативою, соответствовавшей их правам, и весьма часто не проявляли склонности оценивать требования Верховного, с общей точки зрения, предпочитая, в особенности при всякого рода перегруппировках, блюсти прежде всего интересы своего собственная фронта.

Положение осложнялось еще тем обстоятельством, что начальник штаба Верховного главнокомандующего не пользовался в оперативном отношении большим авторитетом ни среди подчиненных, ни в армии. Своим исключительным выдвижением сначала на пост начальника Генерального штаба, а затем – с началом войны – начальника штаба Верховного главнокомандующего, он был обязан почти всецело личному расположению к нему военного министра и особенно Государя, причем его неподготовленность к занятию ответственного поста начальника штаба Верховного была всем хорошо известна, не исключая и его самого.

– Вам лучше кого-либо известно, что я себя Мольтке не считал (по-видимому, имелся в виду старый [Х.] Мольтке,[32] пользовавшийся в России большим уважением): на место не просился и уже пробовал уйти, дабы дать возможность взять более подходящего… – писал в феврале 1915 г. Н. Н. Янушкевич генералу Сухомлинову из Ставки.

Конечно, наличие вместо двух нескольких войсковых групп непосредственно подчиненных Верховному главнокомандующему исправляло бы указанный выше недостаток, ведя к сокращению масштаба задач, которые в этом случае давались бы каждой из групп в отдельности, а значит, и к усилению влияния главного руководителя войной на исполнение каждой операции. Но осуществление этой новой схемы управления встречало практически очень большие затруднения.

Разделение управления войсками при войне на западе на два почти самостоятельных фронта – германский и австро-венгерский – установилось в России с давних пор. Оно было, по-видимому, принято, в интересах освобождения Верховного главнокомандующего от излишних забот и ответственности, в тот период времени, когда Государь Император Николай II твердо выказывал намерение стать во главе действующих войск.

Тому, кто знал ревнивый и подозрительный характер царствовавшего Императора, а также был осведомлен в том недоверии, которое под влиянием Императрицы постепенно складывалось при дворе к приобретавшему все более значительную популярность Великому князю Главнокомандующему, трудно было настаивать на осуществлении мероприятий, которые делали бы фигуру Николая Николаевича еще центральнее, а еще более властной в армии.

Надо было соблюдать крайнюю осторожность, дабы не подать повода к разного рода инсинуациям, и без того усиленно сгущавшимся около Ставки под влиянием зависти и работы темных сил, нашедших себе приют в дворцовых покоях.

Таковы были условия обстановки на русском фронте, с которыми приходилось считаться в первый период войны.

Первые месяцы войны[33]

1. Наступление в Восточную Пруссию. Влияние этого наступления на положение на Западном фронте

Всякая коалиционная война логически требует подчинения частных интересов каждого отдельного члена союза общим интересам всего союза. Подробным изучением вероятной обстановки, русский и французский генеральные штабы пришли к общему заключению, что, в случае войны с Центральными державами, Германия, по всей вероятности, сосредоточит свои главные силы на ее Западном фронте, для нанесения сокрушительного удара по французским войскам.

Французская армия являлась вооруженною силою, значительно превосходившей наши армии быстротой своей мобилизации и сосредоточения; поэтому она должна была расцениваться немцами в качестве вооруженной силы, наиболее для них опасной в начальный период войны. Угроза французского вторжения в западно-пограничную полосу Германии была для немцев тем более опасной, что названная полоса местности представляла собою район с богато развитой металлургической промышленностью, особенно ценной в условиях современной войны, которая требует обильного и безостановочного снабжения войск материальной частью и боевыми припасами.

С точки зрения Германии, являлось необходимым ценою каких угодно усилий, предупредить возможность вторжения в названный район неприятельских войск и вынести войну за пределы собственного государства, чтобы оградить страну от разорения и обеспечить возможность широкого пользования своей армии предметами отечественного производства.

К тому же нанесение первого, по возможности громового, удара по Франции, должно было затруднить установление ею союзных отношений с Англией, а психологическое значение победы на западе являлось не только ценным в смысле возбуждения энтузиазма в собственных войсках, но и с точки зрения воздействия на психику Италии и Румынии, как известно, уклонявшихся примкнуть к Германии и Австро-Венгрии.

Что касается России, то, в этом случае, Германия могла надеяться на то, что ее войска, медленно собирающиеся к границам, представится возможным задержать от вторжения в пределы Германии и Австро-Венгрии более быстрым наступлением армии последней на фронт Люблин – Холм и выставлением Германией особого заслона в Восточной Пруссии из местных войск и формирований военного времени. Такой план мог представляться генеральным штабам центральных держав тем более целесообразным, что, как это и оказалось впоследствии, противники России имели преувеличенное мнение о медленности русской мобилизации. Установив, таким образом, вероятность направления глазного удара германцев в начале войны на запад, Державы согласия не могли сомневаться в том, что характер его будет всесокрушающий.

Россия знала силу Германии; она изучила принципы ее военной доктрины и не могла сомневаться в крайней опасности для своей союзницы тевтонского нашествия. И морально, и по силе формальных обязательств, принятых на себя, Русская армия должна была придти своей союзнице на помощь, притянув часть германских сил на себя. Иначе… надо было предвидеть на Западе катастрофу!.. Единственное средство для предотвращения таковой заключалось в организации быстрого вторжения, возможно значительными силами, в пределы Восточной Пруссии. Такое вторжение больно ударяло по престижу не только немцев, но и их императора, для которых Пруссия не переставала быть родоначальницей германского военного могущества.

Сила и направление для русского наступления? Их указывали, как наиболее желательные, генералы [О.] Дюбай[34] и [Ж.] Жоффр, последовательно стоявшие во главе французского Генерального штаба.

– Я буду считать себя вполне удовлетворенным, если наступление русских войск против Германии состоится с такими силами, которые способны были бы приковать к себе от 5-ти до 6-ти корпусов. – Так приблизительно формулировал свои пожелания первый из названных генералов на совещании, происходившем у нас в 1911 г. в Красном Селе.

– Чем глубже произойдет наступление русских войск в пределы Германии, тем решительнее оно отразится на общем положении дел, – говорил генерал Жоффр на союзных совещаниях 1912 и 1913 гг. Высказывалось при этом желание о наступлении из русской Польши на Алленштейн, и еще лучше – по левому берегу Вислы на Берлин. Но последнее в начале войны, по общей обстановке, являлось для России неосуществимым!..

Было бы, конечно, неправильно утверждать, что наступление в Восточную Пруссию не вызывалось собственными интересами России. Стратегические невыгоды границ русской Польши, глубоко вдававшейся между территориями Германии и Австро-Венгрии, при условии медленной готовности русских войск, заставляли желать выпрямления нашего первоначального развертывания войск путем занятия на севере Восточной Пруссии и выхода к Нижней Висле, а на юге – овладения восточной половиной Галичины. Сделать это надо было возможно скорее (по подсчетам русского Генерального штаба – в течение первых полутора месяцев войны), пока главная масса германцев будет отвлечена борьбою на западе, и, вследствие этого, главное командование их лишено будет возможности начать решительную переброску войск с запада на восток. Независимо от того, вторжение русских войск в Восточную Пруссию и Галичину выносило войну из пределов собственной страны, чем достигались также немаловажные результаты.

В соответствии с изложенным, по плану, разработанному русским Генеральным штабом еще в мирное время, две русские армии Северо-Западного фронта, в составе 9-ти армейских корпусов, находившихся под начальством генерала [Я. Г.] Жилинского,[35] занимавшего в мирное время пост командующего войсками Варшавского военного округа, должны были вторгнуться в пределы Восточной Пруссии: 1-я армия, генерала [П. К. фон] Ренненкампфа[36] – с востока и 2-я армия генерала [А. В.] Самсонова[37] – с юга. Первоначально, при движении вперед их разделяли Мазурские озера, но, обойдя таковые с севера и запада, обе армии должны были войти друг с другом в непосредственную связь. Со стороны Германии, как это выяснилось впоследствии, против них была оставлена 8-я армия генерала [М. фон] Притвица,[38] в составе 4-х корпусов и нескольких отдельных дивизий и бригад.

Целью действий русских армий ставилось – нанесение поражения немецким войскам и отнесение их с севера – от Кенигсберга – и с запада от путей к Висле, иначе говоря, окружение с обоих флангов. В дальнейшем имелся в виду выход русских войск к нижней Висле, чем достигалось выгодное оборонительное положение на этом участке Вислы и значительное сокращение стратегического фронта, первоначально тянувшегося по рекам Нареву, Бобру и среднему течению реки Немана.

Такими действиями армии Северо-Западного фронта, к известной мере, закреплялось положение на правом фланге русского стратегического фронта, и создавалась возможность для переноса южнее названного участка русских операций на левый берег реки Вислы, о чем усиленно просило французское командование и каковое, в самом деле, являлось угрожающим в отношении Германии. С целью скорейшего воздействия на германцев названные армии Северо-Западного фронта были составлены из пограничных и ближайших к району действий корпусов. Этим достигалась, правда не без известных усилий, возможность перехода ими в наступление уже в начале третьей недели мобилизации.

С назначением Великого князя Николая Николаевича на пост Верховного главнокомандующего русскими действующими армиями, ему были подробно доложены все изложенные выше соображения, которые и встретили полное его сочувствие. Точное выполнение взятых на себя обязательств и скорейшая помощь нуждающемуся в ней союзнику – были настолько в характере Великого князя, что его согласие с предположениями Главного управления Генерального штаба не могло вызывать ни у кого сомнений. Тем не менее, Франция встретила объявление ей Германией войны с большим волнением и тревогой.

– Я умоляю (je supplie[39]) Ваше Величество предписать вашим войскам немедленное наступление, – говорил на приеме, имевшем место 5 августа 1914 г., Императору Николаю II тогдашний французский посол [Ж.] M. Палеолог.[40] Иначе французская армия рискует быть раздавленной.

Еще ярче беседа M. Палеолога с министром иностранных дел, которая происходила 26 августа и описана в его воспоминаниях.

– Ни Государь, ни Великий князь не забывают все, чем мы обязаны Франции, – сказал ему С. Д. Сазонов. – Вы можете быть убеждены, что мы сделаем все, чтобы помочь французской армии. Но, с точки зрения исполнения, затруднения очень велики. Генерал Жилинский, главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, опасается за успех наступления русских армий в Восточную Пруссию, так как его войска еще очень разбросаны и обеспечение их продовольствием встречает большие затруднения. Генерал Янушкевич, начальник Генерального штаба, разделяет мнение генерала Жилинского и также сомневается в возможности наступления. Но генерал-квартирмейстер Ставки генерал Данилов с горячей убедительностью доказывает, что мы не в праве обрекать нашего союзника на гибель и что, не взирая на неизбежный риск предстоящей операции, мы все же обязаны незамедлительно перейти в наступление. Его мнение разделяется Великим князем, и я не удивлюсь, если данная операция уже началась.

И действительно, уже в первой своей директиве, отданной еще 10 августа, Верховный главнокомандующий русской действующей армией Великий князь Николай Николаевич, подтверждая первоначальные задачи, поставленные армиям Северо-Западного фронта, высказывал мнение, что, в виду острого положения на французском фронте, наступление армий Северо-Западного фронта могло бы начаться уже с 14-го дня мобилизации. Так как, однако, ведение данной наступательной операции относилось к обязанностям главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта, то окончательное определение времени и порядка выполнения изложенных в директиве предуказаний, оставлялось за генералом Жилинским. Принимая во внимание, что районы развертывания корпусов названных двух армий Северо-Западного фронта находились в некотором удалении от границы, генерал Жилинский предписал корпусам 1-й армии выступить с таким расчетом времени, чтобы одновременно перейти границу 17 августа, то есть на 18-й день мобилизации Русской армии, главным же силам корпусов 2-й армии указано было вступить на германскую территорию – 19 августа, т. е. на 20-й день мобилизации.

Так как мобилизация французской армии была объявлена только в ночь на 2 августа, то время перехода 1-й русской армии определяется 16-м днем французской мобилизации. Уже в день перехода границы армия генерала Ренненкампфа имела столкновение с германцами при Сталлупенене. Наши противники, потеряв несколько орудий, отошли в западном направлении.

19 августа в районе к северу от главной зоны наступления 1-й русской армии, у Каушена, разыгралось новое боевое столкновение. Наша конница атаковала одну из немецких ландверных[41] бригад. В этом бою эскадрон Лейб-гвардии Конного полка, под командой ротмистра барона [П. Н.] Врангеля,[42] – будущего вождя «белого» движения, в конном строю доблестно атаковал неприятельскую батарею, внезапно наскочив на ее стрелявшие орудия.

Южнее конницы, на правом фланге главных сил той же армии, часть пехоты ввязалась в бой с частями 1-го германского корпуса к северо-востоку от Гумбиннена. Бой принял особенно упорный характер на следующий день 20 августа, когда в дело с обеих сторон были введены главные силы 8-й германской и 1-й русской армий. К вечеру на некоторых участках гумбинненского поля сражения обозначилось немецкое отступление, которое, как выяснялось впоследствии, приняло с наступлением темноты общий характер. Немцы отходили на запад, стремясь, по поступившим донесениям, уйти за Вислу.

Одержав, таким образом, в период времени с 17 по 21 августа над немцами ряд успехов и принудив их к отступлению, генерал Ренненкампф, однако, задержал свое дальнейшее наступление, ссылаясь на усталость войск и в ожидании подхода второочередных частей. В дальнейшем стянув свои корпуса ближе к правому флангу, он приостановил свое наступление и обратил свое преимущественное внимание на крепость Кенигсберг. Вследствие такого бездействия германцы получили возможность уйти от преследования и оказались свободными в своих дальнейших решениях.

В то же время 2-я русская армия генерала Самсонова, запоздав несколько своим наступлением и опасаясь упустить отходившего перед генералом Ренненкампфом противника, стала забирать все более к западу, имея в виду чрезвычайно трудными форсированными маршами перехватить пути немцев к переправам на нижней Висле. В действительности же эта армия только растягивалась и все более отдалялась от 1-й армии, продолжавшей после трехдневной остановки, несмотря на энергичное вмешательство Великого князя, лишь очень медленно свое дальнейшее наступление. В результате таких действий, вместо постепенного сокращения фронта Северо-Западных армий и сжатия ими немецких войск 8-й армии в полукольцо, корпуса 2-й армии расползлись веером и между внутренними флангами 1-й и 2-й армий образовался значительный разрыв.

Эта обстановка, раскрытая германскими авиаторами, послужила основанием для составления нашим противником нового плана действий. Воспользовавшись хорошо развитою сетью железных дорог и постепенной потерей соприкосновения войск 1-й русской армии с быстро отходящими немецкими колоннами, новое командование 8-й германской армией сумело сосредоточить против корпусов 2-й русской армии генерала Самсонова значительным силы и окружить ими два с половиной корпуса этой армии в лесах севернее шоссе Нейденбург – Вилленберг. 30 августа для этих корпусов надвинулась всем известная катастрофа…

Легко ли далась победа нашему военному противнику? Вот несколько выписок из воспоминаний о данной операции генерала [Э.] Людендорфа:[43]

«Сомнительно, даст ли противник нам время выполнить наши намерения!..»

«Армия генерала Ренненкампфа вызывала во мне большое нервное напряжение!..»

«Мощная армия генерала Ренненкампфа угрожающей грозовой тучей стояла на северо-востоке. Ей стоило только нажать на нас, и мы были бы разбиты…»

Общеизвестно, напомню я от себя, что «победу от поражения часто отделяет едва уловимая грань».

По предложению, кажется, генерала Людендорфа, решительный бой 29 августа, завершившийся окружением наших войск, приобрел в Германии наименование сражения у Танненберга. Мне кажется, что в ходе исторических событий одно из лучших назначений «времени» – сглаживать и предавать забвению былые недоразумения, тем более, если они воскрешаются с недостаточной точностью. Известная в истории битва, ответом на которую должна была служить самсоновская катастрофа, хотя и происходила близ Танненберга свыше 500 лет тому назад, но более известна под именем Грюнвальдской битвы,[44] самое же селение Танненберг не входило в район боевых действий, разыгравшихся в 1914 г., и находится только вблизи этого района.

Читатель, надеюсь, не поставит мне в вину, что в настоящей книге я воздержусь от подробного описания военных действий и их оценки. Если бы он все же заинтересовался ознакомлением с моим пониманием событий первого периода войны, то свое желание он легко мог бы осуществить, прочтя мою книгу «Россия в мировой войне».[45] Здесь же я ограничусь обрисовкой событий этой войны лишь настолько, насколько в них проявлялась личность русского Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича и его влияние на общий ход войны, веденной сообща Державами согласия.

Один из известных французских журналистов Людовик Нодо,[46] по поводу только что упомянутой книги моей, высказался о действиях русских армий в первый период войны, в таких выражениях:

«Rendons à nos allies l’hommage qui leur est du, car l’un des element de notre victoire fut leur debàcle».[47]

В Англии весьма видный современный государственный деятель сэр [У.] Черчилль,[48] в своих блестящих мемуарах о войне, которую он близко переживал в качестве морского министра, отзывается о жертвенности и значении русского наступления следующим образом:

«В гигантских и страшных боях на полях Восточной Пруссии пал цвет русской армии. Но результаты ее вторжения были использованы в решительную минуту. Нервы германского Генерального штаба не выдержали!»

В этих признаниях наших союзников гордость Русской армии и ее утешение. Исторически со стороны Держав согласия было бы несправедливо говорить о победе французов на Марне,[49] разбившей расчеты Германии на быстрый успех, не вспомнив благодарно о жертвенности и не почтив памяти русских героев, положивших свою жизнь и проливших свою кровь на полях сражения в Восточной Пруссии. И наоборот, – в нашей печали о жертвах и неудаче Восточно-Прусского похода, закончившегося кошмарной катастрофой «30 августа», нельзя не вспомнить утешительно о Марне.

В самом деле. Тревожные известия о положении дел в Восточной Пруссии заставили немецкую главную квартиру немедленно после боев на реке Самбре начать переброску двух корпусов (Гвардейского резервного и 11-го) к одной кавалерийской дивизии (8-й), с Западного фронта на восток. Переброске этой придан был спешный характер, ибо она вызывалась стремлением вернуть обратно Восточную Пруссию и остановить начавшуюся в этой провинции панику населения. Приходилось поэтому снимать войска в зависимости от степени удобства и скорости посадки их на железную дорогу. Этим и должно объяснить, почему выбор пал на корпуса, входившие в состав правофланговых армий, несмотря на исключительную важность той задачи, которую должны были выполнить именно эти армии: сыграть роль ударного молота по левому обходному флангу французов.

Значительное ослабление названных армий естественно должно было привести к ослаблению этого удара и к необходимости сокращения его размаха. Первоначально крайним направлением войск армии генерала [А.] фон Клука[50] было направление на Амьен, куда и продвинулась в конце августа конница генерала [Г. фон] Марвица.[51] Но, достигнув в своем движении на юго-запад реки Авр, пехотные колонны 1-й немецкой армии вдруг круто повернули на юг, a затем на юго-восток, все отчетливее оставляя Париж – столицу и сердца Франции – вне зоны своего наступления.

Распоряжение об отправке двух корпусов на восток в наиболее решительные дни развертывавшейся на западе грандиозной операции немцев, в силу своей неожиданности и спешности, – могло ли оно кроме ослабления силы удара и сокращения его фронта не отразиться «психологически» на настроении германских войск и их начальников? Не тут ли следует искать зарождения того морального перелома, о котором упоминает Черчилль в своих воспоминаниях? Не тут ли свершился излом их воли к победе?.. Кто знает!.. Таковы были события, по времени предшествовавшие Марнскому сражению, которое победоносно закончилось для французов.

Идея организации молниеносного удара против Франции, принадлежавшая талантливому начальнику германского Генерального штаба [А.] фон Шлиффену,[52] оставлявшая затем возможность массовой переброски германских войск против России, разбилась о первоначальные успехи русского восточно-прусского наступления и отпор, данный нашими союзниками на полях Марны. В этих фактах идейная связь между Восточной Пруссией и Марной, – двумя операциями, выполненными по директивам двух генералиссимусов, Великого князя Николая Николаевича и генерала (ныне маршала) Жоффра, хотя и не с одинаковыми тактическими результатами.

В результате катастрофической неудачи, понесенной русскими войсками в Восточной Пруссии, генерал Самсонов покончил свою жизнь самоубийством; со своей же стороны Великий князь Николаи Николаевич принял решение о немедленном отчислении от командования фронтом и армией генералов Жилинского и Ренненкампфа, проявивших недостаточную распорядительность и непонимание общей обстановки. Однако решение Верховного было предупреждено шифрованной телеграммой Императора Николая II, полагавшего соответственным возвращение генерала Жилинского на его прежнюю должность варшавского генерал-губернатора и назначение генерала Ренненкампфа, окружавшего себя придворными любимчиками и через них снискавшего особое благоволение Императора – главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта. Телеграмма эта вызвала в Ставке, конечно, не малое смущение и из создавшегося положения вышли – отчислением генерала Жилинского в распоряжение, если не изменяет моя память, военного министра, и оставлением генерала Ренненкампфа на его прежнем месте. Это было то наибольшее, что возможно было сделать при обстановке того времени и что ярко свидетельствует о том трудном положении в пользовании своими правами, в которое был поставлен в действительности русский Верховный главнокомандующий!

Читатель хорошо понимает, что для Великого князя было совсем не трудно на этом случае показать свою способность уйти с поста Верховного; гораздо более самопожертвования требовалось примириться с этими условиями и работать в них, надеясь принести пользу России.

2. Неожиданный подарок союзникам наших моряков

Теперь уже не может быть секрета ни для кого, что на германском крейсере «Магдебург», который в конце августа 14-го года сел на мель у острова Оденсгольма, нашими водолазами был найден секретный радиотелеграфный код германского флота. Книга была сфотографирована и копия, по приказанию Великого князя, переслана британскому адмиралу [Д. Р.] Джеллико,[53] который стоял во главе эскадр, долженствовавших противиться проявлению всякой жизни со стороны германского военного флота. Последние, кроме общей задачи прикрытия всей страны со стороны морского побережья, должны были, при сохранении идеи направления главного удара на запад против Франции, стремиться к достижению еще других весьма существенных задач: во-первых, по овладению Фландрским побережьем, что вызывалось необходимостью надежного прикрытия правого фланга германских армий, наступавших через Бельгию, и во-вторых, по затруднению перевозки английских войск на материк.

Так как, однако, германский флот, имевший своей базой устье Эльбы, в силу своей недостаточной численности, не мог рисковать встречей в море со всем британским флотом, то для него являлось чрезвычайно ценным условие внезапности, которое одно могло обеспечить возможность благоприятной встречи с неприятелем. В самом деле, только внезапность появления германского флота или его частей, в том или другом районе морского театра, могла дать возможность встретиться германским боевым судам не со всем враждебным ему флотом, а с его отдельными частями, равно произвести неожиданную бомбардировку или нападение на пункты английского побережья, или выполнить какую либо другую боевую операцию, могущую болезненно отозваться на общественном настроении английского народа. Этой-то внезапности германский флот, благодаря русскому подарку англичанам, и был лишен на все время войны. Перехватывая германские радио, англичане получали возможность заранее знать о выходе в море из своего убежища немецких морских сил, равно об их составе и предполагаемых целях их действий.

Благодаря изобретению русским же моряком особого прибора, получалась даже возможность определять место нахождения того судна, с которого было отправлено перехваченное радио. Помощь, оказанная русскими моряками своим западным союзникам, была неоценима, и адмирал Джеллико счел своей обязанностью сообщить русскому морскому командованию, что британский флот никогда не забудет той услуги, которая была ему оказана русским флотом.

Всякое перехваченное германское радио немедленно передавалось в Лондон в адмиралтейство, где по рассказам сведущих лиц,[54] имелась особая комната «№ 40», в которой работали специалисты, расшифровывавшие полученное сообщение и переводившие его на английский язык. Главным руководителем этих работ был известный лингвист эдинбургский профессор А. Ивинг, получивший широкую известность в английском обществе, как лицо, оказывавшее английскому народу большие услуги во время войны. Никто ведь не знал, каким образом добывались те ценные данные, которые выходили из комнаты «№ 40», и получение которых приписывалось тайному «изобретению» почтенного профессора! Лишь немногие лица в течение войны были осведомлены о том, что о всех главных выходах и предстоящих действиях немецкого флота англичане узнавали от самих же немцев, которые пользовались радиотелеграфными сообщениями весьма широко, будучи уверены в их безусловной секретности.

3. Вторжение русских армий в Галичину

Несколькими днями позднее вторжения русских армий Северо-Западного фронта в Восточную Пруссию, по директиве русского Верховного главнокомандующего, приступили к выполнению своих первоначальных боевых задач, предусмотренных еще в мирное время, четыре армии Юго-Западного фронта, в составе 16-ти армейских корпусов. По существовавшим предположениям, эти армии могли встретиться с 12–13 австро-венгерскими корпусами, развертывавшимися в Галичине. В соответствии с этими данными обстановки, целью действий Юго-Западного фронта, находившихся под начальством генерала [Н. И.] Иванова,[55] занимавшего в мирное время пост командующего войсками Киевского военного округа, ставилось поражение неприятельских вооруженных сил, сосредоточенных в упомянутом уже выше пограничном районе, имея в виду воспрепятствование отходу этих сил на юг за реку Днестр и на запад к Кракову. Иначе говоря – имелось в виду их окружение с обоих флангов в местности к северу от Карпатского горного хребта. Русские армии Юго-Западного фронта должны были перейти границу двумя группами: со стороны русской Польши, с фронта Люблин – Ковель на юг, и со стороны правобережной Украины, с фронта Луцк – Проскуров, на запад. Главный удар возлагался на эту последнюю группу; поэтому на состав и ускорение готовности этих армий, которые ее составляли (3-й и 8-й), было обращено особое внимание. Таким образом, армии, образовавшие северную группу Юго-Западного фронта (4-я и 5-я), были составлены из войск, располагавшихся в мирное время внутри страны и потому несколько запаздывавших в своем прибытии в пограничный район. Исключение составляли только два местных корпуса, вошедших, разумеется, также в состав названной группы и игравших роль войск прикрытия. Данным обстоятельством воспользовалось австрийское командование, решившее быстрым вторжением с юга в пределы русской Польши предупредить русское наступление и разбить незакончившую своего сосредоточения северную группу армий Юго-Западного фронта, прежде чем на театре военных действий скажется наступление 3-й и 8-й армий. В результате такого решения, положение северной группы Юго-Западного фронта оказалось к 30 августа 1914 г., т. е. ко времени обозначившегося неуспеха наступления армий Северо-Западного фронта в Восточную Пруссию, крайне тяжелым.

Войска 1-й австрийской армии генерала [В.] Данкля,[56] после ряда встречных боев, устремились на правофланговую 4-ю русскую армию и под Люблиным стали окружать ее с обоих флангов. С левого берега реки Вислы к австрийцам был притянут германский корпус генерала [Р. фон] Войрша,[57] а на правом фланге войскам Данкля удалось 1 сентября прорваться в стыке между 4-й и 5-й русскими армиями. Заняв железнодорожную станцию Травника на линии Люблин – Холм, австрийцы этим своим положением прервали ближайшую железнодорожную связь 4-й армии с остальными армиями Юго-Западного фронта. В то же время в районе соседней слева 5-й армии произошел весьма упорный и кровопролитный бой у Томашова с войсками 4-й австрийской армии генерала [М.] Ауффенберга,[58] наступавшими восточнее армии генерала Данкля и уступом назад по отношению к ней. Австрийцы называют этот бой боем у Комарова и император Франц-Иосиф[59] наградил генерала Ауффенберга за его боевые успехи титулом графа Комаровского. В результате этого боя 5-й русской армии действительно пришлось начать отвод своих корпусов за реку Буг. Трудное положение северной группы армий Юго-Западного фронта могло быть еще выправлено быстрым сближением с нею 3-й и 8-й русских армий, наступавших с востока. Но генерал [Н. В.] Рузский,[60] в руках которого временно было объединено руководство боевыми действиями этих армий, подводя их к 29 августа на фронт Львов – Галич, решил на некоторое время приостановить дальнейшее движение вверенных ему войск, имея в виду разведку львовских укреплений, о силе и значении которых у нас, к сожалению, существовали преувеличенные сведения.

Для полноты характеристики того неблагоприятного положения, в котором оказались русские вооруженные силы, необходимо еще отметить, что очерченная выше обстановка на Юго-Западном фронте сложилась как раз к тому времени (конец августа), когда на Северо-Западном фронте обе наши армии 1-я и 2-я, были парализованы тяжкой «самсоновской трагедией». В результате поражения войск 2-й русской армии генерала Самсонова, весь Наревский фронт по существу оказывался открытым для вторжения через него с севера из Восточной Пруссии в русскую Польшу германцев, к которым, как читателю уже известно, спешно подвозились подкрепления с Западного фронта. При успехе этого наступления, немецкие войска могли создать угрозу сообщениям северной группы Юго-Западного фронта, проходившим с фронта Люблин – Ковель, через ту же русскую Польшу.

При всех описанных выше условиях, от Великого князя Русского Верховного главнокомандующего потребовалось много выдержки и твердости духа, чтобы не поддаться влиянию неблагоприятных факторов и с достоинством вывести русские армии на путь решительной победы над австрийцами. В этой победе была лучшая развязка всего положения. В соответствии с этим, русской Ставкой были, прежде всего, приняты решительные меры к непосредственному усилению войск 1-й русской армии. С этой целью в состав названной армии были последовательно направлены, в виде подкреплений, три корпуса, снятых с других направлений, и несколько второочередных дивизий, которые в общем усилили эту армию на 9 1/2 пехотных дивизий. Так как, с подходом всех этих частей, состав 4-й армии должен был увеличиться до 6-ти корпусов с несколькими второочередными дивизиями, то, для удобства управления, войска были подразделены на две армии (9-ю и 4-ю), во главе коих поставлены твердые и спокойные начальники.

Вместе с тем Великим князем было послано категорическое указание генералу Рузскому: продолжать безостановочно дальнейшее наступление, «развивая своим правым флангом наступательные действия в обход Львова с севера», и пуще всего «не допускать переброски противника от Львова против северной группы русских войск». Наконец, особым обращением Верховного главнокомандующего, Великий князь Николай Николаевич призвал все войска Юго-Западного фронта к полному напряжению сил. Согласно приказа, отданного 31 августа, войска должны были в кратчайший срок перейти в наступление, а в тех районах, где таковое наступление сказывалось невозможным, они должны были удерживать занятые ими позиции «до последнего человека». Результаты изложенных мер и твердо выраженной воли о необходимости достигнуть победы стали сказываться в течение ближайших же дней.

Уже 4 сентября наступление трех армий северной группы Юго-Западного фронта (армии 9-я, 4-я и 5-я) приняло более общий характер. К сожалению, не вполне согласованными с общей мыслью всей операции распоряжениями генерала Иванова первоначальная идея воспрепятствования отходу значительных сил на Краков была извращена, и армия генерала Данкля успела уйти за реку Сан.

С развитием дальнейшего наступления 3-й и 8-й русских армий, в наши руки в начале сентября перешел Львов, за ним – Галич. К северу от Львова 12 сентября взята были укрепленная позиция у Равы-Русской, с падением которой прекратилось шестидневное упорное сопротивление, оказывавшееся австрийцами на весьма сильной Городокской позиции, занятой австрийцами западнее Львова, Вместе с тем открылись для удара русских войск пути отхода той группы австрийцев, которая вторглась в русскую Польшу с юга, и таким образом заколебался весь австрийский фронт.

Свыше сорока дивизий, сбиваясь в кучу и обнажая пути в Венгрию и Буковину, спешили уйти за реку Сан и Вислоку, бросая оружие и сдаваясь массами в плен. Военная мощь двуединой Дунайской монархии перестала существовать. Австрийские славяне, недовольные наложенным на них Габсбургами игом, получили значительный толчок к развитию у себя сепаратных течений; что же катается австро-венгерской армии, то, хотя после перенесенного разгрома ее и удалось возродить частично, но она была лишена уже навсегда способности самостоятельно вести войну, требуя все большей и большей помощи в ее операциях со стороны германских армий.

Направлением всех свободных русских сил против Австро-Венгрии весьма отчетливо выявилась способность Великого князя Николая Николаевича правильно оценивать обстановку, a успех его твердого слова, обращенного к войскам, свидетельствовал о том доверии, которое эти войска питали к его распоряжениям.

4. Русская армия на Висле в октябре 1914 г

Наступление по левому берегу реки Вислы против Германии всегда входило в предположения русской Ставки. Об этом движении, как уже знает читатель, мечтал как о наиболее желательном для французов и генерал Жоффр. Но перенос военных действий на левый берег реки Вислы намечался русским Генеральным штабом лишь в результате удачного разрешения первоначальных наступательных задач в Восточной Пруссия и в Галичине. С выходом русских войск к нижней Висле и с утверждением их в Галичине, наступление это могло рисоваться в виде переброски значительной массы русских войск через Вислу по постоянным мостам, имевшимся в Варшаве и Ивангороде, и движения их в пространстве между нижней Вислой и Судетскими горами через Познань и Силезию в самое сердце Германии. В этом движении, конечно, должны были принять участие все вооруженные силы России, почему оно представлялось исполнимым лишь по прибытии на Вислу войск из азиатских округов. При этом левый фланг такого обширного фронта мог получить опору в славянских землях Австро-Венгрии, лежащих по ту сторону Судетского хребта; самое же операционное направление должно было пересекать польские провинции Силезию и Познань, в которых мы могли также рассчитывать поднять волну освободительного движения. Правда, при наступлении русских вооруженных сил но левому берегу реки Вислы, армии их должны были встретить на своем пути две германские крепости Познань и Бреславль, а на фланге они оставляли у себя австрийскую крепость Краков, но, при массовом характере нынешних армий, овладение крепостями сравнительно легко достигается победою этих армий над противником в поле.

Обстановка, сложившаяся в действительности к середине сентября, не была, однако, столь выгодной, как это предполагалось: Восточная Пруссия, связанная с внутренними областям Германии рядом сильных железнодорожных линий, осталась в руках нашего военного противника – Германии, а в Галичине австро-венгерские войска, хотя и были разбиты, но все же им удалось отступить в направлении на Краков и избежать уничтожения.

Более благоприятно, к тому времени, сложились условия во Франции, благодаря Марнской победе, но и там генерал Жоффр предвидел, уже в первые дни только обозначившейся победы, вероятную остановку в преследовании. Опасаясь возможности перехода инициативы вновь в руки германского командования, он уже в середине сентября обратился к нам с просьбой о перенесении русскими войсками военных операций на левый берег реки Вислы.

К этому времени участок средней Вислы между Буго-Наревом и Саном был почти обнажен от наших войск. Сосредоточенные в первые же недели войны к Варшаве два корпуса (Гвардейский и 18-й), взятые из столичного района, как мы уже видели, были направлены, в период Галичской наступательной операции, на усиление правого фланга Юго-Западного фронта; остальные же корпуса, располагавшиеся в мирное время в отдаленных от театра военных действий районах, только перевозились по железным дорогам в общем направлении на Варшаву.

В такой обстановке единственными частями, которые могли бы служить для переброски на левый берег реки Вислы, являлись войска Юго-Западного фронта, которые, кстати сказать, по мере углубления их в западную часть Галичины, оказывались все более сдавливаемыми с севера направлением течения реки Вислы, выше Сандомира, а с юга – Карпатским хребтом.

По предположениям штаба Юго-Западного фронта, войска эти и предполагалось начать перебрасывать на левый берег реки Вислы, сначала на реку Ниду, a затем выдвинуть вперед, для дальнейшего наступления на Калишь и Лиссу. Однако такое предположение представляло некоторые сомнения в том отношении, что на участке реки Вислы выше Сандомира не имелось постоянных мостовых переправ; переброска же по временным мостам, в сфере возможного влияния противника и при сильно колеблющемся в осеннее время уровне воды во всей Вислинской речной системе, представляла немалые опасности в смысле возможного срыва временных мостов. Мы уже на реке Сане пережили довольно тревожное время, вследствие порчи военных мостов, из-за внезапного поднятия воды после выпавших в горах дождей. Повторять этот опыт было бы неосторожно!

Недостаточное количество войск, имевшихся в наличии для выполнения столь грандиозной операции, как наступление в пределы Германии, и необеспеченность этой операции, в особенности со стороны правого фланга, над которым висела постоянная угроза в виде Восточной Пруссии, требовали серьезных гарантий в том, что нашими союзниками будут приняты все меры и усилия, чтобы надолго приковать главные силы германцев к своему фронту и этим отнять у них возможность новой переброски войск на русский фронт. Исходя из этой мысли, Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич, сообщая о своем наступательном предположении французскому генералиссимусу, признал необходимым вместе с тем запросить генерала Жоффра, считает ли его правительство конечной целью вооруженных действий своей армии очищение от неприятеля французской территории и отобрание Эльзаса и Лотарингии, или же оно поставило своей армии более широкие задачи, связанный со вторжением в Германию. Только получив убедительные заверения о том, что французское наступление не будет остановлено ни на какой линии и что начинающиеся на левом фланге французского фронта бои отнимают у немцев возможность переброски значительных сил на Восточный фронт, Великий князь окончательно решил в положительном смысле вопрос о переносе русского наступления на левый берег Вислы.

Каково же было действительное стратегическое значение тех боев, о которых упоминал в своем ответе французский главнокомандующий?

Русский посол в Париже так объяснял их происхождение: «Одного, даже столь крупного поражения немцев (как Марна) оказалось недостаточно, чтобы заставить германские армии очистить французскую территорию. Весьма скоро обнаружилось, что неприятель успел остановиться на укрепленных им позициях по реке Эн, и только между устьем этой реки и Северным морем оставалось свободное для развития дальнейших действий пространство…»

«Отказываясь от решительного наступления на фронте, – сообщал в дальнейшем А. П. Извольский,[61] генерал Жоффр делал в течение целого месяца попытки, путем неустанного маневрирования, обойти правый фланг немцев, чтобы таким образом заставить их отступить. Но на каждый такой маневр немцы отвечали подобным же контрманевром, в результате чего к концу октября обе армии докатились до морского побережья…»

На самом же деле инициатива действий в этом стремлении к обходу открытого фланга, вызвавшем перегруппировки, остроумно называемый некоторыми авторами «бегом к морю», принадлежала германцам и основною целью их маневра служило стремление захватить Дюнкерк и пробиться к Кале и Булони. Со взятием названных пунктов, для немцев, кроме захвата английских баз, расширялась зона действий их подводных лодок и открывалась возможность даже непосредственной угрозы английским берегам.

Просмотрите, читатель, воспоминания бывшего во время войны английского морского министра Черчилля, относящиеся к данному периоду войны: они полны тревоги и забот о судьбе поименованных выше пунктов.

Таким образом, в действительности вопрос шел об оказании новой помощи нашим западным союзникам. И, если в период русской Восточно-Прусской наступательной операции и битвы на реке Марне вопрос шел о судьбе французской армии и, в частности – об освобождении от угрозы Парижа, то в настоящее время ставились на карту подступы к ближайшим базам англичан, a следовательно, и вопрос об общем стратегическом положении британской армии на материке. Со взятием немцами Дюнкерка, Кале и Булони, свобода действий английских войск являлась бы и в самом деле значительно стесненной и в их штабе уже обсуждался вопрос о перенесении запасов более к западу, а именно в Гавр. В очень трудном положении могла бы оказаться также отступавшая в то время из Антверпена бельгийская армия.

Телеграммами от 21 и 29 сентября наш посол в Париже сообщал, что германцы подвозят на свой правый фланг значительные подкрепления и что, в общем, они имеют перевес над своими противниками, по крайней мере в 250 тысяч человек; армия их к тому же являлась снабженной многочисленной тяжелой артиллерией. По сведениям А. П. Извольского, у немцев к 10–15 октября заканчивают свое формирование до 10-ти новых корпусов и тогда их превосходство в силах, говорил наш посол в Париже, может быть доведено до полумиллиона людей!

– Все эти силы, – заключал Извольский, – будут направлены против Франции, если к этому времени Россия со своей стороны не разовьет в достаточной мере свои операции против Германии. Лишь прямая угроза Берлину, говорилось далее в донесении, была бы способна оттянуть от Западного фронта названные неприятельские силы, «натиск коих Франция не в состоянии будет выдержать…»

Сведения А. П. Извольского о количестве новых германских формирований и, главное, о сроках их готовности не вполне сходились с данными Ставки и считались нами явно преувеличенными. Все же приходилось учитывать настроения Парижа и тропиться оказанием новой помощи нашим западным союзникам.

Между тем, начиная с середины сентября, до нас стали доходить сведения – сначала неясные, потом все более и более подтверждавшиеся, о сосредоточении германо-австрийских войск в верхней Силезии и о предстоящем совместном наступлении их вдоль берегов верхней Вислы. Вскоре мы имели уже вполне определенные данные о том, что в составе германских войск, сосредоточивающихся в Силезии, находятся корпуса, перевезенные туда из Восточной Пруссии. В последней они были заменены немецкими вновь сформированными частями. Так, например, в Восточной Пруссии обнаружен был 25-й резервный корпус, предназначавшийся, по нашим сведениям, первоначально к отправлению на Западный фронт.

Очевидно, что германское командование Восточного фронта узнало о нашем плане перенесения военных действий на левый берег реки Вислы. В ответ на это решение, оно сосредоточивало германо-австрийские силы – или для обороны Силезии, игравшей весьма большую роль в деле германской военной промышленности, или еще вернее – для контрнаступления, в целях предотвращения опасности нашего вторичного вторжения в Германию. Это второе предположение вскоре подтвердилось в полной мере: мы были накануне широко задуманного наступления германо-австрийских войск к средней Висле.

Для такого наступления в Силезию было переброшено германцами из Восточной Пруссии четыре корпуса, к которым с различных участков фронта были притянуты еще две отдельные дивизии и несколько ландверных и ландштурменных[62] бригад. Независимо [от] того, с правого берега реки Вислы был обратно возвращен германский ландверный корпус генерала Войрша и переброшена 1-я австрийская армия генерала Данкля. Таким образом, сверх австрийцев в организуемом наступлении должны были принять участие не менее шести германских корпусов!..

Положение русского Главнокомандования было такими действиями неприятеля весьма затруднено, тем более что начатое германцами наступление развивалось с необычайной быстротой и уже к последним числам сентября головы их наступавших корпусов успели значительно продвинуться вперед. В распоряжении русских на средней Висле находились лишь самые ограниченные силы в Варшаве и у Ивангорода. С другой стороны, при наличии столь быстро развивавшегося неприятельского наступления, стала совершенно немыслимой переправа русских войск, находившихся в Галичине, на левый берег реки Вислы выше Сандомира. Русское Верховное командование, таким образом, должно было иметь в виду необходимость, для выхода к средней Висле, выполнения весьма кружного маневра по грунтовым дорогам через Люблин и далее по железной дороге на Варшаву и Ивангород.

Обстановка к означенному времени утяжелялась еще новым обстоятельством. Определенно стало выясняться, что и на правом берегу реки Вислы австрийцы, занимавшие фронт по реке Дунайцу от Вислы до Карпат, решили последовать примеру германцев и также перейти в общее наступление. Таким образом, нам угрожало соединенное германо-австрийское наступление вдоль обоих берегов реки Вислы силами, которые определялись нами в количестве до 20-ти корпусом, и на фронте до 400 километров. В таких условиях русскому Верховному главнокомандующему предстояло остановиться на определенном плане действий и затем настойчиво добиваться его выполнения.

Согласно представленному Великому князю Николаю Николаевичу оперативным органом Ставки плану, Русская армия должна была ответить на неприятельское наступление контрударом, совершив для сего первоначально соответствующую перегруппировку своих сил. Пунктом решительного удара предлагалось выбрать левый фланг противника, являвшийся наиболее уязвимым местом всей наступательной операции германо-австрийцев.

В самом деле. На этом фланге наступали корпуса германской армии, командование которыми, несомненно, являлось инициатором всей задуманной операции. Было почти несомненно, что, с поражением на этом фланге германцев, рушится без особых усилий и весь остальной план их широкого наступления, развертывавшегося на фронте от Варшавы, на севере, до линии реки Днестра на юге.

В соответствии с этими соображениями, русская армия должна была быть частично переброшена из Галичины на среднюю Вислу, которую, вместе с занимаемой ею линией реки Сана, она и должна была прочно закрепить, оставив за собою достаточно широкие плацдармы на левом берегу Вислы у Ивангорода и Варшавы. Вместе с тем армия эта должна была сосредоточить у себя на правом фланге, в районе Варшавы, сильную ударную группу, которой и надлежало выполнить удар против левого фланга германских войск, при приближении их к реке Висле.

Конкретно, Юго-Западный фронт должен был в кратчайший срок перебросить из Галичины, по путям правого берега реки Вислы, на среднее ее течение (участок от устья реки Сана до Варшавы) три армии (5-ю, 4-ю и 9-ю), в составе 9–10 корпусов. В свою очередь, Северо-Западный фронт должен был сосредоточить в районе Варшавы 2-ю армию, в составе семи корпусов. В армию эту должны были войти также Сибирские корпуса, подвозившиеся к району действий с Дальнего Востока.

В результате названных перегруппировок на участке реки Вислы от Варшавы до устья реки Пилицы (протяжением менее 100 километров), должны были собраться 10 корпусов (2-я и 5-я армии), для решительного удара по левому немецкому флангу. Остальные силы, долженствовавшие принять участие в маневре (4-я, 9-я 3-я, 11-я и 8-я армии), в составе 15 корпусов, должны были активно оборонять общий фронт от устья реки Пилицы по Висле и Сану до Карпат (свыше 300 километров), не стесняясь, если будет это вызываться обстановкой, – даже временным снятием блокады с австрийской крепости Перемышля. К ударному крылу должна была присоединиться, для более глубокого обхода левого германского фланга, и кавалерия генерала [А. В.] Новикова,[63] находившаяся на левом берегу реки Вислы и отходившая перед неприятелем в направлении на Ивангород.

Для сосредоточения руководства всей операцией в одних руках, ударная группа была присоединена к армиям Юго-Западного фронта и таким образом выполнение задуманной операции вверено было Великим князем генералу Иванову. Успех плана зависел от быстроты выполнения намечавшихся перегруппировок. Особо трудным являлось своевременное перемещение армий, перебрасывавшихся из Галичины на Вислу, так как эта армии принуждены были выполнять свое передвижение более кружными, чем неприятель, путями. Железную дорогу представлялось возможным использовать только от Люблина, до которого частям войск приходилось выполнять форсированное походное передвижение, на протяжении не менее 5–6 переходов.

В коротких словах почти невозможно передать все те трудности, которые приходилось преодолевать нашим войскам. Наступила ужаснейшая осенняя слякоть. Зарядили непрерывные дожди. Дороги размокли. Некоторые мосты, перекинутые через ручьи и овраги, оказались поврежденными и снесенными водою. Люди вязли в грязи выше колен. Артиллерия и обоз требовали дополнительной припряжки и назначения особых команд для вытаскивания застрявших орудий и повозок. Трудности, словом, были невообразимые. Тем не менее, все препятствия были преодолены и русские войска, хотя и значительно утомленные, с честью выполнили свою задачу. Они успели своевременно занять среднее течение реки Вислы и положить предел развившемуся наступлению германо-австрийцев. Несмотря на настойчивые попытки, враг не был допущен на правый берег рек Сана и Вислы.

Однако, переоценив свое положение и не дождавшись полного сосредоточения 2-й армии к Варшаве, генерал Иванов, руководивший операцией, перешел со своими войсками сам в наступление, которое оказалось крайне неудачным. Мы потеряли, к югу от Ивангорода, несколько мостов, которые принуждены были сжечь, и вынуждены были выдержать весьма упорный бой в районе Ивангорода у Козениц. В весьма трудном положении оказались одно время войска под самой Варшавой, южные укрепления которой подверглись энергичным атакам германцев. Командовавший только еще собиравшейся в Варшаве 2-й армией генерал [С. М.] Ш[ейдеман][64] не признал возможным удерживаться на избранном им ранее фронте и в ночь на 12 октября отвел свои войска на линию старых Варшавских фортов. Это решение поставило, в свою очередь, в очень трудное положение соседний корпус, переправлявшийся через Вислу по временному мосту южнее Варшавы, причем одно время о судьбе корпуса до Ставки доходили самые тревожные вести.

Отход войск, временно оборонявших Варшаву, без соображения с положением соседних частей, возбудил в Верховном Главнокомандующем сомнение в том, достаточно ли решительны и искусны те руки, которым вверено нанесение в будущем решающего удара по левому флангу германских войск. Вследствие этого Великий князь предложить генералу Иванову заменить командовавшего 2-й армией начальником штаба Юго-Западного фронта генералом Алексеевым, заслуженно пользовавшегося в Русской армии репутацией опытного стратега. В будущем этому генералу могло бы быть в этом случае вверено командование новым третьим фронтом на левом берегу реки Вислы, причем открывалась бы возможность вернуть генерала Иванова обратно на Юго-Западный фронт в Галичину, где его временно замещал генерал [А. А.] Брусилов.[65] Однако генерал Иванов соглашался на замещение генералом Алексеевым командующего 2-й армией лишь в случае моего перемещения к нему, на должность начальника штаба Юго-Западного фронта. Так как Великий князь считал мое присутствие в Ставке необходимыми, то вся данная комбинация распалась.

Тем не менее, видя возможность крушения всей операции, обещавшей по своему замыслу значительный успех над германцами, Верховный главнокомандующий признал необходимым выйти из роли простого наблюдателя данной им директивы и возложить ближайшее руководство операций на себя. При существовавшей организации русской действующей армии, подразделявшейся на два фронта и при необходимости быстрых действий, другого средства для выполнения этого решения не было, как изъять 2-ю и соседнюю с ней 5-ю армии, составлявшие ударную группу, из рук генерала Иванова и передать их в состав армий Северо-Западного фронта. Этим распоряжением Верховный главнокомандующий отчасти развязывал себе руки, так как становился более полным хозяином положения, не вторгаясь в пределы исполнительной компетенции главнокомандующих фронтами, и в частности генерала Иванова, с решениями которого он в корне был не согласен.

В законе были, конечно, и другие более действительные методы устранения генералов, оказавшихся не на высоте положения, но уже рассказанный случай с предполагавшимся отчислениями от должности командующего 1-й армией генерала Ренненкампфа, после его неудачных действии в Восточной Пруссии, ясно может показать читателю, насколько воля Великого князя Николая Николаевича была связана в отношении лиц, пользовавшихся почему-либо особым расположением Императора Николая.

С 12 часов ночи на 14 октября 2-я и 5-я армия, а также конница генерала Новикова должны были перейти в подчинение главнокомандующему Северо-Западным фронтом. В ожидании окончательного сбора всех сил этих двух армий, главнокомандующему армиями этого фронта предписывалось частичными действиями расширить на левом берегу реки Вислы удержанный плацдарм, для более свободного дебуширования из него в будущем войск. Армиям же Юго-Западного фронта, находившимся на Висле и Сане, указывалось согласовать свои действия с армиями Северо-Западного фронта, занимавшими Варшавский район, причем цель их действий должна была заключаться в том, чтобы приковать к себе возможно большее количество неприятельских сил, для облегчения выполнения основной задачи операции войсками Северо-Западного фронта.

С 18 октября части войск 2-й армии, постепенно сосредоточивавшейся к Варшаве, стали переходить в частичное наступление, выполняя задачу расширения той части левобережного района, которая была удержана в наших руках. Шаг за шагом германцы отжимались с занятых ими позиций. Тем временем из-за правого фланга нашего нового расположения стала выходить конница, направлявшаяся в обход левого германского фланга. Наконец, 20 октября должно было произойти общее наступление 2-й и 5-й армий. Но уже в ночь на это число обнаружен был отход германцев.

«Обстановка под Варшавой, – пишет в своих воспоминаниях генерал Людендорф, в то время начальник штаба 8-й армии генерала [П. фон] Гинденбурга,[66] выполнявшей данное наступление, – настойчиво требовало принятия срочных мер. Неприятельское окружение надвигалось на нас все ближе и давление со стороны Новогеоргиевска и Варшавы становилось сильнее. Принять при таких условиях бой было слишком опасно. Ясно, что группу генерала [А. фон] Макензена,[67] наступавшую на Варшаву, необходимо было оттянуть назад…»

Как только получилось известие об отступлении германцев из-под Варшавы, Великий князь Николай Николаевич немедленно отдал распоряжение об энергичном движении вперед войск обоих фронтов в направлениях на Лодзь, Петроков, Опатов и Сандомир, продолжая развитие главного удара правым флангом. Попытка германцев остановиться на промежуточной позиции успеха не имела, и немцы принуждены были продолжать свое отступление. Вслед за германскими войсками, под напором русских армий, стала откатываться также австрийская армия. И не только на Висле, но и на Сане. Русское наступление развернулось постепенно на всем фронте от нижней Бзуры до Карпатских предгорий. Австрийская крепость Перемышль была вторично заблокирована нашей 11-й армией.

«Положение было критическое, – продолжает свой рассказ генерал Людендорф. – Наше октябрьское наступление дало нам возможность выиграть некоторое время, но оно закончилось неудачей. И теперь, по-видимому, должно было случиться вторжение в Познань, Силезию и Моравию русских войск, сильно превосходивших нас в числе…»

Так оценивал обстановку, сложившуюся на левом берегу реки Вислы к концу октября 1914 г., генерал Людендорф!.. И в его словах не заключалось никаких преувеличений. Опасность вторжения была налицо.

5. Ипр и Лодзь

Переходом с линии рек Вислы и Сана русских армий в наступление, для преследования отступавших германо-австрийцев, закончился, собственно, русский контрманевр на средней Висле. Описанные действия оценены по справедливости нашими союзниками и противниками, признавшими их лучшим образцом русского стратегического искусства, выполненным под руководством Великого князя Николая Николаевича в маневренный период минувшей войны. Стратегия сделала свое дело. Мы собрали к решительному пункту предстоявшего сражения численно превосходившие над неприятелем силы и нацелили их в чрезвычайно выгодном направлении. Противник не рискнул боем и отступил. Его отступлением открылись перед нами пути в глубь германской территории…

Для Германии приближалось тревожное время. Мы получили из Парижа сведение, что в Берлине очень обеспокоены судьбою силезских горнопромышленных предприятий, игравших, как известно, весьма важную роль в промышленной жизни Германии. Обстоятельства эти не могли не привлечь к себе самого серьезного внимания германского верховного главнокомандования, которое было занято в течение почти всего октября месяца стремлением на западе пробиться к Дюнкерку и Кале. Последним именем названа даже вся разыгравшаяся операция по овладению ближайшими британскими базами.

Целый месяц в этом районе льется кровь. На участке вдоль реки Изера защитников спасает лишь искусственное наводнение, неожиданно отделившее обе стороны друг от друга. Южнее у Ипра – между англичанами и немцами – разыгрываются бои, давшие впоследствии этому пункту право называться «фландрским Верденом»… Однако, в конце октября новый руководитель германскими операциями генерал [Э. фон] Фалькенхайн,[68] обеспокоенный известиями о положении на Восточном фронте, спешно выезжает в Берлин, куда вызывает на совещание генерала Людендорфа. Его атакуют с востока просьбами о подкреплениях. Особенно настаивают на переброске крупных немецких сил с запада на восток австрийцы, в лице генерала Конрада.

– Но я не могу отказаться от операций у Ипра. Дело там только началось… – отвечает генерал Фалькенхайн на все доводы в пользу усиления немецких войск на востоке. И, чтобы облегчить вопросы внутреннего управления, по его просьбе, император Вильгельм приказом 1 ноября, назначает генерала Гинденбурга командующим всеми немецкими вооруженными силами на востоке. Это облегчает ускоренное формирование на Восточном фронте ряда новых дивизий из местного ландвера и ландштурма и переформирование Бреславльского и Познанского крепостных гарнизонов в части, способные к выдвижению поле.

Новые настояния германского и австрийского командования на Восточном фронте заставляют, наконец, генерала Фалькенхайна уступить и дать принципиальное согласие на усиление немецких войск Восточного фронта, в ущерб Западному. Обещанные подкрепления определены в четыре пехотных корпуса и пять кавалерийских дивизий.[69] По свидетельству генерала Людендорфа, большая часть этих войск не поспевает, однако, к началу тех действий, которые развернулись на этом фронте, и только постепенно вливаются в него, в зависимости от обстановки. Вполне очевидно, что столь значительное ослабление германских войск на западе не могло не сказаться на улучшении общего положения наших союзников. Как известно, Ипр остался окончательно в руках англичан и бои на этом участке фронта постепенно замерли, Западный фронт постепенно стабилизируется и приобретает характер сплошной стены укреплений, которые протягиваются от моря до швейцарской границы. Потребовалось четыре года нечеловеческих усилий, чтобы, по выражению французского историка Шерфиса, перешагнуть созданный барьер. Какой же характер приняли дальнейшие действия на левом берегу реки Вислы?

История минувшей войны дает не один пример того, как германцы выходили из боя, если стратегическая обстановка складывалась не в их пользу. Прием этот должно признать вполне целесообразным. Если стратегическое искусство не смогло или не сумело выполнить своей задачи по подготовке выгодных условий для боевого столкновения, то может оказаться нерасчетливым испытывать судьбу путем неравного боя. Так поступили немцы, натолкнувшись на значительные силы под Варшавой. Конечно, для такого приема необходимы выдержанные войска, привыкшие смотреть на отступление не как на следствие поражения, а как на, своего рода, маневр, применяемый соответственно обстановке. Необходимы также военачальники с тонким военным чутьем, дающим возможность верно оценивать обстановку.

Оставляя район левого берега реки Вислы, немцы проявили также в полной мере свое искусство в разрушении тех путей, по которым должно было развиться русское дальнейшее наступление. Беспощадно уничтожались ими мосты, вырывались наиболее серьезные железнодорожные и шоссейный сооружения, уничтожались телеграфные сообщения. Военные представители союзных держав, состоявшие при Ставке и посетившие почти непосредственно за уходом немцев оставленный ими район, не могли скрыть своего удивления перед размерами произведенных разрушений. Необходимость восстановления дорог задержала, разумеется, весьма надолго движение русских войск, вследствие чего немцы получили возможность безнаказанного отступления к своим границам.

Организация дальнейшего наступления русских армий на левом берегу реки Вислы оказалась вообще задачей чрезвычайно трудной. Сверх затруднений, причиненных капитальной порчей немцами путей сообщения, русским приходилось считаться с крайним утомлением их войск, вызванным форсированными переходами и неблагоприятной погодой. Дожди и слякоть сменились сильными морозами и резкими пронизывающими ветрами. Оказывалась также недостаточная готовность тылов. Железнодорожное сообщение было разрушено, конные же транспорты измучены отчаянными дорогами. Что касается автомобильного движения, то таковое было также затруднено состоянием дорог; к тому же оно было очень мало развито в Русской армии. Войска терпели недостаток в продовольствии, и даже снабжение хлебом было в некоторых армиях затруднено. Вследствие этого, движение Русское армии могло быть только медленным.

Наоборот, немцы, быстро отходя по неразрушенным путям, выигрывали тем самым пространство и вновь получали свободу маневренных действий. Стратегическое положение их, по мере сближения со своей железнодорожной сетью, значительно улучшалось и давало возможность надеяться на выполнение ими новой стратегической комбинации, которая имела бы целью задержать русское наступление до прибытия обещанных генералом Фалькенгеймом с Западного фронта подкреплений.

Пользуясь установленным единством командования на Восточном фронте и значительным преимуществом, имевшемся на стороне немцев, в виде прекрасно развитой сети железных дорог, генерал Гинденбург скрытно сосредоточил между Торном и Врешеном 5 1/2 пехотных корпусов и несколько кавалерийских дивизий, которые в виде 9-й армии генерала Макензена он бросил 11 ноября против правого фланга русских войск, между Вислой и Вартой. Это было наиболее уязвимое место русских армий, наступавших по левому берегу реки Вислы и дошедших к 10 ноября своим правым флангом до реки Варты. Фронт их в это время тянулся от Унсеиова (на реке Варте) до устья реки Ниды и далее на юг до Карпат.

Хотя, для обеспечения своего правого фланга, русским Верховным главнокомандованием и были приняты возможные меры, тем не менее, германский удар был столь силен и совершен с такою быстротою и внезапностью, что имел значительный успех. После ряда боев у Влоцлавска, Кутно и Ленчицы, корпуса русской правофланговой армии (2-й), оттесненные в район Лодзи, были там окружены неприятельским полукольцом – с севера, востока и юга. Оставались, таким образом, свободными пути сообщения этой армии только на юго-запад, т. е. в направлении соседней слева – 5-й армии.

«Где вы? Почему не наступаете? Мы рискуем потерей операции!» – тревожно спрашивал соседей командующий 2-й армией.

В Ставке, распоряжением Великого князя, однако, уже подготовлялся соответствующий контрманевр, который должен был поставить немецкие обходившие войска под удар новой русской группы, сосредоточивавшейся у Ловича. Нужно было только выиграть время и. значит, потребовать твердой стойкости от начальства 2-й русской армии. Поэтому командующему этой армией было послано от Великого князя Верховного главнокомандующего категорическое приказание: «Держаться в районе Лодзи во что бы то ни стало».

События между тем шли своим чередом. Германские войска, прорвавшиеся у Кутно, в своем обходном движении все теснее обволакивали Лодзь с востока и юга. Группа германского генерала фон [Р. фон] Шеффер-Бояделя[70] захлестывала расположение нашей 2-й армии настолько глубоко, что состоявшая при этой группе немецкая кавалерия одно время прервала даже железнодорожное сообщение между Варшавой, где находился в то время штаб Северо-Западного фронта, и Петроковым, служившим штаб-квартирой 5-й армии генерала [П. А.] Плеве.[71] В то же время войска этой последней армии, находившейся юго-западнее 2-й армии, подверглись атаке с запада, со стороны Бреславльского и Познанского германских корпусов. Таким образом, неприятельское кольцо стало захватывать в свои тиски не только 2-ю но и 5-ю армию – всего в общем до 7 1/2 корпусов.

При таких условиях генерал Плеве, поддерживаемый своим доблестным начальником штаба генералом Миллером, принял единственно возможное для военачальника с верным военным пониманием и солдатским сердцем решение перевести свой штаб поближе к войскам, хотя бы с опасностью потерять связь со штабом армий фронта. Будучи старшим в чине, генерал Плеве объединил в своих руках командование всей группой корпусов 2-й и 5-й армий, оторвавшихся от остальных.

Прибыв в Ласк – пункт, избранный для нового расположения штаба своей армии, генерал Плеве на первую очередь выдвинет вопрос: «Чем можно помочь 2-й армии?» И, в соответствии с полученными ответами, отдал приказание, сводившееся к расширению к западу района, занятого войсками всей его группы. Это распоряжение привело к ряду серьезных боев. значительно улучшивших их положение охваченной неприятелем группы войск. В таких условиях войскам названной группы, в согласии с приказом Великого князя, приходилось держаться во чтобы то ни стало на месте, тем более, что малейший намек на отступление по единственно оставшемуся свободным шоссе Ласк – Петроков, несомненно, привело бы обе армии к катастрофе. Шоссе это отходило от крайнего левого фланга всей группы и было совершенно не обеспечено от неприятельских ударов с обеих сторон.

В такой обстановке, в девятом часу вечера 22 ноября, произошел курьезный случай, уже рассказанный мною в книге: «Россия в мировой войне». Кратко говоря, он состоял в прибытии в штаб генерала Плеве германского офицера, назвавшегося парламентером. Офицер этот, имевший на своей груди «железный крест», объяснил, что он послан с предложением «о сдаче» генералом Гинденбургом, с которым состоит в родстве. Так как при нем не имелось никаких письменных документов, оправдывавших его странную, чтобы не сказать более миссию, то офицер этот быль просто на просто объявлен начальником штаба 5-й армии военнопленным и в качестве такового сдан коменданту штаб-квартиры, который озаботился его, полузамерзшего, согреть горячим чаем и накормить. Жалкое физическое состояние, в котором прибыл названный офицер, легко одетый, несмотря на леденящую зимнюю стужу, ярко свидетельствовало о том, что обходящие германские войска, к составу которых принадлежал офицер, находились на исходе своих физических сил.

В этот период времени, уже приводился в исполнение намеченный Верховным главнокомандующим контрманевр, имевший целью отрезание пути отступления на север тем германским войскам, которые обошли район Лодзи с востока и даже юга. Части войск русской 1-й армии, сосредоточенные на фронте Лович – Скерневицы, должны были быстрым движением вперед двинуться к Брезинам – важному узлу путей и тем, как сказано выше, закрыть пути отступления германской группе генерала Шеффер-Бояделя, состоявшей из 25-го резервного корпуса, 3-й гвардейской дивизии генерала [К.] Лицмана[72] и находившейся при них кавалерии. В этом окружении должны были принять участие также некоторые части 5-й армии.

К сожалению, Ставке снова пришлось столкнуться со стратегической бездеятельностью командующего войсками 1-й армии генерала Ренненкампфа. По позднейшим донесениям и расчетами штаба Северо-Западного фронта, войска эти двигались разрозненно, без должной связи между колоннами и, не имея перед собою неприятеля, со скоростью всего лишь от 8 до 12 верст в сутки. При таких условиях выполнение задуманного контрманевра окончилось неудачей.

Ей содействовала еще неосторожность одной из русских дивизий, которая, заняв Брезины, расположилась в том пункте без достаточных мер охранения. Трем германским дивизиям, очутившимся в катастрофическом положении, путем невероятных усилий, удалось темною ночью, после кровавого ночного уличного боя, овладеть Брезинами и пробиться к северу на свободу.

Читателю, который желал бы ознакомиться с невероятными страданиями, выпавшими на долю тех немецких войск, которым пришлось пробиваться на север, я рекомендовал бы прочесть выдающееся и живое повествование одного из участников этих событий германского майора [К.] фон Вульфена.[73] Из этого описания он составит себе отчетливую картину тех боев, которые должны были вести немецкие войска в сильную стужу, перегруженные обозами и многочисленными ранеными, обстреливаемые со всех сторон русской артиллерией и пехотой, рискуя каждую минуту очутиться в таком положении, из которого два выхода: смерть или плен. На этот раз генерал Ренненкампф был отставлен от командования армией. Но русскому оружию в дорогую цену обошлось пристрастие к этому генералу Императорского двора.

Распоряжением тыловых органов в Варшаве уже подготовлялись поезда, вместимостью в 20 тысяч человек, долженствовавшие вывезти взятых у Брезин германских пленных во внутрь России. Я был запрошен Петроградом, можно ли пропустить в печать сведение о брезинском пленении значительного германского отряда, в составе которого находилась прусская гвардия, а русские сердца напрасно бились в трепетном ожидании реванша за «самсоновскую трагедию»!..

Немцы пробились на север. Но одновременно им пришлось разогнуть то стальное полукольцо, которым они сдавили 2-ю армию. Отход отряда генерала Шеффер-Бояделя закончился общим отступлением всей 9-й армии генерала Макензена, несмотря на полученные ею с Западного фронта значительные подкрепления. Наступившая зима положила вообще предел широким маневренным действиям и, после ряда отраженных германских попыток прорвать русское расположение на левом берегу реки Вислы, там наступило на некоторое время относительное затишье.

1915-й год на фронте

1. Положение русских армий на Западном фронте и выработка нового плана их действий

В течение первых четырех месяцев войны русские армии вели наступательную кампанию, имея целью приковать к себе возможно большие германские силы, дабы этим облегчить положение наших западных союзников и занять такое стратегическое положение, которое открывало бы им широкий простор для действий на левом берегу реки Вислы в направлении Германии. Первая часть этой задачи, по-видимому, была достигнута. К середине января 1915 г. мы имели на Западном фронте против себя 83 неприятельских пехотных дивизии, из которых 42 пехотных дивизии принадлежали к германской армии. Силы германцев против нас, таким образом, утроились, и если бы не наступательный порыв русской армии, то на французском фронте могло бы быть сосредоточено до 30 лишних немецких дивизий.

Что касается второй половины задачи, то ее нельзя было признать выполненной. Хотя наши армии и стояли на левом берегу Вислы, но положение их не было прочным. Над нашим правым флангом грозным призраком висела Восточная Пруссия. Пользуясь прекрасно развитою сетью железных дорог, Германия в любую минуту могла сосредоточить против него значительные силы, которыми и остановить всякое наше наступательное начинание на левом берегу реки Вислы. При этом значение Восточно-Прусского плацдарма возрастало бы по мере углубления русских войск в Познань и Силезию, и только решительное поражение германских войск на левом берегу реки Вислы могло бы изменить это положение. Но вся Лодзинская операция доказывала маловероятность достижения нами путем боя такого результата над немцами. Таким образом, русское Верховное главнокомандование должно было сказать себе, что к дальнейшему наступлению но левому берегу реки Вислы оно к началу 1915 г. не было готово.

Какие же ближайшие цели могли себе поставить русские в таких условиях, по крайней мере, в первые месяцы наступавшего года? Таковых задач могло быть только две. Или возвращение к попытке нового овладения Восточной Пруссией, то есть местные действия на правом берегу Вислы, в надежде на дальнейшее расширение этой задачи в случае успеха, или – развитие наших удачных действий на Австро-Венгерском театре военных действий, в целях довершения победы над войсками Империи Габсбургов.

Первая задача являлась, по своему характеру, менее обширной; она требовала меньшего расхода живых сил и боевого материала; вместе с тем она являлась и более обеспечивавшей задачу прикрытия собственных границ, и особенно путей к обеим столицам, пролегавшим к северу от Полесья. Правда, операция в Восточной Пруссии была связана с очень тяжелыми для России воспоминаньями и не обещала ни быстрых, ни блестящих результатов; при исполнении ее требовалась крайняя осторожность, а также соответственная подготовка общественного мнения, привыкшего к широким приемам русской стратегии. Но ознакомление русских общественных сил с действительным состоянием армии, о котором более подробные данные приводятся ниже, открыло бы глаза России лишь несколькими месяцами ранее, на грозную опасность «износа» ее армии, который еще можно было устранить соответствующими мерами при данном способе действий. К тому же наступившая зима значительно облегчала военные действия в Восточной Пруссии вследствие замерзания рек, озер и болот по Нареву и Бобру.

Напротив того, продолжение наступления против Австро-Венгрии требовало форсирования Карпатского хребта и перенесения военных действий в Венгерскую равнину. С этим наступлением было связано удаление главной массы войск в сторону от собственных границ, почему операция эта мало отвечала условию безопасности. Не трудно также видеть, что она связана была с необходимостью больших жертв и требовала обильных снабжений, на которые мы не вправе были рассчитывать. Среди лиц, имевших в Ставке влияние на ход военные операций, были сторонники и одного, и другого решения. В условиях того времени я, но причинам морального порядка, являлся всегда горячим защитником необходимости внимательного отношения к вопросу о прикрытии собственных сообщений и потому упорно стоял за необходимость сосредоточения усилий на первоначальном овладении Восточно-Прусским районом. К сожалению, ход дальнейших событий лишь подчеркнул правильность проводившейся мною точки зрения. Но в руках моих были еще доводы иного порядка, предостерегавшие от опасных, хотя и более красочных стратегических планов.

Эти доводы были изложены мною в особой записке, рассматривавшейся в особом совещании главнокомандующими армиями фронтов. Дело в том, что к концу 1914 г. были уже налицо признаки, указывавшие на необходимость полного обновления Русской армии. Угрожающих размеров достиг некомплект в армии офицеров, унтер-офицеров и людей вообще. Запасные батальоны не успевали вырабатывать необходимые числа пополнений, вследствие чего в полки присылались люди в недостаточном количестве и совсем мало обученные. Великий князь называл прибывавшие укомплектования «недоучками», которые едва умели держать в руках винтовку.

Весьма скоро обнаружился столь сильный недостаток в винтовках, что даже присылаемых в полки людей нечем было вооружать, и таким образом они, оставаясь при обозах, лишь загромождая последние. В общем, некомплект к началу 1915 г. определялся до полумиллиона людей, т. е. на круг свыше, чем по 5000 человек на дивизию. Но были полки, свернутые даже в отдельные батальоны и состоявшие всего из 400 штыков! Чтобы сколько-нибудь поддержать штатный состав полков от постепенного таяния, весьма скоро пришлось отбирать для прибывавших пополнений трехлинейные винтовки, заменяя их старыми берданками, у всех нестроевых, а также у войск специального и вспомогательного назначений (крепостная артиллерия, инженерные и железнодорожные части и т. п.). Но и эта мера могла оказать, очевидно, лишь единовременную помощь. Необходим же был постоянный приток винтовок.

В конце января 1915 г. недостаток ружей в русской армии обострился настолько, что пришлось от имени Великого князя обратиться за помощью к Франции. Соответственная телеграмма вызвала там целый переполох, но не привела к практическим результатам. Франция оказалась бессильной прийти нам на помощь. Поэтому в дальнейшем пришлось рассчитывать только на увеличение производительности собственных оружейных заводов или покупку и заказы оружия заграницей. Что касается расчетов на заграничные рынки, то они оказались в общем эфемерными. Производительность же отечественных заводов лишь к концу первой четверти 1915 г. была доведена до размера 60 тысяч винтовок в месяц. Но что значила эта цифра при месячной потребности в винтовках, определявшейся цифрой около 300–350 тысяч! Было очевидно, что некомплект вооруженных людей в армии с течением времени может только возрастать.

Независимо от недостатка в винтовках, на Русскую армию надвигалось едва ли еще не большее испытание, в виде недостатка огнестрельных припасов, ружейных и особенно артиллерийских. Этот последний недостаток стал выявляться уже в первые месяцы войны и о нем было сообщено Ставкой военному министру уже в октябре 1914 г. Но Военное министерство, базируясь на опыте Русско-японской войны, вначале недоверчиво отнеслось к сообщениям Ставки, заподозрив ее даже в сокрытии истины. Генерал Сухомлинов обращался, помимо Ставки, к различным лицам в армии с просьбой присылки точных данных о боевых припасах. Сомнений, однако, не было. Наступал голод в огнестрельных припасах в самом настоящем смысле этого слова. По самому скромному подсчету, требовалось на армию наличного состава ежемесячно не менее 1 1/2 миллионов патронов для одной только легкой артиллерии; поступало же в течение зимних месяцев 1914–1915 гг. едва около 1/4 части потребного числа. В весьма печальном положении находились также вопросы снабжения армии пулеметами и прочими предметами технического снабжения. Материальная часть армии в период маневренной войны весьма быстро и неожиданно износилась. К сожалению, как я уже сказал, мы не могли рассчитывать в вопросах снабжения на получение помощи от наших союзников: последние сами выбивались из сил, чтобы преодолеть собственные в этом отношении затруднения.

Все вытекавшие выводы о невозможности задаваться при существовавших условиях какими-либо широкими предположениями на ближайшие месяцы, вынуждали Великого князя вначале присоединиться к моей точке зрения о необходимости временно ограничиться действиями в направлении Восточной Пруссии как более безопасными и лучше соображенными с наличным состоянием армии и ее возможностями. Однако, сторонники другого мнения указывали на подготовку австро-венгерских войск к новому наступлению и на необходимость ответить на этот способ действий не обороной, а только активными действиями, чтобы не дать возродиться австро-венгерской армии от перенесенных ею поражений. Генерал Иванов настойчиво указывал, что успех против австрийцев «отзовется благоприятно в Венгрии, которая готова идти на сепаратный мир, а также и в Румынии»…

Около того же времени и граф [А. А.] Игнатьев,[74] русский военный агент в Париже, сообщал в Ставку, что генерал Жоффр, осведомленный о трагическом положении вопроса об огнестрельных припасах в Русской армии, высказался, что «если мы лишены возможности возобновить наступление в Польше, то все же, быть может, сможем продолжить действия в Галичине, где характер местности требует минимального содействия артиллерии».

Наконец, на решение Верховного главнокомандующего, в смысле перенесения наших наступательных действий в Галичину, стали давить и политические факторы. В феврале 1915 г. открылись военные действия союзников против Дарданелл, а дипломатия Держав согласия в наступающем году сосредоточила все свое искусство на том, чтобы привлечь на свою сторону Румынию и Италию. Очевидно, что при таких условиях достижение Россией крупного успеха на австро-венгерском театре могло казаться крайне заманчивым, если бы не реальные факты, говорившие против возможности счастливого выполнения задуманной операции.

Оценка условий обстановки всегда, однако, является делом субъективным; поэтому принятие того или иного решения Главнокомандующим вооруженными силами, говоря теоретически, должно бы всегда быть актом только его свободной воли. Дело ближайших сотрудников Верховного лишь выяснить реальные плюсы и минусы всякого данного решения, что и было выполнено с величайшим вниманием. Мои предположения о более осторожном способе действий менее подходили к порывистому и стремительному характеру Великого князя и поэтому, в конечном результате, не были приняты. Великий князь, под влиянием сторонников другого способа действий, изменил свое первоначальное мнение и, в конце концов, все более и более стал склоняться к тому образу действий, который казался ему более отвечавшим масштабу России и ее конечным стремлениям.

19 марта начальник штаба Верховного главнокомандующего «собственноручным» письмом, на имя главнокомандующих фронтами сообщал, что «отныне Верховный главнокомандующий имеет своей основной задачей перейти всем Северо-Западным фронтом к чисто оборонительного характера действиям, а Юго-Западному фронту предназначает главнейшую задачу будущей части кампании…» Это единственная директива за всю войну, вышедшая из-под пера генерала Янушкевича. Так как всякий оперативный план должен соответствовать настроениям и характеру их ответственного исполнителя и так как таковым по закону являлся не кто другой как Главнокомандующий, то, в сущности, против данного решения спорить более не приходилось. Но, в виду необычного порядка отдачи директивы, минуя меня, я все же немедленно возбудил ходатайство о моем увольнении от должности. Просьба моя была категорически отвергнута, и я продолжал занимать прежний пост генерал-квартирмейстера, причем, конечно, с прежним рвением стремился обеспечить успех нового плана, принятого Великим князем, стремясь лишь по возможности смягчить те опасности, которые, по моему мнению, могли угрожать и стали позднее действительностью в отношении нашего стратегического положения вообще, и на севере в частности. Тем не менее, в довольно длительный период колебаний, стали уже постепенно осуществляться меры, намечавшиеся к исполнению, согласно первоначального решения Великого князя.

Против 83 неприятельских дивизий, каковую цифру в середине января 1915 г. русская Ставка принимала в основание расчетов того времени, мы имели на фронте 99 пехотных дивизий и, кроме того, в непосредственном распоряжении Верховного главнокомандующего находились 4 отборных пехотных дивизии. Соответственным распределением этих дивизий и укреплением занимавшихся позиций мы достигли, прежде всего, того, что положение нашего фронта должно было считаться достаточно прочным и никакая неожиданность не могла нам угрожать своими последствиями. К февралю месяцу мы имели основание рассчитывать влить в войска новобранцев 1914 г. и несколько улучшить положение подвижных артиллерийских запасов.

В Восточной Пруссии к этому времени находилась наша 10-я армия, имевшая 15 численно довольно слабых дивизий, против 8 германских. Армия эта остановилась в своем наступлении перед укрепленной позицией германцев на фронте Мазурских озер. Командующий этой армией генерал [Ф. В.] Сиверс[75] полагал возможным лишь медленное продвижение ее вперед, при помощи саперных и минных работ. Наиболее притягивавшим к себе внимание, в смысле возможности наступления, было Млавское направление, на котором войска Новогеоргиевской крепости (4 пехотных дивизии) вели довольно успешную борьбу против относительно слабых сил немцев (вероятно 2 дивизии). Чувствовалось, что, при энергичном нажиме, противник может быть здесь отброшен на свою территорию.

Для наступления предполагалось образовать ударную группу из трех отборнейших корпусов (Гвардейского, 4-го Сибирского, только что прибывшего с Дальнего Востока, и 15-го корпуса, заново сформированного). Вместе с некоторыми дополнительными частями сила ударной группы могла быть доведена до 8–9 пехотных дивизий. Для главного удара было избрано направление с фронта Пултуск – Остроленка на фронт Сольдау – Ортельсбург, причем обеспечение флангов ударных групп должно было лежать: левого на войсках, уже находившихся на Млавском направлении, и правого на частях 10-й армии.

На переброску немецких войск с левого берега реке Вислы, мы, очевидно, должны были ответить переброской с того же фронта наших войск, причем выгода более коротких расстояний была бы на нашей стороне. Само собой разумеется, что атака ударной группы должна была поддерживаться демонстративными действиями остальных армий Северо-Западного фронта; 10-я же армия должна была совершить энергичный натиск на противника со стороны одного из ее флангов. С предположениями этими был своевременно ознакомлен лично мною генерал Рузский, главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, а 18 января он был официально уведомлен, что Верховный главнокомандующий вполне одобрил формирование новой 12-й армии для Млавского направления и утвердил назначение командующим этой армией генерала Плеве, которого вместе с его начальником штаба генералом Миллером считал наиболее подготовленным для выполнения задуманной операции. Однако уже в это время Главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов, отчасти поддерживаемый начальником штаба этого фронта генералом Алексеевым, выражал явное тяготение к мысли о необходимости форсирования Карпат и вторжения в Венгерскую равнину, в результате чего генералу Иванову заманчиво рисовалась картина распадения австро-венгерской монархии и заключение сепаратного от Германии мира.

Вначале идея зимнего форсирования Карпат стала проводиться главнокомандованием Юго-Западного фронта только под видом частной задачи фронта, преследующей исключительно местную цель исправления невыгодного положения, занятого войсками этого фронта. Но затем, по мере привлечения к ней интереса со стороны Верховного главнокомандующего, задачи наступления армий Юго-Западного фронта стали постепенно расширяться и к зоне наступления стали притягиваться войска хотя и того же пока фронта, но других районов. При этом войска в этих последних районах стали ослабляться в такой мере, что уже 26 января общее положение на Юго-Западном фронте заставило Верховное главнокомандование согласиться на переброску с Северо-Западного фронта на Юго-Западный 22-го корпуса, для закрытия им важного Мункачского направления, оказавшегося, вследствие ослабления на нем войск, в явно угрожаемом положении.

В то же время выполнение задуманного на Млавском направлении наступления все откладывалось, пока неожиданное наступление германцев в Восточной Пруссии, исполненное со свежими силами в начале февраля, не заставило от него отказаться вовсе, a последовавшая затем перемена в планах Верховного главнокомандующего не изменила коренным образом всей обстановки войны.

2. Миражи генерала Людендорфа

Наши противники, в течение минувшей войны, были всегда достаточно хорошо осведомлены о передвижениях русских войск и по ним составляли себе представление о планах русского командования. Начавшееся сосредоточение наших войск в направлении Восточной Пруссии и перегруппировки, выполнявшаяся ими в Карпатах, конечно, не ускользнули от неприятельского внимания, но они создали совершенно ложное, как мы видели, представление о наличии у русского Верховного главнокомандующего в начале 1915 г. особого «гигантского», как его назвал генерал Людендорф в своих воспоминаниях, наступательного плана.

План этот рисовался автору упомянутых воспоминаний в виде одновременного наступления наших войск на обоих флангах их обширного стратегического фронта в двух направлениях: в сторону Восточной Пруссии и в направлении Венгерской равнины. Целью же его, по-видимому, должно было служить стремление к выпрямлению той огромной дуги, которую в действительности представляла линия нашего фронта, имевшего вершину на левом берегу реки Вислы, a основание в районах к западу от среднего Немана и в Буковине.

Если бы основная мысль плана, который генерал Людендорф приписывает русскому Главнокомандующему, была действительно такова, то едва ли ее можно было бы назвать целесообразной, ибо она предусматривала бы одновременное наступление в двух расходящихся направлениях, значительно удаленных друг от друга и ничем идейно не связанных. Но, во всяком случае, предположение бывшего начальника штаба Восточного германского фронта о наличии у нас какого-то, «гигантского», плана наступательного характера, любопытно в том отношении, что оно свидетельствует о степени той мощи и энергии, которые приписывались русским армиям и их Главнокомандующему противниками еще в начале 1915 г.

На самом деле читатель уже знает, что действительное состояние русских армий не позволяло им задаваться какими-либо широкими стратегическими операциями. Иллюзия существования наступательного плана, приписываемая нам генералом Людендорфом, могла, таким образом, создаться лишь в результате тех колебаний, которые существовали в русской Ставке и которые выразились в принятии сначала плана наступления в Восточную Пруссию, a затем в изменении его на противоположный, имевший задачей форсирование Карпатского хребта.

Тем не менее, как бы в противовес русскому «гигантскому» плану, со стороны наших противников наметились совершенно определенно два контрудара: один со стороны Карпат соединенными силами австро-германцев, и другой – из Восточной Пруссии силами одних германцев. Я не берусь утверждать, составляли ли эти отдаленные друг от друга удары части одного и того же плана, но полагаю, что для достижения ими таких результатов, которые могли бы их идейно связать в одну общую стратегическую комбинацию, свободные силы и средства наших противников были совершенно недостаточны, почему эти удары и были заранее обречены на стратегический неуспех. Вот как рисуется, с точки зрения русского исследователя, зарождение обоих ударов.

Как известно, всю зиму 1914 г. германское военное министерство тщательно подготовляло внутри страны четыре новых корпуса (38–41). Они предназначались для нового очередного удара ранней весной. С особым вниманием были подобраны для этих ударных корпусов начальствующие лица, а также кадры офицеров, унтер-офицеров и солдат. В сущности, генералом Фалькенхайном, заместившим в Германии после неудачного похода немцев на Париж генерала Мольтке [Младшего] на посту начальника полевого штаба, вопрос об использовании названных корпусов был твердо предрешен в смысле направления их на Западный фронт. Ранним переходом к активным действиям на этом фронте можно было вновь попытаться захватить ускользавшую из рук немцев инициативу действий. Поэтому требовались особо серьезные доводы, в пользу изменения боевого предназначения названных корпусов.

Первое покушение на вновь формировавшиеся корпуса было сделано еще в конце декабря со стороны австрийского командования. Начальник австро-венгерского штаба, генерал Конрад, отмечая, что наступательные действия русских войск в Галичине серьезно расшатали австрийский фронт, просил генерала Фалькенхайна об оказании австро-венгерским войскам серьезной помощи со стороны германцев. Свою просьбу он настойчиво повторил в январе 1915 г. в Берлине, на совещании, но ни в первый, ни во второй раз ему не удалось заручиться согласием генерала Фалькенхайна на направление новых германских корпусов на Восточный фронт, в помощь австрийцам.

Начальник германского полевого штаба генерал Фалькенхайн выразил лишь согласие на перевозку в Венгрию части германских войск из состава находившихся в распоряжении фельдмаршала Гинденбурга. Вследствие этого, для отправки в Венгрию были выделены из различных участков Восточного фронта несколько пехотных и одна кавалерийская дивизии, которые и составили ядро новой «южной», германской армии, поступившей под начальство генерала Линзингена.[76]

Армия эта, по сосредоточении на Карпатах, должна была начать наступление на направлении Мункач – Стрый. Это то самое наступление, которое заставило русскую Ставку согласиться на переброску 22-го русского корпуса, взятого с Северо-Западного фронта на Стрыйское направление.

В немецких источниках можно найти указания, что генерал Фалькенхайн согласился на формирование Южной армии без особого энтузиазма, считая германские войска мало подготовленными для горной войны, да еще зимой. И действительно, наши части 22-го корпуса, в мирное время стоявшие в Финляндии и потому особо подготовленные для действий в снегах и горах, сумели весьма скоро остановить начавшееся наступление. Одновременно с «Южной» армией, но несколько западнее ее, на фронте между Ужокским и Дукленским перевалами, распоряжениями австро-венгерской главной квартиры, должны были быть собраны наиболее сохранившиеся части Двуединой Монархии. Эти войска, составившие 3-ю австрийскую армию генерала [С.] Бороевича,[77] предназначены были для наступления на Перемышль и Самбор, одновременно с «Южной» армией генерала Линзенгена.

Целью такого совместного наступления должно было быть – поднятие падавшего настроения австрийцев, деблокада Перемышля, в котором нашими войсками был заперт более чем стотысячный гарнизон, и угроза Львову – важному политическому, историческому и административному центру всей Галичины. Кроме того, успехом этого наступления наши противники могли иметь в виду достижение также политического воздействия на Италию и Румынию, где в это время складывались настроения не в пользу империи Габсбургов.

Но еще более настойчивый нажим на немецкую главную квартиру, в отношении использования новых корпусов, был сделан немецким командованием Восточного фронта. Генерал Людендорф не без оснований доказывал начальнику германского полевого штаба, что пока не будет подавлен наступательный порыв русских войск, до тех пор невозможны никакие решительные результаты на западе. Хотя число германских дивизий против России достигало уже весьма почтенной цифры (по русским данным того времени – 42), тем не менее силы эти все же считались недостаточными для успешного противодействия русским наступательным планам, которые надлежало во что бы то ни стало предупредить собственным контрнаступлением.

– Если бы нам удалось уничтожить в Восточной Пруссии неприятеля, то мы могли бы, прикрываясь к стороне Ковны и Гродны, начать наступление на линию Осовец – Гродна и захватить переправы через реку Бобр. – В таком заманчивом виде генерал Людендорф рисовал будущие перспективы активных действий немцев из Восточной Пруссии. Не договаривалось только, что с линии Бобра шли прямые пути к Белостоку.

Итак, Белосток – с севера, Львов – с юга, иначе говоря – охват обоих флангов русских армий, находившихся вытянутыми в линию по Нареву, левому берегу реки Вислы, a также вдоль Карпатского хребта!.. Это ли не «гигантский» план «контрнаступления», которым намечали ответить наши противники на «воображаемые» замыслы русской армии!.. На приписывавшееся нам стремление к разжатию дуги противники имели в виду ответить еще более тесным ее сжатием. Генерал Фалькенхайн, по-видимому убежденный, в конце концов, доводами германского командования Восточным фронтом, отказался от организации весеннего наступления на западе и выразил свое согласие на направление новых корпусов в распоряжение фельдмаршала Гинденбурга. Уже в третий раз Россия таким образом привлекала к себе в значительном числе германские корпуса, первоначально предназначавшиеся Германией для Запада или уже действовавшие на нем.

Четыре корпуса[78] должны были прибыть на восток в самом начале февраля и быть использованными для нанесения решительного удара против флангов нашей 10-й армии, находившейся, как мною уже было отмечено, в Восточной Пруссии. Там она занимала укрепленную позицию вдоль восточных берегов реки Ангерапп и Мазурских озер.

Наступление германских войск было обнаружено войсками этой армии 7 февраля. Неожиданный бросок среди лютой зимы неприятельских войск в обход обоих флангов, произведенный с выдающейся даже для немцев силой и энергией, произвел ошеломляющее впечатление. Вся операция велась при частых снежных буранах, которые засыпали дороги и наметали огромные сугробы снега, вышиною до одного метра и более. Неожиданно мороз сменялся оттепелью и тогда дороги превращались в озеро талого снега. Затем – снова мороз; вода замерзала, ветер сдувал на открытых пространствах снег, и войскам приходилось иметь дело с еще более трудной гололедкой. Тем не менее, преодолевая все трудности, свежие германские корпуса быстрым и неожиданным ударом смяли правофланговый корпус нашей 10-й армии. Затем они отбросили остальные корпуса в Августовские леса и притиснули их к болотистым верховьям реки Бобра.

Находившийся в арьергарде 20-й русский корпус самоотверженно прикрывал отход остальных корпусов армии за названную реку, но в результате своих действий был окружен неприятелем в Августовских лесах. Попытка его пробиться к Гродне окончилась неудачей и 22 февраля остатки корпуса принуждены были положить оружие у мельницы на реке Волькушек. Только этим тактическим успехом немцы успели прикрыть общее крушение их несообразованного со средствами плана, предвидевшего, как мы видели, по меньшей мере закрепление на переправах через реку Бобр. Наступательный порыв их свежих корпусов был поглощен не доходя линии названной реки, а на среднем Немане, в районе Друскеник, их поджидала уже прямая и очень серьезная кровавая неудача…

Главным образом и попытка наступления австро-германцев в Карпатах была остановлена весьма быстро. Хотя бои в горах продолжались еще весь март месяц, но уже к середине февраля быль ясен полный неуспех предпринятой операции. Наши противники встретились здесь с контрнаступлением русских войск, и движение их вперед разбилось не только о необычайную трудность местности, усугубленную снежной и морозной зимой, но и стоимость встреченного сопротивления. Несмотря на весьма крупные потери и крайнюю скудость артиллерийского снабжения, русским войскам удалось постепенно одержать верх, и теперь уже неприятелю пришлось заботиться об упрочении своего положения введением в линию фронта новых германских и австрийских дивизий.

Наконец, 22 марта пал Перемышль и у генерала Иванова оказались в распоряжении новые корпуса для выполнения взятой им на себя задачи – по прорыву в Венгерскую равнину. К этому времени, как мы уже узнаем, и Верховный главнокомандующий решительно склонился на сторону этого плана. На Юго-Западный фронт полились новые подкрепления, в лице 3-го кавалерийского корпуса и заамурцев.

Таким образом, день за днем борьба на Карпатах ширилась и судьба Австро-Венгерской монархии казалась действительно висевшей на волоске. Напрасно генерал Алексеев, получивший к тому времени ответственный пост главнокомандующего Северо-Западным фронтом и потому поставленный в необходимость прикрывать главную операцию, которая велась в сторону Австрии, писал теперь (6 апреля) генералу Янушкевичу, что, по его глубокому убеждению, основной нашей операционной линией следует считать путь «на Берлин» и что «пути через Австрию, по своей длине, сложности и необеспеченности не могут почитаться желательными». Стремясь, по-видимому, оправдать свое прежнее сочувствие наступательной операции против Австрии, генерал Алексеев в том же письме высказывал, что для него это наступление «являлось задачей промежуточной» и что это наступление на Юго-Западном фронте было предпринято, как следствие заминки на Северо-Западном фронте, как контрманевр против сбора значительных сил противника на путях к Перемышлю, с попутным нанесением австрийцам поражения…»

Намечавшаяся высадка на Галлиполийском полуострове сухопутного англо-французского десанта и налаживавшиеся переговоры о присоединении к Державам согласия Италии приковывали всецело внимание Держав согласия к Придунайскому театру. Восточно-Прусский район остался в руках немцев и временно он не давал о себе знать.

3. Посещение Государем Императором Николаем II Галичины

Под таким радужным настроением близкого и решительного успеха над австрийцами состоялось посещение Императором Николаем II Галичины. В придворных кругах это путешествие намечалось уже давно, при первых же успехах наших войск, но Великий князь Верховный главнокомандующий всячески стремился отдалить время Высочайшей поездки, предвидя те политические затруднения, которые при организации ее могут возникнуть.

Очевидно, что в простом посещении русских войск, находящихся на боевом фронте, их Верховным Главой – Императором Всероссийским не могло встретиться никаких особых препятствий, кроме заботы о личной безопасности Монарха. Но некоторыми кругами посещению Императором Николаем завоеванного края имелось в виду придать характер более внушительного акта, которым как бы закреплялось стремление России к будущему присоединению к ней Галичины. Поездка такого рода могла вызывать уже сомнения политического свойства.

Не входя в подробный их разбор, укажу лишь на переменчивость военного счастья, которое могло эти стремления, как это и случилось впоследствии, дискредитировать неожиданным образом. В подобном случае авторитет Русского Монарха мог подвергнуться нежелательному умалению, если бы при посещении Государем Галичины не было проявлено должной сдержанности и такта. К сожалению, на это не приходились рассчитывать ни со стороны администрации, ни со стороны придворных чинов. К тому же Великому князю было совершенно ясно, что опрометчивая политика русского правительства в Галичине не подготовила благоприятной почвы для возбуждения в населении симпатии к русским приемам управления.

Недостаточно отзывчивое отношение Верховного главнокомандующего к вопросу о посещении Государем Императором Галичины было, в свою очередь, истолковано при дворе, как доказательство чрезмерно развившегося у Великого князя честолюбия. Его объявили в простом нежелании допустить в завоеванный край Государя, имевшего законное право на доминирующий почет и уважение. Уже давно за спиной Великого князя Николая Николаевича ходила злая клевета о тайном его намерении занять Российский Престол, пользуясь приобретенной им во время войны популярностью. Эта клевета вызывала к Великому князю недружелюбные чувства не только в ближайших ко двору сферах, но вполне вероятно, она доходила и до самого Императора.

Придворные круги ответили на сдержанность Ставки к задуманному путешествию Государя стремлением не допустить к участию в нем ни Великого князя, ни чинов Славки. Официальным мотивом такого намерения было соображение о невозможности для Верховного главнокомандующего и его ближайших сотрудников покинуть Ставку на несколько дней, что якобы могло нарушить руководство боевыми действиями. При нынешних средствах связи и том обстоятельстве, что поездка в Галичину совпала с пребыванием Верховного как раз в районе главнейших действий, очевидна вся нелепость подобного соображения. Но отсутствие Великого князя, как Верховного русского главнокомандующего, представляло еще особые опасности: поездке Императора Николая II мог быть в этом случае придан особенно ярко именно тот характер, которого так желал избежать Великий князь. В конце концов пришлось примириться на том, что поездка все же состоится, что ей должен быть придан строго военный характер и что в ней должны будут принять участие Верховный главнокомандующий, его личная свита, и сверх того начальник штаба, генерал-квартирмейстер и два офицера Генерального штаба Ставки.

Государь со свитой в назначенное утро 22 апреля прибыл на пограничную станцию Броды, где его уже ждали Верховный главнокомандующий с указанными выше чинами. Отсюда дальнейшее путешествие до Львова должно было быть совершено в автомобиле. Стоял тихий и ясный весенний день, делавший этот переезд в 100–120 километров особенно приятным. Государь сел в автомобиль с Верховным главнокомандующим. Начальник штаба генерал Янушкевич поместился со мною, в прочих автомобилях – остальные сопровождавшие.

Ехали по пути наступления нашей 3-й армии. Близь Золочева, случайно, у братской могилы воинов 166-го пехотного Ровенского полка кортеж остановился. Государь оставил автомобиль, немного прошелся по полю бывшего здесь сражения и выслушал рассказ о действиях русских полков. Для меня вся эта сцена имела особенно трогательное значение, так как, по странному совпадению, за несколько лет до войны я имел высокую честь командовать именно названным полком в родном мне Киеве. Конечно, факт пребывания Русского Монарха у братской могилы чинов полка был мною подробно описан и сообщен в полк, в надежде, что впоследствии запись эта будет включена в полковую историю, – как интересный для полка эпизод из минувшей войны.

Следующая остановка была сделана, когда мы подъезжали ко Львову, при встрече какой-то довольно жидкой депутации, при которой находился генерал-губернатор Галичины граф Г. А. Бобринский.[79] Подношение русского «хлеба-соли», чтение адреса, пожелания, приветствия – во всем этом уже было нечто, выходившее за пределы простого военного объезда. Остановка эта пришлась близ огромной закрытой сигарной фабрики. Мне припомнилась кем-то описывавшаяся забавная сценка. Сидит в полковом обозе 2-го разряда на облучке наш несуразный подолянин-хохол Никита Ткачук, призванный по мобилизации; лениво размахивает он кнутищем и сосет, вместо обычной «цыгарки» из «тютюна» предлинную, никогда им до сего времени невиданную заграничную сигару. Она, однако, ему не по вкусу и он непрерывно поплевывает направо и налево. Мне рассказывали, впрочем, что наши солдатишки предпочитали кропить сигару и такой «крошенкой» набивать свои «люльки».[80] Привычнее и потому вкуснее.

Во Львове Государь остановился во дворце бывшего наместника, занимавшемся теперь графом Бобринским. Великий князь, генерал Янушкевич и я – в доме одного из польских магнатов, по приглашению последнего, переданному нам графом Адамом Замойским. Этот граф Замойский выступил в самом начале войны вольноопределяющимся в Лейб-гвардии Уланский Его Величества полк, состоял сначала ординарцем у главнокомандующего Северо-Западным фронтом, a затем, будучи произведен в офицеры, находился при Ставке: впоследствии он был, кажется, назначен флигель-адъютантом к Его Величеству.

Лично от меня многие детали пребывания Государя в Галичине ускользнули, так как я видел Императора лишь мельком, имея свое прямое дело и стараясь не удаляться слишком далеко и надолго от помещения, где расположилась моя походная канцелярия, которая была связана прямым проводом со Ставкой. Но Великий князь был во время всей поездки не в духе и лица, непосредственно при нем состоявшие рассказывали мне не мало случаев, явно выражавших стремление администрации, шедшей в этом отношении даже против графа Бобринского, придать посещению Императора Николая II более широкое, чем это хотелось Ставке, значение. В этом отношении особенно мало такта проявили власти в Перемышле, с русским комендантом генералом [Л. К.] А[ртамоновым][81] во главе.

В день приезда Государя во Львов во дворце наместника был прием, затем обед и вечером раут, на котором граф Бобринский получил звание генерал-адъютанта. На всех этих празднествах присутствовали сотни приглашенных. Преимущественно военные. Статские лишь изредка выделялись на фоне походных мундиров своими черными фраками. Были ли дамы – не помню. У меня осталось внешнее впечатление как бы специально военного собрания. Впрочем, на рауте я оставался очень недолго, занятый собиранием данных для подробного доклада Императору. Доклад этот был назначен на утро на вокзале, перед отправлением Государя в дальнейшую поездку.

Ночлег во Львове, в роскошных палатах польского магната, связан у меня с чрезвычайно оригинальным утренним впечатлением, полученным мною при пробуждении от обширных размеров занимавшейся мною комнаты и ее высокого потолка. С моего выезда на войну из Петрографа 14 августа 1914 г., т. е. свыше восьми месяцев, я ведь спал все время в узком низком помещении вагонного купе! Понятно поэтому мое удивление, когда, проснувшись во Львове и забыв о перемене обстановки, я, вместо своих обычных тесных и сдавленных перегородок, получил сразу впечатление большой и радостно залитой солнцем комнаты. С чувством какой-то особенной свободы я только и могу сравнить мое первое утреннее ощущение.

Прибывший на вокзал лишь за несколько минут до отхода поезда, Государь не мог, конечно, вдумчиво отнестись к сделанной мною оценке общей обстановки, а между тем, уже тогда с запада стали поступать глухие сведения о каких-то перевозках, совершаемых немцами на восток. Я особенно дорожил поэтому наличием у Хырова, в распоряжении Верховного главнокомандующего 3-го Кавказского корпуса. Этот корпус, под командой своего доблестного командира генерала [В. А.] Ирманова,[82] приобрел громкую боевую репутацию в Русской армии и мне стоило не мало усилий сберечь его до описываемой поездки от всепоглощающей наступательной энергии генерала Иванова, отправлявшего все попадавшие к нему войска в Карпатские горы и тем лишь облегчавшего неприятелю выполнение уже подготовлявшегося контрудара. Корпус этот составлял «единственный» резерв на всем Юго-Западном фронте и тем с большим усердием я стремился к его наилучшему пополнению и снабжению, что было очень нелегко в виду общего недостатка вооружения и снабжения. Меня также искренно радовал предстоявший корпусу Высочайший смотр и предположенная раздача самим Государем некоторых боевых наград, что должно было поднять дух корпуса еще на большую высоту. «Возможно, и даже вероятно, – писал я в одной докладной записке еще от 12 апреля, – что германцы имеют в виду собрать значительные силы на австро-венгерской территории, дабы не дать развиться нашему наступлению за Карпаты. Имеющиеся указания о вероятности удара германцев на центр 3-й армии, с целью выйти на правый фланг наших войск, переваливших главный Карпатский хребет, каковой удар может обещать им успех, в силу происшедшей растяжки фронта названной армии».

К сожалению, я оказался правым в своих соображениях. Но, что мог сделать один корпус против макензеновской фаланги, да еще тактически неудачно направленный! Он только увеличил собою ряды отступавших. В этот день, 23 апреля, предстояли: железнодорожный переезд в Самбор – место расположения штаба 8-й армии, затем в Хырове, как я уже сказал, смотр 3-му Кавказскому корпусу и вечером – прибытие в Перемышль.

В Самборе нас приветствовал командующей 8-й армией, генерал Брусилов. Для встречи Государя был вызван из Карпатских дебрей почетный караул 16-го стрелкового полка, шефом которого состоял Государь. Полк этот принадлежал к составу 4-й стрелковой бригады, которая была прозвана еще по отличиям в Турецкую войну «железной» бригадой.[83] Тот же вид «железных стрелков» сохраняли и теперь смуглые загорелые лица людей «почетного» караула, в большинстве украшенных одним, двумя и более Георгиевскими крестами. Их бравая внешность и молодецкая выправка, прекрасное обмундирование и хорошо пригнанное снаряжение, конечно, весьма мало говорили о страданиях и лишениях тех русских воинов, которые вынуждены были карабкаться в горах с камня на камень и гнать штыками перед собою австрийцев без содействия артиллерийского и ружейного огня, из-за отсутствия боевых патронов.

Полный порыва, Брусилов ручался за успех, но… просил подкреплений и патронов!.. Читатель уже знает, что генерал Брусилов был в свое время начальником офицерской кавалерийской школы в Петербурге и что он являлся ближайшим сотрудником Великого князя Николая Николаевича в вопросах совершенствования кавалерийских офицеров в их специальной службе. Это был очень образованный генерал, хотя и не прошедший академического курса, но много читавший и размышлявший над военными вопросами. Непосредственно до войны генерал Брусилов был одно время помощником командующего войсками Варшавского военного округа; затем он командовал 12-м армейским корпусом и с первого же дня мобилизации вступил в командование 8-й армией.

Генерал Брусилов был военачальником, так сказать, кавалерийского типа и по своему физическому строению, и по моральным данным. В деле ведения боевых операций он отличался большим порывом и необыкновенною стремительностью, каковые качества удваивались при успехе. Но вместе с тем, под влиянием встречавшихся затруднений и, особенно, при отсутствии немедленной поддержки, эти его качества имели свойство довольно быстро падать. Во всяком случае, это был один из самых выдающихся русских генералов. В революционное время он занимал одно время даже должность Верховного главнокомандующего, не имея, впрочем, как это видно из изложенного, необходимых для этой должности данных.

Известна позиция Брусилова во время русской революции и после перехода власти в России в руки большевиков. Никто, конечно, серьезно не заподозрит генерала Брусилова в большевизме. Но в период русской революции, он, как мне думается, находя ее, видимо, непредотвратимой, слишком тесно, хотя, быть может, только и внешне, связал себя с нею. Таким образом, с незаметным скатыванием власти к большевизму, ему обратного пути уже больше не было, тем более что путь этот был связан с мучительною долею изгнанника-эмигранта. Во всяком случае, не нам, современникам, слишком близко стоящим к печальным событиям нашей Родины, судить этого генерала, давшего России немало блестящих побед.

С прибытием Государя в Самбор, после бодрого и полного надежд доклада генерала Брусилова, в штабе армий, помещавшемся в каком-то училище, состоялся завтрак, за которым мы все увидели генерала Брусилова в свежих генерал-адъютантских погонах и золотом аксельбанте. Такой знак монаршего внимания к командующему 8-й армией, которая предназначена была для нанесения решительного удара австрийцам, поднял настроение присутствовавших на особую высоту и, глядя на общее воодушевление, хотелось верить в близкий успех!

После завтрака состоялась поездка в Хыров, к месту стоянки частей 3-го Кавказского корпуса. Весь смотр прошел в столь же радужном настроении, если бы не недовольство Верховного главнокомандующего, выразившееся на сей раз в замечании начальнику штаба корпуса за какое-то не совсем удачное и никем не замеченное построение частей корпуса. Корпус, в общем, представился отлично, имея полное число рядов и комплект офицеров. Люди выглядели бодро, имели на себе прекрасную обувь, в которой чувствовалась уже острая нужда в армии, а апшеронцы,[84] у которых в мирное время верхняя часть сапожных голенищ полагалась из красного сафьяна, в память исторической атаки при Кунерсдорфе,[85] в которой они, по полковому преданию, наступали «по колена в крови», умудрились даже обтянуть соответственную часть голенищ красным кумачом, что придавало им необыкновенно щегольской вид.

Я внутренне радовался, что старания Ставки возможно полнее снабдить корпус, состоявший в резерве Верховного главнокомандующего, увенчались блестящим успехом. Куда только этому корпусу придется направить свой удар! Приведет ли он к разгрому австрийцев, или только к отражению германского контрнаступления? Ясно для меня было только одно, что дальнейшее удержание корпуса в распоряжении Верховного главнокомандующего немыслимо. Все кругом кричит: вперед, вперед, без оглядки вперед!.. Вне сомнения было, что передача корпуса в распоряжение генерала Иванова явится для последнего в своем роде царским подарком!

Вечером состоялся приезд Государя со всеми сопровождавшими его лицами в недавно взятую австрийскую крепость Перемышль. Свыше 100 000 пленных и до 1000 орудий принесла Русской армии эта сдача! Русским комендантом крепости назначен был генерал А., незадачливый командир одной из очень крупных войсковых частей 2-й Самсоновской армии, по-видимому, рассчитывавший своим приемом «Русского Царя» установить поколебленное к себе доверие. Всей Русской армии хорошо были известны исключительные способности названного генерала «втирать в глаза очки», как у нас говорили. Приемы, впрочем, несложны: побольше лести, низкопоклонничества и проявления дешевой преданности «своему Государю». И вот, в тот же вечер – приветствия и торжественный молебен превращены, вопреки указаний Верховного главнокомандующего, в арену неподобающих условиям обстановки речей и пожеланий!

На следующий день, 4 апреля, – посещение нескольких полуразрушенных нашим огнем и неприятельскими взрывами фортов, краткие доклады о событиях и завтрак-обед в прекрасном помещении гарнизонного собрания, на который сквозь прозрачное покрывало неопределенными глазами смотрел из рамы огромного портрета престарелый император Франц-Иосиф. Посещением Перемышля закончилась главнейшая часть императорского путешествия по прекрасной Галичине, так близко напоминающей по своей чудной природе соседнюю Волынь и Подолию! Обратный путь Государь и сопровождавшие его лица совершили до Львова на автомобилях, с краткими остановками для выслушивания встречных приветствий, а от Львова – по железной дороге до Брод, куда прибыли уже поздно вечером. В поезде же был сервирован для ехавших холодный ужин.

А в это самое время, под руководством германского полковника [Х.] фон Секта,[86] искусного начальника штаба генерала Макензена, уже подвозилась и устанавливалась мощная неприятельская артиллерия на реке Дунайце, на пространстве между верхней Вислой и Бескидами, предназначенная с маху снести укрепленную позицию, a вместе с нею и войска нашей численно ослабленной 3-й армии, находившейся под начальством генерала [Р. Д.] Радко-Дмитриева![87]

В период этой подготовки за границей вражеской печатью усиленно муссировалось сведение о том, что Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич серьезно заболел. Сведение это вызвало настолько большую тревогу у наших союзников, что русский министр иностранных дел принужден был, особой телеграммой от 29 апреля, просить нашего посла в Париже опровергнуть это известие, как безусловно ложное, и заверить французское общественное мнение в отличном состояния здоровья Великого князя, пользовавшегося, как это видно из данного факта, огромным доверием и популярностью за границей.

4. Германский контрманевр

«Сегодня с утра ополченские части, занимавшие позицию за правом фланге 3-й армии, отошли под напором противника от реки Дунайца. С ночи начался жесточайший обстрел, a затем и атака противником левого участка 9-го и всего фронта 10-го корпусов», – такой телеграммой начальника штаба Юго-Западного фронта в Ставку начинается печальная хроника нашего отступления из Галичины! Как мы видели, наступательные действия немцев против французов, a затем англичан, не удались в той мере, в которой они были задуманы.

Но в течение протекшего времени многое изменилось в обстановке и на Восточно-германском фронте. Мы успели подтянуть на театр военных действий все наши силы, не исключая даже войск из Владивостока. Мы успели также доказать своими активными действиями, что, ради общего дела, готовы на великие жертвы, и что до тех пор, пока не потушен наступательный порыв наших войск, никакие решительные успехи на Западном фронте неосуществимы.

Этот последний факт вошел в сознание начальника германского полевого штаба, генерала Фалькенхайна – действительного руководителя в тот период войны боевыми действиями германской армии. Его решением, в начале 15-го года, вновь сформированные в Германии корпуса были направлены не на Западный, а Восточный фронт войны, и использованы, как о том уже рассказано в одном из предыдущих моих очерков. Коренного изменения в обстановке эта жертва со стороны германского командования, впрочем, не принесла, и положение на русском фронте оставалось угрожающим. В течение всего марта австрийцы постепенно сдавали на Карпатах и руководители Центрального союза должны были опасаться полного крушения австро-венгерской монархии. При условии нарастания опасности в районе Константинополя (Дарданелльская экспедиция англо-французов) и колеблющихся настроениях в Италии и Румынии, прорыв русских войск в венгерскую равнину мог явиться для центральных держав весьма и весьма грозным фактором в военном отношении. Необходимо было, во что бы то ни стало, предупредить эту ближайшую опасность.

Так думалось в начале апреля в Мезиере и Тешене, в пунктах расположения в то время главных квартир германской и австро-венгерской армий. Генерал Конрад, начальник австро-венгерского Генерального штаба и ближайший сотрудник австрийского главнокомандующего эрцгерцога Фридриха,[88] предпочитал, однако, для поддержания разлагавшегося фронта, частичное вкрапливание в австрийские войска германских частей. При таких условиях не могло возникать вопроса о передаче руководства австрийским фронтом германскому командованию, и таким путем генералу Конраду удавалось оберечь внешний престиж армии и своей страны. Но германское верховное командование вскоре убедилось, что такой способ частичного подпирания не дает положительных результатов и что деятельность прибывающих германских войск как бы растворяется в общем бессилии австрийского фронта. Необходимо было, поэтому, принять решение, которое могло бы в корне изменить положение. Таким решением могло быть только временное перенесение главных действий германцев на восток. Приходилось расстаться с мыслью о нанесении смертельного удара на западе, и, не покончив там с врагами, обратиться против того из противников, который в данный период времени являлся наиболее угрожающим. Этому решению отчасти благоприятствовала и сложившаяся обстановка в том смысле, что, создав на Западном фронте от Северного моря до швейцарской границы почти неодолимую стену укреплений, оплетенных проволокой и усиленных мощной артиллерией, германцы получали возможность безопасной переброски значительных сил на восток.

Но, куда же именно направить этот принципиально решенный удар? Где та больная точка, на которую всего расчетливее нацелить новый германский молот? Надо сказать, что к весне 15-го года наш растянутый фронт, представлявший огромную дугу, обращенную выпуклостью к противнику, имел много слабых мест. Русская армия, как читатель уже знает, была на исходе своих сил. В непрестанных боях на Карпатах она понесла очень крупные потери. Некомплект во многих частях был угрожающий. Катастрофичен был недостаток в предметах вооружения и боевых припасах. При таких условиях, войска могли еще продвигаться вперед, имея своим противником австрийцев, но выдержать серьезный напор более энергичного и настойчивого врага им было едва ли по силам. Лишь победа над австрийцами могла влить в усталую Русскую армию свежие силы, но эту-то победу германское верховное главнокомандование и решило вырвать своим контрударом.

Для германцев, однако, было далеко не все равно, где нанести подготовлявшийся контрудар. Их успех должен был оказать непосредственное влияние на улучшение положения австрийцев. К тому же, на юго-восточном театре Центральных держав, как я уже говорил, зарождались новые политические факторы, развитие которых надлежало по возможности задержать или затруднить. При таких условиях весьма важно было демонстрировать мощь Германии сильным ударом в пределах именно австро-венгерской территории. Вступлением значительных сил на территорию ее союзницы устанавливался, кроме того, и известный контроль над нею, не бесполезный с точки зрения германской политики и стратегии.

«Я уже давно обдумываю, – писал в апреле 1915 г. генерал Фалькенхайн, – сильное наступление из района Горлице в направлении к Саноку». И действительно, успех наступления в этом направлении мог свести на нет все наши успехи на Карпатском фронте, по отношению к которому намечавшийся удар являлся фланговым. В особо трудное положение он мог поставить те из наших войск (левый фланг 3-й армии и всю 8-ю армию), которые далеко углубились к тому времени в горы на Бартфельдском, Дуклинском и Лупковском перевалах.

Генералу Конраду, ясно видевшему безвыходное положение австро-венгерской армии, ничего не оставалось, как пойти навстречу предположениям Фалькенхайна, и задуманное наступление было окончательно решено на одном из апрельских совещаний в Берлине. Свыше 16 пехотных дивизий, с невиданной по числу и мощности артиллерией, должны были развернуться на фронте между Верхней Вислой и подножием Бескид: 11-я германская армия – на участке Горлице – Громник и 4-я австрийская армия – севернее до Вислы. В состав этой фаланги должны были войти четыре германских корпуса, подлежавших перевозке с запада и, как я уже говорил, избранных из числа лучших ударных войск германской армии. Так, в составе этих корпусов находилась и императорская гвардия.

Понятно, что руководство столь ответственной операцией соединенных германо-австрийских сил имелось в виду поручить германскому генералу. Это предположение не вызывало возражений даже со стороны Конрада, тем более, что таковым лицом являлся стяжавший себе блестящую боевую репутацию и отличавшийся большим тактом генерал фон Макензен. Но вот вопрос: от кого сам Макензен должен был получать директивы? Конрад здесь не сдал и настоял на сохранении этого права за австро-венгерским главнокомандованием, хотя постепенно, с развитием наступательных операций против России, право это и приобрело характер простой фикции.

Согласившись на то, чтобы генерал Макензен был подчинен на время совместной наступательной операции австро-венгерскому главнокомандованию, генерал Фалькенхайн, однако, не имел желания выпустить из своих рук высшего наблюдения за общим ходом военных событий на Восточном фронте. В начале мая главная германская квартира была перемещена в небольшой пограничный городок Плесс, находившийся всего лишь в расстоянии одного часа автомобильной езды от Тешена – пункта расположения австро-венгерской главной квартиры. Этим перемещением центрального органа германского руководства войной – всего лучше подтверждается та мысль, что соединенным действиям вооруженных сил Центральных держав на востоке придавалось в этот период времени первенствующее значение. И, таким образом, Западный фронт на тот же период времени должен был явиться для немцев лишь источником для питания силами и средствами задуманного удара на востоке.

1 мая 1915 г., свыше 1000 неприятельских пушек, до самого большого калибра включительно, зарокотали на пространстве от Вислы до Бескид, протяжением около 80 километров. В короткий срок наши окопы и проволочные заграждения были сравнены с землею. С нашей стороны на этом участке находились части только двух корпусов, в состав которых были введены ополченцы. 2 мая противником произведен был прорыв у Горлице, а на следующий день он овладел Тарновым. При отходе в особо трудном положении оказался наш 24-й [корпус], одной из дивизий которого[89] командовал Лавр Георгиевич Корнилов,[90] имя которого впоследствии прогремело далеко за пределами России. Раненный в руку и захваченный австрийцами, генерал Корнилов, как известно, бежал потом из плена и поспешил вернуться к родным знаменам.

Боевые успехи, сопровождавшие действия германо-австрийцев над нашими истомленными войсками, лишенными к тому же боевых припасов, развились настолько быстро, что уже к середине мая армии нашего Юго-Западного фронта оказались отошедшими за Сан и к Днестру. Здесь была надежда отстояться, но новый толчок неприятеля к югу и северу от Перемышля повел к оставлению нами названной линии и к дальнейшему отходу из Галичины. 22 июня был оставлен нами Львов, и, вслед затем, войска Юго-Западного фронта были поставлены в необходимость разделиться на двое. Одна часть должна была удерживать неприятеля на фронте между Вислой и Припятью, базируясь на пути к северу от Полесья; другой, меньшей части – оставалась задача, по возможности удерживая наступление противника, выполнить отход к пределам Киевского военного округа.

В этот же период времени наши западные союзники, англо-французы, не преминули использовать отвлечение части германских сил на восток и приступили, в конце апреля или начале мая, к подготовке собственного наступления в Артуа, севернее Арраса. Генерал Жоффр, осведомленный Великим князем о серьезности нашего положения после германского прорыва, начал свое наступление уже 9 мая. Развернувшиеся на западе бои продолжались с довольно большим, впрочем, перерывом по середине, до конца июня. Но эти наступательные действия не остановили и даже не ослабили напора враждебных сил против нас. Германское командование было уверено в прочности своих позиций на западе и продолжало безбоязненно усиливать свои войска на восток.

Неблагоприятно складывалась для Держав согласия и обстановка в районе Дарданелл; затягивались также безнадежно переговоры о выступлении Румынии. Что касается Италии, то, хотя правительством [А.] Саландры[91] и было подписано политическое соглашение в конце апреля, но Италия выговорила себе месячный срок для вступления в войну, которое, таким образом, отодвигалось до 26 мая. Наш министр иностранных дел С. Д. Сазонов, в письме от 27 апреля на имя нашего посла в Лондоне, горько сетовал на позицию, занятую в переговорах с Италией союзной дипломатией вообще и английским министром иностранных дел [Э.] Грэем[92] в частности, сославшимся на слишком широкие требования Италии. «Результат подобного ведения переговоров налицо, говорит он, и его нельзя назвать иначе, как полною капитуляцией трех великих держав (Россия, Англия и Франция) перед предъявленными им Италией требованиями, причем не удалось даже обеспечить достаточно скорое выступление последней».

Ради каких же военных результатов была принесена Державами согласия эта политическая «капитуляция»? Италия открыла военные действия против Австрии, действительно, 26 мая. Но ее наступление на восток замерло в пограничной же полосе на реке Изонцо.

Это было большой неожиданностью для Конрада, который всегда держался мнения, что одновременное наступление Италии и России создаст неразрешимую для Австро-Венгрии задачу войны на два фронта. В стремлении избежать таковой, в австро-венгерском Генеральном штабе, как нам позже стало известно, обсуждалась даже мысль о заключении с Россией сепаратного соглашения, с уступкой последней восточной части Галичины, как раз по линии рек Сана и Днестра, но под условием свободы действий Австрии в западной части Балканского полуострова. Эти настроения австрийцев, по-видимому, даже создали временное колебание в планах генерала Фалькенхайна, который одно время думал о приостановке дальнейшего наступления против России и о повороте германских войск на юг, в сторону Балкан, для установления надежного сообщения с Турцией. Лишь колеблющаяся политика болгарского правительства, не выражавшего еще окончательного решения стать на сторону Держав согласия, временно, до осени, оставила германскую стратегию на прежнем пути и при прежней задаче – наступления против России. Предоставив в распоряжение Австрии альпийский корпус – для обороны Тироля и еще три дивизии – для наблюдения за Сербией и Румынией, германское командование облегчило тем самым австрийцам задачу сосредоточения необходимых сил против итальянцев. В результате, с русского фронта было переброшено австрийцами на границу с Италией лишь минимальное количество войск (по некоторым источникам, всего 2 дивизии) и, таким образом, выступление Италии также не дало русскому фронту сколько-нибудь осязательного облегчения.

Трудность изолированной борьбы с соединенными силами германо-австрийцев увеличивалась еще крайне недостаточным развитием в нашем тылу рокадных железнодорожных линий. Подкрепления с Северо-Западного фронта могли прибывать только «малыми пакетами», и немедленно же расходовались генералом Ивановым на подкрепление передовых линий. Попытки организовать контрманевр при таком способе расходования резервов, естественно, не удавались, и вновь прибывшие части быстро сгорали в общем огне пожара, не принося коренного изменения в обстановке.

Наконец, 7 июля, по инициативе генерала Жоффра, в Шантийи был собран междусоюзный военный совет, имевший задачей обсудить меры помощи России. По донесению А. П. Извольского, нашему министру иностранных дел генерал Жоффр, открывая заседание, сказал, приблизительно, следующее:

– В августе и сентябре 1914 г. Русская армия перешла в наступление в Восточной Пруссии и Галичине, чтобы облегчить положение французов и англичан, вооруженные силы которых отступали перед напором почти всей германской армии. Нынешнее положение в России требует таких же действий с нашей стороны. Это необходимо с точки зрения как военной чести Франции и Англии, так и собственных их интересов.

Все присутствовавшие присоединились к словам, выраженным в столь трогательной форме генералом Жоффром, и наш представитель (граф Игнатьев) счел необходимым благодарить собравшихся за намерение предпринять наступление, имеющее целью облегчить наше положение на Восточном фронте. Но действительность оказалась сильнее слов и желаний. Новое англо-французское наступление в Шампани и Артуа началось лишь 25 сентября. Наступление же итальянцев, как я уже сказал, не развилось далее реки Изонцо. При таком положении самостоятельное выдвижение ослабленной и обескровленной сербской армии являлось, конечно, нецелесообразным. Русские армии, предоставленные себе, обречены были на дальнейший отход.

12 июля началось наступление неприятеля и на Наревском фронте. Будь у немцев побольше свободных сил в описываемый период времени, уже тогда могло бы со всей силою выявиться грозное значение восточно-прусского района. Известно, что по вопросу о «направлении» германского наступления из этого района среди немецких военачальников возникли серьезные разногласия. Немецкое командование Восточным фронтом было сторонником глубокого удара на Ковну и развития затем широкой наступательной операции в направлении на Вильну и на Минск. Удар этот, своевременно организованный, мог создать, конечно, очень трудное положение для наших отступавших севернее Полесья армий. Но генерал Фалькенхайн, не сочувствовавший столь широкому размаху, может быть по недостатку сил, и все еще опиравшийся на авторитет императора Вильгельма, ограничил первоначальное наступление из Восточной Пруссии направлением к нижнему Нареву.

Это решение, несомненно, способствовало в значительной мере благополучному выполнению русским командованием очень трудного вытягивания наших войск из польского мешка. В начале августа нами была эвакуирована Варшава, а в последней трети того же месяца – крепость Осовец.

Что же стало с Новогеоргиевском, в котором был оставлен гарнизон в составе до 100 000 человек при огромном количестве орудий? По поводу этой крепости напомню, что в 1910 г., при пересмотре системы инженерной подготовки нашей западно-пограничной полосы, Новогеоргиевск был единственным пунктом на Висле и Нареве, за которым было решено сохранить значение крепости. Главным основанием к такому решению было стремление несколько успокоить общественное мнение нашей союзницы Франции и местного населения, взволновавшихся неправильным освещением вопроса о мерах, принимаемых в связи с новым планом войны, и видевших в упразднении некоторых крепостей доказательство оставления русской Польши, в случае войны, на произвол судьбы. Но независимо от этого мотива, характера скорее политического, Новогеоргиевская крепость могла иметь также некоторое военное значение. Она заключала в себе постоянные мостовые переправы через Вислу и Нарев, удержание которых в первый период войны имело для нас существенное значение.

К сожалению, ко времени открытия военных действий, перестройка устарелых укреплений Новогеоргиевска, требовавшая применения совершенно новых начал, далеко не была закончена и, по расчетам инженеров, бетонные работы были выполнены всего лишь в размере 25–30 %. Совершенно не были подготовлены, например, к обороне промежутки между фортами. Тем более, конечно, тяжела ответственность коменданта и старших начальников, которым в военное время крепость была подчинена и которые не позаботились в течение годичного срока восполнить инженерные недочеты крепости мобилизационными работами!

Что касается артиллерии, то она состояла преимущественно из орудий устарелых типов, но все же среди них имелись и новые орудия – дальнобойные, подвижные и скорострельные. Хуже обстояло дело с боевыми припасами, которые надо было экономить. Постоянного пехотного гарнизона крепость не имела, да по условиям войны и не могла иметь. Трудно было бы удерживать в крепости ее гарнизон в то время, когда впереди в поле шли ответственные операции. Это было бы нарушением одного из основных правил стратегии о разумном сосредоточении всех сил к месту решительного боя. Но все же, надо сказать, что в Новогеоргиевске пехотные части менялись излишне часто и, в конце концов, в состав этого гарнизона, но распоряжению главнокомандующего Северо-Западным фронтом, вошли дивизии очень слабых боевых качеств, из которых две (ополченские) не закончили даже своего формирования. От всех этих дивизий нельзя было, конечно, ожидать проявления высокого воинского духа. Между тем, при технической неготовности крепости, активность гарнизона имеет, конечно, особо существенное значение.

Таковы были элементы, из которых должно было сложиться сопротивление крепости. Мы вправе, однако, поставить рядом и другой вопрос о том, какое влияние имело вообще наличие Новогеоргиевской крепости на сложившуюся в то время стратегическую обстановку данного театра военных действий. Генерал Людендорф по этому поводу говорит, что действия под Новогеоргиевском не оказали непосредственного влияния на общий ход германского наступления. Действия эти были, по его слогам, лишь «отдельным эпизодом в тылу германских армий, которые продолжали продвигаться на восток». И этот взгляд на значение сопротивления Новогеоргиевской крепости являлся глубоко справедливым. Взятие Новогеоргиевска было немцами поручено ближайшим частям их 12-й и 9-й армий, вошедшим в подчинение генерала [Г. фон] Безелера,[93] покорителя Антверпена. В его распоряжение была предоставлена также мощная тяжелая артиллерия до 16 дюймов калибра (австрийские гаубицы), обильно снабженная боевыми припасами. При таких условиях генерал Безелер не сомневался в успехе порученного ему дела и высказывался даже против обложения крепости, требовавшего некоторого времени.

Таким образом, Новогеоргиевская крепость своим сопротивлением могла дать России лишь новую героическую главу для истории ее армии. Но вправе ли были современники ее ожидать, при тех средствах, которые для этого были затрачены? Значение крепостей-точек и весь характер инженерной подготовки территории претерпели в последнее время существенные изменения в результате условий современных войн, и нельзя было не приветствовать ответственного распоряжения Великого князя Николая Николаевича о том, чтобы в будущем все остальные наши крепости, находившиеся в смысле обороны в еще худшем положении, чем Новогеоргиевск, эвакуировались по распоряжениям командующих армиями, как только выяснится бесполезность их дальнейшей обороны для полевых действий. В силу этого распоряжения, эвакуированы были Осовец, укрепления Ивангорода, Гродна и Брест-Литовска.

В середине августа, в ясный солнечный день, среди полной тишины чудного соснового леса, в котором близ Барановичей была расположена Ставка Верховного главнокомандующего, неожиданно раздался артиллерийский выстрел, гулко разнесшийся по всей Ставке. Затем послышался шум быстро опускавшегося аэроплана.

– Что это, «свой» или «чужой»? Неприятель неизменно надвигался на восток, и появление его воздушной разведки над нами могло казаться вполне естественным.

– Молодцы артиллеристы, – подумал я о взводе, находившемся при Ставке, и кустарным образом приспособившем свои полевые пушки к стрельбе по аэропланам. – Но если опустившийся аппарата «свой», то как бы не «был на нем кто-либо ранен!..

Через несколько минут стало известным, что опустился, «свой» из Новогеоргиевска, и что на нем прибыл из крепости офицер. Вести, доставленные им, были плохие. По словам прибывшего, крепость находилась в безнадежном состоянии. Северо-восточные форты, обращенные к Млаве, были разрушены и настроение в гарнизоне подавленное. Победителем явилась мощная неприятельская артиллерия, бросавшая снаряды ужасающей силы. Распространявшиеся при разрывах ядовитые газы и звуковой эффект поражали нервы защитников.

Тяжелые предчувствия прибывшего вестника оправдались, крепость, как потом выяснилось, была 19 августа сдана немцам. Печальные подробности хода ее обороны долго не были известны. Ходили кошмарные слухи об измене каких-то инженерных офицеров, якобы выехавших из крепости навстречу немцам с подробными планами. Этому плохо верилось, ибо на кого только в то тяжелое и обидное для русского национального чувства время не падали легкомысленные обвинения в предательстве. И действительно, в приведенном рассказе, насколько мне известно, правда только в том, что три инженерных офицера, выехав однажды в автомобиле на передовые позиции, действительно там случайно попали в район действий немецкой разведки. Возможно, и даже вероятно, что при них были некоторые планы, без которых при работе обойтись невозможно. В завязавшейся с немцами перестрелке два офицера были убиты, a третий, вместе с автомобилем и содержимым в нем, взят в плен. Так именно рисуется в письмах ко мне картина печального эпизода теми, для которых дорога память и доброе имя упомянутых офицеров. Своим нравственным долгом считаю и я предать гласности сообщенный мне рассказ.

К концу августа на фронте Северо-Западных армий уже не было войск западнее линии Белосток – Брест, и, таким образом, роковая опасность, висевшая над армиями этого фронта, быть сдавленными двухсторонним охватом в русской Польше миновала.

Наш вынужденный отход из Галичины и Польши летом 1915 г. вызывал у Верховного главнокомандования естественный вопрос, где же тот наивыгоднейший рубеж, на котором желательно было бы остановить дальнейшее продвижение неприятеля вглубь страны. Казалось, что наиболее удобной и короткой линией для нашего будущего фронта к северу от Полесья представлялась линия к юго-западу от железной дороги Либава – Радзивилишки – Кошедары (например, в южной части по течению реки Дубиссы); затем среднее течение реки Немана (с крепостями Ковна, Гродно и предмостным укреплением у Олиты); далее Беловежская Пуща и крепость Брест-Литовск, которая уже примыкала к верховьям Пинских болот.

На фронте этой линии имелись природой заготовленные для неприятеля препятствия, в виде рек, которые были усилены в некоторых, наиболее важных пунктах, крепостями и долговременными укреплениями. Правда, крепости были в периоде перестройки, но все же представляли известную силу. Правый фланг названного фронта упирался в Либаву, представлявшую передовую базу для нашего минного и подводного флота. Обход же левого фланга заставил бы противника втянуться в лесисто-болотистые пространства Полесья. Наконец, в тылу прилегала, в виде рокадной линии, железная дорога Либава – Вильна – Барановичи, с несколькими ответвлениями в сторону фронта. Но не все оценивали так значение упомянутой линии.

«Отечественная война», – пустил кто-то мысль, быстро привившуюся.

Надо, впрочем, сказать, что сближение наступившей войны с Отечественной носилось вообще в воздухе с самого ее начала. Известные, например, слова Императора Александра I[94] об условиях, при которых мог быть заключен мир с Наполеоном, почти дословно вошли в речь, произнесенную 2 августа 1914 г. его правнуком, после торжественного молебна в Зимнем дворце по случаю открытия военных действий с немцами.

В тот период времени, о котором идет речь, оскорбленное самолюбие русских людей сравнением развертывавшихся событий с обстановкой 1812 г., по-видимому, стремилось вложить в отступление, являвшееся, несомненно, вынужденным, идею какого-то преднамеренного внутреннего замысла.

– Чем дальше мы уйдем на восток, тем лучше. Придет наше время, тогда зарвавшемуся немцу труднее будет убраться восвояси.

Да, конечно, война в конце лета 1915 г. приняла для русской стороны характер «отечественной». Но лишь в смысле перенесения ее на отечественную территорию. Всякое иное сближение переживавшегося времени с эпохой 1812 г. являлось неправильным и практически только вредным. В самом деле, оно приводило лишь к тому, что под конец отступления довольно легко отдавалось то пространство родной земли, которое, в сущности, можно было оберечь от тяжестей неприятельского нашествия. Начиная с конца августа, враг уже не с прежней энергией нажимал на наши войска.

Замечалось даже некоторое ослабление его сил, вследствие увода ряда австро-германских дивизий в тыл. Теперь-то мы знаем, что во второй половине августа германское командование задумывало уже новую операцию в сторону Балкан и потому стало перевозить в южную Венгрию часть своих дивизий. Между тем, в наших войсках, под влиянием мысли об отечественной войне, постепенно вырабатывалась дурная деморализующая привычка, как тогда говорили, «выравнивать» фронт. Достаточно было неприятелю толкнуть наши войска назад в одном каком-либо месте, чтобы отступали и соседи, во избежание угрозы флангу. С этой легкостью отхода на неатакованных или слабо атакованных участках боролись вначале недостаточно энергично, и зло постепенно пустило более глубокие корни: оно приобрело даже как бы право некоторой законности.

С другой стороны, обратное отобрание каждой пяди отданной врагу земли, при современных способах ее закрепления и отсутствии у нас достаточных технических средств, должно было столкнуться с крайними трудностями, почти невозможностью. Обо всех этих обстоятельствах мне неоднократно приходилось докладывать Великому князю Верховному главнокомандующему, убеждая его громко произнести свое властное слово для прекращения дальнейшего отхода. Я напоминал Великому князю, какое магическое действие произвело его слово в августе 1914 г., когда потребовалось вырвать победу из рук австрийцев. Великий князь терпеливо меня выслушивал, но… молчал. Была ли это потеря веры в войска, или же сознание, что он доживает, в должности Верховного, свои последние дни и потому не должен затруднять работы генерала Алексеева, главнокомандующего Северо-Западным фронтом, приобретавшего все большее влияние на ход дел и очевидно шедшего ему на смену, мне осталось неизвестным.

– Ваше Высочество, пока вы у власти, Россия знает только вас одного и только вы один отвечаете за общий ход войны! – сказал я ему однажды.

– Я подумаю, – коротко ответил мне Великий князь, замяв этим дальнейший разговор! Только в последнем слове, перед своим отбытием из Ставки, благодаря меня за совместную годовую работу, Великий князь добавил:

– Я особенно ценил ваше откровенное слово, высказывавшееся мне во всех случаях!

Я понял, о каком случае он говорил. Явились, впрочем, и другие обстоятельства, которые сделали неосуществимою остановку Русской армии на той линии фронта, о которой я говорил в начале моего настоящего очерка.

Пока наши войска удерживали в своих руках, хотя бы только и частично, территорию Восточной Пруссии, до тех пор было немыслимо распространение неприятельских вооруженных сил в направлениях к среднему и нижнему Неману. Но, с отступлением после февральских боев нашей 10-й армии к Неману и Бобру и после окончательного оставления в середине марта мысли о восстановлении прежнего положения, правый фланг нашего стратегического фронта оказывался навесу. Германцы получали возможность продвижения не только в направлении на Ковну, но и в обход этого пункта с севера, со стороны Тильзита на Шавли. Значение Риго-Шавельского района, через который возможен был обход наших войск с севера, начало вырисовываться тогда с полной отчетливостью.

Опытный глаз генерала Людендорфа сразу оценил выгоды вторжения германских войск в Россию через Литву и Курляндию. Однако настойчивые атаки русских армий на Карпатах и грозивший нашим противникам развал австро-венгерского фронта отвлекал в то время внимание германского верховного командования в другую сторону. Тем не менее, Людендорфу, под предлогом демонстрации, все же удалось собрать на фронте Юрбург – Мемель несколько кавалерийских и пехотных дивизий, с которыми генерал Лауэнштейн – бывший германский военный агент в Петербурге – и произвел в конце апреля вторжение в Литву на Шавли и Либаву.

Уже через несколько дней после начала этой операции германцами были взяты оба упомянутых выше пункта, a затем правый фланг наших войск пришлось отнести в направлении к Виндаве. Вскоре постепенно усиливавшиеся в Литве и Курляндии германские войска образовали особую Неманскую армию, командование которой было вверено энергичному и деятельному немецкому генералу Отто фон Белову.[95]

С нашей стороны на правом берегу реки Немана немцы встретили сначала лишь слабые отряды, прикрывавшие границу с Германией. Стереотипное выражение в донесениях: «В Риго-Шавельском районе без перемен», – характеризовало положение в этом крае. Только однажды, в феврале, обычное спокойствие здесь было нарушено пограничным наступлением немцев на Тауроген, – в конце концов, отбитым, и ответным набегом наших войск на Мемель, выполненным, впрочем, уже в марте. Теперь, под давлением войск генерала Лауэнштейна, русские части стали отходить, как уже сказано, на Виндаву и Дубиссу.

С началом этого наступления немцев, главнокомандующий Северо-Западным фронтом генерал Алексеев распорядился усилением данного района новыми войсками. Эти войска вошли в состав ближайшей 10-й армии, штаб которой находился, однако, в Гродне, в 200–250 верстах от центра Шавельского района. Оказавшиеся при таком способе управления суетливость и беспланность действий войск Риго-Шавельского района были столь велики, что генерал Алексеев вынужден был даже командировать туда особое лицо разобраться в обстановке.

«С глазу на глаз, – пишет командированный генерал Палицын в своих воспоминаниях, – я попросил начальника штаба 10-й армии хотя бы три дня не посылать старшему начальнику в Шавельском районе никаких приказаний и вообще не вмешиваться в его работу…»

Позднее генералу Алексееву пришлось перевести в этот район генерала Плеве с его штабом. Хотя с этого момента управление войсками было упорядочено и дальнейшее распространение неприятеля приостановлено, но время для «вытеснения» немцев за Неман было упущено, и неприятель своим присутствием на Виндаве и Дубиссе должен был всегда напоминать об опасности возможного продвижения его дальше, в направлении на Вильну, Двинск и Ригу. Собственно говоря, уже с этого времени (конец мая и начало июня) настала пора для выделения армии генерала Плеве из ведения Северо-Западного фронта и непосредственного подчинения ее Верховному главнокомандующему. Может быть, тогда и удалось бы более своевременно сформировать особый северный фронт, для прикрытия путей севернее Ковны, на Петроград и Москву. Но образование этой новой группы войск могло идти лишь за счет Западного фронта, в связи с эвакуацией им Польши. А так как эту трудную операцию Великий князь Николай Николаевич вверил генералу Алексееву, то он и опасался своим вмешательством стеснить свободу его действий.

«Мы должны, – писал я в конце июля после целого ряда словесных докладов, – отказаться от стремления удерживать, во что бы то ни стало, линию реки Вислы и в своих решениях принимать исключительно требования стратегической обстановки, стремясь при первой возможности усилить и закрепить наше положение в Риго-Шавельском районе, который приобретает первенствующее значение при данных условиях обстановки…»

17 августа Русскую армию постиг, наконец, на ее правом фланге очень тяжелый удар: в результате германского штурма пала крепость Ковна.

Общественное мнение привыкло в течение минувшей войны, по опыту Западного фронта, к бессилию крепостей и довольно быстрому переходу их в руки неприятеля: поэтому оно не обратило особого внимания на падение названной крепости. Едва ли была даже усмотрена разница в положении и условиях обороны Ковны и Новогеоргиевска, перешедших в руки германцев почти одновременно. На самом деле различие было весьма и весьма существенное. Новогеоргиевск сдался, по оставлении нашими полевыми войсками линии рек Вислы и нижнего Нарева, т. е. в условиях, так сказать, «изолированной» обороны. Ковенская же крепость была расположена на линии общего фронта и не была окружена неприятелем, сохранив таким образом боевую связь с полевыми войсками, от которых, при лучшем управлении, должна была бы получить помощь. Помощь эта могла сказаться тем более действительной, что атаковавший ее германский корпус Лицмана едва ли в значительной мере превосходил гарнизон крепости в силах, а его артиллерию никак нельзя было назвать «подавляющей». «Ни одна крепость не дралась еще такими скромными средствами», – говорил о штурме Ковны, в своих воспоминаниях, генерал Людендорф. Даже с падением западных отделов обороны, располагавшихся на левом берегу Немана, Ковенская крепость имела, в сущности, возможность продолжать сопротивление, сомкнувшись укреплениями на правом берегу той же реки!

Комендант крепости, в действиях которого оказалось не мало погрешностей, был отрешен от должности, предан полевому суду и понес очень суровое наказание; вопрос же о том, почему крепость, нуждаясь в помощи полевых войск, не получила таковой, к сожалению не подвергся соответственному освещению. В этом печальном эпизоде для общей обстановки хуже всего было то, что, с переходом Ковны в руки неприятеля, фронт наш по существу оказывался прорванным в прямом направлении на Вильну. В руки неприятеля перешли мосты через реку Неман и железнодорожная линия на Вильну, только частично разрушенная гарнизоном крепости. Вследствие этого, штурм Ковенской крепости не остался отдельным эпизодом; он повлек за собою дальнейшее наступление немцев на правом берегу реки Немана. Генерал Людендорф вернулся к своей первоначальной заветной идее наступления в обход правого фланга русских войск, в общем направлении на Вильну – Минск.

Вследствие этого решения, дела на нашем правом фланге становились для нас все более угрожающими. Чтобы облегчить их, Ставкой были приняты самые решительные меры, заключавшиеся в распоряжениях по сосредоточению Гвардейского корпуса к Вильне, по переброске туда же двух пехотных корпусов и одной кавалерийской дивизии и, наконец, по выделению из войск Юго-Западного фронта 120 отдельных рот с офицерами и вооружением «для быстрого и надежного усиления сплоченными частями корпусов армии генерала Плеве». Эта исключительная мера была вызвана крайне ответственным положением названной армии, ослабленной предыдущими боями. С помощью полученных подкреплений генералу Плеве удалось остановить немецкое наступление на левом берегу реки Северной Двины. Наконец, к 31 августа с большими трудностями было закончено формирование штаба Северного фронта, и в командование им вступил генерал Рузский.

Все упомянутые распоряжения относятся к числу последних, исходивших от Великого князя Николая Николаевича. Как известно читателю, 5 сентября во главе всех действующих войск армии и флота стал Император Николай, а начальником полевого штаба к нему был назначен генерал Алексеев. С большим трудом к концу сентября Русская армия вышла из очень опасного для нее положения, создавшегося стремлением немцев охватить правый фланг их главной массы. Идея наступательной операции германцев, явившаяся в результате систематического пренебрежения русскими армиями вопроса о прикрытии их операционных линий со стороны Восточной Пруссии, не разразилась катастрофой и «повисла в воздухе» лишь вследствие недостатка у германцев сил для ее выполнения. Но, в результате немецкого наступления по правому берегу реки Немана, мы все же потеряли значительную полосу местности и должны были закрепиться к северу от Полесья на довольно случайной линии от Риги по Двине до Двинска и далее на юг до Припяти, восточнее Пинска. Мы потеряли возможность пользоваться, в качестве рокадной, не только железной дорогой Либава – Радзивилишки – Вильна, но и линией Рига – Двинск – Вильна. Южнее же мы целиком отдали немцам железнодорожный путь от Вильны на Барановичи и такие важные железнодорожные узлы, как Вильну, Лиду и Барановичи, владение которыми представляло бы для нас существенную пользу в дальнейшей длительной позиционной войне. Так или иначе, но лишь к концу сентября 1915 г., русские армии вновь заняли сплошной фронт от Риги до Румынской границы, на котором они и успели закрепиться.

Я не стану вводить читателя в трудные и спорные расчеты того количества войск, которое было переброшено германцами против нас с их Западного фронта за весь период наступательной операции, приведшей их от Дунайца к Западной Двине и Стыри. Укажу только на вполне достоверное распределение неприятельских сил, данное нашим военным представительством в Париже в 1920 г., в распоряжении которого имелись все необходимые для подсчета документы и данные. Из этого распределения видно, что, в то время как от начала войны до сентября 1915 г. неприятельские силы на Западе, по числу дивизий, не увеличились, держась на цифре 83 пехотных дивизий – в это время на Восточном фронте против нас число неприятельских дивизий возросло с 50 до 137.

Эти цифры лучше всяких слов свидетельствуют о том, какая помощь была оказана русскими войсками их союзникам на протяжении первого года войны, равно как ясно иллюстрируют размеры той опасности, которая была отведена жертвенностью Русской армии от наших западных союзников.

Некоторые характерные черты и события из жизни фронта и тыла

1. Отношения между правительством и Ставкой

Минувшая война не только в России, но и в остальных государствах, принявших в ней участие, развернулась в войну общенародную. Она поэтому несомненно требовала предельного напряжения всех живых и материальных сил борющейся нации. Чтобы дать это напряжение и тем облегчить победу, необходимо было обеспечить тесное единение фронта с тылом, армии с народом. Отсутствие такового единения составляло одно из самых больных мест в организации войны в России. Проистекало это больное явление из того, что в годы мира, правительством, которое не вело активной политики и вместе с тем, по причинам внутренним, опасалось приобщения населения к государственным делам, ничего не было сделано для создания в народе к моменту возникновения вооруженного конфликта соответственной «психологии». В силу этого население России в общем встретило войну без необходимого «пафоса».

Народ в России держался вдали от государственной жизни; ему были очень мало знакомы интересы страны и дальше своей деревенской колокольни он в большинстве мало что и видел. Нельзя отрицать, конечно, факта некоторого подъема настроения в населении в начале войны, но таковой сосредоточивался по преимуществу в городах, где больше следили за событиями, и главное, подъем этот имел только поверхностный характер. В глубине народа не было убеждения в необходимости победить, и запасные шли на призыв скорее из чувства послушания к требованиям власти, чем из патриотического сознания. Эта мысль лучше всего доказывается теми беспорядками, которыми в некоторых местах был отмечен призыв запасных.

В интеллигентских кругах также не было всеобщего подъема. Молодежь часто не стеснялась искать случая или уклониться от призыва вовсе, или пристроиться на службу в тылу. В свою очередь, и власть стала на ту ложную точку зрения, что войну можно выиграть без организации народных сил, усилиями одной армии, опирающейся на свой кадровый состав мирного времени и поддерживаемый правительством. Мобилизация армии не повлекла за собою мобилизации всей страны, т. е. приспособления строя всей ее жизни к суровым требованиям войны. Опыт Русско-японский войны в этом смысле не был достаточен. На факт объявления войны взглянули недостаточно серьезно; больше гадали о том, когда война может закончиться, чем думали, как бы придать ей силы для победного конца.

Недостаточная сознательность важности и ответственности наступившего с войною периода времени, была, таким образом, первою причиною тому, что внутренняя жизнь фронта и тыла, под коим следовало понимать всю страну, пошли не по одному руслу. Русские люди, покорные и в большинстве инертные, шли на призыв и умирали лишь до тех пор, пока не настали великие испытания. Очевидно, что в изложенных условиях достигаемые успехи не могли быть прочными. И когда в 1915-м году Германия нашла возможным, прочно укрепившись на Западе, сосредоточить против России свои главные силы, то Русская армия, к тому же лишенная боевых припасов, не могла не стать и не откатиться обратно на свою территорию.

Второй причиной расхождения жизни фронта и тыла явилось то недоверие, которое, как я уже имел случай отметить, сложилось при дворе к личности Великого князя, а за ним и к его ближайшим сотрудникам. Недоверие это было настолько чудовищно, что едва ли его целиком мог разделить лично Государь. По крайней мере, он тщательно скрывал все то, что ему нашептывалось, и, наоборот, всегда умел маскировать свое действительное отношение к Ставке знаками особого внешнего внимания к ней и расположения. Глубина всех подозрений стала известна лишь впоследствии, когда всеобщим достоянием явились письма Императрицы Александры Федоровны к ее супругу.

Из этих писем видно, что Императрица считала Великого князя опасным честолюбцем, ее больной мозг вместе с тем подозревал Ставку то в каком-то ужасающем предательстве, то в заговоре, имевшем целью низложение царствовавшего Императора и насильственное удаление ее в монастырь. Само собой разумеется, что все эти слухи, отнесенные к первому периоду войны, были сплошным вздором.

– Шпионы, находящиеся в Ставке, – писала Императрица по поводу одной из предполагавшихся поездок Царя на фронт, – сразу же сообщат немцам, и тогда их аэропланы начнут действовать.[96]

Надо было быть очень злостно настроенным и совсем не знать духовного облика Великого князя, чтобы можно было питать в этом смысле какие-либо опасения! Верховный главнокомандующий был одним из самых лояльных подданных своего Монарха. Подобно многим лицам, получившим религиозно-мистическое воспитание, он видел в русском Царе Помазанника Божьего и, только внутренне скорбя, что его окружали близорукие, а иногда и темные советники, стремился изыскать способы к улучшению положения. Тем не менее, недоверие к Верховному главнокомандующему Императрицы, не встречавшее должного отпора у Государя, несомненно, клало известный отпечаток на отношения к Великому князю правительства, среди членов которого было много закоснелых реакционеров и таилось, отчасти, желание подчеркнуть свою от Ставки независимость.

Этому способствовало и наше Положение о полевом управлении войск в военное время,[97] которое было составлено, как я уже отмечал в том предположении, что во главе действующей армии будет находиться сам Император. В этом случае на военном и морском министрах, органы которых должны были нести функции заготовителей всех снабжений, необходимых для армии и флота, естественно лежала бы обязанность быть выразителями и проводниками в Совете министров всех требований к стране войны. Через посредство этих лиц должна была быть устанавливаема прочная связь фронта с тылом и достигаемо необходимое объединение армии с народом в течение самой войны. С нарушением же основной схемы управления, т. е. со вручением обязанностей Верховного главнокомандующего особому лицу, оба министра выходили, таким образом, из подчинения Верховного главнокомандующего, который лишался возможности авторитетно влиять на Совет министров и чувствовать уверенность, что его требования будут исполнены. В Совете министров он не имел даже своего представителя!

В дополнение ко всей этой картине надо добавить еще и то, что начальник штаба Верховного главнокомандующего, вследствие недисциплинированности своего характера, легко переходившего допустимые границы, совершенно не сумел установить правильных отношений и приобрести необходимое влияние на направление деятельности министров, которые имели весьма много оснований жаловаться на его действия.

Держась, в силу своей неподготовленности в вопросах стратегии, по большей части нейтрально, он проявлял зато свою властную жестокость и мало дисциплинированный характер в отношениях своих с министрами и в доходивших на его разрешение делах внутреннего управления тем обширным районом, который, составляя театр военных действий, был, в известной степени, изъят из общего управления территорией всей Империи. B результате такого положения, многие министры избегали лично бывать в Ставке и входить с ним в общение: старый же председатель Совета министров И. Л. Горемыкин, чаще других навещавший Ставку, не пользовался в правительстве тем авторитетом, который соответствовал бы важности переживаемого военного времени.

Я не помню случаев посещения генералом Янушкевичем Совета министров, с целью установления единства взглядов взаимного обмена мнениями или подробного доклада о нуждах армии. Единственное соединенное заседание Совета министров и чинов Главнокомандования было то совещание, о котором читатель найдет сведения несколько дальше.

Жизнь в стране текла своим особым руслом, вне влияния на нее требований войны!

2. Шпиономания и тыловые непорядки

Уже неудачная Восточно-Прусская операция заставила русские войска с необычайной внимательностью взирать на все казавшиеся им подозрительными явления, происходившие кругом. С другой стороны, участники названного похода единогласно подтверждают о действительном наличии выдающейся организации помощи немецкого населения своим войскам. Вследствие этих причин, во всяком обывателе, шнырявшем на своей мотоциклете или велосипеде по восточно-прусским дорогам, русские войска склонны были видеть шпиона, высматривавшего их расположение или движение; во всяком мерцавшем огоньке, лишнем повороте колес ветряных мельниц или ударе колокола – чудилось, а может быть происходило и в действительности, – сигнализирование отрядам неприятеля. Так в русских войсках развилась нервировавшая подозрительность.

В польских местечках и городках, расположенных на территории России, подозрение в шпионаже по большей части падало на еврейское население, считавшееся более податливым на подкуп деньгами и другие меры неприятельского воздействия. Правильно или неправильно было это предположение – в этот вопрос я не вхожу, но общеизвестно, что в России еврейское население не пользовалось, в известных кругах, симпатиями, и к нему готовы были предъявлять всякие обвинения, до самых причудливых включительно. На предположении о нелояльности этой части населения России стали играть некоторые недобросовестные агенты полиции и контрразведки, видевшие в раскрытии возможно большего числа всякого рода шпионских организаций способ проявить свое служебное рвение, и тем выдвинуться по своей специальности. Война создавала для этого крайне благоприятную обстановку, ибо, рядом с напрасными жертвами контрразведки, несомненно существовали и действовали преступные организации, требовавшие беспощадной с ними борьбы и уничтожения. Времени разобраться было немного, шпионские организации были многочисленны и потому у наших агентов образовалась тенденция обвинять в предательстве огулом ту или другую часть населения, или категорию людей, вместо розыска действительно виновных отдельных лиц.

Ясно, что легче было подвести под подозрение все инородческое население: евреев, немцев, поляков или другие народности, чем выдвигать против того или другого отдельного лица какое-либо конкретное обвинение, которое еще нужно было показать. На почве этой обстановки, создаваемой, к сожалению, каждой войной, возникало много печальных случаев и недоразумений.

С началом наших военных неудач, подозрительность, естественно, увеличилась и захватила все больший и больший круг людей. Некоторые на этой подозрительности строили свою служебную карьеру, и я сам знавал одного очень крупного начальника, который, в период отступления русских войск из Галичины и Польши, хвастался, говоря: «Всякого инородца, которого я встречаю с лицом, обращенным к противнику, я рассматриваю как предателя России!..»

Особенно прославился своею жестокостью к инородцам начальник штаба Северного фронта генерал [М. Д.] Бонч-Бруевич.[98] Когда мне пришлось занять этот же пост после него, то первые недели едва ли не половину времени мне потребовалось употребить для разбора всякого рода жалоб на его деятельность. Этот Бонч-Бруевич слыл за антиправого, а его брат был известным большевиком, игравшим в начале революции большую роль. Впоследствии и правый Бонч-Бруевич оказался на службе большевиков. Недаром про него ходил пророческий рассказ, что во время маневров его суетливый начальник, терявший быстро голову, кричал: «Скачите, Бонч – направо, Бруевич – налево!» Такой способ двойного охвата всего обширного диапазона политических партий генерал Бонч-Бруевич и провел полностью в своей дальнейшей служебной карьере, пользуясь позицией, занятой его братом большевиком.

Разумеется, Ставка должна была дать в вопросе об отношении к инородцам соответственную директиву, и обязанность эта лежала на начальнике штаба Верховного, в распоряжении которого имелась гражданская канцелярия для всех дел по части управления населением, проживавшим на территории военных действий. Но, к сожалению, здесь-то именно и проявился мало уравновешенный характер начальника штаба Верховного, человека мало опытного и не ведавшего, что неправильно, хотя и слегка только нажатая сверху кнопка отражается внизу всегда чрезвычайно болезненными явлениями. Несомненно, что он «горел» праведной ненавистью ко всякой возможности предательства и шпионажа. Но от этого «горения», вследствие его неуравновешенной системы управления, к сожалению, много страдали не только отдельные лица, но и целые группы населения.

Недоверие обуяло в этот период времени Русскую армию не только в отношении мирного населения. Оно распространяюсь также частично на офицерский состав. Печальный образец представляет собою, например, дело бывшего подполковника [С. Н.] Мясоедова,[99] преступление которого так и осталось не достаточно доказанным.

В дневнике одного из чинов штаба генерала Алексеева[100] имеется по поводу этого дела следующий абзац:

«[М. С.] Пустовойтенко[101] (ближайший сотрудник генерала [М. В.] Алексеева) говорит, что, когда он прибыл с Алексеевым на Северо-Западный фронт, в разведывательном отделении штаба уже служил и работал прапорщик Владимир Григорьевич Орлов,[102] призванный из следователей по особо важным делам округа Варшавской судебной палаты. Он тогда же потребовал у него доклад по делу шпиона Мясоедова и, якобы, оказалось, что во всем обширном деле не было ни одного документа, объективно доказывающего виновность повешенного. Все инкриминируемое Мясоедову было таково, что никоим образом не доказывало чего-нибудь неопровержимого…»

Подобные же суждения приходилось встречать в воспоминаниях и других лиц. Много доставалось начальникам с немецкими фамилиями, из которых некоторые, чувствуя себя давно русскими, спешили ходатайствовать, даже об изменении своих фамилий. Лиц немецкого происхождения обвиняли в том, что они сумели, опираясь на министра двора графа [В. Б.] Фредерикса,[103] (кстати, не немца по происхождению) образовать в армии и даже вокруг русского Престола, замкнутую цепь членов сочувствующих Германии. Дело дошло до того, что Верховному главнокомандующему Великому князю Николаю Николаевичу пришлось издать особо строгий приказ, имевший целью положить предел необоснованным обвинениям, которые вносили лишь смуту и разложение в армейскую среду.

Особенно разрослись непорядки в ближайших войсковых тылах, во время отхода русских войск из Польши и Галичины. Великому князю, как Верховному главнокомандующему, и в этом вопросе пришлось самому вмешаться, напоминая телеграммами на имя главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Алексеева о бессистемности эвакуационных распоряжений и о неправильно создавшемся у войск представлении, что принимаемые меры являются «репрессиями». Телеграммой, например от 20 июня 1915 г., Великий князь напоминает: 1) что удаляться и уничтожаться должно лишь то имущество, которое может непосредственно служить на пользу противнику, или препятствовать нашим военным действиям; 2) что при уничтожении, по распоряжению военных властей имущества, должны непременно составляться требуемые законом акты; 3) что население, при отсутствии крайней необходимости, не должно подлежать принудительному выселению и не должно лишаться необходимых запасов продовольствия; 4) что лицам, добровольно покидающим свой кров, должна облегчаться возможность выбора временного места жительства и 5) что члены одной семьи ни в коем случае не должны разделяться по различным пунктам.

Меры эти надлежало применять, разумеется, в одинаковой мере ко всем слоям населения безразлично. Но Верховный главнокомандующий принимал и более строгие меры к уничтожению тыловых безобразий. Так, например 6 июня 1915 г. Великий князь телеграфировал о необходимости предания военно-полевому суду командиров тех полков, «чины которых будут изобличены в учинении погромов!»

К сожалению, «шпиономания» внедрилась глубоко не только в армии, но и в народе, не исключая и царских дворцов. В придворных сферах в предательстве, и даже измене, тайком обвиняли даже Верховного главнокомандующего и его сотрудников, в народе же и в армии напротив, – подозрения в измене шли в царские покои. Все объясняли изменой. Это обвинение являлось простейшим способом облегчить свое личное неудовольствие, и в некоторых случаях оправдать неудачу. Чего проще: «Измена кругом!». В этом общем стоне только и проявлялось уродливое единение и общность настроений фронта и тыла, армии и народа. И если на фронте указанное настроение в силу дисциплинированности войск не давало еще вспышек, то в сердце России, в Москве, оно разразилось в июне 1915 г. огромными беспорядками, заставившими, наконец, Царя и правительство призадуматься над охватившим всех настроением.

3. 14 (27) июня 1915 г. В Ставке

Уже почти два месяца наши войска, не выдержав стремительного удара Макензена у Горлице и Тарнова, – находились в отступлении из Галичины. Попытки зацепиться за Вислоку и позднее за реку Сан не удались. Врагу был отдан обратно Перемышль и Львов, и уже недалеким казалось время, когда ужасы войны должны были коснуться наших собственных пределов.

Россия, оскорбленная военными неудачами, глухо волновалась. Слово «измена», как читатель уже знает, ходило кругом. Но и других поводов для недовольства было не мало. Наша центральная власть уже давно стала терять доверие широких общественных кругов и народных масс. Не Горемыкину, конечно, незадолго до войны назначенному на пост предстателя Совета министров, было под силу, хотя бы временно, на период войны, смягчить те причины, которые отделили власть от народа.

Все качества этого застывшего в своих воззрениях старца, не только внутренние, но и просто внешние находились в ярком противоречии с требованиями того трудного времени, которое надвинулось на Россию. Нужны были широкий государственный ум, железная воля, кипучая энергия. Наблюдая же Горемыкина во время мимолетных наездов в Ставку, я лично всегда выносил впечатление о нем, как о человеке, переутомленном жизнью и больше всего сосредоточенном на себе.

В таких условиях, внутри России, в ее сердце – Москве – накопившиеся нездоровые настроения разразились в начале июня 15-го года серьезными народными беспорядками. Полиция вначале бездействовала, и дала уличной толпе «разойтись». Сперва подверглись разгрому магазины, принадлежавшие лицам немецкого происхождения, а затем и вообще – носившие вывески с иностранными фамилиями. Возбужденные погромом люди стали, в конце концов, врываться в частные квартиры и громить находившееся в них имущество. Были случаи побоев и даже отдельных убийств. Постепенно беспорядки в городе разрослись и приняли кое-где враждебные правительству формы. Властям пришлось вызвать войска и прибегнуть к силе оружия. Только уступая этой силе, народные толпы, производившие волнения, рассеялись, и в Москве установился наружный порядок.

Причины волнений и погрома, происходивших в первопрестольной, объяснялись в то время различно. Наиболее простым было приписать беспорядки раздражению столичного населения против немцев. Они нас бьют на фронте, зато им здесь расправа в тылу. Взрыв оскорбленного народного чувства, – буйного, разнузданного, – но все же в основе своей имеющего нечто от патриотизма!

Такова была официальная версия местных московских властей по сведениям, дошедшим до Ставки. Но уже заграницей наши союзники взглянули на московскую вспышку более широко. Там в ней увидели проявление народного негодования и раздражения не только против немцев – наших военных противников, но и против союзников, оставивших нас одинокими в трудный период отхода из Галичины.

– За последнее время, – доносил телеграммой от 12 (25) июня наш посол в Париже – французское правительство и военные круги озабочены известием о неблагоприятном по отношению к Франции настроении общественного мнения, обвиняющего французскую армию в бездействии. Даже в недавних погромах в Москве – добавляет А. П. Извольский – здесь склонны видеть враждебное отношение русского народа не только к немцам, но и вообще к иностранцам.

– Во Франции обвиняют в создании такого настроения военную цензуру, давившую на прессу и не дававшую ей возможности говорить о потерях союзников в операциях у Арраса, предпринятых в начале мая, с понятной целью помочь нам. Операции эти, как известно, тянулись с перерывами до второй половины июня, но не сопроводились какими-либо заметными результатами.

В наших правящих кругах, люди, хорошо знавшие внутренние настроения народных масс взглянули на московские события с еще более общей точки зрения. Военные неудачи и одиночество России могли, конечно, служить «поводом», для взрыва, но столь бурное проявление народного гнева могло случиться лишь в обстановке крайнего раздражения внутренним положением в стране. Оскорбительные и грозные речи слышавшиеся по адресу царской семьи и гремевшего на всю Россию Распутина, были тому ярким доказательством.

Шутить с этими настроениями, да еще в условиях тяжелой войны – не приходилось.

События в Москве дали, поэтому, новый толчок тому течению, которое давно уже образовалось в среде Совета министров из более передовых его членов. Это течение, по сведениям Ставки, возглавлялось А. В. Кривошеиным[104] – главноуправляющим земледелием и поддерживалось С. Д. Сазоновым и некоторыми другими членами Совета министров. Все они настойчиво выдвигали необходимость правительству в своих действиях опереться на общественные силы и вообще, как говорили тогда, «открыть клапан сверху», дабы уже чувствовавшийся революционный вихрь не взорвал всей государственной машины изнутри.

Верховный главнокомандующий горячо сочувствовал этому движению и в Ставке были очень обрадованы известием о подробном и настойчивом докладе Императору Николаю II мнения названной группы министров, сделанном А. В. Кривошеиным. Император Николай II вообще не любил, чтобы отдельные министры затрагивали вопросы, касавшиеся общей политики государства. Однако, при отсутствии у Совета министров принятой всеми его членами единой программы и при окаменелости председателя, такие доклады являлись, в сущности, единственным средством доводить до сведения верховной власти об опасностях, которые ясно видели одни и не желали видеть другие члены высшего правительственного аппарата.

Точка зрения группы А. В. Кривошеина была поддержана Верховным главнокомандующим и в Ставке, как только в нее прибыл Государь, через несколько же дней после московских событий. К новой предполагавшейся программе, не шедшей, впрочем, далее увольнения некоторых наиболее дискредитированных министров и привлечены к делу обороны общественных сил, в Ставке добавляли еще необходимость обеспечения более тесной связи между фронтом и тылом, для начала которой Великий князь предложил собрать соединенное совещание из членов правительства и главного командования.

Вокруг верховной власти работали, конечно, и другие течения, но на сей раз Император, по-видимому, склонялся на сторону тех советчиков, которые являлись отголоском общественных желаний. Вначале были намечены более решительные перемены в составе правительства. Предусматривался уход Горемыкина, причем кандидатом на пост премьера называли в Ставке либо Кривошеина, либо Сазонова. Этого, однако, не случилось: Император не пожелал расстаться с «милым стариком», как Горемыкина называла Императрица. Должны были также оставить свои посты министр внутренних дел Маклаков (Н. А.),[105] военный – генерал [В. А.] Сухомлинов, юстиции – [И. Г.] Щегловитов,[106] и обер-прокурор Синода – [В. К.] Саблер.[107] Эти лица и в самом деле были постепенно уволены и заменены новыми министрами. Преемниками их соответственно явились: князь Н. Б. Щербатов,[108] генерал А. А. Поливанов,[109] А. Н. Хвостов[110] и А. Д. Самарин.[111]

Среди новых министров были не просто «новые» люди: большинство их были подобраны с известным символическим значением. Князь Щербатов довольно хорошо был известен в земских кругах; его лично знал и Великий князь, у которого брат нового министра полковник князь [П. Б.] Щербатов[112] состоял одним из адъютантов. Генерал Поливанов слыл опытным военным и администратором и пользовался особым доверием в среде членов Государственной думы; А. Д. Самарин – московский губернский предводитель дворянства выдвигался московскими общественными кругами и лучшею частью православного духовенства.

Соглашаясь на эти назначения, Император Николай поступался даже собственными симпатиями и симпатиями Императрицы. Генерала Поливанова, например, царская чета не любила именно за его близость к думским кругам; с именем же Самарина связывалось представление, как о лице, готовым пойти на решительные меры по оздоровлению высшего церковного управления и по борьбе с распутинским влиянием.

– Самарин пойдет против нашего друга и будет заступаться за епископов, которых мы не любим, – так писала о нем Императрица в одном из своих писем.

Поступаясь собственными симпатиями, Государь как бы этим самым доказывал искренность своих намерений стать на примирительную по отношению к общественным кругам позицию. В интересах сближения работы фронта с работой тыла и для обсуждения программы ближайших мероприятий, Император Николай II согласился собрать в Ставке под своим председательством соединенное совещание, почему Совет министров в обновленном виде выехал в Ставку в Барановичи, к 27 июня н. ст.

Это была с начала воины первая встреча Совета министров в его почти полном составе с Верховным главнокомандующим и его начальником штаба. Правда, в отдельности, председатель совета и некоторые министры навещали Ставку и раньше, но беседы с И. Л. Горемыкиным, в силу его известной политической предвзятости и старческой немощности, не могли иметь решающего значения; с отдельными же министрами официально обсуждались в Ставке лишь вопросы частного характера. Фронт и тыл до того времени были разъединены взаимным недоверием и каким-то особенно упорным нежеланием признать необходимость общей согласованной работы для достижения конечного успеха.

Наша тихая и скромная Ставка, расположенная в обширном сосновом лесу близ станции Барановичи, приняла уже накануне совещания праздничный вид. Появились министерские вагоны. Необычно загудели автомобили, развозившие по Ставке приехавших из столицы лиц, которые своими белыми, свежими кителями, резкими пятнами выделялись на общем серо-зеленом фоне. Прибывавшие министры оставались жить в тех же вагонах, в которых они приехали из столицы. Такое размещение вызывалось тем, что сама Ставка в период своего пребывания в Барановичах продолжала тесниться в вагонах.

В императорском же поезде оставался жить и Государь со своей свитой, в периоды довольно частых, хотя непродолжительных наездов его в Ставку. Для царского поезда была устроена своя особая ветка в нескольких стах шагах от ветки к Ставке. К Царскому поезду была проложена также своя автомобильная дорога. Зимою Государь принимал приглашаемых к нему лиц в вагоне-столовой, передняя часть которого служила небольшой гостиной. Вагон этот впоследствии стал историческим, так как в нем Император Николай II подписал акт о своем отречении от Престола.

Летом, в виду жары, на лесной полянке подле царского поезда быль раскинут просторный шатер-столовая. В этом шатре и было назначено намечавшееся совещание. Чрезвычайно трудно, после длинной цепи пережитых разочарований, передать то торжественно-светлое настроение, которым была охвачена Ставка в день 27 июня 15-го года! Чувствовали приток свежих сил и чудился поворот к лучшему будущему!

День по погоде выдался на славу. Солнце с утра заблистало ярко и облипало всех своими светлыми радостными лучами. По случаю воскресного дня, наша походная церковь, устроенная в деревянном бараке и украшенная старинными иконами, наполнилась утром до отказа. Вдохновенно служил протопресвитер военного и морского духовенства о. Георгий Шавельский, в сослужении нескольких военных священников и монахов, привезших из дальних монастырей особо почитаемые иконы. Одна из них была немой свидетельницей Бородина. Трогательно пел небольшой, но прекрасный мужской хор певчих.

Император Николаи II и рядом с ним Верховный главнокомандующий русской действующей армией!.. Оба фанатично религиозные они занимали свои обычные места в церкви на левом клиросе. Их почти не было видно: только в короткие периоды коленопреклонений, педантично ими выполнявшихся, вырисовывались их силуэты. Вся середина церкви была занята белой группой приехавших министров, окруженных чинами Ставки, в их серых рабочих кителях. У всех торжественно-серьезные лица, отвечавшие внутреннему настроению радостного ожидания…

После завтрака, в 2 часа дня, началось совещание. Как я уже сказал, оно происходило под председательством Государя. Первым докладывал приглашенный в Ставку главнокомандующий в Москве князь [Ф. Ф.] Юсупов[113] о недавних событиях в первопрестольной. Доклад этот и послужил основанием для суждений о внутреннем состоянии России. Совещание в своем большинстве решительно высказалось за скорейший созыв Государственной думы и за необходимость обращения Императора Николая II к русскому народу с призывом проявить, совместно с правительством, усилие для доведения войны до победного конца. Все эти меры искренно поддерживались Великим князем Верховным главнокомандующим. Затем совещание перешло к вопросу о средствах к коренному обновлению нашей армии и к улучшению условий ее пополнения и снабжения. Решено было произвести досрочный призыв новобранцев, а для улучшения условий снабжения армии – призвать общественные элементы к тесному сотрудничеству с властью и в этой области.

Проект обращения Царя к народу был тут же в совещании прочитан А. В. Кривошеиным. Составленный в виде особого рескрипта на имя председателя Совета министров, он говорил о том, что затянувшаяся война требует для доведения ее до благополучного конца дальнейших напряжений, и что в виду этого правительство, общественные учреждения, русская промышленность и весь русский народ, без различия взглядов и положения, призываются к сплоченной дружной работе для потребностей войны.

«Образовав по вопросам снабжения армии особое совещание, с участием членов законодательных учреждений и представителей промышленности, – говорилось от лица Государя в рескрипте, – я признаю необходимым приблизить и время созыва законодательных учреждений, дабы выслушать голос земли русской».

Затем совету министров указывалось ко времени созыва Государственной думы разработать законопроекты, «вызванные потребностями военного времени»… По окончании совещания участники его получили приглашение к торжественному высочайшему обеду, причем перед обедом члены обновленного совета министров были сняты в общей группе, с Государем в центре, как бы в удостоверение нового курса правительственной политики. Обед, в общем, прошел в столь же повышенном настроении и только мой сосед – А. Д. Самарин – относился пессимистически к будущему. Затем вечером, по окончании обеда, часть министров, с А. В. Кривошеиным во главе, прошли в мой рабочий кабинет, чтобы выслушать доклад о положении дел на фронте. К сожалению, я не мог их порадовать какими-либо утешительными сведениями с фронта, и, напротив, счел себя обязанным предупредить о вероятном оставлении нами в будущем Варшавы. Тем не менее, хотелось верить и верилось, что в задуманном общении Ставки, правительства и всего русского народа найдутся новые силы для выправления трудной обстановки того времени.

Увы! «Не вливают нового вина в старые мехи». Одно оставление на высоком, ответственном посту И. Л. Горемыкина – должно было подорвать доверие к прочности нового курса.

Открытие Государственной думы затягивалось и было выполнено лишь ко дню годовщины объявления войны. Правительство, в конце концов, не приняло программы образовавшегося в думе Прогрессивного блока,[114] который предложил ему свою поддержку, и отказало в образовании кабинета «пользующегося доверием страны». Постепенно наиболее передовые министры, мечтавшие о примирении и совместной работе с Государственной думой, принуждены были оставить свои посты.

Русская армия продолжала отступление. Война была перенесена на родную территорию, и над Россией стали сгущаться темные сумерки…

Отношения Великого князя Николая Николаевича, как Верховного Главнокомандующего, к различным вопросам военно-дипломатического характера

Россия вела против союза Центральных держав коалиционную войну, и эти сложные условия в значительной мере требовали привлечения Главнокомандующего русскими вооруженными силами к участию в решении разного рода возникавших дипломатических вопросов. Русский министр иностранных дел С. Д. Сазонов был человеком либерально-прогрессивного направления; он не замкнулся в кругу собственного ведомства и ясно понимал важность и целесообразность тесного взаимодействия дипломатии и обнажившегося меча, почему допускал довольно широкий обмен мнений между чинами своего министерства и Ставкой. К тому же, ко времени начала войны та холодность отношений, которая существовала раньше у Сазонова по отношению к Великому князю Николаю Николаевичу, из-за эгоистической балканской политики родственников последнего по жене, совершенно изгладились, под впечатлением тактичности и выдержки в том же вопросе самого Великого князя.

Впрочем, и по Положению о полевом управлении войск в военное время министр иностранных дел обязан был ставить Верховного главнокомандующего в известность о всех важнейших и могущих иметь значение для войны дипломатических договорах с иностранными державами, а Верховному главнокомандующему, в случае нахождения вооруженных сил на территории союзных государств, принадлежало право определения отношений войск к правительственным учреждениям и к местному населению этих государств, руководствуясь соответствующими соглашениями и договорами русского правительства.

С целью облегчения сношений по дипломатической части, при начальнике штаба состояла особая дипломатическая канцелярия, во главе которой стоял князь Н. [А.] Кудашев[115] – бывший советник российского посольства в Вене, а в виду его запоздалого прибытия и частых отлучек, по службе в Петербург – Н. А. Базили,[116] исполнявший обязанности вице-директора. Оба названных лица, и в особенности Н. А. Базили, сумели своим тактом и выдержкою приобрести большое доверие старших военных чинов Ставки, чем в значительной степени сглаживали возникавшие деловые разногласия и облегчали общую работу министерства иностранных дел и Ставки, на пользу России и ее союзников.

Ниже характеризуется отношение Великого князя ко всем главнейшим военно-дипломатическим вопросам, возникавшим в период пребывания его на посту Верховного главнокомандующего.

1. Польский вопрос и взгляд Великого князя Николая Николаевича на управление завоеванной Галичиной

В вопросе о покровительстве России западным славянам, русскому правительству всегда давали понять, что ее внутренняя политика по отношению к подвластной ей части Польши не дает уверенности в том, что прочие славянские народы, подпав под влияние русской монархии, не подвергнутся насильственной «русификации», совершенно для этих народов неприемлемой. Поэтому, когда началась война с Центральными державами, которая по существу в отношении австрийских славян являлась войной «освободительной», то для приобретения симпатий и доверия тех миллионов населения средней Европы и Балканского полуострова, которые так или иначе связаны со славянством, явилась необходимость дать, прежде всего, яркое доказательство уступчивости России в вопросе о внутренней свободе поляков.

На почве этих соображений, в министерстве иностранных дел родилось предположение о необходимости издания особого воззвания к полякам, которым закреплялось бы их будущее национальное развитие. Эта мысль в полной мере разделялась Великим князем Николаем Николаевичем, призванным к тому времени на высокий пост русского Верховного главнокомандующего. Великий князь ясно понимал необходимость такого шага для привлечения на русскую сторону сердец тех, которые с надеждою взирали на Россию, но с некоторым недоверием относились к правительству, стоявшему до войны во главе русского народа.

К тому же Великий князь, по своим настроениям, сложившимся под влиянием частых поездов в Польшу на воинские маневры или просто для развлечения охотой, искренно симпатизировал населенно этого края; он хорошо его знал и имел в нем многочисленных друзей и почитателей, особенно среди польской знати. Скерневицы и Беловеж, обилием разного рода дичи, часто привлекали его в осеннее охотничье время, а обширные знакомства в польском обществе, и редко импозантная фигура Великого князя, создали ему широкую в крае популярность. Одно время Император Николай II даже как будто подумывал о назначении его (после генерала [М. И.] Черткова[117]) в Варшаву своим наместником. В общем, Великий князь являлся, безусловно, скорее другом, чем врагом раскрепощения внутренней свободы польского народа.

По поручению министра иностранных дел, один из сотрудников С. Д. Сазонова князь граф [Г. Н.] Трубецкой,[118] совместно с членом Государственного совета графом С. [А.] Велепольским,[119] составили проект соответствующего воззвания к полякам, который затем был одобрен Великим князем и им подписан. В таком виде воззвание это было представлено Государю. Однако Император Николай II выразил мысль, не следует ли данному воззванию, для большей его значительности, придать форму манифеста от Высочайшего Имени. Вопрос вследствие этого затянулся и, не дождавшись окончательного решения его, Великий князь уехал из Петербурга в Ставку.

С. Д. Сазонов не придавал особого значения той или иной форме воззвания, но в некоторых правительственных и особенно дворцовых кругах, опасавшихся всякого решительного и бесповоротного шага, намерение Государя было встречено с большими сомнениями. Чтобы лучше понять возможность этих разногласий, необходимо припомнить, что в довоенной России не существовало объединенного правительства. Министры назначались непосредственной волей Государя, считали себя ответственными только перед верховной властью и в своем министерстве проводили ту политику, которая считалась ими наилучшей. Поэтому, наряду с министерствами более либерального оттенка, могли существовать другие министерства, для которых охранение государственной рутины и косности было непререкаемым лозунгом.

– Я не сомневаюсь в том, – говорил дряхлый, отяжелевший председатель Совета министров И. Л. Горемыкин, – что Польша созрела до автономии или самоуправления, но я очень сомневаюсь в том, будет ли полезно для России дарование внутренней свободы польскому народу.

И в этом направлении Горемыкин шел до логического конца:

– Не будет ли польская автономия служить заразительным примером для других народов России и не выгоднее ли в таком случае вовсе отказаться от Царства Польского?

С точки зрения близорукой внутренней охранительной политики того времени, доводы «милого старика» являлись убедительными и потому нельзя удивляться, что ими мог проникнуться Император Николай. Последний предпочел отказаться от первоначальной своей мысли, вследствие чего 11 августа известное воззвание к полякам появилось в печати за подписью Великого князя Верховного главнокомандующего.

«Поляки, – говорилось в нем. – Пробил час, когда мечта ваших отцов и дедов может осуществиться.

Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жива надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения ее с Великой Россией.

Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром Русского Царя.

Под скипетром этим возродится Польша, свободная в своей вере и языке, в самоуправлении».[120]

С изданием этого воззвания настойчиво торопил Велепольский, по-видимому, опасавшийся возможности полной перемены настроений в русских правительственных кругах.

– Почему воззвание вышло за моею подписью, – спросил у Н. А Базили, назначенного до приезда князя Кудашева состоять при Ставке для ведения дипломатической переписки, Великий князь Верховный главнокомандующий, узнавший об этом факте уже в пути, в Лиде, где временно соединился поезд Верховного с поездом состоявшего при нем штаба.

– Не могу точно доложить Вашему Императорскому Высочеству. По-видимому, таково было решение Государя Императора, – ответил H. A.

Этим ответом для Великого князя весь вопрос исчерпывался.

Воззвание Великого князя не произвело ожидавшегося впечатления среди поляков. Как левые группы, придерживавшиеся по преимуществу австрофильской ориентации, так и умеренно-правые объединения, более склонные к сговору с Россией, нашли это воззвание составленным в слишком неопределенных и малосодержательных выражениях. В этом успели убедиться уже из ответа министра иностранных дел, на запрос русского посла в Париже А. П. Извольского, по поводу выражения «самоуправление», употребленного в воззвании Великого князя и переведенного агентством Гавас[121] словом «autonomie».[122] С. Д. Сазонов, на сделанный ему запрос, принужден был ответить, указывая, что не настало еще время облекать «общие обещания» в более конкретные формы. Полякам рекомендовалось проявить «доверие» к сделанным заявлениям и «терпение» в отношении времени их осуществления. Базируясь на недостаточности данных обещаний, представитель левых политических группировок [Ю.] Пилсудский,[123] со своими легионерами, боявшийся растворения этих «кадров будущей польской армии» в австрийских имперских войсках, немедленно после воззвания выступил с ними самостоятельно против России. Что касается более правых кругов, мечтавших лишь о федеративном устройстве, но в пределах России, с которой у Польши существовали крепкие экономические узы, то они сначала отозвались на воззвание и лишь впоследствии постепенно пришли к заключению, что воззвание Великого князя стоит совершенным особняком от общих настроений правительственных и правящих сфер.

Опираясь на личные чувства симпатии к Великому князю, некоторые влиятельные представители этих кругов довели до его сведения, что, веря в военный успех русского оружия, они выражают готовность выставить при помощи американских соплеменников до полумиллиона польских войск и взять на себя расходы по их снабжению. При этом они ставили условием только снабжение этих войск офицерским составом, очевидно, рассчитывая на офицеров-поляков, служивших в русских войсках, и предоставление права ношения польскими войсками какого-либо внешнего признака их национальности.

Исходя из соображений осторожности и зная настроение правящих сфер, Великий князь Николай Николаевич ответил полякам в том смысле, что возбуждаемые ими вопросы, вообще говоря, выходят за пределы его компетенции, как Верховного главнокомандующего. Чтобы несколько смягчить эту пилюлю, полякам, вместе с тем, было сообщено, что всякая помощь в борьбе, оказываемая нам поляками, не может быть принята иначе, как с благодарностью. Вместе с тем, Великим князем был сделан намек польским представителям, что образование «отдельных» польских войск может встретить затруднение в том, что мы отказались признать за австрийскими сокольскими организациями характер комбатантов, но что полякам предоставляется полная возможность партизанских действий в тылу неприятеля за свой собственный риск.

Переговоры эти не получили дальнейшего развития, хотя начальник Штаба Верховного главнокомандующего после неудачи русского наступления в Восточную Пруссию и продолжал от своего имени вести конфиденциальные переговоры с поляками о призыве в русской Польше ополчения, в количестве даже нескольких сот тысяч человек. Думается, однако, что каждому лицу, трезво смотревшему на условия обстановки, должна была быть совершенно очевидна несерьезность этих переговоров.

В дальнейшем, на имевших место русско-польских совещаниях, председатель Совета министров П. Л. Горемыкин ясно подчеркивал свою точку зрения о том, что заявления, сделанные в воззвании Верховного главнокомандующего, даны лишь на случай объединения Польши в одних границах.

– Есть Познань и т. д. – есть и автономия, нет Познани – нет и автономии, – так приблизительно поняли польские члены этого совещания слова Горемыкина. Возникали также горячие споры вокруг точного значения слова «автономия» и «самоуправление».

Главными заботами Горемыкина на этих заседаниях было выяснение двух вопросов: какую форму правления – монархическую или республиканскую – избрала бы Польша в случае отделения от России, и не сделалась ли бы она орудием Германии против России?

Создавалось впечатление, будто правительство того времени действительно предпочло бы потерять Польшу, чем согласиться на ее федерирование с Россией. Могла ли, при таких условиях, крепнуть идея широкой и свободной всеславянской федерации после победной войны?

Я не имею в данном очерке в виду ни доказывать, ни отвергать поставленный вопрос. Ограничусь лишь указанием на то, что почва к образованию славянского единения в начале войны существовала. Созданию благоприятных условий для такого единения послужило вторжение в пределы Австро-Венгерской монархии, являвшейся главным врагом западных славян, при открытии военных действий огромных русских сил. До 50 пехотных дивизий получили своей задачей разгром вооруженных сил Дунайской лоскутной монархии, долженствовавший привести к возбуждению в австрийских славянах центробежных устремлений в отношении Австрии и центростремительных – по отношению к России.

Вторжению русских войск в пределы империи Габсбургов предшествовало обращение ко всем славянским народам, находившимся под австрийским владычеством, русского Верховного главнокомандующего. В этом обращении Великий князь Николай Николаевич призывал славянские народы встать на борьбу за свою свободу и оказать содействие успехам русских войск, видя в этих войсках своих освободителей. Усилия русских войск увенчались как известно, значительным успехом. 3 сентября 1914 г. русские войска заняли Львов, а к середине того же месяца они стояли уже на пути к Кракову. Разгромленные австро-венгерские армии уходили за Карпаты. Целые славянские полки передавались на русскую сторону и в короткое время за Юго-Западным фронтом Русской армии скопилось несколько сот тысяч австро-венгерских военнопленных, среди которых большинство принадлежало к славянам.

Из всех завоеванных местностей Восточной Галичины распоряжением Верховного главнокомандующего было образована особое генерал-губернаторство. К сожалению, в соответствии с Положением о полевом управлении войск в военное время генерал-губернатор Галичины был непосредственно подчинен главнокомандующему армиями Юго-Западного фронта, генералу Иванову, который слишком прислушивался к настроениям, господствовавшим при дворе, и в соответствии с этими настроениями подбирал необходимый для административного устройства края личный персонал.

Впрочем, ответственный пост военного генерал-губернатора Галичины, с согласия Великого князя, был вверен генералу графу Г. А. Бобринскому – человеку лично вполне достойному, но слабому волей и недостаточно подготовленному к выполнению сложных и многотрудных обязанностей по управлению занятым краем. В начале своей службы – строевой офицер одного из гвардейских кавалерийских полков, он перед назначением в Галичину состоял в чине генерала при военном министре. Я думаю, что при назначении его на последнюю роль сыграли родственные связи его с графом [А. А.] Бобринским[124] известным членом Государственной думы, специально изучавшим положение славянского вопроса в Австрии. Как бы то ни было, но при графе Г. А. Бобринском началась, под влиянием прибывшего из России реакционного чиновничества, та несчастная роковая политика, которая на всю войну скомпрометировала русское дело среди австрийских славян.

Разного рода угнетения и мелкие раздражавшие придирки начались в области религии, прессы, свободы передвижения и внутренней жизни местного населения, привыкшего, даже в период австрийского владычества, к известной свободе. При этом борьба населения с чинившимися ему притеснениями мелкого чиновничества и всякого рода взяточничеством, возводилась, к сожалению, администрацией на степень борьбы с Россией.

Глубоко печальна была политика русской церковной администрации в области религии. С целью распространения православия, к местному униатскому населению стремились применить суровое положение об «упорствующих», изданное по отношению к русским униатам при Императоре Николае II. Особое возбуждение вызвано было высылкой из Галичины униатского митрополита Шептипкого.[125] Хотя мера эта была мотивирована политической деятельностью названного лица, в которой местные власти усмотрели агитацию, направленную к отторжению Украины от России, но население почувствовало себя оскорбленным в религиозном отношении, лишившись главы исповедуемой им церкви.

Равным образом и в области свободы слова преследовалось все то, что так или иначе служило защите самоуправления и из газет разрешены были только те, которые стояли за скорейшее слияние края с центральными районами России.

В установлении столь тяжкого для местного населения режима не приходится возлагать вину на Великого князя Николая Николаевича, который, по званию Верховного главнокомандующего, имел крайне ограниченное влияние на дела внутренней политики, не имея даже своего представителя в Совете министров. Таковым мог бы быть, конечно, в порядке неофициальном военный министр, но, при недостаточно доверчивых отношениях между Великим князем Николаем Николаевичем и генералом Сухомлиновым, комбинация эта являлась неосуществимой.

Русское Положение о полевом управлении войск в военное время, как я уже отмечал, было приноровлено к предположению, что во главе действующих войск будет находиться Государь Император. В этом случае одному и тому же лицу были бы подчинены начальник Штаба действующих армий и все вообще министры, во главе с председателем Совета министров. Объединение деятельности на фронте и в тылу, при подобной схеме, легко могло бы быть осуществляемо. Но, с назначением особого Верховного главнокомандующего, связь фронта с тылом порывалась, а при подозрительном отношении придворных сфер к возраставшей популярности Великого князя, проведение взглядов Ставки, в особенности противоречащих установившимся взглядам на управление окраинами, являлось делом крайне трудным и деликатным.

Великий князь Николай Николаевич отчетливо понимал, что нарушение привычных порядков в стране лишь оккупированной, в результате военного успеха (каковой по существу только и была Галичина), создает в ней крайне раздражающее впечатление и может лишь серьезно повредить престижу России во всех остальных славянских землях. Центральное же правительство России смотрело на дело иначе: оно верило в прочность присоединения восточной Галичины к России и считало необходимым скорейшее введение в ней общерусских приемов управления. Доказательством правильности этих слов может служить пожалование Верховному главнокомандующему почетной шашки с надписью: «За освобождение Червонной Руси»[126] и вся обстановка поездки Императора Николая II в Галичину в апреле 1915 г.

Угодничеством местной власти было придано пребыванию Государя во Львове и отчасти в Перемышле впечатление триумфального въезда русского Царя в историческую вотчину потомков Галичских князей, что было сделано несмотря на твердо выраженное Великим князем требование о придаче этой поездке характера лишь простого посещения Верховным главой Русской армии некоторых войсковых частей в занятом по праву войны участке фронта. Что мог сделать при таких условиях Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич?

Осведомленный о роковой политике русской администрации в завоеванной области, Великий князь с особым сочувствием согласился на предложенное ему осенью 1914 г. министром иностранных дел командирование во Львов, с информационными целями, состоявшего при Ставке вице-директора канцелярии министерства иностранных дел H. A. Базили. Поездка эта окончилась, однако, весьма печально. Прибыв во Львов и ознакомившись на месте с положением дел, H. A. Базили послал в Ставку телеграмму с рядом пунктов, в которых были изложены бестактности и несправедливости, чинимые чиновничеством, по мнению автора, населению. Содержание этой телеграммы сделалось, конечно, немедленно известным генералу Иванову, главнокомандующему войсками Юго-Западного фронта, человеку, как я уже сказал, крайне угодливому и очень примитивной складки. Чувствуя под собою в данном вопросе наличие правительственной поддержки, он, на следующий день, письменно предложил Н. А. Базили оставить пределы Галичины. Формально, – это было в его правах.

По возвращении в Ставку Н. А. Базили и подробном докладе Великому князю всего им виденного, Верховный главнокомандующий распорядился известить председателя Совета министров подробным письмом о несоответственном направлении внутренней политики принятой администрацией в завоеванном крае, на том дело и кончилось. Н. А. Базили имел личный доклад по этому вопросу у Горемыкина, но ничто не указывало, чтобы этот доклад имел какой-либо практический результат. Правда, в январе 1915 г. граф Бобринский был вынужден особым распоряжением рекомендовать своей администрации полную веротерпимость и прекращение каких-либо враждебных выступлений в области церковно-религиозной, но насколько этим указаниям прониклись на местах – сказать очень трудно.

2. Турция и вопрос о проливах

В самом начале войны в русском министерстве иностранных дел получена была телеграмма М. Н. Гирса,[127] нашего посла в Константинополе, из которой было видно, что при свидании Энвер-паши,[128] назначенного только что главнокомандующим мобилизовавшейся турецкой армии, с генералом [М. Н.] Леонтьевым,[129] русским военным агентом в Турции, Энвер сделал ряд предложений, касающихся поведения Турции в начавшейся войне.

За известные компенсации и оборонительный союз с Россией на 5–10 лет Энвер-паша предлагал:

1. Отозвать турецкие войска с Кавказской границы.

2. Предоставить в распоряжение России турецкую армию во Фракии, могущую действовать против любого балканского государства, в том числе и против Болгарии, если она пойдет против России.

3. Удалить из пределов Турции всех германских инструкторов.

С. Д. Сазонов, сомневавшийся в искренности предложений Энвер-паши, тем более, что последний медлил передать свой разговор с генералом Леонтьевым великому визирю, запросил по данному вопросу мнение Делькассе, который в это время был накануне вступления в управление французским министерством иностранных дел, и со времени пребывания его послом в Петербурге пользовался большим авторитетом в русских дипломатических сферах.

Наш посол в Париже, А. П. Извольский, служивший в этом вопросе посредником, телеграфно ответил в Петербург, что Делькассе не думает, чтобы переговоры с Турцией могли бы к чему-нибудь привести. Поэтому он считал более целесообразным обеспечить, не теряя времени, восстановление Балканского блока, направив его против Турции. Такая политика, по мнению Делькассе, соответствовала бы в более значительной степени французской[130] и английской точке зрения на данный вопрос.

Параллельно с этим, нашему послу на Quai d’Orsay[131] дано было понять, что для дела Держав согласия, быть может, было бы даже выгоднее допустить Турцию в состав противной стороны, дабы, в случае победы, покончить с нею, как с европейской державой, раз навсегда.

Так как в случае враждебного выступления против Держав согласия Турции, главную опасность представляла ее армия, сосредоточенная на европейском театре, а не на азиатском, то, зная вероломство турецкой политики, представлялось бы чрезвычайно рискованным дать Турции возможность беспрепятственно собрать ее 200-тысячную армию во Фракии, при каковом положены она могла оказаться хозяином положения на всем Балканском полуострове. Это соображение должно было иметь тем большее значение, что русский посол в Константинополе, Гирс, высказывавшийся вообще за скорейшее принятие предложения Энвера, в целях отрыва Турции от сближения с Германией, вместе затем сообщал, что в его руках имеются определенные свидетельства наличия секретных переговоров между Турцией и Болгарией, касательно общности действий в наступившем кризисе, опираясь на Австрию и Германию. Хотя и существовало мнение, что Турция еще не окончательно связана с союзом Центральных держав, но позиция Германии, занятая ею в Константинополе со времени вступления императора Вильгельма II на престол, и наличие в Турции германской военной миссии ясно доказывали, что оттоманское правительство давно уже перестало быть свободным в выборе союзников.

Еще в 1910 г., в бытность нашего министра иностранных дел в Германии, С. Д. Сазонов имел случай беседовать с императором Вильгельмом в Потсдаме по вопросу об отношениях Германии и Турции. В этой беседе русский министр коснулся роли Германии в развитии панисламистского движения.

– Пока пропаганда эта оставалась исключительно на религиозной почве, – сказал С. Д. Сазонов, – т. е. служила проявлением лишь духовной идеи халифата, Россия могла еще относиться к ней без особой тревоги. Но с тех пор, как пропаганда панисламизма приняла характер политический, наше отношение к ней, – сказал русский министр, – должно измениться. Выступление германского императора в роли покровителя мусульман не может не внушать нам немало беспокойства. Появление нового халифата – «берлинского» – естественно должно беспокоить Россию, насчитывающую свыше 20 миллионов мусульманских подданных, и вызывать ее недоверие.

В силу всех этих соображений, предложение Энвера, естественно, не могло не вызвать к себе подозрений и поэтому Великий князь Верховный главнокомандующий не считал желательным давать турецкому правительству право делать заключение о важности для России отвода от нашей кавказской границы войск 9-го и 11-го пограничных корпусов. В самом деле, в политическом отношении такая позиция могла бы быть истолкована как признак слабости России; в действительности же, Турция, с военной точки зрения, по тогдашней оценке, не представляла русской кавказской границе особой угрозы. Гораздо более важной задачей представлялось препятствование Турции сосредоточить ее силы во Фракии.

Телеграмма русского консула в Дарданеллах о том, что германские военные суда «Гебен»[132] и «Бреслау»[133] входят в пролив, прервала обсуждение предложений Энвера, хотя и встречавших, по-видимому, сочувствие у великого визиря, но далеко не вызывавших среди членов правительства полного единства. По мнению Верховного главнокомандующего, факт пропуска немецких боевых судов через проливы являлся решающим в отношении дальнейшей позиции Турции. Никакие уверения о покупке этих судов у Германии не могли, конечно, изменить впечатления грубейшего нарушения нейтралитета Турции в пользу Германии. Русский министр иностранных дел в своей телеграмме на имя посла в Константинополе свидетельствовал, что статьей 56-й Лондонской морской декларации 1909 г., хотя и не ратифицированной, но уже применявшейся державами и потому приобретшей характер обычного международного морского права, признается переход под нейтральный флаг неприятельского торгового судна после открытия военных действий ничтожным. Тем с большим основанием, – добавлял С. Д. Сазонов, – положение это должно быть применимо к военным судам.

Тем не менее, несмотря на этот протест, окончательного разрыва с Турцией не произошло. Прибывшие в Константинополь германские военные суда, между тем, продолжают свое вызывающее поведение; они бросают якорь у входа, против Буюк-Дерэ, в виду летней резиденции, занимавшейся русским послом. Последнему ясно слышны звуки немецкого гимна «Deutschland ber Alles»,[134] ежедневно исполняемого на борту названных крейсеров. В дальнейшем, чтобы симулировать продажу Турции крейсеров, немецкий флаг на них заменяется турецким, названия судов переделываются на турецкий лад, а команды, оставшиеся на судах, довершают маскарад заменою своих немецких головных уборов на фески.

Прибытие в Константинополь немецких военных судов вызвало в населении турецкой столицы взрыв энтузиазма. M. H. Гирс сообщает в Петроград 14 августа: «Здесь упорно держится слух о возможности прихода двух австрийских военных судов, крейсирующих в Эгейском море. Их появление окончательно вскружит голову туркам…»

И в самом деле. Усиление турецкого военного флота двумя крупными боевыми судами из состава германских морских сил делало уже возможным выход наших противников в Черное море. К тому же во главе этого соединенного флота становится энергичный немецкий адмирал [В.] Сушон,[135] который, как до нас дошли слухи, по указанию германского посла барона [Г.] фон Вангенгейма,[136] и выполняет в конце октября 1914 г. набег на русские черноморские берега, явившийся началом открыто-враждебного выступления Турции против России.

По сообщению русского посла в Константинополе, хорошо знавшего нравы Порты, не будь эта развязка дана самими немцами, неопределенное поведение Турции в отношении России – не мир и не война – могло бы продлиться еще довольно долго. Но Германия была как раз в это время весьма заинтересована созданием возможных затруднений России в виду развития армиями последней широкого наступления на левом берегу реки Вислы, в направлении Силезии.

Впоследствии выяснилось намерение со стороны наших военных противников объяснить нападение на русские прибрежные пункты репрессией за минную атаку русских миноносцев турецкой эскадры, якобы мирно упражнявшейся в Черном море, вблизи Босфора, в учебной стрельбе. Однако С. Д. Сазонов немедленно и вполне категорически отверг факт враждебной против Турции инициативы со стороны нашего Черноморского флота. Через некоторое время была обнаружена высадка с шаланды небольшой турецкой партии на пустынном Бессарабском берегу. Эти смельчаки, под руководством турецкого офицера, совершили довольно глубокий рейд, по-видимому, надеясь поднять восстание или произвести панику в южных уездах Бессарабии. Затея их, конечно, не удалась: они были переловлены и объявлены военнопленными.

Для Верховного главнокомандующего совершившийся разрыв с Турцией, конечно, не был неожиданностью. Великий князь, будучи назначен на пост Верховного главнокомандующего, в один из первых же докладов ему, утвердил предположение Главного управления Генерального штаба, разработанное еще в мирное время, о переброске в период начального развертывания Русской армии на западе, значительной части кавказских войск против Центральных держав. Для прикрытия же границ на Кавказе, на случай угрозы со стороны Турции, были оставлены самые небольшие силы, которые должны были быть впоследствии усилены подкреплениями из состава войск Туркестанского и Омского военных округов.

Несмотря на крайнюю недостаточность этого количества войск, состоявшееся выступление Турции не вызвало поэтому сколько-нибудь существенной обратной переброски войск на Кавказ. Туда была возвращена с запада только Кавказская кавалерийская дивизия, полки которой сроднились с Кавказом и приобрели там в прежние войны с Турцией неувядаемую боевую славу.

Нужно было все же обладать ясным сознанием недопустимости ослабления войск, собранных на главном польском театре, где разыгрывалась Лодзинская операция, в пользу усиления театра второстепенного, каким по существу являлось Закавказье. Нужно было также проявить со стороны Великого князя много твердой решительности и веры в доблесть оставленных на Кавказе войск, чтобы не поддаться всем многочисленным ходатайствам о помощи войсками нашей окраине, подвергшейся неприятельскому вторжению, которое к тому же сопровождалось призывами турецких эмиссаров местного магометанского населения к священной войне.

Выдержка эта дала свои конечные плоды. В жестоких боях под Ардаганом и Сарыкамышем, закончившихся в начале января 1915 г., турки, предводимые Энвером-пашей и руководимые его начальником штаба германским полковником Бронсар фон Шеллендорфом,[137] были разбиты на голову и отброшены назад в горы, где бездорожье и лютые морозы довершили полный развал всей наступавшей турецкой армии.

Впечатление от этого разгрома было столь сильным, что Кавказ оказался надолго обеспеченным от новой угрозы нашествия. Русские войска, напротив того, сумели сами в дальнейшем перенести войну на турецкую и персидскую территории. В Малой Азии они упрочили свое положение взятием в 1916 г. Эрзерума и Трапезунда, когда Великий князь Николай Николаевич стоял уже во главе кавказских войск; со стороны же Персии, где в том же 1916 г. разыгралась жестокая военно-политическая борьба, нашим войскам удалось установить даже связь с английскими войсками, наступавшими в Месопотамии, вверх по реке Тигру, на Багдад.

Вполне очевидно, что актом вероломного нападения на русские берега должен был почитаться для Держав согласия нарушенным в корне догмат неприкосновенности Оттоманской империи. Уже 3 ноября на рассвете англо-французская эскадра произвела бомбардировку Дарданелльских укреплений. Последние отвечали слабо, и если бы эта морская демонстрация сочеталась с десантом, то возможно, что Дарданелльский пролив без особых затруднений мог бы оказаться в руках союзников.

Но этого не случилось. Из телеграммы русского посла в Париже от 7 ноября было видно, что во французском министерстве иностранных дел не имелось никаких сведений, указывавших на намерение английского флота продолжать начатую атаку и что вообще, по мнению французского министра иностранных дел, следовало бы, в виду громадной сложности интересов держав в Турции, установить, прежде всего, «общий план действий…». Однако «общего плана», о котором говорили французы, так и не было выработано до конца. Действия союзников против Турции отличались в течение всей войны не только наибольшей «безпланностью», но они были насквозь пропитаны чувством взаимного друг к другу недоверия. Удивляться этому нечего, ибо такова природа всякой коалиционной войны, в которой стратегия почти всегда оказывается в плену у дипломатии.

Россию, конечно, больше всего и прежде всего, интересовало в Турецком вопросе то решение, которое, в случае победоносной войны, будет принято в отношении проливов. Обходя все исторические притязания, которые лежат от нас в далеком прошлом, достаточно здесь привести в доказательство важности этого вопроса для нашего отечества, что за десятилетие 1903–1912 гг. 37 % вывоза из России происходило через Дарданеллы. Притом, морская перевозка грузов, вывозившихся через пролив, не могла быть заменена сухопутным транзитом, так как последний обходился в среднем в 25 раз дороже перевозки морем. Вывоз же русских грузов из Черного моря состоял из зерна и вообще сырья, т. е. грузов, не выдерживавших высоких фрахтов. Подтверждение этого последнего обстоятельства можно найти в том факте, что временное закрытие Турцией проливов в 1912 и 1913 гг., по случаю Итало-турецкой и Балканской войн 1911–1913 гг., нанесло экономической России тяжелый ущерб, исчислявшийся не менее чем в 30 миллионов рублей. Тем не менее, мнение военного министерства, к которому всецело примкнул Великий князь Верховный главнокомандующий, было таково, что к благоприятному решению вопроса о проливах, путем непосредственного занятия их вооруженной рукой, Россия, ко времени мировой войны, готова не была. Поэтому эта задача никогда серьезно и не входила в предположения Верховного главнокомандования в период пребывания во главе его Великого князя.

На возражение же, высказанное однажды С. Д. Сазоновым мне через своего представителя в Ставке, князя Кудашева, что он считает крепко приобретенным только то, «что добыто нами самими, нашей кровью», и на вопрос, определенно поставленный министром иностранных дел в конце декабря 1914 г.: «можем ли мы рассчитывать самостоятельно осуществить операцию завладения проливами», Верховный главнокомандующий столь же определенно ответил: «Одни мы захватить проливы не можем ни под каким видом». В военной среде ясно понималось, что кроме слабости русского военного флота в Черном море и отсутствия достаточного количества транспортных средств, на пути осуществления этой задачи стояли препятствием Германия и Австрия, вооруженные силы которых должны были быть предварительно разбиты.

В одном из секретных совещаний, происходивших еще до войны, мне пришлось по этому вопросу настойчиво повторить известную фразу князя Паскевича о том, что «кратчайшее и безопаснейшее операционное направление на Константинополь лежит через Вену» и «Берлин», – добавил я от себя.

Совершенно неосновательна попытка некоторых немецких исследователей доказать стремление России захватить в минувшую войну вооруженной рукой проливы, ссылкой на составленную в конце ноября 1914 г. записку, принадлежащую перу Н. А. Базили. Записка эта была составлена при моем содействии, как генерал-квартирмейстера армии, и при участии некоторых других лиц, принадлежавших к составу Ставки. Она действительно имела целью доказать, что только фактическое утверждение в проливах России может гарантировать ее интересы и что всякое другое решение будет не более как полумерой. Но вместе с тем ею доказывалось, что это владение может быть достигнуто, по условиям местности, утверждением не только на обоих берегах Босфорского и Дарданелльского проливов, но и овладением лежащей впереди Дарданелльского пролива группой Эгейских островов – Тенедос, Имброс, Лемнос и Самофракия. Разрешение же задачи в таких обширных рамках, вследствие уязвимости сухопутных позиций, представлялось связанным со столь крупными затратами сил и средств, что надлежало даже предварительно поставить вопрос, оправдываются ли эти жертвы ценностью приобретения и соразмеримы ли эти жертвы вообще с силами и средствами России? Вопрос представлялся далеко не праздным еще и потому, что задача обороны проливов остается для России все же частною в общей системе обороны государства и что владение проливами не позволит уменьшить количества войск, обычно содержавшихся Россией в Одесском военном округе и на Кавказе, в виду соседства Румынии и близости к кавказской границе Турции и Персии. Наличие же новых уязвимых мест на Босфоре и в Дарданеллах потребовало бы также содержания довольно многочисленного военного и транспортного флота в Черном море.

Во всяком случае, как бы ни разрешался этот вопрос с общегосударственной точки зрения, Великий князь и Ставка твердо стояли на том, что операция по овладению проливами мыслима лишь в виде отдельной экспедиции, после достижения решительного успеха над Германией и что она потребует для своей безопасности до 8–10 свободных корпусов. Ранее же достижения решительного успеха над Германией, выделение такого большого количества корпусов, даже в случае заключения сепаратного мира с Австрией, русской Ставке представлялось совершенно невозможным.

По силе всех этих соображений, Великий князь считал, что министру иностранных дел следовало бы в своих политических шагах считаться с этими обстоятельствами и довольствоваться заявлениями союзников относительно соблюдения наших интересов при разрешении вопроса о проливах и Константинополе. Говоря о приступе к Дарданелльской экспедиции, необходимо разрушить еще другую легенду, рожденную в Великобритании и заключающуюся в утверждении, будто начатая англо-французами 19 февраля 1915 г. операция против Дарданелл, завершенная высадкой на Галлиполийском полуострове, в конце апреля того же года, сухопутного десанта, была выполнена под влиянием тяжелого положения русских войск на Кавказе. Правда состоит в том, что в конце декабря 1914 г., когда перед вторгнувшимися в Закавказье турецкими войсками открывались пути к столице края – Тифлису, в котором начиналось паническое настроение, Верховный главнокомандующий Великий князь, в личной беседе с представителем великобританской армии при русской Ставке генералом Вильямсом, упомянул, что данная опасность могла бы быть смягчена воздействием союзников на Турцию в одном из наиболее уязвимых мест, которых у Турции много.

– Я особенно подчеркиваю, – добавил Великий князь, – что ничего и ни о чем не прошу у союзников, и лишь считаю необходимым, ориентировать их в складывающейся обстановке.

Заявление это, переданное в Лондон, было там встречено по-разному. Британский военный министр лорд [Г.] Китченер[138] прямо указал на отсутствие у него свободных сухопутных войск для расширения зоны английских действий. Напротив того, первый лорд британского адмиралтейства Черчилль, схватился за этот предлог и сообщил, что адмиралтейство решило «попытаться, путем морской демонстрации форсировать проход через Дарданеллы».

После предупредительной бомбардировки Дарданелльских укреплений англо-французским флотом 3 ноября 1914 г. и лихорадочной свыше трехмесячной работы германских офицеров над усилением обороны входа в проливы, могли ли считаться Дарданеллы «одним из наиболее уязвимых мест» Турции, если бы в основе этого решения не было бы каких-либо особых соображений? Крайне важно сверх того отметить, что заявление об этой «попытке» было сделано нашему правительству только 20 января, к самому же осуществлению «форсирования» было приступлено лишь 19 февраля, когда положение русских на Кавказе, победами начала января, было уже вполне упрочено самостоятельною доблестью русских войск.

Будет поэтому гораздо вернее приписать то решение, которое приняли англичане в Дарданелльском вопросе, нежеланию их придти на помощь России, а чувству необходимости взять в руки «первую скрипку» во враждебном Турции оркестре Держав согласия и стремлению англичан во что бы то ни стало отвлечь внимание турок от Египта и Суэцкого канала, которым одновременно стали угрожать турецкие войска, руководимые германцами. То внимание, которое англичане уделяли в то время египетскому вопросу, может быть, например, легко усмотрено из сообщения сэра [Д.] Бьюкенена,[139] английского посла в Петрограде, с которым он 18 февраля обратился к С. Д. Сазонову. В этом сообщении русское правительство ставилось в известность, что Англия имеет намерение присоединить Египет к себе, так как, при создавшемся положении, только такое присоединение может обеспечить английские интересы. Как бы то ни было, английское начинание разрослось в весьма большую десантную операцию, закончившуюся, как известно, довольно бесславно для Держав согласия полной эвакуацией Галлиполийского полуострова в первых числах января 1916 г.

Русский Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич, как уже выяснено, считал для России вообще невозможным непосредственные военные действия в отношении проливов. Этому, как уже выяснено, препятствовали: отсутствие свободных войск, недостаточность в Черном море транспортных средств и общая слабость черноморской боевой эскадры. Поэтому к первоначальным действиям англо-французского флота Великий князь отнесся с полным скептицизмом, не допуская к тому же успеха действий флота против берега. Известна фраза,[140] однажды сказанная по поводу таких действий адмиралом [Г.] Нельсоном.[141]

Скептицизм Великого князя оправдался в полной мере. Уже через несколько дней после начала операции в Ставке стали получаться тревожные сведения. «Операции английского флота в Дарданеллах встречают серьезные затруднения… Операция затягивается… Броненосец «Голуа» после повреждения, выбросился на берег» и т. д. Наконец, 12 апреля началась высадка англо-французского десанта. Задуманная таким образом операция союзников становилась на более серьезную базу, и поэтому с ее возможными результатами приходилось теперь считаться.

Дипломатическим путем министру иностранных дел удалось к этому времени обеспечить России достаточно благоприятное положение при разрешении вопроса о проливах. После некоторых переговоров 12 марта 1915 г. сэр Бьюкенен сообщил особым меморандумом русскому министру иностранных дел о том, что Великобритания, в лице своего министра иностранных дел, изъявляет свое полное и окончательное согласие на разрешение вопроса о проливах и Константинополе, согласно желаниям России. В свою очередь, и во Франции состоялось по данному вопросу столь же благоприятное решение. По крайней мере, А. П. Извольский телеграфировал 24 марта в Петроград, что французский министр иностранных дел Делькассе предписал французскому послу в Петрограде M. Палеологу сделать С. Д. Сазонову в письменной форме заявление о Константинополе и проливах идентичное с тем, которое было получено русским министром иностранных дел от Бьюкенена.

Так как Россия не имела возможности занять в операциях, непосредственно направленных для овладения проливами, соответствовавшую ее достоинству позицию, то Верховный главнокомандующий оказался вынужденным через министра иностранных дел напомнить о той бесспорной точке зрения, в силу которой во всякой коалиционной войне, какую по существу вела Россия, единственным мерилом для распределения приобретений, в результате победоносной войны, должна служить совокупность усилий, проявленных каждым из союзников в течение всей войны и на всех театрах таковой. Самое же распределение приобретений должно быть, конечно, соображено с теми интересами, которые являются для каждого государства жизненными. Операция в проливах, заявляла Ставка, относится, несомненно, к числу частных операций и потому относительная численность войск союзников, принимающих в ней участие, не может служить основанием для изменения этих решений, которые уже состоялись по данному вопросу.

Однако Верховному главнокомандующему, во избежание обвинений в излишнем безразличии, приходилось, скрепя сердце, все же подумать о тех мерах, которые гарантировали бы прямое участие русских вооруженных сил в операции против проливов. В этом случае Ставке пришлось даже несколько разойтись с министерством иностранных дел, которое находило желательным участие вооруженной России лишь в мере, соответствовавшей ее положению, как великой державы, предпочитая, в случае невозможности такого участия, полное уклонение от всяких действий. Мы уже видели, что выполнить пожелание министерства иностранных дел мы, военные, фактически не имели возможности. Полное же неучастие наше в организуемой попытке было бы, по мнению Ставки, «психологической» ошибкой, ибо давало бы повод, в виду того оптимизма и вообще огромного интереса, который проявлялся печатью и обществом к этой операции, к выражению упрека по адресу России в ее безучастности и даже в нарушении общего согласия.

По изложенным соображениям, русский Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич с присущим ему прямодушием, изложив всю обстановку в особом ответе великобританскому военному министру, лорду Китченеру, предписал в то же время командовавшему Черноморским флотом адмиралу [А. А.] Эбергарду[142] вступить в непосредственные сношения с английским адмиралом [Д.] де Робеком,[143] командовавшим англо-французским флотом в Средиземном море, по вопросу о возможном согласовании своих действий с действиями союзной эскадры. К составу сей последней к тому же успел присоединиться русский крейсер «Аскольд»,[144] прибывший с Дальнего Востока, которому и поручено было поддерживать по беспроволочному телеграфу связь с ручкой Черноморской эскадрой.

Затем командовавшему Кавказской армией [генералу И. И. Воронцову-Дашкову] было приказано, пользуясь бездействием турок, выделить для перевозки в северные порты Черного моря одного корпуса (5-го Кавказского). Конечно, не с одним корпусом надлежало бы приступить ко взятию проливов, почему истинной целью передвижения корпуса с Кавказа было в сущности стремление иметь под рукою новые войска для усиления галичского фронта, куда этот корпус и был в конечном счете направлен. Но попутно, находясь на северном побережье Черного моря, и усиленно симулируя подготовку к десанту, войска этого корпуса могли создать иллюзию направления их на Босфор и тем служить для целей демонстрации.

Приходится сказать откровенно, что под предлогом направления этого корпуса к Босфору было гораздо легче взять эти войска с обездоленного Кавказа и избегнуть нескончаемых упреков и бесплодных разговоров с теми, кто не желал понять или не понимал в действительности непререкаемых законов стратегии о необходимости крайнего сосредоточения войск на главном направлении (каковым в то время и являлся австро-венгерский фронт) и умения жертвовать второстепенным. В целях более полной демонстрации, для обучения десантным операциям, в район временного расположения этого корпуса был командирован даже особый генерал, барон [А. В.] Каульбарс,[145] который, по бывшей должности командующего войсками Одесского военного округа, им ранее занимавшейся, специализировался именно на этого рода операциях.

Кроме изложенной меры, во Владивостоке было приступлено к формированию особого отряда, в составе до 6000 человек, который должен был войти в состав союзного десанта, предназначенного для действий со стороны Дарданелл. Перевозка этого отряда, однако, не состоялась, вследствие заявления союзников об отсутствии у них свободного тоннажа. Не состоялась также намеченная одно время покупка двух бразильских броненосцев. И таким образом, в действительности, единственным представителем России и носителем русского военно-морского Андреевского флага в союзной эскадре у Дарданелл явился крейсер 1-го ранга «Аскольд».

Хотя Дарданелльская эпопея закончилась для Держав согласия, как это и должно было предполагать, полной тактической неудачей, все же необходимо заметить, что атака союзниками подступов к Константинополю со стороны Эгейского моря заставила турок начать стягивание в район столицы значительных сил, в общем, по-видимому, до 200 тысяч. Это сосредоточение естественно способствовало ослаблению турок в других районах и, таким образом, англичане и мы, русские, успели освободиться от возможности нового нападения на Египет и Кавказ. Впоследствии англичане сами стали подготавливаться ко вступлению в Палестину; в Месопотамии же они успели к ноябрю 1915 г. продвинуться почти до Багдада. В то же время отвлечение внимания турок от персидской границы содействовало в некоторой мере торжеству Держав согласия в Персии, примыкавшей своими восточными границами к Афганистану и Индии.

В декабре 1915 г. уволен с мундиром и пенсией. После Октябрьского переворота уехал на Юг России. Участник Белого движения; с октября 1918 г. в Одесском центре Добровольческой армии; с февраля 1919 г. – в резерве армии; с июля 1919 г. – в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР. В эмиграции с 1920 г.

3. Взаимоотношения Сербии и Болгарии. Черногория

Положение Турции стало значительно ухудшаться уже с весны 1915 г., и Германия тогда же стала чувствовать необходимость перенесения военных действий на Балканский театр, с целью оживления Турции и обеспечения удобного сообщения с Константинополем. Однако этому походу должна была предшествовать политическая подготовка и необходимость временного обезсилевания России, каковым целям и было посвящено все лето 1915 г.

Политическая подготовка Германии к походу на Балканы имела своей задачей привлечение к союзу Центральных держав Болгарии. Эта комбинация, которая справедливо в России полагалась противоестественной, стала, однако, возможной, вследствие австро-германских симпатий короля Фердинанда,[146] носившего звание царя болгар, и слепой вражды между Болгарией и Сербией, главным образом на почве влияния и владения Македонией. Все попытки дипломатов Держав согласия к образованию на Балканах блока из «христианских» государств с целью направления части сил этого блока против Австро-Венгрии (Румыния, Сербия и Черногория), части же против Турции (Болгария и Греция) не дали практических результатов. К концу 1914 г. французский министр иностранных дел пришел к твердому выводу, что Державы согласия должны изменить направление своей политики и попытаться использовать свой авторитет, приняв на свою ответственность решение вопросов, тормозивших соглашение.

Но как было разрешить македонскую проблему, являвшуюся для двух спорящих сторон – Сербии и Болгарии – неразрешимой?

В начале февраля 1915 г. в Париже происходили важные финансовые совещания министров трех главнейших Держав согласия. Участвовавший в этих совещаниях английский министр [Д.] Ллойд-Джордж[147] на одном из заседаний сделал совершенно неожиданное для других членов совещания предложение об отправке на Сербский фронт объединенного корпуса из войск Англии, России и Франции. Мере этой инициатором предложения, который был поддержан британским военным министром лордом Китченером, придавалось большое значение в смысле побуждения Греции, Румынии и Болгарии немедленно примкнуть к Державам согласия. В связи с предстоявшими атаками англо-французского флота Дарданелльских укреплений, англичане усматривали возможность достигнуть этим путем полного крушения Турции; в наступлении же союзного корпуса на Балканах с юга, совместно с сербской армией, они готовы были видеть возможность не только облегчить действия русских армий в Карпатах против Австро-Венгрии, но и оттянуть часть германских войск с Западного и Англо-французского фронта.

Французское министерство иностранных дел, руководимое Делькассе, в этой мере усмотрело благоприятный фактор, могущий способствовать осуществлению той политики, которую данный министр рекомендовал, взамен бесплодного искания добровольного соглашения между собой Балканских государств.

Предложение Ллойд-Джорджа вследствие этого было немедленно передано русским министром финансов П. Л. Барком[148] в Петроград, в адрес председателя Совета министров И. Л. Горемыкина. Однако оно не встретило сочувствия Великого князя Николая Николаевича. Последний находил, что состоявшееся в Париже совещание являлось некомпетентным для решения стратегических вопросов. При дальности расстояний и трудности сообщений войска союзников, отправленные на Балканский полуостров, могли бы там, в случае всегда возможной военной неудачи, оказаться в весьма тяжелом положении и только уронить авторитет Держав согласия, что было бы для них особенно опасно именно на Балканском полуострове. Лишь в целях некоторого нравственного содействия сербам и из-за нежелания нарушить согласие среди союзников, русский Верховный главнокомандующий изъявил согласие на отправку в состав сербской армии одного казачьего полка, который, вследствие дальнейших настояний союзников, Великий князь согласился еще усилить бригадой пехоты.

«По поводу ответа нашего Верховного главнокомандующего, – сообщал А. П. Извольский телеграммой от 11 февраля С. Д. Сазонову, – что он может уделить для операции лишь один казачий полк, в Лондоне было высказано предположение, что посылке более крупного отряда препятствует, видимо, недостаток в предметах вооружения, что может быть восполнено Англией и Францией». «Китченер убежден, – заключал русский посол в Париже, – что появление русских войск на Балканах тотчас увлечет болгар и окажет влияние на Румынию».

«Делькассе, – телеграфировал из Парижа дополнительно А. П. Извольский 15 февраля, – очень доволен полученным из Петрограда известием, что Верховный главнокомандующий сможет послать на Балканы пехотную бригаду и один казачий полк. В Лондоне ему удалось убедить Китченера послать дивизию, сверх четырех, обещанных Франции. Отсюда также пошлют дивизию с горной артиллерией. Таким образом, Делькассе считает, что вопрос о посылке войск на Балканы решен окончательно».

Однако затянувшаяся операция у Дарданелл и отсутствие достаточного количества войск не только для посылки на Сербский фронт, но и для сухопутного десанта на Галлиполийском полуострове, отодвинули эту новую отправку войск на Балканы на задний план, и на сей раз она не состоялась вовсе.

Явные стремления англичан захватывать новые районы действий, по-видимому, проистекали из существовавшего у них убеждения, что главный Англо-французский фронт (во Франции) уже насыщен вооруженными силами в достаточной степени и что поэтому дальнейшая подача английских войск на материк бесцельна. С этим мнением я встретился в личной беседе с английскими офицерами, прибывшими в Ставку в начале 1915 г. в свите генерала [А.] Пэджета.[149] Офицеры эти интересовались моей оценкой различных операционных направлений в пределах Балканского полуострова, и я указывал им, что, в случае активного привлечения на сторону Держав согласия Италии, приобретало бы особое значение действия англичан со стороны Далматинского побережья, в промежутке между итальянской и сербской армиями, в целях, во-первых, согласования наступления обеих названных армий и, во-вторых, направления общих усилий против Австро-Венгерской монархии, уже сильно поколебленной русскими победами над нею.

В конце мая неожиданно вновь оживила балканские переговоры новая позиция болгарского посланника в Париже Станчева.

– В то время, – говорил Станчев в беседе с А. П. Извольским, – когда до сих пор мне никогда не разрешалось говорить с французами о возможности выступления на их стороне Болгарии, ныне я получил предписание ознакомить Делькассе, неофициальным, правда, образом, с условиями, на которых Болгария готова тотчас присоединиться к союзниками. Условия эти: Македония, включая спорную полосу; Кавалла, Драма и Серес; возвращение Добруджи и линия Энос – Мидия.

Что могло послужить такой резкой перемены в политике болгарского правительства [В.] Радославова?[150] Дошел ли до последнего слух о предполагавшейся посылке на Балканы союзных войск? Произвело ли соответственное впечатление сведение о предстоящем присоединении Италии к Державам согласия, или действовало соображение о вероятной уступчивости этих держав, в виду неблагоприятно складывавшейся обстановки русских на Галичском фронте и англо-французов в Галлиполи. О тех или иных причинах можно было строить только догадки. Возможно, впрочем, еще одно предположение о недостаточной искренности заявления болгарского посланника в Париже, имевшего только целью пустить пробный шар для выяснения максимума возможных обещаний со стороны Держав согласия. По мнению бывшего русского посланника в Софии [А. А.] Савинского,[151] упоминание о спорной зоне было, во всяком случае, лишь средством запроса.

Получив известие о неожиданных шагах Станчева, С. Д. Сазонов немедленно телеграфировал в Ниш о том, что, по условиям общей обстановки, является необходимым, привлечь на сторону Держав согласия Болгарию, которой вследствие сего надлежит обещать особенные выгоды при заключении мира. В виду жертв, принесенных на пользу Сербии, Державы согласия ожидают от Сербии предоставления им определения условий привлечения Болгарии к совместным действиям. Вместе с тем русский посланник был уполномочен сообщить [Н.] Пашичу,[152] с целью облегчения положения последнего, о твердом решении Держав согласия взять в свои руки вопрос о болгаро-сербских отношениях. Жертва, падающая на долю Сербии, должна была заключаться в уступке в пользу Болгарии, после войны территории в пределах македонских земель до линии Эгри – Паланка – Охрида, признававшейся в 1912 г. принципиально допустимой с точки зрения сербских прав и интересов. Эту уступку имелось в виду обусловить: немедленным вступлением Болгарии в войну и приобретением Сербией, при заключении мира, новых обширных территорий, равно как выхода в Адриатическое море.

Параллельно с этим, Державами согласия задумано было общее выступление в Софии, в котором должна была принять участие и недавно присоединившаяся к Согласию Италия. Четыре державы приглашали Болгарию выступить против Турции, обещая ей за это македонскую границу в пределах договора 1912 г. и Фракию до линии Энос – Мидия. Кроме того Державы согласия готовы были дать обязательства – приложить все старания к получению Болгарией Каваллы от Греции и содействовать софийскому правительству в переговорах, которые Болгария и Румыния пожелали бы вести по вопросу о Добрудже. Таким образом, Болгарии предлагались, за исключением «спорной» полосы Македонии, почти все те компенсации, о которых упоминал Станчев в своих парижских беседах.

30 мая намеченное выступление четырех посланников состоялось. По словам русского посланника в Софии Савинского, первое впечатление Радославова было таково, будто он удивлен сделанным ему заявлением. Затем глава болгарского правительства выразил, что обращение четырех великих держав представляется для Болгарии большою честью. Обратив, наконец, особое внимание на уступку Болгарии Монастыря (Битоли), Радославов отметил, что владение Каваллой без Драмы и Сереса невозможно.

– Если бы решение зависело от меня лично, – заключил свою беседу первый министр Болгарии, – то я сейчас дал бы утвердительный ответ.

Однако официальный ответ Болгарии последовал только 15 июня. Указав на ряд неясностей в заявлении держав, болгарское правительство заявляло, что до выяснения последних оно не может дать окончательный ответ. Это было явным стремлением уклончивым ответом выиграть время.

В конце июля 15-го года лондонское правительство, в целях нейтрализации очага недоразумений, предложило занять бесспорную часть Македонии небольшим союзным отрядом из состава, например, дарданелльских войск. Считалось, что этим будет облегчена для Сербии возможность передачи занятой союзниками территории Болгарии и что последняя усмотрит в данном обстоятельстве известную для себя гарантию в возможности фактического получения в будущем этой части Македонии. Таким образом, мысль о посылке на Балканы союзных войск окончательно не затухала и только видоизменяла свои формы в зависимости от обстановки.

Французский министр иностранных дел Делькассе, обсудив сделанное предложение, нашел его соответствующим сложившейся обстановке, но высказал на сей раз мнение о необходимости заручиться по содержанию его предварительным согласием Сербии. 4 августа утром председатель сербского совета министров Пашич поочередно принял четырех посланников Держав согласия, вручивших ему торжественный текст заявления по названному вопросу. Пашич, крайне взволнованный сообщением, ответил, что едва ли окажется возможным удовлетворить требование держав, связанное с союзной оккупацией Македонии. Требуемая державами жертва, по словам Пашича, превышала возможности Сербии. Вместе с тем Пашич отметил, что намечаемая отдача Болгарии Македонии создала бы для Сербии невозможную границу с враждебной Болгарией, якобы, проявляющей стремление к Адриатике. Стремление это, по мнению названного сербского министра, не может быть парировано узкой полосой земли, которая соединила бы в этом случае Сербию с Грецией.

К возраставшему давлению на Сербию Державы согласия пришли под впечатлением поведения короля Фердинанда и его первого министра Радославова. Между тем лица эти про себя, по-видимому, твердо решили вопрос о присоединении Болгарии к Центральным державам, и если, тем не менее, затягивали окончательные переговоры, то по всей вероятности в намерении выгадать на этом возможно больше. Болгарское правительство все время не переставало прислушиваться к обещаниям Держав согласия, по-видимому, пользуясь этими обещаниями и своим выгодным стратегическим положением в целях усиления своей требовательности перед Германией и Австрией. Такая двухсторонняя политика должна была вызывать среди Держав согласил крайне недоверчивое отношение к деятелям, которые ее вели. Их подозревали даже в личной заинтересованности. Ходили, например, слухи о намерении австрийских банков скупить, для воздействия на влиятельных лиц в Болгарии, весь урожай страны и соответственно возникало предположение, не выступить ли с подобным конкурирующим предложением более сильным банкам Держав согласия. Говорили, что сам король Фердинанд весьма заинтересован в поддержке Австро-Венгрии, будучи связан с нею наличием больших поместий, оцениваемых в 25 миллионов франков…

Таким образом, в общем, дипломаты Согласия все еще не теряли надежды на то, что теми или иными путями политику Болгарии удастся согласовать с политикой Держав согласия и что находившееся во главе Болгарии правительств Радославова прислушается к голосу своего народа, причем станет на сторону общих интересов христианских государств на Балканах, в уверенности, что великие державы сумеют найти справедливые основания при будущем, после победоносной войны, разграничение. Зараженные не оправдавшимся, к сожалению, оптимизмом, дипломаты Согласия, не переставали поэтому вести на Балканах примиряющую политику и работать над окончательным выяснением условий для общей кооперации всех государств этого полуострова против Турции и Центральных держав. Но, даже потеряв веру в возможность такой кооперации, Державам согласия все же приходилось дорожить поддержанием переговоров с Болгарией, усматривая в этом, может быть, единственное средство, хотя бы временного удержания болгар от нападения на Сербию. В этих целях, русский министр иностранных дел С. Д. Сазонов и поддерживал в известной мере план занятия союзниками юго-восточной части Македонии с правом передачи ее Болгарии в виде компенсации.

«Оккупационные силы, – телеграфировал 27 августа С. Д. Сазонов в Париж А. П. Извольскому, – могут быть незначительны, ибо значение, которое будет иметь их присутствие, не находится в связи с их числом…»

Читатель видел уже выше определенно отрицательное отношение русского Верховного главнокомандующего к посылке союзных войск на Балканы. В период войны вооруженные силы не могут распыляться в зависимости от разного рода временных дипломатических комбинаций; они должны преследовать преимущественно военные цели, при успешном разрешении которых все остальное будет достигнуто само собой. В данном случае союзные войска, посланные на Балканы в ограниченном количестве, не имели бы никакой фактической возможности развить серьезные стратегические операции со стороны Эгейского моря. Как было уже замечено, всегда возможная военная неудача их, при необеспеченном тыле и враждебном настроении греческого правительства короля Константина,[153] находившегося под влиянием германского императора, могло бы привести эти войска к полной катастрофе и, главнее всего, к падению авторитета Согласия на Балканах.

Вероятность встречи с серьезными силами противной стороны подтверждалась доходившими до русского министерства иностранных дел и Ставки сведениями о том, что в ближайшее же время (август 1915 г.) предстоять сосредоточение значительных германо-австрийских войск против Сербии, с целью их прорыва на помощь угасавшей Турции. Вероятность эта, несмотря на недоверие союзников к поступавшим сведениям, была столь велика, что по просьбе С. Д. Сазонова, Великий князь Николай Николаевич в особой телеграмме на имя престолонаследника Сербии обратил внимание королевича Александра[154] на вероятность такого плана и на необходимость принятия Сербией соответствующих мер предосторожности.

Сомнение в верности русских сведений подала беседа [Г.] фон Ягова,[155] происходившая в середине августа в Берлине с греческим посланником. Во время ее, Ягов дал попять собеседнику, что Германия считает свое наступление против России законченным и что она, заняв оборонительное положение, даст возможность Австрии бросить все ее силы на Италию. Хотя русская разведка доносила вполне определенно об исчезновении с русского фронта не австрийских, а именно германских дивизий, но сосредоточение последних на Сербском фронте, оставалось незамеченным для французских авиаторов, работавших на этом фронте.

Телеграмма Великого князя Николая Николаевича, посланная им в середине августа королевичу Александру о вероятном наступлении в ближайшем же будущем неприятельских сил против Сербии, впоследствии оправдавшаяся, была одним из последних актов первой русской Ставки, которая должна была через несколько дней перейти в новые руки. Как будет изложено дальше, уже 5 сентября 1915 г. Император Николай II принял на себя лично обязанности Верховного главнокомандующего русскими войсками, a несколькими днями ранее в должность начальника штаба действующей армии вступил генерал Алексеев.

Что касается Болгарии, то правительство Радославова, твердо ведомое Фердинандом к союзу с Германией, 4 сентября, вопреки народным чувствам, всегда тяготевшим к России,[156] подписало в Софии договор о ее вступлении в союз с Центральными державами. Вступлением в этот союз Болгария приобретала для себя права на компенсации не только за счет Македонии, но и восточной Сербии.

23 сентября появился в Болгарии декрет об общей мобилизации. Внутренние настроения болгарского народа всего ярче выразились в возгласах резервистов: «Да здравствует русский царь!», которые, по словам болгарских историков, раздавались среди призванных при прохождении ими в Софии мимо памятника Царю Освободителю Александру III. Болгарский народ находился в убеждении, что его призывают на помощь России и что он будет воевать рука об руку со своими освободителями. Ему пришлось вскоре очень горько разочароваться, когда в Добрудже подошло время атаковать русские батальоны… В унисон с болгарскими настроениями звучали и настроения в России, в которой на болгарский народ никогда не возлагали ответственности за действия правительства Радославова.

6 октября 15-го года германо-австрийские войска переправились еще один раз через Дунай и вторглись с севера и северо-запада (со стороны Боснии) в пределы Сербии. Уже на следующий день был занят в третий раз Белград, и неприятель стал развивать свое наступление долиною Моравы. Наконец, 14 октября С. Д. Сазонов лаконической телеграммой известил Извольского: «Болгары по всему фронту (восточному) напали на Сербию, которая считает себя в положении войны с ними».

Огромное, почти тройное численное превосходство вторгшихся в Сербию неприятельских войск, объединенных в руках германского фельдмаршала Макензена, и к тому же сразу охвативших сербов с трех сторон, делало результаты борьбы предрешенными. Героическая сербская армия вынуждена была сначала к отходу вглубь страны; занятие же болгарами в тылу Ускюба и Велеса, заставило ее, в конечном счете, уклониться к юго-западу, стремясь выйти к Адриатическому побережью.

Так начался трагический «исход» из родной земли сербской армии, частично сопровождаемой населением и всем правительством, во главе с Пашичем, королевичем Александром и престарелым королем Петром.[157] Само собою разумеется, что русские официальные представители при сербском правительстве разделили предстоявшую сербскому народу страду. Стремление помочь сербам принудило, как известно, союзников начать высадку их войск в Салониках. Однако к середине октября там успели появиться только их головные дивизии. Своим выдвижением на север они все же успели оказать частичную помощь сербам, но затем, по слабости сил и другим обстоятельствам, были вынуждены отойти в район Салоник.

Что касается Русской армии, то она к этому времени только закончила свой тяжелый и длительный отход от реки Дунайца до Двины и Стрыпы. Ослабленная и лишенная необходимейших предметов боевого снабжения, Россия не могла в это время принять участие в посылке своих войск в Салоники. Лишь позднее, уже в конце декабря, она, в целях облегчения положения истекавшей кровью Сербии, пыталась пробиться через неприятельские укрепленные позиции на фронте Трембовля – Чертков. Цель этого наступления с военной точки зрения являлась вполне безнадежной, но Русская армия была неспособна хладнокровно наблюдать тяжкие страдания братского народа.

Страдания сербов трудно поддаются краткому описанию. Приведу поэтому лишь выдержки из некоторых донесений наших официальных агентов в Сербии, относящихся к данному времени.

«Близится решительный кризис. Вся Сербия представляет кочующую массу беженцев, не находящих крова и пищи, при ненастье и бездорожье…»

«В начале декабря Пашич передал дипломатическим представителям держав согласия сообщение, сущность которого заключалась в том, что сербское правительство принуждено осведомить союзников о критическом положении армии и обращается к ним, может быть, в последний раз с просьбой о помощи. Армия дошла до предела своих сил…»

В таком же духе выразился и престолонаследник Александр, сказав русскому посланнику при свидании с ним в Скутари: «Я показал свою готовность бороться до конца, и эта готовность меня не покидает и ныне. Но я умоляю дать хлеба моей армии. Я привел ее сюда и отвечаю перед людьми, которые умирают с голоду. Первый транспорт муки изменит все настроение…»

По данным русского военного представителя, в сербской армии к 13 декабря 1915 г. состояло: 3800 офицеров и 101 000 солдат. Армию эту решено было вывезти в безопасное место, с целью после реорганизации использовать ее на Салоникском фронте.

За выполнение этой задачи взялось французское правительство, которому удалось походным порядком переправить остатки сербской армии в Дураццо и Валону, а оттуда перевезти морским путем на о. Корфу. Здесь сербская армия реорганизовалась, пополнилась пленными из австрийских славянских земель и была снабжена распоряжением французского правительства необходимою материальною частью.

В середине апреля 1916 г., вновь сформированные дивизии стали перевозиться в район Салоник, и к концу мая главнокомандующий союзными армиями генерал [М.] Саррай[158] был усилен сербской армией в составе 6 пехотных и 1 кавалерийской дивизии. Во главе этой армии находился сербский престолонаследник королевич Александр. Уже в июле 1916 г. возрожденная сербская армия появилась на боевом фронте, рядом с армиями Держав согласия и двумя русскими бригадами, специально сформированными и перевезенными из России через Архангельск.[159] 19 ноября сербские войска, при содействии франко-русских войск, взяли Монастырь, а через два дня состоялся торжественный въезд королевича Александра в этот город, входивший в состав территория сербского королевства.

Затем в сентябре 1918 г. сербские войска прорвали окончательно фронт болгарской армии, преграждавшей им дальнейший путь, и, сделав в течение 45 дней около 600 километров наступательного марша, победоносно вошли в ликовавший Белград. Преодолены были, таким образом, все испытания, которые были посланы Сербии судьбою на протяжении четырехлетней, исключительно тяжелой мировой войны. Окончательная победа достойно увенчала успехом героический сербский народ.

Что касается соседней с нею Черногории, то, по поводу отношений к ее интересам, враги Великого князя Николая Николаевича много злословили, указывая на родственные отношения его к царствовавшему в Черногории дому Негошей,[160] заставлявшие, якобы, покровительствовать ему в ущерб Сербии. Мне представляются эти обвинения несправедливыми. Политико-географическое положение Черногории давало скорее Италии почву видеть в этом государстве удобную страну для противопоставления ее усилению в будущем Сербского королевства. Внимание Верховного Главнокомандующего к сербским интересам оставалось постоянным и исключительным. Несколько далее читатель найдет указание, из которого увидит, что русский Верховный главнокомандующий близко оберегал интересы Сербии при переговорах России с Италией и с Румынией. Но еще ранее, когда сербы в конце 1914 г. оказались в таком положении, что их верховное командование не надеялось на возможность продлить долее известного срока сопротивление, то, по приказанию Великого князя Главнокомандующего, через сербского военного представителя полковника [Б.] Лонткевича, сербской армии было отпущено до 10 000 австрийских винтовок с патронами, и ему же, полковнику Лонткевичу, было разрешено заняться сосредоточением для Сербии военного снаряжения, переходившего к нам от австрийцев, при отступлении последних. Если принять во внимание, что к этому времени уже выяснилась острая нужда в ружьях и патронах к ним у нас самих, то становится ясным, что только чувство горячего желания помочь Сербии в ее безвыходном положении могло в данном случае руководить русским Верховным главнокомандующим. Под влиянием Великого князя и Франция, насколько могла, пришла Сербии на помощь артиллерийскими снарядами.

Затем в феврале 1915 г. полковник Лонткевич обратился в Ставку с усиленной просьбой о присылке русских войск на сербский театр военных действий, причем он особенно настаивал на моральном значении этой меры. Несмотря на отсутствие свободных войск и на опасение поставить русский отряд на Балканах в трудное положение, Великий князь все же выразил согласие на усиление казачьего полка, предназначавшегося к отправке в Сербию, бригадой пехоты и доведение численного состава этого отряда до 6000 человек. Наконец, когда в июле 1915 г., по поводу вынужденного бездействия сербов, вновь поползли заграницей зловещие слухи о стремлении, якобы, Сербии, выйти из войны и даже о возможности существования уже негласных австро-сербских переговоров, Великий князь первый отнесся к Сербии не только с полным доверием, но и вполне по-рыцарски.

«Я считаю долгом заверить Вас, – писал в особом письме к Великому князю Николаю Николаевичу от 4 июля 1915 г. королевич Александр из Крагуеваца, – что Сербия и я полны решимости до конца остаться верными на стороне России, так как убеждены, что наша судьба неразрывно связана с судьбою великого и братского русского народа». И далее: «Сердечно обнимаю Вас, дорогой дядя, Ваш искренно любящий племянник. Сандро…»

Привезший в Ставку это письмо сербский полковник Генерального штаба Д. Милоевич дополнил это письмо подробным докладом о состоянии сербской армии.

– Сербская армия, – говорил он, – слишком слаба, чтобы она могла одна выступить против Австрии и тем облегчить положение атакованных русских войск. Между тем молчит Западный фронт, стоит также на месте, точно вкопанная, и итальянская армия на реке Изонцо. Мы готовы выступить по первому слову русского Верховного главнокомандующего, но знайте, что наш удар может быть только коротким и что в дальнейшем Сербия будет обречена на умирание. Это наступление будет для нас последним…

– Последние усилия сербской армии принадлежат только сербскому народу, – ответил на эту исповедь русский Верховный главнокомандующий. И он дал знать королевичу Александру, что Россия в настоящее время не требует наступления Сербии, но рассчитывает на ее готовность к движению вперед, как только это потребуется по условиям общей обстановки.

Сердечные отношения между Великим князем Главнокомандующим и главами сербского и черногорского домов не служили, однако, помехой к внимательному наблюдению за тем, чтобы усилия их войск были направлены в сторону главной задачи, т. е. к борьбе с вооруженными силами Австрии. В этом отношении не раз делались указания, как сербскому, так и черногорскому правительствам, дабы войска этих государств не уклонялись от общего плана действий. Им внушалось, что сепаратные попытки захватить в свое владение тот или другой населенный пункт или географический рубеж, будь то в Албании, или в Боснии, отнюдь не предрешают присуждения данного предмета захватчику при будущем заключении мира.

Поводом к разного рода подозрениям в несоответственном влиянии на военные операции черногорского князя служило, между прочим, присутствие в Ставке черногорского военного представителя генерала [М.] Мартиновича,[161] несоответствовавшего ни по чину, ни по возрасту тем незначительным силам, которые Черногория могла выставить для общей борьбы. Генерал Мартинович прибыл в Ставку позднее представителей других военных Держав согласия; он держал себя чрезвычайно скромно, и лично я никогда не замечал, чтобы он пользовался в каком-либо отношении особым покровительством Верховного главнокомандующего.

4. Вопрос о привлечении Румынии к державам согласия

До войны Румыния официально примыкала к союзу Центральных держав, связав себя еще в 1900 г. военным соглашением с Австро-Венгрией. Заключенная между этими государствами конвенция была направлена против России и Болгарии, почему эти последние страны и пришли к необходимости ответного соглашения, каковое и состоялось в 1902 г. Однако с течением времени изменившаяся политическая обстановка ослабила внутреннюю силу и значение обоих этих договоров.

Политические партии, стоявшие в Бухаресте у власти, постепенно дали себе ясный отчет в том, что на пути национального объединения румын стоит ближайшим образом Австро-Венгрия. В силу этого, изменилось прежнее отношение Румынии к Дунайской монархии. Румыния отказалась от враждебного отношения к России и стала искать путей сближения с ней. Симпатии к Берлину сохранились лишь при дворе, как следствие родственных связей царствовавших в Германии и Румынии династий, да еще в некоторых общественных группировках, отодвинутых внутренней политикой, однако, на задний план.

Поворот иностранной политики Румынии в сторону России, в оценке Главного управления Генерального штаба, не являлся особо существенным фактором при войне с Центральными державами. Румынская армия никогда не считалась в России первоклассной и менее всего была пригодна для наступательных целей. Она всегда страдала отсутствием соответственного технического оборудования и недостатком боевого снабжения. Поэтому и помощь ее при вторжении русских войск в Австро-Венгрию не могла быть значительной. При оборонительном же образе действий протяжение фронта Румынии оказывалось несоответственно великим по сравнению с выставляемыми ею силами, почему присоединение румынских вооруженных сил к России также не давало последней заметного усиления; скорее наоборот. Между тем притязательность Румынии была у нас хорошо известна. Таким образом, для России наилучшей формой участия Румынии в войне должно было почитаться пребывание последней в состоянии «благожелательного нейтралитета». Присоединение ее к Согласию могло стать выгодным лишь в том случае, если бы имелась надобность отвлечь Румынию от союза с Центральными державами, или же явилась возможность образования блока из всех христианских держав на Балканах против Турции и Австро-Венгрии.

Правительство [И.] Братиано,[162] по-видимому, учло последние обстоятельства и задалось целью извлечь для своей страны из создавшегося положения наибольшую пользу. Тщательно лавируя между дипломатическим воздействием Держав согласия, с одной стороны, и Центрального европейского союза с другой, оно выжидало наиболее выгодных для себя предложений, ведя с обеими сторонами двухсторонние переговоры.

Уже в первый день объявления России войны со стороны Германии, А. П. Извольский телеграфировал С. Д. Сазонову, что, по сведениям французского правительства, Румыния как бы выражает склонность к общим действиям с Австро-Венгрией. Примерно такие же сведения были получены и в Петербурге, в министерстве иностранных дел из других источников. Ввиду этих слухов, тогдашний президент французской республики [Р.] Пуанкаре,[163] в беседе с русским послом в Париже, высказал, что, по его мнению, следовало бы, не теряя времени, произвести воздействие на Румынию, обещая ей Трансильванию. Опасаясь присоединения Румынии к врагам Держав согласия, С. Д. Сазонов уполномочил русского посла в Бухаресте [С. А.] Поклевского[164] сделать румынскому правительству соответственное предложение.

– Пока не видно, – сообщал Поклевский, – чтобы Румыния шла на подобное соглашение…

В самом деле, Братиано ответил, что в предложении Держав согласия он видит ценное доказательство дружеского к Румынии расположения, но что возглавляемое им правительство не может себя сейчас связать соответственным соглашением, хотя и не желало бы от него совершенно отказаться в ожидании обстановки, при которой Румыния найдет возможным изменить занятое ею положение абсолютно-нейтральной страны.

«Абсолютный» нейтралитет понимался, однако, Румынией несколько своеобразно, так как через румынскую территорию шел в Турцию непрерывный поток военной контрабанды. Сами австрийцы привыкли смотреть на Румынию, как на своего негласного союзника. Принужденные, например, военной обстановкой эвакуировать Черновцы, они переотправили до 300 вагонов с продовольствием к границам Румынии. В двадцатых числах августа известия о настроении в Румынии стали столь тревожными, что Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич приказал на всякий случай составить для него соображение о том, как приспособит начавшееся в Галичине наступление русских войск к возможному враждебному выступлению против России румын.

Стратегическое развертывание русских войск было в некоторой мере к этому приспособлено расположением на крайнем левом фланге, на уступе довольно сильной армии генерала Брусилова. Эту 8-ю армию и имелось в виду повернуть, в случае надобности, на юг, с целью удара по румынским войскам.

Чтобы отдалить Румынию от Центральных держав и затруднить ей навсегда возможный без этой меры поворот на сторону Австрии, Верховный главнокомандующий, в своей переписке по этому поводу с С. Д. Сазоновым, допускал даже занятие румынскими войсками части Буковины или вступление их в Трансильванию, но лишь при условии широкой огласки, долженствовавшей установить, что это занятие произошло по приглашению России. Насколько я знаю, румыны от этого предложения отказались.

К середине сентября австрийцы, в результате поражения в Галичских боях, стали уходить за Сан к Вислоке. Очевидно, что в этот период времени активное выступление румын не имело для России значения. Дело было сделано без них; австрийская армия получила такие удары, от которых оправляются вообще с трудом. Но Россия вела войну не одна. Союзники продолжали усматривать в активном выступлении Румынии способ увлечь на свою сторону Италию и даже Болгарию, почему русское министерство иностранных дел принуждено было также стать на эту точку зрения. Однако Румыния в ответ на заигрывания с нею достаточно ясно намекала на ее желание получить ту часть Бессарабии, которая была присоединена к России в 1878 г., умышленно забывая те огромные компенсации на Дунае, которые она за эту уступку получила.

Наконец, 1 октября 14-го года между русским и румынским правительствами состоялось соглашение, в силу которого Румыния обязывалась хранить по отношению России «благожелательный» нейтралитет. В расплату за таковой Россия брала на себя обязательство противиться попытке третьей стороны нарушить существовавшие границы Румынии и признавала за последней право, в случае победы Держав согласия, аннексировать австро-венгерские владения, населенные румынами, не исключая и территории Буковины. Этим актом Россия приобретала достаточно прочное прикрытие на Западном фронте своего левого фланга. Для Держав согласия нейтральная Румыния, благожелательная по отношению к этим державам, затрудняла своим положением между Австро-Венгрией с одной стороны, Болгарией и Турцией с другой, связь между названными государствами и доставку на Балканы предметов военной контрабанды. Независимо от того, враждебный Державам согласия союз должен был лишиться возможности эксплуатации в своих интересах богатого сырыми продуктами румынского рынка.

Что касается попытки вовлечь Румынию в состав Балканского блока, над образованием которого много трудились одно время дипломаты Держав согласия, то таковая не вызывала в Бухаресте никакого отклика, тем более что от Румынии требовалась уступка Болгарии Добруджи. В начале декабря 1914 г., румынское правительство категорически заявило, что, вследствие неготовности армии и трудности зимней кампании, оно вынуждено отложить выступление Румынии до февраля следующего года. Но и этот срок оказался не более как «блефом», в искусном жонглировании Братиано между Державами согласия и Центрального союза. Уже в начале января 1915 г. в Ставке были получены сведения, что Румыния слишком откровенно проводит свои меры по укреплению военной готовности, нисколько не боясь встревожить своими военными приготовлениями Австрию, причем, в обмен на бензин, рассчитывает получить от наших военных врагов в двухмесячный срок, более чем на 20 млн франков боевых припасов. Получалось впечатление, будто Румыния снабдила Центральные державы успокоительными заверениями, что ее военные приготовления направлены своим острием вовсе не против них. В этом предположении нас укрепляли еще более сведения о непрекращающемся провозе через Румынию военной контрабанды. Все эти сведения привлекли к себе серьезное внимание Великого князя Николая Николаевича, который приказал на подозрительное поведение Румынии обратить внимание министра иностранных дел. Верховный главнокомандующий допускал возможность даже наличия особого договора с Австрией, по которому эта последняя могла бы предоставить Румынии (а может быть и Италии) занятие некоторых пунктов своей территории, как бы в залог расплаты за тот нейтралитет, который эти государства обязуются соблюдать. Были, правда, факты и противоречащие как бы предположению о возможности перехода политических симпатий Румынии на сторону наших врагов. Так, в том же январе Румыния обратилась к нам с просьбой уступить ей 3000 лошадей. Великий князь высказался по этому поводу условно: удовлетворение просьбы признавалось возможным только в том случае, если Румыния бесповоротно решит примкнуть к Державам согласия. Все эти запутанные данные требовали выведения политики румынского правительства, что называется, на «свежий воздух». «С нами, наконец, вы, или против нас?»

В середине апреля 1915 г. А. П. Извольский, в подробной телеграмме на имя С. Д. Сазонова, подводя итоги своих наблюдений над событиями на Западном фронте и над настроениями общественных кругов во Франции, выразил мысль, что на Западе сложилось убеждение в необходимости введения в обстановку войны новых элементов, каковыми должны почитаться выступление Италии и Румынии. Основываясь на уступках, сделанных России в вопросе о проливах, общественное мнение на Западе, по словам русского посла в Париже, настойчиво указывало на необходимость проявления Россией большей сговорчивости в переговорах с Италией и Румынией.

«На западе, – указывал Извольский, – перспектива второй зимней кампании может круто повернуть общественное мнение и вызвать в нем припадом отчаяния».

В силу этих соображений наш министр иностранных дел, с согласия Англии и Франции, принял на себя 3 мая ведение переговоров об изменении Румынией своего «благожелательного нейтралитета», к тому же, как мы выше видели, плохо выполнявшегося, на прямое вступление ее в коалицию Держав согласия. Эти переговоры были приняты благожелательно, по причинам «психическим», также русским общественным мнением. Даже в армии, которая должна была летом 1915 г. выдерживать натиск соединенных германо-австрийских сил, складывалось мнение о психологической пользе выступления как Румынии, так и Италии на помощь России.

Однако переговоры с Румынией продолжали затягиваться по причине требовательности последней. Румыния продолжала ставить неприемлемые условия в отношении будущего разграничения Россией и Сербией, главным образом, в Буковине, Угорской Руси и в Банате. К сожалению, время этих переговоров совпало с оставлением Русской армией Перемышля, каковое событие, несмотря на его военную малозначительность, было принято во Франции крайне нервно. Русский посол в Париже в ряде пространных телеграмм сообщал С. Д. Сазонову, что там «удручены» известием об обратной отдаче неприятелю Перемышля и с настойчивостью возвращаются к вопросу о привлечении Румынии на сторону Держав согласия. Мнение о «спасительности» этого привлечения сложилось также и в Лондоне, не без усилий, конечно, румынских дипломатов.

В эти тяжелые дни нажима на нашу дипломатию в Ставку приезжал за советом товарищ министра иностранных дел А. А. Нератов.[165] На происшедшем совещании мне пришлось высказать мысль, что выступление румынской армии не способно изменить обстановки на нашем фронте. Вместе с тем, я выразил сомнение в пользе привлечения на нашу сторону государству армии, который нуждаются столь же остро в материальном и техническом снабжении, как и сами мы.

Постановка решения не входила в полномочия совещания, носившего лишь предварительный характер. В конце концов, дело свелось к тому, что Румыния получила полное удовлетворение выставленных ею требований. С. Д. Сазонов был вынужден проявить вновь свою уступчивость, главным образом, вследствие настойчивых пожеланий Англии и Франции видеть Румынию нашей союзницей. Таким образом, бухарестскому правительству, получившему полное удовлетворение своих требований, предстояло окончательно вскрыть свои карты. Но здесь-то и обнаружилось наиболее ярко лицемерие румынской политики. Глубоко оказался правым один из известных государственных деятелей Италии, который, по словам русского посла в Риме M. H. Гирса, уверенно высказывал, что выступление Румынии зависит не столько от удовлетворения ее пожеланий, сколько от военного положения на ближнем к Румынии Галичском фронте.

В самом деле. В двадцатых числах июля Братиано заявил о своей готовности теперь же подписать политическое соглашение и военную конвенцию, с обязательством выступить против Австрии, но, ввиду оборота, принятого военными событиями в Галичине, в русской Польше он не решается определить срок выступления. Впрочем, добавил Братиано в виде некоторого утешения, военные действия должны будут, во всяком случае, начаться Румынией с таким расчетом, чтобы ко времени первого снега (примерно значит к концу октября) ее войска уже находились по ту сторону Карпат.

Надо было быть очень нервно и пессимистически настроенными, чтобы согласиться на подобные условия, предоставлявшие Румынии все преимущества и оставлявшие для нее лазейку, при помощи которой фактическое выступление могло быть его оттянуто ad calendas graecas.[166] Тем не менее, наши союзники находили и в таком соглашении возможность: во-первых – окончательно связать будущую судьбу Румынии с Державами согласия, а во-вторых – потребовать от румынского правительства полного прекращения пропуска военных припасов в Турцию. В конечном счете, все же такое соглашение подписано не было и выступление Румынии состоялось лишь осенью 1916 г.

Результаты известны. Румынская армия была легко разбита германо-австрийско-турецкими войсками, a Россия, для спасения остатков этой армии и прикрытия своего левого фланга, принуждена была ввести в Румынию около 1/4 части всех ее вооруженных сил. При этом растянутый и без того сухопутный фронт ее удлинился еще более, на 500 километров, дотянувшись до берегов Черного моря.

5. Военная конвенция с Италией

«Выступление Италии, – писал Великий князь Верховный главнокомандующий министру иностранных дел в мае 1915 г., по поводу чрезмерных требований Румынии, – дает нам такой существенный плюс, что присоединение к нам Румынии получает второстепенное значение». И действительно. Кто мог себе представить тогда военную беспомощность Италии по отношению к уже поколебленной русскими победами Австро-Венгрии. В Ставке и в министерстве иностранных дел существовало твердое убеждение, что, с присоединением Италии к Державам согласия, империя Габсбургов должна развалиться окончательно.

Поэтому с затаенным вниманием следили мы за ходом переговоров с римским правительством, центр которых находился в Лондоне. Крайняя требовательность Италии и то обстоятельство, что компенсации этому государству за его выступление могли быть направлены только в сторону Австро-Венгрии, в направлениях, затрагивавших интересы Сербии и Черногории, делали очень трудными достижение положительных результатов. Великий князь Главнокомандующий особенно настаивал на необходимости возвратить Черногории территории, уступленные Австрии Александром I,[167] и прежде всего в районе Катарро, а также на предоставлении Сербии выхода к Средиземному морю, и на возможно широком удовлетворении всех ее интересов в Адриатике. Однако после очень упорных попыток отстоять возможно полнее интересы западных славян, русский министр иностранных дел получил директиву от Императора Николая II, в силу которой ему разрешалось в крайнем случае согласиться со всеми требованиями Италии. Уступчивость эта являлась результатом настойчивого давления на Россию ее союзников. Так, 20 апреля президент французской Республики Пуанкаре прислал на имя нашего Государя, через французского посла в Петербурге, телеграмму, в которой, указывая на важность скорейшего заключения соглашения с Италией, президент просил Государя, во имя интересов союзников, согласиться на подписание этого соглашения, не настаивая на принятии всех поставленных Россией условий. Император Николай II, воспользовавшись, в свою очередь, для своего ответа посредничеством французского посла в Петрограде M. Палеолога, вынужден был ответить, что, хотя условия соглашения во многом его не удовлетворяют, однако, раз глава Франции обратился к нему, ссылаясь на интересы союзников, то он не считает возможным ему отказать и соглашается уполномочить русского посла в Лондоне на подписание договора, в надежде, что все соглашения, ранее заключенные с Россией, Францией и Англией останутся незыблемыми.

Эта телеграмма вызвала новую телеграмму господина Пуанкаре, в которой он выражал свою благодарность за уступчивость и давал, в свою очередь, заверение, что при заключении мира, Франция окажет горячее содействие к защите интересов славянских народов, а также, что состоявшиеся уже ранее между союзниками соглашения, в глазах французского правительства, не могут подвергнуться изменениям, вследствие предстоящего присоединения к Державам согласия Италии. Последняя телеграмма пришла во время пребывания Императора Николая II и Верховного главнокомандующего в конце апреля в Галичине.

Сделанные уступки в пользу Италии глубоко взволновали однако Сербию – королевич Александр счел необходимым обратиться к Великому князю Николаю Николаевичу с особым письмом, в котором называл его «Дорогой Дядя» и уповая на его заступничество, сербский престолонаследник горько жаловался, что Италия по отношению к Сербии, по-видимому, «займет место Австрии, от которой мы (сербы) надеемся, что эта война навсегда освободить нас». Затем королевич высказывал мысль, что сделанные уступки произведут в его войсках душевное настроение, которое может тягостно отозваться на подготовляющемся наступлении.

На это письмо Великий князь ответил, что, к сожалению, затронутый королевичем Александром вопрос об общей политической обстановке находится вне его, Великого князя, компетенции. «В одном ты можешь быть уверен, добавлял августейший автор письма, – все, что будет в моих силах и возможности, будет сделано. Я твердо верю, что с помощью Божьей, все, в конце концов, устроится в желательном смысле».

Поездка Верховного главнокомандующего в Галичину, в целях сопровождения Государя Императора, лишь подтвердила слухи о переброске германцев на реку Дунаец и сосредоточении там значительных неприятельских сил против русской 3-й армии. Поэтому, вернувшись в Ставку, Великий князь, находя необходимым ускорить решение вопроса о выступлении Италии и заботясь о том, чтобы известие о присоединении Италии оказало свое влияние на союзников и врагов, отправил 29 апреля на имя С. Д. Сазонова телеграмму следующего содержания:

«Мне крайне необходимо получить ответы: 1) когда будет обнародовано подписанное в Лондоне соглашение с Италией; 2) известно ли Австрии и Германии, что соглашение подписано; 3) состоялась ли в Италии предварительная секретная мобилизация и в каком размере; 4) когда фактически произойдет в Италии общая мобилизация; 5) когда Италия будет готова и начнет военные действия; 6) когда последует объявление войны Италией – Австрии, Германии и Турции. Генерал-адъютант Николай».

Увы! Ответ, пришедший через несколько дней, получился далеко неутешительный: соглашение было подписано 26 апреля, но самое выступление Италии, по заявлению итальянского правительства, может начаться только через месяц, то есть 26 мая.

Эта задержка в фактическом выступлении Италии была принята в Ставке, как крайне неблагоприятный фактор. В самом деле, мы в праве были рассчитывать, что своевременное появление на юго-западных границах Австро-Венгрии до 40 итальянских мобилизованных дивизий должно бы, казалось, коренным образом изменить обстановку в предстоявший наиболее решительный для России период борьбы с соединенными силами австро-германцев в Галиции. Второй вопрос, который чрезвычайно беспокоил Верховного главнокомандующего и «Ставку», это вопрос о направлении главных сил Италии: будут ли они частично перевезены, в виде подкреплений, на французский фронт, или все их силы получат назначение против Австрии.

Ввиду очевидной важности этого вопроса для России, Великий князь Николай Николаевич выразил категорическое желание, чтобы взаимные действия Русской и Итальянской армий были обсуждены в Ставке с полковником Ропполо, итальянским военным агентом в Петрограде. Это пожелание не встретило со стороны западных держав возражений по существу, но оно было, однако, дополнено соображением французского министра иностранных дел Делькассе, о необходимости одновременного обсуждения также вопроса о взаимодействии, как морских сил в Адриатике, так и сухопутных сил Франции, Англии и Италии на остальных театрах войны. Это обсуждение признавалось более удобным произвести в Париже, конечно, в присутствии русских военного и морского агентов.

Так как одновременно Верховному главнокомандующему было сообщено, что общий план итальянского Генерального штаба, насколько известно, состоит в том, чтобы, выставив заслон к стороне Трентино, идти главными силами на Лайбах и Клагенфурт, по направлению к Вене, и так как этот общий план не противоречил соображениям русской Ставки, то Великий князь с изложенными выше соображениями о перенесении части переговоров в Париж согласился, указав лишь, что наши представители в Парижском совещании не могут быть облечены правом голоса.

Период установления соглашения с Италией не прошел для Ставки без тревоги. Шведский посол в Риме намекнул итальянскому министру иностранных дел, что присоединение Италии к державам Тройственного согласия может побудить Швецию примкнуть к Германии, с целью помешать поражению последней, так как Швеция видит в сохранении равновесия в Европе лучшее обеспечение своей независимости. Надо было поэтому нам обдумать на всякий случай соответственные меры противодействия.

Через несколько дней после подписания Италией соглашения с Державами согласия в Ставку прибыл полковник Ропполо, совместно с которым я должен был выработать проект соответствующей военной конвенции. Я знал полковника Ропполо еще по Петербургу, но нашел в нем большую перемену. Он выглядел нездоровым, был чрезвычайно нервен, и единственной заботой его было обеспечить Италии возможно благоприятное вступление в борьбу. «Вы понимаете важность и деликатность этого акта», – говорил он мне, не убеждаясь моими доводами, что вся австрийская армия против нас и что, в силу этого, итальянская граница почти оголена от войск. Для меня же, по указанию Великого князя, главным вопросом было обеспечить необходимое единство действий против общего противника.

В конечном результате наших довольно продолжительных бесед был выработан проект соглашения, в котором общей целью действий всех союзных армий (русской, итальянской, сербской и черногорской) ставилось поражение неприятельских сил, находившихся на общем австро-венгерском театре действий. Союзные армии для достижения поставленной цели обязывались, действуя друг с другом вполне согласованно, собрать на австро-венгерском театре военных действий максимум своих сил, оставляя на других фронтах лишь строго необходимое количество войск, чтобы удерживать там стратегически необходимое положение. Наступление для Италии устанавливалось в направлении на Любляны (Лайбах), откуда открывались пути на Вену или Будапешт, смотря по обстановке. Вместе с тем предусматривалось, что, в случае «коренной» перегруппировки австро-венгерских и германских сил, выработанный операционный план может подлежать переработке, но имея в виду, прежде всего, общую задачу. Весь проект военного соглашения с Италией, по одобрении его Верховным главнокомандующим, был 8 мая препровожден нашему министру иностранных дел С. Д. Сазонову.

В середине мая французским военным представителем в Ставке генералом маркизом де Лагиш было получено, однако, тревожное известие о неожиданном выходе в Риме в отставку кабинета Саландры, сочувствовавшего присоединению Италии к Державам согласия. Это известие произвело всеобщее беспокойство, так как было известно, что деятельность Саландры встречает упорное противодействие со стороны некоторых политических партий, не желавших войны, и что 20 мая по вопросу о мобилизации армии предстояло в парламенте голосование депутатов. Ввиду такого сложного положения, послы Держав согласия выражали мнение о необходимости посоветовать итальянскому кабинету поставить депутатов и страну еще до голосования в известность о состоявшемся уже факте подписания Италией соглашения с Державами согласия. Русский министр иностранных дел телеграфировал 15 мая А. П. Извольскому в Париж:

«Не могу допустить мысли, чтобы возражения [Д.] Джиолитти[168] или вообще какой-либо политической партии, и даже падение министерства, могли освободить Италию от принятых ею на себя обязательств, тем более, что, заключая с нами соглашение, итальянское правительство не сделало никаких оговорок относительно утверждения его парламентом. Отказываюсь поверить, чтобы Италия решилась покрыть себя вечным позором, уклонившись от исполнения подписанного договора. Что касается срока итальянского выступления, то когда бы ни была объявлена мобилизация, означенный срок назначен на 26 мая нового стиля…»

Дело, однако, обошлось благополучно. Кабинет Саландры остался у власти, и еще 18 мая русскому послу в Риме M. H. Гирсу было передано, что уже накануне полковнику Ропполо послано разрешение подписать военную конвенцию, за исключением статьи, говорившей о содействии Сербии боевыми припасами, каковое содействие оказывалось для Италии неосуществимым. Вместе с тем, передавший это сведение директор римского кабинета сообщал, что война Австрии будет объявлена 26 мая, а мобилизация 24 мая. «Впрочем, – добавлял названный директор, – эти сроки являются крайними и весьма возможно, что обстоятельства побудят Италию выступить раньше».

Военная конвенция в желаемой итальянским правительством редакции была подписана 21 мая, а давно ожидавшееся объявление Италией войны Австро-Венгрии состоялось, наконец, 24 мая. День этот совпал с днем прорыва германцами нашей оборонительной линии по реки Сану, но выступление Италии создавало надежду еще отстоять эту линию, при соответствующем, конечно, успехе итальянской армии.

Надежды эти оказались, однако, иллюзорными. Итальянцы, несмотря на общее огромное превосходство в силах, успели выдвинуться только до реки Изонцо, и оказались вполне неспособными не только раздавить австрийцев, но даже оттянуть от русских армий сколько-нибудь значительные их силы. Предоставленные самим себе, армии генерала Иванова принуждены были продолжать свое отступление. 22 июня они отдали обратно неприятелю Львов и с этого момента всякая кооперация между итальянскими и русскими войсками стала невозможной, впрочем, вплоть до лета 1916 г., когда известным наступлением генерала Брусилова итальянские армии были выведены из катастрофического положения, создавшегося наступлением австрийцев из Трентино. По нашим данным, австрийцы сняли с русского фронта первоначально всего две дивизии; затем в течение всего летнего периода кампании еще до 10 австрийских дивизий. Соотношение же сил на Итальянском фронте, по данным одной сербской записки, хранящейся в архивах французского военного министерства, было следующим:

а) в период первого сражения на реке Изонцо:

Пехота: 4 1/2 австрийских дивизии, против 11 дивизий итальянских.

Артиллерия: 177 полевых и 36 тяжелых орудий у австрийцев против 400 полевых и 70 тяжелых орудий у итальянцев.

б) в период сражения на той же реке:

Пехота: 9 австрийских дивизий, против 19 1/2 итальянских дивизий.

Артиллерия: 330 полевых и 66 тяжелых орудий у австрийцев, против: 640 полевых и 135 тяжелых орудий у итальянцев.

Тем не менее, ни первое, ни второе сражение не привели итальянцев к победе.

6. Содействие Японии и отношения России с Китаем

19 августа 1914 г. японский представитель в Берлине, по поручению своего правительства, решившего присоединиться к Державам согласия, вручил германскому правительству ультимативную ноту, в которой сообщалось, что токийское правительство требует удаления или разоружения германских судов, находившихся в японских и китайских водах, и предоставления японским властям территории Киао-Чау.[169] Требования эти сопровождались ссылкою на англо-японский союз и на необходимость принять предупредительные меры к обеспечению мира на Дальнем Востоке. Срок ультиматума был определен в четверо суток. Так как в течение этого времени ответа со стороны Германии не последовало, то Япония фактически оказалась в войне с Германией.

Присоединение Японии к Державам согласия являлось для России весьма благоприятным фактором в том смысле, что оно давало возможность России снять со своего дальневосточного фронта все русские войска и постепенно перевести их на западные границы для участия их в военных действиях. По требованию Великого князя Николая Николаевича, перевозке этой подвергся не только 4-й Сибирский корпус, составлявший гарнизон Владивостокской крепости и занимавший ряд важных прибрежных пунктов, но и «пограничные войска», составлявшие охрану Восточно-Китайской железной дороги и полосы отчуждения. Как известно, войска эти были переформированы в особый корпус.

Равным образом из портов Дальнего Востока были двинуты в район Средиземного моря и главнейшие боевые суда нашей Дальневосточной военно-морской флотилии. Читатель уже знает, что русский крейсер 1-го ранга «Аскольд» принял участие в действиях англо-французского флота под Дарданеллами.

На непосредственное содействие японских войск в операциях на Западном фронте Россия никогда не рассчитывала. Взгляд русского военного министерства на этот вопрос отчетливо выразился в телеграмме нашего министра иностранных дел, посланной им 5 сентября 1914 г. русскому послу в Лондоне, по поводу выраженного французским правительством желания привлечь японские войска на территорию Франции. Великобританский министр иностранных дел сэр Э. Грэй возражал против такого проекта и предпочитал видеть японские армии на русском фронте. Н. С. Д. Сазонов категорически ответил, что мы не испытываем нужды в помощи японских войск. «Россия, – говорилось в соответствующем ответе, – не считает, однако, себя вправе противиться стремлению своей союзницы – Франции привлечь японские войска к участию в защите французской территории против немецкого нашествия».

Тем не менее, в начале сентября из Японии поступило предложение об организации, для участия на нашем Западном фронте, вспомогательного отряда из японских добровольцев, и об уступке России части японской тяжелой артиллерии. В этом предложении, по-видимому, надо было видеть стремление Японии сблизиться с Россией и сгладить окончательно былые недоразумения. Поэтому Великий князь Николай Николаевич счел нужным посоветовать нашему министру иностранных дел выразить Японии благодарность за сделанные предложения. При этом в отношении добровольческого отряда им было высказано, что «возможность перевозки этого отряда будет находиться в зависимости от успешности перевозки из Сибири наших войск», иначе говоря, перевозка эта откладывалась на долгий срок. Что же касается до тяжелой артиллерии, то, хотя материальная ее часть не была в полном смысле совершенной, тем не менее, вследствие крайне печального положения вопроса о снабжении наших войск тяжелыми орудиями, предложение это было принято с особою благодарностью. Вследствие этого, японские орудия, с небольшим количеством японских инструкторов, прибыли в Россию и были использованы в первый же период войны.

Замечательна та тщательность и обдуманность, с какою японцами была произведена упаковка и отправка этой артиллерии в Россию. Все ящики были соответственно перенумерованы и на каждом из них были необходимые надписи, причем каждое орудие прибывало одновременно со всеми относящимися к нему частями и предметами, необходимыми для его немедленного использования. Вследствие этого, последовательная постановка каждого орудия на позицию требовала минимального времени. Эта система выгодно отличалась по сравнению с другими приемами отправки, при которых в каждой партии прибывали сплошь только одни части, затем другие, до получения которых все ранее прибывшие части оставались мертвым грузом. Япония была полезна России и запасами своих ружей.

Вообще во весь период нашей войны японские государственные люди не раз давали России доказательства своего желания самого тесного сближения с Россией. Известно, например, что в августе 1915 г. бывший японский посол в Париже барон Иши, вызванный в Токио для занятия поста министра иностранных дел, высказывался в этом смысле, перед Делькассе. Вместе с тем он же поставил перед своим собеседником вопрос, думает ли Делькассе, что в России окончательно отказались от агрессивной противо-японской политики, представителем которой он считал графа [С. Ю.] Витте. На это Делькассе, якобы, ответил, что, если политика графа Витте действительно была такова, то ее, несомненно, погребли вместе с ним, и что наилучшим средством для Японии помешать ей когда-либо воскреснуть – оказать содействие победе России и ее союзников над Германией.

Что касается, наконец, отношений Великого князя к вопросу о Китае, то надо отметить, что Верховного главнокомандующего весьма беспокоило положение Восточно-Китайской железной дороги, связывавшей Россию с почти единственным свободным от влияния неприятеля портом ее – Владивостоком. Вместе с тем организация порчи этой дороги весьма облегчалась для германских и австрийских агентов, после снятия с дороги частей нашей пограничной стражи, и отправки таковых, в виде войсковых частей, на западную границу. Но так как разрыв Китая с Германией и Австрией и изгнание из пределов первого дипломатических и консульских агентов Центральных держав, по словам китайского посланника в Париже, могли быть разрешены лишь после того, как Державы согласия признают за правившим Китаем, в то время Юань Шикаем,[170] императорский титул, то вопрос этот получил затяжной характер и не получил соответственного разрешения в период пребывания Великого князя во главе русской действующей армии.

Изложенными данными характеризуется степень влияния Великого князя Николая Николаевича, первого русского Верховного главнокомандующего, на важнейшие военно-политические вопросы, возникавшие в первый период мировой войны. Во всех заявлениях и поступках Великого князя можно отчетливо видеть те основные положения, которыми он руководствовался в своей деятельности. Кроме пользы России, строгой лояльности по отношению к союзникам и ясного понимания обстановки, Великий князь неизменно стремился к поддержанию достоинства России, к проявлению возможного великодушия по отношению к угнетенным народностям, которых он призывал в самом начале войны к сотрудничеству в деле собственного освобождения и по отношению к которым он считал необходимым стремиться привлечь их на нашу сторону справедливым отношением к их внутренней жизни и потребностями. Он ясно понимал, что, взамен принципа «завоевание», необходимо в борьбу с Германией и Австро-Венгрией вложить более глубокую идею «освобождения» малых народов. К сожалению, в этом последнем вопросе он встретил негласную оппозицию в лице русского министерства внутренних дел, обер-прокурора Святейшего Синода и даже своего ближайшего сотрудника начальника штаба Верховного, влияние которого базировалось на особом расположении к нему царствовавшего Императора Всероссийского Николая II.

Эти учреждения и сочувствовавшие проводимой им политике лица не могли отрешиться от старых и праздных попыток насильственной «русификации» и насаждения «православия», ведших только к обострению «националистических чувств» и «религиозного фанатизма».

Оставление Великим князем Николаем Николаевичем поста Верховного Главнокомандующего и его деятельность на Кавказе

1. Зарождение мысли о смене первого русского Верховного Главнокомандующего

Читатель вероятно помнит, что к концу августа 1915 г. обстановка на фронте сложилась таким образом, что главная масса войск, именно 8 армий из 11, оказались в распоряжении главнокомандующего Северо-Западным фронтом, генерала Алексеева; последний, таким образом, оказался почти полным хозяином положения на путях к северу от Польши. Даже выделение из числа войск ему подчиненных, особой группы корпусов для образования Северного фронта, могло быть выполнено не тогда, когда в этом почувствовалась необходимость по оценке Ставки (конец июля), но лишь месяцем позже, т. е. тогда, когда обход немцами русских армий, отступавших по московским путям, направленный через Риго-Шавельский район на Свенцяны, стал уже вполне очевидным фактом. Столь решительное влияние личности главнокомандующего Северо-Западным фронтом и то непротивление, которое ему оказывалось Великим князем, несмотря на настойчивые доклады Ставки о необходимости проявления его собственной воли, ясно указывали, что дни первой Ставки сочтены и что в будущем генералу Алексееву суждено стать руководителем операций русских армий. Но в какой роли?

Вот что в это время происходило в Петрограде, по записи тогдашнего военного министра генерала Поливанова:

«Во вторник, 4 августа, после обычного доклада, имевшего место в Царскосельском дворце, Государь обратился ко мне и высказал, что он намеревается вступить в Верховное командование армиями».

«На мое возражение, что он, таким образом, берет на себя задачу, превосходящую силы человека, ибо положение страны требует ныне большого к себе внимания и непрерывного общения с правительством, я получил ответ, что министры будут ездить в Ставку, и он сам от времени до времени будет приезжать в Царское Село, и что вообще данное решение принято им твердо…»

Затем, Император Николай II, по рассказу автора воспоминаний, вынул из стола исписанный листок бумаги, оказавшийся проектом его письма к Великому князю Николаю Николаевичу. Проект этот начинался с указания на тяжелое положение армий, которое не позволяет Государю более оставаться вдали от них; в силу этого Император Николай и решил исполнить свое первоначальное намерение стать самому во главе действующей армии. Начальником штаба к себе Государь избрал генерала Алексеева. Далее в проекте письма высказывалось несколько слов благодарности Великому князю за понесенные им труды и просьба принять на себя главное командование войсками на Кавказском фронте, со званием наместника, взамен графа [И. И.] Воронцова[-Дашкова],[171] увольнявшегося по болезни.

Не теряя надежды хотя бы отдалить смену Великого князя, пользовавшегося всеобщим доверием общества и учитывая всю опасность могущую произойти от этого шага, генерал Поливанов пытался представить Государю ряд военных соображений, по которым перемена Верховного командования являлась нежелательной в период незакончившегося еще отхода армий на новые рубежи в тылу, когда тыл переполнен беженцами и эвакуируемым имуществом и когда не сегодня – завтра положение еще более может ухудшиться. Но Император Николай II не сдавался ни на какие доводы. Решение его осталось непреклонным, и он поручил генералу Поливанову возможно скорее отвезти в Ставку письмо, которое обещал изготовить к отправлению не позднее следующего дня.

Мысль о личном предводительствовании всей действующей армией преследовала Государя с самого начала войны. Читатель знает, что только горячие советы министров помешали тогда осуществлению этой мечты. Но при вручении Главнокомандования армиями Великому князю Николаю Николаевичу в соответственном акте была сделана оговорка: «доколе Государь сам не примет на себя это командование». Теперь, когда «отечество оказалось в опасности», Государю естественно было думать, что настал час осуществить прерогативу Самодержавного Царя и стать самому во главе войска. В этом решении Император был укрепляем не только советами Императрицы, но также многих придворных, уже давно втайне интриговавших против Великого князя Николая Николаевича, подозревая его в желании мятежным путем захватить Царский Престол для себя. Во всей этой грубой интриге одно из первых мест занимал прославленный «старец» Григорий Распутин, для которого во времена пребывания Николая Николаевича в Ставке, были закрыты все пути влияния на ход войны.

Выполняя волю Государя, генерал Поливанов в один из дней, почти накануне перемещения Ставки из Барановичей в Могилев, прислал телеграмму на имя Верховного главнокомандующего с вопросом, когда Великий князь может его принять. Этот предварительный запрос был, конечно, знаменателен, ибо военный министр всегда имел доступ в Ставку, а для информирования, не в отъезде ли Верховный главнокомандующий, достаточно было бы и простого сношения по прямому проводу каких-либо второстепенных агентов. Свиданию, таким образом, умышленно придавался, в некотором роде, официальный характер. Так как все эти сношения происходили почти накануне переезда в Могилев, то Великий князь приказал ответить, что примет генерала Поливанова уже в новом месте расположения Ставки.

20 августа Верховный главнокомандующий и оперативная часть штаба выехали в Могилев, где Великий князь был торжественно приветствован местными властями и обществом. С вокзала все прибывшие проехали в городской собор. Там духовенством, в присутствии многочисленной толпы народа, был совершен торжественный молебен. Все горячо молились о даровании русским армиям победы. По окончании молебна Великий князь из собора отбыл в место расположения Ставки.

Верховный главнокомандующий, начальник штаба и лица ближайшей свиты разместились в нижнем этаже губернаторского дома. Дом этот стоял на правом высоком и крутом берегу реки Днепра; с одной стороны к нему примыкал небольшой, но тенистый сад, а из окон второго этажа дома открывался просторный вид на луга и леса Заднепровья. Верхний этаж дома оставался не занятым, на случай приездов в новую Ставку Государя. Этаж этот состоял из большого зала, в несколько окон, такой же столовой, «красной» гостиной, с мебелью из золоченого дерева, и еще нескольких задних комнат. Официально весь этот этаж числился оставленным для Государя, но, ввиду общего недостатка помещений, ближайшие к Верховному лица, столовавшиеся вместе с ним, временно пользовались там находившийся столовой. Управление генерал-квартирмейстера с оперативным телеграфом поместилось в освобожденном доме губернского правления, находившемся рядом с домом губернатора. В этом же доме оказалось помещение и лично для меня. Перед зданием губернского правления находился небольшой запущенный сквер и посредине его солнечные часы, сохранившиеся со времен царствования Императора Александра I и расположения в Могилеве штаба 1-й армии.

Немедленно, по прибытии в новое место расположения Ставки моего управления, застучали Юзы[172] и деятельность штаба принял свои обычные формы. На следующий день вечером в Могилев прибыл военный министр генерал Поливанов. На вокзале он был встречен одним из адъютантов Великого князя, с которым приехавший и отправился в губернаторский дом. Великий князь принял военного министра в «красной» гостиной второго этажа и здесь прочел адресованное ему письмо Государя.

«Я почувствовал, – вспоминает А. А. Поливанов, – свою задачу облегченной, когда, после моих слов о том, что, ввиду трудного положения наших армий, Государь не считает себя в праве оставаться вдали от нее и решил принять верховное главнокомандование, Николай Николаевич широким жестом перекрестился…»

Только после возвращения в Петроград Государь Император разрешил генералу Поливанову осведомить Совет министров о принятом им решении, до этого же дня лишь один председатель Совета министров, старик Горемыкин, не умевший или не желавший перечить Государю, был осведомлен о принятых Императором Николаем шагах. Государь очень благодарил военного министра за хорошо им исполненное «трудное», как он выразился, поручение. Пожалуй, покажется странным, в чем именно заключалась его трудность? Но двор жил не реальной жизнью» а в мире «воображений»!..

Недоверие к лояльности Великого князя было настолько сильно, что, как это видно из одного письма Императрицы, волнения не оставляли ее, пока Великий князь Николай Николаевич, которого в семье звали попросту «Николаша», не уехал совсем из Ставки.

В Совете министров только один старец Горемыкин отнесся беспрекословно к желанию Государя стать во главе действующей армии. По воспоминаниям А. А. Поливанова, Горемыкин неизменно повторял: «что же делать, так Государю угодно!»… Большинство же министров, и в особенности А. В. Кривошеин, главноуправляющий земледелием, и С. Д. Сазонов, министр иностранных дел, ясно отдавали себе отчет в возможных последствиях намечавшегося шага, который считали крайне неосторожным. Они просили Императора Николая II выслушать их соображения о затруднительности выполнения тех изменений в высшем управлении войсками, которые были предположены.

В первых числах сентября желание министров было удовлетворено, и Совет министров собрался у Государя в Царском Селе. Император Николай II прибыл на совещание и, заняв место посредине стола, открыл заседание. Он спокойно выслушал от И. Л. Горемыкина несколько нейтрально произнесенных им слов, из которых должен был осведомиться, что Совет министров, узнав о скором отъезде Царя в армию, выражает желание получить непосредственно от Его Величества указания по ряду основных вопросов. Вслед за тем стали говорить министры, настаивавшие на личной встрече с Государем; они выражали свои опасения по поводу того трудного положения, в котором окажется страна, лишенная непосредственного пребывания главы государства в столице. Делались также указания на то, что Великий князь Николай Николаевич, хотя и терпел военные неудачи, но последние не могут быть приписаны ему, а общей обстановка, и потому смена его не будет понята обществом. Однако, все это, по-видимому, высказывалось в столь осторожной форме, что слова говоривших министров не остановили Государя в принятом им решении, о чем он и объявил вполне твердо собравшимся. Министры разъехались в очень подавленном настроении.

Среди невысказанных причин, делавших опасным постоянное пребывание Императора Николая при действующей армии, была одна, которая беспокоила очень многих министров: это вероятное укрепление влияния на государственные дела Императрицы Александры Федоровны. Известно было, что она считала себя как бы естественной заместительницей Императора в столице и нетрудно было предвидеть, что, с отъездом Государя в Ставку, Горемыкин, а за ним и другие менее самостоятельные министры станут ездить к ней с докладами и подчиняться ее распоряжениям. Так это и случилось на самом деле. А между тем, отметая всякое подозрение в ее действительной преданности России, все же необходимо сказать, что Императрица Александра Федоровна была центром всех безответственных влияний, которые в корне подтачивали царскую власть в России.

Огорченные всем происшедшим министры, наиболее чутко относившиеся к предстоящему событию, собрались на следующий день у С. Д. Сазонова и, обсудив положение еще раз, решили обратиться к Императору Николаю с особым письмом:

«Всемилостивейший Государь!» – писали они.

«Не поставьте нам в вину наше смелое и откровенное обращение к Вам. Поступить так нас обязывает верноподданнический долг, любовь к Родине и тревожное сознание грозного значения совершающихся ныне событий».

«Вчера в заседании Совета министров, под Вашим личным председательством, мы повергли перед Вами единодушную просьбу о том, чтобы Великий князь Николай Николаевич не был отстранен от участия в Верховном командовании армией. Но мы опасаемся, что Вашему Императорскому Величеству не угодно было склониться на просьбу нашу и, смеем думать, всей верной Вам России».

«Государь, еще раз осмеливаемся Вам высказать, что принятие Вами такого решения грозит, по нашему крайнему разумению, России, Вам и династии Вашей тяжелыми последствиями».

«На том же заседании воочию сказалось коренное разномыслие между председателем Совета министров и нами в оценке происходящих внутри страны событий и в установлении образа действий правительства».

«Такое положение, во всякое время недопустимое, в настоящие дни гибельно».

«Находясь в таких условиях, мы теряем веру в возможность с сознанием пользы служить Вам и Родине».

Письмо было подписано восемью министрами и передано по принадлежности. Оно осталось, однако, без ответа и всякого положительного результата.

На следующий день, 4 сентября, в одной из парадных зал Зимнего Дворца, под председательством Государя, состоялось торжественное заседание Особого совещания по обороне в присутствии членов этого совещания от Государственного совета и Государственной думы, а вечером того же дня Император Николай II отбыл в Ставку.

Царь выполнил свое намерение вопреки данным советам. Министры же, подписавшие приведенное выше письмо, были впоследствии постепенно уволены от занимаемых ими должностей. Царь не простил им их откровенности.

2. Впечатление в Ставке, в обществе и за границей от происшедшей перемены

Великий князь Николай Николаевич после письма от Государя, которое предрешало его уход из Ставки, держал себя с полным самообладанием и спокойствием. Как было уже отмечено, содержание этого письма едва ли могло быть для него неожиданностью; пост же наместника на Кавказе, предоставлявшийся ему, всегда считался в России одним из самых почетных, тем более сопряженный со званием главнокомандующего Кавказский отдельной армией.

Находившийся с 1905 г. на Кавказе граф Воронцов-Дашков до своего назначения туда был, во все время царствования Императора Александра III,[173] министром Императорского двора и считался одним из самых приближенных к этому Императору сановников. Со своего поста он был теперь снят лишь с целью освобождения занимавшейся им высокой должности для Великого князя Николая Николаевича. Император Николай II, желая смягчить удар, написал Воронцову собственноручное письмо и наградил его высоким орденом Святого Георгия 3-й степени «за искусное руководительство доблестною Кавказскою армией, геройскими подвигами которой достигнуты блестящее боевые успехи в делах против турок».

В письме, помеченном 23 августа, Император писал: «Считаю нужным предупредить Вас, что я решил взять руководство действиями наших армий на себя. Поэтому Великий князь Николай Николаевич будет освобожден от командования армиями, с назначением на Ваше место. Уверен, что Вы поймете серьезность причин, которые заставляют меня прибегнуть к столь важной перемене…»

Старый испытанный друг Царской семьи принял удар и отвечал с полной откровенностью, но и придворною осторожностью: «Ваше Величество желаете стать во главе армий. При этом для дальнейших событий по управлению обширным Российским государством необходимо, что бы армия, под Вашим начальством, была бы победоносной. Неуспех отразился бы пагубно на дальнейшем царствовании Вашем. Я лично убежден в окончательном успехе, но не уверен в скором повороте к лучшему…»

Посещение военным министром Ставки, на следующий же день по прибытии ее в Могилев, прошло для большинства незамеченным. Генерал Поливанов прибыл поздно вечером и в тот же день из нее уехал. Правда, направление его на Волковыск, где располагался штаб главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Алексеева – будущего начальника штаба Верховного, могло вызвать кое-какие подозрения, но об этом знали только некоторые чины железнодорожного управления. Лично мне показалось странным, что генерал Поливанов не зашел ко мне, что он обычно делал, но, отвлеченный работой, я об этом факте вскоре забыл думать.

Лишь на следующий день утром я был несколько озадачен обращением ко мне состоявшего при Ставке Великого князя Дмитрия Павловича:

– Воображаю, что передумали вы в течение минувшей ночи, сказал он мне.

Должен, впрочем, сознаться, что и в этой фразе я не дал себе должного отчета. Я приписал ее впечатлению от случайно прочтенного молодым Великим князем какого-либо печального донесения с фронта, который давно уже перестал радовать своими известиями. Лишь тогда, когда несколько позднее, в мой рабочий кабинета почти ворвался начальник штаба генерал Янушкевич, который сообщил мне взволнованным голосом о приглашении Великого князя зайти немедленно к нему, я догадался о причине его волнения.

– Его Высочество очень огорчен, – сказал Н. Н. Янушкевич, – что о существе вчерашнего приезда в Ставку военного министра вы узнали не лично от него.

– Я и до сих пор нахожусь фактически в неведении о том, что произошло, – ответил я. Лишь ваше волнение и выражение вами огорчения Великого князя заставляют меня догадываться, что дело идет о предстоящих изменениях в составе Ставки. Я к ним вполне готов.

С такими словами мы оба отправились к Верховному главнокомандующему, избегая говорить о главном и делясь по дороге впечатлениями о различных вопросах второстепенная характера.

Великий князь принял меня наверху, в той же красной шелковой гостиной, в которой накануне он принимал военного министра. Данная обстановка приема была для меня необычна, так как по принятому с самого начала войны порядку, оперативные доклады происходили всегда в моем кабинете, куда приходил Великий князь и где находились все необходимые для справок карты и схемы. Я более не сомневался в содержании предстоящей беседы. Быстро встав мне навстречу и держа в руках полученное письмо, Великий князь поспешил усадить меня в ближайшее к нему кресло и дрожащим от волнения голосом стал вслух читать полученное им накануне от Государя Императора Николая II письмо.[174] Я полагаю, что текст этого письма был или изменен в последнюю минуту Государем, или же мне читалось оно с некоторыми изменениями и дополнениями, так как в прочитанном тексте не заключалось некоторых мест, о которых говорит в своих воспоминаниях генерал Поливанов. Именно, не было указаний ни о том, что Великий князь может взять с собою на Кавказ генерала Янушкевича, как равно ничего не говорилось о судьбе государевой свиты генерал-майора князя Владимира Орлова,[175] исполнявшего при Императоре Николае II обязанности начальника военно-походной канцелярии.

Излагалось только, что Государь избирает себе начальником штаба генерала Алексеева; что же касается генерала Янушкевича и генерала Данилова, читал Великий князь, то им выражалась от Высочайшего имени благодарность за понесенные труды, и указывалось, что Государь оставляет на себе лично заботу по устройству их дальнейшего служебного положения. О князе Орлове в письме не упоминалось вовсе и фраза: «…что касается Влади Орлова,[176] то я тебе его дарю», которая впоследствии охотно распространялась в обществе, то она мне лично кажется апокрифической, и, во всяком случае, ее содержание совершенно не подходило к тону всего письма, составленного во вполне корректных и серьезных выражениях.

Князь Владимир Орлов считался одним из самых преданных и близких людей к Императору Николаю II. Свою преданность он, по ходившим рассказам, полностью проявил в революционный 1905 г., когда неотлучно находился при особе Императора, выполняя добровольно даже обязанности шофера царского автомобиля. С появлением при дворе Распутина, князь Орлов вступил в упорную борьбу с «темными влияниями», которые охватили двор, и эта борьба сблизила его с Великим князем Николаем Николаевичем в период пребывания последнего в Ставке. Теперь он пал жертвою интриг вместе с Великим князем.

Прочитав письмо Государя, Великий князь Николай Николаевич поднялся с дивана, на котором сидел, и, подойдя вплотную ко мне, выразил сожаление, что содержание Государева письма стало в Ставке известно ранее, чем он успел о нем сообщить мне. Затем в теплых выражениях просил меня принять его душевную благодарность за совместную годовую работу. Верховный главнокомандующий при этом высказал, что не было случая, когда бы он был мною недоволен. «Я особенно ценил, – добавил он, – ваши откровенный мнения, которые вы не стеснялись высказывать во всех случаях».

Поблагодарив Великого князя за деликатное внимание и лестную оценку моей деятельности в Ставке, я обратился к нему с просьбой исходатайствовать мне строевое назначение, которое отвечало бы моему давнишнему желанию – ознакомиться с современными условиями войны, находясь в командной должности.

– Очень советую вам, – возразил Великий князь, – положиться в этом отношении на слова Государя, выраженные им в его рескрипте на мое имя.

И в этих словах, как нельзя отчетливее выразилась та корректность, которую Великий князь всегда проявлял по отношению к Царской воле. Тем не менее, по прибытии в Ставку Государя, мне было предложено через генерала Алексеева занять пост командира 25-ro корпуса, который я с радостью и принял.

«В пятницу, 20 августа, – записывает в своем дневнике, в день своего отъезда в Ставку, А. А. Поливанов, – я был у председателя Совета министров И. Л. Горемыкина и изложил ему мой разговор с Государем, не скрывая волнующей меня трудности поручения, следствием коего несомненно будет затаенная обида Великого князя и что еще важнее, смущение в обществе, не перестающем взирать на Николая Николаевича с чувством доверия, и потому способными признать его смену и несправедливой и нежелательной…»

Мне приходилось слышать уже здесь за границей, в эмиграции, что молодые офицеры Ставки мечтали уже тогда о какой-то перемене, базируясь на твердом убеждении Великого князя Николая Николаевича в необходимости довести войну до победного конца и, якобы, колебаниях в этом отношении, приписывавшихся Императору Николаю II.

«Великий князь, очень популярен не только в армии, но и в стране, – пишет 4 сентября 1915 г. директор дипломатической канцелярии при Ставке князь Кудашев своему министру С. Д. Сазонову. – Его немилость будет, несомненно, широко и успешно использована для поколебания престижа Государя и всего монархического начала. Уже теперь, среди офицеров слышно такое суждение: Великий князь стоял за войну à outrance.[177] Свергла его немецкая партия и, чтобы ни говорили, a партия эта желает мира, который и будет заключен в октябре. Если даже это не так, то важна возможность такого толкования у офицеров. При этом под офицерами я отнюдь не подразумеваю приближенных к Великому князю, а среднюю серую массу офицерства…»

Из всего выдержанного поведения Великого князя, было, однако, ясно видно, что лично он был вне всяких подозрений в смысле поощрения подобных слухов. В интересах справедливости, надо, впрочем, сказать, что, хотя авторитет Великого князя, с наступлением неудач на фронте, нисколько не пострадал, все же обаяние царского имени в Русской армии было в то время еще столь велико, особенно среди младшего строевого командного состава, что какое-либо покушение на умаление этого имени было едва ли ж возможно.

Более серьезные и уравновешенные люди мечтали о другом: у них, не знавших целиком содержания вышеприведенного письма Государя, все еще оставалась надежда, что перемены в Ставке не коснутся Великого князя и что он останется или на своем посту Верховного главнокомандующего, или в должности начальника Государева штаба. При этом вспоминали старое положение о полевом управлении, согласно которого, в случае приезда Государя к действующей армии, Главнокомандующий принимал на себя обязанности его начальника штаба.

«До приезда Государя сюда, – писал из Ставки 5 сентября уже известный читателю князь Кудашев, – мы все надеялись, что вопрос будет перерешен в смысле оставления Великого князя во главе армии и что, в случае принятия Государем Верховного командования, Великий князь сделается начальником штаба. К сожалению, это не вышло, и Великий князь завтра едет на Кавказ с остановкою на несколько дней в своем имении. Он, безусловно, считает себя уже смещенным и не желает подавать вида, что желал бы сохранить Верховное командование…»

Сдержанное, чтобы не сказать больше, отношение к решению Императора Николая II стать во главе войск проявило также общество, а равно члены Императорской фамилии, из числа которых многие делали Государю осторожные предупреждения. Ходили даже слухи, что один из самых близких к Царской семье молодых великих князей выезжал спешно из армии в Петроград, рассчитывая повлиять на изменение принятого решения. На чрезвычайном собрании Московской городской думы, к мнению которой прислушивались все городские управления России, было вполне громко высказано очень много протестов против царского решения. Но особенно горячо отнеслась к этому вопросу Государственная дума, председатель которой М. В. Родзянко[178] в особом письме «умолял» Государя отказаться от своего решения и не рисковать царским авторитетом.

Всем было хорошо известно, что Император Николай II не обладал ни необходимыми знаниями, ни опытом, ни волею, и что весь его внутренний облик мало соответствовал грандиозному масштабу войны. При таких условиях нахождение при Государе даже столь надежного начальника штаба, как генерал Алексеев, страдавшего, впрочем, также недостатком волевых качеств и организаторских способностей, что заставляло его часто размениваться на мелочи, – не обещало обеспечить достижения необходимых результатов.

Уход Великого князя с поста Верховного вызвал большую тревогу во Франции. Французский посол в Петрограде M. Палеолог писал: «Отныне я готов ко всему». Вся заграничная печать с большим пессимизмом отнеслась к совершившимся переменам и уже одно внимание, уделенное данному событию, доказывало всю значительность происшедших перемен. Одни органы печати видели в этом уходе желание Царя стать ближе к своему народу, другие указывали, что Великий князь пал жертвою своей огромной популярности. При этом в некоторой части заграничной печати Великий князь оценивался, как вождь России, перед которым совершенно стушевалась личность царствующего Императора. Решительно все признавали военные способности ушедшего и считали Великого князя Николая Николаевича искусным стратегом, которому почти всегда удавалось со своими армиями появляться именно там, где это требовалось общей обстановкой. Неудачи лета 1915 г. большинство газет не ставило в вину Великому князю, приписывая таковые или общим причинам, или недостатку вооружения и боевых припасов. «Мы не можем не признать, – писала одна очень распространенная газета в Германии, – что наш бывший противник был храбрым и честным врагом…». Отмечалось, что войне была посвящена вся жизнь Великого князя, что он, будучи ярым противником немцев, оказал величайшие незабываемые услуги союзникам и что его наступление на Карпаты, явившееся началом его конца, диктовалось его убежденным панславизмом. «Может быть, – восклицает одна из видных немецких газет (“Berliner Local Anzeiger”), – в глубине его души таится надежда вернуться когда-нибудь в роли спасителя отечества от внутреннего врага!»

«Едва ли перемена в Верховном главнокомандовании изменит исход войны, – писала “Vossische Zeitung”. – Выступление русского Самодержца в роли Верховного главнокомандующего скорее является доказательством предстоящего развала армии и государства. Во всяком случае, падение Великого князя вызывается скорее причинами политическими, чем военными соображениями…»

Интересно отметить, что генерал Брусилов, перешедший впоследствии на службу большевиков, a ранее бывший сотрудником Великого князя, хорошо его знавший, так отзывается в своих воспоминаниях о Великом князе Николае Николаевиче: «По моему мнению, в это время лучшего Верховного главнокомандующего нельзя было найти. Это человек, несомненно, всецело преданный военному делу, и теоретически и практически знавший и любивший военное ремесло. По натуре своей он был страшно горяч и нетерпелив, но с годами успокоился и уравновесился. Назначение его Верховным главнокомандующим вызвало глубокое удовлетворение в армии. Войска верили в него и боялись его. Все знали, что отданное им приказание должно быть исполнено, что отмене оно не подлежит и никаких колебаний не будет…» Но еще любопытнее то, что большевистская власть в России нашла возможным оставить этот отзыв в своем издании, признав, таким образом, это суждение справедливым…

3. Царь в Ставке

За несколько дней до приезда в Могилев Императора Николая II, в Ставку прибыл его будущий начальник штаба генерал Алексеев.

«В тот же день, – доносит об этом факте С. Д. Сазонову Кудашев, – генерал Янушкевич сдал ему должность и поселился в вагоне. Великий князь держит себя безупречно и с полным самообладанием…»

Меня М. В. Алексеев просил остаться еще несколько дней в должности для установления более полной преемственности. Я поставил естественным условием быть освобожденным от обязанностей генерал-квартирмейстера до приезда Государя в Ставку. Государь прибыл в Могилев утром в воскресенье, 5 сентября. Отбыв обычные официальные встречи, он в тот же день принял на себя предводительствование действующими войсками. Однако Император не сразу занял губернаторский дом, а продолжал жить в своем поезде, в котором приехал из столицы. Для установки этого поезда была подготовлена особая ветка, отводившая царские вагоны от вокзала вглубь какого-то частного сада. Расположение царского поезда оказалось очень удаленным от места пребывания штаба и, чтобы достичь его, приходилось пересекать едва ли не весь город. Обстоятельство это весьма затрудняло личные сношения с Императором, который лишь однажды в день, по утрам, приезжал для выслушивания доклада в управление генерал-квартирмейстера.

Было вполне очевидно, что пребыванием Государя в поезде, несмотря на оставление незанятым всего верхнего этажа губернаторского дома, делался ясный намек на желательность возможно спешного отъезда Великого князя из Ставки. Ему было указано ехать на Кавказ, не заезжая в Петроград, и, только во внимание к его просьбе, он получил разрешение заехать по дороге на несколько дней в его собственное имение Першино, находившееся в Тульской губернии. Каким-то пророчеством веяло от его слов, как-то мимоходом мне сказанных, что Петрограда ему больше не видать… Я удивился, зная, что он очень любил нашу северную столицу и что совсем недавно перед войной он выстроил себе там прекрасный дворец на правом берегу Невы.

С Императором Николаем в Ставку прибыла обычно сопровождающая его в поездках на фронт свита. Во главе ее находился министр двора – старый и весьма почтенный граф Фредерикс и его зять – дворцовый комендант – генерал [В. Н.] Воейков,[179] лицо, не пользовавшееся уважением даже среди тесного круга лиц свиты. Князя Орлова, о котором мне уже приходилось говорить, в свите, однако, не было и его отсутствие резко бросалось в глаза, не только ввиду его заметной полной фигуры, но и потому, что все знали о причине его опалы, заключавшейся во вражде к Распутину и вредному влиянию последнего на всю Царскую семью.

«Вчера, 7 сентября, – записывает в своих письмах князь Кудашев, – был день прощаний. Утром меня принял Великий князь, и я с ним простился. В 2 часа он собирал для прощания весь штаб. Прощаясь с уходившими генералами, – продолжает цитируемый автор, – мне приятно было услышать от генерала Данилова, что мы все же сумеем одолеть Германию: лишь бы не падать духом, а мир заключать было бы громаднейшей ошибкой!»…

– Только бы у нас не было революции, – добавлял я постоянно, о чем, впрочем, свидетельствует и князь Кудашев в другом месте своей переписки с Сазоновым. Мы не должны забывать минувшую Японскую войну и 1905 г., – говорил я нашему министру иностранных дел в 1914 г., еще в первые дни войны, перед своим отъездом в Ставку.

В этот же день 7 сентября я был приглашен к обеду в царский поезд. В бытность Великого князя Верховным главнокомандующим вошло в обычай, что во время пребывания Государя в Ставке Великий князь, начальник штаба, я и дежурный штаб-офицер Генерального штаба, были всегда приглашаемы через особого гоф-фурьера[180] от имени Государя к завтраку и обеду. И только последний приезд Государя в Ставку, т. е. со времени вступления его в Верховное главнокомандование, этот порядок был прекращен в отношении уже сдавших свои должности генерала Янушкевича и меня. Факт этот, конечно, по желанию, можно было считать либо естественным, вытекавшим из нашего изменившегося служебного положения, или же признаком некоторой опалы при дворе. Мы перешли на довольствие в общую столовую штаба, где председательствовал M. В. Алексеев.

Таким образом, мое приглашение к обеду приобретало характер некоторого прощания. Я явился поэтому в орденах и при оружии, которые никогда не надевались нами раньше при посещении в Ставке царского поезда. К обеду на автомобиле подъехал также Великий князь Николай Николаевич. Генерал Янушкевич в этот день приглашен не был.

Внешне все было по-старому. Тот же вагон-столовая, разделенный на двое. В передней половине зеленый шелковый салон, в котором через год и несколько месяцев я присутствовал при тяжелой сцене подписания Императором Николаем II акта отречения; теперь на небольшом столе у окна была накрыта обычная «водка и закуска». В этом салоне в ожидании Государя всегда собирались приглашенные. В задней части вагона – обеденный стол, покрытый белой скатертью и уставленный «походным», как его называли, т. е. небьющимся серебряным сервизом.

Войдя через некоторое время в зеленый салон и оглядев всех незаметным пытливым взором, Государь общим поклоном приветствовал приглашенных, затем подошел к закусочному столу, выпил с Великим князем рюмку им любимой водки «сливовицы», и, рассеянно закусив, отошел в сторону, с кем-то разговаривал, чтобы дать возможность остальным последовать его примеру. По своему обыкновению, он был в простой суконной рубахе, цвета «хаки», с мягким воротником и полковничьими погонами с вензелевым на них изображением имени его покойного отца Императора Александра III, в высоких шагреневых сапогах и подпоясан обыкновенным форменным ремнем.

Я сразу почувствовал происшедшую ко мне перемену и решил замкнуться в самом себе; к закусочному столу я не подошел, что в прежнее время вызвало бы протесты гофмаршала[181] и более близко со мною державшихся лиц свиты.

Затем все перешли в столовую, где за обеденным столом мне было указано не прежнее обычное место наискось от Государя, а другое, обыкновенно занимавшееся приезжавшими в Ставку гостями, которые, по своему служебному положению, отвечали моему новому рангу рядового корпусного командира. Государь говорил со мною мало, лишь столько, сколько требовалось по этикету, и я благодарил свое внутреннее чувство, что оно подсказало мне явиться к обеду, приняв более официальный вид.

После довольно простого и короткого, как всегда, обеда, запивавшегося обыкновенным столовым вином или яблочным квасом, начался бесконечно мучительный для некурящих или куривших только сигары период курения папирос. Государь сигар не переносил и при нем их не курили, это было правилом даже для старика Фредерикса, имевшего особое пристрастие только к сигарам. Затем Государь, выкурив свои две или три папиросы, медленно поднялся со своего места и дал возможность пройти всем своим гостям в уже упомянутый зеленый салон. Там все приглашенные устанавливались по указанно гофмаршала в ожидании обхода их Государем.

Я невольно и не без сожаления вспомнил о ранее имевшемся у меня разрешении, для сбережения моего времени, уходить к себе сейчас же по окончании завтрака или обеда, не ожидая окончания утомительной и скучной церемонии прощального обхода всех царских гостей. Теперь я должен был ожидать своей очереди, чтобы проститься с Государем. Император сказал мне несколько слов, спросил, когда я уезжаю, и, узнав, что мне разрешен трехнедельный отпуск, выразил радость по поводу возможности мне отдохнуть и сожаление, что он лишен возможности передать войскам корпуса теперь же свой привет.

Наскоро простившись с лицами свиты, я вышел из вагона и почувствовал как-то особенно сильно приобретенную свободу от давивших меня в течение более года обязанностей и ответственности. Я уезжал на следующий день на несколько дней в Петроград, чтобы временно отдохнуть в кругу своей семьи, среди которой не был со времени начала войны. Мой поезд отходил в 3 часа дня. Так как в тот же день в 6 часов вечера уезжал в Першино Великий князь, то я простился с ним заранее. В Першине Великий князь пробыл около трех недель, и это продолжительное пребывание очень тревожило подозрительную Императрицу. Последняя дважды писала Императору о необходимости скорейшего водворения Великого князя Николая Николаевича в Тифлис.

«Прикажи ему скорее ехать на юг. Всякого рода дурные элементы собираются вокруг него и хотят использовать его как знамя… Было бы безопаснее, если бы он скорее уехал на Кавказ…» Таковы выдержки из писем Императрицы Александры Федоровны к Царю.

4. Великий князь на Кавказе

Великий князь Николай Николаевич, приехав в Тифлис в конце сентября 1915 г., поселился там во дворце наместника. Ко времени его прибытия бывший наместник на Кавказе граф Воронцов-Дашков уже выехал из Тифлиса, и они свиделись в пути, на станции Баладжары. Великий князь прибыл в Тифлис в известном ореоле «опального» лица, пострадавшего как бы в результате существовавшего режима. С ним вместе прибыла многочисленная свита, среди которой были лица, находившиеся в таком же, как он, положении. Это состояние было тогда уже модным и потому в известной мере примиряло с ним революционно-настроенный Кавказ, среди населения которого кипели разнообразный националистические и революционные течения. Среди лиц, прибывших одновременно с Великим князем на Кавказ, находились лица, занимавшие ранее высокое служебное положение, хотя и не знавших вовсе Кавказа (генерал Янушкевич, Палицын и др.). Опасение, что они займут выдающееся положение в администрации Кавказа, конечно, не могло не вызывать известной тревоги, но Великий князь сразу же усвоил мудрую внутреннюю политику графа Воронцова-Дашкова, которого очень любили и ценили народы Кавказа. Положение Великого князя стало, вследствие этого, достаточно прочным в чуждом ему крае, отличавшемся крайней сложностью и своеобразием. Достаточно отметить, что на этой окраине России проживает до полусотни разного рода племен, говорящих на бесконечно различных языках, исповедывающих разнообразные религии и нередко кровно между собою враждующих. Все своеобразие края можно охватить лишь в том случае, если представить себе историю многочисленных народных движений из Азии в Европу и обратно, при которых каждый народ, пересекая трудный Кавказский хребет, оставлял на склонах его частицу самого себя. В крае, всегда отличавшемся трудностью сообщений, эти осевшие зерна проходивших мимо многочисленных племен и народов продолжали жить вполне изолированно, не смешиваясь друг с другом и свято храня свои старинные обычаи и нравы. Еще до сих пор, например, среди племени «хевсуров» встречаются высокие белокурые люди, с длинными бородами, появляющееся в праздничных случаях в кольчугах, со щитами, копьями и крестом на груди. Это потомки «крестоносцев». Странно видеть этих неподходящих под общий ландшафт людей, в их средневековых доспехах, приезжающих верхом из своих горных гнезд на местные базары и ярмарки для продажи притороченных к седлу кур или выполнения других хозяйственных надобностей!

Нужно было большое знание края и огромный такт, чтобы блюсти в этом крае необходимую справедливость и высоко держать знамя русского имени! Впрочем, в самой природе Великого князя было много такого, что должно было приковывать к нему сердца восточных народов. Это великодушие и прирожденное благородство. Великий князь сумел подойти к народам Кавказа именно со стороны этих его свойств. Он отличался большой доступностью и его дворец на Головинском проспекте[182] свободно посещался людьми различных национальностей и политических оттенков. Вследствие этого, недоверчивое отношение к нему весьма быстро сгладилось и Великий князь, по мере знакомства с краем и привычки к местным традициям, стал на Кавказе приобретать авторитет и популярность среди многоразличных его народов.

«Назначение Великого князя Николая Николаевича наместником на Кавказе, – писал граф Воронцов-Дашков, десять лет пробывший во главе управления краем и хорошо его знавший, – я считаю весьма желательным. Великому князю легче управлять Кавказом, чем простому смертному, таково уже свойство Востока!»…

В период пребывания Великого князя на Кавказе, он, в лице своем, соединял гражданское управление краем, по званию наместника, и главное руководство военными операциями в Турции и Персии, по должности главнокомандующего отдельною Кавказскою армией. Военная сторона его деятельности поглощала большую часть его времени, тем более что война оставляла, конечно, весьма мало времени и простора для внутренних реформ.

Тем не менее, Великий князь, при первом же знакомстве с жизнью этого чуждого ему края обратил внимание на важный в его жизни вопрос о введении в Закавказье в той или иной форме земства. Вопрос этот возбуждался уже давно, едва ли не с 1905 г., но затем, ввиду неспокойного настроения в крае, работы по выработке земской реформы были приостановлены. Великий князь Николай Николаевич признал необходимым дать движение заглохшему проекту. Весною 1916 г. в Тифлисе было созвано «Краевое совещание», на котором, под председательством самого наместника, быль произведен подробный обмен мнениями, причем каждое из них выслушано с особым вниманием, дабы все заявления могли бы быть приняты к учету при дальнейшем составлении Советом наместника общего земского законопроекта.

Затем Великий князь обратил особое внимание на назревшую реорганизацию тыла Кавказской армии и добился подчинения местным органам Владикавказской железной дороги, составлявшей единственную связь Кавказа с остальной Россией.

Так как гражданское управление краем требовало постоянного пребывания Великого князя в Тифлисе, то непосредственное командование собственно войсками было вверено генералу [Н. Н.] Юденичу,[183] со званием командующего армией. Соответственно этому, полевой штаб Кавказской армии делился для экономии личного состава на двое: одна половина, преимущественно организационно-тыловая, с начальником штаба генералом [Л. М.] Болховитиновым[184] во главе, оставалась в Тифлисе при главнокомандующем; часть же генерал-квартирмейстера армии и отдельные представители организационно-хозяйственных отделов штаба находились при командующем армией, перемещаясь, вместе с ним, из Карса в Сарыкамыш и впоследствии в Эрзерум.

Такой порядок установился еще при предшественнике Великого князя графе Воронцове-Дашкове; он продолжал существовать и при Великом князе Николае Николаевиче. Ко времени приезда Великого князя в Тифлис, на Кавказском фронте складывалась следующая военно-политическая обстановка:

Русские войска состояли, кроме различных мелких отрядов, из 1-го и 6-го Кавказских и 2-го Туркестанского корпусов. Корпуса были очень слабого состава и состояли преимущественно из второочередных и льготных казачьих частей.

Турки, после наступательной операции, произведенной ими в конце 1914 г. в Закавказье, которая закончилась для них полным разгромом под Сарыкамышем и Ардаганом, держали себя на Кавказско-турецком фронте выжидательно. Небольшие операции происходили только в Месопотамии и на территории Северной Персии, остававшейся нейтральной.

Однако Германия задалась в этот период времени уже широкой целью, при помощи Турции вовлечь в войну не только Персию, но и Афганистан. В дальнейшем ей рисовалось образование союза из магометанских государств и объявление ими «священной войны» под руководством Берлина, принявшего на себя роль покровителя ислама. Утверждение немецкого влияния в Персии и Афганистане представляло для России огромную опасность, ввиду слабости тех сил, которые Россия могла уделить для востока. Но не меньшие опасности заключались в этом стремлении и для Англии. Удар со стороны Афганистана или Персии по Индии являлся вполне возможным, и это обстоятельство не только в высокой степени осложняло положение Англии, но и затрудняло переброску индусских контингентов в Европу, или привлечете их к обороне Египта, по территории которого пролегал важный для благополучия не только Англии, но и Франции, Суэцкий канал. Сверх того, успев проникнуть через Афганистан на территорию Китая, германские агенты получили бы возможность организации всякого рода беспорядков в глубоких тылах, как России, так и Англии.

Наиболее целесообразное противодействие германским замыслам заключалось бы в изолировании турецких войск, поддерживаемых германской агитацией, и в постепенном сжатии их где-либо в северо-западной части Малой Азии. Но для этого требовались совместные действия союзников и, главное, – значительное усиление войск на Турецко-персидском фронте. Исходя из этой мысли, русское Верховное главнокомандование предлагало в начале 1916 г. англичанам, пользуясь их превосходством на море, направить для высадки в Александретту несколько дивизий из Египта. Эти дивизии, в связи с наступлением английского корпуса, продвигавшегося к северу, долиною реки Тигра, к Багдаду, и со взятием русскими войсками Эрзерума, могли бы рассчитывать на выполнение задуманной операции но окружению, но англичане решительно отказались от предлагавшегося им совместного плана и действий, опасаясь непосредственного ослабления своих войск в Египте. К тому же, их корпус, наступавший долиною Тигра, подвергся приблизительно в это время со стороны германского генерала фон дер Гольц-паши[185] серьезному поражению. Ему пришлось отойти к Кут-Эль-Амару, где он был осажден турецкими войсками. Русским войскам на Кавказе пришлось, таким образом, оперировать в одиночку.

Проводником русского военного влияния в северной Персии являлась «Персидская казачья бригада», издавна находившаяся под командой русского генерала и имевшая в своем составе нескольких русских офицеров. Однако, значение ее чрезвычайно уменьшилось с того времени, как, в противовес ей, для охраны персидских учреждений были сформированы персидские жандармские команды, в которых инструкторами состояли шведские офицеры, симпатизировавшее Германии и способствовавшие успеху ее политики.

Уже в январе 1915 г., в соответствии с резолюцией Императора Николая II, министром иностранных дел была послала наместнику на Кавказе, графу Воронцову-Дашкову, телеграмма о необходимости скорейшего продвижения вперед особого Азербайджанского отряда, для противодействия туркам, вторгшимся в пределы северо-западной Персии. По выполнены этой задачи, отряду указывалась необходимость скорейшего возвращения в Тавриз, для предупреждения в таком же движении, имевшем влияние на восстановление в Тавризе русского влияния, жандармских отрядов принца валиагда.[186]

Этот Азербайджанский отряд был впоследствии переформирован в 7-й Кавказский корпус, который и вел в дальнейшем операции в северо-западной части Персии, в так называемом Урмийском районе. Таким образом, Персии, остававшейся официально нейтральной, суждено было стать яблоком раздора политических страстей и театром военных действий иноземных вооруженных сил.

К осени того же года борьба влияний в Персии была расширена к востоку. Волнения перекинулись в Тегеран, и весь обычно спокойный Иран стал тлевшим костром, готовым в любую минуту вспыхнуть. В столице Германии, в Берлине, как нам доносили, был образован особый нейтральный комитет по персидским делам, богато снабжавшийся правительством личным составом, деньгами, а при надобности – и предметами боевого снабжения. Комитет этот снарядил несколько богато обставленных экспедиций, из которых одна должна была проникнуть в Афганистан и поднять там движение против России и Англии. Остальные экспедиции должны были раскинуть свои сети по всей Персии. Успеху этих экспедиций в значительной степени содействовали дипломатические представители Центральных держав в Константинополе и на всем востоке, душою же всего задуманного плана сделался военный уполномоченный Германии в Персии, граф Каниц. Немецкому делу в Персии усердно помогали так же, как я уже сказал, названные выше шведские офицеры, находившиеся на службе в персидской жандармерии. Отряды этой жандармерии, вместе с главарями различных воинствующих шаек и стали наиболее активными местными элементами в разыгравшейся борьбе. Таким образом, вторжением турок и систематической планомерной работой германской агитации нашим военным противникам удалось на крайнем правом фланге из обширного восточного театра создать новый фронт – «персидский».

Положение на этом фронте становилось настолько серьезным, что Великий князь Николай Николаевич счел необходимым в первой половине ноября приказать приступить к формированию в Казвине особого Кавказского отдельного экспедиционного корпуса, с базой для него в Энзели. Корпус этот, окончательный состав которого достиг 8 батальонов, 39 эскадронов и сотен и 20 орудий, был вверен генералу [Н. Н.] Баратову[187] – старому опытному кавказцу, который прибыв в Казвин, встречал там подходившие к нему части корпуса. Ко времени его приезда названный пункт был уже переполнен многочисленными русскими и английскими подданными, принужденными оставить более южные точки Персии, под влиянием враждебной им пропаганды. Из Исфагани, Кума, Керманшаха, Хамадана и других мест были изгнаны русские и английские консулы, а также служащие различных банков и торговых предприятий, которые принуждены были в некоторых случаях уступать силе оружия, перешедшей на сторону немцев шведско-персидской жандармерии.

Германцы, таким образом, стали хозяевами положения. Ими намечалось даже перемещение из Тегерана в священный город Кум для возбуждения религиозного фанатизма шаха с семьей и двором, правительства и депутатов меджлиса. Там в этом городе находились святыни шиитов и фанатически настроенное население. В противовес данным о сосредоточении русских в Казвине, распускались явно преувеличенные слухи о сосредоточении к югу от Казвина больших турецко-персидских сил, которые, якобы, были предназначены, чтобы раздавить русских и отбросить их к границам.

Как всегда на Востоке, слухи эти оказались сильно преувеличенными. Русский экспедиционный корпус, начав наступление около 1 декабря, в самый короткий срок разметал все неприятельские отряды и очистил от германского влияния весь огромный Керманшахский район. Но столицы Персии – Тегерана, русские войска не заняли, избегая дипломатических осложнений.

Тем не менее, престиж русского имени был восстановлен в полной мере. Повсюду были вновь подняты русские и английские флаги, a служащие консульств, банков и разного рода торговых контор, собравшиеся в Казвине, водворены в свои прежние места, под защитой русских войск. Вожди воинствующих племен и партий начали усиленно искать вновь русского покровительства, и жизнь мирного персидского населения, нарушенная боевыми действиями, стала входить в свою колею.

Угроза беззащитному Тегерану заставила германцев подумать об оставлении этого пункта. Новым центром, для продолжения из него своей агитационной деятельности, был избран германцами город Исфаган. Германский посланник, принц Генрих XXXI Рейсский, употреблял все усилия, чтобы настоять на переезде в этот пункт шаха, дабы не потерять над ним своего влияния. Шах колебался, учитывая значение русских побед. Чтобы склонить повелителя Персии на сторону немцев, Император Вильгельм особой телеграммой предлагал обеспечить шаху, при всяких условиях, убежище и обеспеченные средства к жизни. Но телеграмма эта пришла уже тогда, когда немцы фактически покинули город и ушли на юг. Шах остался в районе столицы. Таким образом, благодаря наступлению русских войск, под начальством генерала Баратова, авторитет германцев был сильно поколеблен. Руководители движения это ясно сознавали и душа его граф Каниц, в припадке отчаяния, покончил жизнь самоубийством. Если все же авторитет немцев в Персии не погиб совершенно, то только благодаря военным действиям Гольц-паши, который, как читатель уже знает, незадолго перед тем, успел одержать решительную победу над англичанами в Месопотамии, близ города Ктезифона, в долине реки Тигра. В этом бою турецкие войска взяли в плен несколько тысяч англичан; остатки же английского отряда, под командой генерала [Ч.] Таунсенда,[188] отступили в Кут-Эль-Амару, где они были осаждены турками. Продержавшись там до конца апреля 1916 г., англичане принуждены были капитулировать.

Что касается действий русских войск на Кавказско-Турецком участке фронта, то, дабы предупредить ожидавшееся там наступление турок, русское главнокомандование решило применить свой обычный прием на востоке, заключавшийся в захвате инициативы путем более раннего перехода в наступление собственными, хотя бы и более слабыми силами. В данном же случае, силы русских, по числу батальонов, были почти равны турецким (126 батальонов на всем фронте против 122 турецких); в кавалерии же и артиллерии мы имели даже некоторое численное превосходство. Главный удар решено было направить в Эрзерумском направлении, что неизбежно приводило к операции против крепости Эрзерум.

Названная крепость лежит в узле многих дорог, почему с захватом ее, облегчалась дальнейшая задача разбития по частям турецких войск, по мере подхода их из внутренних районов Турции.

Из других, более важных пунктов данного района, следует еще назвать Трапезунд – являвшийся базой для турецкого флота в Черном море, и Битлис – удобный исходный пункта для наступательный операций турок в Азербайджане. Оба эти пункта также привлекали внимание главнокомандующего Кавказской армией. Надо заметить, что к весне 1916 г. можно было ожидать прибытия к туркам новых подкреплений из под Дарданелл и Месопотамии, почему зимнее время являлось наиболее выгодным для начала русских операций.

Наступление русских войск против Турции началось в первой половине январе 1916 г. Оно вылилось в ряд удачных тактических действий из-за обладания горными перевалами, которые выполнялись при сильных зимних стужах, доходивших до 25 градусов ниже нуля, сопровождаемых ветрами и сильными вьюгами. Русским войскам, в целях обходов турецких позиций, приходилось карабкаться по горным кручам, на высоте нередкой до 9–10 тысяч футов. Оказывавшееся турками сопротивление было вначале слабым, но затем постепенно крепло, ввиду частичного получения ими подкреплений. Тем не менее, движение вперед русских продолжалось и уже к началу февраля русские колонны стали подходить к Эрзеруму.

Великий князь Николай Николаевич, вспоминая неудачу штурма Перемышля и оценивая слабые силы и средства Кавказской армии, не являлся сторонником штурма Эрзерума, базируя свое мнение на докладах генерала Палицына, но генерал Юденич, командовавший, собственно, Кавказской армией, не видел другого исхода и принял на себя ответственность за успех дела. Le vin est tire, il faut le boire.[189] Пятидневным исключительно доблестным штурмом русских войск, с 11 по 15 февраля, крепость была взята, чем Кавказская армия упрочила свою старую неувядаемую славу.

Взятие Эрзерума, в самом деле, произвело повсюду весьма сильное впечатление, и турки со всех сторон стали подтягивать на эрзерумское направление свои подкрепления. Вследствие этого, в известной мере, облегчилось положение, например, союзных войск на Салоникском фронте. Равным образом, была задержана операция турок к Суэцкому каналу и в Египет, как равно облегчилось также положение англо-индийских войск в месопотамской долине. После взятия Эрзерума русскими войсками быль захвачен также Битлис, и отряды наши выдвинулись далеко к стороне Трапезунда, Байбурта и Муша, настолько вперед, насколько им удалось разрешить трудный вопрос подвоза продовольствия и фуража.

В Персии, после закрепления корпусом генерала Баратова Керманшахского района, центр германской агитации, как уже сказано, быль перенесен в Исфаган; с занятием же русскими в марте 1916 г. этой древней столицы, немецкое влияние постепенно и вовсе заглохло. Германская опасность в Персии перестала существовать.

В этот период времени главнокомандующего Кавказской армией Великого князя Николая Николаевича стала занимать мысль об установлении на этой далекой окраине более тесной связи, не только политической, но и военной России с Англией. В первую очередь представлялось желательным оказание помощи тому отряду англичан, который был окружен, как читатель помнит, численно превосходными силами турок под Кут-Эль-Амаром.

Вследствие этого, генерал Баратов получил приказание приступить к подготовке новой наступательной операции, на сей раз в Багдадском направлении. Имелось в виду занятием Ханекина отвлечь турецкие силы от долины Тигра. Так как Ханекин отстоял от русской базы в Энзели почти на 1000 верст, то выполнение предстоявшего похода требовало предварительной тщательной подготовки, в особенности в отношении транспортных средств. Однако, выяснилось, что никаких средств в распоряжении главнокомандующего не имеется и что существует лишь необходимость возможно быстрее двигаться вперед, так как положение под Кутом становилось критическим.

В этом походе выявилась исключительная выносливость русского солдата, воодушевленного идеей помощи своему союзнику. В половине апреля отряд генерала князя [С. К.] Белосельского,[190] силою в 7000 человек, выступил из Керманшаха и, после ряда трудных переходов и боев, достиг Ханекина, оказавшись, таким образом, всего лишь в пяти переходах от Багдада. Однако ко времени прибытия Керманшахского отряда в Ханекин, судьба англичан, находившихся под начальством генерала Таунсенда, была решена.

Ослабленному боями и болезнями Керманшахскому отряду, удостоверившемуся в гибели названного английского отряда, не оставалось ничего другого, как отойти к своим. Этот отход стал тем более неизбежен, что освободившиеся из под Кута турецкие войска стали быстро сосредоточиваться в направлении к Ханекину. Коротким и решительным ударом по этой группе турецких войск русские ошеломили неприятеля, что и дало им возможность спокойно начать задуманный отход. К концу августа русский отряд стоял уже за Хамаданом, значительно сблизившись со своей базой.

Описывая тяжелый поход русских войск к Ханекину, нельзя не вспомнить о доблестном рейде сотни 1-го Уманского казачьего полка, под начальством сотника [В. Д.] Гамалия.[191] Эта сотня на пути из Керманшаха к Ханекину была выслана наперерез грозной пустыни, для выхода в долину реки Тигра, с целью розыска места расположения штаба передового английского отряда и установления с ним живой связи.

После изумительного, но своей смелости и решительности, десятидневного перехода, сотник Гамалий нашел этот штаб и таким образом выполнил возложенную на него миссию. Оставив временно свою сотню при английском штабе для отдыха, сотник Гамалий с двумя казаками, по приглашению командующего английскими войсками, спустился на пароходе по Тигру до Бассоры, – места расположения главной квартиры английской Месопотамской армии, где был торжественно принят и чествуем англичанами. Поднявшись затем обратно по реке к своим станичникам, сотник Гамалий в начале июня вернулся с ними в русское расположение, потеряв в течение всего похода лишь несколько лошадей.

Великий князь главнокомандующий Кавказской армией удостоил эту сотню поголовным награждением Георгиевскими крестами, после чего сотня Гамалия стала именоваться в полку Георгиевскою сотнею.

В течение лета 1916 г. наступательные действия русских войск продолжались, равным образом, и на Кавказско-турецком участке фронта. Уже 14 апреля, при деятельной помогай судов Черноморского флота, части Кавказской армии овладели Трапезундом, что значительно облегчило дальнейшее снабжение русской армии продовольствием, при помощи морского подвоза. Затем в июле месяце были заняты Байбурт и Эрзинджан, откуда линия русского фронта протянулась на восток через Муш и Битлис к Хамадану, входившему уже в район Кавказского экспедиционного корпуса генерала Баратова.

Великий князь лично посетил Эрзерум, Трапезунд и Байбурт, причем приветствовался победоносными русскими войсками с большим и ему привычным энтузиазмом.

Так, побеждая живую силу, тяжелый климат и огромные расстояния, Кавказская отдельная армия, под руководством Великого князя Николая Николаевича, сумела выполнить данную ей задачу удаления турок от русских границ и восстановления русского влияния в сопредельной Персии. Была также сделана серьезная попытка сомкнуться действиями с английскими войсками, наступавшими со стороны Персидского залива к Моссулу.

Великий князь Николай Николаевич, будучи на Кавказе, весьма внимательно следил за событиями на Западном фронте, и, когда в июле 1916 г. он осведомился о первых успехах генерала Брусилова на Юго-Западном фронте, то немедленно же отправил своему бывшему сослуживцу телеграмму, составленную в обычно повышенных тонах: «Я поздравляю вас, обнимаю и благословляю. Пошли вам Бог всяких успехов!»

В период пребывания своего в должности главнокомандующего Кавказской отдельной армией, Великий князь в ноябри 1916 г. был вызван в Императорскую Ставку, продолжавшую оставаться в Могилеве. Судя по телеграммам французского посла в Петрограде M. Палеолога, вызов этот был связан, якобы, с недовольством Государя генералом Алексеевым и желанием расстаться с ним. Генералу Алексееву, по донесениям французского посла в Петрограде, будто бы вменялась в вину потеря на Румынском фронте Констанцы и Добруджи. Посол М. Палеолог передавал также в Париж о наличии фантастического, по-видимому, проекта разделения компетенции начальника штаба на две части: от Балтийского моря до Карпат и южнее от Карпат до Персии включительно. Нелепость такого проекта заставляет, однако, предполагать, что вызов Великого князя был связан с внутренними затруднениями в России и с открытой враждебностью генерала Алексеева по отношению к председателю Совета министров [Б. В.] Штюрмеру.[192]

Правильность этого последнего предположения подтверждается записью Великого князя Андрея Владимировича.[193] Последний в своем дневнике рассказывает, что Великий князь Николай Николаевич в беседе с Царем, происходившей в Ставке 6 ноября, говорил ему в частном разговоре:

«Неужели ты не видишь, что теряешь корону! Опомнись, пока не поздно. Дай ответственное министерство! Еще в июне сего года (вероятно 1915 г.; очевидный намек на достопамятный день 14 (27) июня 15-го года в Ставке), я тебе говорил об этом. Смотри, чтобы не было поздно. Пока еще время есть, потом будет поздно!..»

Увы! Перед глазами Императора Николая II стоял неподвижно образ Императрицы Александры Федоровны, неустанно повторявший: «Помни больше всего, что ты Самодержец!.. Россия, слава Богу, не конституционное государство!..».

Кризис власти и отречение Императора Николая II от престола. Вторичное назначение Великого князя на пост Верховного

В то время как Великий князь Николай Николаевич находился на Кавказе, обстановка в России складывалась все грознее и чувствовалось неизбежное приближение жестокого кризиса власти.

1. Характеристика Русской армии во вторую половину кампании

Осень 1915 г. Я принял в командование корпус, который считался одним из более сохранившихся. В нем, однако, я застал, только 8000 штыков, вместо положенных 28 000. Некомплект офицеров был относительно еще более значителен. Пулеметы и орудия состояли не полностью. Боевые припасы находились в огромном некомплекте. Всякий выстрел был на счету. Люди корпуса выглядели усталыми. Одежда и снаряжение на них поизносились. Особенно плоха была обувь; у многих на ногах были лишь жалкие ее остатки.

Техническое снабжение войсковых частей оказалось нищенским. Обрывки телефонной проволоки служили для связи. Никаких приспособлений для резки проволоки, даже простых ручных ножниц; полное отсутствие газовых масок. И так во всех корпусах Русской армии…

После тяжелого и длительного отступления из Галичины и русской Польши, занявшего все лето и часть осени 1915 г. Русской армии удалось, наконец, остановиться на новой линии от Рижского залива до румынской границы. Общее протяжение фронта около 1000 верст; на нем и разместились русские войска, в числе до 1800 батальонов. Занятая линия являлась довольно случайной и не представляла удобств для длительной обороны. Хуже всего было то, что русские войска, остановившись на ней, лишались возможности пользоваться для переброски своих войск вдоль фронта удобными рельсовыми путями. Линия от Риги до Двинска находилась под обстрелом германской артиллерии, а железнодорожные узлы Вильна и Барановичи оказались окончательно в руках неприятеля. Наши сообщения в тылу фронта были, таким образом, и затруднительными и кружными.

Делать, однако, было нечего. Истомленные, ослабленные в числе рядов и лишенные боевых припасов русские войска не были способны исправить соответствующими контрударами отмеченные недостатки; приходилось поэтому к ним приспосабливаться. Постепенно, с большими усилиями и крайним напряжением, местность, определяемая упомянутым выше фронтом, была превращена в сплошную укрепленную позицию. Впереди фронта протянулась непрерывная полоса колючей проволоки, перепутанной между несколькими рядами деревянных кольев, сзади же, в складках местности и на обратных склонах возвышенностей, разместилась немногочисленная и слабая по калибрам русская артиллерия.

Вслед за нами к той же линии подтянулись войска наших противников: на севере – почти до Барановичей – германцы, южнее – австрийцы. Неприятель был также измучен непрерывными передвижениями, почему, ввиду наступления осени, он, в свою очередь, остановился и стал закрепляться на уступленной ему местности. Противник, к тому же ослабленный перевозками в ту пору на Сербский фронт, уступал нам в числе, но за ним имелось длинное победоносное наступление, поднимавшее его дух, и технически он был гораздо богаче нашего снабжен и оборудован.

Так образовались к началу 1916 г. друг перед другом два сплошных фронта. Чтобы выйти на маневренный простор, одна из сторон должна была предварительно прорвать стену неприятельских укреплений и затем расширить выполненный прорыв до возможности проложить вперед путь маневренной группе войск. Задача весьма трудная при силе современного огня и наличии у противной стороны резервов иле возможности их подвезти с других фронтов.

Если бросить только беглый взгляд на события, происходившие на русском фронте с конца 1915 г. и в течение всего 1916 г., без особого углубления в их существо, то может получиться впечатление, что год этот протек для Русской армии в томительном сидении в окопах, изредка прерывавшемся, хотя и очень кровавыми, но довольно беспланными наступлениями, с целью вырваться из удручающей обстановки позиционной войны.

На самом деле это было вовсе не так, и всякая наступательная операция русских армий на протяжении указанного времени, хотя и не диктовалась прямыми интересами собственного фронта, но имела всегда своею целью оказание помощи то Сербии, то Франции, то Италии, то, наконец, Румынии. Такой способ действий вызывался условиями коалиционной войны. Эта мало-показная роль вынуждала между тем русские войска вести ряд очень трудных операций тактического характера, выполняемых в условиях крайней торопливости и недостаточной подготовленности, что, в свою очередь, вело к излишним кровавым потерям.

Хотя в течение 1916 г. и произошли некоторые улучшения в деле снабжения нашей армии вооружением, огнестрельными припасами и техническим снабжением, но улучшения эти очень мало коснулись вопроса снабжения русских войск тяжелой артиллерией и авиацией. А между тем, для наступательных действий в сфере укрепленных позиций, необходимо именно наличие большого количества могущественной артиллерия, богато снабженной снарядами и хорошо корректируемой при стрельбе. Из-за бедности наступательных средств также гибли десятки и сотня тысяч русских людей, гибли в их стремлении облегчить положение союзников! Но внутренняя связь операций на русском фронте с общей обстановкой была ясно ощущаема только на верхах армии. Для армейской массы эта связь не была ясной. Внизу, в ее толще, ощущалось лишь раздражающее количество жертв и почти полное отсутствие «видимых» результатов…

– Мы, «пушечное» мясо!.. Нас не жалеют и день за днем ведут на бойню!.. Войну ведут человеческими телами!.. шевелилось в душе солдата.

И действительно, уже в мае 1916 г. военное министерство предупреждало Ставку:

«Число призванных перевалило за 10 % всего населения, несущего воинскую повинность. Новобранцы 1918-го года – это последний до осени источник молодых укомплектований!..»

2. Разложение армии

С наступлением, в свою очередь, для Германии более трудного в военном отношении времени, правительство императора Вильгельма озаботилось созданием в различных пунктах страны особых отделений для пропаганды идей, способных облегчить германскому народу продолжение войны. Пропаганда должна была распространяться всевозможными путями, но особое значение придавалось словесной передаче обработанных в известном смысле сведений.

– Мысль существует, – говорит по этому поводу генерал Людендорф, – а откуда она взялась, неизвестно!..

Очевидно, пропаганда велась не только внутри собственной страны; она широкой волной направлялась также в государства, находившиеся с Германией в войне. Шла она в эти страны двумя потоками – с фронта и через тыл, но имела одну задачу: угасить в войсках и населении этих государств дух войны и подорвать в них внутреннюю дисциплину. Для России, с непрочной государственностью, темной и неудовлетворенной массой населения и с правительством, все более и более терявшим общее доверие, пропаганда эта оказалась смертельным ядом.

– Пора бы прикончить войну, – ходило среди солдат. Стреляем друг в друга вот уже третий год!

Казалось, что и противник проникся теми же взглядами, – по крайней мере, его солдаты и офицеры все чаще и настойчивее стали появляться перед русскими окопами с белыми флагами и мирными зазываниями.

Так началось на фронте между противными сторонами то, что стало позднее называться «братаньем». Прививке и распространению этого яда немало содействовали те идеи «пораженчества», которые сравнительно с давних пор укрепились в некоторых наших партийно-революционных кругах. На конференции, например, социалистов «тройственного согласия» в Лондоне, происходившей в середине февраля 1915 г., заменявший отсутствовавшего Ленина большевик Литвинов (Меер Валлох),[194] по поступившим в парижское посольство сведениям, протестовал вообще против «социал-патриотической» конференции. Другой же член одной из русских социалистических партий формулировал свои взгляды на войну приблизительно в следующих выражениях:

«Победа Франции, Англии и Бельгии принесет победу и России. Возможно ли думать, что Россия, как страна, управляемая царизмом и оказавшись победительницей, будет принимать участие в необходимых реформах, и не правдоподобнее ли, что она еще больше закрепит не только свою страну, но и вновь приобретенные земли, до этого относительно свободные?»

К сожалению, в конце 1916 г. в Ставке была задумана крайне несвоевременная реорганизация нашей армии, имевшая целью осуществить переход от четырехбатальонных к трехбатальонным полкам в пехоте, с соответственным увеличением числа полков и дивизий. С точки зрения боевого использования войск, потребность в такой реорганизации ощущалась уже давно, и в штабе Верховного главнокомандующего, еще при мне в 1915 г., обдумывались способы осуществления этой серьезной реформы. Однако проведению ее в исполнение препятствовали уже тогда многие обстоятельства, и прежде всего, крайне ослабленный кадровый состав офицеров в войсковых частях. При этом условии должно было явиться опасение, что хотя намечавшейся реформой и достигалось увеличение числа полков и дивизий почти на 25 %, но качественный состав всех этих войск должен был от этого реформирования значительно пострадать, тем более что формирование артиллерийских и инженерных частей затруднялось отсутствием материальной части. Так это случилось и в действительности. Русская армия, в результате задуманной реформы, вышла из нее внутренне ослабленной, и ее сопротивляемость разного рода разлагающим началам, конечно, значительно уменьшилась.

Указанная реорганизация, в связи с необходимостью довести армию до полного состава, потребовала осуществления новых усиленных призывов, которые легли, в значительной мере, на лиц, до сего пользовавшихся разного рода льготами. Самый факт их призыва был непопулярен в населении, нуждавшемся в рабочих силах, почему уже сам по себе мог создать почву для злонамеренной агитации и возбуждения внутреннего недовольства. Но недовольство это значительно усилилось, вследствие нераспорядительности военного министерства, забившего людьми запасные части сверх всякой меры и не имевшего в то же время возможности обеспечить эти части соответствующим числом учителей, винтовок и учебных пособий. Имелись, например, запасные батальоны, числившие в своем составе свыше 15 000 и до 20 000 тысяч обучаемых! Праздная толпа, тесно размещенная в казармах и не видевшая оправдания своему призыву, естественно представляла собой крайне благоприятную среду для пораженческой пропаганды.

С другой стороны, под впечатлением этой пропаганды и усталости войной в войсках развилось в тревожных размерах дезертирство, причем дезертиры являлись в деревне лучшими проводниками идей пораженчества, так как надо же им было дома прикрыть свое преступление какими-либо идейными мотивами! Становилось, таким образом, ясно, что Русскую армию стал точить изнутри червь разложения.

3. Оскудение русской земли

Усиленные призывы и в самом деле обездолили рабочею силою, как деревню, так и промышленные предприятия, изготовлявшие предметы боевого снабжения.

К тому же, затянувшаяся война и затрудненность морских сообщений постепенно придали ей особый характер войны на «истощение». Кому же, как не России, богатой только хлебом, но крайне немощной в промышленном и транспортном отношениях, пришлось испытать на себе в первую очередь эту новую тягость борьбы!

В начале войны в России никому не приходила в голову мысль о необходимости бережливого расходования ее сельскохозяйственных богатств. Меры по введению в Германии надзора за расходованием продовольственных припасов вызывали в России лишь иронические замечания о быстром приближены времени, когда мир для немецкого народа станет необходимостью. Только в 1915 г., с отступлением Русской армии из западно-пограничной полосы, в которой погибли весь урожай и масса скота, только тогда начал в армии чувствоваться недостаток продовольственных припасов и продуктов. Недостаток этот быстро увеличивался вследствие плохой обработки полей, в результате обезлюдения деревни и усиленных призывов.

Особенной массы людей требовали тыловые работы; для удовлетворения этой потребности уже весною 1916 г. возник вопрос о привлечении к некоторым из них, например, к рубке лесов для заготовки дров и лесных материалов китайцев и корейцев. Мера эта, впоследствии осуществленная, не спасла, однако, деревню от обезлюдения. Обстоятельство это не сразу было учтено и на него не было обращено должного внимания даже после известной записки 28 членов Государственного совета и думы, поданной на имя Императора Николая II, в ноябре 1916 г… В записке этой определенно указывалось на то, что Россия отдала армии все, что могла и что она уже подходит к иссяканию людского запаса.

Запас людей мог быть увеличен только двумя способами: призывом в войска инородцев, не несших военной службы, и новым привлечением из населения военных контингентов, но уже в возрасте старше 43-х лет. Первый источник едва ли мог считаться обильным, как по относительной малочисленности вообще инородцев, не отбывавших воинскую повинность (около 11 %), так и по невозможности сразу взять из их среды весь пригодный для армии людской материал. Что же касается людей старших возрастов, то их призыв в войска, по мнению авторов записки, едва ли был допустим в условиях экономической жизни в России.

«В стране, – указывали члены законодательных палат, – и без того огромный недостаток рабочих рук во всех важнейших отраслях народного труда, в том числе и в производствах, работающих на оборону». «Положение в России, – говорилось далее в той же записке, – не может быть сравниваемо с западными государствами. Огромные пространства, редкое население, недостаточно развитая сеть железных дорог, непроездность грунтовых дорог, отдаленность месторождений металлов и горючего от очень многих металлургических заводов, наконец, наши климатические условия, требующие много труда по охранению от зимней стужи, а также по борьбе со снежными заносами. Сюда же следует присоединить еще и сравнительную ничтожность числа механических двигателей и меньшую производительность русского рабочего. Все это создает исключительные условия, при наличии которых отвлечете у нас 10 % мужского населения тяжелее, нежели во Франции 16 %».

В частности указывалось, что включение в ряды войск многих квалифицированных рабочих, общее число коих у нас вообще было не велико, с неизбежной заменой их на заводах новичками, к сложным или специальным работам непривычными, повлекло за собою увеличение общего числа заводских рабочих, без соответственного увеличения производительности самих заводов. Очевидно, что польза, приносимая опытным слесарем в заводской работе на оборону страны, безмерно больше, нежели польза, которую можно извлечь из него в окопах.

Все эти соображения должны были, конечно, служить предостерегающими доводами против дальнейшего развития армии. Но императорская Ставка поступила иначе и взялась за неосторожное проведение в армию таких реформ, которые вели не только к ее дальнейшему численному увеличению, но и в ущерб ее внутренней стойкости. Разумеется, продовольственная разруха появилась в результате не только «оскудения» собственно земли, но в значительной мере и развала транспорта. По поводу этого последнего явления группа членов Государственного совета, специализировавшаяся на данном вопросе, еще в 1915-м году указывала Совету министров на необходимость принятия целого ряда мер для поддержания на должной высоте работы железных дорог. Но их также не послушали.

Продовольственные затруднения коснулись не только армии; они больно ударили также по населению, особенно городскому. Жизнь безумно вздорожала и к концу 1916 г. перед хлебными и съестными лавками стали постепенно образовываться «хвосты» людей, безнадежно простаивавших часами в ожидании возможности купить необходимые им продукты.

Железнодорожный развал вел за собою нарушение правильного подвоза материалов и угля к заводам, из числа которых некоторые прекратили вовсе свою деятельность. Если принять во внимание общую слабость русской отечественной промышленности того времени, то станет понятным, что это обстоятельство самым действительным образом ухудшило работу заводов на оборону, не говоря уже об удовлетворении общих потребностей населения. Словом, не только дальнейшее выкачивание из России сил и средств для ведения войны стало делом чрезвычайно трудным, но в жизни всей страны наступало очень тяжелое экономическое положение, близкое к параличу. Россия, несомненно, потеряла значительную долю своих моральных и материальных сил, почему для возможности продолжения войны, с верою в успех, нужны были какие то новые импульсы, способные возродить в ослабленном организме ее жизнь и энергию.

Не все, стремившиеся довести Россию до благополучного окончания войны, сходились в оценке тех путей, кои должны были привести к указанной цели, но, по-видимому, все чувствовали, что к разрешению именно этого вопроса Россия подошла вплотную накануне 1917 г.

4. Общее недовольство в стране

Все эти условия лишь увеличивали общее недовольство существовавшею властью, которое гнездилось в России уже давно. Выяснение корней его, конечно, не может входить в задачу настоящей книги. Здесь достаточно будет отметить, что это недовольство было двух родов: политическое и социальное, причем его можно охарактеризовать стремлением народа к «земле и воле». Крайнее обострение этого недовольства произошло под впечатлением данного в 1905 г. Манифеста 17 октября, в оценке которого правительство и общественные слои населения, впоследствии, коренным образом разошлись. Либеральные и прогрессивные круги видели в этом акте хотя и несовершенный, но вполне определенный шаг по пути к установлению в стране конституционализма; напротив, правительственные и вообще правые круги отрицали за этим актом значение конституционное и не прочь были самым решительным образом способствовать нарушению уже данных обещаний, которые, по их мнению, были не обязательны, как данные «в лихорадке». Различное отношение к акту «17 октября» особенно сказалось при обсуждении насущных земельных вопросов, требовавших, в силу разных причин, известной уступчивости со стороны состоятельных владельцев земельных участков, принадлежавших к правящим слоям населения, в пользу неимущих, каковыми являлось большинство крестьяне. Уступки эти сделаны не были, что возбудило крестьянство против власти и правящего сословия, обострив, вместе с тем, классовую рознь.

Верховная власть крепко держалась за принцип самодержавия. В нем она видела один из основных устоев крепкой России. В общественных и народных домогательствах она усматривала лишь одни «бессмысленные мечтания». Будучи все же принуждена народными волнениями, разыгравшимися в 1905 г. к уступкам, она впоследствии тяготилась ими, стремясь, по мере возможности, ослабить свою от них зависимость. Война, казалось ей, давала для этого ряд удобных случаев.

В этом убеждении была, конечно, роковая ошибка власти. Существовавшая политическая и социальная рознь не дала сформироваться здоровому патриотическому чувству, без которого немыслимо никакое серьезное напряжение государства. Правительство, не пользовавшееся доверием страны, не сумело сплотить вокруг себя общественные силы и вскоре оказалось в совершенном одиночестве. Государственные финансы ослабели, плохо развитая отечественная промышленность расползлась, земля оскудела, транспорт сдал. К тому же при дворе утвердилось влияние «темных безответственных сил», смущавшее даже монархически настроенных людей и роковым образом толкавшее верховную власть к пропасти. Все предупреждения, благоразумные советы, даже убийство Распутина, считавшегося «злым гением России», убийство, в котором приняли активное участие родственники Царя, – не остановило эту власть на пути к падению. Роковым образом Император Николай II подошел к необходимости отречения.

Случилось так, что известие об убийстве Распутина пришло в Ставку в день, назначенный для совещания специально вызванных в Могилев главнокомандующих фронтами и их начальников штабов. Предметом совещания должен был быть план военных действий на 1917 г. Несмотря на исключительную важность совещания, естественный председатель его Государь, добровольно принявший на себя тяжесть предводительствования действующей армией, оставил последнюю и, неожиданно прервав совещание, уехал в Царское Село. Этот неосторожный поступок тяжелым камнем лег на души всех нас, вызванных на совещание. Невольно у каждого явилась мысль, что для доведения страны до победного конца нужна другая власть и может быть – другой вождь.

5. Начало грозных событий

Таким образом, к концу 1916 г. страна и армия очутились перед сознанием неизбежности изменения власти. Возможен был двоякий путь – дворцового или революционного переворота. Первый выход казался менее болезненным и менее кровавым, чем путь революционный. К тому же, по мнению некоторых лиц, сочувствовавших дворцовому заговору, им обеспечивалась возможность сохранения монархического принципа. Но организация такого переворота требовала времени, которого надвигавшиеся события, по-видимому, не дали. Россия шла более быстрыми шагами к революции.

Уже в начале марта недовольство в столице стало выливаться в уличные волнения. Поводом к ним послужила дороговизна пищевых продуктов и недостаток хлеба. Население, неприученное к лишениям военного времени и напуганное слухами о введении хлебных карточек, бросилось к хлебным и продовольственным лавкам в целях сделать для себя запасы. Весьма быстро опустошив эти лавки, оно лишь подчеркнуло этим недостаточность запасов в столице и необычайно взвинтило цены на продукты первой необходимости.

В следующие дни, уже под влиянием агитации, волнения широко охватили заводы и на улице появились толпы рабочих. Слышались выкрики: «долой самодержавие, долой войну», которые говорили о политическом характере этих выступлений. Начались столкновения с войсками и полицией.

Затем волнения перебросились в войска. Гарнизон столицы состоял к тому времени исключительно из запасных частей, переполненных, как читатель уже знает, сверх всякой меры призванными, проводившими время по большей части в праздности. Это был прекрасный материал для всякого рода агитации, причем восстановление такими войсками порядка в столице было, конечно, невозможно. Революционными агитаторами был обещан этим войскам невывод из столицы на фронт. Толпа рабочих, руководимая агитаторами, разгромила столичный арсенал и овладела хранившимся там оружием. Пользуясь этим оружием, рабочие стали вооружаться и формировать из себя части «Красной гвардии»; из тюрем были выпущены все задержанные, которые еще более способствовали нарастанию беспорядков.

Наконец, к 13 марта в стенах Государственной думы сформировался и утвердился явочным порядком «совет рабочих депутатов», выделивший из себя исполнительный комитет; последний и стал руководителей революционного движения в столице. В тот же день вечером открылись заседания названного совета, причем член Государственной думы социал-демократ [Н. С.] Чхеизде[195] впервые произнес зловещие слова: «Да здравствует революция!»

Параллельно с работой социалистических партий, сгруппировавшихся вокруг названного совета, более умеренные члены Государственной думы, во главе с ее председателем M. В. Родзянко, стремились удержать начавшуюся революцию на известной грани. Эта работа им удалась лишь отчасти сформированием 14 марта Временного правительства, во главе которого стал в качестве председателя этого правительства князь Г. Е. Львов.[196] Составленная, за исключением одного А. Ф. Керенского,[197] из буржуазных элементов, новая власть оказалась в очень трудном, почти беспомощном положении, принужденная во всех принципиальных вопросах считаться с мнением Совета рабочих депутатов и его исполнительного органа, влияние которых с каждым днем, вернее часом, все росло и крепло в стране.

6. Как реагировала на события Императорская Ставка?

Находившийся со времени убийства Распутина в Царском Селе Император Николай II едва ли не в день возникновения в столице беспорядков возвратился в Могилев. О размерах и течении возникших волнений он вначале получал от военного министра того периода времени генерала [М. А.] Беляева[198] ряд успокоительных телеграмм, почему происшедшие волнения и не внесли в жизнь Ставки на первое время какой-либо особой тревоги. За последнее время беспорядки и забастовки были довольно обычны.

«Повелеваю завтра же прекратить беспорядки в столице», – телеграфировал Царь из Ставки в Петроград 10 марта.

Однако уже на следующий день Великий князь Михаил Александрович,[199] случайно оказавшейся в Петрограде, сообщал своему брату Императору Николаю II о том, что положение в столице становится грозным и что М. В. Родзянко и другие лица уговаривают его принять на себя регентство в столице. Наконец, еще через день в Могилев посыпались из Петрограда очень тревожные вести от князя [Н. Д.] Голицына[200] – нового председателя Совета министров, и М. В. Родзянко, о том, что опасность угрожает не только столице, но также стране и династии.

Вместе с тем ходатайствовалось о присылке в Петроград подкреплений из Ставки и особого лица, наделенного широкими полномочиями. Застигнутый, таким образом, неожиданностью, Император Николай II решает для восстановления в столице порядка командировать в нее с диктаторскими правами генерал-адъютанта Иванова, бывшего главнокомандующего войсками Юго-Западного фронта, а в то время состоявшего в Ставке при особе Государя. Одновременно с сим было объявлено в Ставке об отъезде Государя наступающей ночью в Царское Село.

Вместе с генералом Ивановым решено было отправить в столицу находившийся при Ставке Георгиевский батальон. Батальон этот был сформирован для охраны царской резиденции в Могилеве исключительно из заслуженных Георгиевских кавалеров. Вследствие тщательного отбора офицеров и солдат, он считался безукоризненно твердым, и, в качестве такового, подлежал отправлению в столицу.

Независимо от того, Ставка сделала, со своей стороны, распоряжение о том, чтобы в состав войск генерала Иванова были немедленно же командированы от каждого фронта (исключая Румынского), особые отряды из наиболее прочных частей войск. Однако действия генерала Иванова вылились в чрезвычайно нерешительные формы: его поезд не был пропущен в столицу, a следовавшие к нему отряды войск к моменту развязки частью запоздали, частью же не дошли до своего назначения, будучи распропагандированы в пути.

7. Накануне отречения Императора Николая II от Всероссийского Престола

Ко времени изложенных событий я, откомандовав около года корпусом, был назначен начальником штаба армий Северного фронта. Главнокомандующим войсками этого фронта был генерал-адъютант Н. В. Рузский.

– Николай Владимирович Рузский, – сказал мне при личном свидании в городе Могилеве генерал Алексеев, – по состоянию своего здоровья нуждается в опытном начальнике штаба, и Государь считает Вас очень полезным на этом посту. Этими соображениями должна быть для Вас исключена возможность отказа. Впрочем, Вы те же слова услышите лично от Государя на завтраке, – добавил он, следуя вместе со мною в губернаторский дом, где проживал Император…

В своей новой должности я находился с середины августа 1916 г. во Пскове – месте расположения штаба названного фронта, в ближайшем соседстве с Петроградом. Мне пришлось провести очень беспокойную осень 1916 г., и там же меня застали тревожные мартовские дни.

14 марта, после полудня, я, вполне неожиданно, получил телеграмму от дворцового коменданта генерала Воейкова о том, что через станцию Дно во Псков следует Государь Император. Телеграмма была подана в Старой Руссе, и в ней не было никаких отметок ни о цели поездки, ни о времени прибытия Императорского поезда. Эта телеграмма, как я уже сказал, была для командования Северным фронтом полной неожиданностью, так как еще накануне мы получили сообщение генерала Алексеева о предстоящей поездке Императора Николая II в Царское Село. Но почему потребовалось изменение направления императорского поезда? Для нас это оставалось загадкой.

Выяснив спешно время прибытия императорского поезда во Псков, генерал Рузский и я выехали на вокзал встретить Царя. Только около 8 часов вечера, уже в полной темноте, ожидаемый поезд подошел к дебаркадеру. Мы тотчас же были приняты Государем в хорошо мне известном зеленом салоне, составлявшем переднюю часть вагона-столовой. Государь был в темно-сером бешмете, перепоясанный узким черным ремнем с серебряными украшениями. Встретив нас с обычной любезностью, он спокойным голосом объяснил, что по пути в Царское его поезд был задержан известием о том, что станция Любань занята вооруженным отрядом революционеров, почему он и решил свернуть на Псков, в надежде проехать в Царское Село по Северо-Западной линии через Лугу.

После обеда, к которому мы оба были приглашены Государем и который, в обстановке прибытия поезда, показался нам крайне тягостным, я поспешил уехать в город в штаб; генерал же Рузский остался у Царя для более подробной беседы о сложившейся обстановке. В течение надвигающегося вечера я дважды заезжал на вокзал: один раз с телеграммой генерала Алексеева на имя Государя, в которой излагалась просьба о даровании стране ответственного министерства, с M. В. Родзянко во главе, и другой раз, с извещением, что станция Луга – в руках восставших, что делало уже невозможным беспрепятственное направление императорского и свитского поездов на север. Поздно вечером вышел от Царя главнокомандующий. Он казался очень утомленным и кратко сообщил мне о согласии Государя на министерство Родзянко, ответственное перед законодательными учреждениями. Неразрешенным оставался лишь вопрос о порядке назначения министров: иностранных дел, военного и морского, которых Государь желал оставить не связанными с остальным кабинетом.

– Я надеюсь, что это удовлетворить восставших, – добавил в конце своей беседы H. В. Рузский.

Однако из ночной беседы последнего по прямому проводу с М. В. Родзянко выяснилось, что к тому времени революционные требования в столице стали гораздо обширнее. «Грозные требования отречения в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича, передавал председатель Государственной думы, становятся вполне определенными…»

В 10 часов утра 15 марта главнокомандующий вторично посетил Государя и передал ему содержание своей ночной беседы с Родзянко. Во время этой беседы генералу Рузскому была передана присланная ему циркулярная телеграмма из Ставки от генерала Алексеева ко всем главнокомандующим, не исключая и Великого князя Николая Николаевича, в которой начальник штаба Государя высказывался, подобно Родзянко, в пользу отречения. Генерал Алексеев просил главнокомандующих в случае их согласия с его мнением, телеграфировать их ходатайства об отречении непосредственно Его Величеству. В виду содержания этой телеграммы, Царь согласился с мнением H. В. Рузского об отсрочке окончательного решения до получения соответственных ответов.

Вскоре от генерала Алексеева поступила новая телеграмма на Высочайшее имя, в которой дословно передавались ответы от главнокомандующих Кавказского, Юго-Западного и Западного фронтов, являвшиеся, в сущности, ходатайствами об отречении. Великий князь Николай Николаевич телеграфировал: «Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую обстановку и просить меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятие сверхмеры.

Я, как верноподданный, считаю по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего Наследника, зная чувство святой любви Вашей к России и к нему.

Осенив себя крестным знамением передайте ему – Ваше наследие.

Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвой молю Бога подкрепить и направить Вас. Генерал-адъютант Николай».[201]

Несколько позднее были получены телеграммы от главнокомандующего Румынским фронтом и командующего Балтийским флотом вице-адмирала [А. И.] Непенина.[202]

Адмирал Непепин писал: «С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные мне войска… Если решение не будет принято в течение ближайших же часов, то это повлечете за собою катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей Родины».

Здесь важно отметить, что и Временным комитетом членов Государственной думы, [и] Ставкой, и главнокомандующими фронтами вопрос об отречении Императора Николая II трактовался во имя сохранения России и доведения ею войны до конца, не в качестве насильственного акта, или какого-либо революционного «действа», а с точки зрения вполне лояльного совета или ходатайства, окончательное решение по которому должно было исходить от самого Императора. Таким образом, нельзя упрекать этих лиц, как это делают некоторые партийные деятели, в какой-либо измене или предательств. Они только честно и откровенно выразили свое мнение, что актом добровольного отречения Императора Николая II от Престола могло быть, по их мнению, обеспечено достижение военного успеха и дальнейшее развитие русской государственности. Если они ошиблись, то в этом едва ли их вина.

Генерал Рузский, собираясь с этими телеграммами к Царю и намереваясь присоединиться к их содержанию, просил также своих ближайших сотрудников – меня, как начальника штаба, и генерала [С. С.] Саввича[203] – главного начальника снабжений армий и тыла фронта, не видевших также иного исхода для успокоения страны и возможности доведения войны до конца, присутствовать при докладе, для подкрепления нашим мнением его доводов… «Государь уже осведомлен о том, что я приеду с Вами…», – сказал Н. В. Рузский.

8. Исторические минуты отречения. Назначение Великого князя Николая Николаевича вновь Верховным Главнокомандующим Русской армией

Император Николаи встретил нас в том же зеленом салоне своего вагона-столовой. Он казался спокойным, но был несколько бледнее обыкновенного: видно было, что он провел большую часть ночи без сна. Одет он был в той же темно-серой черкеске с кинжалом в серебряных ножнах на поясе. Усевшись у небольшого четырехугольного стола, Государь стал внимательно слушать Н. В. Рузского. Последний, сидя против Императора, медленным голосом стал докладывать о всем происшедшем за истекшие часы и, дойдя до телеграммы генерала Алексеева с ответными ходатайствами старших войсковых начальников, просил Государя лично ознакомиться с их содержанием.

Затем H. В. Рузский, отчеканивая каждое слово, стал излагать свое собственное мнение, клонившееся к выводу о невозможности для Государя принять какое-либо иное решение, кроме того, которое подсказывалось советами запрошенных лиц. В конце своего доклада главнокомандующий просил выслушать и наше мнение.

Мы с генералом Саввичем, остававшиеся во все время этой сцены стоя, подтвердили в общем мнение, намеченное председателем Государственной думы и поддержанное старшими начальниками действующей армии. Наступило гробовое молчание.

Государь, видимо, волновался. Несколько раз он бессознательно взглядывал в плотно завешанное окно вагона. Затем встав и быстро повернувшись в нашу сторону, перекрестился широким крестом и произнес: «Я решился… Я решил отказаться от Престола в пользу своего сына Алексея!.. Благодарю вас всех за доблестную и верную службу. Надеюсь, что она будет продолжаться и при моем сыне…»

Точно камень, давивший нас, свалился с плеч. Минута была глубоко торжественная. Поведение отрекшегося Императора было достойно всякого преклонения.

– Нет той жертвы, которой я не принес бы во имя действительного блага и для спасения России, – такими словами начиналась его телеграмма об отречении, написанная Государем тут же на имя председателя Государственной думы.

Столь же выразительными словами, полными высокого чувства к Родине, он сообщил о своем решении начальнику штаба генералу Алексееву.

Этой трогательной сценой, однако, не закончились события данного исторического дня. Манифесту, соответствующему принятому решению Государя, не суждено было быть распубликованным, с одной стороны – вследствие дополнительно состоявшегося перерешения Императора Николая II, продиктованного, по-видимому, неизлечимым характером болезни сына, об отказе его от Престола не в пользу Цесаревича Алексея, а в пользу своего брата Великого князя Михаила Александровича, а с другой стороны – вследствие телеграммы из Петрограда о прибытии вечером того же дня в Ставку двух членов Государственной думы (А. И. Гучкова[204] и В. В. Шульгина[205]). Необходимо было первоначально выяснить, чем, собственно, был вызван их приезд.

В 10 часов вечера названные депутаты прибыли в Псков. На станции они были встречены дежурным флигель-адъютантом и, минуя главнокомандующего, который, вместе со мною, поджидал их, сидя у себя в вагоне, были непосредственно приглашены к Царю. Через некоторое время из Царского поезда Государь прислал и за нами. Мы подошли к концу разговора Государя с членами думы. Кончал говорить Гучков. Император Николай II в ответ на его речь, содержание которой, по-видимому, клонилось к убеждению Царя в неизбежности отречения, коротко отвечал, что им уже принято соответствующее решение.

– Вначале я полагал, – сказал Царь, – передать Престол моему сыну, по затем, обдумав положение, переменил свое решение и ныне отрекаюсь за себя и за сына, в пользу моего брата – Михаила…

Слова эти были для генерала Рузского и меня полною неожиданностью, и я ожидал возражения на них со стороны присланных делегатов. Но они молчали. Государь встал и прошел в свой вагон, чтобы принести текст измененного манифеста. На мое сомнение, высказанное депутатам в правильности намечавшегося изменения порядка престолонаследия с точки зрения закона, я получил их успокоительные заверения. Считая свою роль этим замечанием законченной, я отошел в сторону…

Вошел вновь Император с текстом манифеста. Исполнив просьбу депутатов об изменении некоторых слов и набросав дополнительно текст двух указов Правительствующему сенату – о бытии Верховным главнокомандующим Великому князю Николаю Николаевичу и другой указ – о назначении председателем Совета министров князя Г. Е. Львова, Государь приказал изготовить эти документы для подписи. Побеседовав еще несколько минут, отрекшейся Император распростился со всеми и удалился к себе в вагон…

Я больше не видел отрекшегося Императора…

Вопрос о передаче Верховного главнокомандования Великому князю Николаю Николаевичу, насколько помнится, был подсказан Н. В. Рузским, но он казался, по-видимому, всем бесспорным: назначение же князя Г. Е. Львова было сделано в соответствии с мнением присутствовавших при этом депутатов.

9. Последние дни пребывания отрекшегося Императора в Ставке

В ночь на 16 марта отрекшийся от Престола Император Николай отбыл из Двинска через Витебск в Ставку. Обыкновенно во время императорских путешествий один за другим следовали два поезда: литера А и литера Б, по внешнему своему виду не отличавшиеся друг от друга. В первом поезде помещался Государь со всей своей ближайшей свитой; во втором – ехала охрана и низшие служащие. Поезда в пути менялись: впереди шел то поезд литера А., то литера Б. Делалось это для большей безопасности от всякого рода покушений на царский поезд.

В данном случае впереди шел поезд литера A., увозивший в Могилев отрекшегося Царя. Переезд был выполнен беспрепятственно, без всяких задержек. На станциях почти не было публики, и никаких выражений чувств ни положительных, ни отрицательных к бывшему Царю проявлено не было. Государь во время переезда держал себя сдержанно, но наружно спокойно. Он оставался в форме своих кавказских пластунов и при остановках поезда, изредка выходил из вагона подышать свежим воздухом.

Днем им была отправлена с пути Великому князю Михаилу Александровичу телеграмма, в которой он выражал свои пожелания счастливого ему царствования и объяснял мотивы, по которым считал необходимым Престол передать ему, а не законному Наследнику. Таким образом, в царском поезде тогда еще было неизвестно то решение, которое на самом деле было принято братом Государя.

Поезд с отрекшимся Императором подошел к Могилеву уже совсем вечером 16 марта. На дебаркадере для встречи Царя находился его бывший начальник штаба генерал Алекссев и выстроились в ряд офицеры Ставки. Отрекшийся Император вышел из вагона в сопровождении своего министра двора графа Фредерикса. Обняв генерала Алексеева, он, в сопровождении названных лиц, подошел к выстроившимся офицерам и, обходя их, каждому жал руку. У многих на глазах выступали слезы. Вслед затем Император Николай сел вместе с министром двора в автомобиль и проехал прямо в губернаторский дом – свою обычную резиденцию. В тихом и провинциальном Могилеве, население которого не было предуведомлено о приезде Царя, на улицах было пустынно. Мерцали только редкие уличные фонари. Все в пределах губернаторского дома – было так же наружно по-старому.

На следующий день утром, в обычное время, в помещении генерал-квартирмейстерской части состоялся оперативный доклад, затем завтрак и в 3 часа дня стал ожидаться приезд из Киева Императрицы-Матери Марии Федоровны.[206] В этот день город Могилев уже успел измениться. На городской думе висели красные саженные флаги, a впереди проходивших по улицам частей войск нестройно гремели звуки «Марсельезы».

В течение самого короткого времени, не стесняясь присутствием бывшего Монарха, произошел сдвиг «от Двуглавого орла к красному знамени».[207]

Все встречавшие старую Царицу были поражены той выдержкой, которую проявили при встрече как Императрица-Мать, так и бывший Государь.

Императрица Мария Федоровна, по прибытии поезда, со спокойным видом вышла из вагона, крепко обняла своего сына, обошла всех прибывших ее встречать, и для каждого у нее, по обыкновению, нашлось или подходящее слово, или ласковая улыбка. Затем она, вместе с Государем, удалилась в сторону и довольно долго беседовала с ним с глазу на глаз. После этого, села в один с ним автомобиль и проследовала в тот же губернаторский дом, в котором проживал Государь. Вернулась она к себе обратно в поезд, в сопровождении сына, причем отрекшийся Император оставил ее одну лишь к полуночи.

В этот же день из Ставки уехали, по настойчивому требованию солдат могилевского гарнизона, уже впитавших в себя революционные настроения, два приближенных Царя – его министр двора граф Фредерикс и дворцовый комендант генерал Воейков. Последнего очень не любили в Ставке: что же касается графа Фредерикса, весьма почтенного и заслуженного старика, то его, за иностранную фамилию, объявили в подозрении и обвинили, неправильно, конечно, в организации немецкой придворной партии и в покровительстве немцам вообще.

Императора Николая II озабочивала весьма сильно собственная судьба его и судьба его семьи, почему он поручил генералу Алексееву выяснить ее путем сношения с Временным правительством. Сношениями этими требовались: 1) беспрепятственный проезд с лицами свиты в Царское Село; 2) безопасное пребывание в Царском Селе до выздоровления детей, заболевших как раз в этот период времени корью; 3) беспрепятственный проезд в Романов-на-Мурмане[208] (с вероятным намерением временно уехать в Англию) и 4) разрешение, по окончании войны, приезда в Россию, для постоянного проживания в Крыму в Ливадии.

О четвертом вопросе генерал Алексеев, по-видимому, счел несвоевременным ходатайствовать. Первые же три вопроса были представлены Временному правительству и ими разрешены в утвердительном смысле, о чем в Ставке и была получена соответственная телеграмма князя Львова на имя генерала Алексеева. Как оказалось, однако, впоследствии выполнить эти свои постановления для Временного правительства, терявшего в виду оппозиции левых кругов, с каждым днем и часом свой авторитет, было не по силам.

Следующий день 18 марта приходился на воскресенье. День отличался от предыдущего только церковной службой в штабной церкви, на которой присутствовал Государь со своею Матерью, Императрицей Марией Федоровной. Служба прошла в особо сдержанном настроении: она была последней, на которой в Ставке присутствовал Государь.

Затем в следующие дни Император Николай II прощался со всеми военными агентами и своим штабом, причем 21 марта отдал прощальный приказ: наиболее знаменательными словами в нем были следующие:

«Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы. Кто думает теперь о мире, кто желает его, тот изменник отечества, его предатель».[209]

«Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу».

Насколько знаю, приказ этот не был объявлен, и армия узнала о его существовали и содержании лишь по ходившим рукописным спискам.

Весьма трогательно было прощание Императора Николая с чинами Ставки. Все офицеры были собраны в одном из больших зал дома, в котором помещалось дежурство. Сзади офицеров и на лестнице стояли солдаты и писаря. Государь, проходя мимо, поздоровался с ними по-прежнему обычаю, и они стройно ответили ему: «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество».

Затем отрекшийся Император вошел в середину четырехугольника, образованного офицерами Ставки, и, обратившись к ним, произнес по адресу собравшихся несколько благодарственных слов. Все были необыкновенно взволнованы… В разных местах зала начались всхлипывания… Кто-то упал в обморок… Государя также душили слезы. Он начал было прощаться, пожимая поочередно офицерам руки, но на середине внезапно оборвал эту формальность и скорыми шагами стал спускаться но лестнице… Никакие нервы не могли выдержать…

Вместе с Царем уходила прежняя Россия.

В полдень отрекшийся Царь в закрытом автомобиле выехал на вокзал, где стоял поезд Императрицы-Матери.

В тот же день 21 марта в Могилев прибыл поезд с членом Государственной думы [А. А.] Бубликовым[210] во главе для сопровождения Императора Николая II в Петербург. Началась суматоха, в которой устанавливался порядок отъезда отрекшегося Царя из Ставки. Находившийся к тому времени в поезде своей Матери Император Николай II должен был перейти к себе в вагон, к которому сзади был прицеплен другой вагон с лицами, прибывшими из столицы для сопровождения Государя. Императору Николаю II при этом было объявлено, что он должен себя считать арестованным. В таком виде бывший глава Российского государства был пленником увезен из Ставки в Царское Село…

Пребывание Великого князя Николая Николаевича на Кавказе в период Революции, отъезд из Тифлиса и прибытие в Ставку

1. Обращение к Великому князю от имени земских и городских деятелей

Еще осенью 1916 г. стали ползти все настойчивее слухи о зарождении какого-то заговора, имевшего целью, во имя спасения России, выполнение дворцового переворота. По секрету передавались даже имена лиц якобы участвовавших в этом заговоре. Это были все очень солидные люди. Ходили слухи – не знаю, насколько в них было правды, что о существовании заговора были осведомлены генералы Алексеев, Брусилов и некоторые другие.

Версии были различные. В общем, складывалось впечатление, что Император Николай II должен быть устранен от власти. По общему убеждению, это вызывалось необходимостью доведения войны до победного конца и потребностями страны, нетерпеливо ожидавшей проведения насущных реформ. Малолетний Наследник Цесаревич Алексей должен был заместить на русском Престоле своего отца. До его совершеннолетия намечалось установление регентства, в лице Великого князя Михаила Александровича, – брата Императора Николая II. Эта комбинация считалась наиболее целесообразной, с точки зрения закрепления в России конституционной монархии.

Но были и другие предположения. Известно было, что Цесаревич Алексей был неизлечимо болен чрезвычайно редкою болезнью, которая в медицине называется «гемофилией». Она характеризуется крайнею непрочностью кровеносных сосудов и отсутствием у крови больного свойства свертывания. Вследствие этого, даже ничтожный ушиб способен был вызвать у Наследника обильное кровоизлияние, в результате которого мог иметь место смертельный исход. Начало этой болезни – характера наследственного, причем ее отличительное свойство заключается в том, что она передается по матери только мужскому поколению. Таким образом, ни мама Цесаревича Алексея, ни его сестры этой болезнью не страдали.

Было также всем известно, что брат Императора Николая II Великий князь Михаил Александрович при многих своих симпатичных и благородных качествах, обладал почти полным отсутствием воли: это могло также угрожать России в будущем многими неудобствами.

– Вы знаете Мишу, – говорила про него своим приближенным Мать-Императрица Мария Федоровна, – поверьте, что он имеет еще меньше воли и характера, чем его брат, Император Николай II.

При таких условиях данная комбинация: Цесаревич Алексей при регенте Михаиле Александровиче – многим не внушала большого доверия. В среде, например, земских и городских деятелей, игравших в истории русского общественного движения большую роль, произносилось не раз имя Великого князя Николая Николаевича, в качестве лица, наиболее соответствующего для занятия Всероссийского Престола, с предоставлением стране ответственного министерства, главой которого намечали князя Г. Е. Львова.

Князь Георгий Евгеньевич Львов был очень уважаемый общественный и земский деятель. Он уже давно выдвигался общественными кругами в качестве кандидата на ответственную должность председателя прогрессивного кабинета, если бы таковой сконструировался. Во время войны Г. Е. Львов стаял во главе Всероссийского Земского союза,[211] много и плодотворно работавшего на фронте и в тылу по санитарно-медицинской и бытовой части армии.

Что касается царствовавших особ, то дальнейшая судьба их, по осуществлении заговора, точно определена не была. По мнению одних, Императрица Александра Федоровна, которой приписывалось чрезвычайно дурное влияние на царствовавшего Монарха, должна была удалиться в монастырь, но большинство держалось того мнения, что царственную чету лучше всего вывезти из России в Англию. Арест Государя предполагалось произвести или в Ставке, или во время одного из переездов его из Могилева в Петербург или обратно.

Мне неизвестно, насколько осуществление этого заговора было близко к выполнению, но, по-видимому, в конце 1916 г. он находился еще только в периоде образования. В декабре 1916 г. в Москве должен быль состояться в особняке князя П. Д. Долгорукова,[212] недавно убитого большевиками, а в то время бывшего одним из очень видных представителей либерального движения, – съезд земских и городских деятелей для обсуждения общего положения в государстве. Однако явившаяся полиция не допустила этого съезда.

Тогда председатель этого съезда князь Г. Е. Львов пригласил к себе вечером того же дня на секретное совещание по тому же вопросу нескольких наиболее видных деятелей, и в числе их А. И. Хатисова,[213] состоявшего тифлисским городским головой и председателем Кавказского отдела всероссийского земского союза городов.[214] Обрисовав перед собравшимися трагическое положение, создавшееся в России, и указав, что все попытки приблизить деятельность власти к требованиям народа не привели к положительным результатам, Г. Е. Львов закончил свою речь заключением, что только выполнение дворцового переворота способно изменить положение. Притом хозяин дома указал, что престол Всероссийский должен был бы перейти к Великому князю Николаю Николаевичу. В доказательство того сочувствия, которое встретило бы такое решение в земских и городских кругах, при условии, если стало бы возможны и образование кабинета им возглавляемого, Г. Е. Львов привел в виде справки, что у него имеется соответственное письменное заключение, за подписью многих председателей губернских земских управ и городских голов, указывающих на необходимость образования такого ответственного перед страной министерства.

Приглашенные к Г. Е. Львову лица, обсудив проект, изложенный им, отнеслись к его осуществление с сочувствием. В соответствии с этим А. И. Хатисову было поручено, по возвращении в Тифлис, ознакомить с сущностью этого проекта Великого князя Николая Николаевича и выяснить, насколько можно рассчитывать на его, в этом смысле, сочувствие. Последующая поездка А. И. Хатисова в Петроград и беседы его с некоторыми лицами, которые он вел, еще более убели А. И. Хатисова в неизбежности принятия самых настойчивых мер к изменению существующего положения; поэтому указанное лицо, по возвращении в Тифлис, решилось твердо на выполнение принятого им на себя поручения.

Чтобы понять самую возможность выполнения А. И. Хатисовым этого поручения, необходимо отметить, что у этого лица установились весьма близкие отношения с графом Воронцовым-Дашковым за время весьма долгого пребывания последнего в должности наместника. Оставляя Тифлис, граф Воронцов-Дашков сообщил А. И. Хатисову, что, имея в виду встретить Великого князя в пути на Кавказ, он будет рад засвидетельствовать перед ним о тех чувствах доверия, которые он питает к Хатисову. При этом граф Воронцов выразил мысль, что, по его мнению, Хатисов – именно тот человек, с которым Великий князь может говорить вполне откровенно, причем беседа эта будет для Великого князя чрезвычайно полезна, ввиду большого знания края и влияния его собеседника, приобретенного им в прогрессивных кругах общественности. Таким образом, через посредство А. И. Хатисова для Великого князя открывалась возможность сношений не только с тифлисской общественностью вообще, но и с левопартийными кругами Кавказа в частности.

И действительно, о таком мнении бывшего наместника Великий князь на первом же приеме с полною откровенностью сообщил Хатисову, причем последний высказал, что был бы рад заслужить такое же доверие и со стороны Великого князя. Великий князь охотно пошел навстречу частным беседам с ним А. И. Хатисова и, таким образом, между обоими названными лицами, с течением времени установились также вполне доверчивые отношения.

Вернувшись после своей поездки в Москву и Петроград обратно в Тифлис, А. И. Хатисов, принося Великому князю Николаю Николаевичу свои новогодние поздравления по случаю начала 1916 г., не преминул испросить разрешение на особо секретную беседу по чрезвычайно важному и доверительному делу. Получив таковое разрешение, Хатисов изложил Великому князю картину внутреннего состояния России и проект, обсуждавшийся в Москве у князя Львова. Внимательно выслушав этот проект и ознакомившись с характером той роли, которая отводилась в проекте ему самому, Великий князь заявил, что, будучи застигнут врасплох, он лишен в данную минуту возможности дать окончательный ответ, почему и откладывает свое решение на некоторое время.

Через несколько дней, пригласив к себе вновь А. И. Хатисова, Великий князь отклонил от себя сделанное ему предложите, указав, что, будучи прежде всего военным деятелем, он пришел к заключению, что солдаты, отражающие русский народ, не поймут сложных комбинаций, заставляющих пожертвовать Царем и едва ли будут на стороне заговорщиков при задуманном низвержении с престола Царя.

Тем не менее, беседа с А. И. Хатисовым заставила Великого князя еще глубже вникнуть в политические события, надвигавшиеся на Россию. Приблизительно в это же время в Тифлис совершенно инкогнито прибыло одно высокопоставленное лицо, высланное из Петербурга, которое, видимо, ознакомило Великого князя Николая Николаевича с суждениями, имевшими место в среде царской фамилии по поводу той рискованной политики, которая велась царствующим Императором и которая грозила гибелью всей династии. Но еще ранее Великий князь имел возможность быть осведомленным о грозных событиях в Петрограде из факта высылки в Персию Великого князя Дмитрия Павловича за его участие в убийстве Распутина.

Есть данные предполагать, что в период времени между беседой Великого князя Николая Николаевича с А. И. Хатисовым и мартовскими событиями, сущность этой беседы стала известна при дворе и что в результате ее имелось даже ввиду удалить Великого князя Николая Николаевича на Дальний Восток, назначив его наместником этой окраины. Однако быстро надвинувшиеся события видимо помешали осуществлению этого предположения.

Некоторые свидетели, очень близкие к событиям этих дней говорят, что Великий князь, получив сведения о начавшемся в Петрограде революционном движении и образовании Временного правительства, вновь пригласил к себе А. И. Хатисова и поручил ему в сопровождении одного из близких к Великому князю генералов объехать казармы, оповестив Тифлисский гарнизон о своем сочувствии народному движению, в интересах победоносного окончания войны. О таковом же своем настроении он, якобы, объявил на приеме у себя и лидерам революционных партий, которые, в свою очередь, заверили его о своем к нему доверии.

Эти действия Великого князя, открыто ставшего в первые же дни на сторону Временного правительства, обеспечили ему не только безопасность, но и возможность торжественного отбытия из Тифлиса в Ставку, после вторичного назначения его на пост Верховного главнокомандующего.

В Тифлисе в эти дни полного безвластия стал Комитет из трех лиц: самого А. И. Хатисова, г-на Ж. и поручика П., символизировавших, своим общественным положением и происхождением участие в управлении буржуазии, социал-демократии и армии, а по национальности: России, Армении и Грузии. Этот комитет и принял на себя заботу по безопасности Великого князя и его семьи в пределах Кавказа.

Великий князь Андрей Владимирович, выехавший в Тифлис повидать «дядю Николашу», рисует в своем дневнике отъезд Великого князя из Тифлиса в следующем виде:

«На вокзале я узнал, – пишет автор дневника, – что дядя Николаша уезжает из Тифлиса 7 (20) марта в 10 часов утра, ввиду чего я остался в вагоне ночевать. В 8 часов утра мне передали, чтобы я перешел в вагон дяди, а мой вагон отправляется вперед. Много раньше 10 часов собрались на вокзале все власти и много народа. Ровно в 10 часов дядя вошел в вагон и со ступеньки еще раз благодарил всех за горячие проводы и высказанное ему доверие в победоносное окончание войны. Почти на всех станциях его встречал народ, рабочие и все говорили ему патриотические речи. Его простые, но сильные ответы вызывали громкое несмолкаемое “ура”. Скоро после отхода поезда он позвал меня к себе и вот что сказал:

“ – Что делается в Петрограде, я не знаю, но по всем данным, все меняется, и очень быстро. Утром, днем и вечером все разное и все хуже. Никаких сведений от Временного правительства я не получаю, даже нет утверждения меня в должности. Последние акты, подписанные Государем, были: назначение мое и князя Львова – председателем Совета министров. Таким образом, я назначен Государем, но указ Сенату не опубликован. Единственное, что может служить намеком, что новое правительство меня признает, это телеграмма князя Львова, где он спрашивает, когда может приехать в Ставку переговорить. Больше я ничего не знаю. Не знаю даже пропустить ли мой поезд, но надо полагать, что я доеду…

О событиях, случившихся в Петрограде, я услышал 1 (14) марта в Батуме. Туда ездил переговорить с адмиралом [А. В.] Колчаком.[215] Получив первые сведения, выехал в Тифлис, где получил телеграмму от Алексеева, что, по мнению всех командующих, Государь должен отречься от Престола. Он просил меня лично телеграфировать об этом Государю, что мне и пришлось сделать. Я написал приблизительно так: ‘Впервые дерзаю, как верноподданный коленопреклоненно умолять Ваше Императорское Величество, для пользы (и т. д.)… отречься от Престола’.

Ответа, конечно, не получил, получил лишь текст манифеста”».

2. Отречение Великого князя Михаила Александровича

В дальнейшем события текли в следующем порядке: Ко времени обратного возвращения в Петроград депутатов из Пскова от отрекшегося от престола Императора Николая II, настроение в столице значительно изменилось в худшую сторону. Переданный по телеграфу текст манифеста об отречении в пользу Великого князя Михаила Александровича, был встречен революционными кругами и запасными войсками, составлявшими столичный гарнизон, враждебно. По существу судьба династии Романовых являлась уже обреченной и только искали повода к признанно манифеста недействительным. Таковым поводом оказалось то обстоятельство, что манифест ни словом не говорил о созыве Учредительного собрания.

При изложенных условиях становилось ясным, что лицу, которому передавалась манифестом Верховная власть, необходимо было пройти для достижения трона через трудную и опасную борьбу.

В исходе ее несомненно могли быть сомнения. Наследнику падающего трона, во всяком случае, необходима была личная смелость и решительность, чтобы поддержать престиж своей власти и заставить себе повиноваться.

Великий князь Михаил Александрович был не такого склада человеком. При всем благородстве его характера, читатель уже знает из мнения о нем Императрицы-Матери, что он же обладал ни характером, ни волей.

16 марта, на совещании с членами Временного правительства и Временного комитета Государственной думы, происходившем на частной квартире одного из приближенных к Великому князю офицеров, только два лица из состава совещания: члены Государственной думы А. И. Гучков и П. Н. Милюков высказалась определенно за сохранение Великим князем Михаилом престола, но последний не последовал их совету. Выслушав собравшихся, Великий князь Михаил Александрович после некоторого размышления наедине, вышел к собравшимся и громогласно заявил: «При создавшихся условиях я не могу принять престола…». Монархия Романовых, таким образом, закончила свой круг. Государство Российское стало на путь анархии.

3. Верховное командование армиями в первые дни Революции

Около 3 часов утра на 16 марта начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев передал по телеграфу в Тифлис Великому князю Николаю Николаевичу мое сообщение о том, что Император Николай II, перед отречением от престола с передачею такового Великому князю Михаилу Александровичу, подписал указы Правительствующему сенату о бытии председателем Совета министров князю Г. Е. Львову и Верховным главнокомандующим – Его Императорскому Высочеству Великому князю Николаю Николаевичу.

Передавая телеграмму, генерал Алексеев испрашивал указаний, когда можно ожидать прибытия Великого князя в Ставку и уполномочивает ли он его, как начальника штаба, временно, впредь до приезда, вступить, согласно Положения о полевом управлении войск, в военное время, в исправление обязанностей Верховного. Затем особо возбуждался еще вопрос о том, кому будет передано управление Кавказом и войсками Кавказского фронта.

В 7 часов утра того же дня на эту телеграмму был получен ответ, согласно которого генералу Алексееву, впредь до прибытия в Ставку Великого князя, поручалось общее ведение военных операций и утверждение хозяйственных распоряжений. Время своего прибытия в Ставку новый Верховный главнокомандующий затруднялся точно определить; что же касается заместительства на Кавказе, то Великий князь признавал желательным оставить должность наместника временно за собою; командование же войсками поручить на правах командующего отдельной армией генералу Юденичу.

Больше всего нового Верховного главнокомандующего волновала задержка с объявлением манифеста об отречении, который, по закону, должен был быть опубликован через Сенат. По этому поводу Великий князь 16-го же марта телеграфировал князю Львову, прося его о скорейшем выполнении этой проформы и добавлял, что он при этом имеет ввиду «необходимость принесения в ближайшее же время торжественной присяги новым Императором конституционному образу правления…».

– Совершение этого акта, добавлял Великий князь в своей телеграмме, – несомненно будет содействовать общему успокоению умов, как полагающее конец колебаниям по вопросу о государственном строе России.

«При этом, телеграфировал он князю Львову, я опасаюсь, что отречение в пользу Великого князя Михаила Александровича, как Императора, с устранением от Престола Наследника Цесаревича, неизбежно усилит смуту в умах парода. Опасение это усугубляется у меня неясной редакцией манифеста и отсутствием указания в нем, кто является Наследником Престола…».

Действительность показала, что Великий князь Николай Николаевич был прав в своих опасениях за продолжения смуты, но только мотивы возгоревшихся вновь беспорядков были иные. Мною уже было указано, что в то уже время, по существу, вся династия Романовых признавалась революционными кругами обреченной на падение, и что искали только повода для признания манифеста бывшего Царя недействительным.

Ранним утром 16 марта, т. е. как раз в тот период, когда происходили описанные переговоры, председатель Государственной думы М. В. Родзянко вызвал к аппарату сначала главнокомандующего Северным фронтом генерала Рузского, a затем начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Алексеева, которых он настойчиво просил не пускать в обращение манифеста, накануне подписанного отрекшимся Императором, или задержать его обнародование. Причина такого настояния, по заявлению M. В. Родзянко, заключалось в том, что неожиданно, уже после отъезда в Ставку депутатов Шульгина и Гучкова, в Петрограде, по оценке доносившего, вспыхнул новый солдатский бунт. По словам M. В. Родзянко к солдатам присоединились рабочие, и анархия, по выражению говорившего, дошла до своего апогея. После долгих переговоров с депутатами от рабочих, удалось придти к некоторому соглашению, в результате которого намечался созыв Учредительного собрания, для определения формы правления; до того же времени власть должна была быть сосредоточена в руках Временного комитета Государственной думы и ответственного министерства, уже сформировавшегося к тому времени. Отсюда М. В. Родзянко делал довольно туманный переход к мысли, что «с регентством Великого князя Михаила Александровича и воцарением Наследника Престола, быть может, помирились бы, но кандидатура Великого князя, как Императора, ни для кого не приемлема и на этой почве вероятна гражданская война».

Надо сказать, что председатель Государственной думы ставил командование армиями в невозможное положение. Как остановить распространение манифеста, со времени подписания которого прошла целая ночь и при условии, что вся телеграфная сеть находилась в руках малонадежных агентов? Имелись достоверные сведения, что этот акт уже получил известность и местами распубликован. При том же войска и особенно командный состав с трепетным напряжением ждали известий о том, что делается наверху, не наступит ли, наконец, некоторая определенность, которая всех могла бы хоть несколько успокоить.

В недоумении, что делать, прошло много томительных часов, прежде чем стал известным новый отказ от престола Великого князя Михаила Александровича! Хотя это решение еще более осложнило общее положение России, ведшей небывалую войну, но все же им достаточно определенно распутывалось затруднение данного момента.

Утром 17 марта из Ставки от генерала Алексеева было разослано распоряжение штабам об одновременном объявлении обоих манифестов: первого – об отречении от престола Государя Императора Николая II и второго – об отказе от того же Российского Престола Великого князя Михаила Александровича. Вместе с тем, было получено приказание нового Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича о том, чтобы была разъяснена всем чинам армии от старших до младших необходимость, оставаясь в повиновении законных начальников, спокойно ожидать изъявления воли русского народа, которому, согласно манифеста Великого князя Михаила Александровича от 16 марта, надлежало «всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы Государства Российского…».

Через несколько дней председатель Совета министров князь Львов получил от Великого князя Николая Николаевича телеграмму, предупреждавшую о предположенном прибытии его в Ставку 23 марта. Князь Львов еще раньше обещал Великому князю приехать в Ставку, чтобы переговорить лично о важнейших вопросах. Однако, уже в это время обстановка стала вкладываться таким образом, что можно было ясно предугадывать невозможность для Великого князя оставаться в должности Верховного. В беседе по прямому проводу, происходившей еще 19 марта между председателем Совета министров и генералом Алексеевым, князь Львов говорил, что события несут их, министров, а не они событиями управляют и, что вопрос главнокомандования становится столь же острым, как в свое время было положение Михаила Александровича.

«Остановились на общем желании, – добавлял Г. Е. Львов, – чтобы Великий князь Николай Николаевичу ввиду грозного положения, учел создавшееся отношение к дому Романовых и сам отказался от Верховного главнокомандования».

«Подозрительность по этому вопросу к новому правительству, – продолжал председатель Совета министров, – столь велика, что никакие заверения не приемлются. Во имя общего положения страны, считаю такой исход неизбежным, но Великому князю я об этом не сообщал. До сего дня вел с ним сношения как с Верховным главнокомандующим».

Конечно, на решение Временного правительства не могли подействовать соображения, выставленные в пользу оставления Великого князя Николая Николаевича на посту Верховного начальником штаба действующей армии генералом Алексеевым, но мысли последнего настолько характерны для обрисовки личности Великого князя, что я не решаюсь пройти мимо них:

«Характер Великого князя, – говорил М. В. Алексеев князю Львову, – таков, что если он раз сказал: признаю, становлюсь на сторону нового порядка, то в этом отношении он ни на шаг не отступить в сторону и исполнит принятое на себя. Безусловно думаю, что для Временного правительства он явится желанным начальником и авторитетным в армии, которая уже знает об его назначении, получает приказы и обращения. В общем он пользовался большим расположением и доверием в различных слоях армии, в него верили. Полученные донесения свидетельствуют о том, что назначение Великого князя Николая Николаевича принимается с большой радостью и верою в успех. Во многих частях даже восторженно! Проникает сознание, что Великий князь даст сильную, твердую власть – залог восстановления порядка. Благоприятное впечатление произвело назначение не только в Черноморском флоте, но даже в Балтийском. До настоящей минуты получены на имя Верховного главнокомандующего приветствия от 14 городов; в числе их Одесса, Киев, Минск сообщили выражение удовольствия по поводу возвращения Великого князя на свой прежний пост и уверенность в победе. Я могу еще раз только повторить, что для нового правительства он будет помощником, но не помехою!».

Но вполне очевидно, что здесь дело было не в доверии и не в недоверии к Великому князю Николаю Николаевичу, а в революционном настроении тыла, который в данный период времени решал участь не только войны, но и бытия самой России. Сам генерал Алексеев прекрасно знал, что на армию ведется сильный натиск с тыла и что, если что и может сохранить в армии порядок, то это только авторитет имени ее Главнокомандующего.

В конце концов, было решено, что генерал Алексеев должен переговорить с Великим князем по прибытии его в Ставку и показать ему соответственные ленты Юза. Кроме того, было условлено, что князь Львов пошлет Великому князю навстречу письмо, a затем между Львовым и Великим князем должен был еще произойти окончательный разговор по аппарату.

Протесты против назначения великих князей на ответственные должности слышались, впрочем, еще за много лет до отречения Императора Николая II. Напомню о речах по этому вопросу, раздававшихся неоднократно в стенах Государственной думы, начиная едва ли не с 1905 г.! Теперь, после революции, эти настроения повторились с новою силой и уже 19 марта против таких назначений категорически высказался Комитет московских общественных организаций.

20 марта, в день отъезда Великого князя Николая Николаевича из Тифлиса, прибыл в Москву А. Ф. Керенский. При посещении им московского общества присяжных поверенных он заявил уже вполне определенно, что назначение Великого князя Николая Николаевича сделано старою властью и потому не может считаться действительным и что Временным правительством уже приняты меры к назначению нового Главнокомандующего. Незадолго же перед этим Петроградским исполкомом было вынесено даже решение о вызове Великого князя в Петроград, о тщательном наблюдении за ним в пути и об аресте его по прибытии в столицу. Конечно, это постановление для других исполкомов, которыми была покрыта вся Россия, не было обязательно, но все же оно являлось характерным в смысле отношения революционных партий к возглавлению армии кем-либо из дома Романовых.

23 марта состоявший в Ставке английский генерал Вильямс получил от своего посла в Петербурге Бьюкенена информационную телеграмму, в которой сообщалось, что, по сообщению русского министра иностранных дел, сохранение за Великим князем Николаем Николаевичем Верховного командования армией является невозможным, ввиду сильной оппозиции революционных элементов; что правительство дало телеграфное распоряжение в Ростов остановить поездку Великого князя в Ставку, причем склонить его к добровольному отказу, и что отказ со стороны Великого князя принять решение правительства явился бы сильным ударом престижу последнего и мог бы иметь гибельные последствия.

В действительности принятые меры для предупреждения Великого князя в пути о желательности его отказа от звания Верховного главнокомандующего запоздали и Великий князь, не знавший о происходивших втайне от него переговорах, прибыл в Ставку 24 марта.

4. Прибытие Великого князя в Ставку

Великий князь Николаи Николаевич прибыл в Могилев в сопровождении своего брата Петра Николаевича и его сына Романа Петровича.[216] С ними прибыл также генерал Крупенский и несколько адъютантов. По рассказам сопровождавших его лиц, на всем пути от Тифлиса поезд Великого князя встречался населением с большим энтузиазмом. Все рады были возвращению Великого князя к командованию русскими войсками.

«В Харькове, – рассказывает генерал [Д. Н.] Дубенский[217] в своих воспоминаниях,[218] – местный совет рабочих депутатов поднес хлеб-соль, a рабочие-депутаты убеждали Великого князя не ехать в Могилев, где ему едва ли дадут вступить в командование Русской армией, а направиться прямо на фронт, поближе к войскам. Но Великий князь, из чувства лояльности, не последовал этому совету, ведшему к новому возбуждению народных страстей и может быть даже пролитию крови; он проследовал непосредственно в Ставку».

По прибыли в Могилев, Великий князь Николай Николаевич со свитой остался в поезде, в котором прибыл, так как в доме, где проживал Государь, шла спешная укладка оставшихся вещей и потому царила полная разруха. Великий князь Николай Николаевич успел вступить в Верховное главнокомандование русскими армиями и послать об этом сообщение в Петроград. Но вслед за сим он получил догнавшее его уже в Могилеве письмо председателя Временного правительства с просьбой о сложении с себя звания Верховного Главнокомандующего.

По случаю приезда Великого князя Николая Николаевича в Ставку, между князем Львовым и генералом Алексеевым состоялся, по прямому проводу, весьма интересный разговор, который я и передаю полностью:[219]

Князь Львов: «Я только что получил телеграмму от Великого князя Николая Николаевича, что он прибыл в Ставку и вступил в отправление должности Верховного главнокомандующего. Между тем после переговоров с вами по этому поводу, Временное правительство имело возможность неоднократно обсуждать этот вопрос перед лицом быстро идущих событий и пришло к окончательному выводу о невозможности Великому князю Николаю Николаевичу быть Верховным главнокомандующим. Получив от него из Ростова телеграмму, что он будет в Ставке 11 (24) числа, я послал навстречу офицера с письмом, с указанием на невозможность его Верховного главнокомандования и с выражением надежды, что он, во имя любви к родине, сам сложит с себя это высокое звание. Очевидно, посланный не успел встретить Великого князя в пути и полученная, благодаря этому, телеграмма Великого князя о его вступлении в должность стала известна Петрограду и вызвала большое смущение. Достигнутое великими трудами успокоение умов грозит быть нарушенным. Временное правительство обязано немедленно объявить населению, что Великий князь не состоит Верховным Главнокомандующим. Прошу помочь нашему общему делу и вас и Великого князя. Решение Временного правительства не может быть отменено по существу. Весь вопрос в форме его осуществления: мы хотели бы, чтобы он сам сложил с себя звание Верховного главнокомандующего, но, к сожалению, по случайному разъезду нашего посланного с Великим князем это не удалось».

Генерал Алексеев: «Вопрос можно считать благополучно исчерпанным. Ваше письмо получено Великим князем сегодня утром. Сегодня же послано две телеграммы: одна вам, что Великий князь, подчиняясь выраженному пожеланию Временного правительства, слагает с себя звание и передает временное исполнение своей должности, применительно статьи 47 Полевого положения, начальнику штаба, впредь до назначения Временным правительством ему преемника. Вторая телеграмма – военному министру с просьбой уволить Великого князя в отставку. Полагаю, нет препятствий объявить это во всеобщее сведение и положить предел смущению умов. Независимо от этого, Великий князь поручил мне просить вас гарантировать ему и семейству беспрепятственный проезд в Крым и свободное там проживание. На время проезда он просит командировать вашего комиссара или члена Государственной думы. Чем скорее будет решен этот вопрос, чем скорее состоится отъезд Великого князя из Могилева, тем конечно будет лучше во всех отношениях. Об этом я убедительно прошу вас, прибавляя, что семья Великого князя находится в Киеве».

В тот же день, 24 марта Временное правительство объявило о состоявшемся отстранении от должности Главнокомандующего русскими армиями Великого князя Николая Николаевича.

В заключение настоящей главы привожу выдержку из письма князя Львова, посланного навстречу Великому князю Николаю Николаевичу:[220]

«Создавшееся положение делает неизбежным оставление Вами этого поста. Народное мнение решительно и настойчиво высказывается против занятия членами дома Романовых какой-либо государственной должности. Временное правительство убеждено, что Вы, во имя блага Родины, пойдете навстречу требованиям положения и сложите с себя еще до приезда Вашего в Ставку звание Верховного главнокомандующего».

Весьма характерно и отчетливо рисует всю внутреннюю сущность Великого князя посланный им по телеграфу ответ:

«Рад вновь доказать мою любовь к Родине, в чем Россия до сих пор не сомневалась».

И он, Великий князь, глубоко уязвленный, отошел в сторону.

П. К. Кондзеровский

В ставке Верховного

Текст печатается по изданию: Кондзеровский П. К. В ставке Верховного, 1914–1917: Воспоминания дежур. генерала при Верхов. главнокомандующем. Париж, 1967. 129 с.

Император Николай II и Великий князь Николай Николаевич в районе Перемышля. Весна 1915 г.

Предисловие

В войну 1914–1917 гг. я, в течение почти трех лет, с самого ее начала и до 25 мая 1917 г. занимал должность дежурного генерала при Верховном главнокомандующем. Таким образом, мне пришлось нести эту должность сначала при Великом князе Николае Николаевиче, затем, с конца августа 1915 и до начала марта 1917 г., при Государе Императоре и последние три месяца – при генерале М. В. Алексееве, как раз до дня приезда нового Верховного – генерала [А. А.] Брусилова.

За эти три года мне пришлось быть близким свидетелем настолько интересных событий, что с моей стороны было бы недобросовестно не поделиться всем мною пережитым с другими. Однако я долго не решался приступить к изложению своих воспоминаний, главным образом потому, что, кроме памяти, у меня нет в настоящее время решительно ничего под руками, никакой опоры или канвы, тогда как в Петербурге остался мой дневник, который я вел довольно аккуратно с весны 1915 г. и который, при своем бегстве заграницу, я, к сожалению, оставил на сохранение у одних знакомых.

Надежда вернуться скоро на родину и иметь тогда возможность написать свои воспоминания на основании ежедневной записи мною событий и останавливала меня. Но время идет, и опасение, что это интересное прошлое исчезнет из моей памяти, а дневника своего я, может быть, никогда не увижу, заставляет меня взяться за перо теперь.

Париж, 1928 г.

Часть 1

Глава 1

Мобилизация. Мое новое назначение. Приготовления к отъезду. Главный штаб, его работа по управлению дежурного генерала.

Ко времени начала европейской войны я уже шестой год занимал должность дежурного генерала Главного штаба. Так как название это может дать превратное понятие о моих обязанностях, то считаю необходимым пояснить, что дежурный генерал ведал всем личным составом армии. Таким образом, в моем ведении были сосредоточены: производство во все чины, назначения на должности, награды, переводы, ведение списков обо всех офицерах, и, наконец, выпуск Высочайших приказов. Кроме того, по своей должности, я состоял докладчиком и делопроизводителем Высшей аттестационной комиссии. Дело было очень большое и ответственное, работы было масса, но я его любил, отдавался ему всей душой.

Я был еще не стар (к началу войны мне было 45 лет) и справлялся со своим делом, могу сказать со спокойной совестью, хорошо. Только повторявшиеся иногда припадки болезни печени требовали от времени до времени лечения на водах. В 1914 г. я, с разрешения военного министра, 10 июля[221] со всей своей семьей отправился на Кавказ, в Ессентуки.

Титульный лист книги П. К. Конзеровского «В Ставке Верховного» 1967

Кондзеровский Петр Константинович (1869–1929). Военный деятель, генерал-лейтенант (1914). Окончил 2-е военное Константиновское училище (1889) и Николаевскую академию Генерального штаба (1895). Из училища выпущен подпоручиком с прикомандированием к Лейб-гвардии Егерскому полку. Подпоручик Гвардии (1889), поручик (1893), штабс-капитан Гвардии с переименованием в капитаны Генерального штаба (1895). Состоял при Финляндском военном округе. В 1897–1899 гг. – обер-офицер для особых поручений при штабе 18-го армейского корпуса. В 1898–1899 гг. – отбывал цензовое командование ротой в Лейб-гвардии Егерском полку. С 1899 г. – столоначальник Главного штаба. Подполковник (1900). С 1901 г. – младший делопроизводитель канцелярии Военно-ученого комитета Главного штаба; с 1902 г. – начальник 4-го, с 1903 г. – 14-го отделений Главного штаба. Полковник (1904). С 1905 г. – член Хозяйственного комитета; с 1907 г. – исполняющий должность помощника дежурного генерала Главного штаба; с 1908 г. – дежурный генерал Главного штаба. Генерал-майор (1909).

С началом Первой мировой войны – дежурный генерал при Верховном главнокомандующем; на этом посту оставался при Великом князе Николае Николаевиче и Императоре Николае II. Награжден всеми орденами (кроме Георгиевского оружия и ордена Святого Георгия) всех степеней, доступных для его чина (без мечей).

После Февральской революции потерял пост; в апреле 1917 г. назначен членом Военного совета. В мае – в отпуске в Кисловодске; по возвращению в Петроград не получил назначения, уволен в отставку. В 1918 переехал с семьей в Финляндию. Участник Белого движения в рядах Северо-Западной армий; с начала 1919 г. член военно-политического центра в Финляндии, в мае – июле 1919 г. – начальник штаба и помощник главнокомандующего генерала Н. Н. Юденича; с октября 1919 г. – помощник главкома Северо-Западной армии по должности военного министра; в ноябре назначен представителем армии в Финляндии.

В эмиграции во Франции. После поражения белых армий в конце 1920 г. переехал из Гельсингфорса в Париж. С начала 1925 г. – начальник военной канцелярии Великого князя Николая Николаевича. Член объединения Лейб-гвардии Егерского полка. Умер в Париже. Похоронен на городском парижском кладбище Батиньоль.

Генерал-лейтенант П. К. Конзеровский. 1916 г.

Уже выехав из Петербурга (поезд отходил рано утром), я прочел газеты и увидел, что сербско-австрийский конфликт осложняется: был объявлен австрийский ультиматум. Сам я всегда плохо следил за политикой, но как же начальник Главного штаба и военный министр могли отпустить меня? Из Харькова я послал телеграмму с запросом, не следует ли мне вернуться. Приехав в Ессентуки, я узнал, что офицеры, по вызову своих частей, спешно разъезжаются. С большим трудом удалось достать билеты для себя и для семьи и со следующим прямым курьерским поездом вернуться в Петербург. В отсутствии я был всего шесть дней, но уже шла мобилизация.

От встретившего меня моего помощника, генерала [А. П.] Архангельского,[222] я узнал, что назначаюсь дежурным генералом при Верховном главнокомандующем, а что начальником штаба будет генерал [Н. Н.] Янушкевич.

На другое утро, явившись начальнику Главного штаба по случаю приезда, я отправился к своему новому начальнику, Н. Н. Янушкевичу, которого я знал хорошо; он окончил Академию Генерального штаба позже меня, но, как артиллерист, был немного старше меня по службе и был только что произведен в генерал-лейтенанты. Мы были знакомы домами и лично у меня отношение к Н[иколаю] Н[иколаевичу] было самое лучшее, дружеское. Он отвечал всегда тем же. От Н[иколая] Н[иколаевича] я узнал, что мое назначение было предрешено давно, по мобилизационному плану, согласно которому были заранее намечены поименно главнокомандующие фронтами и командующие армиями.

Это было для меня новостью, совершенно непонятной; меня, всегда настолько умевшего хранить секреты, что военный министр называл меня самым секретным человеком, не сочли нужным поставить заранее в известность о моем предназначении. Из-за этого я совершенно не был знаком с предстоящей мне работой. Еще предшествовавшей зимой мне было предложено сделать выбор нескольких чинов из моего отдела в Штаб Верховного; помню, я отнесся к этому вопросу серьезно, но, совсем не имея в виду выбор сотрудников себе, преследовал главным образом цель – не ослабить работу Главного штаба.

Как бы то ни было, пришлось заняться изучением того, чем предстояло заниматься на новой должности. Пришлось сразу же прийти в отчаяние: по штату состав Управления дежурного генерала был совершенно ничтожный: один штаб-офицер по хозяйственной части, назначенный из интендантства, и два штаб-офицера по инспекторской части, взятые из моего отдела. Ни одного офицера Генерального штаба не полагалось, между тем, как на Управление дежурного генерала возлагалось ведение всех штатных изменений в армии, как в войсках всех родов оружия, так и во всех войсковых управлениях и учреждениях, словом – все организационные вопросы. Кроме того, учет технических средств, артиллерийских запасов и т. д., словом – масса вопросов, ничего общего не имевших с моей деятельностью в Главном штабе и мне совсем мало знакомых.

Произошло это потому, что при рассмотрении штатов полевых штабов старались елико возможно их сократить, дабы не повторилась история Японской войны с колоссальным штабом Главнокомандующего. Здесь, однако, перестарались.

Отправился я к исполнявшему, за предстоящим уходом Н. Н. Янушкевича, обязанности начальника Генерального штаба М. А. Беляеву. Тот сейчас же вошел в мое положение и выделил из Управления по устройству и службе войск трех офицеров Генерального штаба, а четвертого я получил из Управления генерал-квартирмейстера Генерального штаба. Таким образом, как только была объявлена война, пришлось еще в Петербурге выпустить приказ Верховного главнокомандующего об увеличении штата моего управления.

Отъезд штаба из Петербурга в место, избранное для Ставки и хранившееся в секрете, назначен был на 31 июля. Оставшиеся до отъезда дни были посвящены сборам в поход. Как я теперь вспоминаю, все эти сборы были прямо комичны. Началось с того, что в Офицерской кавалерийской школе мною был куплен конь «Дум-Дум», красавец с виду, которого мне посоветовал взять сам начальник школы, лично хорошо меня знавший. Надо сознаться, что в то недолгое время, которое я провел в строевых штабах до поступления в Главный штаб, а именно 4 1/2 года, я мало ездил верхом, ибо 2 1/2 года служил в Финляндии, где ездил верхом только на небольших маневрах и притом на лошадях [20-го] Финляндского драгунского полка, т. е. на финках и на уздечке. Последние два года в Петербургском округе, правда, пришлось ездить несколько больше, но все же хорошим ездоком и знатоком лошадей назвать себя я никак не могу. Ну, а поступив в 1899 г. в Главный штаб, я садился на коня только на больших Курских маневрах.

Нет ничего мудреного, что хваленый красавец конь оказался совсем старым, очень пугливым, горячим и совершенно непригодным для езды в поле. Но, как вскоре выяснилось, конь мне был совершенно и не нужен, так что я заявил своим офицерам, что сяду на своего «Дум-Дума» только тогда, когда мы будем торжественно въезжать в Берлин… и, действительно, за все три года я на него ни разу не сел, а под конец он так состарился, что после моего отъезда из Ставки его с трудом продали в Могилеве за бесценок.

Заведено было, конечно, седло и все принадлежности, куплен револьвер, бинокль, сумка для карт и прочее все так и осталось неиспользованным, а зато когда мне пришлось в первый раз поехать на автомобиле в армию, то мои офицеры заставили меня взять теплые перчатки и полушубок у одного из них, доказывая, что в шинели я замерзну. Пришлось послушаться и вместе с тем спешно заказать себе полушубок. Все это показывает, насколько мало мы имели представления о том, что, собственно, нам понадобится.

Итак, время проходило в покупках и приготовлениях к отъезду. Работы почти никакой не было, ибо вся работа по Главному штабу велась уже заменившим меня генералом Архангельским, а по новой должности работы было очень немного. К Н. Н. Янушкевичу я заходил все же каждый день. Он рассказывал мне, что вопрос о том, кто будет Верховным главнокомандующим решен был не сразу, ибо Государь Император сам хотел стать во главе армий, но министры упросили Его Величество не оставлять управления государством.

Тогда, после некоторого колебания, был назначен Великий князь Николай Николаевич, причем Государь Император выразил пожелание, чтобы никаких изменений в замещении высших должностей штаба Великий князь не делал. Несмотря на то, что Его Высочество совершенно не знал Н. Н. Янушкевича, он беспрекословно покорился воле Его Величества и оставил его своей правой рукой, равно как и всех его помощников. Единственным лицом, назначенным по выбору Великого князя, был комендант штаба, бывший командир Гвардейского жандармского эскадрона [С. П.] Саханский.[223]

До выезда нашего в Ставку Янушкевич несколько раз ездил в имение Великого князя, Знаменское. Всем же остальным было указано, что Великий князь познакомится с чинами штаба по приезде в Ставку. Н. Н. Янушкевич рассказал мне также, что после принятого решения и отданного распоряжения начать общую мобилизацию армии, Государь Император, под влиянием полученной от Императора Вильгельма успокаивающего свойства телеграммы, отдал распоряжение (кажется, лично Н. Н. Янушкевичу, по телефону) приостановить общую мобилизацию, заменив ее частичной мобилизацией для войны против Австро-Венгрии.

Произошло это вечером, и высшим военным начальникам, т. е. Янушкевичу и военному министру, предстояло крайне важное решение: привести в исполнение Высочайшее повеление значило испортить все дело мобилизации и тогда, в случае нового решения, все-таки возобновить ее, это оказалось бы крайне трудным и внесло бы в это сложное дело страшную путаницу; с другой стороны, можно было повременить с приведением в исполнение повеления Его Величества хотя бы до утра, до личного доклада, – но это явилось бы уже неисполнением Высочайшей воли. После совещания с министром иностранных дел [С. Д.] Сазоновым решено было ничего не приостанавливать до утра. На следующее утро Государь Император окончательно повелел производить общую мобилизацию всей армии.

Все это время настроение в столице было крайне приподнятое и высокопатриотическое. Не говоря уже о том, что творилось перед дворцом в день объявления войны, когда народ стал на колени перед появившимся на балконе Государем, но каждый день и по несколько раз в день ко дворцу собирались громадные толпы с хоругвями, царскими портретами и пением «Боже Царя Храни». Окна нашей квартиры выходили на Большую Морскую, около Арки Дворцовой площади, и все эти манифестации происходили на наших глазах.

Между тем мобилизация шла. В тот день, когда по военно-конской повинности должны были быть приведены лошади и из них выбраны обозные лошади в Штаб Верховного главнокомандующего, я поехал на плац 1-го кадетского корпуса, куда была приведена масса лошадей; каких только дивных коней там не было. Особенно поразили меня колоссальные исполины пивоваренного завода [И. А.] Дурдина.[224] Выбор был широкий и, конечно, лошади были выбраны одна другой лучше, сильнее и красивее. Потом некоторые оказались даже непригодными для слишком легкой работы в штабе – они играли так, что разносили все кругом.

Затем пришлось озаботиться и вопросом питания офицерских чинов штаба. Я выбрал назначенного комендантским адъютантом штабс-капитана [С. В.] Зверева заведующим столовой; он переговорил с хозяином лучших вагон-ресторанов, татарином К., и условился, чтобы один вагон с полным комплектом необходимой прислуги и с полным инвентарем пошел бы с нашим поездом и остался бы при штабе для нашего дальнейшего питания. Наконец, последний вопрос, который надо было выполнить, это составить полный список всего личного состава штаба и сообщить его в Управление военных сообщений для наряда соответствующего числа вагонов.

Наконец, настало 31 июля – день, назначенный для выезда штаба. Утром в церкви Главного штаба был отслужен напутственный молебен, на который собрался весь штаб с начальником штаба во главе. Настоятель церкви сказал напутственное слово и, после молебна, благословил всех отъезжающих шейными образками на золотых цепочках – проводы чинов штаба; меня, кроме того, сослуживцы благословили прелестным небольшим образом-складнем. Посередине было изображение Георгия Победоносца, имени которого была наша церковь, а по бокам Святой Апостол Петр (мой святой) и Михаил Архангел.

Не мне судить, но думаю, что не ошибусь, если скажу, что мои сослуживцы и подчиненные любили меня и с сожалением расставались со мною; мне же, безусловно, тяжело было это прощание. За время пятнадцатилетней службы в Главном штабе, куда я поступил капитаном, а откуда уезжал генералом, я действительно сроднился со всеми. Многих уже пришлось мне самому за это время проводить, кого на высшие должности, кого в отставку, а кого и в могилу.

Большинство в моем отделе было принято при мне, а многие начали службу в нем под моим руководством и стали прекрасными работниками. Всех я хорошо знал, ко всем привык. Там же, на новом месте, не было ни одного человека из моих подчиненных, мне близкого; большинство было назначено из других управлений, и я даже не знал их в лицо. Предстояло всех узнать, оценить, сплотить.

В Главном штабе более десяти лет я занимал казенную квартиру, там родилось двое моих детей; я с семьей все эти десять лет был прихожанином и постоянным посетителем нашей чудной церкви. Само грандиозное здание штаба, подогнанное к общему стилю из несколько домов и поэтому очень запутанное внутри, с бесконечными кривыми коридорами, по которым с Большой Морской можно было, вдоль Дворцовой площади, выйти на Невский проспект, все это здание тоже было для меня родное, так я сжился с ним.

Особенно любил я мой небольшой служебный кабинет, рядом с круглым залом, где на мраморных досках золотыми буквами вырезаны имена Георгиевских кавалеров Генерального штаба и где три раза в неделю собиралось на прием дежурного генерала по 30–40 человек, которых надо было внимательно, но без задержки, выслушать и удовлетворить. В кабинете я почти никогда не был один: начальники отделений со своими докладами, приезжие или петербургские генералы с просьбами, справками и т. д. Так, ежедневно калейдоскоп лиц проходил до 4–5 часов дня, а тем временем горы бумаг, которые приносят из отделений и которые мой старый писарь, Иван Федорович Смолин, аккуратно раскладывает, растут и растут. В 5 часов все это вслед за мною, по внутренней лестнице переносится Иваном Федоровичем на мою квартиру, где хватит работы на несколько часов. И так каждый день…

И как любил я все это, как больно было расставаться… Теперь постоянно приходится читать и слышать нападки на те порядки, которые существовали в Военном ведомстве в дореволюционное время. Иногда об этом говорят так, как будто это общеизвестная и не подлежащая сомнению истина, что все было скверно. Главное, на что указывают при этом – протекционизм и произвол в назначениях на командные должности и незаслуженные привилегии Гвардии. Меня, долгое время близко стоявшего у всего этого дела, глубоко возмущает подобное отношение.

Действительно, в прежние годы (до Японской войны) Главный штаб был довольно архаическим учреждением, особенно отдел личного состава: там все облекалось в форму секрета и прямым путем нельзя было навести никакой, даже самой невинной справки. Поэтому, кто имел знакомых, служащих в Главном штабе, даже в другом отделе, наводил справку через них, а кто таких знакомых не имел, действовал через чиновников, которых тогда было в штабе много, или даже через писарей. Одно время, в отделении по личному составу начальник этого отделения не допускал даже служащих в Главном штабе иначе, как с личного его разрешения. Но все это было раньше. Со времени Японской войны были введены новые порядки, иной дух, и должен сказать, что в этом отношении особенно много было сделано моим предшественником по должности дежурного генерала, генерал-лейтенантом [А. З.] Мышлаевским.[225]

До Японской войны в армейских пехотных и кавалерийских полках совсем почти не было своих полковников; если таковые были, то большей частью переведенные или из Гвардии, или с административных должностей. Попадая в кандидатские списки на отдельные части, эти полковники быстро получали назначения, тогда как чисто армейские кандидаты, подполковники, редко могли дождаться этого счастья, а большей частью достигали такого возраста, когда их исключали из числа кандидатов. Кроме того, и вообще назначения от армии, по сравнению с Гвардией и Генеральным штабом, были в пропорциональном отношении крайне несправедливы. Когда я был назначен начальником отделения по назначению на должности, там были приняты такие приемы: в кандидатских списках против фамилий многих старших кандидатов (преимущественно кандидатов Генерального штаба и Гвардии) были карандашные отметки столоначальника: ждет полка в Риге, в Москве и т. д.

Бывший тогда помощником начальника Главного штаба генерал [П. А.] Фролов[226] при моем назначении потребовал, чтобы, ознакомившись с делом ближе, я доложил ему обо всем, что я найду желательным изменить. В первую голову были уничтожены все карандашные отметки; ждавший два года полк в Риге, как сейчас помню, Генерального штаба полковник [Ф. И.] Торклус[227] получил предложение, под угрозой исключения из кандидатского списка на год, принять выпавший на его долю 194-й Мстиславский полк (около города Дубно) и принял его; следующему кандидату Генерального штаба достался по очереди 7-й стрелковый полк в Ченстохове и т. д.

Этим путем всяким выжиданиям желательных полков был сразу положен конец, и должности командиров полков замещались по мере их открытия очередными кандидатами. Армейская очередь была увеличена. Все полковники армии, получившие этот чин не в строю армии, были изъяты из армейской очереди и включены в особую очередь переменной службы. Словом, сделано было весьма многое для того, чтобы дать движение в армии.

Наконец, несколько позднее, при военном министре [А. Ф.] Редигере[228] и при дежурном генерале Мышлаевском, был представлен всеподданнейший доклад о необходимости уравнения армии с Гвардией путем уничтожения в армии чина подполковника. Доклад этот был Высочайше утвержден и тогда же во всех армейских полках была установлена должность старшего штаб-офицера в чине полковника.

Однако, во избежание каких-либо лишних разговоров, доклад этот указано было держать в полном секрете. Впоследствии, во исполнение этого доклада, во всех пехотных полках армии была введена вторая должность полковника. Так постепенно все армейские подполковники должны были превратиться в полковников, и чин подполковника должен был быть упразднен, чем и уничтожалась вся разница между армией и Гвардией. Вследствие особой секретности доклада, который был известен лишь очень немногим в штабе, это мероприятие, вполне одобренное Государем Императором, осталось совершенно неизвестным, но я могу совершенно определенно заявить, что решение это было действительно принято.

Кандидатура на должности начальников дивизий и выше, а равно и увольнение высших начальников, делались Высшей аттестационной комиссией, которая, под председательством военного министра, состояла из его помощника, генерал-инспекторов артиллерии и кавалерии, начальников Генерального и Главного штабов, а также всех командующих войсками. Здесь надо признать, что иногда в кандидаты на высшие должности проводились не вполне заслуживающие этого лица, но за это были ответственны, главным образом, представлявшие их командующие войсками; бывали случаи, что генералы, кандидатуры которых уже были однажды отклонены Высшей аттестационной комиссией и которые действительно не были достойны выдвижения, вновь настойчиво представлялись командующими войсками на выдвижение.

Много портила дело и наша русская добросердечность, почему многие начальники оставлялись на должностях, хотя их следовало бы уволить. Главным же недостатком этого высшего учреждения, по моему мнению, было то, что члены Высшей аттестационной комиссии весьма плохо знали большинство строевых начальников. В связи со всем этим и происходили, главным образом, ошибки в назначениях.

Кандидатура на должность ниже начальника дивизии проводилась Главным штабом по представлению округов, и им же проводились все назначения, как на высшие, так и на низшие должности, строго по очереди кандидатских списков. Списки эти рассылались в штабы округов и корпусов, где, следовательно, кандидаты всегда могли следить за назначениями. Кроме того, справки о кандидатуре можно было всегда навести в Главном штабе, и не тайком у писарей, как это было раньше, а открыто у дежурного генерала, его помощника или начальника отделения.

Теперь, конечно, легко говорить общими словами дурно о прошлом, но это происходит, главным образом, от незнания того, как на самом деле это производилось; я же могу определенно заявить, что главными лозунгами Главного штаба во всем этом деле были честность и справедливость. Если добавить сюда, что каждому офицеру предоставлялась всегда возможность наводить справки об интересующем его переводе, производстве, назначении и т. д. письменно или лично, через справочное отделение или, в определенные дни и часы (три раза в неделю), обращаясь непосредственно к дежурному генералу, то мне кажется, что я могу сказать, что Главный штаб (во всяком случае со времени Японской войны) существовал действительно для войск, а не наоборот.

Я невольно отвлекся в своих воспоминаниях от темы, но этот вопрос для меня слишком близкий и больной и не затронуть его я не мог. Думаю, что приведенные мною сведения не безынтересны.

Перед отъездом на вокзал, после прощания с семьей, я сердечно распростился с моим старым писарем, Иваном Федоровичем; старик вообще легко ронял слезу, но здесь плакал горько: он искренно любил не только меня, но и жену и всех детей, которые платили ему тем же. Отъезжали мы вечером, от вокзала Царской ветки, что у Царскосельского вокзала. Первым эшелоном шел поезд Великого князя с состоящими при нем лицами; он выходил из Петергофа и, если не ошибаюсь, не заходил в Петербург. Собственно штаб шел вторым эшелоном, а третьим – обоз. Когда я приехал на вокзал, ехавший с нашим же эшелоном начальник военных сообщении генерал С. А. Ронжин[229] попросил меня устроиться в его вагон-салоне. Я стал отказываться, так как совсем мало его знал, но Сергей Александрович так мило просил согласиться, что не принять приглашение было невозможно. На вокзал, кроме всей моей семьи, приехали проводить меня многие знакомые, сослуживцы и бывшие подчиненные. При громких криках «ура» всех провожавших, мы покинули Петербург.

Глава 2

Переезд в Ставку. Ставка и устройство штаба.

Когда мы отъехали от Петербурга, С. А. Ронжин подробно ознакомил меня со своим вагоном. С одной стороны вагона, у входа, было помещение для двух денщиков, один спал внизу, другой наверху; тут же были полки для посуды и всяких нужных в обиходе вещей. Рядом было четырехместное купе, которое осталось пока не занятым; туда были поставлены потом более громоздкие и не всегда нужные вещи. Затем, в центре вагона, был салон; у поперечных стенок было два мягких дивана, обитых темно-зеленой кожей, которые могли в случае надобности служить постелями: у одной стенки с окнами стоял письменный стол Ронжина, с креслом перед ним, а посреди салона – стол, который по желанию раздвигался, и штук восемь стульев.

Одна дверь из салона вела в купе Ронжина, где стояли кровать, умывальник, стол, кресло и стул; другая дверь вела в коридор, в котором сначала было мое четырехместное купе, затем отдельная комната для умывания, уборная и выход. В этом вагоне мы с С. А. Ронжиным прожили почти год, и могу смело сказать: между нами ни разу не было даже малейшей размолвки. Раньше, не зная его, я почему-то относился к нему с предубеждением. На деле это оказался весьма добродушный, полный, рыхлый, тяжеловатый на подъем мужчина с определенными холостяцкими привычками: днем вздремнуть, вечером одеть туфли, за обедом выпить стакан красного вина, а после обеда выкурить хорошую сигару.

Когда он садился за работу, то выполнял ее скоро, в обращении был очень ровен, в служебных делах никогда не нервничал и не суетился, вообще всегда был спокоен и со мной очень всегда был очень мил. Как собеседник он был очень интересен, но не любил говорить очень много, что, при сожительстве, было, по моему мнению, большим достоинством. Вообще Сергей Александрович не стеснял меня нисколько также не стеснял и себя моим присутствием; словом, отношения установились простые, и трудно было бы найти лучшего сожителя. Мы ехали по Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороге и к утру приехали на станцию Дно, где временно сошлись все три эшелона, а затем опять пошли тем же порядком. Местность, сначала очень унылая, по мере приближения к Витебску менялась, появились озера, горки.

Мне не приходилось раньше ездить по этой дороге, и я с интересом смотрел в окно, благо делать было нечего. Утром ко мне зашел заведующий столовой. Выявилось, что вагон-столовая по своей величине не может вместить сразу всех и что, следовательно, надо разделиться на две очереди; решено было, что более молодые чины штаба будут завтракать и обедать в первую очередь, в 12 и в 6, а старшие чины во вторую очередь.

От С. А. Ронжина я узнал, что рядом с нашим вагоном идет вагон с чинами морской части штаба, в числе коих находится Великий князь Кирилл Владимирович.[230] Н. Н. Янушкевич мне говорил, что Верховный был против назначения Великого князя Кирилла в состав штаба, а затем поставил условием, чтобы он жил, столовался, служил и работал на одинаковых условиях со всеми остальными чинами штаба.

Когда мы шли к первому завтраку, то, проходя через морской вагон, я заметил, что он был не совсем обыкновенный; все купе в нем были шире, так что перед довольно большим столом стоял стул. Оказалось, что моряки постарались раздобыть этот вагон, чтобы поставить Великого князя (а заодно и себя) в несколько лучшие условия.

Великий князь Кирилл Владимирович пришел в столовую сейчас же вслед за нами и очень мило и просто с нами познакомился. Очень красивый, высокий, стройный, с очень живыми, несколько насмешливыми глазами, Великий князь произвел на меня самое лучшее впечатление. Держал он себя очень хорошо; сразу установились вполне нормальные отношения. Прежде чем садиться или закуривать, он всегда спрашивал моего разрешения, как старшего, а я, в свою очередь, просил его разрешения.

За моим столом сидели: С. А. Ронжин, рядом с ним Б. М. Петрово-Соловово,[231] а рядом со мной, командир Лейб-гвардии Казачьего полка И. Д. Орлов.[232] Оба они состояли генералами для поручений при Верховном главнокомандующем. Морской стол был через проход от нашего, за ним сидели с Великим князем: адмирал [Д. В.] Ненюков,[233] капитан 2-го ранга И. А. Бубнов и лейтенант князь Ливен; позднее Ливена за этим столом заменил капитан 2-го ранга [А. В.] Немитц,[234] приехавший в Ставку несколько позже. У Ненюкова, который сидел против Великого князя, была ужасная привычка за столом кашлять и харкать в платок; он делал это так шумно и страшно, что Великий князь, притворно изображая на лице ужас, незаметно отклонялся в сторону. Через несколько дней вышло как-то так, что Ненюков сидел не против Великого князя, а наискось.

До станции Барановичи, места расположения Ставки Верховного главнокомандующего, мы ехали три ночи и два дня и очень рано утром 3 августа пришли к месту назначения. Здесь мы все были представлены Н. Н. Янушкевичем Великому князю Николаю Николаевичу; это было сделано очень наскоро, так как надо было заняться устройством штаба. Около небольшого еврейского местечка находился лагерь-городок железнодорожной бригады и штаб бригады.

Почти все дома были деревянные, но так как в них жили и лето, и зиму, то их постройка была довольно солидная. Была и каменная казарма, гараж и много конюшен. Все это расположение было предназначено для штаба. Место было просторное, помещений много, но было решено, что весь штаб для жизни останется на колесах и только ввиду неудобства заниматься каждому отдельно в маленьких купе были отведены необходимые помещения для занятий. Высланные вперед квартирьеры наметили распределение этих помещений по управлениям штаба, но сразу произошли перемены в этом распределении.

Поезд Великого князя был поставлен на особой железнодорожной ветке, около самого дома начальника бригады, и дом этот квартирьерами был предназначен лично для Великого князя. Но при этих условиях выходило, что Управление генерал-квартирмейстера находилось бы на довольно далеком расстоянии от поезда, так как дом начальника бригады стоял особняком, вдали от расположения бригады. Решено было, что в этом доме разместится Управление генерал-квартирмейстера: однако дом был небольшой, и можно было иметь в нем только один кабинет, который и занял генерал-квартирмейстер Ю. Н. Данилов. Начальник же штаба остался, таким образом, без особого кабинета и занимался в своем небольшом купе в вагоне; там у него помещался небольшой письменный стол, постель и два стула.

Правда, в вагоне его был и салон, в котором был хороший письменный стол и не было тесно, но Н. Н. Янушкевич только там принимал доклады и то не всегда, а занимался всегда в своем купе. Придешь, бывало, к нему и видишь, что по всей постели кучками разложены бумаги и телеграммы, смотря по тому, в какие управления штаба они подлежат отправлению.

Ежедневно утром, а в тревожные дни и чаще, Великий князь приходил в кабинет генерал-квартирмейстера, где в присутствии начальника штаба Ю. Н. Данилов делал доклад.

Надо сказать, что Н. Н. Янушкевич очень незадолго до войны занял должность начальника Генерального штаба и был назначен туда с должности начальника Академии Генерального штаба. По своей служебной подготовке, Н. Н. Янушкевич был отнюдь не стратег, а администратор. Он прошел все ступени должностей в канцелярии Военного министерства, был долго начальником Законодательного отдела и помощником начальника канцелярии. В Академии он читал администрацию и совсем не был подготовлен к должности начальника Генерального штаба и тем более, начальника штаба Верховного главнокомандующего.

Умный и скромный человек, Н. Н. Янушкевич прекрасно понимал это. Вот почему, с самого начала, он сам предоставил главную роль во всей стратегии генерал-квартирмейстеру, известному в армии под именем Данилова «черного».[235] Ю. Н. Данилов много лет прослужил в генерал-квартирмейстерской части Главного управления Генерального штаба и последние годы занимал должность генерал-квартирмейстера Генерального штаба. Назначение Н. Н. Янушкевича, младшего его по службе, начальником Генерального штаба не могло быть ему приятно, и он хотел уйти, но, для пользы службы, вынужден был, по просьбе Янушкевича, остаться.

Вспыхнула война. С одной стороны, совершенно не подготовленный к должности Янушкевич, а с другой стороны, ведший всю стратегическую подготовку к войне Данилов. Естественно, что Н. Н. Янушкевич, хотя бы только в начале, должен был предоставить первую роль Данилову, что он и сделал.

Таким образом, генерал-квартирмейстер сразу занял в нашем штабе более возвышенное положение, чем ему полагалось. Этому в значительной степени способствовали и свойства характера Ю. Н. Данилова, человека крайне властного, самолюбивого, с очень большим о себе мнением. Я считал его, безусловно, умным человеком, но иногда, в дни успехов на фронте, он изображал из себя чуть ли не гения, великого полководца, и это было уже слишком.

Должен, однако, заметить, что отношение Ю. Н. Данилова и ко мне, и к Ронжину всегда было хорошее, с несколько покровительственным оттенком. Мы с ним долго служили в одном здании, постоянно приходилось друг к другу обращаться, слишком близко связывали нас вопросы службы офицеров Генерального штаба, ибо прохождение службы на командных должностях касалось меня, а на должностях Генерального штаба – его. То же самое осталось и в Ставке. С Ронжиным у Ю. Н. Данилова были давнишние близкие отношения, еще с совместной службы в Киеве.

Следовательно, Данилов занимался в своем кабинете, помещался же он в вагоне Н. Н. Янушкевича, где у него было обыкновенное небольшое купе 1-го класса. Этим кабинетом собственно и жили, прежде всего, сам Великий князь, а за ним весь его поезд и вся Ставка. Здесь решались главные задачи военных действий, здесь получались все сведения о происходившем на фронте, – это был пульс и средоточие всей жизни Ставки, от которого зависело и самое настроение Великого князя и его окружающих, либо приподнятое, веемое, либо подавленное, мрачное.

Около дома, в котором работало Управление генерал-квартирмейстера, стоял поезд Великого князя. Он состоял из шести вагонов: личный вагон самого Верховного, в котором Великий князь помещался со своим братом, Великим князем Петром Николаевичем; рядом – вагон начальника штаба, где помещался и генерал-квартирмейстер, a также адъютант начальника штаба; с другой стороны вагона Великого князя был вагон-столовая, а за ним два вагона для состоящих при Верховном главнокомандующем представителей иностранных армий и для свиты Великого князя и состоящих при Его Высочестве лиц.

Самая трогательная дружба связывала братьев великих князей. Сам Верховный, кажется, называл брата своими «валериановыми каплями». Великий князь Николай Николаевич до войны был известен своей нервностью, вспыльчивостью, горячностью. На посту Верховного главнокомандующего ему пришлось много над собой работать, чтобы сдерживать свои порывы раздражения и не проявлять их.

Могу сказать, что мы, не стоявшие в постоянной непосредственной близости к Верховному, очень редко видели такие проявления нервных вспышек и горячности. Трудные дни на фронте, во время неудач, Великий князь переживал очень тяжело, видно было, что он страдал. В эти дни младший брат буквально не отходил от него, успокаивал его, ободрял, я бы сказал, заменял нежную, любящую жену.

Кстати сказать, насколько я знаю, Великий князь ежедневно писал Великой княгине [Анастасии Николаевне] и также аккуратно получал ответные письма; даже если надо было куда-нибудь выезжать из Ставки, то принимались меры, чтобы ускоренно доставить письма Великой княгине.

Так же успокаивающе влиял в тяжелые дни на Великого князя состоявший при Его Высочестве генерал-адъютант светлейший князь Голицын.[236] Никаких обязанностей он не имел, но, насколько я знаю, между ним и Великим князем были давнишние близкие отношения. Этот замечательно красивый, прекрасно сохранившийся, благородный старик сразу приобрел общее уважение и расположение всех чинов штаба той простотой обхождения, удивительно милой манерой себя держать по отношению даже к самым младшим (чего нельзя было сказать про всех лиц Ставки).

Затем, тоже в поезде Великого князя, находился протопресвитер военного и морского духовенства отец Георгий Шавельский. Великий князь особенно ценил и почитал о. Георгия, с которым вообще был близок, а в тяжелые минуты особенно любил искать у него утешения, открывая свою душу. Впоследствии от о. Георгия, которого я тоже высоко почитал и уважал, я не раз слышал отзывы о Великом князе, как о человеке исключительно верующем, редком христианине.

Представителей иностранных армий с самого начала нашего пребывания в Ставке было четыре: английский генерал Вильямс, французский генерал маркиз [П.] де Лагиш, бельгийский генерал барон Риккель и сербский полковник [Б.] Лайткевич [Лонткевич]. От Янушкевича я постоянно слышал похвалы двум главным, т. е. Вильямсу и Лагишу, за то, что они всегда шли навстречу тем желаниям Верховного, которые он им предъявлял в отношении заявлений своим правительствам. У чинов же Ставки по отношению к Лагишу установились настолько симпатичные отношения, что впоследствии, когда после двухлетнего пребывания в Ставке он ее покидал, чины штаба решили поднести ему на память подарок.

Генерал Вильямс, как и надлежит англичанину, держал себя несколько более сухо и сдержанно, менее доступно, но без той, свойственной англичанам дерзкой надменности и чопорности, которая на нас, русских, так отталкивающе всегда действует. Бельгийский представитель собственно не мог иметь какого-либо значения, ибо в самом начале войны Бельгия была занята немцами. Кроме того, и сам барон Риккель был мало похож на настоящего военного. Это был толстяк, любитель поесть и выпить, очень добродушный и милый. Он очень любил смеяться, и тогда на него нельзя было смотреть без смеху, так как весь его большой живот при этом буквально прыгал.

Серб Лайткевич [Лонткевич] был значительно моложе остальных, на него и смотрели как на молодого. Он великолепно говорил по-русски и часто служил переводчиком для других представителей. Он быстро сошелся со многими офицерами Генерального штаба Ставки, и вообще с ним установились самые лучшие отношения. Личная свита Великого князя состояла из шести адъютантов: полковников князя [П. Б.] Щербатова, графа [Д. Г.] Менгдена[237] и [А. П.] Коцебу,[238] штабс-ротмистра [И. Х. фон] Дерфельдена[239] и корнета князя [В. Э.] Голицына;[240] шестым был полковник князь Кантакузин,[241] который в начале войны был ранен в строю своего полка и приехал позднее, оправившись от ранений.

Из адъютантов мне более всех нравился князь Щербатов; это был очень милый простой человек, чуждый каких-либо интриг, какой-либо фальши; всякое возложенное на него поручение он исполнял с особой обстоятельностью, даже педантичностью. Общим любимцем великокняжеского поезда был молоденький, только недавно женившийся князь Голицын, действительно очень симпатичный мальчик.

Должность гофмаршала занимал управляющий делами Великого князя, генерал [М. Е.] Крупенский; это был его старый, преданный слуга, большой хлопотун и, иногда, суета. В Ставке почти постоянно находился и заведующий конторой Великого князя, полковник [В. А.] Балицкий. Я его знал давно, еще по его службе в штабе округа. Тут я увидел его страшно растолстевшим, – он составлял прекрасную пару генералу Риккелю как по своей комплекции, так и по любви хорошо поесть и выпить. Человек он был дельный и очень тонкий.

В великокняжеском же поезде помещался Комендант Штаба, генерал Саханский. Это единственный чин штаба, который был избран самим Великим князем, хотя был подчинен дежурному генералу. Еще в Петербурге Н. Н. Янушкевич предупредил меня, что Великий князь имеет на эту должность своего кандидата, в преданности которого он вполне уверен. До войны Саханский занимал должность командира Гвардейского полевого жандармского эскадрона, который составлял конвой Ставки. Генерал Саханский почти до самого моего отъезда занимал должность коменданта штаба. Это был безусловно честный и высоко порядочный человек, скромный и старательный, несколько суетливый и действительно вполне преданный Великому князю. Вот, собственно, и все лица, состоявшие при Великом князе и помещавшиеся в его поезде. Надо только сказать, что еще при выезде из Петербурга, генерал-квартирмейстеру указано было взять в поезд четырех офицеров Генерального штаба его управления. Эти офицеры так и остались в поезде Великого князя, там же столовались и при выездах Великого князя его сопровождали.

Не могу не упомянуть еще об одном офицере, а именно адъютанте Н. Н. Янушкевича – поручике [Д. Д.] Тундутове.[242] Почему его взял к себе адъютантом Николай Николаевич, откуда он его выкопал, – не знаю, но думаю, что хуже выбрать было трудно. Говорили, что он принадлежал к царской породе какого-то, кажется, калмыцкого племени близ Астрахани (впоследствии, после революции, он, кажется, и объявил себя там царьком). На деле это был препротивный тип, державший себя крайне высокомерно и даже дерзко по отношению к значительно старшим его офицерам штаба. Он своим наглым обращением восстановил вскоре против себя очень многих, так что, во избежание неприятностей, я должен был сказать об этом Янушкевичу. Мало развитый и бестолковый, Тундутов был совершенно бесполезен как адъютант; никаких поручений Янушкевич ему не давал, так что толку с него не было никакого. Помещался он в вагоне начальника штаба, и мне поневоле приходилось иногда заходить в его купе, когда я приходил с докладом и, застав кого-нибудь у Янушкевича, принужден был ожидать, пока Николай Николаевич освободится.

Это бывало часто и ждать иногда приходилось довольно долго. По счастью, Тундутов почти никогда не сидел в вагоне, – он всегда где-то шлялся. Как мог терпеть его Николай Николаевич, я положительно не понимаю. Надо сказать правду, что Янушкевич был какой-то особенно долготерпеливый. Был у него денщик, плут и лгун отъявленный, к тому же страшный лентяй; сколько раз мы указывали Николаю Николаевичу на недопустимость держать такого ненадежного человека около себя, – нет, почему-то он очень долго оставлял его, пока, наконец, тот так провинился, что и у Николая Николаевича лопнуло терпение, и он разрешил его сменить.

Поезд Великого князя, как я указывал выше, стоял около дома, занятого Управлением генерал-квартирмейстера. С двух сторон этот дом окружал хорошенький сад, огороженный забором, отделявшим его от поезда. Около дома была калитка в сад, почти рядом с ней, в саду, были поставлены садовые соломенные кресла и стулья, – это было любимое место Великого князя. Верховный почти никогда не гулял, избегал вообще ходить, а кроме того, его как-то тянуло быть всегда около этого дома, где находился прямой телеграфный провод, соединявший Ставку непосредственно со штабами фронтов. Поэтому в хорошую погоду здесь всегда можно было видеть Великого князя с братом и кое-кем из свиты. В дурную погоду поневоле приходилось сидеть в душном вагоне.

Поезд Великого князя, как я сказал, стоял в отдалении от всего остального расположения штаба. Шагах в 800 от него стоял наш поезд; он состоял из семи вагонов; одного, третьего класса, для денщиков, двух, первого класса, для старших офицеров, которым предоставлялось каждому по небольшому двухместному купе, одного вагона второго класса для младших офицеров, которые, помещались по два в больших купе, морского вагона и вагона Ронжина. В середине поезда стоял вагон-столовая.

Прямо против нашего поезда находился небольшой дом, – бывший штаб железнодорожной бригады. Этот дом был отведен под Управление начальника военных сообщений, которое было очень небольшое и состояло всего из трех полковников Генерального штаба: [Н. И.] Раттеля,[243] [К. М.] Ушакова[244] и [М. М.] Загю,[245] одного полковника инженерных войск (не помню его фамилии), страшный мужлан, и затем очень ценного, одного из выдающихся инженеров путей сообщения, – [Э. П.] Шуберского.

Так как они часто приходили с докладами в вагон к Ронжину, то я их всех хорошо узнал. Все они были очень хорошие работники и очень симпатичные. Мне всегда нравился Раттель – живой, энергичный, очень толковый и всегда веселый; никогда не подумал бы, что он станет идейным большевиком и будет занимать самые высокие посты в советских учреждениях. Загю был гораздо спокойней, ровнее, молчаливее, но также был прекрасный офицер: если он и служит теперь у большевиков, то, конечно, из-за своей семьи.

Ветка, на которой стоял поезд Великого князя, шла к ветке нашего поезда, а вдоль ветки и мимо управления Ронжина шла проезжая дорога, которая вскоре за нашим поездом поворачивала и переходила через полотно. Отсюда шла улица между бараками.

Первый, очень маленький барак занят был автомобильной командой штаба (гараж же находился за управлением Ронжина, несколько в стороне). Второй барак, с земляным полом, стоял сначала пустым, а впоследствии там был устроен кинематограф. Затем шел барак, занятый оставшейся в лагере командой, а затем барак моего управления, до которого было от нашего вагона минуты три ходьбы. Он состоял из двух очень больших комнат, между которыми находился мой небольшой кабинет. В одной из больших комнат занимались все офицеры организационного и инспекторского отделов, в другой был хозяйственный отдел. Состав управления за год пребывания в Барановичах не увеличился. Он состоял из моего помощника по организационной части, – сначала таковым был Я. Д. Юзефович,[246] но, к сожалению, он оставался очень недолго: когда была образована так называемая «дикая» дивизия, начальником которой назначен был Великий князь Михаил Александрович, то Юзефович, как особенно выдающийся офицер, был избран Верховным главнокомандующим на должность начальника штаба этой дивизии; действительно, Яков Давидович вполне оправдал этот выбор. Кроме него было три офицера Генерального штаба: полковник [А. К.] фон Нерике[247] и капитаны [А. Н.] Гаслер[248] и [В. И.] Моторный.[249] Фон Нерике был способный офицер, но страшный лентяй: обыкновенно он по несколько дней почти ничего не делал, а затем засаживался и сразу исполнял всю накопленную работу; при случае, кажется, он не прочь был выпить.

Гаслера и Моторного прозвали двумя Аяксами, – они почти постоянно были вместе. Оба были очень способные и даже, скажу, талантливые и работники неутомимые. Гаслер – горячий, с не совсем приятным характером, очень наблюдательный и злобно насмешливый. Моторный – более спокойный, уравновешенный, с большой хитрецой, тоже с большой склонностью подсмеяться, вышутить.

В инспекторском отделе было два полковника: [И. С.] Балашов[250] и [С. Ф.] Барсов.[251] Первый говорил хриплым голосом, почему носил прозвище «хрипун», был прекрасный работник и, как я убедился после революции, когда все себя вполне обнаружили, безусловно, высоко порядочный человек. В хозяйственном отделении были совершенно для меня незнакомые чины, но все оказались честными и порядочными, особенно казначей, штабс-капитан Северский, оставшийся в этой должности до самого конца существования Ставки.

Улица, на которую выходило мое управление, вела к площади, против которой была лагерная церковь. В ней по воскресеньям и праздникам, а также накануне их, шла служба. По указанию о. Георгия я выписал из гвардейских полков несколько певчих, все из придворной капеллы, и образовался небольшой, но великолепный хор с очень хорошим регентом Наумовым; бедняга вскоре после революции погиб жертвою простой случайности, – попал в Петербурге под автомобиль. Служил, обыкновенно, сам о. Георгий, в сослужении со штабным священником; дьяконом состоял протодьякон Благовещенского собора, чудный бас, так что служба была дивная, но церковь была низкая, душная, с плохим резонансом. К каждой обедне аккуратно, а в праздник и ко всенощной, Великий князь приезжал со своей свитой в автомобилях и стоял до самого конца.

За церковью был сначала ряд бывших офицерских бараков, потом улица кончалась, упираясь в забор, ограничивавший железнодорожные пути вокзала «Барановичи» Полесской железной дороги; проход был возможен только пешком. Составлявший охрану Ставки Гвардейский жандармский эскадрон размещался в двухэтажной каменной казарме, недалеко от поезда Верховного. От него выставлялись посты для ближайшей охраны поезда.

Кроме него, в качестве конвоя, в прикомандировании к штабу состоял Лейб-гвардии Казачий полк. Он выставлял посты и разъезды для более дальней охраны. Впоследствии, на случай прилета вражеских аэропланов, был прикомандирован взвод артиллерии, который стоял на особой позиции, близ Ставки. Благодаря большому числу конюшен, все лошади офицеров штаба, все обозные лошади, а также и казачьи, стояли в конюшнях или в приспособленных под конюшни сараях. Казаки помещались в бараках.

Вскоре после прибытия в Ставку штаб вполне устроился, все управления и вагоны были соединены телефонами, приняты были все меры как для удобства, так и для чистоты. Для влезания в вагоны были устроены лестницы или сходни, нечистоты ежедневно убирались особыми уборщицами, которые следили и за чистотой на путях. Вдоль поездов посажены были цветы. Проезжие дороги были приведены в порядок, а во избежание пыли, которая неслась с дороги прямо на наш поезд, дорога покрывалась ветвями, мхом или дерном.

Установился порядок присутствия за великокняжеским столом. По воскресеньям и праздничным дням мы с Ронжиным приглашались к завтраку и, кроме того, раз в неделю к обеду. Все прочие офицеры приглашались по очереди, по два человека к каждому столу, – больше не позволяли размеры вагона-столовой. За столом сидели так: вагон разделялся, как всегда, на две половины: в первой было четыре стола на четыре человека. За первым столом сидели, с одной стороны, Великий князь Николай Николаевич, а с другой, Н. Н. Янушкевич и о. Георгий. За вторым столом – через проход: Великий князь Петр Николаевич, светлейший князь Голицын, генерал Вильямс и генерал Лагиш. За третьим столом: Ю. Н. Данилов, генерал Риккель и японский генерал, за четвертым полковник Лайткевич [Лонткевич]. Когда бывали мы с Ронжиным, то занимали места за третьим столом или за четвертым, а иногда за вторым.

К концу завтрака и обеда Великому князю подавали ящик сигар, которыми он всегда угощал Данилова и Ронжина (я сигар не курил и потому отказывался). Ронжин был большой знаток сигар и, по его словам, сигары были очень хорошие. Этикетки с сигар, которые он получал от Великого князя, С. А. начал собирать, с целью оклеить ими на память стол, покрыв его стеклянной доской; Великий князь знал, что Ронжин собирает этикетки, и изредка спрашивал, много ли уже накопилось.

Стол у Великого князя был очень хороший, но более французский, чем русский; русские блюда как борщ, щи и т. п. были редки. Наоборот, часто, особенно по праздникам, бывал луковый суп, составлявший как бы гордость кухни, мне же этот суп очень не нравился. Вообще, надо правду сказать, мне больше нравился стол штаба, где кормили великолепно, но чисто по-русски: превосходные борщи и щи всевозможных наименований, телятина, поросята, гуси, осетрина, кулебяки и т. п. На завтрак было два блюда и кофе, на обед суп, жаркое и сладкое. За столом Великого князя было такое же количество блюд, но подавалась еще водка с небольшой закуской. У нас этого не полагалось, но по настоянию врача штаба можно было требовать за особую плату недорогое легкое вино, белое или красное.

С. А. Ронжин пил исключительно красное вино, и поэтому за нашим столом всегда стояла бутылка красного, причем установилась очередь требования вина. Сначала я с большим страхом относился к нашему столу, так как дома был довольно осторожен в еде вследствие моих припадков печени. Однако когда я увидел, что все идет благополучно, то успокоился и, действительно, только однажды зимой у меня сделался довольно сильный припадок.

Утром нам полагался прекрасный кофе с чудными булочками, с маслом и сыром. Мы с Ронжиным пили его в своем вагоне. Затем я уходил в свое управление и занимался до завтрака. После завтрака я не спал и шел вскоре опять в управление, где оканчивал работу к обеду. Иногда и вечером приходилось заходить в управление, но обычно я оставался в вагоне и писал подробное письмо жене. Таким образом, хотя первый год я и не пел дневника, эта ежедневная переписка вполне его заменяла. Однако письма эти жене пришлось уничтожить в 1919 г., в ночь, когда в доме, где она жила в Петербурге, был произведен повальный обыск.

Изредка вечером я заходил в столовую к чаю, где всегда собиралось много офицеров и шли оживленные разговоры. Но обычно мы с Ронжиным пили чай у себя в вагоне. Весь стол обходился, насколько помню, три рубля с человека. Для старших офицеров, получавших во время войны сравнительно большое жалование, это была плата не дорогая, но для младших чинов это было слишком дорого: были люди семейные, и на семью почти ничего от жалования не оставалось. Надо было найти выход.

Сделать так, чтобы одни платили меньше, а другие больше, – было невозможно. На докладе этого вопроса Н. Н. Янушкевичу пришли к заключению, что часть платы будет относиться на бывшие в распоряжении начальника штаба экстраординарные суммы. Впоследствии, когда весной 1915 г. штабс-капитана Зверева у меня взял к себе генерал [А. А.] Поливанов, заведывание столовой взял на себя наш штабной доктор, организовал сам все хозяйство, и стол стал обходиться дешевле, так что никаких приплат из казенных сумм уже больше не требовалось.

Глава 3

Осень. Самсоновская катастрофа. Выезды Великого князя из Ставки. Мои поездки в штабы фронтов и в армии.

Вскоре после нашего водворения в Барановичи начались беспокойные дни. Началось с того, что однажды ночью Янушкевич вызвал к себе Ронжина, который через некоторое время дал по телефону распоряжение о вызове паровоза и об отцеплении его вагона. Ему приходилось немедленно ехать. Меня разбудили, пришлось наскоро одеться, забрать все свои вещи и перейти в вагон 1-го класса, где предназначенное мне купе оставалось на всякий случай свободным.

Вернувшийся перед самым своим отъездом Ронжин наскоро рассказал, что едет на Юго-Западный фронт ввиду происшедших там непорядков по железнодорожной части. Где-то, кажется в Люблине, образовалась по железнодорожному выражению «пробка», т. е., вследствие слишком большого наплыва поездов и невозможности или неумения их после разгрузки своевременно убрать, все пути оказались настолько занятыми поездными составами, что и конечная станция, и ближайшие к ней не могли больше принимать поездов, и произошла остановка движения, тогда как необходимо было возможно скорее продвинуть поезда с направленными туда войсками. Вот эту «пробку» и отправлен был раскупорить С. А. Ронжин.

Через день он вернулся, и я снова водворился в его вагон. Но вскоре такая ночная тревога с моим поспешным изъятием из вагона повторилась вновь, и я решил, что приятного в этом мало и что лучше оставаться самостоятельным, если это будет часто повторяться.

Первое наше наступление на Юго-Западном фронте было неудачное. Штаб Юго-Западного фронта был тогда в Ровно. Ночью Великий князь, всем составом своего поезда, отправился туда. Когда он вернулся, Янушкевич тотчас вызвал меня и объявил, что Верховным главнокомандующим сменены командующий 4-й армией генерал барон [А. Е. фон] Зальца,[252] командир 16-го корпуса генерал [П. А.] Гейсман[253] и начальник 3-й гренадерской дивизии генерал [Ф. Н.] Добрышин.[254] Командующим 4-й армией был назначен генерал [А. Е.] Эверт,[255] который должен был командовать сибирскими стрелками по их прибытии на фронт и, следовательно, был пока не у дел. Таким образом, это назначение было вполне естественное и удачное.

Что касается командира корпуса, то им указано было назначить генерала [В. Н.] Клембовского,[256] который только перед самой войной был назначен начальником дивизии. На мой вопрос, отличился ли он особенно в бою, что его так выдвигают по сравнению с другими, Янушкевич рассказал, что Великий князь спросил Н. И. Иванова, кого он считал бы соответствующим для принятия корпуса в теперешних трудных условиях, и Н. И. ответил, что, безусловно, поручиться он может только за Клембовского. Великий князь указал сделать немедленно соответствующие представления, а Клембовскому тотчас же вступить в командование корпусом. Я счел своим долгом указать Янушкевичу, что едва ли было справедливо обойти этим назначением многих старших генералов своего фронта, из которых есть, безусловно, выдающиеся, как например, генерал [А. Ф.] Рагоза.[257] Поэтому я просил, чтобы впредь, в случае выезда Великого князя или другой фронт, Янушкевич брал бы меня с собой, чтобы я мог всегда дать необходимую справку в случае замены каких-нибудь начальников.

Вскоре Великому князю пришлось ехать на Северо-Западный фронт. Погибла армия генерала [А. В.] Самсонова и Восточной Пруссии. Это был страшный и притом неожиданный удар. В этот день, ничего еще не подозревая, я пришел утром к Н. Н. Янушкевичу с обычным докладом и застал его в страшно угнетенном настроении. Он спросил меня, какого я мнения о генерале Самсонове. Я отозвался с самой лучшей стороны.

«Ну вот, – сказал Янушкевич, – и я был такого же мнения, а он погубил почти всю свою армию, – и рассказал мне те сведения, которые были получены в то утро с Северо-Западного фронта».

Это была настоящая катастрофа. Чтобы лично все выяснить более подробно, Великий князь немедленно поехал к генералу [Я. Г.] Жилинскому в Белосток. Меня Янушкевич взял с собой; ночевал я в свитском вагоне. Поездка была очень неприятная, настроение как Великого князя, так и всех окружающих его, было ужасно подавленное. Приехали к небольшой платформе не доезжая Белостока, где Великого князя встретил генерал Жилинский, сейчас же вошедший в вагон Верховного.

Это свидание производило такое впечатление, точно мы находились около покойника: говорили все как-то вполголоса, Тут был и отчисленный от командования 1-м армейским корпусом генерал [Л. К.] Артамонов, который хотел, кажется, сделать что-то очень трагическое, но Великий князь не пожелал его видеть; его взял вышедший на платформу о. Георгий и увел в сторону; видно было, что Артамонов снял фуражку, крестился, что-то горячо говорил, в чем-то убеждал. Разговор Великого князя с Жилинским продолжался час или полтора и, когда Жилинский вышел, был тотчас дан приказ ехать обратно.

По Высочайшему повелению было назначено чрезвычайное расследование всей этой катастрофы. Возложено оно было на генерал-адъютанта [А. И.] Пантелеева;[258] при нем состоял мой бывший подчиненный, военный юрист [В. В.] Бонч-Осмоловский,[259] и еще два офицера. Они приезжали и в Ставку, просматривали все сношения Ставки с Северо-Западным фронтом, снимали подробные показания со всех причастных к этому несчастному делу лиц.

В результате это расследование вылилось в обширный доклад, но никаких определенных результатов не дало; не в характере генерала Пантелеева было вынести кому-нибудь определенное обвинение. Все было, что называется, смазано. Я видел этот доклад и читал заключение: вот уже, кажется, будет такой-то генерал безусловно являться виноватым – смотришь, под конец помещена какая-то фраза, что, мол, все-таки нельзя считать все вполне ясным, а потому такого-то вполне виновным…

Как бы то ни было, но Артамонов, отчисленный было в резерв, вскоре был, по просьбе генерал-адъютанта [Н. И.] Иванова, прикомандирован к штабу Юго-Западного фронта и по взятии Перемышля назначен его комендантом; однако и здесь нафокусничал и был тоже отчислен. Надо сознаться, что большое наше несчастье заключалось в том, что в таких случаях никогда не говорили правды, за что именно отчисляли от должности; все скрывали. Какой-нибудь начальник проявит безусловную трусость, его своей властью отчислит от должности старший начальник, но в донесении об этом ничего определенного об истинных причинах отчисления не напишет, а, что называется, смажет и, как ни допытывайся, как ни запрашивай, ничего не добиться.

Отдельного корпуса жандармов (1898–1900); Иркутский военный генерал-губернатор (1900–1903), член Государственного совета (1903–1916). В конце 1914 – начале 1915 г. возглавлял комиссию по расследованию обстоятельств поражения 2-й армии в Восточной Пруссии в августе 1914 г. Умер от голода в Петрограде.

А тем временем отчисленный начинает жаловаться на несправедливость, доказывает полную свою невинность, подает письменные жалобы, их посылают на заключение; и все-таки определенного ответа не получить. Чаще всего давался ответ, что не встречается препятствий к предоставлению соответственного назначения, но на другом фронте. Нередко такие генералы получали вновь назначения, и очень часто их вновь отчисляли вскоре, а впоследствии мне приходилось нередко выслушивать – «как это можно было такому-то дать опять назначение, ведь он так позорно вел себя там-то». «А Вы об этом так и доносили?» – «Ну что же доносить, это и так известно».

Вот в этом замалчивании крылось большое зло; были даже случаи, когда начальник в пьяном виде нелепо вел войска на заведомо напрасные потери, и опять-таки он только отчислялся и больше ничего. С другой стороны, отчислялось настолько сравнительно большое число начальников разных степеней, что невольно, в виду отсутствия определенных причин отчисления, закрадывалось сомнение в справедливости их. Вообще много было лжи и замалчивания, – в этом надо признаться.

Глава 4

Первая моя командировка на фронт. Первые признаки недостатка патронов.

Вскоре после Самсоновской катастрофы мне пришлось впервые быть самостоятельно командированным на Северо-Западный и Юго-Западный фронты. С Юго-Западного фронта, где было много удачных и вместе с тем упорных боев, пришла просьба усилить их запас артиллерийских патронов. Я и был командирован для того, чтобы выяснить наличие артиллерийских парков на обоих фронтах, установить, нет ли здесь недоразумения и затем, в случае надобности, передать Юго-Западному фронту часть патронов Северо-Западного фронта.

Попутно у генерала Жилинского надо было выяснить некоторые вопросы по инспекторской части. Одновременно на оба фронта был командирован по его вопросам и С. А. Ронжин, так что мы поехали в его вагоне. Сначала мы поехали в Белосток, были у генерала Жилинского, затем я зашел к дежурному генералу [А. С.] Галкину,[260] а оттуда на автомобиле проехал к начальнику снабжений [Н. А.] Данилову.[261] Он жил за городом в прекрасной вилле; когда я туда приехал, то как раз он со своими ближайшими помощниками – генералом [Д. В.] Филатьевым[262] и полковником [Ф. П.] Балкановым[263] – возвращались после обеда из столовой своего управления домой.

Все, особенно Данилов, были веселые, оживленные, жизнерадостные. Выяснив тут же все, что мне необходимо было узнать, я поехал на вокзал, и мы направились в Брест-Литовск, где тогда находилось управление главного начальника снабжений Юго-Западного фронта, каковым был генерал [А. Ф.] Забелин.[264]

Мы приехали днем и прошли прямо к начальнику канцелярии, генералу [А. К.] Лисенко.[265] К нашему удивлению, мы застали его в его комнате крепко спящим, склонившись головой на руки, лежавшие на письменном столе. Я хотел было посмеяться над ним, но оказалось, что тут шутки были плохи: человек, буквально, почти не имел времени для сна, – такой кошмар была служба под начальством А. Ф. Забелина.

Правда, он и себя не жалел, и сам недосыпал, но от этого не было легче его подчиненным, которых он вгонял в гроб. Что генерал Забелин совершенно не знал меры в усердии, я убедился лично еще года за четыре до войны, когда он занимал должность начальника канцелярии военного министра и на него возложено было председательствование в комиссии по реорганизации главных управлений, в связи с упразднением Главного управления казачьих войск.

Заседания начинались в 8 часов вечера и оканчивались сначала между 11 и 12 часами ночи, но когда работа комиссии не шла так быстро, как это ему было желательно, то заседания назначались через день и продолжались до 1 и 2 часов ночи, а с последнего заседания мы разошлись в 4-м часу утра – помню прекрасно, что солнце уже встало (это было весной), когда мы расходились по домам втроем – М. А. Беляев, А. С. Лукомский[266] и я – по Адмиралтейскому проспекту и по площади Главного штаба; с Дворцового моста ехали подгулявшие кутилы; на нас все смотрели с недоумением – идут в такой час три генерала и все с портфелями. А ведь у каждого из нас была своя большая работа, и нужно было время, чтобы и ее исполнить.

В одно из таких затянувшихся заседании, с бывшим начальником Главного управления казачьих войск Е. Э. Гарфом[267] сделался обморок от переутомления, потом вскоре у него был первый удар и через год его не стало. Бывший же тогда начальником Генерального штаба генерал [Е. А.] Гернгросс, вскоре по окончании работы комиссии, заболел нервным расстройством и очень скоро умер. Мы все тогда определенно считали, что А. Ф. Забелин, вследствие своего незнания меры в работе, был несомненным виновником преждевременной смерти этих двух генералов.

На этот раз тоже у Лисенки сделался удар с параличом половины тела, его увезли и лечили; здоровый организм поборол болезнь, и Лисенко оправился вполне, но назад не вернулся, а остался служить в канцелярии военного министерства, откуда был взят. Но другой помощник генерала Забелина, начальник санитарной части фронта, доктор Белорецкий, от такого режима отправился на тот свет.

Когда я рассказал генералу Забелину, что целью моего приезда является наведение точных справок относительно артиллерийских парков фронта, то оказалось, что все они у него лично на самом строгом учете и в буквальном смысле слова тают не по дням, а по часам, что его страшно озабочивает. Благодаря тому, что на Северо-Западном фронте артиллерийские запасы были почти не тронуты, так как там таких упорных боев, как на юге, не было, оказалось возможным передать от них часть парков на юг. Но с этого времени, собственно, и начался этот снарядный вопрос, который сыграл потом такую ужасную роль в войне.

Из Брест-Литовска мы заехали в Луков, где был тогда штаб фронта. Мы приехали поздно вечером; штаб был полон интереса по поводу получавшихся из армий сведений о результате наступательных боев в тот день. Прекрасно помню, что несколько экзальтированный [С. Л.] Марков[268] восхищался действиями [П. А.] Плеве, который, несмотря на весьма тяжелое положение своей армии, не только не просил помощи, но, наоборот, еще сам помогал соседним армиям в выполнении поставленных им задач. Н. И. Иванова мы за поздним временем не беспокоили, а его начальник штаба М. В. Алексеев поговорил со мной недолго, определенно указал на громадную трату артиллерийских патронов и просил принять необходимые меры.

Вернувшись в Ставку, я подробно доложил Н. Н. Янушкевичу о результатах моей поездки, и тогда же было обращено внимание Военного министерства на этот серьезный вопрос. К этому отнеслись недоверчиво, считая, что патроны, несомненно, расходуются зря; были посланы артиллерийские генералы на фронт, чтобы на месте проверить расход патронов. Помню, что был командирован начальник Михайловского артиллерийского училища, генерал [П. П.] Карачан,[269] великолепный во всех отношениях, высоко добросовестный офицер. Он был, в полном смысле слова, на фронте, видел действительно расход патронов на месте боя, и пришел к заключению, что такой их расход в теперешних боях неминуем. По дороге в Петербург генерал Карачан заехал к нам и сделал подробный доклад о своих заключениях Янушкевичу.

Уже после этого и Главное артиллерийское управление поверило в то, что война вызвала совершенно непредвиденный расход патронов; в Ставку несколько раз приезжал помощник начальника Главного артиллерийского управления генерал [Е. К.] Смысловский,[270] и тогда происходили совещания с участием генералов Вильямса и Лагиша; делались заказы заграницей, но уже тогда было видно, что доставка будет не скоро, а снаряды таяли и таяли.

Глава 5

Посещение Верховным главнокомандующим проходивших через Ставку санитарных поездов.

Когда армии Юго-Западного фронта продвинулись вперед, то через Ставку стали проходить санитарные поезда с ранеными. Прибытие первого санитарного поезда составило целое событие как в жизни штаба, так и в жизни всего местечка Барановичи.

Мне было сообщено Янушкевичем, что Великий князь едет встречать раненых, чтобы я захватил с собою достаточное количество Георгиевских крестов и медалей и взял несколько офицеров. Когда мы приехали на вокзал, то вся платформа была занята жителями местечка с лотками, корзинами и ящиками со всевозможным угощением. Тут были и прекрасные булки, и пироги, и молоко, и фрукты, словом, жители хотели хорошо, чем могли, угостить раненых. Когда пришел поезд, то Великий князь в сопровождении старшего врача, дававшего необходимые пояснения, и свиты начал обходить вагоны. Его Высочество разговаривал с ранеными, и тяжело раненных награждал Георгиевским крестом. Легко раненным Великий князь давал крест на 5–8 человек, причем они тут же сами решали, кому именно давался крест; в большинстве случаев это решалось жребием. Мои офицеры тут же записывали имя, фамилию и войсковую часть, к которой принадлежал награжденный. О таких награждениях отдавалось в приказе Верховного главнокомандующего. Конечно, надо сознаться, что такой способ награждения был далек от идеала, ибо, как потом выяснилось, в числе легко раненных всегда было немалое число «самострелов» или «пальчиков», как называли в армии тех, которые, дабы эвакуироваться с фронта, наносили себе легкие раны, в большинстве случаев стреляя себе в пальцы левой руки. Эти «пальчики» не только не заслуживали награждения, но подлежали суду за уклонение от службы, а тут они получали патент на героя. С другой стороны, нельзя было, чтобы посещение поезда Верховным главнокомандующим ничем бы не ознаменовалось.

Великий князь отдал распоряжение, чтобы о проходе через Ставку каждого санитарного поезда ему докладывалось. Пока поездов шло не очень много, Великий князь выезжал почти на каждый поезд, причем, так как большей частью поезда проходили по Александровской дороге, то приходилось ехать на автомобиле около четырех верст, от Ставки до военной платформы.

Иногда бывали случаи, что о проходе санитарного поезда почему-либо не сообщали заблаговременно, а когда поезд чуть ли не подходил уже к станции. Великий князь приказывал подать автомобиль и ехать; мне вдруг докладывали, что мой автомобиль стоит перед управлением и что Верховный главнокомандующий уже выехал; приходилось бросать все, чем бы ни был занят и, взяв Георгиевские кресты и бывших под рукой офицеров, лететь догонять Великого князя, а ездил он быстро, так что приходилось развивать бешеную скорость, чтобы поспеть вовремя.

Потом поездов с ранеными стало проходить очень много, кроме того, посещение поездов Великим князем задерживало их обыкновенно дольше, чем полагалось по расписанию, что нарушало правильность движения и было, конечно, нежелательно. Поэтому само собой установилось, что Великий князь стал посещать только некоторые поезда – имени Государыни Императрицы, Наследника Цесаревича, великих княжон. Не могу не отметить, что оборудованы были эти «именные» поезда действительно прекрасно: они состояли из светлых, просторных пульмановских вагонов,[271] где раненым лежать было удобно, и в них были и операционная, и перевязочная, хорошо устроенные.

Конечно, для раненых была огромная разница попасть в такой поезд или в обыкновенный санитарный, состоящий почти только из теплушек. Поэтому было указано брать в эти именные поезда более тяжело раненных, но такая сортировка была возможна только при спокойной, планомерной эвакуации, а не при той горячке, которая происходила во время боя.

Однажды под вечер через Барановичи проходил поезд Великой княгини Виктории Федоровны,[272] супруги Великого князя Кирилла Владимировича, которая сама ехала с поездом, кажется в роли заведующей поездом. Великий князь представил меня; было очень темно, и я не мог рассмотреть лица Ее Высочества, но на меня произвел впечатление ее чисто походный костюм и мужественный вид: она была в кожаной куртке, простой короткой юбке и высоких сапогах.

Глава 6

Мои поездки в 13-й и 15-й корпуса.

В Самсоновской катастрофе погибли почти целиком два корпуса, – 13-й и 15-й. Оба командира корпуса со штабами попали в плен, и только небольшому числу офицеров и солдат удалось выйти из окружения. Для сбора этих разрозненных остатков были назначены два находящиеся в тылу города: Лида и Гомель, в которых были казармы. Мне было поручено осмотреть собранные в этих пунктах остатки этих двух корпусов.

Сначала я поехал в город Лиду, где были части 13-го корпуса. Старшим оказался начальник штаба 36-й пехотной дивизии, полковник Генерального штаба [А. А. Вихирев].[273] Кроме него, было еще человек 15 офицеров и сотни полторы солдат. После общего разговора с офицерами, я отдельно выслушал полковника [Вихирева], который подробно рассказал мне все, очевидцем чего ему пришлось быть. По его словам, сначала было какое-то бесцельное мотание частей, какие-то приказания, получавшиеся постоянно с опозданием и тотчас же отменявшиеся. В результате корпус совершенно неожиданно оказался со всех сторон окруженным неприятелем; корпусный командир сдался в плен. Полковнику [Вихиреву] удалось собрать около себя часть офицеров и солдат, и с ними он начал отходить. Здесь полковник [Вихирев], который все время своего рассказа страшно волновался, окончательно не выдержал и разрыдался, – нервы были еще слишком натянуты после всего виденного и пережитого.

С тяжелым чувством покинул я Лидские казармы, – какими-то беспомощными, беззащитными показались мне эти люди; видно было, что среди них нет никого, кто бы их объединил, подбодрил, о них позаботился. Затем я поехал в Гомель. Здесь было иное. Начальнику 6-й пехотной дивизии, генералу Торклусу, с частью дивизии удалось после трудного отступления вырваться из этого ужасного, как бы заколдованного круга, где они постоянно натыкались на блокгаузы, оплетенные проволокой, из которых их обстреливали. Прибыв с остатками корпуса в Гомель, генерал Торклус тотчас же стал приводить в порядок эти разрозненные части, назначил всюду временных начальников и явился душой корпуса. Когда я приехал в Гомель, оказалось, что у него уже были подготовлены все соображения к пополнению корпуса и снабжению его всем необходимым. Кроме того, им самостоятельно начаты уже были работы по приспособлению помещений для размещения частей и пополнений по их прибытии.

Генерал Торклус просил, прежде всего, о том, чтобы для пополнения корпуса были назначены исключительно новобранцы, а не набранные в тылах солдаты. Одно – воспитать будущих солдат самим, получив сырой материал новобранцев прямо из деревни, другое – получить уже состоящих на службе солдат, побывавших в госпиталях и лазаретах и, вообще, болтающихся в тылу; эти, как не воспитывай, им не привьешь вкуса к службе на фронте, – их все в тыл тянуть будет. Таковы были рассуждения генерала Торклуса, которых, конечно, нельзя было не разделить.

Повидав собранных в Гомеле офицеров и солдат, ознакомившись подробно с тем, что там уже сделано, а также и с предположениями и ходатайствами генерала Торклуса в целях восстановления корпуса, я вернулся в Ставку и вечером отправился с докладом к начальнику штаба. В самом начале моего доклада в салон генерала Янушкевича вошел Верховный главнокомандующий и, узнав, о чем я докладываю, пожелал сам выслушать мой доклад, после чего принял такое решение: в части 15-го корпуса назначить недостающий командный состав и укомплектовать новобранцами, которых сам корпус и должен обучить; снабдить всем недостающим имуществом, а командиром корпуса назначить генерала Торклуса.

Что же касается 13-го корпуса, то Великий князь повелел сформировать пока отдельную бригаду, с тем, чтобы вместо каждого прежнего полка был образован батальон того же имени; будучи соединены по два, они образовали бы двухбатальонный полк, а восемь батальонов – отдельную бригаду из четырех двухбатальонных полков.

Наблюдение за формированием корпуса и бригады и принятие всех необходимых мер к скорейшему снабжению их всем необходимым Великий князь возложил на мое управление. Ввиду этого, впоследствии мне пришлось еще два раза ездить в Гомель, а в третий раз сопровождать Великого князя, когда Его Высочество сделал смотр молодому корпусу перед его отправлением на фронт. Корпус представился блестяще и чуть ли не на другой день после смотра был двинут к Гродно для отражения немецкого наступления на эту крепость. В этих боях молодой корпус проявил себя с самой лучшей стороны, но понес весьма значительные потери.

Глава 7

Моя командировка в 9-ю и 4-ю армии.

В ноябре, когда армии Юго-Западного фронта продвигались в направлении Кракова, из 9-й армии, которой командовал генерал [П. А.] Лечицкий,[274] получены были, одна за другой, телеграммы о происшедшем там полном кризисе с патронами. Меня командировали для выяснения обстановки. Как раз перед этим было отбито наступление немцев на Варшаву и на Ивангород, и Верховный главнокомандующий велел двинуть для преследования гвардейскую кавалерию. В Ставке в это время стояли Лейб-гвардии Конный и Лейб-гвардии гусарский полки, из коих лейб-гусары были спешно направлены на Ивангород, к Радому, где сосредоточивалась вся 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия. Из Ставки я выехал вместе с первым эшелоном лейб-гусар.

Ввиду того, что предстояло много ездить на автомобиле, начальник нашей автомобильной команды, капитан [В. Р.] Вреден, настоял на том, чтобы я на всякий случай взял два автомобиля, которые и пошли с нашим эшелоном.

До Брест-Литовска мы дошли скоро и без задержки, но дальше дело пошло хуже; оттуда на Ивангород шла линия в одну колею, и путь был совершенно забит. Несмотря на небольшое расстояние, мы употребили на то, чтобы добраться до Ивангорода, без малого сутки; почти на каждой станции мы простаивали буквально по несколько часов, ожидая, пока, наконец, следующая станция примет эшелон.

В Ивангород мы приехали к вечеру и выяснили, что раньше, как под утро, двинуться дальше не придется. Сопровождавший меня полковник Нерике предложил использовать вечер, проехав к коменданту крепости, полковнику [А. В.] Шварцу,[275] которого он знал лично. Шварц принял нас очень мило, накормил и подробно рассказал о штурме немцами Ивангорода. Он был еще полон впечатлений удачно отбитого наступления немцев на эту слабую крепость, которую ему удалось в короткое время привести в оборонительное состояние. Эта успешная оборона Ивангорода была причиной его выдвижения.

Ночью, с первым отправлявшимся эшелоном мы двинулись по направлению к Радому и Кельцам. Это отправлялись уланы Ее Величества. Начальником эшелона был полковник [Е. К.] Арсеньев.[276] Ехали опять с постоянными долгими остановками на каждой станции и днем, не доезжая Радома, получили предложение выгружаться в открытом поле, так как дальше испорченный при отступлении немцами путь не был еще исправлен. Уланы, с помощью легких сходней, быстро выгрузили своих коней и несколько бывших при эшелоне повозок, но не так-то легко было сгрузить, почти без всяких приспособлений, мои тяжелые автомобили. Благодаря Арсеньеву, любезно распорядившемуся, чтобы уланы помогли моим шоферам, в конце концов, после больших трудов, удалось все-таки, чуть не на руках, благополучно выгрузить автомобили.

К вечеру мы приехали в Радом, где остановились в той же гостинице, где был штаб 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии, которой командовал генерал [Я. Ф.] Гилленшмидт,[277] а начальником штаба был полковник [М. А.] Свечин,[278] родной брат бывшего у нас в Ставке. Не могу не заметить, что разница между братьями была большая: этот был, быть может, не так талантлив, но во всех отношениях высоко порядочный, очень выдержанный, спокойный, толковый, крайне симпатичный, прекрасный офицер, тогда как наш вполне заслуживал данное ему прозвище «сумасшедший мулла», до того он был горяч, несдержан, даже не всегда разборчив в средствах, вообще был какой то шальной.

На другой день я попросил Свечина зайти ко мне и рассказать, что у них делается. Из очень сдержанного его рассказа стало очевидно, что хорошего мало. В ожидании сбора всех частей гвардейской кавалерии, каждую ночь командующий корпусом устраивал грандиозные попойки с трубачами, хором песенников и тому подобными атрибутами таких кутежей. В конце разговора Свечин не выдержал и обратился ко мне с просьбой передать конфиденциально Янушкевичу его ходатайство изъять его из этой обстановки, которую переносить он буквально не в состоянии.

Из Радома мы на автомобиле проехали в Кельцы. Уже очень скоро по выезде из Радома, я был крайне поражен еще не виданной мною картиной: вели пленных австрийцев, но кто и как их вел – человек на тысячу пленных было самое большее 10 наших солдат, да и то нередко ополченцев; это, однако, ничем не мешало тому, что пленные шли в полном порядке всю дорогу, а что касается бегства кого-нибудь, то, как я потом узнал, таких случаев не бывало.

На перегоне Радом-Кельцы мы встретили несколько таких эшелонов.

В Кельцах пришлось остановиться на ночлег в гостинице, при которой был кафе-шантан – в других не было свободных комнат – из за чего почти всю ночь не пришлось сомкнуть глаз от музыки, шума, криков и т. п.; сплошь всю ночь это был какой то ад, что называется «дым коромыслом» – кто кутил, я не видел, но, конечно, исключительно офицерство.

Когда я в штабе фронта указал М. В. Алексееву на то, что в ближайшем тылу происходят такие безобразия, Михаил Васильевич ответил, что после страшно тяжелой и опасной жизни на позициях, у офицерства является непреодолимая потребность отвлечься, побыться в кутежах и т. п. – это прямо необходимо, без этого никакие нервы не могут выдержать тяжести боевой службы.

Против этого я возражать не мог; да и действительно, если бы кутило только строевое офицерство, наезжавшее с позиций, то им и Бог велел; но, конечно, Алексеев был неправ, оправдывая кутежи, потому что здесь несомненно бросались казенные деньги и кидались теми, у кого они постоянно находились в большом количестве на руках, то есть тыловыми. А это уже было много опаснее и с самого начала присмотреть за ними и приструнить их хорошенько очень следовало бы, и это впоследствии, быть может, принесло бы большую пользу.

Из Келец я проехал на автомобиле прямо в Мехов, – штаб 9-й армии Лечицкого. Начальником штаба был генерал [А. А.] Гулевич,[279] и большинство чинов штаба было из состава штаба Петербургского округа и мне хорошо знакомо. Так, дежурным генералом был полковник Лисенко, бывший старший адъютант инспекторского отделения, который постоянно приходил в Главный штаб. Приняли меня очень мило, и, несмотря на страшную тесноту размещения в скверненьком еврейском городишке или вернее местечке, предоставили мне хорошую комнату.

За обедом генерал Лечицкий и его штабные рассказывали мне о том ужасном состоянии, в котором они находились вследствие недостатка патронов; приняты были самые решительные меры для скорейшего направления поездов с патронами в распоряжение 9-й армии. А для подвозки патронов от станции к штабу армии, командующим армией были предоставлены решительно все автомобили, как грузовые, так и легковые.

За короткое время моего пребывания в штабе армии, я не мог не обратить внимания на совершенно ненормальные отношения, которые существовали между Лечицким и его начальником штаба: видно было, что Лечицкий буквально не переносит Гулевича. Это настолько бросалось в глаза, что было даже неловко. Гулевич же, который все это, конечно, прекрасно видел, делал вид, что ничего особенного нет, и как будто все обстоит прекрасно. Не желая принимать докладов и вообще иметь дело со своим начальником штаба, Лечицкий хотел получать все интересовавшие его сведения помимо Гулевича, поэтому постоянно ходил в штаб и имел все сведения непосредственно от адъютантов; таким путем им отдавались и распоряжения.

Гулевич же, вместо того, чтобы все организовать как следует, предоставлял все своему течению, ни во что не вмешиваясь.

Конечно, долго так дело продолжаться не могло, и Лечицкий, впоследствии, возбудил вопрос об отчислении Гулевича от должности, но тогда совершенно неожиданно для всех, и даже для самого Гулевича, ему пришло предложение занять должность начальника штаба Северо-Западного фронта, что и разъединило его с Лечицким.

На другой же день после приезда в Мехов, я отправился в штаб 4-й армии, который был расположен в каком то большом имении.

Командующий армией, генерал Эверт, очень хорошо меня знавший за время своего двухлетнего пребывания в должности начальника Главного штаба после Японской войны, принял меня крайне сердечно.

Здесь, наоборот, царило полное согласие между ним и его начальником штаба, генералом [А. Е.] Гутором,[280] моим товарищем по академии.

Пообедав у них в огромной столовой, где одновременно обедал весь штаб, и получив все необходимые по моей командировке сведения, я двинулся в обратный путь на Кельцы.

Тут пришлось на практике убедиться в справедливости приметы, что если через дорогу перебежит заяц, то это не к добру: подъезжая к Кельцам, мы потерпели крушение. На длинном спуске, где подмерзшее за ночь полотно шоссе от яркого солнца оттаяло и стало очень скользким, заднюю часть моей машины стало заносить; шофер, вместо того чтобы действовать только рулем, стал тормозить, автомобиль стал крутиться волчком, спускаясь с горы, и таким путем мы почти спустились до конца, но в последний момент съехали с шоссе в пашню; по счастью здесь уже не было канавы и дело кончилось только тем, что сломалось одно колесо, сам же автомобиль остался цел.

Никто не пострадал, если не считать того, что во время нашего верчения я получил довольно сильный удар локтем в бок от моего попутчика. Но наличие этого удара проявилось только через два дня, а тут я его и не заметил.

Зато следовавший за нами второй автомобиль не отделался так дешево: видя что мы начали крутиться и понимая, что он не может тормозить, ибо с ним произойдет то же самое, но что обогнать нас он тоже не может ибо несомненно на нас наскочит, шофер решил съехать с шоссе на бок; сделать это здесь оказалось невозможным так как шоссе шло очень высоко и с обеих сторон были высокие, крутые бока, так что, когда он начал спускаться по левому краю спуска, автомобиль перевернулся и лег вверх колесами.

Наш автомобиль успел уже остановиться, и мы все побежали на помощь. По счастью верх был поднят и благодаря этому оба шофера почти не пострадали; одному только немного прижало грудь.

Но автомобиль имел жалкий вид: весь верх был изломан, руль и бак тоже; из бака фонтаном бил бензин. Общими усилиями мы его поставили на колеса, которые все были целы, и так как управлять им было нельзя, то, поставив на нашу машину запасное колесо, мы взяли его на буксир и так доехали до Келец, отвезя его прямо на вокзал.

Дальше я без всяких приключений проехал на автомобиле, через Радом и Люблин, прямо в Холм – в штаб Юго-Западного фронта. Дороги были отличные, движения на них было мало, и эта поездка была одно удовольствие.

Когда мы приехали в Холм, то оказалось, что генерал-адъютант Иванов через час должен ехать в Ставку на совещание. Он предложил мне ехать вместе с ним в его поезде, чем я и воспользовался, попросив только чтобы захватили и мой автомобиль.

Через несколько дней по возвращении в Ставку я заболел; с одной стороны у меня сильно разболелось ребро от полученного во время моего автомобильного крушения удара локтем моего попутчика, а, кроме того, сделался довольно сильный припадок печени.

Несколько дней я пролежал в своем купе, не выходя из него и принимая в нем все доклады. Затем, пользовавший меня наш штабной доктор Козловский уговорил меня сесть на молочную диету.

Я послушался его и кажется дней десять продержал себя на строгой молочной диете, настолько строгой, что даже будучи приглашен к Великому князю, ел только молочный суп, который мне специально приготовили. Это ли или что другое мне помогло, но факт тот, что после, за все два с половиной года моего пребывания в Ставке, у меня ни разу больше не повторилось припадка печени, несмотря на очень обильный и тяжелый стол.

Глава 8

Приезды в Ставку Государя Императора. Награждение офицеров штабов орденами с мечами. Командировки в армии для раздачи награждений.

В начале зимы в первый раз в Ставку приехал Государь Император.

Проложена была особая железнодорожная ветка по другую сторону сада, у которого стоял великокняжеский поезд.

В день приезда Его Величества, я был приглашен к Высочайшему обеду в вагон-столовую. Все приглашенные, а также лица, сопровождавшие Государя в путешествиях, ожидали выхода Его Величества в небольшой гостиной, которая соединялась со столовой.

Государь вышел из своего вагона, со всеми поздоровался, и все прошли в столовую, сначала к закускам, а потом сели за стол.

Посередине сел Государь, два великих князя с двух сторон от него, напротив министр двора, граф [В. Б.] Фредерикс, рядом с которым [Н. Н.] Янушкевич и, кажется, [Ю. Н.] Данилов. Около меня были [В. Н.] Воейков и князь [В. Н.] Орлов, которые пикировались между собой довольно зло; напротив сидел о. Георгий [Шавельский], профессор [С. П.] Федоров,[281] [А. А. фон] Дрентельн[282] и [В. Э.] Голицын, дежурный адъютант Великого князя.

Разговор был общий. Мне впервые пришлось сидеть так близко от Государя и я был поражен и очарован той исключительной простотой, с которой Государь разговаривал со всеми, в том числе и со мною. Обед был не очень продолжительный: после обеда должен был состояться доклад Его Величеству о положении дел на фронте, и Великий князь волновался, торопясь начать доклад, и почти выталкивал из вагона тех, кто не оставался при докладе.

В течение зимы Государь несколько раз приезжал в Ставку, а в апреле Государь и Великий князь ездили вместе из Ставки в Львов и Перемышль. Янушкевич, сопровождавший Великого князя, взял с собою и Ронжина и меня.

Не помню, когда, но, кажется, еще до Рождества, Великим князем указано было представить к наградам всех чинов штаба.

По этому поводу у меня вышла небольшая размолвка с Ю. Н. Даниловым. Он, по своей генерал-квартирмейстерской части, представил к награждению орденом Святого Владимира 4-й степени с мечами старшего из штаб-офицеров оперативной части, полковника [И. И.] Щелокова,[283] как главного своего помощника, много содействовавшего успеху операций.

Когда это представление пришло ко мне, я решил ни за что не допустить награждения орденом с мечами чина нашего штаба, сидящего спокойно в Барановичах. Когда я стал горячо доказывать Н. Н. Янушкевичу недопустимость такой вещи, он позвал Ю. Н. Данилова, который также горячо стал отстаивать свою точку зрения; в конце концов, однако, он принужден был сдаться, но чтобы все таки выделить Щелокова среди других, потребовал разрешения Янушкевича представить его через орден, к ордену Святого Владимира 3-й степени.

Я был так доволен тем, что раз навсегда удалось твердо установить коренной вопрос о недопустимости награждения орденами с мечами офицеров больших штабов что со своей стороны я высказал мнение о полной возможности награждения Щелокова орденом Святого Владимира 3-й степени, но без мечей. Так и было решено.

Итак, по поводу этого представления Щелокова, было решено, что ни в штабах фронтов, ни в штабах армий, штабные офицеры не могли быть награждены орденами с мечами. Это, конечно, вызвало сильнейшие протесты со стороны начальников штабов. Но я добился разрешения не отступать, и мы выдержали твердо.

Я считал и считаю, что был прав – довольно уже было в Японскую войну тыловых «героев». Мною было установлено с [А. П.] Архангельским, который остался вместо меня дежурным генералом Главного штаба, чтобы все сомнительные случаи представления к ордену с мечами, он посылал на запрос ко мне, и я всегда давал отрицательное заключение. А, между тем, сколько было таких представлений, особенно из не военных, например, деятелей Красного Креста, которые именно добивались мечей. Очень возможно и не мудрено, что все эти «герои» меня бранили и недолюбливали и, может быть, что это отзывы таких людей дали впоследствии основание [А. И.] Гучкову сказать мне, «что я восстановил против себя весь командный состав армии»… Но если это так, то я готов этим гордиться.

К сожалению не все военные начальники были в этом отношении одинаково тверды и, скажу, – честны.

Как главнокомандующие фронтами, так и командующие армиями имели возможность награждать орденами (с мечами или без) своею властью до известного ордена. Вот тут и удавалось некоторым получать ордена с мечами за заслуги, иногда ничего общего с боевыми не имеющими. Но тут я был бессилен; это была уже недобросовестность начальников.

Принципиально было поставлено определенно: мечи только за боевые отличия.

Если не ошибаюсь, в феврале 1915 г., после немецкого удара на 10-ю армию, окончившегося отступлением этой армии к Гродно и гибелью почти всего 20-го корпуса, Великий князь командировал меня в 10-ю армию, чтобы выяснить моральное состояние частей и поднять дух войск раздачей им от имени Верховного главнокомандующего Георгиевских крестов.

Взяв с собою подполковника Гаслера, я в небольшом отдельном вагоне отправился в Гродно.

В 10-й армии я уже не застал ни генерала [Ф. В.] Сиверса, ни его начальника штаба генерала барона [А. П.] Будберга;[284] временно командовал армией командир 3-го Сибирского корпуса генерал [Е. А.] Радкевич,[285] добрейший и милейший человек, который на другой день представил мне остатки корпуса. На городской площади были выстроены 113-й Старорусский и 114-й Новоторжский полки 29-й дивизии, которые были в авангарде 29-й дивизии бывшей в авангарде 20-го корпуса и которым удалось выйти из кольца, замкнутого немцами вокруг этого доблестного корпуса.

Полки были представлены мне их командирами полковниками [В. А.] Ольдерогге[286] и [Ф. М.] Ивановым.[287] Согласно приказанию Великого князя, оба полка были наделены мною Георгиевскими крестами, причем я обратился к ним с несколькими словами, благодаря их от имени Великого князя за доблесть и мужество, проявленные в последних боях.

Вся церемония прошла с большим подъемом.

Впоследствии мне еще пришлось ездить в такие командировки и один раз я был послан для раздачи наград вместе с Великим князем Дмитрием Павловичем, который был при Ставке и который, помню, был очень счастлив этому случаю проехать на фронт.

Часть 2

Глава 1

Переезд Ставки из Барановичей в Могилев.

Летом 1915 г., когда из-за недостатка артиллерийских снарядов вся наша армия была в полном отступлении, стало необходимым перенести Ставку Верховного главнокомандующего из Барановичей более на восток.

Были избраны несколько пунктов, находящихся примерно за серединой фронта армий и удобных в отношении железнодорожных сообщений: Орша, Борисов, Быхов и Могилев.

Комендант штаба, генерал Саханский, командированный с несколькими офицерами для осмотра всея этих пунктов и выбора наиболее удобного для расположения Ставки, представил по своем возвращении результаты своей командировки, по которым нельзя было не прийти к заключению, что единственным подходящим местом, из всех им осмотренных, был Могилев.

В остальных было совершенно недостаточно зданий, тогда как в Могилеве была возможность использовать для помещения самого Верховного дом губернатора, а для размещения штаба – здания присутственных мест, все находящиеся около дома губернатора. Кроме того, в городе было много гостиниц, которые можно было использовать для размещения чинов штаба и лиц, состоящих при Верховном главнокомандующем.

Вопрос был решен в этом смысле; губернатору были даны распоряжения немедленно освободить все необходимые для Ставки казенные здания, и в последних числах июля сам Великий князь, все состоящие при нем лица, начальник штаба и генерал-квартирмейстерская часть отбыли из Барановичей в Могилев.

В Барановичах временно оставлены были управления дежурного генерала и военных сообщений, так как нужно было дать все-таки время для освобождения и приведения в порядок зданий, занимавшихся разными губернскими учреждениями.

Дня через четыре после отъезда Верховного, С. А. Ронжин получил ночью по прямому проводу короткое уведомление от Н. Н. Янушкевича из Могилева о том, что в Барановичи приедет бывший тогда военным министром А. А. Поливанов, которому надо оказать содействие в спешном проезде его к генералу Алексееву, главнокомандующему Северо-Западным фронтом, находившемуся тогда в Волковыске, в 100 верстах от Барановичей.

Действительно, в тот же день утром с экстренным поездом из Могилева приехал А. А. Поливанов в сопровождении своего адъютанта, С. В. Зверева. Мы с Ронжиным встретили его и, на указание Поливанова о необходимости для него возможно скорее проехать к генералу Алексееву, С. А. Ронжин доложил, что от Барановичей к Волковыску идет одноколейная железная дорога, по которой теперь, ввиду отступления армий, происходит очень большое движение грузов, и потому поездка генерала Поливанова, если он требует спешной перевозки его в Волковыск, очень отразится на перевозке этих грузов. Генерал Поливанов был в нерешительности; не говоря нам о причинах поездки, он настаивал на спешности ее, но вместе с тем не желал принять на себя ответственности в затруднении движения.

Тогда я предложил генералу Поливанову воспользоваться вместо железной дороги автомобилем, так как до Волковыска шло отличное шоссе. А. А. очень обрадовался такому выходу из создавшегося положения, и после завтрака ему был предоставлен наш лучший автомобиль (у нас был один «Рольс-Ройс») и на всякий случай, еще второй.

К вечеру он благополучно вернулся и сейчас же уехал с экстренным поездом в Петербург, не сказав нам ни слова ни о целях, ни о результатах своей поездки. Перед его отъездом, я попробовал спросить его адъютанта Зверева, не знает ли он что-нибудь, но тот уверил меня, что и от него генерал Поливанов держит все в строжайшем секрете, но ему кажется, что предполагается смена начальника штаба Верховного главнокомандующего.

Из Могилева от Н. Н. Янушкевича мы ничего не получали и, таким образом, оставались с С. А. Ронжиным в Барановичах в полной неизвестности.

Вследствие изолированности от начальника штаба, работы у меня было не много, и я часто выезжал по шоссе за несколько верст от Барановичей. В эти дни шоссе это, обычно безлюдное, сплошь занимала непрерывная вереница повозок: это тянулись беженцы из западных губерний, спасавшиеся от «германа». Нагруженные домашним скарбом повозки, на которых было устроено что-то вроде шалаша, где нередко помещалась многочисленная семья и тут же куры и утки, рядом с повозками коровы, – все это тянулось и тянулось на восток, оставляя то тут, то там, вдоль дороги, небольшие холмики с крестами, где хоронили какого-нибудь малютку, не выдержавшего этого долгого пути во всякую погоду. Тут же валялись трупы лошадей и коров, павших от усталости и истощения. Я ужаснулся, когда увидел один военный транспорт, проходивший через Барановичи, и велел строго расследовать дело: лошади представляли из себя едва передвигавшихся скелетов, до того они исхудали от истощения.

Потом, в Могилеве, приходилось зачастую заниматься такими расследованиями, ибо целые гурты казенного скота гибли от истощения, и надо, к сожалению, сознаться, что, конечно, главной причиной были злоупотребления: господа начальники транспортов и гуртов предпочитали отпускавшиеся на фураж деньги класть целиком себе в карман, нисколько не заботясь о результатах таких денежных операций в отношении бессловесных животных.

Наконец через полторы или две недели после отъезда Великого князя, мы получили приказание двинуться тоже в Могилев, где к тому времени удалось подготовить помещение и для дежурства и для Управления военных сообщений. Отъезд был назначен на вечер.

С утра началась укладка имущества. Я отправился в последний раз посмотреть на места, где была Ставка Верховного. Дом, занимавшийся Управлением генерал-квартирмейстера, стоял пустой, и мне было доложено, что по приказанию Верховного он был сфотографирован и, в случае занятия Барановичей немцами, должен был быть сожжен. Палатки-столовой не было, все было убрано и увезено. Но, пройдя дальше, к бывшей Ставке Государя Императора, я к полному своему удивлению увидел, что здесь все осталось в том виде, как было при последнем отъезде из Ставки Его Величества. Стоял огромный шатер-столовая, рядом закрытый на замок домик, служивший кухней и буфетной, где видна была кое-какая посуда. Вызвав командира нестроевой роты, я приказал все уложить и забрать с нашим поездом. Меня очень поразил тогда этот факт: как так – рядом убирают и укладывают все из Ставки Верховного, а никому в голову не приходит подумать о Ставке… кого же?.. самого Государя Императора…

Впоследствии этот, сам по себе как будто бы незначительный факт, но на самом деле очень показательный и многознаменательный, не раз приходил мне в голову: там было отдано определенное распоряжение, и все было исполнено, а здесь приказания никакого не было и, хотя убиравшие Ставку Верховного не могли не видеть, никто и пальцем не пошевельнул, чтобы хотя бы спросить или напомнить относительно Ставки.

Глава 2

Могилев. Смена Великого князя Государем Императором на посту Верховного главнокомандующего и Н. Н. Янушкевича М. В. Алексеевым на посту начальника штаба Верховного.

После переезда в течение суток мы на другой день вечером прибыли в Могилев. На вокзале мне передали, что начальник штаба просил меня и генерала Ронжина проехать прямо к нему. Заехав предварительно со старшим квартирьером в ту гостиницу, где он приготовил помещение для моего управлении, и осмотрев его, я проехал в дом губернатора, где в нижнем этаже занимал две небольшие комнаты Н. Н. Янушкевич. Ронжин был уже там и пил чай.

Поздоровавшись со мною, Янушкевич объявил мне, что Великий князь больше не Верховный главнокомандующий, а он не начальник штаба, что Верховное командование принимает на себя Государь Император, а начальником штаба у него будет М. В. Алексеев. Я был крайне поражен; если, после разговора со Зверевым, я был отчасти подготовлен к готовившейся смене Янушкевича, то мне и в голову не приходила возможность смены Верховного. Мы с Ронжиным сидели ошеломленные и удрученные. Янушкевич начал нам подробно рассказывать, как все произошло.

Оказывается, накануне дня, назначенного для переезда Великого князя в Могилев, получен был запрос от военного министра: может ли он тотчас же приехать в Ставку по особому Высочайшему поручению. Великий князь приказал ответить, что он переезжает в Могилев, куда и просит приехать на другой день после его переезда. Действительно, на другой же день после переезда Великого князя в Могилев туда приехал генерал Поливанов и поднялся прямо во второй этаж губернаторского дома, где была комната Великого князя.

Янушкевич оставался в своей комнате, ожидая, что военный министр пожелает зайти к нему; выходить к нему он не считал соответствующим своему положению. Но генерал Поливанов, пробыв очень недолго у Великого князя и не спросив ни слова про начальника штаба, сел в автомобиль и уехал на вокзал. После его отъезда Великий князь позвал Янушкевича, показал собственноручное письмо Его Величества по поводу личного вступления его в Верховное командование армиями и назначения Его Высочества на Кавказ. Никаких разговоров у Великого князя с генералом Поливановым не было, последний просил только распорядиться об облегчении ему скорейшего проезда к генералу Алексееву, что, как мы уже знали, и было немедленно исполнено Янушкевичем, передавшим об этом Ронжину. Затем Янушкевич рассказал нам, что Великий князь просил о назначении его, Янушкевича, его помощником по военной части, а генерала князя Орлова помощником по гражданской части.

Весь этот переворот был, по-видимому, делом рук Государыни Императрицы, не любившей Великого князя, одновременно с этим произошло и удаление князя Орлова, который, если так можно выразиться, был приверженцем Великого князя; вот почему Великий князь и просил о его назначении своим помощником.

Мы довольно долго сидели у Янушкевича, как вдруг послышались шаги, дверь открылась, и вошел Великий князь. По лицу его сразу видно было, что он находится в нервном состоянии, но, увидя нас, прекрасно владея собой, Великий князь приветливо улыбнулся и сказав: «А, милые генералы!», поздоровался с нами, передал Янушкевичу какую-то бумагу, сказал ему два слова и сейчас же вышел.

Разговор, естественно, перешел на Великого князя, на то, как он тяжело переживает постигший его удар и с какой выдержкой не подает и виду, что это для него удар. Как идеальный верноподданный своего Государя он безропотно готовится к отъезду на Кавказ, что определенно понималось тогда как ссылка. Единственно чем был озабочен Великий князь, это устройством при себе на Кавказе всех состоявших при нем лиц.

Мы долго просидели с Ронжиным у Н. Н. Янушкевича и только поздно ночью разъехались, я – в гостиницу, а Ронжин в свой вагон. Под сильным впечатлением всего происшедшего, я долго не мог заснуть; к лучшему или к худшему ведет вся эта перемена, – вот что хотелось знать, и было почему-то жутко.

Хотя приказано было происшедшее хранить в строжайшем секрете, но, конечно, тайной все это остаться не могло, и в Ставке о предстоявшей перемене в Верховном главнокомандовании уже знали и потихоньку говорили. Было известно, что Государя, после уже принятого им решения, многие пытались уговорить отказаться от него, но что из этого ничего не вышло; ожидали и надеялись на влияние Императрицы Марии Федоровны; по этому поводу все волновались; Великий князь Дмитрий Павлович уехал в Петербург, чтобы попробовать повлиять в этом смысле. Как известно, из всего этого ничего не вышло.

На другой день я пошел с докладом к Н. Н. Янушкевичу, но он не принял моего доклада, указав, что не в силах заниматься этими делами в том тяжелом состоянии духа, в котором он находится. Я остался у него, и он мне рассказал очень многое, что мне совершенно не было известно. Один только раз, в Барановичах, я застал Н. Н. Янушкевича крайне взволнованным, и он поделился со мной, рассказав, как тяжело ему работать вместе с Ю. Н. Даниловым, который позволяет себе действовать прямо наперекор определенно данным ему Янушкевичем указаниям. Тогда как раз был какой-то вопрос в связи с просьбой маркиза Лагиш, который Данилов исполнил по-своему, совсем не так, как указал ему Н. Н. Янушкевич. После этого ни разу у Н. Н. Янушкевича не вырывалось при мне что-нибудь по отношению к Данилову, но, конечно мне было видно, что их отношения никогда не были хорошими. Вместе с тем, видя то внимание, которое Великий князь проявлял к Ю. Н. Данилову, я был уверен, что он его очень ценит.

Теперь, когда я пришел к Янушкевичу, мы поговорили, что называется, по душе, и он рассказал мне, что Великий князь, так же как и он, тяготился присутствием Данилова и не любил его, но они не считали возможным его сменить, ввиду того, что Данилов в течение нескольких лет был генерал-квартирмейстером Главного управления Генерального штаба; в его руках была разработка всего плана войны, следовательно, он всецело подготовлен был к его должности в штабе Верховного, тогда как Янушкевич прекрасно понимал, что сам он к роли начальника штаба подготовлен не был. Тем не менее, оказывается смена Данилова была недавно решена и заместителем ему был выбран Н. Н. Головин.[288] Великий князь, узнав, что Головина тоже зовут Николай Николаевич, сказал: «Будет, значит, три Николая Николаевича».

Перемена эта должна была произойти чуть ли не в июне, но, на несчастье, с этим вопросом о необходимости смены генерал-квартирмейстера сунулся председатель Государственной думы М. [В.] Родзянко;[289] этого было довольно, чтобы Янушкевич, рассердившись, что вторгаются в его права, уперся, и уход Данилова задержался. Тем не менее, это должно было случиться в самом скором времени. Но теперь уже поздно. Тут же Янушкевич мне сказал, что М. В. Алексеев оставляет всех ближайших помощников в Ставке, кроме генерала Данилова, которому предложено принять дивизию, но он страшно обижен таким предложением и требует назначения не менее, как командиром корпуса. Решение этого вопроса оставлено до прибытия в Ставку Государя Императора и нового начальника штаба.

В эти дни у меня было много хлопот с устройством моего управления. Гостиницу, намеченную квартирьерами, я забраковал: она была довольно далеко от губернаторского дома, где был центр Ставки и, к тому же, была очень грязна. Осмотрев здание окружного суда, я решил занять его под свое управление. В огромном зале суда прекрасно устроились почти все офицеры, причем часть столов пришлось поставить на возвышение, где раньше заседал суд; тут же нашлись комнаты, где могли работать писаря. Хозяйственная часть поместилась в третьем этаже, а большую часть этого этажа я отвел под помещение для писарей, где они разместились очень удобно. Таким образом, все были на месте, и все были довольны.

Совсем около зала суда было по коридору несколько комнат, которые все были заняты состоящими при Великом князе лицами, но с предстоящим отъездом Великого князя все они должны были уехать и освободить свои комнаты, за исключением протопресвитера о. Георгия и Б. М. Петрово-Соловово. Я решил занять для себя лично две небольшие комнаты, в которых помещался генерал Крупенский; вход в первую из них был с той же площадки лестницы, куда выходила дверь из зала заседаний суда, а вторая комната не имела особого выхода, – в нее можно было пройти только через первую; она могла служить спальней, а первая – служебным кабинетом. Таким образом, я был совсем рядом со своим управлением, и все это опять-таки было очень удобно.

Другие части моего управления тоже удалось устроить довольно удобно, но, конечно, все было разбросано; о том сосредоточении, которое было в Барановичах, не приходилось и думать. Нестроевая рота и обоз поместились почти за городом, в казармах недалеко от вокзала; там же были и конюшни, где свободно разместились все офицерские и обозные лошади. Автомобильная команда поместилась на противоположном конце города, за Днепром; там был большой пивоваренный завод, принадлежавший до войны немцу, а теперь закрытый; там было обширное здание, из которого вышел прекрасный гараж, вместивший все наши автомобили; в доме владельца завода поместился начальник команды, В. Р. Вреден, а во флигелях и других постройках завода были устроены помещения для шоферов, столовая, кухня и все необходимые мастерские.

Команда телефонистов разместилась недалеко от Ставки, и там же была устроена центральная телефонная станция штаба; сразу началась работа по соединению всех частей штаба телефонами, что дало очень много работы, так что поневоле пришлось увеличить эту команду. Типографская и певческая команды разместились тоже невдалеке от центра Ставки.

Тотчас же по прибытии в Могилев о. Георгий обратился к местному архиерею с просьбой отвести одну из церквей вблизи от штаба под штабную церковь. Эта просьба была исполнена, и ему была предоставлена старинная церковь, построенная в XVIII в. знаменитым архиепископом Георгием Конисским.[290] Служил о. Георгий сам или наш штабной священник, пел наш чудесный хор певчих, и служба была действительно такая, что ходить в церковь было истое наслаждение.

Под офицерскую столовую была занята довольно большая гостиница «Бристоль», в которой был большой зал с открытой сценой. Весь нижний этаж занят был под столовую, но кухня была такая скверная, в подвальном этаже, что мне пришлось сдаться на настоятельные просьбы нашего заведующего столовой, доктора Козловского, и испросить разрешение пристроить во дворе гостиницы отдельную кухню. Второй этаж этой гостиницы был весь отведен для иностранных представителей и состоящих при них офицеров. Комнаты были большие, светлые, так что иностранцы не могли жаловаться на свое помещение, и нахождение тут же столовой штаба тоже было для них очень удобно. Кроме гостиницы «Бристоль», пришлось занять еще несколько гостиниц, из наиболее чистых, для размещения в них чинов штаба.

Могилев сравнительно большой город, в этом отношении действительно представлял исключительные удобства; в нем было около 60 всевозможных гостиниц, из которых несколько вполне приличных, так что, реквизируя некоторые из них, мы все же не стесняли город в его обычной жизни. Видно, сюда постоянно съезжалось много торгового люда в мирное время, и Могилев представлял собой удачное исключение, ибо, например, в Калуге, куда одно время предполагалось перенести Ставку, было во всем городе всего 3 или 4 гостиницы. Одна из лучших гостиниц Могилева, находившаяся очень близко от Ставки, на площади против городского театра, была предназначена мною для лиц свиты Верховного главнокомандующего.

Предполагалось, что Его Величество займет дом губернатора, ввиду того удобства, которое представляло его местоположение. Не говоря уже о том, что в доме было, конечно, удобнее жить, чем в поезде, что он стоял на прекрасном месте, высоко над Днепром, на который из окон был чудный вид, что, наконец, вокруг дома был очень хороший сад, но главное, поселясь в доме губернатора, Верховный главнокомандующий был в центре своего штаба.

С одной стороны, почти вплотную примыкало здание, занятое Управлением генерал-квартирмейстера, а с другой стороны, через небольшой сквер, находящийся в центре площади, были здания, занятые дежурством и Управлением военных сообщений. До приезда Его Величества, конечно, этот вопрос не мог быть решен, но все подготовлялось к тому, что Государь поместится здесь; кругом все чистилось и приводилось в порядок.

Наконец настал день прибытия Его Величества. На случай, если Государь не захочет выезжать из поезда, была устроена железнодорожная ветка, на которой царский поезд был поставлен в саду одного имения, расположенного за вокзалом. После встречи на особой платформе вскоре в поезде Государя был завтрак. Я к нему приглашен не был; присутствовали на нем только Янушкевич и Данилов. Об этом завтраке мне рассказывал Янушкевич. Состояние духа всех присутствовавших было крайне удрученное, один Государь Император был совершенно таким же, как всегда, как будто ничего особенного и не произошло. Благодаря своей колоссальной выдержке, Великий князь тоже не подавал и вида, в каком собственно состоянии он находится.

За столом только Государь Император и Великий князь и разговаривали, остальные присутствующие, в том числе и лица свиты, молчали. Между прочим, Великий князь спросил Государя, когда он разрешит ему выехать из Ставки, что он готов и может завтра же уехать. На это Его Величество сказал: «Ну, зачем же завтра это будет иметь вид, что Ты от меня убегаешь, останься еще день». Так и было решено. К Янушкевичу Государь обратился с вопросом о том, видел ли он окрестности Могилева, гулял ли или катался за это время; по имевшимся у Государя сведениям, окрестности очень живописны и прогулки великолепны. Рассказывая мне об этом, Янушкевич с горечью прибавил: «Разве мне до каких-нибудь прогулок тут было».

К обеду в тот же день я был приглашен и поехал в имение, где среди сада стоял Царский поезд. По-видимому, если можно так выразиться, атмосфера уже не была так насыщена электричеством, как за завтраком, – было некоторое оживление и особенно веселы и оживлены были Государь и Великий князь. Однако, наблюдая за Великим князем, я ясно видел, что его оживление и смех были искусственны, что ему, конечно, было не до смеха. Зато Государь действительно держал себя просто и естественно и был в прекрасном настроении духа.

Через день Великий князь почти со всеми состоявшими при нем лицами, а также и с Янушкевичем, уезжал из Могилева. Остались о. Георгий и Б. М. Петрово-Соловово, которого Государь оставил в прежней его должности генерала для поручений при Верховном главнокомандующем. Перед отъездом Великий князь простился со всеми офицерами штаба, собравшимися в зале губернаторского дома. Великий князь был очень взволнован, поблагодарил всех за службу, сказал, что нам выпала теперь высокая честь служить с Его Величеством и что он надеется, что мы будем еще более усердны и старательны.

Отъезд свой Великий князь хотел обставить возможно скромнее и не хотел допустить никаких проявлений в отношении его со стороны чинов штаба, и на вокзал разрешено было приехать только высшим чинам штаба. Попрощавшись, он вышел из губернаторского дома и сел в автомобиль, чтобы ехать на вокзал. Автомобиль мгновенно окружили выбежавшие вслед за ним чины штаба, которые проводили бывшего Верховного добрыми пожеланиями и криками «ура».

На вокзале Великий князь каждому из нас крепко пожал руку на прощанье. Государь Император приехал проститься незадолго до отхода поезда, и все прошло, как полагается. Я сердечно простился с состоящими при Великом князе лицами, но особенно горячо с Н. Н. Янушкевичем, с которым у меня в течение целого года совместной службы никогда не было никаких недоразумений и который действительно доверял мне вполне, почему служить с ним мне было приятно.

Уже приехал новый начальник штаба М. В. Алексеев. Мы с ним давно знали друг друга по службе в Главном штабе еще до выделения из него Главного управления Генерального штаба, но вместе мы никогда не служили. Были мы также знакомы и домами. Тотчас же по его приезде я попросил его сказать мне откровенно, желает ли он, чтобы я оставался в своей должности, и будет ли он оказывать мне полное доверие, ибо в противном случае я не считаю возможным оставаться. Михаил Васильевич ответил, что об этом не может быть и речи, что он меня давно и хорошо знает и что он очень рад со мной служить. На первом же докладе Его Величеству Алексеев доложил, что может работать только с теми помощниками, которых он хорошо знает, и поэтому просит генерал-квартирмейстером назначить генерала [М. С.] Пустовойтенко, с которым он в штабе Северо-Западного фронта уже сработался. Государь Император, конечно, не мог в этом ему отказать. Таким образом, Алексеев сразу добился своего. Как скоро выяснилось, он и приехал в Могилев уже с несколькими близкими ему людьми, а именно: [М. С.] Пустовойтенко, [В. Е.] Борисовым[291] и, кажется, полковником [А. А.] Носковым,[292] но они оставались в его вагоне и не показывались в городе до тех пор, пока Алексеев не получил от Его Величества согласия на выбор своих сотрудников.

Между тем, всем была известна совершенная непригодность генерала Пустовойтенко к занятию должности генерал-квартирмейстера. Военный министр генерал Поливанов считал необходимым не допускать этого назначения и, насколько я знаю, докладывал об этом Его Величеству, указывая несколько генералов, которых можно было предложить Алексееву. Думаю, что М. В. Алексееву все это было известно, и он этот вопрос сразу захотел решить по-своему.

Глава 3

Царская Ставка.

Очень скоро после отъезда Великого князя Государь переехал в дом губернатора и поместился в верхнем этаже, заняв лично для себя всего две комнаты, – кабинет и спальню. Во втором этаже, кроме того, были еще зал, столовая и небольшая комната за ней; две комнаты, отведенные графу Фредериксу, и одна, занятая Воейковым. В первом этаже поместились: лейб-медик, профессор Федоров, генерал-адъютант [К. Д.] Нилов[293] и свиты генерал-майор князь [С. А.] Долгорукий,[294] исполняющий должность гофмаршала, а также полковник [К. А.] Нарышкин,[295] занявший, после князя Орлова, должность начальника военно-походной канцелярии.

Из остальных лиц свиты в здании окружного суда поместились: граф [А. Н.] Граббе,[296] начальник конвоя, барон [Р. Ф. фон] Штакельберг,[297] исполнявший обязанности начальника канцелярии Министерства двора, и генерал [Д. Н.] Дубенский, на котором лежала обязанность записывать события во время войны. Лица свиты, не имевшие определенных должностей, были помещены в гостинице «Франция», а именно: Великий князь Дмитрий Павлович, князь Игорь Константинович,[298] граф [Д. С.] Шереметьев,[299] капитан 1-го ранга [Н. П.] Саблин[300] и другие флигель-адъютанты.

Генерал Алексеев занял две комнаты во втором этаже, в помещении генерал-квартирмейстерской части, где раньше помещался генерал Данилов. Кстати сказать, Данилов уехал на другой же день после приезда генерала Алексеева, будучи назначен командиром корпуса. На другом конце коридора, в том же этаже, была комната генерала Пустовойтенко, а рядом очень маленькая комната, которую мы потом называли «щель» Борисова.

Тотчас, по своем официальном приезде. эти два генерала нанесли мне визит, но меня не застали и оставили карточки. Когда я отправился к ним с ответным визитом, то застал обоих. Пустовойтенко мне не приходилось встречать раньше, Борисова же я знал. Первый держал себя вполне корректно, Борисов же пустился в рассуждения крайне странные: он стал мне говорить, что до сих пор война велась господами в белых перчатках, а теперь начнется настоящая работа, когда к ней привлекли «кухаркиных сынов».

Это наименование, как тут же выяснилось, он относил не только к себе и Пустовойтенко, но и к генералу Алексееву, работу которого стал тут же превозносить. С очень тяжелым чувством ушел я от них. Борисов произвел на меня впечатление какого-то юродивого. Перспектива совместной службы с ними обоими мне не улыбалась.

Тотчас, по переезде Его Величества, установилась регулярная жизнь Государя в Ставке. В 9 часов утра Государь отправлялся в генерал-квартирмейстерскую часть принимать доклад начальника штаба, на котором присутствовал и генерал Пустовойтенко. К завтраку, в 12 1/2 часов дня, Его Величество возвращался к себе.

К этому времени в зал собирались лица свиты и приглашенные к Высочайшему столу чины Ставки, а также приезжие, если таковые были. Все приглашенные становились по старшинству от дверей в кабинет Его Величества, лица свиты примыкали к ним, располагаясь далее вокруг зала. В будние дни приглашенных было немного, в воскресенья и в праздники значительно больше. Государь, выйдя из кабинета, обходил всех, со всеми здоровался и затем направлялся в столовую. Министр двора приглашал всех следовать за Его Величеством. В столовой, слева от окна, стоял открытый ломберный стол, покрытый скатертью, на котором стояли закуски: селедка, редиска, сыр, масло, сардины, кильки, иногда икра, иногда балык или семга, какая-нибудь горячая закуска и водка двух сортов.

Государь Император выпивал одну, иногда две рюмочки водки, (называю их уменьшительным именем, ибо рюмки были небольшие), тут же, около столика, закусывал, разговаривая с кем-нибудь из присутствующих. Видя, что за ним стесняются подходить к закуске, Государь всегда очень мило просил закусывать, как настоящий любезный хозяин. Потом все попривыкли, и я с удовольствием выпивал две рюмки водки, закусывая чем-нибудь вкусным.

Когда все успевали закусить, Государь направлялся к столу, на свое место, посредине его, лицом к окнам. Напротив Его Величества садился всегда министр двора; по правую руку от Государя – генерал Алексеев, если он был, если же его не было, то кто-нибудь из приезжих высокопоставленных лиц, или, большей частью, один из иностранных представителей, строго по очереди между собой.

Генерал Алексеев с самого начала обратился к Государю с просьбой приглашать его к Высочайшему столу только по праздникам, указывая на то, что это отнимает у него слишком много дорогого времени. Поэтому он, как и все старшие чины Ставки, бывал на завтраках по воскресеньям и по праздникам и не более одного раза в неделю в будние дни, тогда как все генералы бывали обычно приглашаемы два раза в неделю. Борисов долгое время совсем уклонялся от приглашений, что возможно было устроить, конечно, только через Алексеева, но потом, когда в Ставку приехал Наследник, его удалось как-то вытащить из его «щели»; он стал бывать одновременно с Пустовойтенко и даже очень подружился с Наследником. Я, по-прежнему, был в паре с Ронжиным.

Все иностранные представители были ежедневными гостями Государя, как за завтраком, так и за обедом, им подавался большой шестиместный автомобиль, который Вредену удалось достать из Петербурга, как мне говорили, он был заказан еще Сухомлиновым для своих поездок. В этот автомобиль помещались как раз все шесть представителей. За Царский стол они садились всегда на стороне министра двора; генерал Вильямс и маркиз Лагиш по сторонам графа Фредерикса, а остальные через одного, – между ними садились приглашенные чины штаба. На обычных завтраках и обедах я был или рядом с генералом Вильямсом, или рядом с генералом Лагиш; с обоими я объяснялся по-французски, и у нас установились с ними очень хорошие отношения.

В будние дни за столом сидели просторно, обыкновенно было не более 20 человек; по воскресеньям к завтраку приглашалось больше, и тогда в столовой усаживалось до 30 человек, а иногда, в праздники, накрывали еще стол в комнате за столовой.

Завтрак состоял всегда из трех блюд, обед – из четырех. Вино наливали трех сортов: мадеру, белое и красное. Государь не пил ни белого, ни красного, а всегда лишь свое любимое вино – хороший портвейн, бутылка которого ставилась перед Его Величеством и которого он выпивал никогда не более двух рюмок. За столом бывало всегда очень оживленно, Государь Император разговаривал и с соседями, и с сидевшими против него. Завтрак продолжался обычно около часа, Затем Государь вставал и переходил в зал; все следовали туда же и становились вдоль по стенкам, где придется; мы с Ронжиным обычно становились налево от двери из столовой. Государь, не торопясь, обходил всех и, прощаясь, всегда обращался при этом с несколькими словами, с некоторыми же из присутствовавших разговаривал довольно долго. Затем Его Величество направлялся к двери в кабинет, кланялся всем и уходил.

В три часа подавался автомобиль, и Государь, в сопровождении четырех – пяти лиц свиты, отправлялся на прогулку. Выехав за город в том или ином направлении, все вылезали из автомобилей и шли пешком; Государь был великолепный ходок и шел всегда таким свободным и широким шагом, что не всякому были под силу эти прогулки. Граббе, хотя и молодой еще, но довольно рыхлый, мне неоднократно говорил, что ему приходилось очень тяжело в течение этих прогулок в несколько верст, которые приходилось проходить пешком. Поэтому Государя сопровождали лишь более крепкие из лиц свиты, – всегда Воейков, князь Долгорукий, Саблин, Нарышкин. Государь, кажется, очень любил прогулки вдоль берега Днепра. Около 5 часов Его Величество приезжал обратно. В 7 часов был обед.

Каждую субботу ко всенощной и по воскресеньям к обедне Государь отправлялся в церковь. Входил он в левую боковую дверь и проходил прямо на левый клирос, где и молился до самого конца службы. Клирос был отделен от церкви широкой колонной, так что другим молящимся Государь не был виден.

Я здесь указываю только известный всем нам распорядок дня Его Величества, то, что мы все видели своими глазами, и не касаюсь того, чего мы не видели: когда Государь вставал, когда ложился спать, когда и много ли занимался. Знаю только, что четыре раза мне пришлось быть в кабинете Его Величества по вызову Государя, и каждый раз я заставал его за работой над очень солидным количеством докладов в папках всяких министерств. Ежедневно с фельдъегерем доставлялась Государю из Петербурга новая почта и отправлялась обратно предыдущая.

Служба в штабе тоже быстро наладилась. Начиналась она в 9 часов утра. В 12 часов первая очередь отправлялась завтракать. М. В. Алексеев, так же как и я, шел завтракать к половине второго, не опаздывая, ибо до его прихода не садились. Генералитет садился за длинный стол, посредине которого было место генерала Алексеева; я с С. A. Ронжиным и Б. М. Петрово-Соловово сидели за одним концом, Пустовойтенко – за другим. Насколько помню, Борисов часто не приходил в столовую, и ему относили кушанья на квартиру. Столовой заведовал доктор Козловский, который сумел быстро сделать запасы продуктов по дешевым ценам и настолько удешевил довольствие, что с вступлением в должность М. В. Алексеева оказалось возможным отказаться от казенной субсидии и возложить плату за стол всецело на самих офицеров. День обходился всего в 1 рубль 25 копеек, и стол был превосходный.

В 3 часа занятия возобновлялись. В 6 часов был обед первой очереди и в 7 1/2 второй очереди. Зачастую мне приходилось заходить в управление и вечером.

Глава 4

Ранение моего сына. Перемены в штабе. Роли Пустовойтенко и Борисова.

В очень скором времени после прибытия Государя в Ставку мне пришлось экстренно выехать в Петербург. Мой старший сын, молодой офицер Лейб-гвардии Егерского полка, был на фронте. В августе вся Гвардия была перекинута с Юго-Западного фронта на Северо-Западный и вела упорные бои с немцами на Виленском направлении. Я ежедневно со страхом ожидал известий и в последних числах августа получил телеграмму, что сын легко ранен в ногу и с санитарным поездом направлен в Москву.

Я тотчас же испросил разрешение М. В. Алексеева на небольшой отпуск, чтобы перехватить сына в пути и отвезти его в Петербург. Мне дали вагон, и я отправился на север. В Витебске удалось перехватить санитарный поезд, в котором везли сына; мне разрешили взять его в мой вагон, и я доставил его в Петербург, где его поместили в Благовещенский лазарет Конного полка.

Рана оказалась не только не легкой, но даже исключительно тяжелой: пуля, на близком расстоянии, пробила ногу навылет, немного ниже колена и, хотя не раздробила кости, отбив только небольшой ее осколок, но зато перебила главную вену. Старший врач лазарета, известный хирург Р. Р. Вреден,[301] родной брат нашего начальника автомобильной команды, решил сделать все возможное, чтобы спасти ногу и жизнь юноши. Пришлось сделать тяжелую операцию, которая, кажется, на медицинском языке называется операцией аневризма. После нее сын был несколько дней между жизнью и смертью; температура была страшно высока, временами же сразу спадала и затем вновь быстро поднималась; нога почернела, и налицо были все признаки заражения крови.

Однако, после тяжелой и упорной борьбы, Вредену удалось побороть недуг, не ампутируя ноги. Все это происходило уже после моего отъезда из Петербурга, и все сведения я ежедневно имел от жены, которая в самые тяжелые дни не отходила от сына ни днем, ни ночью.

Я был в отсутствии всего несколько дней. По моем возвращении я тотчас же был приглашен к Высочайшему обеду. Здороваясь со мною, Его Величество спросил меня: «У Вас ранен сын?» – «Так точно, Ваше Величество, в ногу навылет». Государь спросил, раздроблена ли кость, куда сын помещен, а уже за столом стал вновь расспрашивать меня о сыне, какого он полка, давно ли произведен в офицеры, откуда.

Узнав, что сын мой был фельдфебелем Пажеского корпуса, Государь удивился, что не помнит его, и стал вспоминать последних фельдфебелей, которых всех хорошо знал. Я тогда пояснил Его Величеству, что сын мой был первого ускоренного выпуска, производства октября 1914 г., поэтому фельдфебелем он фактически был всего два месяца и в такое время, когда не было приемов, так что, вероятно, Государь видел его всего один раз, при производстве в офицеры.

После обеда, прощаясь со мною, Государь пожелал моему сыну скорейшего выздоровления и сказал, что будет меня спрашивать о состоянии его здоровья. Все это было так сердечно, в словах Государя было столько доброты и участия, что я был тронут до глубины души. Самый близкий человек не проявил бы больше участия, чем проявил в отношении меня Государь Император. Мало того, почти каждый раз, что он меня видел после этого, Государь спрашивал о сыне, и когда ему было очень плохо, то, видя, как я беспокоюсь, Его Величество меня успокаивал и обнадеживал, причем в глазах его всегда светилась бесконечная доброта и ничего напускного, никакой рисовки. Как сейчас вижу эти глаза Государя, добрые, ласковые…

Сентябрь 1915 г. был очень тревожный на фронте. Немцы произвели известный Молодечненский прорыв, куда ими была брошена конница. Ликвидировать этот прорыв было не так легко. На всякий случай генералом Алексеевым были приняты меры к тому, чтобы перевести Ставку еще более вглубь страны. После осмотра Калуги, Вязьмы и еще какого-то города выбор остановился на Калуге.

Однако ни малейшего изменения в обиходе жизни самого Верховного главнокомандующего не произошло: как всегда, в определенный час Государь отправлялся на доклад начальника штаба, как всегда ездил на свои обычные прогулки. То же спокойствие, то же ко всем внимание, простота в обращении, никакой нервности, никакого волнения. Это, конечно, не могло не влиять и на работу штаба.

Прорыв удалось ликвидировать, и необходимость переезда Ставки в Калугу миновала. Очень скоро после принятия Его Величеством Верховного командования армиями в штабе были произведены некоторые перемены. В Барановичах никакой пехотной части при Ставке не было; для службы охраны прикомандировывался лишь один кавалерийский полк; ближнюю охрану нес Гвардейский жандармский эскадрон. Теперь признано было необходимым иметь небольшую пехотную часть. Для этого учреждена была новая часть под названием «Георгиевский батальон». Для его сформирования вызваны были от всех частей армии по определенному числу наиболее достойных, бывших раненых, Георгиевских кавалеров солдат. Таким же порядком, по выбору главнокомандующих и командующих армиями, назначено было в этот батальон необходимое количество штаб– и обер-офицеров. Командиром батальона был назначен тяжело раненный полковник [И. Ф.] Пожарский,[302] тоже Георгиевский кавалер. От этого батальона ежедневно выставлялся офицерский караул, выставлявший необходимое число постов кругом дома, где жил Государь, и вокруг сада, окружающего дом. В общем порядке этот батальон был подчинен мне.

Затем, в составе штаба были учреждены новые должности: генерал-инспектора артиллерии при Верховном главнокомандующем, на которую был назначен Великий князь Сергей Михайлович,[303] и начальника Морского штаба при Верховном главнокомандующем, с назначением на эту должность адмирала А. И. Русина.[304] Великий князь Сергей Михайлович, который в начале войны был очень тяжело болен, да и теперь еще не совсем оправился, приехал сейчас же в Ставку с двумя адъютантами и поселился в небольшом деревянном особняке, окруженном садиком, на уединенной улице города, в некотором отдалении от Ставки. Был выработан штат управления, вызваны офицеры, и все артиллерийские вопросы были мною туда переданы. Хотя в то время в артиллерийских и ружейных патронах еще был значительный недостаток, но самое острое время кризиса миновало и, благодаря мерам, принятым военным министром Поливановым, этот вопрос понемногу налаживался.

Было поэтому немного обидно передавать теперь этот вопрос, который успел причинить столько волнений, беспокойств и огорчений. С самого начала проявились некоторые трения и взаимные неудовольствия между причастными к этому делу моими офицерами и чинами нового артиллерийского управления. Великий князь очень недолюбливал офицеров Генерального штаба, и мне пришлось несколько раз видеть Его Высочество, чтобы улаживать недоразумения. Великого князя я знал уже в течение нескольких лет по Высшей аттестационной комиссии, которой он был членом, а я докладчиком.

Когда, за несколько лет до войны, признано было необходимым, по решению комиссии генерала [А. Ф.] Забелина, сосредоточить в Главном штабе назначения на должности по всем родам войск, Великий князь, бывший тогда генерал-инспектором артиллерии, просил начальника Генерального штаба, чтобы предварительно каких бы то ни было назначений, вместо письменных сношений с его управлением, кто-либо из чинов Главного штаба, ведавших этими назначениями, осведомлял лично Его Высочество с предположениями, дабы Великий князь, великолепно знавший личный состав артиллерии, мог высказать свое мнение.

Должен сказать, что мне совсем не улыбалось тогда это сосредоточение в моих руках, кроме пехотных и кавалерийских, еще и назначений по артиллерии и всем инженерным и техническим войскам. Но, видимо, генерал Забелин имел определенные указания свыше, и это состоялось. Я доложил начальнику штаба, что с удовольствием буду лично бывать с докладом по артиллерийским назначениям у Великого князя, и таким образом началось мое более близкое знакомство с Его Высочеством. Доклады эти происходили в кабинете Великого князя, во дворце на Миллионной улице; присутствовал на них всегда помощник начальника Главного артиллерийского управления генерал [В. А.] Лехович.[305] Вскоре я очень полюбил эти доклады и с большим удовольствием ходил на Миллионную.

Великий князь был известен своим очень острым и подчас злым язычком; действительно, иногда попадало, что называется «всем сестрам по серьгам», в том числе и моему высшему начальству, но так тонко, с таким злым юмором, что нельзя было не восхищаться. Кроме живого, острого ума, Великий князь обладал великолепной памятью, знал отлично не только личный состав артиллерии, но и весь высший командный состав армии, высказывая о каждом поразительно верное суждение. В результате этих моих докладов, установилось очень хорошее отношение ко мне Великого князя, и это отношение нисколько не изменилось и в Ставке.

А. И. Русин, с самого начала своей службы в Ставке, поставил себя очень хорошо; держал он себя очень скромно, сумел, однако, очень скоро объединить в своих руках морское командование, что было, конечно, необходимо. У нас с ним вскоре установились очень хорошие отношения. С самого начала моей совместной службы с М. В. Алексеевым, я не мог не заметить, что он сравнительно мало интересуется вопросами, проходящими через мое управление.

Он выслушивал довольно внимательно мои доклады, но относился к ним скорее индифферентно. Это было вполне понятно, ибо все свое внимание М. В. Алексеев обращал на операционную часть. Но здесь уж он впадал в другую крайность: вследствие ли полной непригодности Пустовойтенко или же вследствие свойства своего характера, но генерал Алексеев вел лично всю главную работу генерал-квартирмейстерства. Дело это он поставил так, что писал собственноручно все оперативные телеграммы.

Мне постоянно приходилось заставать его за тем, что, сняв очки с одного уха и наклонившись совсем близко левым глазом к бумаге, он писал своим мелким, «бисерным», четким и ровным почерком длиннейшие телеграммы, которые затем приказывал передать генерал-квартирмейстеру. Я думаю, он потому и держал на должности генерал-квартирмейстера генерала Пустовойтенко, что тот не высказывал никакого протеста против такого его обезличения, – всякий другой едва ли согласился бы играть такую жалкую роль.

Мне не была ясна роль при Алексееве Борисова. Иногда, отыскивая по поручению Михаила Васильевича какой-нибудь свой доклад или бумагу в папках, лежавших на его столе, мне случалось наталкиваться на какие-то записки Борисова, по-видимому, переданные им Михаилу Васильевичу. Думаю, что некоторые из них подолгу лежали в этих папках без всякого результата, а были ли такие, которые получали какое-нибудь движение, – не знаю. Все это были записки по оперативной части.

Но вот, однажды, когда я докладывал ему какой-то организационный вопрос, Михаил Васильевич велел мне оставить этот доклад у него, сказав, что он хочет предварительно показать его Борисову. Я несколько удивился. Затем, при другом таком же докладе, Михаил Васильевич сказал, что он хотел бы вообще привлечь к организационным вопросам Борисова, у которого нет почти никакой работы и который в организационных вопросах довольно силен. Было бы поэтому желательно, чтобы я подумал, как это сделать. Это уже мне было совсем неприятно. Я, однако, смолчал, сказав только «слушаюсь!» Я был в полном недоумении, что, собственно, хочет Алексеев и как мне из этого положения выйти.

Но вот, через день или два после этого, ко мне пришел Генерального штаба полковник Носков, который, попросив моего разрешения быть откровенным, стал мне говорить о том, какое собственно участие Борисов хотел бы иметь в организационных вопросах. Оказалось, что ему было бы желательно, чтобы мой штаб-офицер, ведавший этими вопросами, держал бы его в курсе всех этих вопросов и получал бы по ним от него, Борисова, указания, в соответствии с коими заготовлялись бы бумаги или доклады, которые шли бы на подпись ко мне.

Выслушав спокойно полковника Носкова, я лишь уточнил им изложенное: «Значит, собственно говоря, полковник Моторный, ведающий этими делами, будет делать доклады генералу Борисову. Ну, а мне он тоже будет докладывать, или нет?» «Нет, зачем же второй раз докладывать». «Выходит, следовательно, что я должен буду подписывать, как автомат, все то, что генерал Борисов признает нужным. Нет, уж извините, я на такую роль никогда не соглашусь. Если признается желательным передать эти вопросы генералу Борисову, то пусть он за них и несет всю ответственность, пусть все сам и подписывает. А чтобы это узаконить, мы проведем соответствующий штат». И тут же, вызвав полковника Моторного и объяснив ему, в чем дело, я приказал ему составить проект приказа Верховного о передаче некоторых организационных вопросов генералу для поручений при начальнике штаба, в ведение которого для этого передается штаб-офицер Генерального штаба, обер-офицер и два писаря.

Я был возмущен таким предложением донельзя. Не зная, было ли это сделано с ведома М. В. Алексеева или нет, я на другой день понес все к Михаилу Васильевичу и, не говоря ничего о визите Носкова, очень спокойно изложил проект официальной передачи этих вопросов генерал Борисову. Михаил Васильевич велел оставить весь доклад об этом у него. Никакого движения он так и не получил. Борисову, конечно, совсем не улыбался мой проект, да и генерал Алексеев не нашел, видимо, удобным его осуществление. С тех пор никаких больше разговоров об участии Борисова в организационных вопросах уже не было.

Глава 5

Приезды в Ставку Государыни Императрицы, Наследника Цесаревича и великих княжен

Почти через месяц после принятия Государем Императором Верховного командования, в Ставку приехала Государыня Александра Федоровна с Наследником Цесаревичем[306] и Августейшими дочерьми. Государь Император, вся свита и все старшие чины штаба встречали Ее Величество на военной платформе. Императрица и вслед за ней все великие княжны обошли всех нас, выстроившихся, как всегда, по старшинству и поздоровались со всеми, подавая руку, которую мы целовали. Впоследствии, когда эти приезды стали более часты, я не мог не обратить внимания на то, что при этом обходе великие княжны всегда шли на одном и том же расстоянии одна от другой – именно таком, чтобы не надо было бы ни торопиться, ни ждать, чтобы поцеловать ручку следующей.

Мне уже приходилось видеть Императрицу очень близко, а именно на Романовских празднествах, когда в течение нескольких часов продолжался «безмен», который пришлось выдержать обеим Императрицам. Помню, что тогда мне бросилась в глаза разница в силах обеих: насколько Императрица Мария Федоровна, несмотря на свой возраст, легко переносила это мучение, одаряя каждого милой улыбкой, настолько молодая Государыня буквально изнемогала; ее лицо, бледное и покрывшееся красными пятнами, имело такой мученическим вид, что нельзя было не пожалеть Ее Величества и не почувствовать себя невольным виновником лишней секунды ее мучения.

Теперь Императрица выглядела гораздо лучше. Августейших же дочерей и Наследника я видел так близко в первый раз. Все великие княжны произвели на меня впечатление олицетворенной доброты, чистоты и невинности; младшая, Анастасия Николаевна, показалась мне более бойкой, чем остальные. Наследник сразу очаровал нас всех.

В первый свой приезд Государыня пробыла в Ставке, кажется, три дня. За эти три дня я три раза был приглашен к Высочайшему столу. Государыня и великие княжны, как и Государь, обходили всех присутствующих и здоровались со всеми; все время закуски они все стояли в стороне, разговаривая между собой, а иногда с кем-нибудь из лиц свиты. За столом все великие княжны сидели на стороне Государя, между ними сидели великие князья и старшие лица свиты. Так как я сидел на противоположной стороне, то мог внимательно за всеми наблюдать и должен сказать, что искренно любовался ими.

Великие князья Сергей Михайлович и Дмитрий Павлович были, по-видимому, в самых добрых и простых отношениях с ними, шутили и смеялись. Думаю, что для великих княжен приезды в Ставку были большим развлечением, особенно для двух младших, в глазах которых так и искрилось удовольствие. Наследник тоже был, по-видимому, в полном восторге. Этот исключительно живой мальчик производил прямо чарующее впечатление. Всем известная болезнь Наследника заставляла меня всегда наблюдать за ним, насколько заметна была его хромота. Должен сказать, что иногда она была заметна больше, иногда же совсем нельзя было ее заметить. Как-то в церкви, когда вся Царская семья стала на колени, я заметил, что Наследник становился собственно на одно колено, несколько вытягивая назад больную ногу, которая, по-видимому, не могла сгибаться как здоровая; но делал он это с помощью рук очень ловко и вставал совершенно свободно.

После завтрака, когда все переходили в зал, Государь, как всегда, обходил присутствующих, разговаривая с ними и прощаясь, а Императрица садилась в кресло у двери в кабинет и разговаривала с великими князьями; иногда, по поручению Ее Величества, один из великих князей подзывал к Императрице кого-либо из присутствовавших, с которыми Государыня хотела говорить. Великие княжны и Наследник стояли тут же – глядя на них, сразу было видно, что Наследник был их общий баловень, так они все были с ним добры и ласковы.

После завтрака, в 3 часа, вся Царская семья отправлялась в автомобилях на прогулку, затем Императрица с детьми возвращалась в свой поезд и к обеду вновь приезжала в Ставку. Довольно скоро после обеда Государыня уезжала в поезд. Приезд в Ставку Царской семьи был, конечно, большим событием как для самой Ставки, так и для всего города. Днепровский проспект, по которому Императрица проезжала с вокзала в Ставку, ко времени проезда наполнялся горожанами.

Между двумя и тремя часами, пока Царская семья находилась в Ставке, очень много горожан направлялось мимо здания, занимавшегося моим управлением, в городской сад, который примыкал к саду губернаторского дома: княжны и Наследник часто подходили к окнам, и таким образом проходящие имели возможность видеть их на близком расстоянии. В субботу и воскресенье, когда вся Царская семья ездила в церковь, по пути тоже собиралось масса народу; в церковь допускались только получившие разрешение, но в эти дни она была переполнена. Думаю, и даже уверен, что не одно простое любопытство заставляло всех стремиться «хоть одним глазком» взглянуть на Царскую семью, – это были любовь и обожание верноподданных своего Царя и его Семьи.

Впоследствии, кроме церкви, чины Ставки, а также и жители Могилева получили возможность видеть Государя и всю Царскую семью, – а именно в театре. Как я упоминал, в Барановичах, в одном из бараков был устроен кинематограф для чинов Ставки. Спустя некоторое время по переезде нашем в Могилев, я решил, с разрешения начальника штаба, устроить то же самое и здесь. Единственным подходящим и притом вполне удобным для этого помещением был городской театр, снимался наезжавшими в Могилев труппами, но оказалось вполне возможным, за небольшую плату, предоставить его нам для кинематографа по воскресеньям днем и раз в неделю вечером. В театре были сделаны все необходимые приспособления.

По воскресеньям днем я предполагал показывать в присутствии Его Величества только фильмы с фронтов и фильмы поездок Государя на фронт и в разные места России. По вечерам же обычные пьесы вообще для чинов штаба Ставки. Предварительно пришлось переговорить с дворцовым комендантом, генералом Воейковым, который доложил Государю и получил Высочайшее одобрение. Потом пришлось заняться распределением мест. В середине театра, в бельэтаже, была ложа губернатора, которая, естественно, должна была быть царской. Направо и налево от нее шли обыкновенные ложи на пять – шесть человек каждая. Такие же ложи были и в первом ярусе. Все эти ложи были мною распределены: одна – для начальника штаба и генерал-квартирмейстера, другая – для остальных старших генералов штаба, две – для лиц свиты, две – для иностранных представителей, одна – для губернатора, остальные – для различных управлений Ставки. Все это надо было сделать безобидно, ибо в Могилев ко многим чинам Ставки приехали их семьи, которые, естественно, хотели иметь возможность бывать на спектаклях в Высочайшем присутствии. Весь партер предоставлялся офицерам и чиновникам, а третий ярус – писарям и нижним чинам команд и частей гарнизона Ставки.

В фильмах недостатка не было: с одной стороны, Севастопольский комитет, в лице стоявшего во главе кинематографического отделения капитана Левненкова, постоянно присылал нам безвозмездно фильмы, рисующие боевую жизнь армии и поездки Государя Императора, но также и всевозможные пьесы; с другой стороны, представитель фирмы Пате[307] по-прежнему, тоже безвозмездно, поставлял и те и другие. Кроме того, в случае надобности, мы могли пользоваться фильмами имевшихся в Могилеве двух частных кинематографов.

Во избежание повторения случая, имевшего место в Барановичах, когда была поставлена совершенно неприличная пьеса, которую на половине пришлось прекратить, я, несмотря на то, что это отнимало у меня некоторое время, лично предварительно просматривал те пьесы, в полном соответствии которых не было уверенности.

Первое представление в Высочайшем присутствии прошло очень торжественно. Собрался буквально весь штаб, а также и все семейства чинов Ставки. Когда Государь вошел в театр в сопровождении лиц свиты, оркестр Георгиевского батальона заиграл встречный марш и затем, когда Государь вошел в ложу, гимн. Все стояли, обратясь лицом к царской ложе. Вскоре гимн был подхвачен всем театром и могучими раскатами гремел по всему театру, будучи повторен трижды. Государь Император, поклонившись на все стороны, сел, рядом с ним великие князья и свита. Спектакль прошел вполне хорошо. Когда Государь увидел меня при отъезде, то поблагодарил.

Так прошло, кажется, два спектакля, затем к следующему воскресенью приехала Императрица с дочерьми и Наследником, и пришлось устраивать первый спектакль при них. Наслышавшись много о строгом воспитании Императрицей августейших дочерей, я очень боялся, как бы не шокировать Императрицу чем-нибудь легкомысленным.

Надо сказать, что, кроме боевых картин и царских путешествий, я еще ставил всегда небольшую пьесу, обыкновенно французскую, из написанных специально во время войны для поднятия патриотизма, и, кроме того, одну комическую. Просматривая все имевшиеся у нас комические пьесы, я нашел, что две из них очень глупые, третья же мне страшно понравилась: веселая, живая, прелестно разыгранная, но в ней так много целовалась парочка главных действующих лиц, что я, из опасения неудовольствия Императрицы, принужден был ее забраковать. Главная пьеса тоже была скучная, так что спектакль, как нарочно, был неудачный; мне это было ужасно неприятно, но, как ни хотелось, поставить для оживления легкомысленную пьесу я все же не решился.

В первом антракте во время спектакля Государь Император, выйдя из ложи в небольшой зал, позвал меня и попросил не показывать столь продолжительных картин из его поездок, ибо это все в общем одно и то же, да и смотреть все на себя уж слишком скучно. Надо бы что-нибудь поинтереснее, поживее. Тогда я доложил Его Величеству, что у меня есть очень хорошенькая и веселая пьеса, но я ее побоялся ставить в присутствии великих княжен, «так как уж очень много в ней целуются»… «Только целуются, больше ничего?» – спросил Государь. «Ничего, кроме поцелуев, пьеса вполне чистенькая и очень хорошенькая». – «Так ведь это же сама жизнь, Кондзеровский, что же тут дурного, пожалуйста, ставьте пьесу». Сделав тотчас же распоряжение, чтобы в конце спектакля, без перерыва, была бы поставлена еще и эта пьеса «на закуску», я с интересом ждал произведенного ею впечатления. Раз поцелуи Государем не считались предосудительными, то я не сомневался в полном ее успехе, ибо пьеса была на редкость хорошая и интересная. Действительно, успех превзошел ожидание. Государь был очень доволен и, прощаясь и благодаря меня с милой улыбкой, сказал «великолепно!».

Государь Император всегда и впоследствии, каждый раз выходя из театра, непременно благодарил меня, причем прибавлял «превосходно!», «отлично!» или какое-нибудь другое слово. Его Величество охотно посещал эти спектакли, но особенно любили их великие княжны и, главное, Наследник. Позже нам удалось получить от Патэ очень интересную, прекрасно поставленную детективную пьесу «Тайны Нью-Йорка», кажется в 20 эпизодах. Пьеса эта особенно подходила к вкусам мальчика его лет и Наследник ею страшно заинтересовался. Мы ставили сразу по два эпизода и получали фильмы обыкновенно накануне спектакля – в субботу. В воскресенье за завтраком Наследник всегда атаковывал меня расспросами: получили ли «Тайны Нью-Йорка», как называются эпизоды и т. п.

Я обыкновенно писал на меню завтрака название эпизодов и передавал Его Высочеству. Наследник сейчас же восторженно делился с сестрами, если они были в Ставке, или же с Его Величеством полученными сведениями. Однажды при этом на вопрос Государя, откуда он об этом узнал, Наследник ответил, указывая на меня: «он сказал», и тут же получил за такое выражение замечание от Его Величества.

Во время спектакля антракты делались обыкновенно между двумя эпизодами «Тайн Нью-Йорка». Однажды (это было летом 1916 г.), я взял в свою ложу мою дочь, которой было тогда 14 лет и которой страшно хотелось поближе увидеть Царскую семью: моя ложа отделялась от царской только ложей начальника штаба, между тем, как ложа, где обыкновенно сидели мои дети, была внизу и очень далеко от царской. В этот раз эпизод «Тайн Нью-Йорка» был особенно интересен.

Как только он окончился и дали свет, в мою ложу, из которой я не успел еще выйти, вбежал Наследник в полном восторге от пьесы, чтобы поделиться со мною впечатлениями. Увидя незнакомую ему девочку, он остановился, слегка смутился, но когда я сказал, что это моя дочь, Наследник приветливо протянул ей руку и сразу спросил, нравятся ли ей «Тайны Нью-Йорка»; получив утвердительный ответ и выразив мне свой полный восторг, Наследник выбежал из ложи. Нечего и говорить, что дочь моя долго была под впечатлением этого случая, счастлива и горда, что с нею поздоровался Наследник.

К большому огорчению Наследника, после представления большей половины пьесы, присылка дальнейших эпизодов прекратилась из-за затруднений в доставке морем через Архангельск. Только через большой промежуток времени и после многих хлопот, стали, наконец, ее вновь присылать, но Наследник уже не был в Ставке, так как он заболел и уехал в Царское Село; когда Его Высочество стал поправляться, я снарядил офицера с механиком, комнатным аппаратом и фильмами в Царское Село, где они показали последние четыре эпизода Наследнику и великим княжнам, чем доставили им огромное удовольствие и при этом были отлично приняты во дворце.

Государь Император от времени до времени уезжал из Ставки, то в Царское Село, то на фронт, объезжая части. Сначала Его Величество ездил один, а затем стал брать с собой и Наследника. Почти всю зиму 15–16 г. Наследник Цесаревич провел вместе с Государем, то в Ставке, то в поездках. Пасху 1916 г. Его Величество встречал в Ставке. После заутрени во дворце было устроено розговенье. Иностранцы приглашены не были, поэтому я сидел налево от графа Фредерикса, который был крайне мил, но в течение ужина несколько раз начинал говорить одно и то же, забывая, что только что уже это сказал.

На второй день весь штаб поздравлял Их Величества. Чины всех управлений по очереди, по старшинству, один за другим, непрерывной вереницей подымались во дворец, христосовались с Его Величеством и целовали ручки Императрицы и великих княжен, а затем, через столовую и буфетную, по другой лестнице спускались.

Во время пребывания в Ставке, времяпрепровождение Его Величества было неизменно то же. Обязательно в 3 часа Государь выезжал на прогулку, стараясь по возможности разнообразить и менять направления. В начале мая ко мне приехала вся моя семья, вместе с сыном, который выписался из госпиталя и мог ходить на костылях. Я нанял для них небольшую дачу за городом, недалеко от вокзала. Дом был окружен садиком с чудным цветником. Кругом были большие фруктовые сады, которые в это время были в полном цвету. Красота была поразительная и как на жену, так и на детей, никогда ничего подобного не видавших, это произвело чарующее впечатление. К сожалению, у сына скоро после приезда рана воспалилась, он слег и пришлось ему делать операцию.

Государь Император, который не забывал спрашивать меня о состоянии здоровья моего сына, был в курсе его положения. Однажды, по время одной из прогулок, Его Величество проехал мимо дачи, занятой моей семьей и, вероятно обратив внимание на красивый сад, узнал, что это моя дача; при первой же встрече Государь рассказал мне, что видел мою дачу, которая ему очень понравилась.

Другой раз Государь во время прогулки встретил мою дочь, которая каталась верхом с офицером, заведывавшим нашим конным составом. Увидя меня после этого, Его Величество сказал мне, что видел мою дочь и спросил, разве я не боюсь отпускать ее кататься верхом. Я доложил, что вполне уверен в благоразумии и умении ездить офицера, ее сопровождающего, который не допустит с ее стороны какой-либо опасной неосторожности (дочери моей шел всего 15-й год).

Еще раз как-то я с семьей поехал в автомобиле, часов в пять, прокатиться в лес, поискать грибов; на пути мы встретили Его Величество, возвращавшегося с прогулки со своими спутниками. На другой же день Государь сказал мне, что видел меня с семьей, спросил про здоровье сына и велел ему его представить, когда он поправится.

К крайнему огорчению сына, нога его не поправлялась, образовывался нарыв, приходилось его резать, снова укладывать сына в постель и мучить его перевязками. Летом приезжавший из Петербурга доктор Вреден сделал ему серьезную операцию по очищению раны с выскабливанием кости, дабы прекратить в будущем нагноения. Сын лежал долго в лазарете Красного Креста в Могилеве, но это не помогло и через некоторое время после заживления раны опять произошло внутреннее нагноение и пришлось вновь резать. В общем, со времени своего ранения, сын перенес 10 операций, из коих несколько очень серьезных.

В результате, к осени, решили не давать закрываться ране, а держать ее открытой, делая постоянно перевязки; через день или через два наши два доктора приезжали к нам (к зиме я нанял квартиру на Днепровском проспекте) и делали перевязку, после чего жена угощала их чаем и чем только могла повкуснее. Так продолжалось всю зиму, но временами сын чувствовал себя лучше. Такой период временного улучшения имел место в декабре, и мы решили, что он может принять участие в ужине, устраиваемом бывшими пажами в день пажеского праздника. В этот день сын был приглашен к обеду во дворец и, в полном смысле слова, обласкан Его Величеством.

Приглашены к Царскому столу в этот день были только бывшие пажи, так что я, к сожалению, лично не мог видеть приема моего сына Государем, но, судя по тому впечатлению, которое произвело на моего сына обращение Его Величества, оно было действительно чарующим. Нет ничего удивительного в том, что такая молодежь обожала своего Монарха и потом безбоязненно умирала под расстрелом большевиков с именем Государя на устах. О таких случаях я слышал – они имели место в Пятигорске, где происходили массовые расстрелы офицеров осенью 1918 г. Надо сказать, что вообще все, кто лично близко видел Его Величество, даже те, которые хотели бы сказать что-нибудь скверное о Государе, не могут отрицать, что он был исключительно обворожителен в обращении и буквально пленял все сердца.

Простота обращения, доброта, сквозившая в красивых, ласковых глазах Государя, внимание, даже в мелочах, все это создавало чарующее впечатление. Я нарочно привел несколько случаев, имевших место со мною, чтобы показать, сколько внимания Государь проявлял к окружавшим его лицам. При этом надо сказать, что Государь Император совсем не знал меня до своего первого приезда в Ставку, ибо видел меня раньше только мимолетно при двух моих представлениях Его Величеству в Царском Селе.

Следовательно, такое отношение Его Величества было обычным со всеми – и, действительно, так это и было; доброта, ласка, внимание – это было в его манере, было врожденное. Один только раз мне лично пришлось наблюдать иное отношение Государя Императора к одному человеку, а именно, к бывшему тогда военным министром, генералу Поливанову, незадолго до его увольнения от должности. Это было в Ставке же. Военный министр приехал с докладом к Его Величеству, и приезд этот совпал с пребыванием в Ставке государыни Императрицы. Я и Ронжин были приглашены к обеду; Поливанов тоже. За обедом он сидел на левой стороне стола, а я был почти напротив него.

Ни одного раза ни Государь, ни Императрица не обратили на него ни малейшего внимания. После обеда, как всегда, все стояли кругом залы; приглашенных было много; мы с Ронжиным стояли, как всегда, налево от двери из столовой, Поливанов стоял около рояля. Императрица села в кресло у двери в кабинет и сначала разговаривала с великими князьями, потом через Великого князя Георгия Михайловича[308] подозвала кого-то приезжего с фронта, не помню точно, кто это был, чуть ли не [М. Е.] Маслов,[309] бывший лейб-улан. Окончив с ним разговор, Императрица вновь обратилась к Георгию Михайловичу, и вдруг он подошел ко мне со словами, что меня просит Ее Величество.

Это было еще первый раз, что Императрица пожелала со мной говорить. Я страшно смутился и сначала даже плохо понимал, что мне говорила Государыня, но, к счастью, быстро овладел собой; Императрица очень милостиво говорила со мной по-русски. После меня таким же порядком подозван был к Государыне и Ронжин, с которым она тоже очень милостиво говорила.

Тем временем Государь Император, как всегда, обходил всех. Я не уверен, что Государь прошел мимо Поливанова, но, во всяком случае, если и говорил с ним, то лишь два слова. Наоборот, и со мной, и с Ронжиным Его Величество говорил очень много. Все это произвело на меня вполне определенное впечатление: генералу Поливанову была ясно выражена немилость Их Величеств. И действительно, вскоре после этого он был заменен на посту военного министра генералом [Д. С.] Шуваевым,[310] занимавшим при Ставке должность походного интенданта.

Мне никогда не приходилось присутствовать на докладах Его Величеству генерала Алексеева; на них присутствовал только генерал-квартирмейстер; поэтому я ничего не могу сказать о служебных отношениях, которые установились между Государем и Алексеевым. Что же касается отношения Государя к Алексееву во внеслужебной обстановке, то оно было исключительно хорошее. Его Величество называл его по имени и отчеству и всегда был к нему внимателен.

Мне казалось, что и генерал Алексеев платил Его Величеству тем же, но он со мною никогда не был откровенен и ни до, ни после революции не разговаривал со мною о Государе, так что истинного отношения его к Его Величеству я не знаю, а чего не знаю, о том предпочитаю и не говорить, дабы не впасть в ошибку своими догадками. Один только раз, придя к генералу Алексееву с докладом, я застал его в страшно возбужденном состоянии, бегающим взад и вперед по его маленькому служебному кабинету. И тут он мне взволнованно сказал несколько слов о том, какое ужасное влияние имеет на Государя Императрица, как она этим портит Государю и как вредит всему. По поводу чего именно так волновался М. В. Алексеев, я так и не узнал. Случай этот был еще до его болезни.

Помню определенно, что у меня лично возникло какое-то нехорошее чувство против Императрицы, когда однажды вместе с нею в Ставку приехали митрополит Питирим[311] и вновь назначенный обер-прокурор Святейшего Синода [Н. П.] Раев.[312] Тогда уже много говорилось по поводу влияния Императрицы на дела государства, в частности по поводу [Б. В.] Штюрмера и Раева, которых называли ее ставленниками, равно как и по поводу митрополита Питирима, которого называли ставленником [Г. Е.] Распутина.

Перед этим приездом Императрицы пронесся даже слух, что в Ставку приедет и Распутин, но это оказалось вздором. Но Питирим и Раев приехали. Митрополит служил в нашей церкви – мне не понравилась его служба, особенно по сравнению с тем, как чудно служил наш протопресвитер, отец Георгий. Какая-то елейная, напускная патетичность службы Митрополита произвела на меня прямо отталкивающее впечатление, так что по окончании обедни я сказал стоявшему рядом со мною А. И. Русину: «Ну, я прикладываться к Питириму не пойду».

Однако, волей неволей, приложиться к его руке пришлось, хотя и не в церкви, a во дворце, перед завтраком: когда я вошел в зал, он стоял посреди комнаты, и все входящие подходили под его благоговение, – не сделать того же было бы прямо неприлично. Вблизи он на меня произвел такое же неблагоприятное впечатление, что и в церкви: напускная набожность, неискренность.

Что же касается Раева, то это был уж прямо какой то «шут гороховый», как про него выразился А. И. Русин. Какой-то масляный, молодящийся старик в парике и вместе с тем генерал из чиновников, желающий быть настоящим Его Превосходительством, – вот впечатление, которое он на меня произвел, притом самое отталкивающее.

Насколько помню, тогда же с Императрицей приехала [А. А.] Вырубова.[313] Она тоже произвела на меня прескверное впечатление: она хотела что-то из себя изобразить, играть какую-то роль. В саду она хотела непременно сфотографировать Наследника, но кончилось это тем, что она на своих костылях запуталась в траве и упала на землю. Вообще этот приезд Императрицы, в связи с сопровождавшими ее лицами, произвел на меня тягостное впечатление.

Обычно же я всегда радовался приезду Государыни, ибо она приезжала всегда с великими княжнами, которые меня каждый раз все больше и больше очаровывали. На одном завтраке мне пришлось сидеть рядом с Великой княжной Анастасией Николаевной;[314] она, всегда очень бойкая, видимо была несколько смущена, что рядом сидит почти незнакомый генерал, отвечала на мои вопросы довольно короткими фразами и совсем смутилась, когда я предложил положить ей второго блюда (обносили с моей стороны), что, по-видимому, по придворному этикету, не полагается.

За этим же завтраком поблизости от меня сидел Великий князь Борис Владимирович,[315] который незадолго до этого был назначен походным атаманом. В руках у него был чудной работы тяжелый атаманский пернач, на котором изображены были гербы всех казачьих войск. Великий князь его с удовольствием всем показывал, когда же сели за стол, то он отдал его лакею, который тут же принял от одной из княжен зонтик и поставил вместе, в угол палатки, а после завтрака подал Великому князю пернач, а Великой княжне – зонтик. Воздерживаюсь от комментариев.

Мне только один этот раз пришлось сидеть рядом с одной из великих княжен – обычно мое место было против них, а великие княжны сидели между великими князьями и болтали с ними. Я ими искренно любовался, такие они все были чистые, светлые. Две младшие были, как еще девочки, более живые, непринужденные, в глазах их так и сверкали искорки удовольствия, когда великие князья с ними шутили, подтрунивали над ними.

Раза три-четыре за все время две старшие княжны обращались ко мне с просьбами. Делалось это так: обычно перед завтраком, когда мы закусывали, ко мне подходил гофмаршал Долгорукий и говорил, что такая-то великая княжна меня просит. Императрица с дочерьми стояла во время закуски в стороне у окна; Великая княжна отделялась от группы и шла ко мне навстречу, причем обычно передавала маленькую записку, на которой была изложена просьба, большей частью о переводе какого-нибудь офицера из одного полка в другой и т. п.

Эти просьбы великие княжны делали всегда с ведома Государя, который, видимо, разрешал им обратиться ко мне, ибо каждый раз потом Государь спрашивал меня, обращалась ли ко мне такая-то великая княжна и можно ли исполнить ее просьбу. Если же бывали какие-либо просьбы Императрицы или Государыни Марии Федоровны, то Государь передавал их сам и обыкновенно прибавлял: «Это просьба матушки, мне бы хотелось, чтобы она была исполнена».

В этих случаях Государь просил меня задержаться после обеда или завтрака, я входил в кабинет, Государь передавал мне содержание просьбы. Не помню теперь точно содержание всех этих просьб, но помню одну: чтобы по освобождении должности командира 5-го гусарского Александрийского Его Императорского Величества Императрицы Александры Федоровны полка на нее был бы назначен полковник этого же полка [К. Н.] Скуратов.[316] Очевидно Государь передавал желание Августейшего шефа – Императрицы.

О таких «просьбах» Государя я докладывал начальнику штаба, а затем телеграммами сообщал на соответствующий фронт и в Главный штаб, что Его Величество выразил такое-то желание. В частности же назначение Скуратова так и не состоялось, ибо должность командира полка долго не освобождалась, а потом настала революция.

Смело могу сказать, что ни одного раза мне не было передано таким путем ни одной незаконной просьбы, ни разу не было никакого намека на произвол; эти царские пожелания не шли далее назначения того или другого лица командиром того или иного полка, шефом которого состоял кто-либо из близких Государю особ императорской фамилии.

Кроме того раза, о котором я упоминал, был еще другой случай, когда Императрица пожелала со мной говорить. Это было в саду, после завтрака; Государыня сама подошла ко мне и со мной разговаривала; факт этот я очень хорошо помню, но я не могу вспомнить, о чем говорила Ее Величество. Должен сознаться, что я как-то побаивался Императрицы и не питал к ней той преданной любви и, могу сказать, того обожания, которое у меня было как к Государю, так и к Наследнику и к великим княжнам.

Глава 6

Революция

После возвращения Государя Императора из Царского Села в Ставку в феврале 1917 г. не было уже того спокойствия в смысле общего настроения, как было до убийства Распутина. Толковали обо всем, что делалось, о министерстве [Н. Д.] Голицына, о [А. Д.] Протопопове[317] и т. п.

Ко мне в кабинет часто заходили делиться впечатлениями самые высокопоставленные лица. Однажды зашел Великий князь Кирилл Владимирович и долго говорил о том, что так продолжаться не может, что все неминуемо кончится катастрофой. Другой раз зашел П. М. Кауфман,[318] перед тем как идти к Государю с целью указать на невозможность продолжения принятого курса внутренней политики.

Делился со мною своими впечатлениями и протопресвитер, отец Георгий, который рассказывал, что когда он попробовал заговорить с Его Величеством на эту же тему, Государь решительно перевел разговор на другую тему. Тем же кончались попытки других лиц. Иных Государь все-таки выслушивал, иных обрывал. Слухи из Петрограда шли очень нехорошие. Наконец, стало известно о начавшихся там волнениях черни. Особенного значения этому вначале не придавалось.

В феврале я был приглашен к Высочайшему обеду. Обед прошел как-то очень скоро, в каком-то при давленном общем настроении. После обеда Государь, как всегда, обошел всех, причем передал мне какое-то поручение, какое – теперь не помню. Я уехал домой. У нас был генерал [А. С.] Лукомский с женой. Вечером, когда мы пили чай, мне передали по телефону на квартиру, что начальник штаба экстренно требует к себе меня и генерала Лукомского. За нами был немедленно прислан автомобиль, и мы поехали.

Оказалось, что Государь Император решил направить в Петроград генерал-адъютанта [Н. И.] Иванова, дав ему широкие полномочия в целях водворения порядка в столице. Сопровождать генерала Иванова должен был Георгиевский батальон. Генерал Алексеев поручил мне набросать проект предписания генералу Иванову, с указанием тех полномочий, коими он снабжался.

Генералу Лукомскому было поручено спешно отдать разные распоряжения в связи с этим. Я вернулся домой довольно поздно и отвез в гостиницу С. М. Лукомскую, так как Лукомский задержался еще дольше меня. Уже поздно ночью, я еще не спал, когда услышал сильный гул от быстрого движения нескольких автомобилей. Бросившись к окну, я увидел, что мимо, полным ходом, промчались по направлению к вокзалу царский автомобиль и за ним все машины со свитой.

Ясно, что Государь уезжал из Ставки. Какое-то жуткое впечатление произвел этот отъезд в глухую ночь. На другой день стало известно, что Государь поехал в Царское Село, где была Государыня с детьми, больными корью. После этого несколько дней прошли как в тумане. Из Петрограда доходили самые чудовищные слухи о том, что там происходило. О Государе первый день ничего не было известно; затем дошел слух, что через станцию Дно Царский поезд направился в Псков.

Помню, что меня поразило название станции Дно, где оказался царский поезд. Затем события пошли с безумной быстротой: отречение Государя от престола в пользу Наследника, затем с передачей престола Великому князю Михаилу Александровичу, – все эти вести приходили одна за другой. Ставка была ошеломлена в полном смысле слова. Затем стало известно, что Государь Император едет в Ставку.

Начальник штаба разрешил присутствовать на встрече Государя, кроме старших начальников, встречавших Государя при каждом его приезде в Ставку, также и всем чинам штаба, занимавшим должности не ниже делопроизводителей. Почти весь штаб, за исключением самых младших чинов, собрался на платформе. Поезд приходил вечером. Погода была ужасная, сильный холодный ветер, мокрый снег. На военной платформе, к которой должен был подойти поезд, был барак; чтобы временно укрыться от непогоды, я зашел туда; в числе находившихся уже там были великие князья Борис Владимирович и Сергей Михайлович.

К приходу поезда метель немного улеглась. Все выстроились в две длинные шеренги. Поезд подошел. Как всегда к царскому вагону подставили сходни, стали два казака конвойца, вышла свита. Сейчас же показался Государь, поздоровался с великими князьями и своим обычным спокойным тоном заговорил о погоде. Затем, как-то сразу оборвал и стал всех обходить, здороваясь с каждым и, как всегда, глубоко в каждого вглядываясь. Я стоял на правом фланге и могу засвидетельствовать, что вначале Государь был совершенно спокоен, но мои офицеры говорили мне потом, что к концу обхода всех встречавших у Государя по щекам текли слезы.

На всех эта встреча Государя произвела неизгладимое тяжелое впечатление, – по наружному виду как будто бы ничего не изменилось, все, как прежде, а между тем, это был на самом деле только мираж, ибо Царя уже не было.

Затем прошло несколько дней пребывания Государя в Ставке. Дни эти были тяжелые, ибо в Ставке проявились элементы, которые скоро стали очень живо реагировать на все, что творилось в Петрограде. Из нижних чинов, как я узнал, тон взяли, и притом самый революционный, электротехники – т. е. солдатская интеллигенция. Они влияли на все остальные команды, и их слушались. Хотя, в общем, порядок в Ставке сохранялся еще очень долго, во всяком случае, до моего отъезда, т. е. еще три месяца, но настроение нижних чинов, их взгляды и понятия перевернулись почти моментально.

Георгиевский батальон, эта отборная из отборных частей, тотчас по возвращении в Ставку после безрезультатной поездки с генералом Ивановым к Петербургу для водворения порядка первые два дня был настроен очень контрреволюционно, но затем одного обвинения именно в этой контрреволюционности со стороны задававших тон электротехников было довольно, чтобы внести в эту часть смущение и некоторое волнение, потребовавшее даже посещения батальона генералом Алексеевым. Затем батальон был охвачен тем же революционным настроением, что и другие части.

Вся эта революционная метаморфоза и все события вообще шли так быстро, что как-то нельзя было еще усвоить только что совершившегося, как уже развертывались новые события и с ними новые взгляды, новые понятия. Уже через два или три дня после возвращения Государя в Ставку, по приказу из Петрограда, электротехниками было решено устроить революционный праздник, и вот, во все части и команды дано было распоряжение выступить, разукрасившись красными бантами, к такому-то часу, на городскую площадь.

Все это – помимо начальства, помимо офицеров. Мне обо всем этом было доложено и я, перед докладом начальнику штаба, хотел вызвать к себе по телефону начальников частей; когда я велел соединить меня конвоем Его Величества, то мне с главной станции ответили, что телефон туда испорчен.

Как потом выяснилось, электротехники все время следили за моим телефоном, подслушивая мои разговоры, и не пожелали соединить меня с конвоем, вероятно, не будучи уверены в его настроении. Как бы то ни было, но когда я доложил о готовящемся солдатском параде, то было решено, дабы не выпускать управление частями из рук, сделать этот парад по распоряжению начальника штаба.

К определенному часу приказано было всем частям и командам Ставки, со всеми офицерами, прибыть на городскую площадь. Там генерал Алексеев обошел части, а затем пропустил их мимо себя церемониальным маршем. Помню хорошо, что к моему приезду на площадь она оказалась запруженной массой народа, главным образом, конечно, евреями. При этом два молодых еврея непременно хотели над тем местом, где стояли начальствующие лица с генералом Алексеевым, водрузить какую-то революционную надпись, изображенную на куске красной материи, натянутой между двумя длинными палками, которые они держали. Как я, так и Лукомский несколько раз решительно прогоняли их, но они самым наглым образом лезли опять.

Вот как быстро пришло в Ставку это революционное настроение, что в присутствии только что отрекшегося от престола Императора в его Ставке был устроен праздник революции, и мимо дворца шли на этот праздник с музыкой и с красными бантами на груди почти все части Ставки.

Мало того, в Ставке стали говорить о нежелательности состояния при Государе двух лиц: генерала графа Фредерикса и генерала Воейкова, первого – ввиду его немецкого происхождения, второго – вследствие общего скверного к нему отношения и, главное, ввиду нелюбви его солдатами подчиненного ему Собственного Его Величества Сводного полка, которые якобы готовились, в случае неудаления его, арестовать его во дворце. Быть может, все эти получаемые с разных сторон сведения были преувеличены, быть может, до самовольного ареста Воейкова дело не дошло бы, но уже и в среде офицеров Ставки на этой почве началось брожение.

Как бы то ни было, генерал Алексеев решил доложить Государю о желательности удаления как графа Фредерикса, так и Воейкова. Отчего-то генерала Алексеева поддержал в этом отношении принц [А. П.] Ольденбургский,[319] прибывший в Ставку и постоянно бывавший во дворце. Когда графу Фредериксу было сказано, что он должен выехать из Ставки, то преданный Государю старик никак не мог уяснить себе, как это так – Государь остается здесь без него, а он должен почему-то уехать.

В результате, бедный старик должен был в сопровождении преданного ему чиновника, ухаживающего за ним всегда, как хорошая нянька, сесть в петербургский поезд. В Петербурге, на Царскосельском вокзале, обезумевшая толпа чуть не вытащила его из кареты и подвергла всевозможным оскорблениям, но, в конце концов удалось, все-таки отвезти его в Думу, а затем он был выпущен на свободу.

Воейков решил поступить иначе; он отлично понимал, что немедленно по приезде в Петербург он будет арестован и неизвестно чему может подвергнуться. И он решил инкогнито бежать в свое имение и там пока спрятаться. Поэтому он отправился переодетый и чуть ли не пешком на вокзал и сел в поезд, шедший в обратном от Петербурга направлении, с тем, чтобы с несколькими пересадками добраться до своего имения, кажется в Рязанской губернии. Это ему не удалось. Его проследили и на одной из станций под Москвой арестовали и отвезли в Петербург, где он сначала сидел в здании Государственной думы, а затем в Петропавловской крепости.

Через день или два после приезда Государя в Ставку, в Могилев к Его Величеству прибыла из Киева Государыня Императрица Мария Федоровна с состоящим всегда при ней гофмейстером, князем [Г. Д.] Шервашидзе.[320] Ее Величество почти весь день проводила с Государем и в ближайшее воскресенье они оба были в нашей церкви. Это была обедня, которую трудно забыть. В первый раз на ектениях не поминали Их Величеств; было ужасно тяжело видеть Государя и Императрицу-Мать на клиросе, на том самом месте, на котором Государь всегда стоял эти полтора года, и вместе с тем понимать, что этого ничего больше нет, – это было ужасно! Когда на Великом входе диакон вместо «Благочестивейшего, Самодержавнейшего», стал возглашать что-то странное и такое всем чуждое о Временном правительстве – стало невыносимо, у всех слезы из глаз, а стоявший рядом со мной Б. М. Петрово-Соловово рыдал навзрыд.

Все эти дни пребывания Государя в Ставке мы почти не видели Его Величества, ибо к столу, конечно, никого не приглашали. Государь выезжал из дому только гулять, или к Императрице-Матери, но большей частью Государыня приезжала к Его Величеству и подолгу оставалась у него.

Состоявший при Императрице князь Шервашидзе, знавший мою жену еще с детства, увидев меня и узнав, что моя семья со мною, сказал, что непременно заедет повидать жену; действительно, он приехал в придворном автомобиле, застал жену и довольно долго сидел; остался бы он, может быть, и гораздо дольше, но визит его был прерван тем, что шофер и лакей заявили, что им холодно и долго ли еще князь собирается оставаться. Это имели наглость заявить эти подлые холуи, жившие постоянными «на-чаями», и кому же, князю Шервашидзе, который в отношении щедрости этих «на-чаев» был всегда исключителен.

Но что же искать благодарности и признательности со стороны таких людей, как придворные лакеи, народ заведомо невысокой нравственности, когда люди действительно приближенные показали себя по отношению к Государю в эту трудную минуту часто ничуть не лучше лакеев. С другой стороны, если среди вторых оказалось несколько лиц, истинно преданных Государю и Его семье, то и среди простых людей, состоявших при Царской семье, нашлось несколько человек, доказавших свою беззаветную преданность и поплатившихся за это жизнью.

Действительно, в Ставке при Его Величестве было несколько лиц, постоянно всюду его сопровождавших, а именно: граф Фредерикс, Воейков, Нилов, Федоров, князь Долгорукий, граф Граббе и Нарышкин. Граф Фредерикс и Воейков были удалены. Адмирал Нилов был тоже удален, как я укажу ниже. Из остальных четверых остался при Государе до конца один Долгорукий, который и был, как известно, убит большевиками одновременно с убийством ими Царя и всей Царской семьи. Я не знаю, почему ни Нарышкин, ни граф Граббе, ни один из флигель-адьютантов, состоящих постоянно при Государе, не сопровождали Его Величество после его отречения, после отъезда из Ставки и в дальнейшем.

Предпочитаю не передавать циркулировавшие по этому поводу слухи, но не могу не упомянуть о разговоре, который у меня был всего за два-три дня до окончательного отъезда Его Величества из Ставки с профессором Федоровым. Отношения у нас были очень хорошие; раньше, когда я бывал во дворце и у меня была свободная минутка, то я часто заходил к нему, а профессор тоже изредка заходил ко мне. На этот раз он пришел попрощаться; естественно, разговор зашел об отъезде Его Величества и о том, кто будет сопровождать Государя впоследствии.

Надо сказать, что тогда все мы были уверены, что Государь со своей Семьей выедет заграницу. И вот, Федоров сказал несколько таких фраз, которые, должен сказать прямо, больно резанули меня по сердцу. Почему-то, говоря о Государе, он не назвал его ни «Государь», ни «Его Величество», а говорил «он». И это «он» было ужасно!.. Ну, а затем и то, что было сказано профессором, навсегда оттолкнуло меня от него. Он стал говорить, что совершенно не знает, кто из докторов будет сопровождать Государя заграницу, ибо прежде это было просто: «он» пожелает, чтобы ехал такой-то, ну и едет; теперь же другое дело. У [Е. С.] Боткина[321] большая семья, у [А. Е.] Деревеньки[322] тоже и у него тоже. Бросать семью, все дела и ехать с «ним» заграницу – это не так просто.

Примерно в этом духе был весь разговор. Отнюдь ничего враждебного Государю сказано не было, скажу даже больше: все сказанное было житейски, может быть, понятно, но я никак не ожидал от профессора Федорова такого цинично-житейского разговора.

Наконец стало известно, что Государь уезжает в Царское Село. Накануне отъезда Его Величество отдал собственноручно им написанный прощальный приказ по действующей армии. Приказ этот был немедленно отпечатан в нашей типографии. В дальнейшем, я не уверен, но, кажется, что, прежде чем рассылать его по фронтам, Алексеев сообщил этот приказ военному министру [А. И.] Гучкову, и тот велел приказ задержать. Однако или мы успели уже часть приказов послать или впоследствии он был все же распространен, но факт тот, что приказ этот не остался в секрете, а стал многим известен.

Накануне отъезда Государь пожелал проститься со штабом. Единственный зал, где могли поместиться все чины штаба, к этому времени уже очень разросшегося, был зал окружного суда, в котором помещалось Управление дежурного генерала. Он был совершенно освобожден от мебели, и к назначенному часу туда собрались все офицеры и чиновники штаба. Не могу не отметить, что и здесь уже сказалось проникновение революционного яда в офицерскую среду. Мне сказали, что едва ли удобно, чтобы Государь прощался с одними офицерами, что по этому поводу могут потом пойти среди нижних чинов нежелательные разговоры, во избежание коих желательно было бы присутствие при прощании Государя хотя бы немногих нижних чинов.

Тогда я, с разрешения начальника штаба, вызвал по одному представителю из нижних чинов от всех частей и команд штаба. В зале были выстроены все чины штаба по старшинству управлений: генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, военных сообщений и т. д. Последними, около выхода, стали представители нижних чинов, – это были, конечно, старые вахмистра, фельдфебеля и старшие писаря. Несмотря на большие размеры зала, многолюдность собравшихся потребовала стать группами, в две и три шеренги в глубину. Все были при холодном оружии.

Государь Император пришел пешком, вместе с генералом Алексеевым. Кажется, Его Величество пожелал в этот день в последний раз присутствовать на оперативном докладе и пришел прямо оттуда. При входе Его Величества в зал, я скомандовал «Смирно, господа офицеры!» и стал на свое место, на правом фланге своего управления. Его Величество, войдя и поклонившись всем, стал посередине и сказал всем теплые прощальные слова; затем сказал несколько слов генерал Алексеев. Мне они оба были хорошо видны, и я ясно видел, как слезы катились по щекам Его Величества. Плакал и генерал Алексеев. Я чувствовал, как какой-то комок подступает к горлу, что могу сейчас разрыдаться; глаза застилал туман.

Государь стал всех обходить и прощаться со всеми, протягивая каждому руку и глядя каждому в глаза своим чудным, добрым взглядом. Подошла моя очередь; Государь крепко пожал мне руку, в последний раз я видел его чудные глаза. В зале все громче и громче слышались рыдания многих, которые не в силах были сдержаться. Слезы были буквально на глазах у всех. Вдруг один офицер конвоец грохнулся во весь рост, ему стало дурно; затем другой, Георгиевского батальона. Нервы всех были напряжены до крайности.

Государь не смог окончить обхода всех и поспешно повернул к выходу, но, проходя мимо нижних чинов, Его Величество попрощался с ними; они тоже почти все плакали, особенно старики. Его Величество вышел, сел в автомобиль и уехал на вокзал в свой поезд. Это прощание произвело на всех неизгладимое впечатление.

Отъезд Государя в Царское Село ожидался на следующий день. Утром меня вызвал генерал Алексеев и сказал, что никто на вокзал ехать не должен, что поедет он один. Когда я стал ему возражать, указывая, что нельзя же нам запретить проводить своего Государя, генерал Алексеев сказал, что это желание самого Государя, чтобы никто из чинов штаба его не провожал. «Раз это воля Его Величеств, – сказал я, – то, конечно, она будет исполнена, – я сейчас сообщу об этом всем по телефону». Таким образом, никто из чинов штаба Государя не провожал (в записках генерала Дубенского обратное указано ошибочно). Когда генерал Алексеев вернулся с вокзала, я прошел к нему и попросил рассказать, как произошел отъезд Государя.

Надо сказать, что в этот день утром из Петербурга приехали специально для сопровождения Его Величества четыре комиссара. Я их не видел и фамилий их не помню. Когда генерал Алексеев приехал на вокзал, то они ему объявили, что генерал-адъютант Нилов подлежит исключению из числа лиц, которые могут сопровождать Государя. Затем они объявили генералу Алексееву, чтобы он предупредил Государя, что он должен считать себя на положении арестованного.

Генерал Алексеев сказал мне, что он попробовал протестовать, но ему ответили, что по этому поводу получены определенные указания. Сначала генерал Алексеев не хотел брать на себя передачу Его Величеству этого тяжелого поручения, но потом решил, что Государю легче будет выслушать это от него, а не от комиссаров, и потому пошел доложить Его Величеству, что он должен считать себя арестованным. По словам Алексеева, Государь принял эту весть вполне спокойно, известие же о недопущении Нилова его сопровождать очень огорчило Государя.

Его Величество тепло простился с адмиралом, который был страшно взволнован и, по своему обыкновению, бранился, не стесняясь. При прощании адмирал Нилов поцеловал руку Его Величества. Мы были за завтраком, когда мне доложили, что адмирал вернулся с вокзала, ибо ему не разрешили сопровождать Его Величество. Надо было устроить и успокоить расстроенного адмирала. Поместить его в комнате, которую он раньше занимал во дворце, было неудобно, и он сам не хотел этого, поэтому я распорядился поместить его в одной из комнат при моем управлении освободившихся за отъездом членов свиты. Относительно разрешения отъезда его из Ставки была послана телеграмма, и через два дня он беспрепятственно уехал в Царское Село, где и жил, кажется никем не беспокоенный, до своей смерти, два-три года спустя.

Кажется, через три дня после отъезда Его Величества в Ставку прибыл Великий князь Николай Николаевич которого, перед самым своим отречением от престола, Государь Император вновь назначил Верховным главнокомандующим. Его Высочество приехал в сопровождении Великого князя Петра Николаевича и почти всех тех же лиц своей свиты, которые состояли при нем в Ставке в первый год войны. Приехал также и бывший помощник Великого князя по гражданской части князь [В. Н.] Орлов.

После официальной встречи все очень скоро разъехались, а я отчего-то немного задержался, разговаривая с лицами свиты Его Высочества. Как только я выехал от вокзала на Днепровский проспект, то увидел идущую мне навстречу, к вокзалу, революционную процессию со всевозможными красными флагами; я велел шоферу повернуть и вернулся к поезду Великого князя предупредить о приближении этого шествия, чтобы оно не застало бы всех врасплох.

Однако, как я потом узнал, процессия дошла только до вокзала, а к поезду Великого князя не подходила. Наоборот, как мне потом рассказывал Б. М. Петрово-Соловово, вечером к поезду Великого князя пришли делегаты от могилевских фабричных и просили допустить их к Великому князю; Его Высочество принял их в столовой: рабочие держали себя исключительно почтительно и благожелательно по отношению к Великому князю, говорили о том, что все только на него и надеются, что весь народ совсем не так на все смотрит, как в Петербурге, что теперь всем командует Петербург, но что они заставят услышать их голос; в заключение они просили разрешения поцеловать руку Его Высочества.

Днем генерал Алексеев сказал мне, что я должен буду с ним поехать к Великому князю. Перед этим он получил письмо от князя [Г. Е.] Львова о том, что им предлагается Великому князю, для спокойствия в стране, отказаться от поста Верховного главнокомандующего. Таким образом, мы были у Великого князя, зная уже, что Его Высочество не остается верховным, но Алексеев не доложил еще этого Великому князю и вообще никому это еще известно не было.

Оказывается, письмо это должно было прийти в Ставку ко времени приезда Его Высочества и таким образом предупредить вступление Великого князя на пост Верховного главнокомандующего; но, как мне потом говорил начальник Фельдъегерского корпуса [А. Д.] Носов,[323] письмо было отправлено не через Фельдъегерский корпус, а каким-то революционным способом, и, в результате, оно опоздало ровно на сутки.

Когда мы с Алексеевым были у Великого князя, Его Высочество подписал приказ о своем вступлении в Верховное командование войсками и приказал заготовить приказ о двух или трех переменах в высшем командном составе. Из этих перемен помню только, что Великий князь указал сместить адмирала Русина с должности начальника Морского штаба Верховного главнокомандующего; других не помню.

Когда мы вернулись в штаб, то я спросил Алексеева, следует ли проводить эти перемены, если заведомо известно, что завтра уже Великий князь не останется Верховным; не помню, были ли отданы приказы об остальных переменах, но приказ о смене адмирала Русина не был отдан.

На другой день Великий князь должен был принести присягу Временному правительству. Меня вызвал генерал Алексеев и сказал, что он должен был в качестве свидетеля присутствовать при присяге Великого князя, но никак не может, ввиду спешности разных важных дел, поэтому просит меня заменить его и ехать сейчас же в поезд Великого князя, захватив с собой несколько присяжных листов.

При этом генерал Алексеев показал мне письмо князя Львова и сказал, что я могу доложить Великому князю, что я посвящен им, Алексеевым, в этот секрет. Когда я приехал к великокняжескому поезду и прошел в вагон Великого князя, то из начавшегося разговора и какой-то таинственности понял, что Великий князь не знает, известно ли мне, что он не остается Верховным главнокомандующим. Тогда я доложил Его Высочеству, что мне под большим секретом сообщил об этом генерал Алексеев. Великий князь тотчас же крикнул бывшему в соседнем купе Великому князю Петру Николаевичу: «С ним можно не секретничать, он все знает». Тогда я стал говорить Великому князю о том ужасе, к которому мы идем с каждым днем все вернее и вернее; как быстро разлагаются войска, какое ужасное влияние идет из Петербурга; что до сих пор все еще надеялись, что с назначением Великого князя Верховным все еще может поправиться, а что теперь и эта надежда рухнула.

Великий князь вдруг прервал меня и спросил: «Кондзеровский, Вы верите в Бога?» – «Верю, Ваше Высочество». – «Так вот смотрите, вот какую массу телеграмм получил я на пути сюда со всех концов России, от всех слоев населения, с приветствиями мне. Значит, народ смотрит иначе, и это отразится на всем. Верьте, что Господь Бог не оставит Россию, молитесь ему». – «Верю, Ваше Высочество, и молюсь, но повторяю, что все идет такими шагами, что поневоле страшно становится за будущее».

Великий князь был очень взволнован. Перешли в соседний салон, где должна была произойти присяга. Комната была освобождена от лишней мебели, стоял аналой и, в стороне – письменный стол и несколько стульев. Кроме Великих князей Николая Николаевича и Петра Николаевича, присягали: старик принц Александр Петрович Ольденбургский, сын Великого князя Петра Николаевича, Роман Петрович, и пасынок[324] Великого князя Николая Николаевича.

Отец Рыбаков читал слова присяги; я стоял поодаль, смотрел на Великого князя и думал о том, что он переживает, принося эту присягу какому-то самозваному Временному правительству. Когда окончилась присяга, Великий князь взял перо и расписался на лежавшем на аналое присяжном листе, расписался нервно и, когда делал свой обычный росчерк, то перо зацепило бумагу и разбрызгало чернила. Великий князь взял прес-бювар и стал нервно бить им по бумаге, в результате чего получились огромные кляксы. Потом он передал перо Великому князю Петру Николаевичу, и как только тот расписался, начал нервными ударами прикладывать к свежей подписи прес-бювар, и так со всеми остальными, после чего весь присяжный лист приобрел печальный вид. Великий князь отдал этот лист мне и простился со мной. В тот же день Великий князь объявил всем лицам своей свиты, что он не остается Верховным главнокомандующим, после чего все состоявшие при нем лица приехали ко мне с просьбой немедленно уволить их всех от службы.

Почти все собрались в моем кабинете и подписывали заготовлявшиеся для каждого по моему приказанию прошения об увольнении от службы; у некоторых, как генерал Крупенский, князь [Л. А.] Шаховской,[325] причина была преклонный возраст; когда я обратился к князю Орлову и спросил, какую причину он выставляет для своей отставки, то генерал Крупенский сказал: «Какая же может быть причина – довольно посмотреть на князя, и будет ясно, что он служить не может». Тогда же приезжал и князь Роман Петрович. Просьбы всех были удовлетворены.

Еще через день мы провожали Великого князя, который с разрешения Временного правительства отправился в Крым. Верховным главнокомандующим был назначен генерал Алексеев. Должность начальника штаба исправлял помощник начальника штаба, генерал Клембовский.

Если не ошибаюсь, тотчас после отъезда из Ставки Государя Императора к нам приехал генерал Поливанов. По каким, собственно, делам он приезжал, я не помню, помню только, что он буквально сиял, так был доволен событиями. Он являлся тогда как бы правой рукой Гучкова по военным вопросам и назначен был председателем особой комиссии, ставшей известной под названием «поливановской». Поливанов поручил мне, совместно с Лукомским, составить ему список высших начальников, отметив, кто, по нашему мнению, достоин повышения и кто, наоборот, не соответствует своему назначению. Тогда же приезжали из Главного штаба два полковника Генерального штаба, князь [Г. Н.] Туманов[326] и другой, которого фамилии не помню. Эти два молодых полковника стали неузнаваемы, и Алексеев сказал мне про них: «С ними нельзя разговаривать, у них мозги какой-то красной пеленой покрыты».

Особенно князь Туманов производил впечатление какого-то болезненно восторженного всем происходящим человека. Говорили, что он действительно честно увлекался. Потом, при [А. Ф.] Керенском, он был назначен помощником военного министра и был зверски убит при большевистском перевороте.

Потом начались приезды в Ставку новых лиц, до сих пор нам чуждых, а теперь ставших нашим начальством. Прежде всех приехал новый военный министр [А. И.] Гучков. За недолгое время своего министерства он побывал у нас несколько раз и успел побывать на всех фронтах. Ездил он, конечно, в специальном поезде с полным комфортом. Главной его заботой было обновление командного состава, т. е. вопрос специально по моей части.

Кажется в первый же его приезд, когда он сидел в кабинете Алексеева, меня потребовали туда, и начался разбор высшего командного состава. Не помню, в какую армию надо было назначить командующего, но затруднялись выбором; тогда я сказал: «Почему же вы не хотите взять генерала [Л. Н.] Бельковича?[327]». Гучков посмотрел какой-то список и сказал: «Да, у меня о нем хорошие сведения». Меня заинтересовал этот список в руках Гучкова, – потом мне удалось узнать, что это такое было: так как сам он, конечно, не знал личного состава армии, то он предлагал тем, кого ему приходилось видеть и кому, вероятно, он доверял давать свои заключения о тех генералах, кого кто знал, причем предлагалось только отметить против фамилии плюс или минус, а затем из сопоставления отметок нескольких лиц получалось суждение о том или ином генерале.

Первые перемены в командном составе были решены в Ставке, а затем, по мере посещения каждого фронта, мы получали телеграммы о новых переменах, решенных Гучковым с главнокомандующим каждого фронта. Тут началось что-то невероятное: пошли массовые отчисления от должностей и, соответственно с этим, замощения высших должностей и следующих за ними и т. д. – другими словами, пошла, в полном смысле этого слова, чехарда. Если принять во внимание, что каждый главнокомандующий возбуждал ходатайство о замещении открывающейся должности кандидатом по своему выбору, то можно себе представить, что это было.

Как мы все это не перепутали, я сам не понимаю, ибо постоянно случалось, что одного и того же генерала разные главнокомандующие просили назначить на разные должности. Например, Е. К. Миллера просили к себе сразу три главнокомандующих. У меня в управлении все вопросы о назначении на командные должности были сосредоточены в делопроизводстве полковника Барсова, который вообще был слаб, а тут совершенно потерял голову от той массы перемен, которые начались. Мне пришлось поэтому всецело взять это делопроизводство в свои руки и думаю, что только благодаря моей тогда хорошей памяти и знания высшего командного состава, мы благополучно вышли из этой чехарды. Говоря «мы», я имею в виду мою канцелярию, но армия из всего этого вышла совсем не благополучно. Перемены были массовые, так что почти ни один начальник дивизии не остался на своем посту; весь командный состав армии был переменен, все переезжали с одной должности на другую или были выброшены по «непригодности», и все это незадолго до готовившегося большого весеннего наступления.

Помню, что, проезжая через Могилев с Юго-Западного фронта, Гучков телеграммой вызвал меня приехать с докладом к нему к приходу его поезда; проезжал он ночью; я приехал на вокзал, прошел в его вагон и застал его совсем больным, – не знаю, чем он страдал, но дышал тяжело. Я в общих чертах доложил ему о произведенных в командном составе переменах и был отпущен.

Вскоре после назначения М. В. Алексеева Верховным главнокомандующим пошли слухи о том, что начальником штаба не будет оставлен Клембовский, который, как занимавший место помощника начальника штаба, мог, естественно, рассчитывать на это назначение. Надо сказать, что Клембовский с самого прибытия своего в Ставку усиленно заботился о своем престиже и хотел, по-видимому, все прибрать к рукам; но тут ему, прежде всего, пришлось столкнуться с А. С Лукомским, который был генерал-квартирмейстером и характер которого был далеко не податливым. Клембовский потребовал, чтобы Лукомский все докладывал ему, дабы он был в курсе операций; Лукомский же решительно отказался, заявив, что он имеет право личного доклада начальнику штаба, от которого не откажется, докладывать же второй раз не имеет времени; готов, однако, присылать ему для просмотра все получаемые телеграммы.

Относительно меня Клембовский испросил у Алексеева, чтобы я докладывал только ему, что Алексеев одобрил. Зная, что мои доклады вообще не интересуют Алексеева и что ввиду его болезни надо, конечно, как можно меньше утруждать его докладами, я не противоречил и с докладами к Алексееву ходить перестал. Однако у Клембовского все же и со мной выходили недоразумения, ибо часто Алексеев вызывал меня по телефону, прося ему доложить то или другое; я шел, конечно, прямо к Алексееву, давал требуемую справку и получал распоряжение к исполнению; если я не успевал или забывал зайти сейчас же к Клембовскому и доложить обо всем, он был недоволен и мне это высказывал.

Так было то недолгое время, что Клембовский был помощником Алексеева, как начальника штаба, так продолжалось и тогда, когда Алексеев был назначен Верховным главнокомандующим, а Клембовский исполнял должность начальника штаба. Помещались они рядом, в здании, занятом Управлением генерал-квартирмейстера. Алексеев, к чести его, наотрез отказался переехать в помещение, которое занимал раньше Государь Император, и остался в тех же комнатах, которые занимал до этого. Клембовскому тут же устроили две комнаты.

Отчасти отношения, создавшиеся у него с Клембовским, отчасти полная невозможность совместной работы с Алексеевым, привели к тому, что Лукомский очень скоро после революции попросил отпустить его на фронт. Будучи взят в Ставку генералом [В. И.] Гурко,[328] временно заменявшим Алексеева во время его болезни, Лукомский очень быстро завел свои порядки, и рука его, рука не легкая, дала себя чувствовать всем в управлении. В результате очень скоро работа там пошла совсем иначе: дружная, толковая, в полном контакте с другими управлениями Ставки. Надо сказать правду, сначала офицеры кряхтели и бранились, но потом скоро поняли, что у них появился действительно настоящий генерал-квартирмейстер и оценили его. Нечего и говорить, что при Гурко Лукомскому дана была должная самостоятельность, в какие-либо мелочи Гурко отнюдь не входил.

Но иначе пошло дело с возвращением М. В. Алексеева. Когда прошли кошмарные дни революции и отречения Государя, когда здоровье Алексеева поправилось, и он мог снова заняться всецело оперативными вопросами, он стал, как до своей болезни, сам писать всякие телеграммы и т. п. Если это вполне соответствовало наличию такого генерал-квартирмейстера, каким был Пустовойтенко, то, конечно, этого не мог перенести Лукомский. У него с Алексеевым, по этому поводу, было одно объяснение, потом второе, в результате которого он просил предоставить ему корпус. Алексеев согласился.

Лукомский хотел получить корпус на Юго-Западном фронте, где он отлично командовал 32-й пехотной дивизией, участвовавшей в Брусиловском прорыве, но на Юго-Западном фронте вакантного корпуса не было в тот день, когда он пришел ко мне с известием о своем уходе. Лукомский, хотевший как можно скорей уйти, решил тогда принять вакантный в то время 1-й армейский корпус на Северном фронте. Назначение это состоялось очень скоро, и он уехал.

Как я говорил выше, офицеры его управления успели оценить его и тепло простились с ним. Я был очень огорчен отъездом Лукомского, – не говоря о том, что у меня лично были с ним и раньше и во все время его пребывания в Ставке самые лучшие отношения, но и работа дежурства с его управлением шла очень хорошо, не так как раньше.

Тем временем, пошли слухи о том, что начальником штаба будет назначен генерал [А. И.] Деникин.[329] Алексеев на вопросы по этому поводу говорил, что он ничего не знает, что не имеет в виду брать нового начальника штаба. Однако, в один из приездов в Ставку военного министра Гучкова, когда я приехал на вокзал, то к своему удивлению увидел в общем зале Деникина; «Ваше превосходительство, что Вы здесь делаете?» – «Да вот, второй день сижу здесь. Гучков велел мне сюда приехать ко времени его приезда в Могилев, я здесь и сижу». – «Отчего же Вы в город не приедете, в наше собрание, неужели так здесь и сидите?» – «Да, положение мое такое двусмысленное, что мне пока в штаб приезжать неудобно!»

Вскоре пришел поезд, приехал Гучков, переговорил с Алексеевым, и вопрос о назначении Деникина начальником штаба был решен в положительном смысле. Естественно, что тогда должен был решиться вопрос о Клембовском, который был поставлен в неприятное положение. Кажется, Гучков переговорил с ним и предложил ему армию, но Клембовский ответил, что он армией уже командовал до назначения в Ставку и принимать теперь опять армию считает для себя обидным и желал бы или быть назначенным главнокомандующим каким-либо фронтом или в Военный совет. На назначение главнокомандующим фронтом Гучков не согласился и сказал, что он будет назначен членом Военного совета.

В этот свой приезд Гучков был со своими двумя помощниками, генералом Филатьевым и генералом Новицким (Василием),[330] и постоянно с ними в стороне шушукался, что производило пренеприятное впечатление. Если не ошибаюсь, это был приезд нескольких министров нового правительства в Ставку, когда они, один за другим, появлялись на площадке вагона и заявляли: «я такой-то» и затем говорили разные громкие слова о свободе, новой жизни и т. д.

Помню прекрасно, что гораздо большее впечатление, чем они, на меня произвели матросы Гвардейского экипажа, которые составляли охрану поезда. Алексеев, который приехал на вокзал встречать министров, что-то им говорил приветственное, и вот тут то я обратил внимание на близко стоявшего от Алексеева и от меня красавца матроса, который буквально впился глазами в Алексеева; взгляд этот меня поразил, – в нем было что-то безумно злобное, кровожадное, можно сказать сатанинское. Потом, когда они заслужили название «красы и гордости русской революции», я вспоминал этого матроса и его хищный взгляд, – от этого зверя действительно можно было ожидать всего решительно в смысле ярости, злобы, кровожадности.

В этот приезд Гучкова был решен вопрос и относительно меня. Надо сказать, что еще раньше, в один из своих приездов, Гучков обратился к Алексееву с просьбой указать ему кого-нибудь для замещения должности начальника Главного штаба, так как там предстоит большая созидательная работа, теперешний же начальник штаба, [Н. П.] Михневич,[331] стар и с этим делом не справится. М. В. Алексеев ответил, что для этой должности вполне готов генерал Кондзеровский, который долго был дежурным генералом Главного штаба, а с начала войны состоит дежурным генералом в Ставке.

Разговор этот, переданный мне М. В. Алексеевым, происходил у нас в столовой за завтраком, и Алексеев тогда же указал на меня Гучкову; когда мы все вышли из-за стола, мне сказали, что Гучков просит меня к себе в автомобиль; мы сели вдвоем в автомобиль, и по дороге от столовой до штаба он мне сказал, что просит меня принять назначение на должность начальника Главного штаба; я ему отвечал, что там теперь предстоит слишком трудная работа, что мне с ней не справится и т. д., на что Гучков сказал, что потому он меня и берет и т. п.; в конце концов, разговор окончился тем, что я просил дать мне три дня срока для ответа.

Когда я узнал, что Алексеев сам предложил Гучкову взять меня и что таким образом мне нельзя рассчитывать на то, чтобы он по моей просьбе заявил Гучкову, что оставление мною должности дежурного генерала в Ставке крайне нежелательно, – я решил, что у меня нет никаких придирок, по которым я мог бы отказаться от предложенной мне должности, я дал телеграмму о своем согласии принять назначение.

Прошло несколько дней, и Гучков как раз приехал с министрами на совещание в Ставку; тогда же приехал как раз Деникин, как я рассказывал выше. Гучкова сопровождали Новицкий и Филатьев. Василий Новицкий был мой товарищ по академии, которую он кончил в нашем выпуске первым и действительно был очень способный офицер, но мне он никогда не нравился, а особенно я был даже настроен против него, когда он после Японской войны проявил себя с очень некрасивой стороны своим сотрудничеством в газете «Военный голос»,[332] где он помещал крайне неподходящие для русского офицера статьи. Вообще, это был человек определенно несоответствующих хорошему офицеру взглядов, вел знакомство с очень подозрительными в политическом отношении элементами и в связи со всем этим его служебное продвижение по Генеральному штабу было задержано. На войне, как раз перед революцией, он, занимая должность не то начальника дивизии, не то командира бригады, был представлен к отчислению от должности по обвинению в том, что по его вине бывшие под его начальством части подверглись жестокой немецкой атаке с удушливыми газами, не будучи им своевременно уведены на наш берег реки.

Как бы то ни было, для него революция произошла как раз вовремя, и дело это было замято, ввиду назначения его помощником военного министра, должность, на которую он попал, вероятно, вследствие того, что его революционность была хорошо известна таким деятелям революции, как Гучков, вероятно, лично его знавшим.

Другим помощником был Филатьев. До войны он служил в канцелярии Военного министерства, затем был помощником главного начальника снабжений Западного фронта, а потом, когда организовался военно-промышленный комитет, то он состоял в нем, если не ошибаюсь, представителем от военного ведомства, откуда и близость его к Гучкову. С Филатьевым мы были до войны знакомы домами и нередко играли с ним в карты; особой симпатии я к нему не питал, но отношения у нас были всегда хорошие.

Вскоре после приезда Гучкова со своими помощниками мне доложили, что генерал Филатьев передал одному из моих офицеров написанную им записку с приказанием немедленно отправить ее телеграммой в Петербург начальнику Главного штаба; записка эта заключала приказание военного министра задержать объявление в приказе моего назначения начальником Главного штаба.

Это было утром. После того было заседание, причем, между прочим, обсуждался вопрос о необходимости сокращения штатов Штаба Верховного главнокомандующего, который, по общему мнению, был страшно раздут. Рассматривались эти штаты в большом заседании в гостинице «Бристоль», при участии нескольких министров и старших представителей всех управлений штаба. Когда, после рассмотрения штатов инспекторов артиллерии и инженерных войск, оказалось, что штаты этих управлений не только не будут сокращены, но даже будут расширены, – я не выдержал и громко заметил, что в результате выходит, что штаты Ставки вместо сокращения, наоборот, – расширяются; это мое замечание произвело, кажется, не особенно приятное впечатление на новых вершителей всех судеб и его замяли. Заседание кончилось, а мне никто ни слова не говорил.

Наконец, после обеда, когда Гучков уже ушел в отведенный ему в гостинице «Бристоль» номер, я поймал одного из его помощников, кажется Новицкого, и попросил его немедленно доложить Гучкову, что я прошу его со мной объясниться, что я знаю, что мое назначение задержано, что я этого назначения не просил, а он сам на нем настаивал, но что теперь я, во всяком случае, хотел бы знать, в чем дело.

Новицкий очень скоро вернулся и сказал, что Гучков просит меня к себе. Я вошел к нему в номер, и здесь в присутствии обоих помощников состоялось объяснение. Гучков сказал мне, что мое назначение начальником Главного штаба состояться не может; на мое замечание, что я этого назначения и не хотел, но что теперь желал бы знать причины, по которым оно не может состояться, Гучков мне заявил, что своим отношением к армии я восстановил всех против себя.

Чего, чего, но этого я не ожидал и взволнованно воскликнул: «Это ложь, в армии меня давно и хорошо знают, и я совершенно спокоен за отношение армии ко мне, – это не то!» Затем я повторил, что всю войну оставался на той же должности, ни к каким повышениям не стремился и буду рад на этой своей должности и остаться.

«Нет, – сказал Гучков, – я Вас на этой должности оставить не могу, – Вы будете назначены в Военный совет». – «Что же это, почетная ссылка в архив? В 48 лет в Военный совет это очень лестно, там таких молодых, наверно, никогда еще не было». – «Мы будем пользоваться Вашим опытом и используем Вас там». – «Это слова, я это прекрасно понимаю. Во всяком случае, так как я за всю войну не пользовался ни одним днем отпуска, то я буду просить дать мне, по сдаче должности, двухмесячный отпуск». – «Пожалуйста, конечно, пожалуйста, я никаких препятствий к этому не вижу». Тем разговор и кончился.

На другой день я доложил о своем разговоре как своему новому начальнику, генералу Деникину, так и генералу Алексееву. Не знаю, говорил ли с Гучковым обо мне Алексеев, думаю, что нет, но Деникин в тот же день, во время заседания, передал Гучкову записку, в которой он писал, что никого другого на должности дежурного генерала иметь не хотел бы, кроме меня. На это Гучков ответил, что это невозможно.

Сначала предполагалось назначить начальником Главного штаба В. Н. Минута,[333] а дежурным генералом в Ставку А. П. Архангельского, но потом сделали наоборот: Архангельский был назначен начальником Главного штаба, а Минут на мое место в Ставку. Приезд Минута затянулся, и мне пришлось остаться в Ставке до 24 мая, когда я сдал должность и выехал с семьей на Кавказ.

За это время революционное настроение армии вело ее гигантскими шагами к полному разложению. Ставка, конечно, тоже постепенно шла в том же направлении, но все же, до последнего дня моего там пребывания, порядок и дисциплина в Ставке еще поддерживались. […]

Когда вместо Гучкова военным министром сделался Керенский, Алексеев мне сказал, что для моего собственного спокойствия мне следовало бы получить от него лично подтверждение разрешения мне отпуска. Поэтому, в первый же приезд Керенского в роли военного министра в Могилев, Алексеев, едучи на вокзал, взял меня с собой.

Сначала он прошел в вагон-салон Керенского сам, оставался там очень недолго и затем, выйдя из вагона, позвал меня и представил меня Керенскому; тот поздоровался и, когда я ему сказал, что хотел бы получить от него подтверждение разрешения моего отпуска, то он спросил: «Вы куда хотите ехать, на Кавказ?» – «Да, хочу проехать на Кавказ, в Ессентуки, там воды, которые очень хороши для моей печени». – «Ну, теперь, после принятых нами мер, порядок на железных дорогах восстановился, и вы проедете вполне благополучно». – «Если, г. министр, вы посмотрите в это окно на поезд, только что пришедший с юга, то, я думаю, вы будете другого мнения по этому вопросу». Керенский высунулся в открытое окно, посмотрел, несколько изменился в лице и затем тотчас же меня отпустил.

Можно, собственно, и не пояснять, что он увидел в окно – это была обычная тогда картина; поезд был облеплен «товарищами», точно мухами, они были и на крышах, и на подножках, лезли в окна и вылезали из окон; картина эта поневоле заставила г. Керенского сбавить свой тон и прикусить язычок. Это была моя единственная встреча с Керенским.

День моего отъезда из Ставки совпал с приездом туда нового Верховного главнокомандующего, генерала [А. А.] Брусилова. Он приезжал утром, я уезжал днем. Так как я уже никакой должности в Ставке не занимал, то и не поехал встречать его на вокзал. Встреча была вполне официальная, с почетным караулом от Георгиевского батальона. Все старшие чины, конечно, были на встрече.

И вот, прямо с вокзала, все более мне близкие, а именно адмирал Русин, генерал Минут, Петрово-Соловово, еще кто-то приехали ко мне в полном ужасе. Оказывается, новый Верховный не обратил никакого внимания на стоявших на фланге генералов, никому не подал руки, но, когда к нему с рапортом, держа ружье на караул, подошли назначенные от караула в ординарцы и на посылки, то, приняв их рапорт, он каждому протянул руку; те были в полном замешательстве, не зная, как поступить и что делать с винтовкой. Конечно, на всех это произвело ошеломляющее впечатление.

Я был счастлив, что мне не пришлось ни одного дня служить с таким Верховным.

Верховные Главнокомандующие Великий князь Николай Николаевич и Император Николай II в воспоминаниях современников

Император Николай II и Великий князь Николай Николаевич младший на параде. 1913 г. Фото К. Буллы.

Н. Н. Головин

Верховный Главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич[334]

В будущей истории Российской армии имя Великого князя Николая Николаевича будет стоять в ряду наиболее выдающихся российских полководцев. Он был военачальником «Божьей Милостью». Но самым ценным в нем было то, что он не зарыл данный ему талант в землю, а постоянно работал над своим образованием и усовершенствованием. Он верил в военную науку и в то, что таковая не делается с налета, прочтением одной-двух книжек, а только непрестанным, военным трудом. Чтобы приобщиться к военной науке, он еще молодым офицером поступил в Николаевскую академию Генерального штаба. Блестяще ее окончив, он продолжал затем все время следить за военной наукой, не остановив этой своей работы даже в эмиграции, до последнего года своей жизни.

Когда 20 июля (2 августа) [1914 г. ],[335] на второй день объявления нам Германией войны, Государю Императору благоугодно было назначить Великого князя Николая Николаевича Верховным главнокомандующим, не только вся армия, но и вся Россия приветствовали это назначение. Тяжесть ответственности, которая ложилась вместе с этим назначением на плечи Великого князя, была огромной. Эта тяжесть увеличивалась тем, что в предшествующее мировой войне мирное время Великий князь не предназначался на должность Верховного главнокомандующего, а лишь на должность командующего 6-й армией, остававшейся в тылу в качестве обсервационной армии на побережье Балтийского моря. Вследствие интриг, направленных против него со стороны генерала [В. А.] Сухомлинова, он был отстранен от какого-либо участия в составлении плана войны. Он был даже лишен возможности в мирное время подготовить для себя высших чинов своего штаба. Посему, когда Великий князь Николай Николаевич стал Верховным главнокомандующим, он должен был принять Ставку такою, какою она уже была составлена. Таким образом, ближайшими помощниками Великого князя стали лица ему совершенно неизвестные и, что хуже всего, повинные в ошибках составленного ими плана войны. Вот почему потребовался некоторый период времени для того, чтобы Великий князь Николай Николаевич вполне ознакомился с порученным ему делом и прежде чем он мог приняться за исправление ошибок плана войны.

Такое первое радикальное исправление было произведено 16 (29) августа, когда он отменил все распоряжение Ставки по сбору 9-й и 10-й армий для наступления в Познанском направлении и направил все свободные силы для победного завершения Галицийской битвы. «Этот сбор сил в одну массу, – говорится в изданном большевиками кратком стратегическом очерке Мировой войны,[336] – делается всецело по инициативе Верховного главнокомандующего. Победой в Галицийской битве Великий князь Николай Николаевич ликвидировал стратегические последствия неудачных действий в Восточной Пруссии армий ген[ерала] [А. В.] Самсонова и ген[ерала] [П. К. фон] Ренненкампфа.

Просвещенная воля Великого князя Николая Николаевича нашла вскоре яркое выражение в решительном контрманевре, произведенным им против маневра [П. фон] Гинденбурга и [Э.] Людендорфа, вторгнувшихся в левобережную Польшу с целью помочь разбитым в Галицийской битве австро-венгерскими армиям, собравшимся в районе Кракова. Этот контрманевр почитается многими военно-научными авторитетами, и в их числе маршалом [Ф.] Фошем, как самое замечательное проявление новейшего военного искусства.

Сверхчеловеческие усилия характера и большое умение проявил Великий князь Николай Николаевич в катастрофическую для нас летнюю кампанию 1915 г. Лишенные подвоза снарядов и снабжения пулеметами и ружьями, наши армии не могли сопротивляться германцам, перебросившим свои главные силы из Франции против России. От Великого князя Николая Николаевича потребовались большое искусство и выдающееся самообладание, чтобы в подобных условиях вывести наши армии из «Польского мешка». Великому князю Николаю Николаевичу удалось это сделать, и при этом в такой мере, что в августе месяце 1915 г., ко времени сдачи им Верховного главнокомандования Государю Императору, наши армии могли приступить к прочному закреплению на новом оборонительном рубеже, на котором следовало ожидать прибытия нужного им снабжения.

Воскресшая Россия оценит великий полководческий подвиг Великого князя Николая Николаевича, и можно с уверенностью предсказать, что много памятников будет ему воздвигнуто по широкому простору земли российской.

Н. Н. Головин

Смена Верховного Главнокомандования в 1915 г.[337]

Кризис в Верховном главном командовании

Изучаемые нами протоколы вскрывают, что сами министры, несомненно, подготовляли кризис Верховного главнокомандования. Но делали это они бессознательно, ибо они так же, как и вся Россия, глубоко почитали самого Верховного главнокомандующего, Великого князя Николая Николаевича.

В заседании 6 (19) августа генерал [А. А.] Поливанов, обрисовав самыми сгущенными красками тяжелое положение армии, заявил:[338]

«Как ни ужасно то, что происходит на фронте, есть еще одно гораздо более страшное событие, которое угрожает России. Я сознательно нарушу служебную тайну и данное мною слово до времени молчать. Я обязан предупредить правительство, что сегодня утром на докладе Его Величество объявил мне о принятом им решении устранить Великого князя и лично вступить в командование армией».

«Это сообщение военного министра, – записывает дальше А. Н. Яхонтов,[339] – вызвало в Совете сильнейшее волнение. Все заговорили сразу, и поднялся такой перекрестный разговор, что невозможно было уловить отдельных выступлений. Видно было, до какой степени большинство потрясено услышанной новостью, которая явилась последним оглушительным ударом среди переживаемых военных несчастий и внутренних осложнений».

Мы не приводим здесь полностью того обмена мнений, который произошел вслед за тем между министрами и который слово в слово записан А. Н. Яхонтовым. Это привело бы к слишком большому удлинению выдержек из работы последнего. Этот обмен мнений чрезвычайно показателен. Из него видно, каким общим доверием пользуется имя Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича.

«…Великий князь Николай Николаевич, – говорит министр внутренних дел князь [Н. Б.] Щербатов, – несмотря на все происходящее на фронте, не потерял своей популярности, и как в армии, так и в широких кругах населения с его именем связаны надежды на будущее».[340]

В таком же духе говорят все министры, и в том числе А. В. Кривошеин, резкое осуждение Ставки которого мы выше приводили; теперь он говорит:[341] «…популярность Великого князя еще крепка, и он является лозунгом, вокруг которого объединяются последние надежды. Армия тоже, возмущаясь командирами и штабами, считает Николая Николаевича истинным вождем. И вдруг смена Верховного главнокомандования. Какое безотрадное впечатление и в обществе, и в народных массах, и в войсках. Я понимаю тех, кто говорит, что потеряешь равновесие душевное. Нужно иметь особенные нервы, чтобы выдерживать все происходящее. Россия переживала более тяжелые эпохи, но никогда не было такой, когда все делается к тому, чтобы еще усложнить и запутать и без того безвыходное положение».

В течение целого ряда последующих заседаний Совет министров нервно обсуждает вопрос о предстоящей смене Верховного главнокомандования. Он даже боится возмущения в стране.

Московская городская дума посылает приветствие Великому князю Николаю Николаевичу с выражением к нему непоколебимого доверия. Генерал Поливанов в секретном заседании 19 августа (1 сентября) на предложение председателя Совета министров И. Л. Горемыкина «не отвечать всем этим болтунам и не обращать на них внимания…» заявляет:[342]

«Не могу согласиться с предлагаемым г[осподином] председателем Совета министров упрощенным решением вопроса величайшей политической важности. Важно иметь в виду, что городское управление первопрестольной столицы на всю Россию заявляет о своем непоколебимом доверии к Великому князю, Верховному главнокомандующему, как вождю наших армий против врага. На этот факт мы должны обратить внимание Его Величества и просить отложить свой отъезд в Ставку и смену командования».

«Нельзя не считаться с тем, – говорит вслед за этим обер-прокурор Светлейшего Синода А. Д. Самарин, – что постановление о доверии Великому князю было принято Московской городской думой единогласно. Даже Шмаков[343] и его приверженцы голосовали за резолюцию. При таких условиях было бы трудно квалифицировать ее как революционную. Не революция, а бесконечный страх за будущее. Нам нужно честно, без утайки и оговорок объяснить Государю, что задуманный им шаг, помимо всего прочего, является величайшим риском для династии. Как верноподданные слуги русского Царя, с которым связаны все судьбы нашей Родины, мы обязаны сказать, что увольнение Великого князя недопустимо, что мы не отвечаем за порядок и безопасность в стране».[344] В результате министры в заседании 20 августа (2 сентября), происходившем под личным председательством Государя, обратились к нему с просьбой не производить смены Верховного главнокомандующего.

21 же августа (3 сентября) все министры, за исключением председателя Совета министров И. Л. Горемыкина и министра юстиции А. А. Хвостова, послали Государю Императору коллективное всеподданнейшее письмо следующего содержания:[345]

«Всемилостивейший Государь,

Не поставьте нам в вину наше смелое и откровенное обращение к Вам. Поступить так нас обязывают верноподданнический долг и любовь к Вам и Родине и тревожное сознание грозного значения совершающихся ныне событий.

Вчера, в заседании Совета министров, под Вашим личным председательством, мы повергли перед Вами единодушную просьбу о том, чтобы Великий князь Николай Николаевич не был отстранен от участия в Верховном командовании армией. Но мы опасаемся, что Вашему Императорскому Величеству не угодно было склониться на мольбу нашу и, смеем думать, всей верной Вам России.

Государь, еще раз осмеливаемся Вам высказать, что принятие Вами такого решения грозит, по нашему крайнему разумению, России, Вам и династии Вашей тяжелыми последствиями.

В том же заседании воочию сказалось коренное разномыслие между председателем Совета министров и нами в оценке происходящих внутри страны событий и в установлении образа действий правительства. Такое положение, во всякое время недопустимое, в настоящие дни гибельно.

Находясь в таких условиях, мы теряем веру в возможность с сознанием пользы служить Вам и Родине.

Вашего Императорского Величества верноподданные:

Петр Харитонов[346]

Александр Кривошеин

Сергей Сазонов

Петр Барк

Князь Н. Щербатов

Александр Самарин

Граф Павел Игнатьев[347]

Князь Всеволод Шаховской[348]». Так говорят и действуют те же лица, которые только что перед этим буквально поносили Ставку и при этом в своей критике затрагивали не только вопрос исполнения, но и принципиальные стратегические решения. Таким принципиальным решением явился отвод Русской армии вглубь страны, и это решение могло исходить только от самого Верховного главнокомандующего. Таким образом, в своей критике министры, по существу дела, нападали и на Верховное главнокомандование.

Интересно проследить по мемуарам самого военного министра Поливанова, как он относился к вопросу о смене Великого князя. В этих мемуарах генерал Поливанов является противником смены. Он рассказывает, как он старался ее предотвратить, и нет основания заподозривать искренность его записей.

Но как же тогда совместить его доклады в Совете министров? Ведь они являются тем маслом, которое все время подливалось в огонь.

Мы уже говорили выше о том психологическом явлении, которое наблюдалось не только на русском, но на других фронтах: пессимизм растет по мере удаления от боевых линий. Общее отступление наших армий вызывает панику в тылу и в том числе в Совете министров. О паническом настроении самого генерала Поливанова свидетельствует один поразительный факт. В заседании Совета министров 12 (25) августа, рассказывая о своей поездке в Ставку с письмом Государя к Великому князю, в котором писалось о смене Верховного главнокомандующего, генерал Поливанов говорит:

«Должен сознаться, что я отправлялся в Ставку с весьма смутным чувством, отнюдь не будучи уверен в благополучном исходе моей миссии. К счастью, мои опасения не оправдались. Великий князь, как я подозреваю по некоторым признакам, уже был предупрежден об ожидающейся перемене, но не знал, в какой форме она произойдет, и, по-видимому, боялся худшего. Прочтя письмо, Его Высочество обрадовался и принял меня как вестника милости необычайной. Ни о какой возможности сопротивления или неповиновения не может быть и речи».[349]

Каждому бывшему в те времена на фронте хорошо известно, что не было абсолютно никаких данных опасаться какого бы то ни было переворота. Кроме того, рыцарский и лояльный характер самого Великого князя должен был бы заставить откинуть всякое опасение подобного рода. Между тем, из слов генерала Поливанова видно, что он именно опасался неподчинения Великого князя повелению Государя императора, т. е., по существу дела, переворота. Такое опасение могло родиться только в панически настроенном воображении.

Таково было настроение лишь непосредственно стоявших у власти. Посмотрим теперь, как переживалось наше отступление в общественных и обывательских кругах. Для оценки этого настроения может послужить чрезвычайно ценный документ, найденный в личном архиве императора Николая II.[350] Это доклад членов Военно-морской комиссии Государственной думы, поданный Государю в августе 1915 г. Доклад не помечен датой, но, судя по упоминанию о сдаче Ковно, он не мог быть представлен ранее, чем в августе 1915 г. Вместе с тем он, как видно из текста, относится к тому времени, когда Верховным главнокомандующим был еще Великий князь Николай Николаевич. Таким образом, этот доклад выражает собой настроение руководящих общественных кругов как раз в тот момент, когда наверху назревала смена Верховного главнокомандования. […]

Из этого доклада можно убедиться, что наши общественные круги переживали отступление наших армий вглубь страны с большим спокойствием, нежели само правительство. На них сильное впечатление производит не самый факт отхода, а те причины, которые его вызвали. На первом месте среди этих причин ставится катастрофа в боевом снабжении. Поэтому красной нитью проходят в докладе осуждение правящих верхов и стремление общественности захватить руководство тыловой работой в свои руки. Правда, последняя мысль не высказывается прямо. Составители доклада ходят около нее окольными путями, высказывая ее наиболее ярко только в вопросе о рытье окопов внутри страны.

Но, тем не менее, эта мысль является лейтмотивом всего доклада. Нужно помнить, что разбираемый нами доклад совпадает с начальным периодом промышленной мобилизации, поднятой общественными же кругами.

Внимательно изучая доклад, нельзя не заметить, что он весь представляет собой сложный переплет действительно серьезных обвинений правительства и Главнокомандования с указанием на упущения более чем ничтожного характера. Таким прямо комическим моментом в трагическом тоне доклада является, например, упоминание о «потрясающей речи одного из членов Государственной думы» о плохом укреплении Пскова.

Но все эти отклонения доклада от серьезного тона свидетельствуют о той тревоге, которая распространяется в стране. Несомненно, что нервность этого настроения и привела к малой отчетливости редакции его основной мысли. Насколько форма доклада не отвечает его содержанию, лучшим примером может служить его конец. Этот конец говорит о том, что «только непререкаемой Царскою властью можно установить согласие между Ставкою Великого князя, Верховного главнокомандующего и правительством». Император Николай II, прочитав доклад, имел полное право сделать логический вывод о том, что русские общественные круги желают, чтобы монарх в своем лице совместил управление страной и Верховное главнокомандование.

Несомненно, что удаление Великого князя Николая Николаевича обусловливалось также и влиянием, идущим из непосредственного окружения императора. Напечатанные ныне письма императрицы Александры Федоровны не оставляют в этом сомнения. Но мы настаиваем на том, что под влиянием революционных настроений эта смена слишком исключительно приписывалась влияниям личного характера. Несомненно, что общие причины в вопросе смены Верховного главнокомандующего имели на Государя большее влияние, чем личные мотивы, и нет никаких оснований заподозрить искренность слов Государя, объявившего свое вступление в командование армией желанием лично стать во главе войск в минуты катастрофы.

Увольнение Великого князя Николая Николаевича и вступление в Верховное главнокомандование Государя Императора

Смена Верховного главнокомандующего произошла 23 августа (5 августа). Верховным главнокомандующим стал Государь с начальником штаба генералом [М. В.] Алексеевым. По существу говоря, последний и становился теперь Верховным главнокомандующим. Это понимала вся армия, и это в известной степени примирило с происшедшей переменой, так как высшие лица штаба Великого князя Николая Николаевича были крайне непопулярны.

Какое впечатление произвела эта смена на самую армию?

«Этот значительный по существу акт, – пишет генерал Деникин в своем труде “Очерки русской смуты”,[351] – не произвел большого впечатления. Генералитет и офицерство отдавали себе ясный отчет в том, что личное участие Государя в командовании будет лишь внешнее, и потому всех интересовал более вопрос: кто будет начальником штаба?

Назначение генерала Алексеева успокоило офицерство. Что касается солдатской массы, то она не вникала в технику управления; для нее Царь и раньше был верховным вождем армии, и ее смущало несколько одно лишь обстоятельство: издавна в народе укоренилось убеждение, что Царь несчастлив».

Эти строки, написанные одним из наиболее видных вождей Белого движения, грешат тем же непониманием народных масс, которое привело затем самого автора цитированных выше строк к крушению. То, что при смене Верховного главнокомандования снаружи царило полное спокойствие, – это верно. Более того, мы сами были свидетелями, с каким энтузиазмом встречали войска Государя впервые после того, как он стал Верховным главнокомандующим. Но это нисколько не противоречило тому, что удаление Великого князя Николая Николаевича сопровождалось глубоким сожалением именно солдатской массы. В представлении этой массы Великий князь Николай Николаевич носил благородный облик поборника правды, решительного искоренителя лжи – грозного для всех и в то же время справедливого для всех.

«Прошло три-четыре месяца войны, – записывает один большевистский писатель,[352] – и Николай Николаевич стал просто популярен. В армии о нем говорили не иначе как с восторгом, а часто с благоговением».[353]

Вокруг имени Великого князя стали создаваться легенды. Народные массы стремились воплотить в нем черты любимого вождя.

Вот свидетельство иностранного наблюдателя Русской армии. Оно принадлежит перу неоднократно нами цитированного британского генерала А. Нокса;[354] приводимые строки написаны им для Британской энциклопедии.

«Великий князь Николай Николаевич был, прежде всего, патриотом с сильно развитым чувством долга. Хотя благодаря принадлежности к Царской семье ему было гарантировано высокое положение в армии, он, тем не менее, посвятил себя научному изучению своей профессии. Его служебная деятельность показывает, что он обладал всеми качествами военного вождя. Обладая импонирующей внешностью, он обладал неограниченной энергией, сильной волей и способностью быстро решаться. Всякая интрига была абсолютно чужда его благородному характеру. Он обладал исключительным даром внушать веру в себя и любовь. Его справедливость одинаково притягивала и сердца генералов, и сердца солдат. Многочисленные рассказы про него, распространявшиеся среди русских солдат, крестьян, рисовали его легендарным героем, защитником Святой России против германизма и развращенности двора. Солдаты верили, что он, очень строгий в вопросах воинской дисциплины, одинаково требователен в этом отношении к генералам, а также и к самому себе».

Популярность Алексеева была иная. В армии она распространялась, главным образом, на офицерские круги. Командный состав видел в нем наиболее знающего из всех русских генералов руководителя. Армейский рядовой офицер видел в нем своего брата, вышедшего на высшие ступени иерархии исключительно благодаря личным заслугам. Солдатская масса его мало знала; в нем не было тех внешних черт, которые требуются малокультурным массам для облика их героев. То же самое происходило и в стране: все мало-мальски образованные слои знали Алексеева, уважали и верили ему; народные же массы его совсем не знали.

Вот почему и в армии, и в общественных кругах, как свидетельствуют о том многочисленные мемуары, наилучшим разрешением вопроса считалось оставление Верховным главнокомандующим Великого князя Николая Николаевича и назначение к нему нового начальника штаба в лице Алексеева.

Устраняя от должности Верховного главнокомандующего, Великого князя Николая Николаевича, Государь отказывался от содействия чрезвычайно важной моральной силы. Он думал, что эта моральная сила, заключавшаяся в народной популярности Великого князя, может быть вполне заменена монархической традицией. Эта мысль была в свое время отлично сформулирована в английской газете «Daily Chronicle»,[355] так объяснявшей английской публике состоявшуюся в русском Верховном главнокомандовании перемену:

«Царская власть обладает какими-то мистическими и отеческими свойствами, неотразимо действующими на душу русского народа. Решение Царя вновь свидетельствует о тесных узах, существующих между народом и царем-батюшкою. Принимая на себя Верховное командование, Царь ясно доказал, что не может быть сомнения в решимости России довести войну до конца».

Ошибка в подобной точке зрения заключалась, прежде всего, в том, что для успешного доведения войны до победного конца необходима не замена сил, а сложение всех имеющихся в распоряжении сил. Испытания, предъявленные России, были слишком велики для того, чтобы позволять себе отказ от какой бы то ни было из имеющихся в распоряжении сил. Несомненно, что здесь мы видим одно из наиболее ярких проявлений того примитивного отношения к современной сложной социальной жизни, которое мы обнаруживали во всех областях государственной жизни России.

Ф. М. Нирод[356]

Воспоминания о Великом князе Николае Николаевиче[357]

Нравственный и исторический облик в Бозе почившего Великого князя Николая Николаевича настолько велик и настолько тесно связан с историей России, что описание его во всем объеме будет по плечу лишь будущим историкам, которые огромным трудом и искусно владея пером, сохранят для потомства весь величавый облик этого последнего Русского богатыря духа! Мне бы хотелось в этом кратком очерке сообщить, очень неумело, несколько эпизодов из жизни Великого князя, которые говорят сами за себя, не нуждаясь ни в каких пояснениях, и по ним, мне кажется, легко составить себе впечатление о личности покойного Великого князя как человека.

Многим из нас еще памятны лихие 1905–1906 гг. Это была генеральная репетиция той катастрофы, которая разрушила нашу Родину, а нас рассеяла бездомными скитальцами по всему миру. Осенью 1905 г. Великий князь с немногими приближенными жил в своем Тульском имении Першино. Разруха, не встречая нигде энергичного отпора, все разрасталась, и, наконец, железные дороги забастовали и запылали помещичьи усадьбы. В это самое время Великий князь получает телеграмму от Государя Императора, вызывающую его в Санкт-Петербург. Как быть? От Першина до Москвы свыше 100 верст. Дороги осенью в России известны всякому из нас. Железные дороги бастуют. Анархия растет…

Великий князь не задумывается ни на минуту. Раз Государь Император его вызывает, надо хоть пешком, а добраться до места. Приказано оседлать охотничьих лошадей. И в сопровождении своих гостей и нескольких псарей Великий князь едет верхом через всю Тульскую губернию, уже объятую пожаром и разгромами помещичьих усадеб, прямо в Москву, откуда на паровозе, управляемом инженером, благополучно прибывает в Санкт-Петербург к полному недоумению всех.

Тут, как известно, Его ожидало назначение на пост главнокомандующего Войсками Гвардии и Петербургского военного округа. Началась со стороны Великого князя горячая работа как по образованию Высочайше вверенных ему войск, так и непреклонная борьба с разраставшейся крамолой. Сразу почувствовали враги нашей Родины, что при Великом князе им не удается их адский замысел, и было решено покончить с Ним. Сколько раз при мне предостерегали Великого князя о той огромной опасности, которой Он себя подвергает, объезжая свой округ без всякой охраны. Он только улыбался и говорил: «От судьбы не уйдешь»… Наконец было раскрыто несколько заговоров, готовивших покушения на жизнь Великого князя. Он продолжал также спокойно исполнять свой солдатский долг, вплоть до окончательного подавления гнусного всероссийского бунта.

Для характеристики хладнокровия Великого князя в моменты опасности приведу один случай, мало кому известный. Во время лагерного сбора в Красном Селе был период отрядных маневров. Составлялись небольшие отряды из трех родов войск, под командой генералов, которые получали боевые задачи, причем обе стороны разводились на некоторое расстояние, а затем наступали друг на друга. Придавая огромное значение этим малым маневрам, на которых применялось впервые все, что было почерпнуто из боевого опыта только что оконченной Японской войны, Великий князь лично ежедневно ездил на эти маневры, слушал их разбор и говорил свое заключительное слово.

Тот случай, о котором я хочу рассказать, произошел как раз на таком маневре. Великий князь верхом, окруженный своим штабом, стоял у трибуны Красносельских скачек. На противоположной окраине скакового поля наступала пехотная часть густой цепью. Ружейный огонь все усиливался. Вдруг над Великим князем ясно послышался свист пролетевшей пули, которая ударилась в деревянную постройку скаковых трибун… Все насторожились. Через несколько секунд еще пуля! еще!.. и еще!.. Я в этот день был дежурным адъютантом и поэтому стоял у самого стремени Великого князя и ясно видел Его тонкое породистое лицо. Он был совершенно спокоен и как будто только чуть-чуть презрительно улыбался!

Ярче всего выступает во всем величии ясный образ этого скромного и религиозного человека в Его словах, сказанных мне в сентябре 1915 г. в Першине, после его назначения наместником Кавказа. Многим еще памятно, с каким тяжелым чувством узнали войска об отчислении Великого князя от должности Верховного главнокомандующего. В это время я командовал 2-й бригадой 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии. Наша дивизия стояла в Пинских болотах, где, конечно, никакие кавалерийские сколь бы то ни было значительные массы действовать не могли. Поэтому начальник дивизии предложил мне уехать на несколько дней в Санкт-Петербург. Прибыв к себе домой, я написал Великому князю письмо, в котором как всегда чистосердечно рассказал о том тягостном впечатлении, которое произвела на фронте происшедшая перемена. Вскоре я получил от Великого князя телеграмму, в которой он мне сообщал, что берет меня с собой на Кавказ и чтобы я немедленно прибыл к Нему в Першино, где он ждал, чтобы престарелый граф [И. И.] Воронцов-Дашков выехал из Тифлиса.

Приехал я в Першино под вечер и сразу был приведен в кабинет Великого князя, которого застал сидящим в своей старой охотничьей куртке у письменного стола, как всегда совершенно спокойного и приветливо улыбавшегося. После того, как я доложил обо всем виденном мною на фронте, Великий князь сказал нижеследующие слова, которые я привожу почти дословно, до того они врезались мне в память: «Ты меня знаешь хорошо. Никогда я не думал о себе как о великом полководце и не мнил себя Наполеоном.[358] Но Господь Бог дал мне незаслуженный мною ореол… Вот этого-то ореола и не надо было трогать!».

Весь скромный и глубоко религиозный Великий князь высказался в этих немногих словах, и таким он не переставал быть, несмотря на все ужасы, через которые ему пришлось пройти впоследствии, и таким он предстал перед Престолом Всевышнего накануне нашего русского Рождества 1928 г.

В. В. Свечин[359]

Император Николай II[360]

20 июля (2 августа) 1914 г. громадный Николаевский зал Зимнего дворца переполнен – тут все бывшие в этот день в Петербурге генералы, штаб– и обер-офицеры Гвардии, армии и флота, а также и гражданские чины и дамы, имевшие приезд ко Двору.

Молебен окончен. Прочитан манифест по случаю объявления нам войны Германией, и среди тишины раздаются слова Императора… Его приятный грудной голос звучит, как всегда, спокойно, и лишь хорошо знающие Его могут уловить некоторые нотки, свидетельствующие о переживаемом Государем глубоком волнении. Каждое слово ясно слышно. Государь благословляет свою «единородную, единодушную, крепкую, как стена гранитная, армию» и торжественно обещает не заключать мира до тех пор, «пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей».

Следуя этому примеру своего Державного предка, Император Николай II, так же как и Он, свято сдержал свое Царское слово. Но Александр I исполнил данное обещание в ореоле славы, Император же Николай II принял мученический венец.

Трудна была задача Александра I, но то, что судьба приуготовила для Николая II, была несравненно более трудной. Здесь не место разбираться в жгучем вопросе о виновности тех или иных лиц, из коих многие отдали жизнь свою за Россию, но факт, что политика проникла туда, где должно было бы быть место лишь стратегии и тактике, остается, увы, несомненным, и в результате, когда в Петрограде вспыхнул мятеж, который легко можно было подавить в самом начале, этого не сделали, а дали искре разгореться во всероссийский пожар.

А Он?.. Он, принявший – в сознании Царственного долга – Верховное командование армиями и связанную с этим великую и тяжелую ответственность во время трагического отступления и падения крепостей осенью 1915 г. и не отдавший ни одной пади русской земли, но подготовивший на весну 1917 г. общее наступление и верную победу, Он пожертвовал собою во имя блага Родины, думая этим самым спасти ее от междоусобной брани, когда неприятель попирал территорию Империи, и, смиренно прияв свой крест, скорбел не об утраченной власти и величии, а о горячо любимых Им России и армии, за которых болела Его праведная душа.

Прославленный победой над величайшим полководцем всех времен и народов Александр Благословенный живет в памяти русского народа, но, веря в непреложную справедливость Всевышнего, верится, что русский народ не забывает и своего последнего великодушного Царя.

Пускай теперь память о Нем теплится там, на Руси, лишь как запретный огонек, наступит день – огонек этот запылает ярким пламенем. Чудесно им озаренный народ узнает правду, всю правду о Том, против Кого так легкомысленно восстал в 17 году, поддавшись дьявольскому искушению, и воздаст тогда единым сердцем хвалу ИМПЕРАТОРУ ВЕЛИКОМУ МУЧЕНИКУ – и прославит Его славою великою, небывалою, а освобожденная от уз нечестивых, Святая Православная Всероссийская Церковь сотворит ее во веки немеркнущей и нерушимой.

К. Н. Скуратов

Император Николай II в действующей армии[361]

Русские Самодержцы всегда горячо любили свои войска, с большим вниманием относились к быту и нуждам офицеров и солдат, а в военное время считали своим долгом делить с ними все трудности походной и боевой жизни.

Начиная с сентября 1914 г. Государь Император начинает посещать войска действующей армии, осматривает госпитали и лазареты, награждает, ободряет и утешает раненых воинов, воодушевляет своими посещениями и разговорами солдатские массы, осматривает места боев и проводит по несколько дней в Ставке Верховного главнокомандующего, выслушивая доклады и обсуждая текущие военные операции.

23 августа (5 сентября) 1915 г. в 12 часов дня Государь Император прибыл в Ставку, которая находилась в г. Могилеве, и принял на себя Верховное командование армиями и флотом. Государь Император в Могилеве жил с Наследником Цесаревичем и вместе с Ним объезжал свои войска. Всех Царских смотров и объездов невозможно перечислить. В этих смотрах и посещениях госпиталей чувствовалась глубокая связь русского Царя с его армией. Иногда, Государь Император бывал в тех местах, которые привлекали внимание противника и которые часто были под обстрелом неприятельской артиллерии.

Георгиевская дума Юго-Западного фронта в заседании 21 октября (3 ноября) 1915 г. постановила – подать Государю Императору всеподданнейшую просьбу возложить на Себя орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени, на основании статьи 7-й статута. Приводим подлинный текст ответной телеграммы Государя Императора генерал-адъютанту [Н. И.] Иванову.

«Сегодня свиты Моей генерал-майор князь [А. В.] Барятинский[362] передал Мне орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия 4[-й] степени и просьбу Георгиевской думы Юго-Западного фронта, поддержанную вами, о том, чтобы Я возложил его на Себя.

Несказанно тронутый и обрадованный незаслуженным Мною отличием, соглашаюсь носить Наш высший боевой орден и от всего сердца благодарю вас всех Георгиевских кавалеров и горячо любимые Мною войска за заработанный Мне их геройством и высокой доблестью белый крест.

Николай».

Н. М. Тихменев[363]

Император Николай II – Верховный Главнокомандующий[364]

Есть исторические деяния, внутренняя правда и государственное благо которых ускользают от отуманенных злобой дня современников. К таким деяниям принадлежит принятие на себя осенью 1915 г. Императором Николаем II Верховного командования нашими вооруженными силами. В апреле русский фронт дрогнул под ураганным огнем тяжелой германской артиллерии, на который ему нечем было ответить. Началось великое отступление.

От судьбы армии зависела судьба и честь Родины. Нужны были чрезвычайные меры. Верный своему Царскому долгу жертвенного служения России, Государь Император взял на себя тяжкий подвиг личного возглавления армии. Это была подлинная жертва. Ибо Царю, как всякому Главнокомандующему, принадлежал бы венок победы и честь ее подготовки, но на него же легла бы и вся тяжесть ответа за поражение. Такое решение Государя прямо отвечало закону, по которому верховным вождем армии являлся Государь Император, и возложение главного командования на другое лицо предусматривалось как исключение.

Но, – говорили противники царского решения, – Государь не подготовлен к водительству войск. Но ведь и он не брал на себя личной разработки стратегических операций. Для этого выбрал себе начальника штаба – генерала [М. В. Алексеева], с именем которого были связаны победы в Галиции, человека широко подготовленного, огромной работоспособности, заслугами и дарованием поднявшегося из армейской толщи на высший пост Главнокомандующего – и при том, наиболее трудного в то время фронта, и уже проявившего себя и на этом посту.

Государь не являлся, однако, человеком, лишь безучастно утверждавшим предположения своего начальника штаба. Все мы, служившие в могилевской Ставке, знали, как ежедневно изучал Он обстановку по совместным докладам начальника штаба и генерал-квартирмейстера в особом помещении со стенами, увешенными картами. Человек быстро схватывающего ума и огромной памяти, Государь ясно отдавал себе отчет в задачах русского фронта и союзной кампании. И своей державной властью решения этих задач он превращал в подлежащие исполнению директивы; на военных советах в Ставке он давал свободу всем мнениям и лично утверждал окончательное решение. Поездками на фронт он входил в близкое соприкосновение с начальниками и войсками, поднимал их дух и не уклонялся от опасности. Известен случай, когда генералу [А. А.] Брусилову и графу [В. Б.] Фредериксу не удалось уговорить Государя удалиться с места, где он подвергался явной и значительной опасности обстрела.

Каковы же были последствия возглавления армии Государем? Наступление неприятеля было остановлено. Опасный прорыв в стыке Северного и Западного фронтов был затянут. Зимой 1915–1916 гг. войска отдохнули, были приведены в порядок, получили снабжение. Весной 1916 г. начался переход в частные наступления. Была возвращена значительная часть утраченных земель, в том числе и неприятельских. Противнику были нанесены чувствительные удары. Во внутреннем управлении приведенные в действие производительные силы страны дали армии к весне 1917 г. изобильное всестороннее снабжение.

«Оставаться на своем посту, давить огромным весом на растянутые германские линии», – вот чем в своих записках ограничивал [У.] Черчилль наши задачи в составе коалиции на весну 1917 г. Но мы были готовы, полностью готовы, – числом людей, их духом, снабжением, снаряжением, тяжелой артиллерией и флотом, – к неизмеримо большему. Мы были готовы к наступлению, к победе. И эта готовность армий была достигнута за время возглавления их Императором Николаем II. С революцией исчезла сама возможность победы. Исчезла и возможность счастья России.

С. Д. Позднышев[365]

Государев смотр[366]

Месяц плывет по ночным облакам. Кругом тишина, дремлет Ванвский парк; в прозрачном сумраке вдали холмы Шатийона. Ровной волной доносится гул огромного города. Париж горит в бесчисленных огнях. У раскрытого окна я перелистываю пожелтевшие сухие листы старой тетради. Выцвели страницы, потускнели и стерлись карандашные строчки. Скользят глаза и как бледные тени встают, иногда почти неживые, давно позабытые картины былой жизни – события Великой войны.

Все прошло, отшумело, умерло, и нет уже больше тех чувств, что волновали тогда; нет тех людей, что жили, горели, страдали и, так же как я, не думали вовсе о смерти, хотя она кружилась вокруг. Четверть века назад, как началась эта страшная полоса жизни. Стояла такая же тихая звездная ночь. В тенистых лесах, что на десятки верст окружали наш полк, была мертвая, зачарованная темень и тишь. И сладко было, и жутко было в сонном дремотном старом лесу.

«Всадники, други в поход собирайтесь, Радостный звук вас ко славе зовет…»[367] – пели в ту полночь медные трубы марш войны, гимн победы. Мир произнес страшное слово «война» и не узнал себя на другой день. Помню живо и мучительно больно только первую кровь и первую смерть. Потом… Потом было много крови и тысяча мертвых. «За Царя и за родину и смерть принять».

Шелестят желтые сухие страницы. Бегут перед глазами неровные строчки. Не все разбираю – стерло их время; не все понимаю, как будто читаю чужие записки не о своих переживаниях. Но вот твердым почерком, крупными буквами, посередине страницы: «Отчего у Государя было такое грустное лицо и такая скорбь в глазах?» И почти мгновенно вспыхивает на экране памяти (мы помним все яркое сильнее) последний смотр Государев.

«Апрель. Весна. Горячее солнце жжет с бездонного, помолодевшего голубого неба. Распустились вербы, поля покрылись зеленым, изумрудным ковром. Завтра утром идем на смотр Государев. Сегодня чистились и приводили себя в порядок. Мои офицеры и казаки находятся в приподнятом, возбужденном настроении. Это заметно, с каким старанием казаки наводили лоск на седла и уздечки и с каким усердием чистили лошадей и даже терли копыта и подковы.

Прапорщик Чекин сказал восторженно: “Господин есаул, для меня – это будет самый светлый день. Увидеть в лицо Государя – это большая такая радость. После этого и умереть можно. Но прежде, конечно, – подвиг, и беленький крестик на грудь…” У Чекина тонкие черты юношеского свежего лица; чуть-чуть пробивается на губах золотистый пушок. Он еще почти мальчик, вчерашний кадет, и глаза блестят у него по-мальчишески. Он из военной семьи, и все военное для него величественно и свято.

– Георгиевский крест получить неплохо, – солидно баском резонерствует другой мой офицер – прапорщик Оленин. Он гимназист, плотнее и стройнее Чекина, и потому кажется старше, хотя они однолетки.

– Я беленький крестик хочу носить сам. Не дурно, конечно, и деревянный – в степи, на могилу, да об этом я не думаю. Об этом позаботятся другие…

К югу от города Хотина вдоль шоссе на Новоселицу раскинулось широкое, твердое, непаханое поле. С утра сюда стекались войска. По всем дорогам из окрестных деревень шла твердым шагом царица полей – пехота в серых шинелях, сверкая на солнце штыками, суровая и загадочная. Тут же громыхала тяжестью колес артиллерия, и легким аллюром двигалась стройная конница – 3-й корпус графа Ф. А. Келлера.[368] А в небе стрекотали, кружась, аэропланы. И чем больше серело ожившее обширное поле и покрывалось христолюбивым российским воинством, там сильнее нарастало чувство какого-то неизъяснимого, возбужденного, дикого восторга. Вероятно, под влиянием таких вот именно чувств фельдмаршал [А. В.] Суворов[369] пел петухом и в упоении кричал своим чудо-богатырям: «Помилуй Бог, братцы, – мы русские!»

Войска были построены покоем. Южный фас занимала конница. Всего, надо думать, здесь собралось до ста тысяч людей. В одиннадцать часов прибыл Император. На правом фланге пехоты заиграли встречный марш, потом загремело могучее солдатское «ура». И по мере того как Государь объезжал строй, увеличивался этот победоносный, неистовый крик. Скоро он достиг огромной потрясающей силы; десятки тысяч людей кричали непрерывно, с разливом: «Ура-а-а-а!!!» Государь ехал шагом на белой лошади. Сзади за ним следовала блестящая, многочисленная свита. Тут был желчный и сухой генерал Брусилов, белый как луна генерал [П. А.] Лечицкий, высокий великан в высокой сибирской папахе граф [Ф. А.] Келлер, розовый и благообразный граф [А. А.] Баранцев – командир 2-го корпуса и с десяток других военачальников, которых я не знал.

Лицо у Государя было нездоровое, утомленное, озабоченное и, показалось мне, печальное. Своими прекрасными глазами он внимательно смотрел на каждого из нас, как будто читал нашу судьбу, как будто заглядывал каждому в душу. И под действием этих лучистых, ласковых Государевых глаз в душе творилось что-то необыкновенное, большое и прекрасное. В ней поднимались самые высокие, чистые и благородные чувства: горячая любовь к своему Царю, жажда великого подвига во имя Царя, во имя Родины.

«Сильный, Державный, Царствуй на славу нам, Царствуй на страх врагам, Царь Православный. БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ». Пела душа, пело сердце, пело все существо. И когда я взглянул потом на Чекина, у него были на глазах застывшие слезы.

– Отчего у Государя было такое грустное лицо и такая скорбь на глазах? – спросил Чекин после смотра.

– Малая семья – малая забота; большая семья – большая забота. А у Государя огромная империя и эта тяжкая, долгая война, – ответил ему мой вахмистр – старый казак Голяков».

24 мая (6 июня) 9-я армия перешла в наступление. После первой конной атаки на австрийскую пехоту не вернулся прапорщик Оленин. Его золотистый конь прибежал один, и седло, залитое кровью, мы отправили на Дон – к отцу. Через неделю в Карпатских предгорьях пал смертью храбрых прапорщик Чекин. А через день у города Куты австрийская пуля проехала по моей голове. Как чистая свеча перед алтарем, сгорели два моих юных соратника. Да будет вечная слава и вечная память павшим за Родину.

В. И. Назанский[370]

Из книги «Император Николай II и его армия»[371]

Напряженная работа Августейшего Верховного вождя и Его помощника генерала [М. В.] Алексеева продолжалась целых полтора года. Твердо и с каждым днем все грознее врагу, неодолимый, как стена гранитная, стоял весь сухопутный фронт и все более развивал свои успехи Императорский флот под Верховным главнокомандованием Государя.

И, несмотря на все усилия тыловых угашателей духа народного, на бездарность многих патентованных генштабистов, на безнаказанность штатских и военных ненавистников царской власти, особенно интриговавших в высших штабах – Императорская Русская армия в феврале 1917 г. вполне была готова к нанесению зарвавшимся австро-германцам окончательного сокрушительного удара.

Все теперь это знают! Так было до последнего дня, когда армия и Россия лишились своего Верховного вождя – Помазанника Божия, когда Государь следующими словами, лично составленной Им телеграммы, председателю Государственной думы выразил готовность принести Себя в жертву для блага Русского народа: «Нет той жертвы, которую Я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родимой Матушки-России…»

8 (21) марта 1917 г. Государь собственноручно написал свой прощальный приказ армии и флоту. Трудно найти более сердечное, задушевное и благородное слово, как это последнее обращение нашего Императора к войскам.

В этом Его приказе сказался весь облик русского Царя Николая Александровича: чрезвычайная простота и искренность, глубокая душевность, полное забвение своих личных интересов и горячая забота только о России и русском народе. Царь верил в силу народа, в свою, при нем, победоносную армию и он, забыв себя, указывал на необходимость «повиновения Временному правительству… слушаться начальников…»

В ночь на 8 (21) марта, по приказанию генерала Алексеева, был передан по телеграфу в армию прощальный приказ императора, лично написанный Государем поздно вечером 7 (20) марта.

Вот этот документ, полный исторической красоты и благородства:

«В последний раз обращаюсь к Вам, – писал Государь, – горячо любимые мною войска. После отречения мною за себя и за сына моего от Престола Российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага. В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками, одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его, тот – изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит.

Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь Ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине.

Да благословит Вас Господь Бог и да ведет Вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.

Николай».

И эти великие слова Императора Николая II к его армии деятелями революции, свергнувшими своего Царя, не были допущены к войскам. Генерал Алексеев, не подчиненный вообще военному министру, счел, однако, необходимым телеграфировать новому «главе военного ведомства» А. [И.] Гучкову, что Государем написано прощальное слово к войскам и в ответ получил из Петрограда спешное распоряжение, воспрещающее печатать и распространять прощальный приказ Царя.

Давний упорный враг Государя, один из главнейших деятелей революции и сам впоследствии признававшийся в существовании заговора, А. Гучков, с первых же часов своей «деятельности» совершает гнусный поступок, не допуская прощального слова Царя до рядов русских солдат. Как они боялись, что слово Царя западет в душу солдата, произведет смущение и вызовет негодование, ропот и контрреволюционное возмущение на фронте! Они опасались, что армия не с изменниками – и совершенно справедливо: тогда армия с изменниками еще не была, и в первые дни русские войска с фронта могли очень круто, «по-военному», расправиться со всеми изменниками, отнявшими у Императорской армии ее Верховного вождя. Сравнивая слова Государева приказа, которые дышат такой заботой о Родине, о «неослаблении порядка службы», с этими торопливыми распоряжениями Гучкова и K°, (в то же самое время не воспрепятствовавшими опубликованию, разрушавшего весь служебный строй, «приказа № 1 от 5 (18) марта»)[372] с полной ясностью представляется, к каким недостойным, мелким людям перешла власть в решительный момент еще не законченной величайшей нашей войны. Совершенно естественно, что подобные личности не могли захваченную ими власть удержать хотя бы в одном Петрограде! Стоявшее еще под императорскими знаменами многомиллионное русское воинство, оставившее семьи и домашний очаг по призыву Государя и на 3000 верстном фронте грудью отстаивавшее родную землю, жертвуя жизнью за Веру, Царя и Отечество, – очутившись без законного своего Царя, весь этот вооруженный русский народ новой самозваной власти повиноваться не захотел.

Солдаты Императорской Русской армии – ни понять, ни признать Временного правительства, из каких-то случайных людей, не могли.

Лишенное своего единственного природного Вождя, Императора и Самодержца Всероссийского, – все это собранное на фронте, с 1/6 части света, разноплеменное российское воинство, у которого отняли его «Святая Святых», оплевали и опозорили красными тряпками священные полковые знамена со Святым Крестом, со Святыми иконами, с Именем Государя, которое освободили от всех клятвенных обещаний во Имя Божие, Царю и Отечеству, все эти, еще накануне грозные врагу воинские части, немедленно превратились в жалкие сборища морально разбитых, не сознающих более ни цели, ни смысла требуемого от них какими-то случайными «временными министрами» жертвенного подвига для непонятного простым людям «доведения войны до конца».

Императорская Русская армия без Государя Императора существовать больше не могла и не только не захотела повиноваться захватчикам власти, но вскоре же вооруженные толпы бывших солдат сами стали диктовать свою волю самонадеянным авантюристам и политиканам «правительства» безвременья 1917 г.

«Кто посеет ветер – пожинает бурю»: всем идеологам «народоправства» этою анархической толпой самовольно демобилизовавшегося народа – преподан был предметный урок «захватного права» и «достижений в революционном порядке», а весьма многим деятелям и мечтателям революции пришлось на себе испытать – что такое в действительности «народовластие», не подпольное, а настоящее «народовольство».

Между тем, если бы был опубликован прощальный приказ – завещание последнего русского Царя его армии, а с ней и всему народу, если бы каждому солдату была прочитана и роздана эта «царская памятка» – то многие совсем иначе повели бы себя не только на фронте, но и в тылу.

Государственная работа Временного правительства тогда во многом бы облегчилась, армию еще можно было бы предохранить от стихийного развала, большевистская пропаганда была бы затруднена.

Но кого Господь наказывает, то, прежде всего, отнимает разум.

Обезумевшие от революционного угара захватчики власти, в большинстве и вовсе лишенные государственного ума, избрали совершенно иную линию поведения, они стремились, во что бы то ни стало, сыграть роль и пожать лавры настоящего революционного правительства. Об этом с горечью вспоминает близко стоявший к Временному правительству В. А. Маклаков,[373] изобличающий ныне его членов в преступно-ошибочном нежелании идти легальным путем преемственности власти, переданный им отрекшимся Императором 2 (15) марта, причем Государь, именно для укрепления новой власти, сам позаботился назначить особым указом (помеченным на 3 часа ранее отречения) председателем дарованного им ответственного министерства князя Г. Львова – известного Ему кандидата «общественности». Призывая всех деятелей и участников «освободительного движения» 1905–1917 гг. «отказаться от претензий на непогрешимость и самим искать своих ошибок, как ищут их при анализе проигранной шахматной партии», В. А. Маклаков подробно разъясняет, как недальновидно и антигосударственно поступали партийные политиканы «Думского комитета». Составившие революционное Временное правительство, решившееся присвоить себе неограниченную самодержавную власть и объяснявшее в своей декларации, будто «доверие страны» к людям, в него вошедшим, «обеспечено их прошлой общественной и политической деятельностью».

Отвергнув так мудро и заботливо предуказанный Государем путь законного принятия власти, они загипнотизировали себя своей собственной прессой, своими почитателями, друзьями, подстрекаемые, как сознательными революционерами-утопистами, так и более всего – революционерами профессиональными, главным «пушечным мясом» всех революций – озлобленными и желчными неудачниками, которые рады любому перевороту. Решившие в этот момент дальнейшую судьбу всего русского народа – «назначенный Высочайшим указом Правительствующему сенату, председателем Совета министров ответственного перед народными представителями министерства» князь Г. Е. Львов и члены этого министерства: [А. Ф.] Керенский, [П. Н.] Милюков,[374] [А. И.] Коновалов,[375] [А. И.] Гучков и K°, – преступно легкомысленно предпочли стать на чисто революционный путь захвата власти.

Исключительно осведомленный талантливый юрист, сам причастный к «освободительному движению», но и большой русский патриот, многое и многих знающий и наблюдавший, В. А. Маклаков весьма убедительно доказывает, что вопреки распространенной «терминологии» – в действительности в России не было революции не только в 1905 г., когда была лишь проведена эволюционно большая реформа, совершенная законной русской властью, – но «не было революции и в день отречения Государя 2 (15) марта 1917 г.

«Когда Император Николай II отрекся от Престола за себя и за сына и передал трон Великому князю Михаилу Александровичу, когда он этим же актом отречения установил ответственное министерство и назначил князя Львова председателем Совета министров по желанию думы, то, как бы ни была колоссальна реформа, внесенная этим в русскую жизнь, она была бы опять-таки эволюцией, как и в 1905 г., а не революцией».

«Революция произошла на другой день после отречения Государя в тот роковой для России день – 3 (16) марта, когда Великий князь Михаил Александрович, по совету Комитета Государственной думы, не принял Престола, объявил трон вакантным и когда назначенный Государем председатель Совета министров пренебрег таким назначением, не захотел быть законной властью, а предпочел свое происхождение вести от «победы над старым порядком» от самозваных органов революции – от Временного комитета Государственной думы и даже Совета рабочих депутатов».

«Появление такого правительства было уже подлинной революцией».

«Это показывает, насколько французские революционеры XVIII в. были умереннее нас, русских. Там королевская власть, после созыва ею в 1789 г. Генеральных штатов, держалась три года. Ей прощались и ее бессилие, и ее ошибки, и конфликты с законодательным корпусом на самых острых вопросах и даже такие безумные жесты, как бегство королевской семьи в Варенн. Нужны были преступные сношения короля с внешним врагом, во время войны, нужна была формальная измена, чтобы королевская власть была упразднена и королевская семья взята под стражу».

«Наши же монархисты, ибо члены Временного правительства, кроме А. Ф. Керенского, были все монархистами, – свой приход к власти с этого начали…», хотя никакой измены вовсе не было и вообще положительно никаких действий или поступков предосудительного характера со стороны Государя и Императрицы – самое придирчивое расследование революционного правительства не обнаружило, – добавим мы от себя к подчеркнутым словам В. А. Маклакова.

Решив инсценировать революцию возглавлением петроградского бунта и захватом власти, это, по выражению Маклакова, самодержавное революционное «Временное правительство», т. е., в сущности, коллегиальная диктатура одиннадцати «самодержцев» – захватчиков власти, самоизбранных «представителей» либеральной и радикальной общественности из пресловутого «Прогрессивного блока», – вполне естественно могло только самонадеянно пренебречь той моральной поддержкой, которую оказывал новой власти прощальный приказ Государя от 8 (21) марта.

В действительности эти горе-министры так и поступили: грубо, непродуманно и негосударственно. Возомнив себя революционерами – «победителями» – господа безответственные «правители», этот более всего в государственных интересах написанный, замечательный прощальный приказ отрекшегося Императора – признали контрреволюционным актом, опаснейшим для углубляемой ими революции.

Между тем, принося себя в жертву добровольным оставлением трона, озабоченный до последнего часа судьбой родного ему русского народа и всей Державы Российской, а ближе всего принимая к сердцу интересы своей армии и флота, Государь стремился сделать все возможное – для безболезненного перехода к новому государственному строю, к восстановлению и поддержанию должного порядка, к обеспечению законности перехода власти к новому, Им назначенному Совету министров (Временному правительству) и к сохранению дисциплины и боевой силы армии. Вот какими высокими побуждениями руководился беззаветно преданный России Царь. Когда писал свое прощальное обращение к любимым им войскам.

Государь сознавал, что без Царя Императорская Русская армия существовать не может, и от своего имени просил горячо любимые им войска довести войну до победного конца, требовал от них повиновения Временному правительству исполнения долга и порядка службы. Это было последнее царское наставление – завещание Императора, навеки покидающего преданных Ему и всегда готовых за Него умереть русских людей – солдат Императорской армии.

В первый же день после отречения произошло событие, Государем непредвиденное и глубоко его потрясшее. Актом добровольного своего отречения 2 (15) марта Государь передал свою власть не каким-нибудь «диктаторам» Временного правительства, а своему законному правопреемнику новому Императору Михаилу Александровичу. Но не успел он доехать до Могилева, как неожиданный отказ Великого князя и захват власти «министрами» переименовавшими «Комитет Государственной думы» во «Временное правительство» с упразднением не только Монарха, но и парламента, – все круто изменилось. Парламентарная монархия превращается в какую-то революционную республику и права Верховного вождя армии и флота переходят не к Монарху, а к Временному республиканскому правительству, в сущности же к «военно-морскому министру» из неторгующего купечества – А. Гучкову.

Император Николай II не мог не видеть гибельных последствий этого обманного захвата власти и прежде всего – предательства революционерами, лишенной Вождя Русской армии – подстерегающему каждое ее ослабление по всему фронту опаснейшему врагу.

8 (21) марта Государь делает последние усилия, чтобы спасти хотя бы Русскую армию от развала, поражения и неминуемого тогда позора сепаратного мира, в мнимом стремлении к которому так клеветнически подло обвиняли Царя думские, штабные и все прочие тыловые заговорщики, сознательно распространявшие эту величайшую ложь с изменническими революционными целями.

Передав забвению измену 1–2 (14–15) марта, Государь всеми помыслами, всей душою, всем сердцем сосредоточивался на одном: как бы сохранить и укрепить армию от начинающегося развала. Авторитетом своего, так свято воспринимающегося солдатами и еще ценимого армией, царского слова, Государь призывает армию, народ и само революционное правительство – свято исполнить главнейшие лежащие теперь на них самих ответственные обязанности и с Божией помощью совместно вести Россию по пути к славе и благоденствию.

Одержимые тем же «пафосом» революции наши «временные правители» – жалкая помесь французского Конвента (1792 г.), – с русским «совдепом», поспешили «выявить» свою власть и первым «достижением» князя Львова с «товарищами» – «выдвиженцами» Государственной думы было распоряжение о недопущении в войска прощального слова Императора Николая II. Опубликование этого обращения к армии и флоту Государя, «сложившего Верховную власть в согласии с Государственной думой», не только противоречило амбициозным настроениям военно-морского «министра» Гучкова и не соответствовало его соперничеству на первенство в революционном балагане «временного правительства» с «иностранным министром» Милюковым – не менее упрямым государственным клеветником, заведомо ложно обвинявшем Государя и Императрицу в «желании сепаратного мира».

Как школьники, повторяющие «зады» бессмысленной зубрежки по плохому «учебнику революции» (разумеется – «великой», французской!), все эти ненавистники русской монархической государственности – неистово подражали все тем же французским революционером, доведшим французов до зверской расправы с «лучшим из королей», как во Франции, в народе и в печати, называли с 1789 по 1792 г. Луи XVI,[376] что не помешало «республиканским диктаторам» казнить короля и королеву отрубанием головы, обвинив их в измене!

Прощальный приказ Государя своим словом истины открывал глаза всем ослепленным и сбитым с толку миллионам русских людей: каждый солдат и матрос прочитал бы, услышал бы в этих словах царскую правду, самое ясное и решительное опровержение наиболее злостных клеветнических измышлений революционеров!

Это было бы всенародное изобличение всех, подававших сигнал «к штурму власти» господ Милюковых Государственной думы, уличаемых не в глупости, а в измене, в явной клевете на Царя и Царицу!

Это было бы раскрытие исторической правды, сокрушающей весь «престиж» «завоеваний» революции, это было бы опровержение жалких самооправданий делателей русской смуты во время войны – перед союзными правительствами, перед общественным мнением Англии, Франции, Италии – перед всем миром, потрясенным зрелищем крушения величайшей Империи.

Прощальный приказ Государя дошел случайно только до штабов армий и кое-где, на Румынском фронте – до штабов корпусов и дивизий. Оказалось, что получив сообщение генерала Алексеева с копией приказа, вошедший уже в долгожданную им роль «военного министра» Гучков экстренной телеграммой в штабы фронтов, помимо Ставки, воспретил дальнейшую передачу приказа в войска. Армия так и не услышала прощального слова Императора, Его последнего привета.

Этот дивный, святой приказ русского Императора Николая Александровича к своим войскам, а через них и ко всей Великой России, не по вине Государя недошедший до нее, запечатлен теперь праведной кровью Царя-Мученика, принявшего смерть, но не ставшего изменником своего Отечества и сохранившего до могилы непоколебимую верность своим союзникам.

Н. Н. Шиллинг[377]

Об отношении гвардии к отречению Государя от Престола и присяге Временному правительству[378]

В моих воспоминаниях я хочу изложить все события, происшедшие с 3 (16) марта 1917 г., т. е. с того дня, когда стало [у нас] на фронте, [стало известно] об отречении от Престола Государя Императора Николая II, свидетелем которых я лично был.

3 (16) марта 1917 г. Лейб-гвардии Измайловский полк, которым я в то время командовал, – стоял в дивизионном резерве 1-й Гвардейской пехотной дивизии, занимавшей позицию в районе деревни Шельвово (Волынской губернии). В 12 часов дня, того же 3 (16) марта, я поехал в штаб 1-й Гвардейской пехотной дивизии, чтобы справиться: нет ли каких-либо новых известий относительно дошедших до нас слухов о беспорядках в Петрограде. К завтраку собрались все чины штаба с Начальником вышеуказанной дивизии генерал-лейтенантом [В. В.] фон Нотбек.[379] Во время завтрака было получено сообщение об отречении Государя Императора за себя и за Наследника Цесаревича и отказ Великого князя Михаила Александровича, до созыва Учредительного собрания, вступить на Всероссийский Престол.

Это известие нас, всех, положительно ошеломило. Все как-то растерялись, упали духом, и, видимо, у всех промелькнула мысль: что же будет дальше? Находившийся за завтраком командир 2-й бригады 1-й Гвардейской пехотной дивизии генерал-майор [В. А.] Круглевский,[380] Георгиевский кавалер, в начале Великой войны будучи командиром Лейб-гвардии Измайловского полка, тяжело раненный в руку, которую пришлось ампутировать и зверски расстрелянный в Петрограде большевиками, если не ошибаюсь, в конце 1917 г., – разрыдался и, когда его стали успокаивать, то он, сквозь рыдания, сказал: «Теперь все пропало: нет Царя – не будет и Великой России! Вот помяните мое слово: все рухнет. Все, что веками создавалось при русских царях, рухнет, в несколько месяцев, при управлении нашей революционной интеллигенции». И как был прав, покойный! Тогда все стали обсуждать, кто мог бы стать во главе Военного министерства и, хотя нам, военным, было дико представить себе во главе Военного ведомства штатского человека, все же предполагали, что на этом месте окажется А. И. Гучков, так как ни для кого не была секретом та политическая игра, ведшаяся господином Гучковым при содействии генерала [А. А.] Поливанова, ясно выражавшая желание А. И. Гучкова стать военным министром. К сожалению, так потом оно и оказалось.

Приехав из штаба дивизии, я сейчас же собрал офицеров моего полка и объявил им о постигшей нас катастрофе, так как иначе то, что произошло, и назвать было нельзя. У всех нас, строевых офицеров, находящихся на фронте, руки были связаны присутствием перед нами врага; не будь этого, конечно, все строевое офицерство исполнило бы свой долг так же, как оно это сделало в 1905 г., когда вся Россия благодаря агитации революционных элементов волновалась, а не один только Петроград, как это было в 1917 г. Вся наша душа стремилась на помощь Царю и Престолу, но удерживало только сознание, что перед нами еще сильный и несломленный враг. Поверни мы наши штыки в тыл, был бы открыт фронт, а это доставило бы двойное торжество нашему врагу. Многие, быть может, скажут, что из этого вряд ли что-нибудь могло выйти, но я, и не только я, большая часть строевых начальников, близко стоявших к своим офицерам и солдатам, скажут, что если бы была возможность взять приблизительно хотя бы дивизию верных людей с фронта – с беспорядками в Петрограде все было бы кончено. Ибо все те подпольные деятели, подтачивавшие русскую государственность и расшатывавшие русский трон, были народец способный быть храбрыми до первого приближения верных, готовых отдать жизнь за Родину и до последнего издыхания защищать своего Царя, людей. Так оно впоследствии и случилось: когда Временному правительству, творцу нашей смуты, стала угрожать опасность даже от большевиков, оно позорно бежало, сдав все свои позиции без боя. Известно также, что некоторые лица из высшего командного состава принимали деятельное участие в произошедшей трагедии и, не спросив согласия даже командного состава, а не только рядового офицерства, самочинно дали согласие как бы от лица всех войск, на свержение с Престола Государя Императора. Это согласие от лица всех войск – наглая ложь. Большой грех на их душе за это. Но… Бог им Судия, так как большая часть из них уже предстала перед Этим Судией. Быть может, некоторые из этих, да простят они мне, – изменников, оставшихся в живых, оглянувшись на прошлое, поймут, сколько зла и горя принесли они России и, раскаявшись, за те годы, которые им еще остались для жизни, постараются загладить все содеянное, а если нет, – то опять же – Бог им Судия.

Когда я сообщил моим измайловцам печальную новость об отречении Государя, то увидел, какое гнетущее впечатление она произвела на офицеров полка: появилась какая-то безнадежность, упадок энергии, так как каждый сознавал, сколько горя несет для России эта перемена, особенно тогда, когда все надежные войска находились на фронте. Этой перемены могли желать только враги Родины или слепые фанатики.

Через несколько дней пришли манифесты Государя Императора и Великого князя Михаила Александровича; я, пользуясь тем, что полк еще находился в резерве, приказал собрать весь полк со всеми командами, дабы лично объявить им высочайшие манифесты. Когда полк постарался, и мне было об этом доложено, я вышел к полку, обошел, здороваясь, все батальоны и команды, а, затем, приказав подвести ближе ко мне всех солдат, – лично прочел манифесты и разъяснил им наш общий долг перед Родиной, сказав, что как в каждой семье есть отец и мать, так и у нас были Царь-отец и Родина-мать. Как, иногда, семья теряет отца, оставаясь лишь с матерью, так и у нас сейчас: отец наш – Царь – ушел, и осталась наша мать – Родина, и наш святой долг еще крепче сплотиться вокруг нашей осиротелой Родины, хранить и защищать ее до последней капли крови. Затем разъяснил солдатам, что Великий князь Михаил Александрович до созыва и решения Учредительного собрания не хочет принять Царский Престол; а потому: «Братцы», обращаясь к солдатам, сказал я, – «Наш долг, когда придет время созыва Учредительного собрания, всем писать домой, чтобы все наши подавали голоса за Великого князя Михаила Александровича. А теперь всем нам остается одно: снял папаху и, осенив себя крестным знамением, сказал: «Господи, сохрани нам законного Царя Михаила!» И весь полк, как один человек, снял папахи и осенил себя крестным знамением.

Вот яркая картина того настроения, которое царило в то время на фронте почти во всех строевых частях. Я подчеркиваю – в строевых частях на фронте, так как то, что творилось в тылу и, в особенности, в запасных частях Петроградского гарнизона, распропагандированного революционными агитаторами, не может служить доказательством, что армия была революционно настроена. Неправы те лица, говорившие в своих воспоминаниях о «тыловом бунте» в последних числах февраля 1917 г., в Петрограде, называя его «революцией» и, указывая, что то такой, то другой гвардейский полк присоединился к восставшим и принимал участие в революции. Это неверно уже потому, что все настоящие Гвардейские полки в это время были на фронте, а в Петрограде были лишь запасные батальоны Гвардейских полков, причем, чья-то невидимая, но сильная и вредная рука совершенно изъяла эти батальоны из подчинения командирам полков, бывшим в то время на фронте и, вместо того, чтобы командир полка являлся полным хозяином запасного батальона, как неотъемлемой части полка, батальоны эти и полки не имели между собой настоящей, твердой связи, а являлись как бы отдельными, самостоятельными единицами, что очень вредно отражалось в моральном отношении в смысле понимания подчиненности, как в составе офицеров, так и нижних чинов. Только лишь недели за две до переворота, с большим трудом, удалось добиться права, для командиров полков, потребовать из своих запасных батальонов тех людей, которые, по их мнению, были нужны им на фронте. Состав запасного батальона был несоразмерно велик и, численностью, был больше, чем полк военного состава, что было полным абсурдом и, кроме того, эта перегруженность только вредна делу и широко поощряла укрывательство от посылки на фронт, тем более что все пополнения из запасных батальонов по прибытии на фронт не ставились сразу в строй, а для них в тылу, при обозе 2-го разряда, был особый батальон пополнения, где производилось дообучение слабо и неумело подготовленных прибывших пополнений и, только месяца через два, прибывших запасных распределяли по ротам на фронте. Немало солдат запасных батальонов Гвардейских полков были из тех, что, почти с первого года войны сидели в этих батальонах и, всеми правдами и неправдами, старались ускользнуть от командирования на фронт, и эти-то укрывавшиеся сыграли немалую роль при перевороте 1917 г., так как для них, подпольных деятелей, привыкших действовать из угла трусов, – посылка на фронт казалась чем-то ужасным.

К несчастью, во главе запасных гвардейских батальонов не стояло человека боевого с независимой, твердой волей, который знал бы, что и как надо требовать от офицера и солдата; во главе Петроградского военного округа стоял Генерального штаба генерал-лейтенант [С. С.] Хабалов,[381] который никем, ничем и никогда не командовал и совершенно не знал строевого солдата. Все это, вместе взятое, и имело такие печальные последствия при подавлении Февральского бунта. Все эти начальники растерялись, отдавали ни к чему не ведущие распоряжения и, в довершение всех несчастий, самого начальника всех запасных частей генерал-лейтенанта [А. Н.] Чебыкина,[382] в это время в Петрограде не было, а его заместитель Лейб-гвардии Преображенского полка полковник [В. И.] Павленков[383] был человек слабого здоровья и вообще совершенно не подходил к своей ответственной роли. Ну и результат получился именно такой, который мог обрадовать лишь наших недальновидных политиканов, стремящихся к власти, уверенных, что властвовать и управлять таким огромным и сложным аппаратом, как государство, так легко и вообразивших, что каждый из них явится выдающимся министром. Последствия налицо: что сталось с Великодержавной, Могучей Россией, слово которой когда-то было законом чуть не для всей Европы.

После оглашения высочайших манифестов мой полк на другой же день заступил на позицию; вся окопная служба начала протекать так же, как и раньше; солдаты несли свои обязанности по-прежнему отлично: никакого своеволия или неисполнения приказаний совершенно не замечалось. Офицеры по-прежнему стояли к солдату близко, а солдат, в большинстве, относился к офицеру тепло и душевно. Все, как офицеры, так и солдаты, часто собравшись вместе в окопах, обсуждали: что-то будет дальше? Солдат очень смущало, да и подтрунивали они частенько, что у них военный министр, как они говорили – штафирка,[384] просто «господин» Гучков, да и как же это, недоумевали они, он, господин Гучков, будет бывать среди войск, а форма будет у него, что ни на есть, штатская; чудеса, говорили они, у нас творятся. Подождем, мол, что будет дальше.

Через некоторое время от военного министра господина Гучкова были получены воинские уставы со многими, по его желанию и усмотрению, сделанными изменениями, и от всех командиров полков были истребованы собственноручные заключения относительно тех изменений в уставах, которые желательны были и полезны, по мнению господина Гучкова. Все командиры полков 1-й Гвардейской пехотной дивизии, собравшись вместе и обсудив всесторонне этот вопрос, дали следующие заключения: 1) согласны с отменой отдачи чести во фронт, но, оставив таковую, становясь во фронт перед знаменами, штандартами и погребальными процессиями, которые сопровождаются военной командой; 2) отдание чести, прикладывая руку к головному убору, оставить обязательно; 3) полностью оставить всю дисциплинарную власть начальников, за исключением усиленного ареста, т. е. – отмена темного карцера; 4) полковые суды оставить без изменения; 5) разрешить нижним чинам курение табаку на улицах, но, при отдании чести, папиросу брать в левую руку, как это принято в иностранных войсках; 6) разрешить нижним чинам свободный вход в ресторан и буфеты, при соблюдении воинского чинопочитания; 7) разрешить нижним чинам на железных дорогах проезд в вагонах 1-го и 2-го классов, за нормальную плату; 8) разрешить проезд в трамваях внутри вагона, при соблюдении воинского чинопочитания и 9) допустить учреждение комитетов, при том лишь условии, – чтобы деятельность этих комитетов была чисто хозяйственной: следить за довольствием солдат и правильностью распределения продуктов. Вот, кажется, и все, что мы, как командиры полков, нашли возможным изменить в уставах. А разве этого было мало?! Недаром говорят: «Лиха беда начать…»

Боевая жизнь у нас по позициям протекала как и раньше: службу солдаты несли исправно, помня дисциплину и свои обязанности. В настоящее время, не помню точно числа, когда, в марте месяце, приказано было привести войска к присяге на верность Временному правительству. Прислали и текст присяги. Как только полк сменился с позиций и отошел в резерв, – я приказал, чтобы, после двух дней отдыха полк собрался к 11 часам утра в деревню, к штабу полка, для приведения к присяге. Около 10 часов утра ко мне вошел, очень взволнованный, командир 4-го батальона полковник [В. В.] Квитницкий[385] (расстрелян большевиками в Москве в конце 1917 г.) и доложил, что солдаты его батальона одели красные банты и в таком виде желают идти на сборное место полка для принятия присяги. Я приказал полковнику Квитницкому ничего не предпринимать до тех пор, пока я не выйду к полку, где и сделаю, что найду нужным. Ровно в 11 часов утра мне дежурный по полку офицер доложил, что полк построился для принятия присяги. Выйдя к полку, я начал обходить фронт, здороваясь отдельно с каждым батальоном. Поравнявшись с 4-м батальоном и поздоровавшись с солдатами, я спросил командира батальона полковника Квитницкого, почему у него батальон одет не по форме и с его ли разрешения солдаты нацепили красные банты. Как и следовало ожидать, получил в ответ, что командир батальона на красные банты своего разрешения не давал. После этого, обращаясь ко всему полку, сказал: «Все в строю, как офицеры, так и солдаты, всегда должны быть одеты по форме; форму одежды пока еще никто не изменял, а потому никаких отступлений от формы одежды я не допускаю; строй – есть святое место, все распоряжения исходят от меня, как командира полка, а я не отдавал распоряжения, чтобы в строй выходили с красными бантами. 4-й батальон нарушил устав, чего я никак не мог ожидать от батальона, которым можно гордиться». Только что я это сказал, как, смотрю, все солдаты 4-го батальона постепенно начали снимать красные банты и прятать в карманы. Заметив, что я еще прибавил, обращаясь к полку, что существует раз навсегда установленная форма в строю и что это надо всем неукоснительно помнить, ну, а если последует какое-либо изменение, то об этом будет отдано в приказе по полку и доведено до всеобщего сведения, а выдумывать самовольно разные украшения к раз установленной форме никто не имеет права. Затем роты разошлись по своим квартирам и все зажило нормальной жизнью полка, стоящего в резерве…

В. Е. Борисов

Генерал М. В. Алексеев и отречение Николая II от Престола[386]

Алексеев думал, что новые государственные деятели не коснутся воинской дисциплины. К сожалению, первые шаги военного министра [А. И.] Гучкова были сделаны именно в этом направлении. Первый момент революции был как бы благоприятен. Николай II отрекался от трона, Алексей вступал на Престол. Михаил делался регентом. Россия становилась конституционной монархией. Дума получала полную свободу выполнять свою государственную задачу по продолжению войны.

Алексеев вошел ко мне в комнату и сказал: «Поздравляю Вас с конституционной монархией». Он был доволен и спокоен за будущее войны, а с нею и России. Я спросил: «Отчего не с республикой?» Алексеев ответил: «Для республики у нас нет готовых людей». Этот ответ Алексеева показывает глубину его государственного взгляда. Но кругом уже все шло, видимо, к республике.

С каждым днем становилось яснее, что Россия, перестав быть самодержавной монархией, не делалась ни конституционной империей, ни республикой. Состояние государства, участвующего в мировой войне, требовало прочного правительства со строго точным взглядом. Между тем, образовалось «временное» правительство без авторитетного имени во главе и с надеждами на какое-то учредительное собрание в будущем. Почти с первых дней власти этого «временного» правительства у Алексеева начались с ним недоразумения. Сознавая, насколько отречение Царя может тяжело повлиять на армию, Алексеев стремился, чтобы Николай II, перестав быть Царем, все же некоторое время оставался бы Верховным главнокомандующим и этим как бы примирил раздоры в армии.

Тотчас же по возвращении Государя из Пскова в Могилев Алексеев имел с ним разговор на эту тему. Потом Алексеев мне сказал: «Очень было мне тяжело, но он меня понял и ответил: “Я готов все сделать для блага армии”. По плану Алексеева, через некоторое время Государя должен был сменить прибывший с Кавказа Великий князь Николай Николаевич. Но в этом, существенном для сохранения в армии воинской дисциплины вопросе, а именно, чтобы перемена командной власти в армии совершилась без скачков, временное правительство не выдержало характера и потребовало удаления Великого князя. Также не был выдержан характер и относительно прощального приказа Царя. Приказ был составлен по вышеуказанной теме, обусловленной благом армии.[387] […]

Читать в «Русской летописи» слова «очевидца» про измену Алексеева Царю просто смешно уже потому, что «очевидец» слишком примитивно смотрит на «верность Царю» и на «верность Родине», Отечеству, России, русскому народу.

Сам Император Николай II был самоотверженнее «очевидца» в этом вопросе. В один из моих разговоров с Царем, когда Государь сказал мне фразу: «Мне и России», я ответил: «России и Вам». Государь посмотрел на меня и проговорил вполголоса: «Вы правы». Отсюда ясно, что этот, в глубине своей души великий, но несчастный Царь допускал разделение понятия «измена» на «измену Царю» и на «измену России», и очевидно склонялся «измену России» считать преступнее «измены Царю». Великодушный Царь избавил своих верноподданных от всякого подозрения в «измене Царю» тем, что поспешил отречься от Престола и тем освободил их от данной ими присяги. Последний приказ Царя по армии 8 (21) марта 1917 г. доказывает, что Царь считал себя слугой России и отнюдь не видел в Алексееве изменника Царю.

Судить людей по критерию, созданному после событий, дело очень не трудное («после события каждый умен») и не приводящее к практическому результату, т. е. поучению для будущего. Алексеев был крупный военный талант, а всякий талант и даже гений, по словам великого полководца Тюреня,[388] отличается от обыкновенных людей тем лишь, что делает менее ошибок, чем они.

С. Н. Базанов

Великий князь Николай Николаевич (младший)

Император Николай II в ставке Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича. Справа от Государя сидят: Николай Николаевич, генерал от инфантерии Н. В. Рузский, генерал-лейтенант Ю. Н. Данилов, Великий князь Петр Николаевич; стоит – поручик Д. Д. Тундутов. Слева от Николая II сидят: генерал-лейтенант Н. Н. Янушкевич и протопресвитер военного и морского духовенства о. Г. И. Шавельский. 22 сентября 1914 г., Барановичи

Великий князь Николай Николаевич (Младший) был первым Верховным главнокомандующим Русской армией в годы Первой мировой (Великой) войны. Он занимал этот высокий пост с 20 июля 1914 г. по 23 августа 1915 г.[389] С ним были связаны победоносная Галицийская битва и взятие крепости Перемышль.

Великий князь Николай Николаевич (Младший) родился 6 ноября 1856 г. в Санкт-Петербурге в семье третьего сына императора Николая I – генерала-фельдмаршала Николая Николаевича (Старшего) Романова,[390] члена Государственного совета, почетного члена Петербургской академии наук. Именовался Старшим с 24 ноября 1856 г., согласно Высочайшему повелению, – для отличия от родившегося тогда его первородного сына, нареченного тем же именем. Его матерью была принцесса Александра Петровна Ольденбургская.[391] Николай Николаевич приходился двоюродным дядей императору Николаю II. Он был женат на Великой княгине Анастасии Николаевне (урожденная Стана, дочь короля Черногории Николая I,[392] сестра королев Италии и Сербии).

Отец Николая Николаевича, будучи человеком военным, с детства стал готовить сына к военной карьере, записав его в Лейб-гвардии Его Величества Гусарский полк и Гвардейский саперный батальон. В 15-летнем возрасте, в 1871 г., Николай Николаевич уже был зачислен юнкером в Николаевское инженерное училище. После окончания его в 1873 г. Великий князь в чине прапорщика был направлен для прохождения службы в учебный пехотный батальон, расквартированный в столице. Вскоре, получив чин подпоручика, Великий князь был переведен в учебный кавалерийский эскадрон, также дислоцировавшийся в Санкт-Петербурге. В 1874 г. он поступил на учебу в Николаевскую академию Генерального штаба – главное военно-учебное заведение страны.

Учился Николай Николаевич весьма прилежно, окончив академию в 1876 г. по первому разряду с малой серебряной медалью. Его имя было нанесено на мраморную доску академии. За отличие в учебе Великий князь был также повышен в чине – досрочно произведен в капитаны, причислен к Генеральному штабу и получил звание флигель-адъютанта, т. е. отнесен к свите Его Императорского Величества.

Вскоре у молодого капитана появилась возможность применить полученные знания на практике: началась Русско-турецкая война 1877–1878 гг. Еще с 1876 г. он состоял в качестве обер-офицера для особых поручений при своем отце – Главнокомандующем действующей армии. С началом же войны на Николая Николаевича было возложено ответственное задание по проведению рекогносцировки берегов Дуная в районе Зимницы с целью выбора места для переправы наших войск. Отлично справившись с поручением, он вскоре принял боевое крещение – в числе первых форсировал Дунай в составе дивизии под командованием знаменитого генерала М. И. Драгомирова,[393] затем участвовал в штурме Систовских высот. Во время переправы через Дунай под перекрестным огнем противника повел одну из колонн за собой, воодушевляя солдат личным примером: «Ребята! – крикнул он солдатам. – Что кланяться, что не кланяться пулям, кому жить – не тронет, кому нет – не простит!» За храбрость, проявленную в боях, молодой капитан 16 июня 1877 г. был награжден высшим военным орденом России – Святого Георгия 4-й степени.[394] В дальнейшем Николай Николаевич в составе Габровского отряда под командованием генерала Н. Н. Святополка-Мирского[395] участвовал в штурме Шипкинского перевала. За отвагу, проявленную в ходе Шипкинских боев, 10 июля 1877 г. он был награжден золотым Георгиевским оружием – шпагой с надписью «За храбрость» – и досрочно произведен в полковники.

После войны Николай Николаевич с 1878 г. служил в Лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку, расквартированном в Царском Селе. В нем он провел 12 лет, последовательно занимая должности от командира эскадрона до командира полка. Последняя должность дала Великому князю право получить чин генерал-майора уже в 1885 г., в возрасте 29 лет.

В 1890 г. Николай Николаевич вступил в командование 2-й Гвардейской кавалерийской дивизией, считавшейся одной из лучших в Русской армии, а в 1895 г., уже в звании генерал-лейтенанта, был назначен генералом-инспектором кавалерии. Под его руководством был принят ряд мер по реорганизации кавалерии, усовершенствованию учебного процесса в Офицерской кавалерийской школе. Активная деятельность великого князя на этом ответственном посту была отмечена в 1901 г. присвоением ему высшего чина русской армии генерала от кавалерии.

В июне 1905 г. Николай Николаевич возглавил сформированный по его предложению Совет государственной обороны, предназначенный для координации высшего военного и морского управления, его согласования с деятельностью других правительственных учреждений. Созданный орган пересмотрел «Положение о полевом управлении войсками», провел разработку нового «Полевого устава», принятого в 1908 г. Одновременно, с октября 1905 г. и до начала Первой мировой войны, Великий князь состоял главнокомандующим войсками Гвардии и Петербургского военного округа. Кроме того, с февраля 1909 г. Николай Николаевич являлся попечителем Офицерского собрания армии и флота.

В июне 1905 г. Великий князь добился выделения Генерального штаба из состава Военного министерства, что устраняло контроль над ним военного министра. По рекомендации Николая Николаевича начальником Генерального штаба был назначен его единомышленник, бывший до этого начальником штаба генерала-инспектора кавалерии генерал от кавалерии Ф. Ф. Палицын. Следует отметить, что, находясь во главе Совета государственной обороны, Великий князь часто превышал свои полномочия и вмешивался в работу военного и морского министров, что, естественно, создавало разнобой в управлении вооруженными силами. В июле 1908 г. Совет государственной обороны указом императора Николая II был упразднен. Именно тогда резко возросло влияние военного министра генерала от кавалерии В. А. Сухомлинова, у которого с Николаем Николаевичем сложились неприязненные отношения.

Великого князя как личность, обладавшую как достоинствами, так и недостатками, очень выразительно охарактеризовал его современник, духовный писатель, автор мемуаров, протопресвитер (главный священник) военного и морского духовенства Георгий Шавельский. «За последнее царствование в России, – вспоминал он, – не было человека, имя которого было бы окружено таким ореолом и который во всей стране, особенно в низших народных слоях, пользовался бы большей известностью и популярностью, чем этот Великий князь. Его популярность была легендарна…

Рассказы близких к великому князю лиц, его бывших сослуживцев и подчиненных, согласно свидетельствуют, что в годы молодости и до женитьбы Великий князь Николай Николаевич отличался большой невыдержанностью, безудержностью, по временам – грубостью и даже жестокостью. […] После же женитьбы […] от прежнего стремительного или, как многие говорили, бешеного характера Великого князя остались лишь быстрота и смелость в принятии самых решительных мер, раз они признавались им нужными для дела…

Что он признавал для государственного дела полезным, а для совести не противным, то он проводил решительно, круто и даже временами беспощадно. Но все это делалось Великим князем спокойно… Спокойствие не покидало великого князя и в такие минуты, когда очень трудно было сохранить его…

Действительно, он смелее всех других говорил Царю правду; смелее других он карал и миловал; смелее других принимал ответственность на себя […] хотя нельзя и не признать, что ему, как старейшему и выше всех поставленному Великому князю, легче всего было быть решительным. При внимательном же наблюдении за ним нельзя было не заметить, что его решительность пропадала там, где ему начинала угрожать серьезная опасность […]; он ни за что не принял бы участия ни в каком перевороте или противодействии, если бы предприятие угрожало его жизни и не имело абсолютных шансов на успех; при больших несчастьях он или впадал в панику, или бросался плыть по течению, как это не раз случалось во время войны и в начале революции.

У Великого князя было много патриотического восторга, но ему недоставало патриотической жертвенности. Поэтому он не оправдал и своих собственных надежд, что ему удастся привести к славе Родину, и надежд народа, желавшего видеть в нем действительного вождя…»[396]

Однако в те годы не только военные вопросы волновали Великого князя. В период Первой русской революции 1905–1907 гг. он совершил неординарный поступок: с револьвером в руке ворвался в кабинет императора Николая II и потребовал его подписать Высочайший манифест от 17 октября 1905 г., в случае отказа угрожая самоубийством.[397]

С началом Первой мировой войны царским указом от 20 июля 1914 г. Николай Николаевич был назначен Верховным главнокомандующим. При Великом князе были созданы Штаб и Ставка Верховного главнокомандующего. Местом ее главной квартиры избрали г. Барановичи, начальником штаба Ставки назначили генерала от инфантерии Н. Н. Янушкевича, генералом-квартирмейстером – генерала от инфантерии Ю. Н. Данилова. Небезынтересно привести характеристику, данную последним Великому князю: «Ко времени начала мировой войны ему исполнилось 58 лет, и он находился в расцвете сил и здоровья. Своей внешностью он очень напоминал, по рассказам своего отца Великого князя Николая Николаевича Старшего, бывшего Главнокомандующего действующей армией на Европейском театре во время войн России с Турцией в 1877–1878 гг. Высокого роста, стройный, сухой, с гордо поднятой головой, с тонкими чертами открытого и энергичного лица, острым пронизывающим взглядом и клинообразной седеющей бородкой, он производил своею внешностью очень сильное, почти незабываемое впечатление.

Не менее очаровывало присущее его натуре внутреннее благородство, прямота, подчас, может быть, резкая, его суждений, но всегда глубоко искренних и проистекавших из вполне чистых побуждений.

В его характере была, несомненно, заложена решительность, которая, однако, требовала спокойной регулирующей руки, дабы не дать этой черте перейти границы, отделяющие настойчивую волю от безрассудной горячности и вредной порывистости. Тем сильнее должно было быть значение и благодарнее роль начальника штаба при нем. Великий князь легко поддавался влиянию близких ему лиц; это было его достоинством и недостатком – в зависимости от того, кто именно овладел его доверием. Но, во всяком случае, он умел выслушивать людей, причем высоко ценил доходившее до него откровенное и рассудительное слово.

В молодости горячность Великого князя Николая Николаевича способствовала созданию о нем невыгодной славы. Его опасались и избегали. Но с течением времени кипучая кровь остыла, и лично мне не пришлось быть свидетелем его гневных вспышек. Одаренный от природы, Николай Николаевич получил к тому же высшее военное образование в Академии Генерального штаба; он имел за собою также некоторый боевой опыт, полученный им в период турецкой войны 1877–1878 гг., и затем долгие годы занимал в армии ряд очень ответственных должностей. Таким образом, – констатировал Ю. Н. Данилов, – он являлся вполне подготовленным крупным военачальником, и неудивительно, что на него смотрели как на наиболее вероятного и желательного кандидата на пост Верховного главнокомандующего в случае серьезной войны.

Из всех членов императорского дома он был, во всяком случае, наиболее крупной, яркой и своеобразной личностью.

Великого князя хорошо знали и за границей. За несколько лет перед войной он посетил Францию, где произвел сильное впечатление и где на него смотрели как на будущего главнокомандующего Русской армией». Далее в своих мемуарах Данилов объяснял, почему именно Николай Николаевич был назначен Верховным главнокомандующим. «При дворе, однако, к Великому князю относились с подозрением, боялись его популярности, преувеличивали его честолюбие. Это обстоятельство и было, по всей вероятности, причиной того, что с объявлением войны рядом с Великим князем была выдвинута на пост Верховного главнокомандующего кандидатура генерала Сухомлинова, занимавшего в то время пост военного министра…

Обе кандидатуры на пост Верховного главнокомандующего всплыли, однако, не вдруг. Государь, который по вопросу о Верховном главнокомандовании в случае войны не давал в мирное время никаких указаний, лелеял, видимо, про себя мысль о возложении этих обязанностей лично на себя…

Чтобы объявить о намеченном им решении, Государь в один из ближайших дней по возникновении войны собрал у себя в Петергофе совещание министров… Император Николай II под давлением своих министров принужден был уступить, и 20 июля 1914 г. появился высочайший указ о назначении Верховным главнокомандующим действующей армией и флотом великого князя Николая Николаевича».[398]

Выдающийся русский полководец Первой мировой войны – генерал от кавалерии А. А. Брусилов, хорошо знавший Великого князя, в своих воспоминаниях обращал внимание на те же стороны личности Николая Николаевича: «Верховным главнокомандующим был назначен Великий князь Николай Николаевич. По моему мнению, в это время лучшего Верховного главнокомандующего найти было нельзя. По предыдущей моей службе, в бытность мою начальником Офицерской кавалерийской школы, а затем начальником 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии, я имел возможность близко узнать его, как по должности генерала-инспектора кавалерии, так и по должности главнокомандующего гвардией и Петербургского военного округа. Это человек, несомненно, всецело преданный военному делу и теоретически и практически знавший и любивший военное ремесло. Конечно, как принадлежавший к императорской фамилии, он, по условиям своего высокого положения, не был усидчив в работе, в особенности – в молодости. По натуре своей он был страшно горяч и нетерпелив, но с годами успокоился и уравновесился. Назначение его Верховным главнокомандующим вызвало глубокое удовлетворение в армии. Войска верили в него и боялись его. Все знали, что отданные им приказания должны быть исполнены, что отмене не подлежат, и никаких колебаний не будет…

Во время объявления войны ему пришлось в силу необходимости спешно менять план войны, что в заслугу Главному управлению Генерального штаба и Сухомлинову никак поставить нельзя. Францию же необходимо было спасти, иначе и мы с выбытием ее из строя, сразу проиграли бы войну. Николай Николаевич требовал строгой и справедливой дисциплины в войсках, заботился о нуждах солдата, усиленно следя за тем, чтобы не было засилья штабов над строевым элементом, не жалел наград для строевых работников, был скуп относительно награждений штабных и тыловых деятелей, строго запрещая награждать их боевыми отличиями. Я считал его отличным Главнокомандующим».[399]

Одним из первых шагов Николая Николаевича на посту Верховного главнокомандующего стало воззвание к польскому народу,[400] в котором за содействие России обещалось объединение всех польских земель и широкая автономия Польши. В этом документе, обнародованном уже 14 августа 1914 г., Великий князь, в частности, гарантировал от своего имени предоставление в будущем свободы «вероисповедания, языка и самоуправления». Следует заметить, что воззвание представляло собой весьма дальновидный политический и государственный ход России, так как ни Германия, ни Австро-Венгрия не могли ответить на него обещанием соединить части Польши, не задевая при этом интересов друг друга. В результате Николай Николаевич не только снискал симпатию польского общества, но и заложил первый камень в фундамент дружбы между славянским населением стран германского блока и Россией. Как известно, в годы войны из военнопленных Германии и Австро-Венгрии славянского происхождения были сформированы добровольческие Чешско-Словацкий и Польский корпуса.

Неудачный исход Восточно-Прусской операции (4 августа – 1 сентября 1914 г.) армий Северо-Западного фронта показал неподготовленность Верховного главнокомандующего и его штаба к управлению крупными контингентами войск и боевыми действиями в стратегическом масштабе. Николай Николаевич решил исправить положение путем замены не справившихся с обязанностями генералов. Сначала сместил с поста главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта генерала от кавалерии Я. Г. Жилинского, затем командующего 1-й армией генерала от кавалерии П. К. Ренненкампфа, назначив вместо них более способных командиров – генерала от инфантерии Н. В. Рузского и генерала от кавалерии А. И. Литвинова.[401] Вместо же покончившего с собой генерала от кавалерии А. В. Самсонова в командование 2-й армией вступил генерал от кавалерии С. М. Шейдеман. Следует заметить, что выбор Великого князя оказался правильным: все назначенные им генералы занимали свои посты практически до конца войны и были смещены лишь Временным правительством по политическим мотивам.

Впечатляющая победа русских войск Юго-Западного фронта в грандиозной Галицийской битве (6 августа – 13 сентября 1914 г.) немало порадовала Великого князя. Доложив Императору об успешных действиях командующих армиями этого фронта, он представил ему ходатайство о награждении их всех, а также многих командиров корпусов и начальников дивизий орденом Святого Георгия – высшим военным знаком отличия России.

Однако Верховный главнокомандующий тяжело переживал поражение русских войск в Восточной Пруссии. Чтобы поддержать и ободрить Великого князя, Николай II решил лично прибыть в Ставку. 21 сентября Николай Николаевич встретил Императора на станции Барановичи. Затем царский поезд проследовал в тупик, где стояли вагоны Верховного главнокомандующего и его штаба. На третий день своего пребывания в Ставке Николай II объявил о своем решении «в воздаяние мужества, решительности и непреклонной настойчивости в проведении планов военных действий, покрывших неувядаемой славой русское оружие»,[402] наградить Николая Николаевича орденом Святого Георгия 3-й степени,[403] а генералов Н. Н. Янушкевича и Ю. Н. Данилова – орденами Святого Георгия 4-й степени. Николай II лично вручил награды генералам и вечером того же дня отбыл из Ставки в столицу.

После окончания победоносной Галицийской битвы Великий князь решил активизировать действия русских войск на Варшавском и Краковском направлениях. В результате им были сделаны правильные выводы относительно направления предстоящего главного удара противника. Верховный главнокомандующий решил не только парировать готовившийся удар неприятеля, но и создать условия для перехода русских войск в контрнаступление. Он приказал перегруппировать в район Средней Вислы главные силы Юго-Западного и часть сил Северо-Западного фронтов. И не ошибся. Варшавско-Ивангородская операция (15 сентября – 26 октября 1914 г.) стала одной из крупнейших стратегических операций Первой мировой войны. В ней приняло участие около половины всех русских войск, находившихся в действующей армии. Эта победа развеяла начавшуюся уже складываться легенду о непобедимости германской армии. При подготовке и в ходе Варшавско-Ивангородской операции совершенствовалось и оттачивалось военное искусство Николая Николаевича как крупнейшего полководца Первой мировой войны, способного руководить большими группировками войск.

В следующей крупной операции – Лодзинской (29 октября – 6 декабря 1914 г.), последней в кампании первого года войны, также проявился военный талант Великого князя. В итоге кампания 1914 г. на Восточном фронте в целом была выиграна Русской армией. От Верховного главнокомандующего и его штабных офицеров требовались недюжинные способности, опыт и обширные военные знания, чтобы успешно проводить операции на сильно растянутом фронте и планомерно управлять группировками армий. К концу кампании 1914 г. протяженность Восточного фронта составляла 1200 км.

Таким путем Николай Николаевич приобретал опыт стратегического руководства войсками. Со времени назначения Верховным главнокомандующим популярность Великого князя росла с каждым днем. «Его имя, – отмечал генерал-квартирмейстер Ставки Ю. Н. Данилов, – стало достоянием не только армии, но и всего русского народа. Стоустая молва распространяла о нем самые легендарные рассказы. Его видели всюду лично поспевавшим на помощь войскам в наиболее опасных местах, везде он пресекал зло, везде водворял порядок. При этом во всех рассказах Великий князь непременно рисовался защитником солдата и восстановителем в армии правды и законности».[404]

В 1915 г. Германский блок сосредоточил свои усилия на Восточном фронте с целью вывести Россию из войны. На фоне ряда военных неудач радостным событием стала капитуляция 9 марта мощной австро-венгерской крепости Перемышль (120 тысяч человек и свыше 900 орудий). В тот же день сообщение о взятии Перемышля поступило в Ставку Верховного главнокомандующего, где уже неделю находился Император. Сообщить ему об этой победе решил сам Верховный главнокомандующий. Это известие обрадовало Николая II. Тотчас же был отслужен по этому случаю благодарственный молебен. По его окончании Царь торжественно вручил Николаю Николаевичу орден Святого Георгия 2-й степени «…в изъявление особого Высочайшего благоволения к нашей армии, по случаю радостного события падения крепости Перемышль и за общее руководство Его Императорским Высочеством операциями наших войск против означенной крепости и проявленные при этом исключительную энергию, непоколебимую твердость и мужество, последствием чего была сдача этой крепости и пленение всего ее гарнизона».[405] Это была весьма высокая награда, так как за годы Первой мировой войны орденом Святого Георгия 2-й степени было награждено всего четверо полководцев,[406] а 1-й степени не удостоили ни одного. Верховный главнокомандующий чуть позже, 12 апреля, был также награжден Георгиевской саблей, украшенной бриллиантами, с надписью: «За освобождение Червонной Руси».[407]

Взятие Перемышля на некоторое время укрепило несколько померкнувший было из-за предыдущих неудач военный авторитет Великого князя. Даже его явные недруги – императрица Александра Федоровна и Григорий Распутин – вынуждены были временно снизить активность своих интриг. Распутин даже собирался посетить Ставку. Узнав об этом, Николай Николаевич публично выразил на сей счет свое мнение: «Пусть приезжает, я его повешу!»

Германское командование, обеспокоенное неудачами австро-венгерских войск, решило помочь своему союзнику. 19 апреля 1915 г. кайзеровские войска начали мощное наступление, длившееся до 9 июня и получившее название Горлицкий прорыв. Это была одна из наиболее крупных оборонительных операций Русской армии за весь период Первой мировой войны. В результате русские войска оставили в июне Галицию, а в июле – августе отошли на линию Гродно – Пинск – Тарнополь. Оценивая происшедшее, командующий войсками Германии на Восточном фронте генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург констатировал: «Операция на Востоке […] не привела к уничтожению противника. Русские, как и нужно было ожидать, вырвались из клещей и добились фронтального отхода в желательном для них направлении».[408] Безусловно, в этом была и немалая заслуга Николая Николаевича.

Однако в дальнейшем совершенствовании военного мастерства на посту Верховного главнокомандующего Великому князю помешали непрекращающиеся интриги императрицы Александры Федоровны и Григория Распутина. В результате они одержали верх. 23 августа 1915 г. Царь уступил уговорам своей супруги, раздраженной новым усилением влияния Николая Николаевича, сместил своего двоюродного дядю с поста Верховного главнокомандующего и сам занял этот пост.

Современники весьма отрицательно отреагировали на это решение Николая II. Один из видных общественных деятелей той поры, лидер кадетской партии, депутат 4-й Государственной думы П. Н. Милюков писал об этом судьбоносном событии: «Армия возглавлялась главнокомандующим Великим князем Николаем Николаевичем, которого первый земский съезд чествовал названием “русского богатыря”. Но именно это положение вызвало оппозицию к нему со стороны царской четы. Императрица боялась за своего супруга; стали ходить слухи, что Николай Николаевич подготовляет свою кандидатуру на царский престол».[409] Другой не менее известный политик, тогдашний председатель фракции Трудовой группы 4-й Государственной думы А. Ф. Керенский писал впоследствии: «Царь Николай стал Верховным главнокомандующим, отослав популярного Великого князя Николая Николаевича своим наместником на Кавказ. Естественно, такое решение повсеместно рассматривалось как великое бедствие, знаменующее новые катастрофы на фронте».[410]

Следует подчеркнуть, что не только думские круги, но и правительство неодобрительно отнеслось к смене командования, не говоря уже об армии, где все – от генерала до солдата – переживали несправедливое решение Царя. «Уход Великого князя Николая Николаевича с поста Верховного главнокомандующего, – писал генерал Ю. Н. Данилов, – был отмечен в заграничной печати рядом статей. Наши союзники об этом уходе говорили с сожалением, ценя помощь, которую они всегда получали во имя общего дела со стороны Русской армии. Наши военные противники про себя радовались, воздавая, однако, бывшему русскому Верховному главнокомандующему должное уважение и величая его стратегию – “сильной”». Далее генерал особо подчеркивал, что «личная популярность Великого князя Николая Николаевича весьма мало пострадала от неудач на фронте. Всем было ясно, что причины таковых были очень глубоки и разносторонни и что их нельзя устранить простой сменой военного руководства. К тому же было хорошо известно, что император Николай II не обладал ни знаниями, ни опытом, ни волею, столь необходимыми для руководства миллионными массами, и что весь его внутренний облик не отвечал грандиозному масштабу развертывавшихся событий».[411]

С горечью вспоминал об этом печальном событии и генерал А. А. Брусилов: «В армии знали, что Великий князь неповинен в тяжком положении армии, и верили в него как в полководца. В искусство же и знание военного дела Николаем II никто (и армия, конечно) не верил… Впечатление в войсках от этой замены было самое тяжелое, можно сказать, удручающее. Вся армия, да и вся Россия, безусловно верила Николаю Николаевичу. Конечно, были у него недочеты и даже значительные, но они с лихвой покрывались его достоинствами как полководца. Подготовка к этой мировой войне была неудовлетворительна, но тут Вел[икий] кн[язь] Николай Николаевич решительно был ни при чем, в особенности же в недостатке огнестрельных припасов войска винили не его, а военное министерство и вообще тыловое начальство».[412]

Николая Николаевича царь назначил наместником Кавказа, главнокомандующим Кавказским фронтом и войсковым наказным атаманом Кавказских казачьих войск. В сентябре 1915 г. Великий князь прибыл на Кавказский фронт и принял там командование. Следует заметить, что, как и на других фронтах, на Кавказском постоянно ощущался недостаток не только боеприпасов, но и людских ресурсов. Вступивший в должность Верховного главнокомандующего Николай II издал приказ о снятии с Кавказского фронта целого армейского корпуса и одной пехотной дивизии для усиления войск Юго-Западного фронта. Этот приказ сильно огорчил Николая Николаевича. «Он не только отнял у меня пост, который самому явно не по силам, но еще и хочет лишить права на будущие победы, – говорил он главному начальнику снабжения Кавказского фронта генералу от инфантерии Н. Н. Янушкевичу. – Но ничего, вскоре все увидят, кто чего стоит».[413] И блестяще доказал это на практике.

Осенью 1915 г. резко ухудшилась обстановка в Персии (Иране). В результате целенаправленной деятельности германо-турецкой агентуры и сформированных ею диверсионных отрядов страна оказалась на грани гражданской междоусобицы. Чтобы не допустить втягивания Персии в войну на стороне Германского блока, Николай Николаевич добился от Ставки Верховного главнокомандующего разрешения на проведение Хамаданской операции (17 октября – 3 декабря 1915 г.). План операции главнокомандующий фронтом разработал лично, а ее детальную проработку поручил командующему Кавказской армией талантливому полководцу генералу от инфантерии Н. Н. Юденичу, который мастерски справился с задачей. В ходе Хамаданской операции русские войска высадились в порту г. Энзели на Каспийском море и заняли города Хамадан, Кум и Тегеран, разгромив вооруженные отряды, созданные германо-турецкой агентурой в Персии. Успешное завершение операции, имевшей не столько военное, сколько политическое значение, положило конец попыткам Германского блока настроить против России южного соседа. В итоге был прикрыт левый фланг Кавказского фронта, созданы условия для оказания помощи союзным английским войскам в Месопотамии (Ирак). Так, вступив в новую должность, Николай Николаевич и здесь утвердился как талантливый военачальник.

Боевые действия на Кавказском фронте в кампанию 1916 г. вылились в три последовательные наступательные операции – Эрзерумскую (28 декабря 1915 г. – 3 февраля 1916 г.), Трапезундскую (23 января – 5 апреля) и Огнотскую (21 июля – 29 августа). В результате их проведения русские войска овладели турецкими городами Эрзерум, Трапезунд и Эрзинджан, нанеся серьезное поражение армии противника. Все эти операции осуществлялись под непосредственным руководством Николая Николаевича и Н. Н. Юденича.

Наступил переломный 1917 год. Перед отречением Николая II начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии М. В. Алексеев 2 марта запросил главнокомандующих фронтами об их мнении по поводу создавшегося положения. Николай Николаевич откликнулся следующей телеграммой: «Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывалую роковую обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятие сверхмеры.

Я как верноподданный считаю, по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего Наследника, зная чувство святой любви Вашей к России и к Нему.

Осенив себя крестным знаменьем, передайте Ему – Ваше наследие.

Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвой молю Бога подкрепить и направить Вас».[414]

После отречения Николая II Великий князь в тот же день, 2 марта, направил телеграмму в адрес Временного правительства: «Сего числа я принял присягу на верность Отечеству и новому государственному строю. Свой долг до конца выполню, как мне повелевает совесть и принятые обязательства».[415] Одним из своих последних указов Николай II снова назначил Николая Николаевича Верховным главнокомандующим. Вскоре Великий князь покинул Тифлис (Тбилиси), где находился штаб Кавказского фронта, и выехал в Ставку Верховного главнокомандующего в Могилев, куда она была к тому времени перенесена из Барановичей. По пути он издал свой первый приказ по армии: «Установлена власть в лице нового правительства. Для пользы Родины я, Верховный главнокомандующий, признал ее, показав тем пример исполнения нашего воинского долга. Повелеваю всем чинам славной нашей армии и флота неуклонно повиноваться установленному правительству через своих прямых начальников. Только тогда Бог нам даст победу».[416]

Начальник штаба Верховного главнокомандующего М. В. Алексеев докладывал Временному правительству: «Назначение Великого князя Николая Николаевича Верховным главнокомандующим на всех фронтах было принято сочувственно и даже с радостью. У многих принятие им верховного командования связывается с надеждой на более скорый и победоносный конец войны».[417] Позже в своих мемуарах генералы А. И. Деникин и А. А. Брусилов также писали, что назначение Верховным главнокомандующим Николая Николаевича было встречено офицерским корпусом с пониманием и надеждой.

Однако Временным правительством пребывание Великого князя на посту Верховного главнокомандующего было признано нежелательным в связи «с негативным отношением народа к династии Романовых». В доверительном письме министр-председатель Временного правительства князь Г. Е. Львов писал Николаю Николаевичу по этому поводу: «Создавшееся положение делает неизбежным оставление Вами этого поста. Народное мнение решительно и настойчиво высказывается против занятия членами дома Романовых каких-либо государственных должностей. Временное правительство не считает себя вправе оставаться безучастным к голосу народа, пренебрежение которым могло бы привести к самым серьезным осложнениям. Временное правительство убеждено, что Вы, во имя блага Родины, пойдете навстречу требованиям положения и сложите с себя еще до приезда Вашего в Ставку звание Верховного главнокомандующего».[418] Это письмо нашло Великого князя уже в Ставке в Могилеве. Глубоко огорченный позицией Временного правительства, он немедленно сдал командование начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу от инфантерии М. В. Алексееву, а затем отправил Временному правительству письмо, в котором писал: «Рад вновь доказать мою любовь к Родине, в чем Россия до сих пор не сомневалась».[419] Вскоре Николай Николаевич покинул Ставку и уехал в Петроград. 11 марта Великий князь был уволен от службы.

Выйдя в отставку, Николай Николаевич покинул Петроград и с семьей переехал жить в свое имение Чаир, расположенное в Крыму. В начавшейся в России Гражданской войне, несмотря на уговоры, он участия не принимал. 31 марта 1919 г. Великий князь эмигрировал из России на английском крейсере «Мальборо». 16 апреля из Константинополя на английском корабле «Лорд Нельсон» вместе с братом Петром Николаевичем он отбыл в Италию, где остановился в Генуе. В 1921 г. Николай Николаевич переехал во Францию, где оставался до конца жизни. В эмиграции он считался высшим руководителем всех русских военных организаций.

Несомненно, что былая популярность Великого князя в армии и тот факт, что он являлся последним законным Верховным главнокомандующим, назначенным еще Николаем II, предопределили его видное положение в среде русской эмиграции. Сам Николай Николаевич, правда, ни на какие должности и звания не претендовал, но его слово было весомо и значительно. Так, Русский общевоинский союз (РОВС) провозгласил Великого князя верховным вождем Русской армии. С большим уважением относились к нему и многие другие эмигрантские организации. На монархическом съезде в Рейхенгалле (Германия) имя Николая Николаевича звучало чаще всего. Как старший по возрасту член дома Романовых, он рассматривался многими в качестве законного претендента на российский престол, хотя сам он никаких монархических претензий никогда не высказывал. Известно, что после самопровозглашения Великого князя Кирилла Владимировича Императором Всероссийским Николай Николаевич заявил, что вопрос о монархии может решаться только русским народом и только на родной земле.

Умер Николай Николаевич 5 января 1929 г. в своем доме, расположенном в небольшом городе Кап-д’Антиб на юге Франции, и похоронен в Каннах в усыпальнице православного храма во имя Святого Михаила Архангела, расположенного на проспекте Александра III. На его надгробии из зеленого мрамора, не тускнея от времени, отливает серебром надпись: «Верховному главнокомандующему Русской армией, Его Императорскому высочеству Великому князю Николаю Николаевичу от российского зарубежного воинства».

Документы

ВОЗЗВАНИЕ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА К ПОЛЬСКОМУ НАРОДУ

ПОЛЯКИ![420]

Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться.

Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жила надеждой, что наступит час воскресения Польского народа, братского примирения его с Великой Россией.

Русские войска несут вам благую весть этого примирения.

Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части Польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром Русского Царя.

Под скипетром этим возродится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении.

Одного ждет от вас Россия – такого же уважения к правам тех народностей, с которыми связала вас история.

С открытым сердцем, с братски протянутой рукой идет вам навстречу Великая Россия. Она верит, что не заржавел меч, разивший врага при Грюнвальде.

От берегов Тихого океана до Северных морей движутся Русские рати.

Заря новой жизни занимается для вас.

Да воссияет в этой заре знамение Креста – символ страдания и воскресения народов.

Верховный главнокомандующий,

генерал-адъютант Николай

1 августа 1914 г.[421]

ВОЗЗВАНИЕ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА К РУССКОМУ НАРОДУ[422]

Братья!

Творится суд Божий.

Терпеливо, с христианским смирением, в течение веков томился Русский народ под чужеземным игом, но ни лестью, ни гонением нельзя было сломить в нем чаяний свободы.

Как бурный поток рвет камни, чтобы слиться с морем, так нет силы, которая остановила бы Русский народ в его порыве к объединению.

Да не будет больше подъяремной Руси. Достояние Владимира Святого, земля Ярослава Осмомысла, князей Даниила и Романа, сбросив иго, да водрузит стяг единой, великой, нераздельной России.

Да свершится Промысел Божий, благословивший дело великих собирателей Земли Русской.

Да поможет Господь Царственному Своему Помазаннику Императору Николаю Александровичу всея России завершить дело Великого князя Ивана Калиты.

А ты, многострадальная братская Русь, встань на сретение русской рати.

Освобождаемые русские братья!

Всем вам найдется место на лоне Матери России. Не обижая мирных людей, какой бы они ни были народности, не полагая своего счастья в притеснении иноземцев, как это делали швабы, обратите меч свой на врага, а сердца свои к Богу с молитвой за Россию, за Русского Царя.

Верховный главнокомандующий, генерал-адъютант Николай 5 августа 1914 г.

ВОЗЗВАНИЕ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА К НАРОДАМ АВСТРО-ВЕНГЕРСКОЙ ИМПЕРИИ[423]

НАРОДЫ АВСТРО-ВЕНГРИИ![424]

Венское правительство объявило России войну за то, что Россия, верная своим историческим заветам, не могла оставить беззащитной Сербию и допустить ее порабощение.

Народы Австро-Венгрии!

Вступая во главе российского войска в пределы Австро-Венгрии, именем Великого Русского Царя объявляю вам, что Россия, не раз уже проливавшая кровь за освобождение народов от иноземного ига, ничего иного не ищет, кроме восстановления права и справедливости. Вам, народы Австро-Венгрии, она также несет теперь свободу и осуществление ваших народных вожделений.

Австро-венгерское правительство веками сеяло между вами раздоры и вражду, ибо только на вашей розни зиждилась его власть над вами.

Россия, напротив, стремится только к одному: чтобы каждый из вас мог развиваться и благоденствовать, храня драгоценное достояние отцов – язык и веру и, объединенный с родными братьями, жить в мире и согласии с соседями, уважая их самобытность.

Уверенный, что вы будете всеми силами содействовать достижению этой цели, призываю вас встречать русские войска как верных друзей и борцов за ваши лучшие идеалы.

Верховный главнокомандующий,

генерал-адъютант Николай

Август 1914 г.

ТЕЛЕГРАММА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ[425]

20 августа 1914 г.

21 августа. Счастлив порадовать Ваше Величество победой, одержанной армией генерала [Н. В.] Рузского под Львовом после семидневного непрерывного боя. Австрийцы отступают в полном беспорядке, местами бегут, бросая легкие и тяжелые орудия, артиллерийские парки и обозы. Неприятель понес громадные потери, и взято много пленных. До этого решительного боя армией генерала Рузского взято за семь дней сорок четыре орудия, множество ручного оружия, большое число пулеметов.

СООБЩЕНИЕ ОТ ШТАБА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА[426]

I

21 августа 1914 г.

После семидневного боя наша армия овладела передовыми, сильно укрепленными позициями Львова, вынесенными на 15–20 верст к востоку от города, и приблизилась к главным Львовским фортам. После крайне упорного боя австрийцы девятнадцатого августа бежали в беспорядке, бросая легкие и тяжелые орудия, артиллерийские парки, походные кухни. Наши авангарды и конница преследовали неприятеля, понесшего огромные потери убитыми и ранеными. Действовавшая на Львовском направлении австрийская армия состояла из третьего, одиннадцатого, двенадцатого корпусов и частей седьмого и четырнадцатого корпусов; она, по-видимому, совершенно разбита. При преследовании отступавших с Гнилой Липы австрийских корпусов неприятель был вынужден бросить еще тридцать одно орудие. Наши войска находят все дороги загроможденными брошенными австрийскими парками и обозами с разными грузами. Общее количество взятых нами орудий на Львовском направлении около полутораста.

II

15 августа у Лащова[427] была совершенно разбита вся пятнадцатая австрийская дивизия; начальник дивизии, командир бригады и начальник штаба убиты. Взяты в плен: 100 офицеров, 4000 солдат и 600 раненых, захвачено знамя 65-го полка и двадцать орудий. Все поле покрыто убитыми.

ТЕЛЕГРАММА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ II[428]

22 августа 1914 г.

С восторженной радостью и принеся благодарение Богу, доношу Вашему Величеству, что победоносная армия генерала [Н. В.] Рузского сегодня, в одиннадцать утра, взяла Львов, а армия [генерала А. А.] Брусилова – город Галич. Ходатайствую о награждении за все предыдущие бои генерала Рузского Георгием 4-й степени, а за взятие Львова – Георгием 3-й степени, генерала Брусилова за все бои – Георгием 4-й степени. Подробностей еще нет.

Генерал-адъютант Николай

СООБЩЕНИЕ ОТ ШТАБА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА[429]

22 августа 1914 г.

19 августа неприятельские колонны пытались прорвать наш центр на направлении между Люблином и Холмом. Успех, однако, перешел на нашу сторону. Преследуемые нами остатки неприятельских колонн поспешно отступают на юг, оставив нам знамя, 8 пулеметов и более тысячи пленных.

20-го августа упорные бои на всем фронте возобновились с новой силой.

Пленные показывают, что вторая австрийская армия, составлявшая заслон к востоку от Львова, совершенно охвачена паникой. В ближайших окрестностях Львова 20-го августа нами захвачено еще 20 орудий. Наши войска на этом фронте безостановочно продвигаются вперед.

ПРИКАЗ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА[430]

№ 198

21 августа 1914 г.

Повелеваю: 1) находящиеся в пределах неприятельских держав Австрии и Германии местности, по мере их занятия российскими войсками, включать в театр военных действий; 2) из театра военных действий, расположенного в пределах Австро-Венгрии, образовать особое генерал-губернаторство, с подчинением его через главного начальника снабжений Юго-Западного фронта главнокомандующему армиями Юго-Западного фронта.

Генерал-адъютант Николай

ПРИКАЗ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА[431]

№ 139

7 января 1915 г.

Наши противники за последнее время стали прибегать к разного рода прокламациям и обращениям к войскам и населению района военных действий, призывающих к прекращению борьбы и к миру. Австрийцы перешли в этом отношении всякие пределы наглости, гнусности и высшей преступности. Из австрийской армии нарочно назначенные нижние чины разбрасывают среди наших войск прокламации, в которых означенные враги дерзают обращаться якобы от Имени Священной Особы Государя Императора и как бы за его подписью к Вам, доблестные сыны Святой Руси.

Всякий верноподданный знает, что в России все беспрекословно повинуются, от Верховного главнокомандующего, до каждого солдата, Единой Священной и Державной воле Помазанника Божьего, нашего обожаемого Государя Императора, который един властью вести и прекратить войну. Наш враг, не рассчитывая более на силу своего оружия и успехи на поле брани, задумал гнуснейший подлог, совершив тем самым преступное дело.

Знайте, русские чудо-богатыри, что только полное нравственное разложение и окончательное осознание невозможности дальше бороться, могли побудить врагов наших на такие неслыханные низкие преступления. Твердо верю, что Божьей помощью, наша победоносная армия своими подвигами в предстоящих боях, сумеет дать достойный ответ недостойному противнику.

Повелеваю всех лиц, захваченных с подобными прокламациями, предавать немедленно полевому суду для суждения со всей строгостью законов военного времени, как государственных преступников.

Генерал-адъютант Николай

ТЕЛЕГРАММА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА[432]

24 марта 1915 г.

Не имея времени и возможности ответить на все поздравительные телеграммы и письма, полученные мною в день Светлого Христова Воскресения, вынужден обратиться к посредству печати:

Воистину Воскресе! От всего сердца благодарю все учреждения, отдельных лиц, крестьян и рабочих за поздравления с Великим праздником Светлого Христова Воскресения, за их молитвы и выраженные чувства и пожелания, до глубины души меня тронувшие. Твердо верю, что Господь Бог и впредь не оставит нас Своею всесильною помощью и даст нашей армии и флоту совместно с нашими доблестными союзниками окончательно сокрушить врагов России и всего славянства, правды и истинной цивилизации на благо всего мира.

ПРИКАЗЫ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА ПО ДЕЛУ ПОДПОЛКОВНИКА С. Н. МЯСОЕДОВА[433]

21 марта 1915 г.

На основании полученных сведений о деятельности подполковника [С. Н.] Мясоедова, занимавшего должность переводчика при штабе 10-й армии, за ним было установлено наблюдение. Как только последнее подтвердило предположение о преступном характере деятельности этого штаб-офицера, имевшего сношения с агентами одной из воюющих с нами держав, он был арестован. В связи с ним были арестованы и другие заподозренные в той же преступной деятельности лица, не принадлежащие к составу армии. Назначенное над Мясоедовым и его соучастникам следствие вполне определенно установило несомненную виновность первого. Ввиду этого Мясоедов был предан военно-полевому суду по обвинению в шпионстве и мародерстве. Суд признал его виновным и приговорил к смертной казни чрез повешение. Приговор приведен в исполнение. Что касается остальных соучастников этого тяжкого преступления, то следствие о них продолжается для исчерпывающего выяснения всех сопричастных к делу лиц. По мере установления их виновности, они будут предаваться соответственному суду.

22 июня 1915 г.

Дальнейшее расследование дела о государственном преступнике, ныне казненном, Мясоедове, выяснило несомненную виновность его соучастников Бориса Фрейдберга, Шлиомы и Аарона Зальцманов, приговоренных военно-полевым судом к смертной казни через повешение. Приговор над преступниками приведен в исполнение 18-го сего июня. Что же касается остальных привлеченных, то о них последует дополнительное сообщение по окончании этого дела.

26 июня 1915 г.

За время отхода наших армий из Галиции при участии наших врагов стали усиленно распространяться как среди нижних чинов, так и среди населения различные необоснованные слухи об обнаруженном предательстве. Слухи эти возбуждаются для того, чтобы, пользуясь временно ниспосланным нам испытанием, подорвать в армии и населении веру в начальников. Когда случай действительного предательства ныне казненных государственных преступников Мясоедова, Фрейдберга и Зальцманов был установлен, то они были преданы суду и понесли заслуженное наказание. Точно так же будет поступлено по всей строгости законов военного времени и со всеми теми, кто и в будущем будет уличен в предательстве. В столь важном деле я не допускал и не допущу никаких послаблений, но предваряю, что на всякое подпольное обвинение лиц, ни в чем не повинных или только носящих нерусскую фамилию и честно несущих службу во славу Царя и родины, я буду смотреть как на недопустимую попытку внести смуту в рядах нашей доблестной армии или среди населения театра военных действий. С виновными в распространении подобных, ничем не проверенных слухов, несомненно, идущих из вражеских источников, я повелеваю поступать с той же полнотой строгости законов военного времени. Твердо верю, что верные сыны святой Руси, зная, что я непреклонно стою на страже интересов службы Его Величества и не допущу никаких послаблений, будут спокойно взирать на грядущее и верить, что с Божией помощью мы доведем свое трудное дело до победоносного конца, несмотря ни на какие козни наших врагов.

ЧЕРНОВИК НЕОТПРАВЛЕННОГО ПИСЬМА, НАПИСАННОГО ИМПЕРАТОРОМ НИКОЛАЕМ II ВЕРХОВНОМУ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ ВЕЛИКОМУ КНЯЗЮ НИКОЛАЮ НИКОЛАЕВИЧУ[434]

[начало августа 1915 г.]

Великому князю Николаю Николаевичу

Теперь, когда прошел год войны и неприятель занимает большое пространство нашей земли, я пришел к решению принять на себя Верховное командование армиями. Сознаю вполне ответственность и исключительную трудность предстоящей задачи. Полагаюсь во всем на помощь и милость Божию, а также на героическое упорство наших войск. Претерпевший до конца спасется! Начальником моего штаба я избрал генерала [М. В.] Алексеева. Тебя назначаю наместником на Кавказе и главнокомандующим Кавказской армией ввиду недомогания графа [И. И.] Воронцова. Георгию[435] теперь во время войны там не место. Уверен, что ты примешь это важное назначение, как видимое свидетельство того, что мои чувства к тебе ни малейшим образом не изменились и что ты пользуешься полным моим доверием. Если ты считаешь нужным отдохнуть, можешь воспользоваться непродолжительным отпуском – на Кавказе, например, в Боржоме. Передай генералу [Н. Н.] Янушкевичу и генералу [Ю. Н.] Данилову мою благодарность за их службу и за посильные их труды. Надеюсь дать им другие назначения. Прошу тебя поставить обо всем в известность генерала Алексеева, с тем, чтобы он наметил выбор нового генерал-квартирмейстера, главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта и других. Зная, насколько ты ценишь князя [В. Н.] Орлова, отдаю его в твое распоряжение и думаю, что он будет тебе полезным помощником по гражданской части. Все намеченные перемены произойдут по моему приезду в Ставку около 14 августа. Одновременно я извещаю графа Воронцова.

[Николай]

ШИФРОВАННАЯ ТЕЛЕГРАММА ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II НАМЕСТНИКУ НА КАВКАЗЕ, ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ КАВКАЗСКОЙ АРМИЕЙ ГЕНЕРАЛ-АДЪЮТАНТУ ГРАФУ И. И. ВОРОНЦОВУ-ДАШКОВУ[436]

[10 августа 1915 г.]

Генерал-адъютанту графу Воронцову-Дашкову. Шифром. Посылаю Вам Дмитрия Шереметьева с письмом. Считаю нужным предупредить Вас, что я решил взять руководство действиями наших армий на себя. Поэтому Великий князь Николай Николаевич будет освобожден от командования армиями и назначен на Ваше место. Уверен, что вы поймете серьезность причин, которые заставляют меня прибегнуть к столь важной перемене.

Николай

ТЕЛЕГРАММА НАМЕСТНИКА НА КАВКАЗЕ, ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО КАВКАЗСКОЙ АРМИЕЙ ГЕНЕРАЛ-АДЪЮТАНТА ГРАФА И. И. ВОРОНЦОВА-ДАШКОВА ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ II[437]

[11 августа 1915 г.]

Ваше Величество!

Полученная мною 10-го телеграмма Вашего Величества вызвала во мне следующие размышления, которые я с разрешенной мне Вами откровенностью позволяю себе высказать. Ваше Величество желает встать во главе армии. Для дальнейших событий по управлению обширным Российским государством необходимо, чтобы армия под Вашим начальством была бы победоносной. Неуспех отразился бы пагубно на дальнейшем царствовании Вашем. Я лично убежден в окончательном успехе, но не уверен в скором повороте событий. Много напортили существующие командования и скорого исправления ошибок трудно ожидать. Необходимо избрание Вами достойного начальника штаба на смену настоящему. Голоса с Западного фронта, доходящие до Кавказа, называют генерала Алексеева. Голос армии, вероятно, не ошибается. Назначение Великого князя Николая Николаевича наместником Вашим на Кавказ я считаю весьма желательным. Великому князю легче управлять Кавказом, чем простому смертному, таковы уж свойства Востока. Я уверен, что Великий князь скоро полюбит Кавказ и его жителей, и жители его полюбят за его доброту и отзывчивость. Но пожелает ли он занять это место? Разжалование его из попов в дьяконы сильно затрагивает его самолюбие и не может не быть для него крайне тяжелым.

[Граф И. И. Воронцов-Дашков]

ПРИКАЗ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА О СМЕНЕ НАЧАЛЬНИКА ШТАБА СТАВКИ[438]

[19 августа 1915 г.]

Высочайшими указами Правительствующему сенату 18-го сего августа назначены: начальник моего штаба генерал от инфантерии [Н. Н.] Янушкевич – начальником по военной части наместника Его Императорского Величества, а главнокомандующий Западного фронта, генерал от инфантерии [М. В.] Алексеев, – начальником моего штаба. Объявляя о таковой Высочайшей Воле, повелеваю генералу от инфантерии Янушкевичу сдать занимаемую должность, а генералу от инфантерии Алексееву занять и вступить в таковую.

Генерал-адъютант Николай

ПРИКАЗ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА[439]

№ 73616

23 августа 1915 г.

Сегодня во главе вас, доблестные армия и флот, стал Сам Державный Верховный вождь Государь Император.

Преклоняясь перед вашим геройством за более чем год войны, шлю вам Мою душевную, сердечную, горячую благодарность.

Твердо верю, что, зная, что Сам Царь, Которому вы присягали, ведет вас, вы явите новые, невиданные доселе подвиги, и что Господь от сего дня окажет Своему Помазаннику Свою всесильную помощь, дарующую победу.

Генерал-адъютант Николай

ПРИКАЗ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА[440]

№ 74117

29 августа 1915 г.

Государю Императору благоугодно было удостоить меня Всемилостивейшим рескриптом следующего содержания:

«Ваше Императорское Высочество. Вслед за открытием военных действий, причины общегосударственного характера не дали мне возможности последовать душевному Моему влечению и тогда же лично стать во главе армии, почему Я возложил Верховное командование всеми сухопутными и морскими силами на Ваше Императорское высочество.

На глазах всей России Вашим Императорским Высочеством проявлена на войне непоколебимая доблесть, вызвавшая глубокое доверие и молитвенные пожелания мои и всех русских людей, неизменно сопутствующие Вашему имени при неизбежных превратностях боевого счастья.

Возложенное на меня свыше бремя Царского служения Родине повелевает мне ныне, когда враг углубился в пределы Империи, принять на себя Верховное командование действующими войсками и разделить боевую страду моей армии и вместе с ней отстоять от покушений врага Русскую землю.

Пути промысла Божьего неисповедимы, но Мой долг и желание Мое укрепляют Меня в этом решении из соображений пользы государственной.

Усилившееся вторжение неприятеля с Западного фронта ставит превыше всего теснейшее сосредоточение всей военной и всей гражданской власти, а равно и объединение боевого командования с направлением деятельности всех частей государственного управления, отвлекая тем внимание от нашего Южного фронта.

Признавая при сложившейся обстановке необходимость Мне Вашей помощи и советов по нашему Южному фронту, назначаю Ваше Императорское Высочество наместником Моим на Кавказе и Главнокомандующим доблестной Кавказской армией, выражая Вашему Императорскому Высочеству за все Ваши боевые труды глубокую благодарность свою и Родины.

Пребываю к Вам неизменно благосклонный.

Искренне и сердечно Вас любящий

Николай»

УКАЗ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩЕМУ СЕНАТУ[441]

Приняв на Себя Верховное командование войсками действующих армий, Всемилостивейше повелеваем Нашему генерал-адъютанту, Верховному главнокомандующему, генералу от кавалерии Его Императорскому Высочеству Великому князю Николаю Николаевичу быть наместником Нашим на Кавказе, главнокомандующим Кавказской армией и войсковым наказным атаманом кавказских казачьих войск, с оставлением Нашим генерал-адъютантом.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою написано:

Николай

В Ставке. 23 августа 1915 г.

Контрасигнировал:

Управляющий Военным министерством,

генерал от инфантерии [А. А.] Поливанов

УКАЗ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩЕМУ СЕНАТУ[442]

Нашему генерал-адъютанту, члену Государственного совета, наместнику Нашему на Кавказе, главнокомандующему Кавказской армией и войсковому наказному атаману кавказских казачьих войск, генералу от кавалерии графу [И. И.] Воронцову-Дашкову Всемилостивейше повелеваем состоять при Особе Нашей, с оставлением Нашим генерал-адъютантом и членом Государственного совета.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою написано:

Николай

В Ставке. 23 августа 1915 г.

Контрасигнировал:

Управляющий Военным министерством,

генерал от инфантерии [А. А.] Поливанов

ВЫСОЧАЙШИЙ РЕСКРИПТ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II НА ИМЯ ГЕНЕРАЛ-АДЪЮТАНТА ГРАФА И. И. ВОРОНЦОВА-ДАШКОВА[443]

Граф Илларион Иванович. В 1905 г., признав необходимым восстановить наместничество на Кавказе, Я счел за благо назначить вас Моим наместником.

Ваше знание края, многолетняя разносторонняя государственная деятельность давали Мне твердую уверенность, что предстоявшие вам задачи по успокоению края, развитию в нем мира, упрочению благосостояния и порядка будут выполнены с полным успехом.

Ближайшие вслед за назначением годы оправдали возлагавшиеся на вас надежды, что отношу всецело к тому неослабному рвению, с которым вы отдавали все ваши способности и силы для установления необходимого тесного единения разноплеменной окраины с остальными частями нашего Отечества.

Ваше знание военного дела дало вам возможность за время командования войсками Кавказского военного округа укрепить славные войска округа в тех традициях, кои издревле им присущи, и доблестная Кавказская армия, сильная духом ныне, как и встарь, выполняет с неизменным успехом поставленную ей тяжелую задачу.

При Моем посещении Кавказа в прошлом году, Я вынес самое светлое и бодрое впечатление о войсках Кавказской армии.

Ее героические подвиги, проявившиеся с особенною силою в решительных боях в декабре прошлого года и в июле текущего, отмечены Мною пожалованием вам ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия 3-й степени.

Уверен, что испытанные доблестные войска и впредь своими подвигами будут вписывать все новые и новые блестящие страницы в истории своей боевой жизни.

Уступая вашему настойчивому желанию посвятить ваши силы работе, более соответствующей здоровью вашему, расстроенному непосильными трудами, Я с душевным сожалением освобождаю вас от обязанностей Моего наместника на Кавказе, главнокомандующего Кавказской армией и войскового наказного атамана и, искренно ценя ваши заслуги перед Престолом и Отечеством, назначаю вас состоять при Мне.

Я глубоко уверен, что отдохновение от многосложных обязанностей восстановит ваши силы, и вы еще долго будете полезны Мне и Государству вашей опытностью и беспристрастными советами.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою написано:

«Глубоко уважающий вас и искренно благодарный Николай».

Ставка. 23 августа 1915 г.

ПРИКАЗ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО КАВКАЗСКОЙ АРМИЕЙ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА ПО СЛУЧАЮ ГОДОВЩИНЫ ПАДЕНИЯ ЭРЗЕРУМА[444]

3 февраля 1917 г.

Кавказская армия! Сегодня первая годовщина взятия Эрзерума. Возблагодарим Бога за дарованную победу, вознесем молитвы о павших героях на поле брани, под стенами главной турецкой твердыни – Эрзерума. Этими героями вписана в боевую золотую летопись новая выдающаяся достославная страница.

Чудо-богатыри геройской сверхдоблестной Кавказской армии! Пятидневный штурм укрепленной позиции, завершенный взятием Эрзерума, удостоился милостивейшей благодарности Нашего Обожаемого Державного Вождя Государя Императора.

Генерал-адъютант Николай

ТЕЛЕГРАММА КОМАНДУЮЩЕГО КАВКАЗСКИМ ФРОНТОМ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА[445]

2 марта 1917 г.

Генерал-адъютант [М. В.] Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятие сверхмеры.

Я, как верноподданный, считаю, по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего Наследника, зная чувство святой любви Вашей к России и к нему.

Осенив себя крестным знамением, передайте Ему Ваше Наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячею молитвою молю Бога подкрепить и направить вас.

Генерал-адъютант Николай

ПРИКАЗ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА № 1[446]

[4 марта 1917 г.]

Волею Монаршею по неисповедимым путям Господним Я назначен. Горячо молю Бога явить мне свою всесильную помощь. Твердо верю, что на благо родины Он, Всемогущий и Всемилостивейший, услышит мою молитву Мою. Глубоко проникнут сознанием, что только при Всемилостивейшей помощи Божьей получу силы и разум вести Вас к окончательной победе. Что касается Вас, чудо-богатыри, сверхдоблестные витязи земли Русской, то знаю, как много Вы готовы отдать на благо России и Престола. Вам только нужна помощь Божия.

Веруйте же едино со мной, что Бог нам поможет. Знайте, что Россия в сознании, что для достижения окончательной победы нужна дружная самостоятельная работа всех ее сынов в тылу, своим достоинством и спокойствием явить всему миру все величие русского духа и непоколебимую силу нашей великой Родины.

Генерал адъютант Николай

ТЕЛЕГРАММА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА[447]

[5 марта 1917 г.]

Повелеваю всем войсковым начальникам от старших до младших внушить и разъяснить чинам армии и флота, что после объявления обоих актов[448] они должны спокойно ожидать изъявления воли Русского народа и святой долг их оставаться в повиновении законным начальникам, оберечь Родину от грозного врага и своими подвигами поддержать наших союзников в беспримерной борьбе.

Верховный главнокомандующий,

генерал-адъютант Николай

ТЕЛЕГРАММА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА[449]

[11 марта 1917 г.]

Установлена власть в лице нового правительства. Для пользы нашей Родины Я Верховный главнокомандующий признал ее, показал им пример нашего воинского долга. Повелеваю всем чинам нашей армии и флота неуклонно повиноваться установленному правительству через своих начальников. Только тогда Бог даст нам победу.

Верховный главнокомандующий,

генерал-адъютант Николай

ПРИКАЗ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА

№ 2[450]

11 марта 1917 г.

Князь [Г. Е.] Львов уведомил Меня, что при создавшемся положении Временное правительство считает неизбежным оставление Мною посла Верховного главнокомандующего, как члена дома Романовых. Применительно к статье 47 положения о полевом управлении войск, предписываю во временное исполнение обязанностей Верховного главнокомандующего вступить генералу от инфантерии [М. В.] Алексееву.

Великий князь Николай Николаевич

ПРИКАЗ ВРЕМЕННО ИСПОЛНЯЮЩЕГО ДОЛЖНОСТЬ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ГЕНЕРАЛА М. В. АЛЕКСЕЕВА

№ 3[451]

11 марта 1917 г.

Сего числа я вступил во временное исполнение Верховного главнокомандующего.

Временное исполнение должности начальника штаба возлагаю на помощника моего генерала от инфантерии [В. Н.] Клембовского.

Генерал [М. В.] Алексеев

А. В. Олейников

Государь Император Николай II

Заседание Ставки Верховного главнокомандующего. Справа налево: генерал от инфантерии Н. И. Иванов, начальник штаба армий Юго-Западного фронта генерал от инфантерии В. Н. Клембовский, главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал от кавалерии А. А. Брусилов, Верховный главнокомандующий Император Николай II, главнокомандующий армиями Северного фронта генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин, исполняющий должность начальника штаба Северного фронта генерал-майор Н. И. Сиверс, начальник штаба Западного фронта генерал от инфантерии А. Е. Эверт, начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии М. В. Алексеев, генерал-инспектор артиллерии генерал от артиллерии Великий князь Сергей Михайлович, военный министр генерал от инфантерии Д. С. Шуваев, начальник Морского Генерального штаба адмирал А. И. Русин. 1 апреля 1916 г., Могилев (ГА РФ)

С династией Романовых связано немало славных страниц русской военной истории. Царственные правители внесли весомый вклад в величие России и рост ее военной мощи. Не составляет исключения и последний представитель династии Романовых – Император Николай II. Личность, безусловно, выдающаяся, вызывающая в обществе оживленные дискуссии по сей день. Это касается и политической деятельности русского императора, и участия Российской империи в последней для нее войне – Первой мировой, или Второй Отечественной, как называли ее современники. Неподдельный интерес вызывают сегодня как личностные качества Николая II, так и его поступки в ходе судьбоносных для России событий. К таким событиям, безусловно, относится и Первая мировая война, ставшая для нашей страны временем тяжелых испытаний, навсегда изменившая ее лицо.

При оценке роли Николая II в Первой мировой войне нас прежде всего волнует вопрос о том, возможно ли отнести последнего русского Государя к видным военным деятелям России начала XX в. Попытаемся ответить на этот вопрос, рассмотрев ряд аспектов его военной карьеры. Как известно, российские императоры были тесно связаны с армией. С детских лет русские государи приобщались к военному делу. Николай Александрович прошел все ступени карьеры строевого офицера. С момента принятия воинской присяги (1884) и до своего отречения от Престола (1917) Николай II лично прочувствовал все тяжести и особенности службы в армии, успев побывать последовательно в должностях взводного, ротного, эскадронного и батальонного командиров. Великий князь Александр Михайлович[452] вспоминал: «Ко всем своим обязанностям [он] относился серьезно и добросовестно».[453] Звание полковника Николай II сохранил на всю жизнь, так как считал невозможным самому себе повышать звание. Тем более что полковничьи погоны он получил из рук любимого отца – Императора Александра III.

Император Николай Александрович хорошо знал основы военной службы, любил армию и русского солдата. Государь считал себя первым военнослужащим Русской армии. Генерал А. Ф. Редигер писал о Николае II: «Он знал массу лиц, служивших в Гвардии или почему-либо им виденных, помнил боевые подвиги отдельных лиц и войсковых частей, …знал номер и название каждого полка, состав каждой дивизии и корпуса, места расположения многих частей… Он мне говорил, что в редких случаях бессонницы, он начинает перечислять в памяти полки по порядку номеров и обыкновенно засыпает, дойдя до резервных частей, которые знает не так твердо. …Чтобы знать жизнь в полках, он ежедневно читал приказы по Преображенскому полку и объяснил мне, что читает их ежедневно, так как стоит лишь пропустить несколько дней, как избалуешься и перестанешь их читать».[454]

Уже в первый период своего царствования Государь проявил себя как военный реформатор и руководитель. Яркой иллюстрацией этому служит реформа Генерального штаба, проведенная в России в конце 1890-х гг. Как известно, не все офицеры, успешно окончившие оба курса Академии Генерального штаба, переводились на дополнительный курс с причислением к Генштабу. Существовавшая система отбора лучших слушателей не была лишена элемента случайности и справедливо вызывала нарекания. Именно по инициативе молодого Государя были пересмотрены аттестационные правила. Все офицеры, успешно закончившие академию, стали причисляться к Генеральному штабу. Будущий генерал А. С. Лукомский, в те годы офицер-слушатель академии, так передал свои впечатления от первой встречи с Государем в ее стенах: «… На всех нас Государь произвел впечатление человека чрезвычайно сердечного и доброжелательного; видно было, что Его Величество интересуется нами и что ему приятно с нами разговаривать. Дойдя до меня и спросив о моем переходном балле на дополнительный курс и о выпускном балле, Е. И. В. обратился к военному министру, генерал-адъютанту П. С. Ванновскому,[455] и сказал примерно следующее:

Из расспросов представляющихся офицеров я выношу впечатление, что на дополнительный курс академии могли попасть только те, которые имели, в среднем, около одиннадцати. Очень многие, имевшие в среднем много выше десяти, на дополнительный курс не попали… Я слышал, что оценка баллами на экзаменах носит часто случайный характер. В существующих правилах о переводе офицеров на дополнительный курс и выборе офицеров для службы в Генеральном штабе есть какие-то серьезные недостатки. Я прошу Вас подробно мне доложить этот вопрос и подумать, нельзя ли как-нибудь исправить несправедливость…

Эти слова Государя произвели на нас очень сильное впечатление особенно потому, что мы сами чувствовали, что мы хотя и попали в число избранных, но что общие основания для выпуска в Генеральный штаб очень далеки от совершенства».[456] Действительно, хорошо подготовленные военные кадры – основа любой армии. Император хорошо понимал это и всегда уделял пристальное внимание кадровому вопросу в вооруженных силах. Много сделал Государь и в период проведения военной реформы 1907–1914 гг.

Особое впечатление на сталкивающихся с Государем по делам службы представителей генералитета производило доскональное знание им структуры и дислокации армейских частей и соединений. Причем и в военное время этот вопрос находился под пристальным вниманием Николая II. Император знал состояние фронта, на каком участке находится та или иная часть и ее боевые особенности. Генерал-квартирмейстер Штаба Верховного главнокомандующего в конце 1916 г. А. С. Лукомский в диалоге с А. И. Деникиным так характеризовал эту сильную сторону Николая Александровича: «Государь […] знал наизусть фронт так, как дай Бог, чтобы знали [М. В.] Алексеев, Вы и я – как нач[альни]ки штаба; Государь знал точно, где и какие корпуса занимают фронт, какие и где в резерве; знал по фамилиям почти всех старших нач[альни]ков; отлично помнил все детали боев и очень интересовался всеми предположениями, касающимися будущих операций. Но… предоставлял полную мощь своему нач[альни]ку штаба и на заседании мог “произвести впечатление безучастного Верх[овного] главнокомандующего]” – вследствие своей чрезвычайной скромности, не рискуя давать какие-либо указания».[457]

Значение Николая Александровича как военного деятеля в наибольшей степени проявилось в годы Первой мировой войны – самой тяжелой войны, которую вела когда-либо Российская империя. За последние десятилетия историками и публицистами немало написано о деятельности Государя в эти сложные годы. Внимание исследователей привлекают вопросы вступления Николая II в должность Верховного главнокомандующего, плюсах и минусах этого судьбоносного поступка, принимаемых Государем на посту Главковерха решениях и проч. В предлагаемом вниманию читателей очерке мы попытались охарактеризовать качества, которыми должен обладать военный руководитель, чтобы затем ответить на два вопроса: присутствовали ли эти качества у последнего русского Императора, и если да, то в какой мере, и как они сказались на ходе Первой мировой войны. Сразу отметим, что деятельность Николая II в годы Первой мировой войны хорошо делится на два периода. Первый из них продолжался с лета 1914 г. до 23 августа 1915 г.[458] На протяжении этого времени Император выступал как общий руководитель всех вооруженных сил России. Второй период длился с 23 августа 1915 г. по 2 марта 1917 г., когда Государь занимал должность Верховного главнокомандующего действующей армии. Как видно, за годы мировой войны ему приходилось выполнять разные задачи. Менялись выполняемые им функции, их объем, наполнение и соотношение.

Качества военного руководителя лучше всего видны, если рассмотреть объем и качество выполняемых им функций. Таковых у Николая II во время Первой мировой войны, сначала как у общего руководителя армии, а затем ее Верховного главнокомандующего, было несколько.

Первой из них можно рассмотреть военно-представительскую функцию – одну из важнейших, выполняемых Государем в годы Великой войны. Николай Александрович постоянно выезжал как в действующую армию, так и вглубь государства, посещал воинские части и соединения на фронте и в тылу.

В кампании 1914 г. (а она длилась всего пять месяцев) Николай II пять раз посетил действующую армию, четыре раза побывав на Западном фронте и один раз – на Кавказском. Так, 20–26 сентября Император посетил Ставку (награждал отличившихся генералов), крепость Осовец[459] (где благодарил геройский гарнизон за мужество и отвагу), города Ровно, Брест, Белосток и Вильно (посещал военно-лечебные учреждения). Второе посещение действующей армии состоялось 23 октября – 1 ноября. Император посетил Ставку, города Холм, Седлец, Ровно, Ивангород. Во время осмотра Ивангородской крепости он обратил особое внимание на систему полевой связи между фортами, опорными пунктами и артиллерийскими батареями, посетив центральную артиллерийскую станцию – «мозг крепости». Комендант крепости генерал-майор А. В. фон Шварц сделал доклад о ее обороне. Третий визит Государя в действующую армию проходил 19–20 ноября и был посвящен изучению района боевых действий и посещению раненых воинов. «Входя в палату, Государь обычно здоровался вполголоса и после ответа начинал обходить раненых по кроватям, останавливаясь и разговаривая с каждым. Просто и хорошо разговаривали солдаты, хотя и волновались от восторга. “Как же ты ранен?” – спросил одного Государь. – “Ручной гранатой, Ваше Императорское Величество”. – “А вы разве близко сошлись?” – “Да вот маленько подальше, как Ваше Величество стоите передо мною”. Государь улыбнулся, я подошел к следующему. Особо тяжело раненным Государь вручал Георгиевские медали, а некоторым – кресты. Каждый крестился, принимая награду, целовал медаль или крест, благодарил Государя. И с каким восторгом смотрели они на Государя»,[460] – вспоминал об одном из посещений Николаем II госпиталя начальник императорской охраны генерал-майор А. И. Спиридович.[461]

Показательно, что Император никогда не упускал случая навестить раненых. Так, в октябре 1914 г. в Ивангороде, узнав, что на станцию пришел поезд с ранеными, он сразу направился к нему. Общаясь с военнослужащими, он вручал им награды. 1 декабря того же года в Сарыкамыше Николай Александрович навестил всех раненых, прибывших в госпиталь, отложив ужин, несмотря на то, что в течение дня он ничего не ел. Русский Император неизменно проявлял милосердие и призывал заботливо относиться также и к раненым врагам: «В одном из них [госпиталей] находилось много немцев. Государь не пошел в их палаты, но сказал старшему врачу: “Надеюсь, что не делается никакого различия в содержании раненых, и мы не поступаем так, как наши противники”, и прибавил: “Да будет им стыдно”».[462]

Во время визита в Кавказскую армию 1–2 декабря Император провел встречу с командным составом и лично наградил отличившихся военнослужащих. Начальник охраны Государя так передал свои впечатления: «Посетив собор и раненых, Государь объехал форты, выслушивал подробный доклад коменданта. Интересно было видеть, как нагнувшись над разложенным на простом деревянном столе планом, комендант водил по нему пальцем и делал доклад на одном из самых высоких фортов Карса. […] Государь слушал внимательно, задавал вопросы. Около него генералы [А. З.] Мышлаевский и [Н. Н.] Юденич (тогда начальник штаба) […] В девять вечера 1 декабря приехали в Сарыкамыш. Маленький населенный военный поселок. На вокзале Государь был приятно поражен, что его встречал почетный караул [80-го] Кабардинского пехотного полка, в котором Государь состоял шефом. Здоровый, веселый вид солдат. Молодцеватая выправка. У офицеров характерные кавказские шашки. […] Государь подошел к лихому на вид знаменщику с тремя Георгиевскими крестами. Командир полка доложил, что это подпрапорщик Яковенко. Он был два раза контужен в бою. За выбытием офицеров командовал ротою, оставался в бою целую ночь и пошел в лазарет только после энергичного приказания командира батальона. Государь поблагодарил Яковенко, повесил ему Георгиевский крест первой степени и обратился к караулу со словами: “За боевую службу спасибо вам, молодцы”. В ответ послышалось: “Рады стараться, Ваше Императорское Величество”, – и чувствовалось, что в этом энергичном ответе обет своему Государю, обет, который выполнила вся Кавказская армия во славу Великой России».[463] Завершился визит Государя на Кавказский фронт поездкой на передовую в Меджингерт. 13–19 декабря во время пятого в 1914 г. посещения действующей армии, Государь принимал в Ставке доклады о ходе боевых действий, награждал наиболее отличившихся воинов и благодарил части за службу. Особое внимание он уделил Варшавскому укрепленному району.

Обращает на себя внимание частота посещения Государем действующей армии. Как правило, для своих визитов он выбирал важнейшие позиционные участки фронта (ключевые в осенних операциях 1914 г. крепости Ивангород и Осовец) или центры коммуникации фронтов (Седлец, Варшава, Вильно, Ровно). Так, Ровно имел чрезвычайное значение – через него шло движение артиллерии и обозов на север (через Полесье). Сарыкамыш, который Император посетил во время визита в Кавказскую армию, в скором времени стал центром одной из важнейших операций на Кавказском фронте. Разумеется, Николай II неоднократно посещал и центральный орган управления действующей армии – Ставку Верховного главнокомандующего.

Историограф Николая II генерал-майор Д. Н. Дубенский детально реконструировал всю программу посещения Государем действующей армии в период с января по июнь 1915 г.[464] Новый год начался с посещения Государем 23–30 января не только Ставки и действующей армии, но и Черноморского флота. Весной 1915 г. Император совершил один из наиболее запомнившихся своих визитов – поездку в Галицию. 4–13 апреля Государь находился на недавно занятой Русской армией территории и посетил Львов, Перемышль, Самбор, Проскуров, Каменец-Подольск. Он побывал на местах боев, могилах павших героев, в госпиталях, награждал отличившихся солдат и офицеров. 16–18 апреля Николай II вновь в Севастополе, где особое внимание уделил частям кавказских казачьих войск. Апрельская поезда самодержца имела большой общественно-политический резонанс и идеологическое значение. Уже 5 мая Государь экстренно вновь прибыл в Ставку, где находился на протяжении 9 дней. Это было тяжелое время Горлицкого прорыва австро-германских войск. Еще один визит в Ставку, с целью изучения сложной оперативно-стратегической обстановки, Император совершил 11 июня.

С 23 августа 1915 г. – со дня принятия должности Верховного главнокомандующего – военно-представительская функция Императора несколько изменилась. Так как с этого времени Государь и так постоянно находился в основном в Ставке, он стал большое внимание уделять посещению войск фронтов. Необходимо отменить, что после принятия должности Верховного главнокомандующего активность Николая II в поездках в действующую армию не снизилась. Для своих визитов Государь, как правило, выбирал наиболее важные и сложные участки того или иного фронта.

В ряде случаев Император посещал части действующей армии вместе с наследником Цесаревичем. Так, 2 октября 1915 г. Николай II и Цесаревич Алексей вместе провели в Режице смотр частям прибывшего с передовой 21-го армейского корпуса. Государь, обычно скупой на эмоции, так передавал свои впечатления: «На ровном поле стоял на три фаса 21-й армейский корпус. Обошел войска, пропустил их церемониальным маршем, поблагодарил их за боевую службу и объехал фронт в моторе. Вид всех частей превосходный, бодрый и здоровый, состав довольно большой. Душу подымающее настроение овладело мною после смотра этого славного корпуса – оно проникло и в Алексея».[465] Фактически весь октябрь 1915 г. Цесаревич провел в Ставке, где наблюдал за повседневным ритмом деятельности этого высшего органа управления действующей армии.

Пребывание наследника в Ставке было прервано трехдневным визитом (11–13 октября) Императора с сыном на Юго-Западный фронт. Николай II вручал боевые награды, посещал раненых, проводил смотры частей. Один из полков Государь посетил вблизи боевой линии – под беспокоящим огнем артиллерии противника. Перед строем войск были награждены орденом Святого Георгия Победоносца 3-й степени генерал от кавалерии В. В. Сахаров[466] и генерал от инфантерии Д. Г. Щербачев.[467] Очевидец вспоминал: «Сев в автомобили, приехали к обширному полю, где были собраны войска всех родов оружия. После обхода, смотра и беседы с офицерами и солдатами Государь горячо благодарил войска за их геройскую службу и просил передать его привет и царское спасибо всем товарищам, которые не могли быть на смотру. “Ура” понеслось в ответ. Когда оно стихло, Государь особенно громко и отчетливо произнес: “За вашу геройскую службу награждаю командующего армией генерала Щербачева орденом Святого Георгия 3-ей степени”».[468] В скором времени, проводя смотр войск 9-й армии, «Государь обходил [их] медленно, всматривался в лица офицеров и солдат, иногда останавливался и спрашивал про полк, про “дело”. Он поражал знанием полков, частей, операций, “дел”. После обхода Государь взял Наследника за руку и пошел с ним на середину поля. Тишина полная. Государь стал говорить. Говорил четко, просто, задушевно. Он благодарил войска за подвиги, призывал любить Родину, служить ей, как служили до сих пор… Он кончил. На поле стало как бы еще тише, а потом грянуло “ура”, да какое “ура”! “Такого могучего, сердечного “ура” я никогда не слышал”… да и не услышу».[469]

В конце октября Государь с наследником посетили Ревель (Император наградил команды русских и английских подводных лодок) и Ригу (был проведен смотр сибирским стрелковым частям). Очевидец так описывал обстановку, в которой проходил визит в Ригу: «29 октября Государь смотрел войска Рижского укрепленного района. В 8 утра поезд остановился в Вендене. Для доклада прибыл командующий армией генерал [В. Н.] Горбатовский.[470] Он был в чудном, приподнятом настроении. Ночью его войска отбили десять немецких атак… Поезд тихо пробирается за город, за Двину. Проехали несколько сильно разрушенных домов… Зловещий шум моторов среди ночной тишины и затем взрывы бомб – действовали ошеломляюще. Сегодня утром уже был аэроплан. Императорский поезд остановился за городом. Высоко в облаках наши аэропланы. Издали доносятся выстрелы тяжелой артиллерии. Немцы в 16 верстах по одному направлению и в 25 – по другому. Недалеко от железнодорожного полотна построено несколько сибирских полков, стяжавших за войну вполне заслуженную славу. Некоторые части пришли из окопов. Государь беседовал с частями и горячо благодарил их и желал успеха в борьбе с дерзким и сильным врагом… Кричали восторженно. Посетив после смотра вторую городскую больницу, Государь отбыл из Риги».[471]

5–12 ноября Николай II вновь посетил армии Юго-Западного фронта. 7 ноября на огромном поле построилось 25 000 тысяч солдат и офицеров. Император верхом объехал войска 7-й армии. 8 ноября он провел смотр 20 000-го корпуса, 10 ноября – Кавказской кавалерийской дивизии. 20–23 декабря Государь совершил визит на Западный фронт, встретился с главнокомандующим армиями фронта генералом от инфантерии А. Е. Эвертом и двумя командующими армиями – генералами от инфантерии А. Ф. Рагозой (4-я армия) и Л. В. Лешем[472] (3-я армия). В предстоящей кампании 1916 г. именно Западный фронт должен был наносить главный удар, на острие которого должны были находиться армии генералов Рагозы и Леша. Во время этой поездки Император также встретился с командами от воинских частей, находящихся на позициях, посетил солдатские землянки, артиллерийские позиции, общался с солдатами и офицерами пехотных и гренадерских полков.

На протяжении 1916 г. Государь в статусе Верховного главнокомандующего Русской армии продолжил свои поездки на фронты Великой войны. 29–31 января Император посетил Северный и Западный фронты, уделив время в основном знакомству с кавалерийскими частями. Очевидец смотра на Северном фронте 29 января писал: «Ясное, морозное утро. Государь тихо объезжал войска, отдельно говорил с частями, благодарил солдат и офицеров. Затем обратился с общей ко всем речью. – “Я счастлив, что мог прибыть сюда и увидеть хотя бы представителей вашей доблестной, 5-й армии… – звонко звучали слова Государя. – Горжусь, что нахожусь во главе одной из наших армий, которую составляете вы, молодцы” […] Речь Государя была особенно задушевна. Не менее задушевное неслось и “ура” в ответ Государю».[473] Другой свидетель этого визита, офицер 5-й кавалерийской дивизии В. О. Вырыпаев,[474] вспоминал: «Подъехав вплотную к тому месту, где стоял я со своей пятеркой, Царь остановился и, внимательно посмотрев на мои нашивки, спросил:

– Где Вы были ранены?

– Под Поневежем, Ваше Императорское Величество!

– Да, это было тяжелое время… Потерпите, немного осталось…

Вместе с усталостью в бесконечно-добрых глазах светилась заботливость к этим наивным, по-детски кричащим “ура!” людям. Лица солдат и офицеров были согреты огнем готовности умереть в любую минуту за своего Царя и за родину. Какими влюбленными глазами смотрели они на Государя! Он был для них божеством. “Ура!” не прекращалось. Оно было настолько мощным, что казалось вылетающим не из грудей, а из огромных труб. Объехав фронт, Царь вернулся к центру поляны и поднял руку. Это был призыв к тишине. Мгновенно все замолкли. Снег к этому времени прекратился. Седые тучи разорвались. Показались голубые просветы. С простыми, бесхитростными словами обратился Царь к своим воинам: “Дорогие мои! Я знаю, что переживает армия, платя дорогой ценой за победы. Я знаю, какие тяжести несет вся Россия. Но все необходимо. До конца осталось уже немного, нужно только потерпеть, дорогие мои…” […] …после выразительной, говорящей тишины снова загремело еще более мощное “ура!”».[475]

7 февраля у Горной Дядины (Западный фронт) Император провел смотр 1-му Сибирскому армейскому корпусу. Государь поблагодарил войска за участие в трех войнах – Китайской (Китайский поход 1900–1901 гг.), Русско-японской (1904–1905 гг.) и Великой и просил помочь ему «окончательно победить и одолеть нашего упорного и коварного врага».[476] 28–30 марта Николай II посетил части 9-й армии у Каменец-Подольска и Хотина, а в мае 1916 г. – армии Юго-Западного фронта и Черноморский флот.

Выбор маршрутов поездок Государя в годы войны был не случаен, они проходили по узловым пунктам театра военных действий. Сосредоточенным в них войскам, как правило, предстояло сыграть важную роль в планируемых командованием операциях. Так, визиты Императора осенью 1915 г. в Вилейку и Молодечно (важнейшие операционные пункты Виленской операции) и на Юго-Западный фронт (в период Чарторийской операции и боев на Серете и Стрыпе) фактически указали на стратегически важные участки Русского фронта в кампании 1915 г. Перед началом кампании 1916 г. Николай II посетил Западный фронт, который должен был сыграть ключевую роль в планах командования. После перенесения тяжести главного удара наступления в полосу Юго-Западного фронта Государь в мае особое внимание уделил армиям этого фронта. В силу тех же причин в 1916 г. под особым контролем Императора находился и Черноморский флот.

Во время инспекций Государя проверялась боеспособность войск, настрой и боевой дух командного состава, офицеров и нижних чинов. При этих визитах Императора отличала особая внимательность и деликатность. Он стремился посетить все части и батареи в инспектируемых войсках, здоровался со всеми военнослужащими (с офицерами – лично) во время смотров. Так, на празднике Георгиевских кавалеров 26 ноября 1915 г. Государь обошел и пообщался со всеми 170 офицерами – кавалерами ордена Святого Георгия. И хотя это отняло полтора часа его времени, такое подробное знакомство Николая II со своими офицерами сыграло положительную роль, так как произвело огромное впечатление на всех присутствующих. Характеризуя значимость посещения Императором воинских частей, находящихся на передовой, военный цензор в Ставке Верховного главнокомандующего М. К. Лемке писал: «Всем нравятся здесь частые поездки царя к войскам; Николай Николаевич ездил только в штабы фронтов, а войска почти не видел».[477]

Визиты Николая II на фронт позволяли ему получать большой объем информации о ситуации на фронте. Общаясь с непосредственными участниками боевых действий, Государь видел реальную картину, складывающуюся в действующей армии, зачастую сильно отличающуюся от той, которую рисовали ему в Ставке. Император слышал мнение фронтовиков о своем высшем командном составе. По свидетельствам очевидцев, это приносило свои плоды: «Государь внимательно слушал доклады начальствующих лиц, вставляя свои замечания, которые ясно показывали, что он знает подробно все действия доблестных войск до отдельных частей и их начальников включительно. Это видимо не нравилось некоторым из высших чинов штаба».[478]

Во время одной из поездок по фронту Николай II вместе с Наследником Цесаревичем Алексеем Николаевичем оказался непосредственно на линии фронта – в 3–4 км от передовой, в зоне огня полевой артиллерии противника. Граф Д. С. Шереметев вспоминал: «Государь настойчиво требовал, чтобы Его допустили до передовых окопов наших пехотных подразделений. Генерал-адъютант [Н. И.] Иванов боялся взять на себя такую ответственность, но Господь Бог, видимо, благословил желание Государя: с утра пал сильный туман, дорога, ведущая к окопам и обстреливаемая неприятельской артиллерией, сравнительно была более безопасна. Генерал-адъютант Иванов настоял, чтобы было не более трех автомобилей. […] Окопы были заняты одним из наших пехотных полков. Государь приказал Цесаревичу хранить полное молчание. Рота солдат, вынырнувшая из окопа и возвращавшаяся на отдых, с удивлением узнала Цесаревича Алексея Николаевича. Надо было видеть радость и изумление солдат, когда они поняли, что перед ними Государь Император с Наследником Цесаревичем. Возвращение Государя из сферы огня окончилось, слава Богу, благополучно».[479]

Значение смотров и посещений Императором частей действующей армии во время тяжелой войны имело огромное значение. Войска, ведущие однообразную военно-походную жизнь, долгое время видевшие лишь свое ближайшее начальство, буквально наэлектризовывались от вида самой фигуры русского монарха, подтягивались и ободрялись. Генерал-майор П. Н. Краснов[480] писал о своих впечатлениях от визита Императора и Наследника в январе 1907 г.: «Государь взял на руки Наследника и медленно пошел с ним вдоль фронта казаков. Я стоял во фланге своей 3-й сотни и оттуда заметил, что шашки в руках казаков 1-й и 2-й сотен качались. Досада сжала сердце: “Неужели устали? […] Разморились”. Государь подошел к флангу моей сотни и поздоровался с ней. Я пошел за Государем и смотрел в глаза казакам, наблюдая, чтобы у меня-то, в моей “штандартной” вымуштрованной сотне, не было шатания шашек. Нагнулся наш серебряный штандарт с черным двуглавым орлом, и по лицу бородача, старообрядца, красавца-вахмистра потекли непроизвольные слезы. И по мере того, как Государь шел с Наследником вдоль фронта, плакали казаки и качались шашки в грубых, мозолистых руках, и остановить это качание я не мог и не хотел».[481] А. С. Лукомский отмечал: «Видя Государя я, как и другие, испытывал только чувство обожания, подъема и ощущение, что сделаешь все, что будет приказано Царем… В войсках ощущались те же чувства к Царю и Наследнику».[482]

Показательно, что даже накануне Февральской революции и отречения монарха от Престола, авторитет Николая II в глазах простых солдат и офицеров был все так же высок. Очевидец вспоминал о встрече Государя с военнослужащими направлявшегося на фронт эшелона 28 февраля 1917 г.: «Мы проезжали медленным ходом какую-то небольшую станцию, на которой стоял встречный поезд с эшелоном направлявшегося на фронт пехотного полка. Им, видимо, было уже известно о проходе императорского поезда: часть людей с оркестром стояла, выстроенная на платформе, часть выскакивала из теплушек и пристраивалась к остальным, часть густой толпой бежала около наших вагонов, заглядывая в окна и сопровождая поезд. Его величество встал из-за стола и подошел к окну. Звуки гимна и громовое “ура”, почти такой же искренней силы, как я слышал на последнем смотру запасных в Петрограде, раздались с платформы при виде Государя и невольно наполнили меня вновь чувством надежды и веры в нашу великую военную семью и благоразумие русского народа. Но это было только мгновение. Стоявший рядом со мною у окна Нарышкин, отвечая, видимо, на свои невеселые мысли, шепнул мне тихо: “Кто знает, быть может это последнее “ура” Государю, которое мы слышим”».[483]

После Высочайших смотров с фронта домой шли восторженные солдатские письма родным и близким с рассказами о посещении их частей Государем. Свидетельства очевидцев и архивные документы позволяют нам сегодня утверждать, что в годы Великой мировой войны фигура Николая II была своеобразным знаменем русских войск. Появление Государя на фронте вызывало ни с чем не сравнимый эмоциональный подъем и воодушевление в войсках. Так, 10 апреля 1915 г. в Хырове солдаты 3-го Кавказского армейского корпуса бежали за автомобилем Императора, рискуя попасть под колеса. Также вели себя 1 декабря 1914 г. солдаты 13-го стрелкового Туркестанского полка в Меджинкерте, восторженно проявлял свои чувства в сентябре 1914 г. солдаты гарнизона Осовца, радостно «ревели» 18 апреля 1915 г. пластуны в Севастополе и т. д.

Реализация Николаем II военно-представительской функции зачастую имела и немалое практическое значение для фронта. Так, 1 ноября 1914 г. после объезда Императором фортов крепости Гродно, наступавшие германцы были отбиты с большими для них потерями. После благословления 1 декабря 1914 г. Государем войск Кавказской армии в Меджингерте под Сарыкамышем, они отразили турецкое наступление, разгромив в скором времени три турецких корпуса.[484] Аналогичная ситуация произошла и в Хырове, после смотра Императора 3-го Кавказского армейского корпуса. Во время макензеновского прорыва корпус сумел одержать блестящие победы под Синявой и Таржимехами, отражая германское наступление. Воодушевленные Государем русские войска даже в оборонительных боях одерживал победы.

Другая важнейшая функция, которую Государь осуществлял в годы Великой мировой войны – кадровая, заключавшаяся, прежде всего, в назначениях командного и руководящего состава на высшие военные и административные посты. В первую очередь, это касалось сотрудников Ставки, а также генералитета Русской Императорской армии.

В годы Первой мировой войны оперативный аппарат Ставки был значительно обновлен Николаем II. Генерал-квартирмейстером Штаба Верховного главнокомандующего стал генерал-майор М. С. Пустовойтенко – человек очень скромный и вдумчивый, в точности исполнявший распоряжения руководства. Позднее его сменил генерал-лейтенант А. С. Лукомский – ведущий специалист по мобилизационным вопросам. За успешное проведение общей мобилизации 1914 г. он был удостоен уникальной награды – пожалован лентой ордена Святого Георгия к имеющемуся ордену Святого Владимира 4-й степени. (В императорском указе говорилось по случаю награждения: «В воздаяние особых заслуг исправляющего должность начальника канцелярии Военного министерства генерал-лейтенанта Лукомского, оказанных им делу блистательного выполнения мобилизации нашей армии, Всемилостивейше соизволил пожаловать ленту ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия к имеющемуся у него ордену Святого Равноапостольного Князя Владимира 4-й степени».)

Дежурным генералом при Верховном главнокомандующем был генерал-лейтенант П. К. Кондзеровский – отличный и знающий специалист с восьмилетним стажем работы в должности (начиная с исполняющего должность помощника дежурного генерала Главного штаба).

Ключевая должность начальника Штаба Верховного главнокомандующего также была замещена Императором очень удачно. Занимавшие эту должность генералы М. В. Алексеев (с августа 1915 г.) и заменявший его на этом посту (с 10 ноября 1916 по 17 февраля 1917 г.) В. И. Гурко много сделали для стратегического руководства боевыми операциями Русской армии. Если план кампании 1914 г. был разработан еще до начала войны и был призван увязать, прежде всего, собственные стратегические планы и интересы стран – союзников по Антанте,[485] то план кампании 1915 г. (наступление в расходящихся направлениях), разработанный штабом Великого князя Николая Николаевича, был явно неудачен. Планирование кампаний 1916–1917 гг. было более адекватным и полностью отвечало сложившимся стратегическим и оперативным реалиям. И это не случайно. М. В. Алексеев был классическим штабным работником, военным ученым и хорошим стратегом; В. И. Гурко проявил себя в годы войны как талантливый фронтовой генерал, дальновидный стратег, военачальник с широким военным кругозором, удивительной энергией. Многие из современников оставили свидетельства, подтверждающие это мнение. Так, генерал М. А. Свечин отмечал: «Разбирая вопрос о смене командования с военной точки, нельзя не видеть, что окружение Великого князя и его ближайшие сотрудники слабее сотрудников Государя».[486] Д. Н. Дубенский писал об аппарате Ставки: «Генералы: [В. Н.] Клембовский, [А. С.] Лукомский, [П. К.] Кондзеровский – ближайшие помощники генерала [М. В.] Алексеева, – все это умные толковые люди, известные генералы Генерального штаба, работали свое дело усердно, и вообще Ставка была поставлена твердо».[487]

В перспективе Государь планировал обновить и состав главнокомандующих армиями фронтов. Из четырех лиц, занимавших эти посты в 1915–1916 гг., один был хорош (А. А. Брусилов), один отличен (Н. Н. Юденич; так как в состав Кавказского фронта входила только одна армия, фактически он руководил фронтом) и двое были «неудовлетворительны» (А. Н. Куропаткин и заменивший его Н. В. Рузский, а также А. Е. Эверт). Кадры, для того чтобы сменить не отвечающих требованиям времени военачальников, к концу третьего года войны у Верховного главнокомандующего уже были. За время с 1914 г. на первые роли выдвинулся ряд талантливых командармов, среди которых наибольшего внимания заслуживали В. И. Гурко, П. С. Балуев,[488] П. А. Лечицкий и др. Наглядной иллюстрацией процесса смены высшего командного состава в Русской армии служит назначение главнокомандующим армиями Румынского фронта храброго боевого генерала В. В. Сахарова (официально он был назначен помощником августейшего главнокомандующего армиями Румынского фронта – короля Румынии Фердинанда I).[489] Другой генерал – П. А. Плеве – один из лучших русских командармов Первой мировой войны, с декабря 1915 г. возглавил Северный фронт (к сожалению, состояние здоровья вынудило его в феврале 1916 г. оставить эту должность). Выдвинувшийся в годы Великой войны генерал В. И. Гурко, делясь своими впечатлениями от общения с Государем в момент своего назначения командующим войсками Особой армии, вспоминал: «… Государь сказал мне, что он избрал меня на роль командующего Особой армией для того, чтобы начальство над гордостью Русской армии – Императорской Гвардией – попало в умелые руки. Император выразил сожаление, что Гвардия, будучи столь мощной силой, в тех случаях, когда требуется энергичный натиск, редко используется с достаточной осмотрительностью и несет большие потери, не приносящие достойных результатов».[490] При анализе высшего командного состава Русской армии следует помнить, что чем выше стояли лица в военно-должностной иерархии, тем более медленным было их обновление (согласно действующему законодательству).

Одной из важнейших задач, стоявших перед Государем в годы Первой мировой войны, был поиск военачальников и создание для них условий, при которых они могли бы применить свои способности на деле, принести пользу действующей армии. Император предоставил максимальные возможности для хорошо зарекомендовавших себя генералов, доверяя им оперативное руководство боевыми операциями. Но если как военные специалисты представители высшего генералитета России (прежде всего Ставки) стояли на должном уровне, то их морально-нравственные качества, как показали события февраля 1917 г., оказались не на высоте.

Выполняемая в годы войны Государем военно-организаторская функция, стала особенно значимой после принятия им Верховного командования.[491] Возглавление Николаем II Русской армии в тяжелой обстановке конца лета 1915 г. – мера во многом необходимая. Император взял на себя непосредственную ответственность за действия русской действующей армии. Уместно заметить, что германский кайзер Вильгельм II в годы мировой войны такой ответственности на себя не принял. Более того, германская армия во время Великой войны все больше отбирала у него властные полномочия. В 1916 г. в Германской империи была фактически установлена военная диктатура – так называемая «тихая диктатура» П. фон Гинденбурга и Э. Людендорфа, стоявших во главе германских войск. Русский Государь, напротив, в момент тяжелых поражений на фронте принял на себя всю ответственность за происходящие события и не выпускал нити управления военными действиями вплоть до своего отречения от Престола.

В союзной прессе так характеризовался этот важный шаг Государя: «Русский народ так же, как и мы, увидит в этой благородной решимости лишнее подтверждение несокрушимой веры в окончательную победу. Принятие государем Верховного командования доказывает, что стратегическое положение не только не безнадежно, но и находится накануне перемены к лучшему. Действительно, положение Русской армии улучшается с каждым днем, благодаря увеличению количества боевых припасов и постоянному притоку подкреплений… Принятие царем Верховного командования еще более придаст решимости его храбрым солдатам отстаивать родину… Государь принял на себя тяжелую ответственность Верховного командования армиями не в качестве военачальника или любителя-специалиста. Для исторического романа достаточно присутствия на поле сражения одного такого государя. Между Николаем II и Вильгельмом II нет ничего общего. Последний прибегает постоянно к театральным эффектам и нуждается в одобрении галерки; о первом, избегающем всех феерических эффектов, у многих современников сложилось, вероятно, совершенно ошибочное мнение. Но Николай II может быть уверен, что приговор нелицеприятной истории будет в его пользу».[492]

Русская армия и большинство высших военачальников восприняли смену Верховного командования положительно. То, что Император в тяжелую для страны минуту принял на себя ответственность за ведение войны знаменательно и закономерно – глава государства должен быть Верховным главнокомандующим. Председатель Совета министров И. Л. Горемыкин свидетельствовал: «Государь не раз говорил мне, что никогда не простит себе, что во время Японской войны он не стал во главе действующей армии. По его словам, долг царского служения повелевает монарху быть во время опасности рядом с войском, деля и радость, и горе. Когда на фронте почти катастрофа, Его Величество считает священной обязанностью Русского Царя быть среди войска и с ним либо победить, либо погибнуть».

Наиболее ярко военно-организаторские способности Николая II проявились в деле восстановления мощи вооруженных сил в 1915–1916 гг. Оснащенность армии в техническом и материальном плане возросла многократно.[493] Важность имели усилия Государя не только в деле увеличения производства вооружения и других материальных средств, но и шаги по наведению порядка в обеспечении действующей армии оружием и снаряжением. Так, в беседе с представителем британской армии при Ставке Верховного главнокомандующего Русской армии Дж. Хэнбери-Уильямсом (Вильямсом) в декабре 1914 г. Николай II заявил ему, что им отдан приказ о немедленном принятии всех необходимых мер в вопросе поставок вооружения.[494] И уже к январю 1916 г. в деле снабжения армии боеприпасами «…наметился прогресс, несомненно, благодаря энергии, с которой Император взялся за этот важнейший вопрос».[495]

Во время Великой войны Император провел необходимую и важную реформу войск Гвардии. В октябре 1915 г. Государь посвятил в свои планы генерала от кавалерии В. М. Безобразова,[496] назначенного командующим войсками Гвардии. Гвардия разворачивалась в два пехотных и один кавалерийский корпуса и должна была образовать самостоятельное оперативное объединение – Гвардейский отряд (с перспективой преобразования его в не номерную армию). Армия, состоящая из отборных войск, со всеми необходимыми средствами усиления, должна была стать или тараном в прорыве вражеского фронта, или мощнейшим резервом в руках Верховного главнокомандующего. Осенью 1915 г. М. В. Алексеев сообщал командованию Юго-Западного фронта, что Император «желает, чтобы в основе всех соображений по выбору района для расположения Гвардейского отряда лежала, главным образом, активная цель, а предположения по отбитию контрманевра противника должны иметь подчиненное значение».[497] Главное значение проведенной Государем реформы войск Гвардии заключалось в том, что она собиралась в мощный кулак. Если ранее гвардейские дивизии и корпуса придавались армиям, раздергивались на выполнение локальных задач, то теперь они находились под единым командованием и составляли стратегический резерв Ставки.

Генерал В. М. Безобразов начал войну с участия в Галицийской битве 1914 г., когда его корпус сыграл видную роль в разгроме австро-венгров в боях у Тарнавки. За проявленное мужество он был награжден Георгиевским оружием. 3–5 июля 1915 г. он нанес поражение прусской гвардии в ходе Красносоставского сражения. Именно генералу Безобразову суждено было воплотить в жизнь задумку своего монарха о создании (впервые в истории России) элитного оперативного войскового соединения. «Гвардейская» реформа проходила медленно. Сказывалось тяжелое положение с укомплектованием личным составом, особенно в 3-й Гвардейской пехотной дивизии. Тем не менее, уже 15 декабря 1915 г. у Подволочиска (недалеко от линии фронта) Государь получил возможность проинспектировать части Гвардейского отряда. В этот знаменательный день был поставлен своеобразный рекорд – за день Император обошел 84-тысячную группировку.

В последующем, с таким трудом восстановившая свои силы русская Гвардия понесла тяжелые потери. Вины Гвардейского отряда (позднее – Особой армии) в том, что в ходе боев на реке Стоход в Ковельском сражении 1916 г. достичь поставленной цели не удалось, нет. В неверном целеуказании данном Особой армии во многом был виновен главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал А. А. Брусилов. Атаки на Ковель, приведшие к большим потерям, проводились по его прямому указанию. Но, несмотря на это, группа генерала Безобразова достигла блестящих тактических успехов, овладев значительными трофеями.[498]

Николай II не только проявил упорство и настойчивость в организации усилий по улучшению снабжения армии оружием и боеприпасами. Большое внимание он также уделял перевооружению Русской армии. Начальник морского управления Ставки А. Д. Бубнов[499] вспоминал: «Государь неустанно заботился и беспокоился о всем том, что могло способствовать успеху нашего оружия: часто посещал войска на фронте, обсуждал разные оперативные идеи и лично знакомился с новыми средствами вооруженной борьбы».[500] Придавая особо важное значение вооружению и снаряжению своих войск, Николай II добивался принятия новых образцов оружия и экипировки на вооружение. Именно ему Русская армия обязана внедрению таких технических новинок как противогаз и огнемет.

В августе 1915 г., когда германцы развернули газовую войну, выдающийся русский ученый Н. Д. Зелинский[501] создал первые образцы противогаза. В лице принца А. П. Ольденбургского, ведавшего в то время санитарно-эвакуационной частью армии, Зелинский столкнулся с сильным и искушенным в интригах противником внедрения в армии противогаза (взамен применявшихся до этого времени защитных масок). И тогда Николай Дмитриевич решился написать личное письмо Императору. Результатом этого обращения изобретателя к Верховному главнокомандующему стали показательные испытания всех имевшихся образцов противохимической защиты (как русских, так и иностранных). Они состоялись 3 февраля 1916 г. в Ставке Верховного главнокомандующего под Могилевом. Для проведения испытаний к царскому поезду был прицеплен специальный вагон-лаборатория. Противогаз Зелинского испытывал на себе его любимый помощник лаборант Сергей Степанович Степанов, незадолго до этого потерявший на фронте сына, отравленного немецкими газами. Испытания, на которых присутствовал Николай II, превзошли все ожидания. Степанов смог пробыть в смертельно ядовитой атмосфере хлора и фосгена свыше часа, в то время как несколько других испытуемых на протяжении 5 минут должны были покинуть испытательные помещения. Государь лично поблагодарил Зелинского, а Степанова за проявленное им мужество приказал наградить солдатским Георгиевским крестом. После этих испытаний Императором был отдан приказ: начать массовое производство противогаза Зелинского и изъять из армии все другие системы защиты.

Так, с благословения Императора Николая II, это средство, впоследствии спасшее от смертельных газовых атак противника многие тысячи человеческих жизней, появилось в Русской армии. Более того, по личному распоряжению Государя, информация о русском противогазе была передана союзникам, что позволило спасти жизни многих английских и французских солдат. Не лишним будет отметить, что наши союзники по Антанте в своих исследованиях угля сильно отстали русских ученых. Так, «известный профессор фармацевтической школы в Париже П. Лебо только в 1916 г. приступил к изучению поглотительной способности угля (вероятно по поручению французского правительства) в условиях, сходных с работой угля в противогазе. В своих отчетах, датированных 29 июня 1916 г. и 29 января 1917 г., профессор Лебо приводит две серии опытов, показавших, что уголь обладает максимальной активностью в том случае, когда он активируется медленным прокаливанием при 600 °C в течение нескольких часов. Для русских ученых такие способы активации были уже давно пройденным этапом».[502]

В сентябре 1915 г. Химический комитет начал испытания 20 ранцевых огнеметов профессора А. И. Горбова.[503] Первое боевое применение русских огнеметов состоялось 21 марта 1916 г. в 140 км юго-восточнее Риги. Всего же в Русской армии использовалось девять типов огнеметов: ранцевые (российские – Товарницкого, Горбова, Александрова; британские – «Тилли-Госко», Лоуренса) и тяжелые (московские огневые фугасы «СПС» (SPS),[504] огнеметы Товарницкого, Ершова; британский – Винсента). Огнемет «Тилли-Госко» был продемонстрирован Николаю II в мае 1916 г. И уже к концу того же года в Русской армии были созданы огнеметные подразделения, включенные в состав пехотных полков (применялись во время наступательных действий), а также подразделения тяжелых огнеметов, придаваемых фронтам как средство усиления обороны. Всего за годы Первой мировой войны в России было изготовлено 10 000 ранцевых огнеметов, 200 траншейных и 362 типа «СПС».

Военно-организаторские усилия Государя в существенной степени были направлены и в другом, чрезвычайно важном направлении. Одним из первых шагов Николая II как Верховного главнокомандующего стали решительные меры по восстановлению пошатнувшейся в условиях трехмесячного отступления дисциплины Русской армии. Уже 5 сентября 1915 г. генерал М. В. Алексеев довел до сведения всех командующих фронтами, что «Государь Император повелел мне сообщить вам, что до Его Величества доходят многочисленные жалобы от разных слоев населения театра войны на чинимые войсками и особенно отдельными воинскими чинами обиды и угнетения населению: нередки грабежи, особенно часты поджоги, совершенно не вызванные требованием военной обстановки. Его Величество повелевает не останавливаться ни перед какими мерами для водворения строгой дисциплины в войсках и перед суровыми наказаниями в отношении отлучившихся от своих частей чинов и в отношении грабителей, мародеров и поджигателей».[505]

Во время исполнения обязанностей начальника Штаба Верховного главнокомандующего генералу В. И. Гурко довелось беседовать с предыдущим Верховным главнокомандующим – Великим князем Николаем Николаевичем. По словам Гурко, во время этой встречи «…Великий князь коснулся характера Императора и сказал мне, что мнение толпы не дает верного представления о нем как о человеке. Великий князь посоветовал быть с царем совершенно откровенным во всех вопросах и не скрывать от него реального положения дел из желания уберечь его от беспокойства».[506] Сами по себе эти качества Николая II уже были весомой предпосылкой для успешного выполнения им обязанностей Главковерха. Режим его работы в годы Великой войны был очень напряженным. В свой дневник Император сухо заносил лишь основные вехи прожитого дня, почти никогда не касался политических и государственных тем. Он очень редко давал оценки людям и событиям. Дневник Николая II – это лишь конспект сделанных им за рабочий день действий. Но за сухими записями Государя скрывается огромный многочасовой труд. Ежедневные доклады, многочасовые совещания, смотры войск, назначения и, кроме того, вся внутренняя и внешняя политическая жизнь огромной империи – вот график работы последнего российского Императора – Верховного главнокомандующего Русской армией.

В. И. Гурко так характеризовал напряженность рабочего дня Государя: «Рабочий день Императора начинался в десять часов утра, не считая того времени, которое он проводил за делами у себя в кабинете. В этот час его величество переходил в соседнее здание, занятое его штабом, где начальник штаба Ставки генерал Алексеев в присутствии генерал-квартирмейстера докладывал ему, зачитывая ежедневные сводки о положении всех четырнадцати армий и четырех фронтов. Генерал-квартирмейстер на заранее размеченных крупномасштабных планах показывал позиции армий и положение населенных пунктов и географических объектов. Затем начальник штаба докладывал о распоряжениях, которые необходимо издать, и о приказах, присланных для утверждения. После окончания части доклада, занятой исключительно решением стратегических вопросов, генерал-квартирмейстер уходил, а начальник штаба докладывал обо всех прочих проблемах, имевших отношение к ходу военных операций. Сюда относились, например, важнейшие основополагающие вопросы, касавшиеся общего положения дел, а также вопросы внутренней и внешней политики, постольку, поскольку они могли влиять на развитие военных событий. Большая часть менее важных проблем, которые на практике требовали только формального одобрения верховной власти, отправлялась в резиденцию царя в письменном виде. Устные доклады продолжались почти до часа завтрака, который был установлен на половину первого. К завтраку приглашалось большинство высших военных чинов из числа находившихся на данный момент в Ставке по личным или служебным делам и желавших быть представленными Императору. Приглашались также все высшие чины иностранных миссий…»[507]

В годы мировой войны наиболее продуктивная первая половина дня отводилась Императором решению военных вопросов; во второй половине он занимался уже политическими и иными проблемами. Очевидец работы Николая II в Ставке в 1915–1917 гг. писал: ««Государь внимательно следил за сведениями, полученными с фронта за истекшие сутки, и удивлял всех своей памятливостью и вниманием к делам».[508] Генерал Гурко, вспоминая время своего исполнения обязанностей начальника Штаба Верховного главнокомандующего в конце 1916 – начале 1917 г., писал о нагрузках в Ставке: «Поначалу я очень уставал как физически, поскольку мне не хватало часов в сутках для ее выполнения, так и интеллектуально – из-за огромного объема новой информации, требовавшей освоения, и большого количества ожидавших моего решения вопросов».[509]

Подводя итог военно-организаторской деятельности Императора в 1915–1916 гг., нужно выделить два основных изменения, произошедшие в войсках: во-первых, повысились дисциплина и боевой дух действующей армии, во-вторых – улучшилось материально-техническое оснащение войск, и как следствие – возросла их боеспособность. «Царь с нами и отступать он больше не приказал»,[510] – таков был общий моральный настрой основной массы русских войск к концу кампании 1915 г.

Еще одна важнейшая функция, лежавшая на Государе Императоре в годы Великой войны – военно-идеологическая. Идеология и боевой дух – важнейшие элементы морального состояния любой армии, значение которых во время затяжных войн еще более повышается. Выстоять в преддверии общей победы над врагом союзников по коалиции – вот главная задача, стоявшая перед Верховным главнокомандующим Николаем II и его армией. И здесь большое значение имели уже подробно рассмотренные нами поездки Императора в действующую армию.

Но важнейшим составляющим военно-идеологической деятельности Верховного командования в годы войны была все-таки военная пропаганда. При ее ведении особое внимание обращалось на славные победы Русской армии в прошлом и настоящем, рассказу о целях, задачах войны, словом и делом поощрялись отличившиеся в боях военнослужащие и воинские части и соединения. Император особое внимание уделял сохранению воинских традиций в армии, укреплению взаимоотношений между нижними чинами и офицерами, призывал беречь человеческие жизни на фронте. Так, в своей речи, произнесенной 1 октября 1914 г. в Царском Селе по случаю производства юнкеров в офицеры, Николай II говорил: «… Служите честно и преданно Родине и Мне так же, как служат ваши старые товарищи на радость Мне и на славу Моей могучей армии. Относитесь с уважением к вашим начальникам… Относитесь внимательно и строго отечески к подчиненным вам нижним чинам, сближаясь с ними возможно больше и вникая в их… нужды… Я нисколько не сомневаюсь в вашей доблести и храбрости, но Мне нужна ваша жизнь, так как напрасная убыль офицерского состава может повести к тяжелым последствиям. Я уверен, что, когда нужно будет, каждый и из вас охотно пожертвует своею жизнью, но решайтесь на это только лишь в случае исключительной необходимости, иначе прошу вас беречь себя. Благословляю вас и в вашем лице всех дорогих Моих детей, будущих офицеров Моей славной армии».[511]

Главный посыл всех речей Верховного главнокомандующего перед войсками – вера в силы Русской армии и признательность за геройскую службу на фронте. В словах, обращенных 2 октября 1915 г. Императором к солдатам и офицерам одного из корпусов, видны его гордость за свои войска и благодарность за их доблестную службу: «Счастлив был увидеть доблестный корпус впервые после того, как Я вступил в командование доблестными нашими армиями. Ценю вашу беззаветную, преданную и верную боевую службу Отечеству и Мне и выражаю вам за нее самую глубокую сердечную благодарность. Спасибо Вам, Мои молодцы».[512] В речи Государя перед войсками 11-й армии 13 октября 1915 г. вновь прозвучала гордость за Русскую армию и слова благодарности нижним чинам и офицерам за ратный труд. 26 ноября 1915 г. в Ставке состоялся парад Георгиевских кавалеров. Для участия в параде были командированы Георгиевские кавалеры – по одному офицеру и два нижних чина от каждого армейского корпуса, а также Балтийского и Черноморского флотов. Участвовал в мероприятии и Георгиевский батальон охраны Ставки. В своих речах Государь, помимо благодарности за отличную службу, особо обращал внимание прибывших на смотр на то обстоятельство, что Георгиевские кавалеры являются образцом для подражания всех остальных солдат и офицеров, и провозгласил «ура» за их здоровье. Вполне очевидно, что такие мероприятия не только поднимали моральный дух войск, но и повышали престиж отличившихся в боях фронтовиков.

Важнейшую мотивационную функцию выполняли телеграммы Государя, которые он направлял в адрес наиболее отличившихся войсковых соединений. Так, в телеграмме на имя главнокомандующего армиями Кавказского фронта от 3 июля 1916 г. Император писал: «С радостью узнал о переходе в наступление и одержанных важных успехах Моими кавказскими богатырями. Передай им Мое горячее спасибо и Мою уверенность в дальнейшей их молодецкой беззаветной службе».[513] В это время войска Кавказской армии в ходе Эрзинджанской операции (18 мая – 20 июля) захватили 17 000 пленных. 3-я турецкая армия фактически потеряла способность к дальнейшим активным действиям – во многих ее ротах осталось всего по 20–25 человек.

Манифесты Государя Императора как главы государства в годы Первой мировой войны были призваны не только объяснить суть происходящих важнейших военно-политических событий, но и мотивировать народы России к действиям, к работе на победу в тяжелейшей войне. Так, манифест от 26 июля 1914 г. (о войне с Германией) указывал на справедливость начинающейся европейской войны для России, вставшей на защиту подвергшейся агрессии братской Сербии. Государь указывал на то, что Россия в одном ряду с союзниками исполняет свой долг, а борьба с германской агрессией – главной угрозой спокойствию Европы – дело правое. Манифест от 20 октября 1914 г. (о войне с Турцией) отмечал факт вероломного нападения Турции на российское Черноморское побережье и подчеркивал, что борьба с новым противником – это противоборство со старым притеснителем христианской веры и славянства. Император выражал также надежду, что безрассудное вмешательство Турции в мировую войну откроет в будущем для России возможность разрешить в свою пользу вопрос Черноморских проливов. Манифест от 5 октября 1915 г. (о войне с Болгарией) выражал сожаление о вероломном предательстве со стороны этого славянского государства: «…Коварно подготавливаемая с самого начала войны и все же казавшаяся невозможностью измена Болгарии славянскому делу совершилась. Болгарские войска напали на истекающую кровью в борьбе с сильнейшим врагом верную союзницу нашу Сербию. Россия и союзные нам великие державы предостерегали правительство Фердинанда Кобургского от этого рокового шага».[514] Вместе с тем, отмечая тяжесть от предательства со стороны столь многим обязанной России Болгарии, Николай II указывал на германцев как на главных виновников этого драматического события.

В своих приказах Император определял главные идеологические установки и ориентиры для русских войск – верность союзническому долгу, стойкость в преддверии Победы, необходимость изгнания врага из пределов Родины. Он всегда старался словом и делом поощрять войска за нелегкую службу. Яркими иллюстрациями военно-идеологической деятельности Государя были его по сути своей программные приказы по армии и флоту от 19 июля 1915 г. (в ознаменование годовщины со дня начала войны), от 23 августа 1915 г. (о принятии Императором Верховного командования), от 31 декабря 1915 г. (об итогах кампании 1915 г.), от 12 декабря 1916 г. (о незыблемости главных целей войны).

Главным в приказе от 19 июля 1915 г.[515] было внимание к доблести русского солдата, выражение ему благодарности за его подвиг. Государь также обращал внимание на то обстоятельство, что, несмотря на тщетные усилия противника в течение года сокрушить Россию, войскам нужно быть готовыми к новым длительным и тяжелым испытаниям. Приказ от 23 августа сосредоточивал внимание войск на необходимости защиты Родины и выражал твердую уверенность в конечной победе. Наверное, бедой николаевской России было отсутствие дееспособного репрессивного и идеологического аппарата. В период тяжелой мировой войны они могли бы сыграть важную роль. Необходимо было не только сформулировать важность переживаемого момента и шаги для достижения поставленной цели, но и правильно донести сказанное до сознания масс.

Приказ от 31 декабря 1915 г.[516] подводил итоги тяжелой кампании 1915 г. Он знаменателен тем, что вождь Русской армии и флота справедливо давал понять войскам: без конечной победы нет достойного мира и надлежащего послевоенного развития страны. Немаловажно, что Государь выражал уверенность в грядущей победе и подчеркивал его единение с армией: «В недавние дни Я приветствовал некоторые полки на прославленных сентябрьскими боями полях Молодечно и Вилейки. Я сердцем чувствовал горячее стремление и готовность всех и каждого до конца исполнить свой святой долг защиты Родины». Приказ от 12 декабря 1916 г. был вызван очередной попыткой военно-политического руководства Четверного союза[517] прозондировать возможность заключения мира с державами Антанты. Документ особо интересен тем, что объясняет причины, по которым Россия не может пойти на заключения мира: 1) нахождение противника в пределах России и Франции; 2) необходимость победы над германским блоком как коварным и жестоким агрессором и нарушителем международного права; 3) важность достижения полной победы, так как только она позволит достигнуть целей войны и в какой-то мере получить компенсацию за пролитую кровь и понесенные лишения. В приказе Государь указывал на необходимость обладания Черноморскими проливами (экономическая цель войны), говорил о создании после войны независимой Польши и решении других политических задач. Наконец, он вновь отмечал верность союзническому долгу и подчеркивал веру в достижение скорой победы.

Ссылка Императора на скорую победу имела под собой вполне реальные основания. Общего наступления Антанты в 1917 г. боялись сами немцы. И враги, и союзники России отмечали, что зимой 1917 г. Русская армия достигла небывалых высот в материально-техническом оснащении. Только ослабление и гибель русского фронта в 1917 г. позволили германцам продолжать боевые действия на Западном фронте еще один год, за счет переброски дивизий и вывоза ресурсов с востока на запад. Мировая война 1914–1918 гг. была, прежде всего, войной коалиционной. Влияние друг на друга событий на разных фронтах мировой войны на общее положение противостоящих друг другу военно-политических блоков было очень сильным: поражение на Востоке влекло победу на Западе и наоборот. Ситуация изменилась, когда не стало Русского фронта. Этот факт, в частности, отмечал после войны исследователь военной статистики французский подполковник Лярше: «Начиная с октября 1917 г. […] [присутствует] “опорожнение” Русского фронта в пользу Западного…».[518] По его словам «свобода действий германского высшего командования стала очень широкой только с началом русского краха в 1917 г., который освободил массу германских армий на русском фронте и позволил немецкому командованию сосредоточить в начале 1918 г. 4/5 всех своих сил на западе. […] …Цифры… дают выводы, что Русский фронт был тем фронтом, который притянул на себя и потребил большую часть австро-венгерских сил, намного больше, чем итальянский. Представляется даже весьма вероятным, что Двуединая монархия (Австро-Венгрия. – А. О.) рухнула бы еще в 1917 г., если бы Россия продолжала в этом году борьбу с такой же энергией, как в 1916 г. Мировая война, несомненно, была бы сокращена на 1 год».[519]

Кампания 1916 г. продемонстрировала кризис резервов Германии. Французский генерал Бюа писал: «Конец 1916 г. отмечает самый критический момент германской армии, который она никогда еще не переживала, не считая окончательного ее кризиса 1918 г. Ее фронт был прорван союзниками в двух местах в июне (в Галиции) и в июле (на Сомме), что ей угрожало падением; в августе, наконец, Румыния объявляет войну в пользу Антанты и таким образом расстраивает всю оборонительную систему австро-германского укрепления».[520] Состояние резервов германской армии наглядно иллюстрирует следующее авторитетное высказывание: «Если бросить беглый взгляд на то, чем располагала германская армия во Франции в этот период, отдаешь отчет той опасности, которой подвергался наш враг, в середине сентября, когда наши усилия на Сомме представляли наибольшее могущество […] 1 июля (нового стиля. – А. О.) с началом Соммского сражения[521] он имел 16 дивизий в резерве (из которых 8 были отдохнувшими), к 1 августа он располагал только 10-ю совершенно изнуренными очень тяжелым боем; 17 сентября в резерве были только 3 или 4 дивизии. К несчастью, это было тогда, когда наши операции начали замедляться… Поэтому 12 октября мы находили неприятельский резерв равный 12 дивизиям. Кризис уже миновал».[522]

На кризис резервов Германии в период битвы на Сомме и Брусиловского наступления обратил внимание и германский военный историк Х. Риттер: «К жестоким ударам молота на Сомме присоединилось генеральное наступление русских на фронте от Румынии до Восточного моря. Германия, вся израненная, истекала кровью. Наступил кризис, ставший вопросом жизни… за отливом всех сколько-нибудь излишних отрядов и отрядиков в австрийскую армию, для первоначального германского фронта, на протяжении почти 1000 километров, в резерве оставалась одна единственная кавалерийская бригада. Наконец, в роли спасителей появились даже турки».[523] Вполне очевидно, что в кампании 1917 г. кризис резервов противника носил бы еще более острый характер. При условии нанесения союзниками скоординированных ударов у них были бы реальные шансы добиться победы над германским блоком уже в 1917 г. Выдающийся русский полководец генерал А. А. Брусилов также считал, что война могла окончиться в августе 1917 г.[524]

Итак, главными идеологическими установками, которые Государь старался отразить в приказах по армии и флоту в 1915–1916 гг., были необходимость изгнания врага из пределов Российской империи и его военный разгром, единение с союзниками и вера в скорую и полную победу. Эти положения Император неоднократно повторял и в своих речах перед войсками. Так, 30 июля 1915 г. в речи перед производимыми в офицеры гардемаринами он подчеркнул, что как бы ни были тяжелы времена, Россия их переживет и останется великой, единой и неделимой. На Георгиевском празднике 26 ноября 1915 г. из уст Государя вновь прозвучало: «Будьте твердо уверены, что, как Я уже сказал в начале войны, Я не заключу мира, пока последний враг не будет изгнан из нашей земли. Я заключу мир лишь в согласии с союзниками, с которыми мы связаны не только договором, но и узами истинной дружбы и кровного родства». 20 декабря 1915 г. перед строем частей армий Западного фронта Император в который раз говорил о верности союзническому долгу и о том, что долгожданный мир не будет заключен, пока войска противника не будут изгнаны с российской земли.

Посещение Государем фронта, его особое внимание к войскам действующей армии, проникнутые высоким патриотизмом ясные и четкие приказы, несомненно, поднимали дух войск и способствовали успехам в боях. Осенние сражения 1915 г. действительно были переломными – бои на Серете, Виленская, Луцкая и Чарторийская операции имели важнейшее значение для всего Русского фронта. Совершенно справедливым и обоснованным в этой связи представляется награждение Николая II орденом Святого Георгия 4-й степени (постановление Георгиевской думы армий Юго-Западного фронта от 21 октября 1915 г.; приказ по армии и флоту от 25 октября 1915 г.).[525] Николай II стал четвертым российским монархом (после императоров Александра I, Александра II[526] и Александра III) Георгиевским кавалером. Его посещение войск армий Юго-Западного фронта в наиболее ответственный момент разворачивавшихся сражений сыграл важную роль. Единение Государя с армией, нахождение в одном строю с героями войны – все это было подчинено достижению главной цели – победы.

В постановлении Георгиевской думы были следующие слова: «Георгиевская дума усмотрела: что присутствие Государя Императора на передовых позициях вдохновило войска на новые геройские подвиги и дало им великую силу духа; что, изъявив желание посетить воинскую часть, находящуюся на боевой линии, и приведя таковое в исполнение, Его Императорское Величество явил пример истинной воинской доблести и самоотвержения; что, пребывая в местах, неоднократно обстреливаемых неприятельской артиллерией, Государь Император явно подвергал опасности свою драгоценную жизнь и пренебрегал опасностью в великодушном желании выразить лично войскам свою монаршую благодарность, привет и пожелания дальнейшей боевой славы».[527] Сам Николай II неизменно подчеркивал, что этим награждением он обязан доблести русских войск.

К выполнению функции стратегического и оперативного руководства Русской армией сам Николай II считал себя не вполне подготовленным. Но для этих целей у него имелся квалифицированный начальник Штаба – генерал М. В. Алексеев и хорошо подготовленный аппарат сотрудников Ставки Верховного главнокомандующего. Тем не менее, отдельные вопросы в сфере стратегического руководства в годы мировой войны оказались под непосредственным контролем Императора. Вполне очевидно, что с момента появления Государя в Ставке произошло изменение общей стратегии Русской армии. Вместо нанесения ударов в расходящихся направлениях стал реализовываться единый стратегический план действий.

Русское оперативное планирование на 1915 г. включало в себя две крупные наступательные операции: в Восточной Пруссии (силами Северо-Западного фронта) и в Карпатах (силами Юго-Западного фронта). Наступления проводились на флангах стратегического построения, да еще и по расходящимся направлениям. Столь рискованное оперативное творчество было вызвано следующими обстоятельствами. С одной стороны, способностью Ставки Верховного главнокомандующего координировать и направлять действия фронтов. С другой стороны – чрезвычайно широкими оперативными полномочиями самих руководителей фронтов. Так, «Положение о полевом управлении войсками в военное время» устанавливало, что главнокомандующий армиями фронта лишь руководствуется указаниями Верховного главнокомандующего, направляя «усилия подчиненных ему армий… к достижению поставленной цели, всеми способами, кои он признает нужными».[528] Начиная с кампании 1916 г. уже невозможно было себе представить, чтобы какой-либо из командующих фронтом реализовывал собственный замысел, лишь в общих чертах согласованный со Ставкой. Ставка начала управлять действиями фронтов. Статус Государя Императора – Верховного главнокомандующего – устранил все недоразумения и недоговоренности в субординации высших военачальников.

Оценивая Николая II как Верховного главнокомандующего, попробуем ответить на вопрос о том, какими же качествами должен был обладать верховный военный руководитель в XX веке? Должен ли он быть непоседлив, мобилен и энергичен или же вдумчив, рассудителен, выдержан и мало подвержен сиюминутным впечатлениям? В войнах XX в., характеризовавшихся быстрым изменением обстановки, значительным давлением обстоятельств на психику полководцев, часто попадавших в стрессовые ситуации, более востребованными оказались командующие второго типа. Такой военный руководитель в условиях тяжелой боевой обстановки должен был вдохнуть уверенность в подчиненных и, не поддаваясь паническим настроениям, уверенно повести их к победе. Именно таким образом вели себя Ж. Жоффр (после тяжелейших неудач Приграничного сражения 1914 г.), П. фон Гинденбург (после поражения 8-й германской армии на первом этапе Восточно-Прусской операции) и Николай II (после катастрофических неудач лета 1915 г.). Однако учитывая масштаб событий и тяжесть сложившейся обстановки, а также величину ответственности, русского Государя в этом ряду можно смело поставить на первое место. Отступление 1915 г. было остановлено. Более того – Русская армия начала проводить успешные наступательные операции.

Оперативная обстановка к моменту принятия Государем Верховного командования была тяжелой. В Прибалтике к началу сентября 1915 г. смелым и широко задуманным Свенцянским прорывом германцы стремились окружить русские армии, прижать их к лесисто-болотистой полосе между линией Лида – Молодечно и рекой Неман, прервать железнодорожное сообщение на Полоцк и Минск и, поставив русские войска в критическое положение, нанести им решительное поражение. 3 сентября пал Вильно. Германская конная группа, прорвав русские порядки, вышла в тыл 10-й армии Западного фронта. Но последняя маневренная операция на Восточном фронте своих целей не достигла. Прорвавшиеся германцы были частью оттеснены в нарочские болота, частью уничтожены. На последнем этапе Виленского сражения (10–18 сентября) наступление 10-й германской армии было отбито. Немцы начали отходить, причем отступление их носило беспорядочный характер и сопровождалось потерей пленных и утратой военного имущества. Э. Фалькенхайн писал: «Русские армии 10-я, 2-я и 1-я атакуют всеми силами 10-ю армию и правое крыло Неманской, имея задачей прорваться до дороге Двинск – Вильна…».[529] Активные операции у Сморгони и Двинска заставили германское командование перебрасывать войска с одних участков Восточного фронта на другие, при том, что оно стояла перед необходимостью переброски сил во Францию и на Балканы.

Роль Государя проявилась на наиболее ответственном и тяжелом этапе Виленской операции. Так, в этот период он провел ряд совещаний с высшим командным составом действующей армии. Показательно, что Император требовал от генералов решимости, стойкости и широкого применения оперативного маневра. М. К. Лемке в своих воспоминаниях приводил интересные слова Николая II, ссылаясь на телеграмму командующего 1-й армией генерала А. И. Литвинова от 8 сентября 1915 г.: «При докладе общего положения дел и событий на фронтах армии Государь Император обратил внимание, что мы вообще утратили постепенно способность к свободному маневрированию, стали признавать возможность боя лишь плечом к плечу длинными растянутыми линиями. Опасаемся до болезненности прорыва и охвата и потому прорыв роты или батальона считаем законным предлогом для отступления корпуса. Его Величество ожидает от всех начальников действий смелых, решительных и предприимчивых, проникнутых в то же время пониманием общей обстановки и согласованных с нею. Главнокомандующий приказал потребовать от всех начальников точного исполнения повеления государя императора[530]». Понимание сути оперативного маневра и стремление к нему – одно из важнейших качеств военачальника. Император требовал маневра силами обоих фронтов – участников Виленской операции – Северного и Западного. Так, генерал Н. В. Рузский (главнокомандующий армиями Северного фронта) телеграфировал генералам П. А. Плеве (командующий 5-й армией) и В. Н. Горбатовскому (командующий 12-й армией) 4 сентября 1915 г.: «Государь Император повелел указать, что успех в настоящем положении дела может быть достигнут только энергичными и быстрыми ударами возможно большими силами Северного и Западного фронтов от Двинска и Неменчина совместно с наступлением 2-й армии, сосредоточиваемой в районе Ошмяны – Молодечно».[531]

Координация действий фронтов, сосредоточение максимальных сил на направлении главного удара, энергичное маневрирование – вот суть оперативных указаний нового Верховного главнокомандующего. Практическое решение поставленных задач осуществлялось его начальником Штаба и главнокомандующими армиями фронтов. Особое внимание при проведении Виленской операции уделялось Государем разведке во всех ее разновидностях. Телеграмма командующего 2-й армией генерала В. В. Смирнова[532] своим корпусным командирам от 6 сентября 1915 г. содержала следующие строки: «Государь Император повелел: 1) Развить шире разведку как войсковую, так и агентурную, особенно через местное население и чинов полиции, для выяснения сил противника в районе озер Свирь и Нарочь, Поставы и положения дел у Глубокое; 2) возможно скорее сменить конный корпус генерала [В. А.] Орановского[533] пехотными частями, возложив на него разведку…».[534] Императором придавалось значение и массированию конницы. Была образована конная масса в составе 1-го конного корпуса, Сводного конного корпуса, конного отряда Н. Н. Казнакова,[535] 3-й Донской казачьей дивизии и отряда А. С. Потапова.[536]

Многие современные историки полагают, что за фразой «Государь Император повелел» скрывается исключительно оперативная деятельность начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева. О том, что это не так, и роль Императора была значительно большей, говорят многие свидетельства и документы. Так, показательной является следующая телеграмма: «Разделяю соображения генерала [А. Е.] Эверта о сборе частей Гвардии в районе Вилейка – Молодечно. Николай».[537] Эта телеграмма, адресованная генералу Алексееву, говорит о руководящей и координирующей роли Государя, о том что он лично контактировал с руководством фронтов, вникал в оперативную обстановку и давал непосредственные указания. Один из сотрудников Штаба Верховного главнокомандующего, характеризуя Алексеева, отмечал, что он мог быть лишь техническим исполнителем воли Главкома, а на первые роли не годился: «Ставка […] хорошо понимала, что генерал Алексеев Верховным главнокомандующим ни по своему характеру, ни по своим способностям, ни по системе своего труда, при котором он стремился одинаково внимательно разрешить и крупные и мелкие вопросы, быть не может».[538] Спокойное и взвешенное руководство со стороны руководства Ставки и лично Императора приносило свои плоды. Так, Виленская операция закончилась в пользу русских войск, вновь увидевших, что они могут побеждать германцев.

Особое значение Государь придавал борьбе с инерцией отступления, упадком и восстановлением боевого духа войск. Совершенно справедливыми представляются в этой связи слова генерала Д. Н. Дубенского: «Этот крупный боевой эпизод Великой войны, известный под названием Вильно-Молодечненской операции, является первым ответственным делом, совершенным, от начала до конца под личным водительством Верховного главнокомандующего Государя Императора. Важность этой операции приобретает тем больше значение, что она положила предел дальнейшему продвижению германской армии в наши владения».[539] Другой очевидец событий – генерал А. И. Спиридович, – писал: «Новое командование (Государь и Алексеев) с честью вышло из того критического положения. […] Смелый маневр германцев был побит искусным контрманевром русского Главного командования и доблестью русских войск и их начальников. […] Военный, историк расскажет когда-нибудь беспристрастно, как часто многое в той операции, казавшееся почти, невозможным, выполнялось блестяще только благодаря магическим словам: “По повелению Государя Императора”, “Государь Император указал”, “Государь Император приказал”. […] Беспристрастный военный историк должен будет указать на то, сколь большую роль играл в успехе той операции лично Государь Император, помогая генералу Алексееву своим спокойствием, а когда нужно было, твердым и властным словом. Еще столь недавно растерянный (в роли главнокомандующего Северо-Западным фронтом), генерал Алексеев, как бы переродился, нашел себя, овладел своим умом и талантом. Таково было влияние на него спокойного и вдумчивого Государя. Это счастливое сочетание столь разных по характеру людей, как Государь и Алексеев, спасло в те дни Русскую армию от катастрофы, а Родину от позора и гибели».[540]

П. К. Кондзеровский так характеризовал роль Государя в Виленской операции: «Дело было в первых числах сентября 1915 г. Вести со всех фронтов поступали все неутешительные… я пришел к начальнику штаба, дабы выяснить события на фронте. Генерал Алексеев сидел в своем кабинете за огромным столом, окруженный картами, бумагами. Вид у него был расстроенный, тревожный. На мой вопрос, в каком состоянии находится наши армии за эти дни и справедлива ли тревога, охватившая Ставку, Михаил Васильевич схватил себя за голову и голосом полного отчаянья ответил: “Какие у нас армии? Войска наши погибли на полях Галиции и Польши. Все лучшее перебито. У нас в полках остались теперь сотни, а в ротах десятки людей. У нас иногда нет патронов, снарядов… Я не знаю, что мы будем делать, как сдержать напор и где остановимся. Я нахожу, что наше положение никогда не было так плохо. Вот я сейчас все это доложу Его Величеству”. Видимо, человек находился в полном ужасе от событий и не владел собою. Я ушел от Алексеева смущенный и с большой тревогой в душе. В половине первого в тот же день я снова увидел генерала Алексеева на Высочайшем завтраке. Он совершенно переменился, смотрел бодро, говорил оживленно, и пропала та тревога, которую я видел несколько часов назад. Я задал ему вопрос, что, вероятно, с фронта получены лучшие вести, и он стал бодрее смотреть на будущее.

“Нет, известий новых не получено, но после доклада Его Величеству о положении на фронте, я получил от Государя определенные указания. Он повелел дать телеграмму по всему фронту, что теперь ни шагу назад. Надо задержаться и укрепиться. А прорыв Вильно-Молодечно приказано ликвидировать войсками генерала Эверта. Я теперь уже привожу в исполнение приказ Государя, и, Бог даст, справимся”. Передо мной стоял другой человек. Вместо нервного, растерявшегося генерала Алексеева находился спокойный, уверенный начальник штаба Верховного, приводящей в исполнение воли Главнокомандующего, Русского Императора. Результат этого распоряжения Государя был, как известно, громаден. Военная история оценит блестящие наши контратаки у Молодечно – Вильно и все последующие события. Только после этой удачной сентябрьской операции мы получили возможность, не опасаясь дальнейшего наступления вражеских сил, готовиться к новой борьбе».[541]

За вклад Государя в успешную реализацию Виленской операции М. В. Алексеев просил его возложить на себя орден Святого Георгия 4-й степени, но Император в силу присущей ему скромности отказал.

Изменилась ситуация и на Юго-Западном фронте. 25 августа 1915 г. 11-я армия перешла в наступление на Серете, нанеся поражение Южной германской армии и взяв в ходе пятидневных боев около 36 000 пленных. Всего же с 17 по 30 августа было захвачено свыше 40 000 пленных, 70 орудий и 165 пулеметов.[542] 10 сентября войска 8-й армии на время взяли Луцк. В ходе Луцкой операции одна только 4-я «железная» стрелковая дивизия под командованием генерала А. И. Деникина взяла в плен до 10 000 солдат и офицеров противника. 5 октября русскими войсками был взят Чарторийск. Одним из результатов операции у Чарторийска был разгром 1-й пехотной дивизии немцев (захвачено 8500 пленных, не считая раненых, в том числе почти целиком 2-й пехотный полк кронпринца германского и гаубичная батарея), захват 30 орудий и большого количества пулеметов. Операция на Серете, Луцкая и Чарторийская операции имели важнейшее значение для всего Юго-Западного фронта.

Издатели российского «Энциклопедического словаря Гранат» в 1918 г. дали следующую характеристику этой операции: «14–22 сентября, в районе Луцка, русская 8-я армия […] произвела крайне удачную контратаку. 4-я австрийская армия […] была разбита наголову. Австрийцы не только не смогли отправить на Сербский фронт 6-й и 17-й корпуса, как у них было условлено с германским командованием, но были вынуждены обратиться с просьбой о германской помощи. Группе [генерала] Герока, двинутой во фланг русским из Полесья и составленной, главным образом, из 24-го германского резервного корпуса, удалось […] остановить наступление Брусилова. Бои здесь затянулись до 23 октября. Наша контратака дала нам до 70 000 пленных».[543] Сами немцы оценивали потери германских дивизий армейской группы Э. Бем-Эрмоли[544] и Южной германской армии с 8 по 18 октября почти в 10 000 человек.[545] Австрийский генерал Э. Кабиш писал о боях августа – начала октября 1915 г. как о событиях, стабилизировавших Русский фронт в Галиции.[546] А авторы британской «Истории Великой войны» считали «бои августа – сентября на линии реки Стрыпа точкой обратного отсчета – чертой, остановившей австро-германское наступление. Трехдневные бои, давшие 33 000 пленных»[547] австрийцев и германцев, качнули маятник войны на Русском фронте в пользу Антанты, противник переходит к обороне.

Роль Государя в кампании 1915 г. трудно переоценить. Русская армия была сохранена и восстановлена (противник в полной мере почувствовал это в следующем году), прекратилось отступление и начались активные действия. Президент Франции Р. Пуанкаре писал в телеграмме Императору: «Вся Франция восхищена не только храбростью и упорством, проявляемыми все время армией Вашего Величества, но и тем искусным маневрированием, которое позволило войскам […] выйти из неприятельского кольца».[548]

Русские планы кампании 1916 г. во многом были обусловлены общесоюзным планом, выработанным в конце 1915 г. на конференции в Шантильи. Важное значение имело совещание в Ставке, состоявшееся 11 февраля 1916 г. Очевидец так описывал его обстановку: «За длинным столом, стоявшим посреди комнаты, разместились; с одной стороны Государь, имея вправо от себя главнокомандующего Северным фронтом генерал-адъютанта [А. Н.] Куропаткина, только что сдавшего командование этим фронтом генерала [П. А.] Плеве и начальника штаба фронта генерала [М. Д.] Бонч-Бруевича, и влево – главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерал-адъютанта [Н. И.] Иванова и начальника штаба фронта генерала [В. Н.] Клембовского. С другой стороны стола, напротив Государя, сел генерал [М. В.] Алексеев, имея вправо от себя главнокомандующего Западным фронтом генерал-адъютанта [А. Е.] Эверта и начальника штаба фронта генерала [М. Ф.] Квецинского[549] и влево – меня, вице-адмирала [А. И.] Русина и генерал-квартирмейстера генерала [М. С.] Пустовойтенко. Заседание началось с доклада генерала Алексеева. […] Верховный главнокомандующий, слушавший изложение своего начальника штаба, поглядывая на всех и следя карандашом по разложенной перед ним карте, только приподнял голову и, молча, с полуулыбкой, обвел всех глазами, как бы приглашая высказаться».[550] Уже после совещания Николай II писал супруге: «…Я остался вполне доволен результатами нашего долгого совещания. Они много спорили между собой. Я просил их всех высказаться, потому что в таких важных вопросах правда имеет исключительное значение. Я предпочитаю не писать на эту тему, но все тебе расскажу при свидании…».[551] В той обстановке, в которой Государь провел совещание в Ставке, заключалась вся философия Николая II как Верховного главнокомандующего. Он предоставил возможность генералитету проявить инициативу, а по результатам обсуждения принять взвешенное решение.

На совещании в Ставке был принципиально принят план нанесения главного удара в летней кампании 1916 г. левым флангом Северного и правым флангом Западного фронтов. Согласованные наступления на Французском и Русском фронтах планировалось провести в конце весны – начале лета. Но зимнее германское наступление под Верденом внесло в эти замыслы значительные коррективы. Русской армии вновь пришлось спасать своего союзника. Неожиданность нового русского удара для противника усугубилась тем, что после своих успехов 1915 г. германское верховное командование считало Россию парализованной, а Русскую армию – неспособной на серьезные действия.

Историческое значение для хода военной кампании 1916 г. имело совещание в русской Ставке, состоявшееся 1 апреля. Проведенное под председательством Государя, оно было посвящено подготовке предстоящего наступления. Открывая совещание, Николай II сразу обозначил главный вопрос обсуждения – план предстоящих военных действий летней кампании 1916 г. – и передал слово М. В. Алексееву. Начальник Штаба Верховного главнокомандующего доложил, что летом намечено общее наступление. Его общие контуры следующие. Западный фронт, которому будет передан общий резерв и тяжелая артиллерия, находящиеся в распоряжении Ставки, нанесет главный удар в направлении на Вильно. Северный фронт начнет наступление с северо-востока также на Вильно, содействуя Западному фронту. Он также получит часть тяжелой артиллерии и часть резерва. Юго-Западный фронт должен держаться сначала оборонительно. Его переход в наступление должен был начаться лишь тогда, когда обозначится успех двух первых фронтов. Главнокомандующий армиями Северного фронта генерал А. Н. Куропаткин заявил, что, при сильно укрепленных немецких позициях, надеяться на прорыв фронта трудно, на успех надеяться трудно, и что мы понесем крупные потери, особенно при недостатке снарядов тяжелой артиллерии. Алексеев возразил Куропаткину, но отметил, что тяжелых снарядов у Русской армии пока еще недостаточно. Главнокомандующий армиями Западного фронта генерал А. Е. Эверт присоединился к мнению Куропаткина и заявил, что пока тяжелая артиллерия не будет снабжена в изобилии снарядами, лучше держаться оборонительно. Генералы Куропаткин и Эверт заявили, что их армии могут наступать, но ручаться за успех этого наступления они не могут. Главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал А. А. Брусилов не согласился с мнениями своих коллег и выступил за общее наступление всех фронтов, полагая, что его фронт должен был наступать одновременно с другими. Фактически он попросил разрешения на наступление. Такое мнение не могло не понравиться Государю. По итогам совещания Император поддержал Брусилова, которому было дано добро на активные боевые действия в рамках общего плана наступления. При этом Алексеев предупредил Брусилова о невозможности усиления и снабжения армий его фронта, на что тот ответил, что он и не рассчитывает на дополнительную поддержку.

Итогом совещания стало решение, согласно которому все три фронта должны были быть готовыми к наступлению. Главный удар должны были наносить армии Западного фронта при содействии войск Северного и Юго-Западного фронтов. Подготовку к операции планировалось закончить к концу мая, с возможностью начать ее и в более ранние сроки. Император особо обратил внимание на необходимость самого энергичного образа действий русских войск. Он запретил создание импровизированных отрядов, приводившее к раздергиванию корпусов и, соответственно, хаосу.[552] В ходе совещания Государь традиционно не стеснял генералов своим мнением, давал им полную возможность высказываться свободно. Как Верховный главнокомандующий он санкционировал окончательные выводы, делавшиеся его начальником Штаба генералом Алексеевым.

Важнейшая заслуга Государя в выработке плана кампании 1916 г. заключалась в утверждении плана общего наступления сразу тремя основными русскими фронтами. Такой план позволял реализовать на практике принцип свободы маневра в вопросе переноса тяжести главного удара. Учитывая, что и выдвижение генерала Брусилова на пост командующего армиями Юго-Западного фронта также заслуга Государя, то та важная роль, которую он сыграл в успешном наступлении 1916 г., вполне очевидна. Одна из самых блестящих страниц русской военной истории – Брусиловский прорыв 1916 г. – по праву должна быть связана и с именем Верховному главнокомандующего Русской армией. Позиция Императора осталась неизменной и после того, как по окончании совещания бывший главком Юго-Западного фронта генерал Н. И. Иванов умолял его отменить наступление этого фронта, предрекая катастрофу из-за переутомления войск. Вместе с тем, пораженческие настроения командующих Северного, и особенно Западного, фронтов должны были насторожить Императора уже во время апрельского совещания. Блестяще начавшееся наступление Юго-Западного фронта не было поддержано соседями. Генерал Эверт четыре раза переносил срок начала наступления Западного фронта, и в результате нанес удар не на Виленском направлении, а на Барановичи.

Директива Ставки от 26 июня изменила задачи фронтов. Согласно указанию Главковерха, нанесение главного удара вменялось в обязанность Юго-Западному фронту. Определялось и новое направление удара – Ковельское, с перспективой наступления далее в направлении на Брест – Пружаны. Для достижения этих задач в распоряжение Брусилова был отдан стратегический резерв Ставки – Гвардейский отряд (2 Гвардейских и 1 Гвардейский кавалерийский корпуса) и 4-й Сибирский армейский корпус. Кроме того, с Северного фронта в распоряжение Брусилова переводился 3-й армейский корпус. Но эти меры оказались запоздалыми. Противник, прежде всего германцы, постепенно локализовал прорыв. При отсутствии активности Западного и Северного фронтов, немцы получили полную свободу в переброске войск с других направлений против Юго-Западного фронта. Как отмечал А. С. Лукомский, «германцы, обладая несравненно более мощными железными дорогами, сумели гораздо скорее нас подвезти свои корпуса к угрожаемым пунктам на нашем Юго-Западном фронте и к концу июля захватили инициативу в свои руки; уже нам пришлось, не думая о нанесении сильного удара противнику, парировать его удары, которые он начал наносить в различных местах. Войска Юго-Западного фронта, начав наступление с громадным успехом и не поддержанные своевременно, что называется, выдохлись, потеряли порыв вперед и постепенно стали окапываться и переходить к занятию новых укрепленных позиций».[553]

Во время затухания наступления Юго-Западного фронта Император высказал стратегически грамотную мысль о переносе его тяжести на Буковину и лесистые Карпаты. Он неоднократно высказывался об этом. Именно Верховный главнокомандующий воспротивился продолжению «ковельской бойни» в сентябре 1916 г., справедливо считая, что продолжение наступления под Ковелем «обещает нам наименьший успех при громадных потерях».[554] Тяжесть удара наступления необходимо было перенести южнее.

После неудачного вступления в войну Румынии России пришлось срочно спасать своего нового союзника. Уже во время наступления Юго-Западного фронта 1916 г. целая армия (9-я) была переброшена на новое направление. Ситуация, в которой оказалась румынская армия, почти сразу после вступления в мировую войну, настоятельно требовала поддержки русских войск. Терпя поражения, румыны к середине ноября 1916 г. были вынуждены отступать. С осени командующий 9-й армии генерал П. А. Лечицкий, получивший значительную оперативную свободу, весьма успешно вел боевые действия на новом направлении. Генерал В. И. Гурко отмечал: «… Румынское верховное командование и румынское правительство через своего военного представителя при Ставке генерала [К.] Коанду[555] обратились к Его Величеству с просьбой оказать Румынии еще более действенную помощь не только путем замены на нашем левом фланге румынских частей нашими войсками, но вдобавок прислать несколько русских корпусов для непосредственной обороны Бухареста».[556] И необходимая помощь была оказана.

24 ноября 1916 г. был образован Румынский фронт (румынская и русские 4-я и Дунайская армии). Появление русских войск позволило реанимировать Румынский фронт, спасти союзную армию и оттянуть с других фронтов значительные силы германского блока (армий Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии). К началу 1917 г. неприятель должен был снять с других фронтов и перебросить на Румынский 31 пехотную дивизию (из них 10 немецких, 14 австрийских, 3 турецких и 4 болгарских) и 7 кавалерийских дивизий (2 немецких и 5 австрийских). Итоги помощи России союзнику выражены в констатации Э. Людендорфом следующего факта: «Румыния не была еще разбита».[557] Бои в Румынии непосредственно повлияли на Французский фронт. Операция под Верденом была окончательно свернута германцами. Русская армия «реанимировала» румынское сопротивление, придала ему новый импульс, сцементировала своими частями фронт, именовавшийся теперь Русско-румынским. Противник был вынужден признать, что Румынии «… русские армии обеспечивали […] сильную поддержку, как войсками, так и соответствующей организацией операций».[558]

В произошедших событиях в очередной раз велика была заслуга Государя перед союзниками, и, прежде всего, французами, ратовавшими за открытие данного фронта. Создание Румынского фронта стало ярким образцом жертвенности теперь уже со стороны руководства государством. При минимальных выгодах для России (что вполне осознавалось Государем) открытие нового фронта вело к значительному увеличению расхода материальных и людских ресурсов. Так, в беседе с назначаемым главкомом Черноморского флота А. В. Колчаком Император выразил опасение, что вступление Румынии в войну ухудшит стратегическую обстановку, так как Румыния не готова к войне, придется ее поддерживать, фронт удлинится, и на Русскую армию ляжет новая нагрузка. Но Россия пошла на новые жертвы, и это яркая иллюстрация того, что специфика коалиционной войны лучше всего понималась именно военно-политическим руководством России.

В этой связи в кампании 1917 г. союзники в значительной мере рассчитывали на русскую стратегию. Разработанный временно исполняющим обязанности начальника Штаба Верховного главнокомандующего генералом В. И. Гурко совместно с генералом А. С. Лукомским план действий предусматривал перенос тяжести главного удара на Румынский фронт и Балканы. На Северном, Западном и Юго-Западном фронтах Ставка отказывалась от масштабных операций. Николай II поддержал этот план: «Вопрос был решен заключительными словами Верховного главнокомандующего, который высказался за продолжение наших действий в Румынии».[559] Но из руководителей фронтов с планом Гурко – Лукомского согласился лишь один генерал Брусилов. Главнокомандующие войсками Северного и Западного фронтов, не понимая специфику коалиционной войны, категорически воспротивились балканскому направлению, считая, что «наш главный враг не Болгария, а Германия». Генерал Гурко находился в Ставке временно и не мог настоять на принятии своего плана. Государь же в лучших традициях старых военных советов не хотел давить на генералитет. В итоге, принятый на совещании план был компромиссным.

Необходимо отметить, что позиция Николая II в годы Первой мировой войны повлияла на судьбу трех народов – сербов, армян и итальянцев. Теснимые с севера превосходящими силами австро-германцев, атакованные на востоке болгарами, сербы в октябре 1915 г. попали, по сути, в безвыходное положение. Наследник сербского престола двумя телеграммами от 3 октября через сербского военного агента в Ставке просил помощи. Николай II был серьезно озабочен положением сербской армии. По свидетельству посла Франции Ж. М. Палеолога, «Его величество очень огорчен поражением сербской армии; он беспрестанно спрашивает известий об агонии этой несчастной армии».[560] В результате, Государем был утвержден доклад генерала М. В. Алексеева. Высказанный в нем план предусматривал сосредоточение особой армии (7-й) на Волочиском направлении, чтобы последующим переходом в наступление в Галиции, оттянуть на себя силы противника с Балканского фронта. И в декабре 1915 – январе 1916 г. южные армии Юго-Западного фронта (7-я и 9-я) провели наступательную операцию на реке Стрыпа. Ни один из других союзников Сербии по войне не предпринял попыток помочь сербской армии в боевом отношении.

Э. Фалькенхайн так оценивал эту операцию: «Русские […] атаковали южную армию генерала графа [Ф.] фон Ботмера[561] и 7-ю австро-венгерскую армию, которой командовал генерал [К.] фон Пфланцер-Балтин,[562] на всем фронте от Бурканова на Стрыпе до румынской границы восточнее Черновиц и упорно продолжали свои усилия до средины января 1916 г. И в то время как они на фронте Южной армии не достигли… успехов и потому скоро измотались, положение дел на фронте 7-й австро-венгерской армии, против которой русские направили главный удар, долго колебалось в ту и другую сторону. Хотя противник не располагал существенным превосходством сил, армии лишь с трудом удалось удержаться. Ее резервы оказались недостаточными».[563] 107-я германская пехотная дивизия была переброшена из Сербии на Русский фронт. Усилия русских войск, направленные на облегчение положения сербской армии, увенчались определенным успехом. Во время тяжелейшего отступления сербской армии, сопровождавшегося исходом мирного населения из оставляемых территорий, Россия в очередной раз продемонстрировала, что является самым верным другом и союзником сербского народа.

Когда в апреле 1915 г. турки начали массовый геноцид армянского народа, по личному указанию Николая II русские войска предприняли ряд мер, направленных на его спасение. Были открыты границы, выделено обеспечение для беженцев, а русские войска начали Ванскую наступательную операцию. В результате из 1,651 млн турецких армян было спасено – 375 000 человек (23 %) – огромная цифра.[564] Сохранились рассказы очевидцев «о душераздирающих, разыгравшихся при этом сценах, о незабываемых проявлениях безмерной радости и слезах благодарности со стороны страдальцев, падавших на русскую землю и неистово ее целовавших, о русских солдатах-бородачах, стыдливо прятавших увлажненные слезой глаза и кормивших из своих котелков изголодавшихся армянских детей, о матерях, целовавших сапоги русских казаков, бравших в седло по одному, по два армянских ребенка и спешно увозивших их подальше от этого ада, о рыдавших от счастья стариках, обнимавших русских солдат, об армянских священниках, с крестом в руках возносивших молитвы, крестивших и благословлявших коленопреклоненную толпу. У самой границы, прямо под открытым небом, было расставлено множество столов, за которыми русские чиновники принимали армянских беженцев без всяких формальностей, вручая по царскому рублю на каждого члена семьи и особый документ, дававший им право в течение года беспрепятственно устраиваться по всей Российской империи, пользуясь бесплатно всеми видами транспорта. Здесь же было налажено кормление голодных людей из полевых кухонь и раздача одежды нуждающимся. Русские врачи и сестры милосердия раздавали лекарства и оказывали неотложную помощь больным, раненым и беременным».[565] Такое не забывается. Недаром именно Армения всегда была, есть и будет самым верным и надежным союзником России на Кавказе.

Ускоренный переход в наступление войск русского Юго-Западного фронта в 1916 г. оказал серьезную помощь Италии. Представители военно-политического руководства Италии многократно обращались в русскую Ставку с просьбой о помощи. Начавшись с телеграмм военных агентов (русского в Италии и итальянского при Ставке) эти сигналы о помощи вылились в просьбы руководства итальянской армии и короля Италии Виктора Эммануила[566] лично. Итальянцы настаивали на оказании как можно более быстрой помощи оказавшейся в катастрофическом положении итальянской армии.[567] Посол Франции в России М. Палеолог записал в своем дневнике 27 мая (нового стиля) 1916 г.: «Король Виктор Эммануил телеграфировал императору, прося его ускорить общее наступление русской армии для облегчения итальянского фронта. Посол [Андреа] Карлотти [ди Рипарбелла] изо всех сил хлопочет о том же».[568] В ответ на доклад генерала М. В. Алексеева Государь (а он в этот момент находился в поездке по югу России) ответил: «Даю вам полномочие начать Юго-Западным фронтом артиллерийскую подготовку к атаке 19 мая, если ход событий на итальянском фронте потребует этого, также вести подготовку на Западном и Северном фронтах и назначить от обоих по одному корпусу в Мое распоряжение. Николай».[569] Приведенный документ не только лишний раз демонстрирует руководящую роль Государя (Алексеев в данном случае – технический сотрудник), но и то значение, которое Император придавал взаимодействию фронтов и наличию необходимых резервов. Наступление Русской армии было перенесено по срокам, начавшись 22 мая. Оно ознаменовало не только начало одной из самых блестящих операций русских войск, но и фактически спасло итальянскую армию от катастрофы.

Итак, в сфере стратегического и оперативного командования русской действующей армией для Николая II как Верховного главнокомандующего были характерны общее руководство боевыми действиями и внимание к координации усилий и взаимодействию оперативных объединений. В этом выразилась его руководящая и направляющая роль как Главковерха. В необходимых случаях Государь вмешивался и в непосредственное ведение боевых операций, проводил совещания, формулировал свое видение обстановки и давал указания высшему командному составу. Мнение носителя высшей власти в Российской империи воспринималось как руководство к действию. Как следствие, Император оказывал непосредственное влияние на ход боевых действий на Русском фронте.

Еще один аспект стратегического руководства военными действиями – военно-политический. Он выражался, прежде всего, в регулярном и тесном взаимодействии с союзниками. Так, отвечая на телеграмму президента Франции Р. Пуанкаре по случаю двадцатой годовщины восшествия Государя на Престол (23 октября 1914 г.), Император в очередной раз подтвердил неизменность единения с союзниками ради достижения общей победы ради процветания Европы.[570] На празднике Георгиевских кавалеров 26 ноября 1915 г. прозвучали следующие его слова: «Будьте твердо уверены, что, как Я уже сказал в начале войны, Я не заключу мира, пока последний враг не будет изгнан из нашей земли. Я заключу мир лишь в согласии с союзниками, с которыми мы связаны не только договором, но и узами истинной дружбы и кровного родства».[571] В телеграмме английскому королю по поводу второй годовщины вступления Англии в войну Император вновь подтверждал единение с союзниками, необходимость полной победы и выражал надежду, что жертвы России не будут тщетными.[572] 20 декабря 1915 г., обращаясь к войскам Западного фронта с речью, Государь сказал следующие знаменательные слова: «Я сказал в начале войны, что Я не заключу мира, пока мы не выгоним последнего неприятельского воина из пределов наших, и не заключу его иначе, как в полном согласии с нашими союзниками, с которыми мы связаны не бумажными договорами, а истинной дружбой и кровью».[573]

Британский военный агент в своем дневнике так передавал впечатление от реакции Государя на очередное предложение германского императора о сепаратном мире в ноябре 1915 г.: «Министр императорского двора и уделов граф [В. Б.] Фредерикс […] сказал, что получил сообщение от графа [Ф.] Эйленбургского, гофмейстера прусского двора (пост, аналогичный тому, который занимал Фредерикс в России), о том, что кайзер настойчиво ищет средство вернуть дружбу русского Императора – дескать, как прискорбно, что они вынуждены воевать, и т. п., – пытаясь фактически склонить Россию к соглашению с Германией. Это сообщение, сказал Фредерикс, было положено на стол Государю; по прочтении Император разрешил бросить письмо в огонь и обещал, что туда же полетят и другие подобные письма. “Это мой ответ кайзеру”, – сказал Его Величество».[574]

Заслуги Государя Императора Николая II как военного деятеля высоко оценивались союзниками. Так, он стал фельдмаршалом британской армии (причем, английская печать подчеркивала чувство гордости британского народа от этого факта). 16 февраля 1916 г. генералом сэром А. Пэджетом ему был вручен фельдмаршальский жезл. В своей речи британский генерал особо обратил внимание присутствующих на твердой решимости союзников победить общего врага. 6 октября 1916 г. Император был награжден высокой наградой британской империи – орденом Бани 1-й степени «За военные заслуги», а 22 октября последовало награждение итальянской золотой медалью «За военные заслуги». Этой итальянской медалью (фактически также 1-й степени) к тому времени были пожалованы всего 10 человек и крепость Верден. Все эти высокие награды отражали успехи Николая II на посту Верховного главнокомандующего с самых разных сторон. Жезл фельдмаршала говорил об успехах армии, орден Бани – военно-морского флота, а итальянская золотая медаль – роль в деле спасения Италии.

От контрнаступлений (Виленская, Чарторийская и Луцкая операции 1915 г.) к коротким ударам на разных фронтах (операция на Стрыпе 1915 г., Нарочская операция 1916 г.) и далее, к общему наступлению всех фронтов в рамках единого замысла кампании 1916 г. и общесоюзному наступлению 1917 г. Таков итог оперативно-стратегической деятельности Верховного командования за 1,5 года руководства Ставкой Государем.

Как видно, Николай II как верховный военный руководитель Российской империи успешно решал все выпавшие на его долю в годы Первой мировой войны задачи. Император хорошо знал изнутри свои вооруженные силы, добросовестно реализовывал военно-представительскую функцию, постоянно бывая в действующей армии. Много им было сделано в деле обновления кадров высшего военного управления, в сфере перевооружения и снабжения армии; была проведена реформа гвардии. Военно-идеологическую функцию Государь осуществлял, отдавая приказы по армии и флоту, направляя телеграммы в войска, выступая с речами перед частями действующей армии. Здесь еще раз можно пожалеть об отсутствии в императорской России необходимого идеологического аппарата, который мог бы донести до народных масс задуманное руководством. Наконец, значительных успехов Николай II достиг и в деле оперативно-стратегического руководства боевыми действиями.

Главным недостатком Николая II как Верховного главнокомандующего был излишне демократичный стиль управления, во многом проистекавший из таких его человеческих качеств, как личная скромность и деликатность в общении с людьми. Особенно это проявлялось в те моменты, когда от него требовалось отрешить неспособных генералов от должностей, подтолкнуть командующих фронтами к активным действиям, настоять на том или ином собственном решении. Наиболее ярко это проявилось во время летнего наступления 1916 г., при принятии плана кампании 1917 г. и при решении судьбы перспективной Босфорской операции.

Вместе с тем, глубокая вера Государя в силы России, конечную победу придавали уверенность и генералитету, стратегическая информированность и знание основ коалиционной войны означали видение им безусловности конечной победы. Как справедливо отмечал С. С. Ольденбург:[575] «Самым трудным и самым забытым подвигом Императора Николая II было то, что Он, при невероятно тяжелых условиях, довел Россию до порога победы: Его противники не дали ей переступить через этот порог».[576]

В заключение, коснемся вопроса о целях войны для России. Зачастую она воспринималась и продолжает восприниматься как бессмысленная. Войной, которую Россия вела исключительно в интересах своих западных союзников. Государь Император Николай II был неплохим стратегом и прекрасно понимал сущность коалиционных и глобальных войн. Имеют значение не непосредственные противоречия между государствами, а перспективы дальнейшего развития цивилизации. Для руководителя государства важно видеть на несколько ходов вперед, разбираться в вопросах геополитики.

Очевидно, что без наличия в 1914 г. Русского фронта англичане и французы были бы быстро разгромлены. В этом случае германский блок в скором времени всей своей мощью мог бы обрушиться в направлении на Восток. Результатом такого натиска могло бы стать расчленение России. Известно о притязаниях Германии на прибалтийские губернии России, мечтах Османской империи о «Великой Турции» и проч. На определенном этапе истории любая империя стремится не присоединять новые территории, а удержать в своих руках то, что имеет. Остаться великой державой, не вступив в войну в 1914 г., Россия просто не могла. Быть в стороне от глобального европейского конфликта ей бы просто не позволили. Речь шла о сохранении Россией статуса великой державы. Именно поэтому война 1914–1918 гг. по праву должна называться войной Великой.

Немало споров вызывает и вопрос о правильности выбора Россией военно-политического блока в разразившейся мировой войне. Как показывает история, союз России с Германией – явление временное. Двум странам со временем все равно приходилось воевать. Вопрос заключался только в том, какую стартовую позицию удасться занять в предстоящей борьбе между ними за гегемонию в Европе и кто станет их союзниками. Воевать с Германией один на один России было бы так же тяжело, как и Франции (события 1940–1941 гг. это полностью подтвердили).

Цели и задачи Первой мировой (Великой) войны для России были вполне очевидны. В 1914–1917 гг. Россия сполна выполнила свой союзнический долг перед Францией, оказывала помощь подвергшейся агрессии Сербии. С середины же 1915 г., когда боевые действия пришли на российскую землю, война стала Второй Отечественной, ведь речь шла уже о защите своей Родины.

Послевоенное устройство Европы, согласно планам русского правительства, полностью отвечало интересам Российской империи. В случае победы вдоль границы России выстроилась бы цепочка дружественных государств-сателлитов (в чем-то схожая с системой безопасности Восточной Европы после окончания Второй мировой войны). Это дружественная и получившая независимость из рук Государя Польша, Чехия (во главе с королем из дома Романовых), Югославия (где главные позиции занимала спасенная Россией Сербия) и Великая Армения (мало кто знает, например, что Высочайшим приказом от 1 января 1917 г. из армян и добровольцев было образовано Евфратское казачье войско). Возможно, в эту послевоенную систему вошла бы и часть демилитаризованной Германии. Все эти цели, под термином «другие политические задачи», подразумевалось Государем в приказе по армии и флоту от 12 декабря 1916 г.

В случае же, если Российская империя в условиях глобальной коалиционной войны уклонилась бы от выполнения союзнического долга, она была бы растерзана победоносными германо-австро-турецкими войсками. После разгрома Франции и Сербии они полностью оказались на границах России. Так что в 1914 г. русский солдат воевал не за «интересы союзников», а за сохранение территориальной целостности нашей Родины и ее статус великой державы Европы и мира.

Государь Император Николай II был именно тем военным руководителем высшего звена, который был востребован в условиях войны нового типа, какой была Первая мировая. Спокойный, выдержанный и вдумчивый руководитель, обладающий настойчивостью в достижении цели, грамотно организующий работу военной машины и координирующий деятельность ее звеньев, способный подбирать квалифицированных исполнителей. Таков Верховный главнокомандующий XX века. В еще большей степени это относилось к Российской империи, в которой, исходя из действовавшего законодательства, функцию верховного руководства вооруженными силами в должной степени мог исполнять только монарх.

Сегодня для нас очевидно, что Николай II привел бы Россию к победе, если бы не роковое стечение объективных и субъективных факторов. Революция 1917 г. привела к тому, что Россия, вынесшая на себе бремя самых тяжелых лет мировой войны, лишилась лавров победителя. Пришедшие к власти новые политики оставили ее без плодов заслуженной победы. Британский политик У. Черчилль, не понаслышке знавший цену общего успеха союзников, писал: «Ни к одной стране рок не был так беспощаден, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда пристань была уже в виду. Он уже перенес бурю, когда наступило крушение. Все жертвы были уже принесены, работа была закончена. Отчаяние и измена одолели власть, когда задача была уже выполнена».[577] Россия безвозвратно утратила все те материальные выгоды, которые по праву принадлежали ей по завершении Великой войны. Ее участникам – русским офицерам и солдатам, – осталось лишь чувство до конца исполненного долга и воспоминания об одержанных победах.

Документы

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II О НАЧАЛЕ ВОЙНЫ С ГЕРМАНИЕЙ[578]

Божьей милостью Мы Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, царь Польский, Великий князь Финляндский и прочая и прочая, объявляем всем верным нашим подданным:

Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особой силой пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования.

Презрев уступчивый и миролюбивый ответ Сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.

Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимые меры предосторожности, Мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием Наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.

Среди дружественных сношений, союзная Австрии Германия, вопреки нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению Нашему, что принятые меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну.

Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди Великих держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской земли дружно и самоотверженно встанут все верные Наши подданные.

В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом, и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага.

С глубокой верой в правоту Нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысел, Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска наши Божие благословение.

Дан в Санкт-Петербурге, в двадцатый день июля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое,[579] Царствования же Нашего в двадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано

Николай

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II О НАЧАЛЕ ВОЙНЫ С АВСТРО-ВЕНГРИЕЙ[580]

Божьей милостью Мы Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, царь Польский, Великий князь Финляндский и прочая и прочая, объявляем всем верным нашим подданным:

Немного дней тому назад манифестом Нашим оповестили Мы русский народ о войне, объявленной Нам Германией.

Ныне Австро-Венгрия, первая зачинщица мировой смуты, обнажившая посреди глубокого мира меч против слабейшей Сербии, сбросила с себя личину и объявила войну не раз спасавшей ее России.

Силы неприятеля умножаются: против России и всего славянства ополчились обе могущественные немецкие державы. Но с удвоенной силой растет навстречу им справедливый гнев мирных народов, и с несокрушимой твердостью встает пред врагом вызванная на брань Россия, верная славным преданиям своего прошлого.

Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мирской славы подняли Мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой Нашей Империи, боремся за правое дело. В предстоящей войне народов Мы не одни: вместе с Нами встали доблестные союзники Наши, также вынужденные прибегнуть к силе оружия, дабы устранить, наконец, вечную угрозу германских держав общему миру и спокойствию.

Да благословит Господь Вседержитель Наше и союзное Нам оружие, и да поднимется вся Россия на ратный подвиг с железом в руках, с крестом в сердце.

Дан в Санкт-Петербурге, в 26 день июля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, Царствования же Нашего в двадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано

Николай

СЛОВА ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ПО СЛУЧАЮ НАЧАЛА ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ[581]

20 июля 1914 г.

Зимний дворец

Со спокойствием и достоинством встретила Наша Великая Матушка Русь известие об объявлении НАМ войны. Убежден, что с таким же чувством спокойствия МЫ доведем войну, какая бы они ни была, до конца.

Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли Нашей, и к вам, собранным здесь представителям дорогих Мне Войск Гвардии и Петербургского военного округа, в вашем лице, обращаюсь к крепкой, как стена гранитная, армии Моей и благословляю ее на труд ратный.

5 августа 1914 г.

Московский кремль

В час военной грозы, так внезапно и вопреки МОИМ намерениям надвинувшейся на миролюбивый народ МОЙ, Я, по обычаю Державных предков, ищу укрепление душевных сил в молитве у святынь Московских.

В стенах древнего Московского кремля, в лице вашем, жители дорогой МНЕ первопрестольной Москвы, Я приветствую весь верный Мне русский народ, повсюду и на местах, в Государственной думе и в Государственном совете единодушно откликнувшийся на Мой призыв стать дружно всей России, откинув распри, на защиту родной земли и славянства.

В могучем всеобщем порыве слились воедино все без различия племена и народности Великой Империи НАШЕЙ, и вместе со МНОЙ никогда не забудет этих исторических дней Россия. Такое единение МОИХ чувств и мыслей со всем Моим народом дает МНЕ глубокое утешение и спокойную уверенность в будущем.

Отсюда, из сердца русской земли, Я шлю доблестным войскам МОИМ и мужественным иноземным союзникам, заодно с нами поднявшимся за попранные начала мира и правды, горячий привет.

С нами Бог.

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II О НАЧАЛЕ ВОЙНЫ С ТУРЦИЕЙ[582]

20 октября 1914 г.

Божьей милостью Мы Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, царь Польский, Великий князь Финляндский и прочая и прочая, объявляем всем верным нашим подданным:

В безуспешной доселе борьбе с Россией, стремясь всеми способами умножить свои силы, Германия и Австро-Венгрия прибегли к помощи Оттоманского правительства и вовлекли в войну с Нами ослепленную ими Турцию. Предводимый германцами турецкий флот осмелился вероломно напасть на Наше Черноморское побережье. Немедленно после сего повелели Мы российскому послу в Царьграде, со всеми чинами посольскими и консульскими, оставить пределы Турции.

С полным спокойствием и упованием на помощь Божию примет Россия это новое против нее выступление старого утеснителя Христианской веры и всех славянских народов. Не впервые доблестному Русскому оружию одолевать турецкие полчища, – покарает оно и на сей раз дерзкого врага Нашей Родины. Вместе со всем народом Русским Мы непреклонно верим, что нынешнее безрассудное вмешательство Турции в военные действия только ускорить роковой для нее ход событий и откроет России путь к разрешению завещанных ей предками исторических задач на берегах Черного моря.

Дан в Царском Селе, в двадцатый день октября, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, Царствования же Нашего в двадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

Николай

ВЫСОЧАЙШИЙ РЕСКРИПТ НА ИМЯ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ГЕНЕРАЛ-АДЪЮТАНТА ГЕНЕРАЛА ОТ КАВАЛЕРИИ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЫСОЧЕСТВА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА[583]

Ваше Императорское Высочество!

Неуклонно следуя предначертаниям Моим, ведущим к осуществлению славных заветов наших предков – освобождению славянства от ига вражеского, благодаря непоколебимой твердости и настойчивости Вашей воли при самых серьезных обстоятельствах тяжелой брани завоевали вверенными Мною мудрому Вашему предводительству российскими войсками родственную России Червонную Русь и ныне успешно продолжаете отторжение подъяремной Руси. Этот великий подвиг беззаветно храброго российского воинства под Вашим опытным водительством навсегда останется запечатленным светлой страницей в истории нашей могучей Родины.

Ныне лично посетив освобожденную от австрийского владычества Галичину и убедившись в блестящем порядке и заботливости положенных в основание правления завоеванного нами края, Я, глубоко ценя Вашу деятельность, равно крупные заслуги Ваши перед Престолом и Россией, желая явить Вам новое доказательство душевной Моей признательности, жалую при сем препровождаемую Георгиевскую саблю бриллиантами оснащенную с надписью «За освобождение Червонной Руси». Да благословит Вас и вверенные Вам Мною войска Всемогущая десница Всевышнего на новые подвиги во славу Российского оружия и на победу над дерзким и упорным врагом России. Пребываю к Вам всегда и неизменно благосклонный.

На подлинном собственною Его Императорского Величество рукою начертано «Глубоко Вас любящий и благосклонный Николай».

Ст. Броды

12 апреля 1915 г.

ВЫСОЧАЙШИЙ РЕСКРИПТ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II НА ИМЯ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО АРМИЯМИ ЮГО-ЗАПАДНОГО ФРОНТА ГЕНЕРАЛ-АДЪЮТАНТА ГЕНЕРАЛА ОТ АРТИЛЛЕРИИ [Н. И.] ИВАНОВА[584]

Николай Иудович!

С начала открытия военных действий против общего врага славянства наши доблестные армии под искусным водительством Вашим рядом тяжелых, но блестящих боев постепенно, шаг за шагом, завоевывая древнюю отчизну российскую, вернули нам подъяремную Русь вплоть до Карпат, тем освободив от ига вражеского родное нашему Отечеству племя. Благодаря столь опытному планомерному проведению в жизнь предначертаний Верховного главнокомандующего, настойчивостью своих распоряжений и огромным положенным Вашим трудом и ценным умением Вы достигли освобождения Червонной Руси, ныне еще крепче закрепленным падением неприступной крепости Перемышль.

Высоко ценя столь высокие заслуги Ваши перед лицом России, Я считаю огромным долгом выразить Вам мою душевную благодарность в объявлении коей жалую Вам бриллианты к имеющемуся у Вас ордену Святого Александра Невского с мечами. Пребываю к Вам неизменно благосклонный.

На подлинном собственною Его Императорского Величество рукою начертано «Глубоко Вас уважающий Николай».

Ст. Броды

12 апреля 1915 г.

ПРИКАЗ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ПО АРМИИ И ФЛОТУ ОТДАННЫЙ В ГОДОВЩИНУ НАЧАЛА ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ[585]

19 июля 1915 г.

Год тому назад Германия и Австро-Венгрия, а затем и Турция подняли оружие против России и направили полчища свои в пределы Отечества нашего.

Доблестные войска армии и флота. Ровно год назад вы призваны к защите чести России и благосостояния мирного населения Родины нашей. В течение этого года вы явили издревле присущие вам доблесть и мужество, покрыли знамена свои новой славой и многие тысячи лучших сынов Родины запечатлели жизнью свой преданность правому делу России. Подготовлявшиеся в течение десятилетий к вторжению в Отечество наше враги, не сокрушили мощи вашей и попирая существующие законы войны разбиваю полки свои о гранитную твердость Русского солдата.

С гордостью и умилением взирает на вас все Отечество наше и с глубокой благодарностью к подвигам Вашим относятся верные союзники России.

Несмотря, однако, на всю проявленную вами беспримерную доблесть, силы врага не сокрушены, и много усилий и упорства потребуется еще, чтобы вновь вернуть России блага мирной жизни. Да не сокрушаться сердца ваши и да не падет дух ваш перед предстоящими новыми испытаниями и новыми жертвами. В неисповедимой мудрости своей Господу Богу неоднократно угодно было ниспослать Отечеству нашему тяжкие испытания и каждый раз выходило оно из борьбы с новой силой и с новой мощью.

Верные долгу своему и охваченные одним общим чувством, все истинные сыны России встали ныне, чтобы в духовной связи с вами содействовать достижению предстоящей задачи и облегчить вам помощью своей трудное дело одоления врага.

С непоколебимой верой и твердой надеждой в благоприятный исход тяжкой борьбы взирает на вас вместе со мною вся Россия и призывает благословение Божье на предстоящие вам многие тяжелые, но и славные ратные подвиги.

Николай

Царское село

ПРИКАЗ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ПО АРМИИ И ФЛОТУ О ПРИНЯТИИ НА СЕБЯ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЯ[586]

23 августа 1915 г.

Сего числа Я принял на СЕБЯ предводительство всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий.

С твердой верой в Милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли Русской.

Николай

ОБРАЩЕНИЕ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II К ПРЕДСТАВИТЕЛЯМ ОСОБЫХ СОВЕЩАНИЙ ПЕРЕД СВОИМ ОТЪЕЗДОМ В СТАВКУ[587]

22 августа 1915 г.

Зимний дворец

Дело, которое поручено особому совещанию по обороне государства, – самое главное и самое теперь важное. Это – усиленное снабжение армии боевыми припасами, которое только и ждут Наши доблестные войска, чтобы остановить иноплеменное нашествие и вернуть успех Нашему оружию.

Созванные Мною законодательные учреждения твердо и без малейшего колебания дали Мне тот единственный, достойный России ответ, какого Я ожидал от них, война – до полной победы. Я не сомневаюсь, что это голос всей Русской земли.

Но принятое великое решение требует от нас и величайшего напряжения сил. Это стало уже общей мыслью. Но мысль эту надо скорее воплотить в дело, и к этому призвано прежде всего ваше совещание.

В нем объединены для общего дружного труда и правительство, и избранники законодательных и общественных учреждений, и деятели нашей промышленности – словом, представители всей деловой России.

С полным доверием предоставив вам исключительно широкие полномочия, Я все время буду с глубоким вниманием следить за вашей работою, и в необходимых случаях Сам приму личное в ней участие. Великое дело перед нами. Сосредоточим на нем одном одушевленные усилия всей страны. Оставим на время заботы о всем прочем, хотя бы и важном, государственном, но не насущном для настоящей минуты. Ничто не должно отвлекать мысли, волю и силы от единой теперь цели – прогнать врага из наших пределов. Для этой цели мы должны, прежде всего, обеспечить действующей армии и собираемым новым войскам полноту боевого снаряжения. Эта задача отныне вверена вам, господа. И Я знаю, что вы вложите в ее исполнение все свои силы, всю любовь к родине. С Богом, за дело.

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II О НАЧАЛЕ ВОЙНЫ С БОЛГАРИЕЙ[588]

5 октября 1915 г.

Божьей милостью Мы Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, царь Польский, Великий князь Финляндский и прочая и прочая, объявляем все верным Нашим подданным:

Коварно подготавливаемая с самого начала войны и все же казавшаяся невозможностью измена Болгарии славянскому делу совершилась. Болгарские войска напали на истекающую кровью в борьбе с сильнейшим врагом верную союзницу Нашу Сербию. Россия и союзные нам великие державы предостерегали правительство Фердинанда Кобургского от этого рокового шага.

Исполнение давних стремлений болгарского народа – присоединение Македонии было [бы] обеспечено Болгарии иным, согласным с интересами славянства, путем, но внушенные германцами тайные корыстные расчеты, братоубийственная вражда к сербам – превозмогли. Единоверная Нам Болгария, недавно еще освобожденная от турецкого рабства братскою любовью и кровью русского народа, открыто стала на сторону врагов Христовой веры, славянства и России. С горечью встретил русский народ предательство столь близкой ему до последних дней Болгарии, с тяжелым сердцем обнажаем против нее меч, предоставляя судьбу изменников славянства справедливой каре Божьей.

Николай

ВЫСОЧАЙШИЙ ПРИКАЗ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ПО АРМИИ И ФЛОТУ В ПРЕДДВЕРИИ НАЧАЛА 1916 г.[589]

31 декабря 1915 г.

Минул 1915 г. полный самоотверженных подвигов Моих славных войск в тяжелой борьбе с врагом сильным и богатым всеми средствами, они исполнили его и своей грудью как непреоборимым щитом Родины остановили вражеское шествие.

В преддверии нового 1916 г. Я шлю мой привет Вам мои доблестные войска, сердцем и мыслью с Вами и в боях и в окопах, призываю помощь Всевышнего и Ваш труд, доблесть и мужество; помните, что без решительной победы над врагом наша дорогая Россия не может обеспечить себе самостоятельной жизни и право на пользование своим трудом, на развитие своих богатств; проникнитесь поэтому сознанием, что без победы не может быть и не будет мира, каких бы трудов и жертв нам не стоило это, мы должны дать Родине победу.

В недавние дни Я приветствовал некоторые полки на прославленных сентябрьскими боями полях Молодечно и Вилейки, сердцем чувствовал горячее стремление и готовность всех и каждого до конца исполнить свой святой долг защиты Родины.

Я вступаю в новый год с твердой верой в милость Божью, в духовную мощь и в непоколебимую твердость и верность Русского народа и в военную доблесть моих армии и флота.

Николай

ПРИКАЗ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ПО АРМИИ И ФЛОТУ О НЕВОЗМОЖНОСТИ ЗАКЛЮЧЕНИЯ МИРА ДО ПОЛНОЙ ПОБЕДЫ НАД ВРАГОМ[590]

12 декабря 1916 г.

Среди глубокого мира, более двух лет тому назад, Германия, втайне издавна подготовлявшаяся к порабощению всех народов Европы, внезапно напала на Россию и ее верную союзницу, Францию, что вынудило Англию присоединиться к нам и принять участие в борьбе. Проявленное Германией полное пренебрежение к основам международного права, выразившееся в нарушении нейтралитета Бельгии, и безжалостная жестокость германцев в отношении мирного населения в захваченных ими областях понемногу объединили против Германии и ее союзницы Австрии все Великие державы Европы.

Под натиском германских войск, до чрезвычайности сильных своими техническими средствами, Россия, равно как и Франция, вынуждены были в первый год войны уступить врагу часть своих пределов, но эта временная неудача не сломила духа ни наших верных союзников, ни в вас, доблестные войска Мои. А тем временем, путем напряжения всех сил государства, разница в наших и германских технических средствах постепенно сглаживалась. Но еще задолго до этого времени, еще с осени минувшего 1915 г., враг наш уже не мог овладеть ни единой пядью Русской земли, а весной и летом текущего года испытал ряд жестоких поражений и перешел на всем нашем фронте от нападения к обороне. Силы его, видимо, истощаются, а мощь России и ее доблестных союзников продолжает неуклонно расти.

Германия чувствует, что близок час ее окончательного поражения, близок час возмездия за все содеянные ею правонарушения и жестокости. И вот подобно тому, как во время превосходства в своих боевых силах над силами своих соседей, Германия внезапно объявила им войну, так теперь, чувствуя свое ослабление, она внезапно предлагает объединившимся против нее в одно неразрывное целое союзным державам вступить в переговоры о мире.

Естественно, желает она начать эти переговоры до полного выяснения степени ее слабости, до окончательной потери ее боеспособности. При этом она стремится, для создания ложного представления о крепости ее армии, использовать свой временный успех над Румынией, не успевшей еще приобрести боевого опыта в современном ведении войны.

Но если Германия имела возможность объявить войну и напасть на Россию и ее союзницу Францию в наиболее неблагоприятное для них время, то ныне, окрепшие за время войны, союзницы, среди коих теперь находится могущественнейшая Англия и благородная Италия, в свою очередь, имеют возможность приступить к мирным переговорам в то время, которое они сочтут для себя благоприятным.

Время это еще не наступило, враг еще не изгнан из захваченных им областей. Достижение Россией созданных войною задач, обладание Царьградом и проливами, равно как создание свободной Польши из всех трех ее ныне разрозненных областей – еще не обеспечено.

Заключить ныне мир значило бы не использовать плодов несказанных трудов ваших, геройские русские войска и флот.

Труды эти, а тем более, священная память погибших на полях доблестных сынов России не допускают и мысли о мире до окончательной победы над врагом, дерзнувшим мыслить, что если от него зависело начать войну, то от него же зависит в любое время ее окончить.

Я не сомневаюсь, что всякий верный сын Святой Руси, как с оружием в руках вступивший в ряды славных Моих войск, так равно и работающий внутри страны на усиление ее боевой мощи или творящий свой мирный труд, проникнут сознанием, что мир может быть дан врагу лишь после изгнания его из наших пределов, только тогда, когда, окончательно сломленный, он даст нам и нашим верным союзникам прочные доказательства невозможности повторения предательского нападения и твердую уверенность, что самою силою вещей он вынужден будет к сохранению тех обязательств, которые он на себя примет по мирному договору.

Будем же непоколебимы в уверенности в нашей победе, и Всевышний благословит наши знамена, покроет их вновь неувядаемой славой и дарует нам мир, достойный ваших геройских подвигов, славные войска Мои, – мир, за который грядущие поколения будут благословлять вашу священную для них память.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано

Николай

МАНИФЕСТ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ОТ ОТРЕЧЕНИИ ОТ ПРЕСТОЛА[591]

Ставка

Начальнику штаба

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли Мы долгом совести облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной думою признали Мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с Себя Верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном Нашим, Мы передаем наследие Наше Брату Нашему Великому князю Михаилу Александровичу и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем Брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед Ним повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь Ему вместе с представителями народа вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

Подписал:

Николай

г. Псков. 2 марта, 15 час. 1917 г.

Министр императорского двора генерал-адъютант

граф [В. Б.] Фредерикс

ПОСЛЕДНИЙ ПРИКАЗ ПО РУССКОЙ АРМИИ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II[592]

[8 марта 1917 г.]

В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною войска. После отречения Мною за себя и за сына Моего от Престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага. В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его, тот – изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же Ваш долг, защищайте доблестно нашу великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь Ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.

Николай

8 марта 1917 г. Ставка

Подписал: начальник штаба, генерал [М. В.] Алексеев

Примечания

1

Вильгельм II Гогенцоллерн (1859–1941). Германский император и король Пруссии в 1888–1918 гг.; сын императора Фридриха III и английской принцессы Виктории. В 1869 г. получил чин лейтенанта 1-го гвардейского пехотного полка. В 1877–1879 гг. изучал право в Берлинском университете, затем проходил стажировку в разных гвардейских частях и министерствах. В июле 1888 г. после смерти Фридриха III вступил на престол; марте 1890 г. отстранил от поста рейхсканцлера князя О. фон Бисмарка, сосредоточив тем самым в своих руках всю полноту власти. Сторонник военной политики, во многом благодаря позиции которого началась Первая мировая война; большую часть войны провел в ставке германских войск в Плесе; постепенно утратил влияние на действия войск, оставив право принятия решения по всем наиболее важным операциям за генералами Э. Людендорфом и П. фон Гинденбург. Свергнут с престола в ходе Ноябрьской революции 1918 г.; бежал в Голландию, 28 ноября 1918 г. отрекся от престола.

2

Даты в воспоминаниях Ю. Н. Данилова до начала Первой мировой войны (лето 1914 г.) приведены по старому стилю (Юлианскому календарю); даты событий лета 1914 – начала 1917 г. – по новому стилю (Григорианскому календарю).

3

Витте Сергей Юльевич (1849–1915). Граф (1905), государственный деятель, почетный член Петербургской Академии наук (1893). В конце XIX – начале XX вв. последовательно занимал ряд ключевых должностей в государственном управлении; министр путей сообщений в 1892 г.; министр финансов с 1892 г., председатель Кабинета министров с 1903 г., член Государственного совета (с 1903), председатель Совета министров в 1905–1906 гг. По его инициативе введена винная монополия (1894), проведена денежная реформы (1897), строилась Сибирская железная дорога. После неудачной Русско-японской войны подписал Портсмутский мирный договор (1905). Автор Манифеста 17 октября 1905 г. В период возглавления Витте правительства были разработаны основные положения Столыпинской аграрной реформы. Автор «Воспоминаний» (Т. 1–3, 1960).

4

Трепов Дмитрий Федорович (1855–1906). Государственный деятель, генерал-майор (1906). Сын Петербургского градоначальника генерала от кавалерии Ф. Ф. Трепова (1812–1889). Окончил Пажеский корпус, служил в Лейб-гвардии Конном полку. Участник Русско-турецкой войны (1877–1878); находился в отряде генерала И. В. Гурко. С 1896 г. – московский обер-полицмейстер; один из наиболее авторитетных и активных борцов с революционным движением. С января 1905 г. – Петербургский генерал-губернатор. С апреля 1905 г. – товарищ министра внутренних дел, заведующий полицией и командующий Отдельным корпусом жандармов. С октября 1905 г. – Дворцовый комендант Петергофа и руководитель охраны Императора Николая II. Скоропостижно скончался в сентябре 1906 г.

5

Александра Федоровна (1872–1918). Российская императрица, жена Государя Николая II (с ноября 1894); урожденная принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская; дочь Великого герцога Людовика IV, внучка английской королевы Виктории. Была шефом нескольких полков Русской армии: Лейб-гвардии Уланского Имени Ее Величества, 5-го гусарского Александрийского, 21-го Восточно-Сибирского стрелкового и Крымского конного. После февраля 1917 г. была арестована вместе со всей Царской семьей, выслана в Тобольск, затем – в Екатеринбург; расстреляна вместе со всей семьей в ночь с 16 на 17 июля 1918 г.

6

Распутин Григорий Ефимович (1869–1916). Крестьянин села Покровское Тобольской губернии; широко известен как друг семьи последнего российского Императора Николая II и его жены Александры Федоровны. Убит в ночь на 17 декабря 1916 г. во дворце Юсуповых на Мойке Ф. Ф. Юсуповым, В. М. Пуришкевичем и великим князем Дмитрием Павловичем.

7

Сазонов Сергей Дмитриевич (1860–1927). Государственный деятель, дипломат. На дипломатической службе с 1883 г.; с 1890 г. второй секретарь посольства в Великобритании; с 1894 г. – секретарь русской миссии при Ватикане; с 1904 г. – советник посольства в Лондоне; с 1906 г. – министр-резидент при Папе Римском; с 1907 г. – посол в США. В сентябре 1910 – июле 1916 г. – министр иностранных дел Российской империи. Член Государственного совета (с 1913). Проводил курс на сближение с Великобританией и Францией, предпринимал попытки сплочения балканских государств под эгидой России против Австро-Венгрии. Во время Первой мировой войны помимо решения внешнеполитических задач во многом способствовал координации действий союзников против стран Четверного союза. В январе 1917 г. назначен послом в Великобританию; не успел выехать в Лондон в связи с Февральской революцией. После Октябрьского переворота принимал активное участие в Белом движении; в 1918 г. входил в состав Особого совещания при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России генерале А. И. Деникине; в 1919 г. – министр иностранных дел Всероссийского правительства адмирала А. В. Колчака, член Русского политического совещания, которое было призвано представлять интересы России на Парижской мирной конференции. По окончании Гражданской войны в эмиграции. Умер в Ницце (Франция). Автор «Воспоминаний» (1927), в которых описал свою деятельность на посту товарища министра и министра иностранных дел Российской империи.

8

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926). Военный и государственный деятель, генерал-адъютант (1912), генерал от кавалерии (1906). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). Начальник штаба Киевского военного округа (с 1899); помощник командующего Киевского военного округа (с 1902); командующий войсками Киевского военного округа (с октября 1904); Киевский, Подольский и Волынский генерал-губернатор (с октября 1905). Начальник Генерального штаба (1908–1909); военный министр (с 1909), член Государственного совета (1911); член Совета государственной обороны (1908–1909). После поражений Русской армии во время Первой мировой войны в июне 1915 г. снят с должности; в марте 1916 г. арестован по обвинению в злоупотреблениях и измене. Освобожден, но вновь арестован после февраля 1917 г.; в сентябре приговорен судом к бессрочной каторге за неподготовленность армии к войне (замененной заключением). В мае 1918 г. освобожден по возрасту, эмигрировал сначала в Финляндию, затем в Германию.

9

Гернгросс Евгений Александрович (1855–1912). Военный деятель, генерал-лейтенант (1909). Окончил Николаевскую академию Генерального штаба (1881). С 1893 г. – состоял при военном министре для поручений по кавалерийской части; в 1901 г. – генерал для поручений при генерал-инспекторе кавалерии Великом князе Николае Николаевиче; с 1904 г. – начальник штаба Отдельного Гвардейского корпуса; с сентября 1909 г. – начальник Генерального штаба Российской империи (1909–1911).

10

Горемыкин Иван Логгинович (1839–1917). Государственный деятель. Окончил Императорское училище правоведения (1860). С 1873 г. служил в МВД; в 1873–1882 гг. – член Комиссии по крестьянским делам губерний Царства Польского при МВД. С 1882 г. – товарищ обер-прокурора 1-го департамента сената; с 1884 г. – обер-прокурор 2-го департамента Сената. С 1891 г. – товарищ министра юстиции; с 1894 г. – сенатор и управляющий межевой частью. С апреля 1895 г. назначен товарищем министра, а с октября 1895 г. – министром внутренних дел. Член Государственного совета (с 1899). В 1905 г. – председатель Особого совещания о мерах по укреплению крестьянского землевладения. С апреля 1906 г. – председатель Совета министров; противостоял до роспуска I Государственной думе, выступал против законопроекта об ответственности министров перед Думой и радикальной аграрной реформы; в июле 1906 г. сменен на посту председателя Совета министров П. А. Столыпиным. С 30 января 1914 по 20 января 1916 г. – вновь председатель Совета министров. В годы Первой мировой войны противостоял Государственной думе и сформировавшемуся в ней Прогрессивному блоку. После февраля 1917 г. был арестован, допрашивался Чрезвычайной комиссией Временного правительства; в мае 1917 г. был выпущен на свободу. Убит вместе с семьей в декабре 1917 г. на своей даче в Сочи во время разбойного нападения.

11

Жоффр Жозеф Жак (1852–1931). Французский военный деятель, маршал Франции (1916), член Французской академии (1918). Участник Франко-прусской войны (1870–1871), а также колониальных войн в Индокитае и Африке. С 1910 г. член Высшего военного совета; с 1911 г. – вице-председатель совета и начальник Генерального штаба. В годы Первой мировой войны в 1914–1916 гг. – главнокомандующий французской армией; в 1914 г. в тяжелых условиях сумел организовать отход французских войск, а затем добиться победы в Марнском сражении (сентябрь 1914); с декабря 1916 г. – военный советник правительства; в 1917–1918 гг. – глава французской военной миссии в США, затем в Японии.

12

Мольтке (Младший) Хельмут Иоганн Людвиг фон (1848–1916). Германский военный деятель, граф, генерал-полковник. Племянник X. Мольтке (Старшего). С 1903 г. – генерал-квартирмейстер, с 1906 г. – начальник германского Генерального штаба. При подготовке к Первой мировой войне (1914–1918) положил в основу кампании план генерала А. Шлиффена, предусматривавший разгром главными силами французской армии при одновременной обороне в Восточной Пруссии, с последующим ударом по Российской империи. С началом войны – начальник Полевого Генерального штаба; фактически сосредоточил в своих руках управление германскими войсками. В начале войны при развертывании германской армии ослабил правое крыло Западного фронта и увеличил силы на его левом крыле, а также перевел часть сил в Восточную Пруссию, где шло наступление русских армий. После поражения германских войск в Марнском сражении (сентябрь 1914) отстранен от должности.

13

Конрад Хетцендорф Франц фон (1852–1925). Австро-венгерский генерал-фельдмаршал (1916), граф (1918). Был близок к наследнику престола эрцгерцогу Францу Фердинанду. С ноября 1906 г. – начальник австро-венгерского Генерального штаба; реорганизовал армию, повысил значение артиллерии. Начиная с 1907 г. выступал за превентивную войну с Сербией и захват Сербии, Черногории и Албании. В ноябре 1911 г. из-за конфликта с министром иностранных дел А. Эренталем был вынужден оставить свой пост; с декабря 1912 г. – вновь начальник Генштаба. С началом Первой мировой войны занял должность начальника Полевого Генерального штаба при главнокомандующем австро-венгерской армией эрцгерцоге Фридрихе; фактически руководил всеми действиями армии, в особенности это касалось Восточного (русского) фронта. В феврале 1917 г. из-за разногласий с новым императором Карлом I был перемещен на должность командующего 11 армией Юго-Западного (итальянского) фронта в Тироле. В июле 1918 г. снят с должности, получив почетное назначение в Гвардию.

14

С 1905 по 1914 г. эту должность последовательно занимало шесть лиц. – Прим. автора.

15

В указанные Ю. Н. Даниловым годы должность начальника русского Генерального штаба занимали генералы Ф. Ф. Палицын (1905–1908), В. А. Сухомлинов (1908–1909), А. З. Мышлаевский (1909), Е. А. Гернгросс (1909–1911), Я. Г. Жилинский (1911–1914), Н. Н. Янушкевич (1914). В годы Первой мировой войны начальниками Генштаба были генералы М. А. Беляев (1914–1916), П. И. Аверьянов (1916–1917).

16

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925). Русский военный и государственный деятель, военный ученый, генерал-адъютант (1902), генерал от инфантерии (1900). В 1866–1871, 1875–1877 и 1879–1883 гг. служил в Туркестане, участвовал в покорении Средней Азии (в том числе в Ахалтекинской экспедиции). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878): обер-офицер для поручений при главкоме действующей армии; начальник штаба 16-й пехотной дивизии. Начальник Закаспийской области (1890–1898). Военный министр (1898–1904); провел ряд преобразований, направленных на повышение боеспособности вооруженных сил. С началом Русско-японской войны (1904–1905) командующий Маньчжурской армией, затем главнокомандующий всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, действующими против Японии (1904–1905). Командовал войсками в сражениях при Ляояне, Шахэ, Сандепу и Мукдене; после поражения при Мукдене был отставлен от должности главнокомандующего, назначен командующим 1-й армией. Член Государственного совета (1906). Во время Первой мировой войны (1914–1918) командовал Гренадерским корпусом (1915), затем 5-й армией и Северным фронтом (1916). Туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа (1916–1917). Автор ряда военно-исторических и военно-географических трудов.

17

Палицын Федор Федорович (1851–1923). Военный деятель, генерал от инфантерии (1907). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878); с июня 1877 г. состоял для поручений при штабе 3-го армейского корпуса; с августа – старший адъютант штаба 1-й гренадерской дивизии; с мая 1878 г. – старший адъютант штаба 22-й пехотной дивизии; с августа – старший адъютант штаба 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии. В 1891–1895 гг. – помощник начальника штаба войск Гвардии и Петербургского военного округа; в апреле – мае 1895 г. – начальник штаба Гвардейского корпуса; в 1895–1905 гг. – начальник штаба генерал-инспектора кавалерии; с 1905–1908 гг. – начальник Генерального штаба; с 1908 г. – член Государственного совета. Во время Первой мировой войны состоял при командующем армиями Юго-Западного фронта; с осени 1915 г. – заведовал укреплениями на Кавказском фронте; с сентября 1915 г. – представитель Русской армии в Военном совете союзных армий в Версале; в 1917 г. уволен со службы. В 1918–1920 гг. – председатель Военно-исторического и статистического комитета при Русском политическом совещании в Париже.

18

Так формулировал свои пожелания начальник французского Генерального штаба генерал [О.] Дюбай в августе 1912 г. – Прим. автора.

19

Бринкен Александр Фридрихович фон ден (1859–1917). Барон, генерал от инфантерии (1914). Участник Русско-японской войны (1904–1905). В Первую мировую войну вступил командиром 22-го армейского корпуса (с 1912). Возглавлял корпус во время боев в Восточной Пруссии, Карпатах, Галиции. Оставался на этом посту до самой смерти; скоропостижно скончался на фронте в марте 1917 г.

20

Газенкампф Михаил Александрович (1843–1913). Генерал от инфантерии (1905). Участник подавления Польского восстания (1863–1864) и Русско-турецкой войны (1877–1878). Профессор Николаевской академии Генерального штаба (1889), почетный член Конференции Николаевской академии Генерального штаба (1894). Астраханский губернатор и наказной атаман Астраханского казачьего войска (с 1895). Член Военного совета (с 1903); с октября 1905 г. – помощник Главнокомандующего войсками Гвардии и Санкт-Петербургского военного округа; член Совета государственной обороны и Высшей аттестационной комиссии с оставлением членом Военного совета.

21

Столыпин Петр Аркадьевич (1862–1911). Политический деятель, реформатор. Окончил физико-математический факультет Петербургского университета со степенью кандидата. В 1884 г. причислен к Министерству внутренних дел; с 1886 г. служил в Департаменте земледелия и сельской промышленности; камер-юнкера двора (1888), камергер двора (1896). С 1889 г. – ковенский уездный предводитель дворянства; с 1899 г. – губернский предводитель дворянства Ковенской губернии. В 1902–1903 гг. губернатор Гродненской, в 1903–1906 гг. – Саратовской губерний. С апреля 1906 г. министр внутренних дел, с июля – председатель Совета министров России (1906–1911). В 1907 г. добился роспуска II Государственной думы; добился утверждения нового избирательного закона, который позволил усилить позиции правых партий в новой думе. Автор аграрной реформы, призванной создать на селе крепкие крестьянские хозяйства, путем раздела общинных земель в сочетании с переселенческой политикой. Разработал также ряд крупных законопроектов, в том числе по реформе местного самоуправления, введению всеобщего начального образования, о веротерпимости и др. Смертельно ранен эсером Д. Г. Богровым в сентябре 1911 г. в Киеве.

22

Петр Николаевич Романов (1864–1931). Великий князь, второй сын великого князя Николая Николаевича (старшего), внук Императора Николая I; генерал-лейтенант (1908), генерал-адъютант (1908). В годы Первой мировой войны занимал должность генерал-инспектора инженерных войск; находился при штабе своего старшего брата Николая Николаевича (младшего), занимавшего сначала должность Верховного главнокомандующего Русской армией (июль 1914 – август 1915 г.), а затем главкома Кавказского фронта (август 1915 – февраль 1917).

23

Крупенский Матвей Егорович (1859 —?). Генерал-лейтенант (1913). На протяжении свыше 13 лет (с 1904) – адъютант Великого князя Николая Николаевича. Уволен от службы за болезнью в марте 1917 г.

24

Анастасия Николаевна Романова (Анастасия (Стана) Петрович-Негош) (1868–1935). Дочь короля Николы I Черногорского и его жены Милены Вукотич; принцесса Черногорская, герцогиня Лейхтенбергская и русская Великая княгиня; супруга герцога Г. М. Лейхтенбергского (1889–1906) и Великого князя Николая Николаевича (с 1906).

25

Янушкевич Николай Николаевич (1868–1918). Генерал от инфантерии (1914). В 1911–1913 гг. – помощник начальника канцелярии военного министерства; одновременно – экстраординарный профессор военной администрации в Николаевской военной академии; ординарный профессор академии; в 1913–1914 гг. – начальник Николаевской военной академии; с марта 1914 г. – начальник Генерального штаба. С началом Первой мировой войны – начальник штаба Верховного главнокомандующего; после назначения в августе 1915 г. Великого князя Николая Николаевича наместником на Кавказе назначен его помощником по военным вопросам; с сентября 1916 г. одновременно – главный начальник снабжений Кавказской армии; в марте 1917 г. уволен со службы «за болезнью». В начале 1918 г. арестован в Могилеве и отправлен в Петроград; по пути убит конвоирами.

26

Шавельский Георгий Иванович (1871–1951). Священнослужитель Православной Российской Церкви, впоследствии Русской Православной Церкви Заграницей; член российского Святейшего Синода; духовный писатель. С апреля 1911 г. – протопресвитер военного и морского духовенства. Член Святейшего Правительствующего Синода (октябрь 1915 – апрель 1917). В годы Первой мировой войны находился в Ставке Верховного главнокомандующего (в его подчинении находилось около 5000 священников); неоднократно выезжал на фронт, бывал на передовых позициях. В годы Гражданской войны в рядах белых сил на Юге России; в декабре 1918 г. прибыл в Екатеринодар, назначен главкомом генералом А. И. Деникиным на должность протопресвитера военного и морского духовенства Добровольческой армии (позднее – Вооруженных сил Юга России); член созданного в мае 1919 г. Временного высшего церковного управления. В марте 1920 г. сменен генералом П. Н. Врангель на посту главы военного духовенства Вооруженных сил Юга России епископом Вениамином (Федченков). С апреля 1920 г. в эмиграции. Автор «Воспоминаний последнего протопресвитера Русской армии и флота» (1954).

27

Лагиш Пьер де. Маркиз, дивизионный генерал. Во время Первой мировой войны – французский военный атташе в России, состоял при Ставке Верховного главнокомандующего до января 1916 г. (на посту военного атташе сменен генералом Полем По).

28

Хэнбери-Уильямс Джон (1859–1946). Английский генерал и дипломат. Во время Первой мировой войны в 1914–1917 гг. – английский представитель при Ставке Верховного главнокомандующего Русской армии. В 1918–1919 гг. возглавлял отдел по делам британских военнопленных. Автор воспоминаний «Николай II как я его знал» (1922).

29

Дмитрий Павлович Романов (1891–1942). Великий князь; единственный сын великого князя Павла Александровича от брака с греческой принцессой Великой княгиней Александрой Георгиевной; внук Александра II. Службу начал в Лейб-гвардии Конном Его Величества полку; штабс-ротмистр (на октябрь 1914). Участник убийства Г. Е. Распутина в декабре 1916 г. С 1917 г. – в эмиграции.

30

Делькассе Теофиль (1852–1923). Французский дипломат, государственный деятель. В 1894–1895 гг. – министр колоний; в 1898–1905 гг. – министр иностранных дел Франции; в 1911–1913 гг. – морской министр; в феврале 1913 – марте 1914 г. – посол в Петербурге; в августе 1914 – октябре 1915 г. – министр иностранных дел. По общим вопросам ведения войны вошел в конфликт с другими представителями политического и военного руководства Франции (выступал против посылки войск на Балканы небольшими контингентами, Салоникской экспедиции и др.). После нападок в парламенте и в печати подал в отставку.

31

Фош Фердинанд (1851–1929). Французский военный деятель, маршал Франции (1918), британский фельдмаршал (1919), маршал Польши (1923), член Французской академии (1918). Участник Франко-прусской войны (1870–1871). В начале Первой мировой войны во главе 20-го армейского корпуса в августе 1914 г. участвовал в Пограничном сражении и Лотарингской операции. С конца августа 1914 г. командовал армейской группой, состоявшей из нескольких корпусов и дивизий; после ее преобразования в сентябре в 9-ю армию участвовал в Марнской битве. В 1915 г. возглавил группу армий «Север». С мая 1917 г. – начальник французского Генерального штаба. С апреля 1918 г. – верховный главнокомандующий союзными войсками; сыграл важную роль в победе Держав Согласия над Центральными держава. 11 ноября 1918 г. подписал Компьенское перемирие, завершившее Первую мировую войну. Автор трудов по военному искусству и воспоминаний.

32

Мольтке (Старший) Хельмут Карл Бернхард фон (1800–1891). Германский военный деятель, граф (1870), германский генерал-фельдмаршал (1871), русский генерал-фельдмаршал (1872), военный теоретик. Окончил Берлинскую военную академию (1826). В 1836–1839 гг. – военный советник в турецкой армии; в дальнейшем – на штабных должностях в прусской армии, в 1858–1888 гг. – начальник прусского (с 1871 – имперского) Генерального штаба. Во время успешных войн Пруссии с Данией (1864), Австрией (1866) и Францией (1870–1871) – начальник Полевого штаба (фактически – главнокомандующий) при прусском короле Вильгельме I (с 1871 – германском императоре). В 1867–1891 гг. – член рейхстага от консерваторов. Наряду с О. фон Бисмарком и А. фон Рооном считается одним из основателей Германской империи. Оказал большое влияние на последующие поколения германских военных деятелей.

33

При чтении глав этой книги [посвященных мировой войне], достаточно иметь перед глазами обыкновенную географическую карту Европы. – Прим. Автора.

34

Дюбай Огюст (1851–1934). Французский военный деятель, дивизионный генерал (1903). Участник Франко-прусской войны (1870–1871). С началом Первой мировой войны – командир 1-й армии, во главе которой в августе 1914 г. участвовал в Пограничном сражении и Лотарингской операции. С марта 1916 г. – военный губернатор Парижа. После окончания мировой войны командовал войсками в Лотарингии, на Вогезах и в Эльзасе.

35

Жилинский Яков Григорьевич (1853–1918). Военный и государственный деятель, генерал от кавалерии (1910). В 1900–1903 гг. – генерал-квартирмейстер Главного штаба; в 1903–1904 гг. – 2-й генерал-квартирмейстер Главного штаба; в 1904–1905 гг. – начальник полевого штаба наместника на Дальнем Востоке Е. И. Алексеева (после отзыва Алексеева – в распоряжении военного министра до января 1906); в 1906–1907 гг. – начальник 14-й кавалерийской дивизии; в 1907–1911 гг. – командир 10-го армейского корпуса; с февраля 1911 по март 1914 г. – начальник Генерального штаба; с марта 1914 г. – командующий войсками Варшавского военного округа и Варшавский генерал-губернатор. С началом Первой мировой войны назначен главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта. По итогам боев в Восточной Пруссии в сентябре 1914 г. снят со всех постов, переведен в распоряжение военного министра. В 1915–1916 гг. представлял русское командование в Союзном совете во Франции; осенью 1916 г. отозван в Россию; в сентябре 1917 г. уволен от службы за болезнью. После октября 1917 г. пытался выехать за границу, был арестован и расстрелян большевиками.

36

Ренненкампф Павел Карлович фон (1854–1918). Генерал от кавалерии (1910), генерал-адъютант (1912). Участник Китайского похода (1900–1901). Во время Русско-японской войны (1904–1905) командовал Забайкальской казачьей дивизией и отрядом. Во время революции 1905–1907 гг. во главе правительственного отряда ликвидировал беспорядки, возникшие в Восточной Сибири. С 1913 г. – командующий войсками Виленского военного округа. В Первую мировую войну вступил во главе 1-й армии. Участвовал в Восточно-Прусской операции в августе – сентябре 1914 г. (позднее обвинен одним из главных виновников поражения русских армий в этом сражении, однако, его вина не была доказана). В сентябре 1914 г. во главе армии участвовал в Лодзинской операции; после того как германской группе генерала Р. Шеффера удалось выйти из окружения, по настоянию главкома армий Северо-Западного фронта генерала Н. В. Рузского, был отстранен от командования; состоял в распоряжении военного министра; с октября 1915 г. в отставке. Отказался служить в Красной армии; погиб в ходе красного террора в апреле 1918 г. в Таганроге.

37

Самсонов Александр Васильевич (1859–1914). Генерал от кавалерии (1910). Участник Русско-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. В ходе последний командовал Уссурийской конной бригадой (март – сентябрь 1904), Сибирской казачьей дивизией (сентябрь 1904 – сентябрь 1905). Начальник штаба Варшавского военного округа (1906), наказной атаман Войска Донского (1907); Туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа (1909). В начале Первой мировой войны командовал 2-й армией Северо-Западного фронта. В ходе Восточно-Прусской операции 1914 г. армия Самсонова потерпела поражение в битве при Танненберге, часть армии попала в окружение. Погиб при попытке выйти из окружения (по наиболее распространенной версии – застрелился).

38

Притвиц Максимилиан фон (1848–1917). Германский генерал-полковник (1913). С началом Первой мировой войны назначен командующим 8-й германской армией. После поражения у Гумбиннена – Гольдапа от 1-й русской армии П. К. Ренненкампфа предложил германскому верховному командованию отвести войска за Вислу и оставить Восточную Пруссию; в августе 1914 г. отстранен от командования, заменен генералом П. Гинденбургом; уволен в отставку.

39

Прошу (фр.).

40

Палеолог Жорж Морис (1859–1944). Французский политик, дипломат. С января 1914 по июль 1917 г. – посол Франции в России; способствовал вовлечению Российской империи в Первую мировую войну. В мае 1917 г. возвратился во Францию, продолжил работу в центральном аппарате МИДа. В 1917–1918 гг. отстаивал необходимость французской военной интервенции в Россию. В 1920–1921 гг. – генеральный секретарь МИДа. С 1921 г. в отставке.

41

Ландвер (нем. land – страна; wehr – оборона) – воинские части в Германии начала XX в. из военнообязанных запаса второй очереди.

42

Врангель Петр Николаевич (1878–1928). Русский военный и политический деятель, генерал-лейтенант (1918). Участник Русско-японской (1904–1905) и Первой мировой (1914–1918) войн. Один из главных руководителей Белого движения в годы Гражданской войны в России. В начале Первой мировой войны начальник штаба Сводно-казачьей дивизии, помощник командира Лейб-гвардии Конного полка по строевой части (с сентября 1914); командир 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска (с октября 1915); командир 2-й бригады (с декабря 1916), затем 1-й бригады (с января 1917) Уссурийской конной дивизии. В 1917 г. – временно командующий Уссурийской конной дивизии (январь); командующий 7-й кавалерийской дивизией (июль); командующий Сводным кавалерийским корпусом (июль – сентябрь). Участник Гражданской войны, с августа 1918 г. в Добровольческой армии; начальник 1-й конной дивизии (с августа); командир 1-го конного корпуса (с ноября); командующий Кавказской Добровольческой армией (с декабря). Командующий Кавказской армией ВСЮР (май – декабрь 1919); командующий Добровольческой армией (декабрь 1919 – январь 1920). После расформирования Добрармии – в распоряжении Главкома ВСЮР. В феврале 1920 г. из-за разногласий с генералом А. И. Деникиным уволен в отставку; после отставки Деникина в марте 1920 г. назначен Главкомом ВСЮР. В апреле – ноябре 1920 г. – правитель Юга России и главнокомандующий Русской армии. Под его руководством в Крыму были разработаны проекты ряда реформ, касающихся разных сфер жизни. В эмиграции в 1924 г. создал Русский общевоинский союз (РОВС), объединивший большинство участников Белого движения в эмиграции. В 1928 г. скоропостижно скончался в Брюсселе.

43

Людендорф Эрих (1865–1937). Германский генерал пехоты. В начале Первой мировой войны – заместитель начальника штаба 2-й немецкой армии под командованием К. фон Бюлова; в августе 1914 г. назначен начальником штаба 8-й германской армии, которая вела бои с русскими армиями в Восточной Пруссии; вместе с командующим армией П. фон Гинденбургом сумел нанести поражение русским войскам в ходе Восточно-Прусской операции; с августа 1916 г. после назначения Гинденбурга начальником германского Полевого Генерального штаба получил должность генерал-квартирмейстера. Автор концепции «тотальной войны», изложенной в книге «Тотальная война» (1935).

44

Грюнвальдская битва 15 июля 1410 г. (в немецкой литературе – битва под Танненбергом) – решающее сражение «Великой войны» 1409–1411, в ходе которого объединенные польско-литовско-русские войска разгромили войска Тевтонского ордена.

45

Данилов Ю. Н. Россия в мировой войне 1914–1915 гг. Берлин, 1924. 399 с.

46

Нодо Людовик. Французский военный журналист. Автор книги «Письма о войне с Японией» (российское издание – 1906). Перед началом Первой мировой – петербургский корреспондент издания «Journal».

47

Наши союзники должны отдать им дань, потому что часть нашей победы была их фиаско (фр.).

48

Черчилль Уинстон Леонард Спенсер (1874–1965). Британский государственный и политический деятель, военный, журналист, писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1953). В 1896–1898 гг. – служил в Индии; участвовал в военных действиях против Судана; военный корреспондент во время Англо-бурской войны (1899–1902). В 1900 г. начал политическую карьеру; в 1906–1908 гг. – заместитель министра колоний, в 1908–1910 гг. – министр торговли, в 1910–1911 гг. – министр внутренних дел; с 1911 г. – военно-морской министр. В годы Первой мировой войны был одним из инициаторов Дарданелльской операции (1915), после неудачи которой подал в отставку. В 1917–1918 гг. – министр военного снабжения; в 1919–1921 гг. – военный министр и министр авиации; с 1924 г. (до конца жизни) – депутат парламента от консерваторов; в 1924–1929 гг. – министр финансов. С началом Второй мировой войны с сентября 1939 г. – военно-морской министр; с мая 1940 по июль 1945 г. – премьер-министр коалиционного правительства; в 1951–1955 гг. – вновь премьер-министр.

49

Битва на Марне – крупное сражение между германскими и англо-французскими войсками, состоявшееся 5–12 сентября 1914 г. на реке Марна. Закончилось поражением германской армии. Результатом битвы стал срыв стратегического плана наступления германской армии, согласно которому предполагалась быстрая победа на Западном фронте и вывод Франции из войны.

50

Клук Александр фон (1846–1934). Германский военачальник, генерал-полковник. С началом войны назначен командующим 1-й армией; при вторжении во Францию действовал на крайнем правом крыле германских войск. Считался одним из самых успешных и талантливых военачальников германской армии; во время битвы на Марне (сентябрь 1914) отразил попытки прорыва французской армии и обеспечил фланг немецкого фронта. В сражении на Эне (сентябрь 1914) остановил наступление франко-английских сил. Находился на Западном фронте до марта 1915 г., когда оставил армию по ранению; с октября 1916 г. в резерве. Автор воспоминаний «Наступление на Париж и сражение на Марне» (1920).

51

Марвиц Георг дер фон (1856–1929). Германский военный деятель, кавалерийский генерал. С началом Первой мировой войны на Западном фронте, начальник 2-го Высшего кавалерийского командования (11-го кавалерийского корпуса); с декабря 1914 г. – на Восточном фронте, командир 38-го резервного корпуса; с декабря 1915 г. командир 6-го армейского корпуса на Восточном фронте; в июле 1916 г. во время Брусиловского прорыва стоял во главе группы в составе 1-й австро-венгерской армии; с декабря 1916 г. на Западном фронте, командующий 2-й армией на Сомме; с сентября 1918 г. – командующий 5-й армией. В январе 1919 г. вышел в отставку.

52

Шлиффен Альфред фон (1833–1913). Граф, германский военный теоретик, генерал-фельдмаршал (1911). В качестве офицера Генштаба участвовал в Австро-прусской войне (1866) и Франко-прусской войне (1870–1871). В 1891–1905 гг. – начальник германского Генерального штаба; на этом посту большое внимание уделял улучшению подготовки офицеров Генштаба. В своих военных трудах развивал теорию окружения и уничтожения противника путем сокрушительного удара по его флангам с последующим выходом в тыл. Наибольшую известность получил его «План Шлиффена» («План закрывающейся двери») составленный в 1904 г. Он предусматривал военную кампанию против Франции длительностью всего 39 суток, с последующий разворотом всех сил на Восток, против Российской империи. Оказал большое влияние на формирование военной доктрины Германии в Первой и Второй мировых войнах.

53

Джеллико Джон Рашуорт (1859–1935). Граф, британский адмирал флота (1919). Участвовал в колониальных войнах против Египта (1882) и Китая (1900). С 1913 г. – 2-й морской лорд. Во годы Первой мировой войны в 1914–1916 гг. – главнокомандующий Большим флотом, которым руководил в Ютландском сражении (1916). С декабря 1916 до конца 1917 г. – 1-й морской лорд. Инициатор активной борьбы с германским подводным флотом. С 1920 г. – губернатор Новой Зеландии.

54

Статья А. [И.] Бенклевского «Русский подарок Англии». – Прим. автора.

55

Иванов Николай Иудович (1851–1919). Военный деятель, генерал-адъютант (1907), генерал от артиллерии (1908). Участник Русско-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. Во время Первой мировой войны главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта (июль 1914 – март 1916). Под его командованием русские войска одержали победу в Галицийской битве (август – сентябрь 1914). В марте 1916 г. снят с поста командующего фронтом, назначен членом Государственного совета и переведен в Ставку (состоял генерал-адъютантом при Императоре). 27 февраля 1917 г. во время начавшейся революции назначен командующим войсками Петроградского военного округа, направлен с войсками в Петроград (до города не дошел); после отречения Николая II был арестован и доставлен в Петроград; находился под следствием. После освобождения в конце 1917 г. уехал в Киев. Участник Белого движения; в октябре 1918 г. по предложению донского атамана генерала П. Н. Краснова возглавил Южную армию. Умер от тифа.

56

Данкль Виктор фон Красник (1854–1941). Граф, генерал-полковник. С началом Первой мировой войны – командующий 1-й армией; командовал армией в Галицийской битве; в районе Красника во встречном сражении с 4-й русской армией заставил ее отступить к Люблину (за эту победу получил графский титул «граф фон Красник»). После общего поражения австрийцев в Галицийской битве вынужден был отступить. С 9-й германской армией участвовал в Варшавско-Ивангородской операции. В мае 1915 г. после вступления в войну Италии назначен начальником обороны Тироля; руководил австро-венгерскими войсками, развернутыми в Трентино; с марта 1916 г. – командующий 11-й австрийской армией, развернутой в Южном Тироле; в мае 1916 г. вместе с 3-й армией участвовал в наступлении в Трентино. С декабря 1918 г. в отставке.

57

Войрш Ремус фон (1847–1920). Германский военачальник, генерал-фельдмаршал (1917). Участник Австро-прусской (1866) и Франко-прусской (1870–1871) войн. В 1911 г. вышел в отставку после 45 лет службы. С началом Первой мировой войны возвращен на службу; с августа 1914 г. – командир Силезского ландверного корпуса (постоянно использовался командованием для поддержки австро-венгерских войск); с ноября 1914 г. по 31 декабря 1917 г. – командир развернутой на базе ландверного корпуса армейской группы «Войрш»; в 1917 г. после фактического прекращения боевых действий на Восточном фронте и расформирования группы ушел в отставку.

58

Ауффенберг Мориц фон Комаров (1852–1928). Барон, австро-венгерский военный деятель, генерал пехоты (1910). В 1911–1912 гг. – военный министр. С началом Первой мировой войны – командующий 4-й австрийской армией; за победу над русскими войсками в сражении при Комарове удостоен титула барона Комаровского. В ходе Галицийской битвы (август – сентябрь 1914) потерпел поражение в сражении при Раве-Русской. В октября 1914 г. отстранен от командования; в 1915 г. обвинен в неготовности Австро-Венгрии к войне, уволен из армии, содержался под арестом.

59

Франц Иосиф I (1830–1916). Император Австрийской империи и король Богемии (с 1848), король Венгрии (с 1848), глава двуединого государства – Австро-Венгерской монархии (с 1867). В 1871 г. признал провозглашение Германской империи; в 1879 г. заключил союзный договор с Германией, ставший основой для создания Тройственного союза в 1882 (впоследствии Четверной союз). Благодаря поддержке Германии добился усиления влияния на Балканах в ходе Русско-турецкой войны (1877–1878). Проводил агрессивную политику на Балканах; в 1908 г. аннексировал Боснию-Герцеговину, что привело к усилению разногласий с Российской империей и открытому противостоянию с Сербией; в конечном счете обострение отношений на Балканах привело к началу Первой мировой войны и последующему развалу Австро-Венгерской империи.

60

Рузский Николай Владимирович (1854–1918). Военный деятель, генерал-адъютант (1914), генерал от инфантерии (1909). Участник Русско-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. В начале XX в. принимал участие в разработке уставов и наставлений, автор «Полевого устава» (1912). Помощник командующего войсками Киевского военного округа (с 1912). С началом Первой мировой войны – командующий 3-й армией Юго-Западного фронта. С августа 1914 г. – главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, член Государственного (с марта 1915 г.) и Военного (с мая 1915 г.) советов. В августе – декабре 1915 г. и августе 1916 г. – апреле 1917 г. – главнокомандующий армиями Северного фронта; в июле – августе 1916 г. – командующий 6-й армией. Председатель Всероссийского общества памяти воинов Русской армии (с 1916). Был первым среди офицеров, кавалером ордена Святого Георгия в Первую мировую войну и одним из четырех генералов, награжденных тремя его степенями. Принял активное участие в давлении, оказанном командующими фронтами на Николая II, с целью побудить отречься его от Престола. В апреле 1917 г. покинул пост главнокомандующего армиями Северного фронта и уехал лечиться в Кисловодск. В сентябре 1918 г. взят в заложники Кавказской Красной армией, расстрелян в Пятигорске.

61

Извольский Александр Петрович (1856–1919). Государственный деятель, дипломат. В 1894–1897 гг. – министр-президент в Ватикане, в 1897 г. – посланник в Белграде, в 1897–1899 гг. – в Мюнхене, в 1899–1903 гг. – в Токио и в 1903–1906 гг. – в Копенгагене. В 1906–1910 гг. – министр иностранных дел; во время его возглавления внешнеполитического ведомства заключены русско-английское (1907), русско-японское (1907), австро-русское (1908) и итало-русское (1909) соглашения. Член государственного совета (с 1909). В 1910–1917 гг. – посол в Париже. Сыграл большую роль в консолидации Антанты и подготовке к Первой мировой войне. С мая 1917 г. в отставке. Автор «Воспоминаний» (1924).

62

Ландштурм (нем. landsturm) – резерв вооруженных сил, созывающийся только на время войны, составленный из солдат, отбывших срок службы или по каким-либо причинам освобожденных от службы в постоянных войсках (физически годных к военному делу).

63

Новиков Александр Васильевич (1864 – после 1932). Генерал-лейтенант (1913). К началу Первой мировой войны – начальник 14-й кавалерийской дивизии (1913 – октябрь 1914). С октября 1914 г. – командир 1-го кавалерийского корпуса; с января 1915 г. – в распоряжении Верховного главнокомандующего; с июня 1915 по апрель 1917 г. – командир 43-го армейского корпуса. После февраля 1917 г. – уволен со службы. С 1918 г. добровольно в РККА; с июня – начальник штаба, затем помощник военного руководителя Совета Западного участка отрядов завесы; в ноябре 1918 – марте 1919; в июне 1919 г. – начальник штаба Западной армии; в июне – июле – командующий Западной (впоследствии 16-й) армией; с сентября 1919 г. – инспектор кавалерии Полевого штаба РВСР. С 1922 г. в отставке. В 1930 г. арестован по делу «Весна», в 1931 г. приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей; дальнейшая судьба неизвестна.

64

Шейдеман Сергей Михайлович (1857 – до 1922). Генерал от кавалерии (1913). Участник Русско-турецкой (1877–1878) и Первой мировой (1914–1918) войн. В августе 1914 г. после гибели генерала А. В. Самсонова в ходе сражения в Восточной Пруссии назначен командующим 2-й армией; во главе армии участвовал в Варшавско-Ивангородской (сентябрь – ноябрь 1914) и Лодзинской (октябрь – ноябрь 1914) операциях; в ноябре был отстранен от командования генералом Н. В. Рузским за «непонимание обстановки». С декабря 1914 г. – командир 1-го Туркестанского армейского корпуса; с июня 1917 г. – в резерве чинов при штабе Киевского военного округа. После октября 1917 г. возглавлял 10-ю армию. В 1918 г. вступил в РККА; назначен руководителем Рязанского участка завесы. Был арестован; по некоторым данным умер в заключении.

65

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926). Русский полководец, военный педагог, генерал-адъютант (1915), генерал от кавалерии (1912). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). Помощник начальника Офицерской кавалерийской школы (1898–1902); начальник Офицерской кавалерийской школы (1902–1906); начальник 2-й Гвардейской кавалерийской дивизией (1906–1909); командир 14-го армейского корпуса (1909–1912); помощник командующего войсками Варшавского военного округа (1912–1913). С началом Первой мировой войны в июле 1914 г. при мобилизации назначен командующим Проскуровской группы, которая 28 июля была преобразована в 8-ю армию; командующий 8-й армией Юго-Западного фронта, отличившейся в Галицийской битве 1914 г.; главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта (с марта 1916). Провел знаменитое наступление Юго-Западного фронта в июне – августе 1916 г., впоследствии названное его именем. В феврале 1917 г. вместе с другими главнокомандующими фронтов выступил за отречение Николая II от престола. В мае – июле 1917 г. Верховный главнокомандующий, после неудачного июньского наступления 19 июля сменен генералом Л. Г. Корниловым; военный советник Временного правительства. В 1918 г. арестовывался органами ВЧК. С 1920 г. в РККА; член Военно-исторической комиссии по исследованию и использованию опыта войны 1914–1918 гг. (с апреля); член Особого совещания при Главкоме РККА (с мая); главный инспектор Центрального управления коннозаводства и животноводства при Наркомземе (с июня 1920); главный инспектор коннозаводства и коневодства (с 1922); инспектор кавалерии РККА (1923–1924). С марта 1924 г. – в отставке. Автор ряда научных работ и мемуаров.

66

Гинденбург Пауль фон (1847–1934). Германский военный и политический деятель, генерал-фельдмаршал (1914). В 1911 г. впервые вышел в отставку. С началом Первой мировой войны был возвращен в армию главой германского Генерального штаба Хельмутом фон Мольтке; назначен командующим 8-й армией, которая вела бои с русскими армиями в Восточной Пруссии; сумел нанести поражение русским войскам в ходе Восточно-Прусской операции. В ноябре 1914 г. назначен главнокомандующим германскими войсками на Восточном фронте (1914–1916); начальник Генерального штаба (1916–1919). Рейхспрезидент Германии (1925–1934).

67

Макензен Август фон (1849–1945). Германский генерал-фельдмаршал (1915). Участник Франко-прусской войны (1870–1871). В начале Первой мировой войны командовал 17-м корпусом в Восточной Пруссии и Польше; с ноября 1914 г. командовал 9-й армией, с апреля 1915 г. – 11-й армией, осуществившей Горлицкий прорыв (1915). С осени 1915 г. – командующий австро-германо-болгарской группой армий при разгроме Сербии; с июля 1916 г. командовал германо-болгарской группой армий в Добрудже; с января 1917 г. – во главе оккупационных войск в Румынии. С 1920 г. в отставке.

68

Фалькенхайн Эрих фон (1861–1922). Германский военный деятель, генерал пехоты (1915). В 1896–1903 гг. служил в Китае; впоследствии занимал разные посты в Брауншвейге, Меце и Магдебурге на все более высших должностях. В 1913–1914 гг. – германский военный министр. В Первую мировую войну, после первых поражений немецких войск, назначен начальником Полевого Генерального штаба (занимал должность с сентября 1914 по август 1916). В мае – сентябре 1915 г. провел успешное наступление на Восточном (русском) фронте; в октябре – декабре 1915 г. по выработанному им плану были заняты сначала Сербия, а затем Черногория. Инициатор наступления на Верден (февраль – декабрь 1916), успех которого должен был принудить Францию к заключению мира (снят с должности до завершения операции). В августе 1916 г. в связи с успехом русского Луцкого (Брусиловского) прорыва снят с поста начальника Генштаба. Назначен командующим 9-й армией, руководил походом на Румынию; в декабре 1916 г. взял Бухарест; с марта 1918 г. командовал 10-й армией. В 1919 г. вышел в отставку.

69

Корпуса 2-й, 3-й, Резервный, 13-й и 24-й, резервные и кавалерийские дивизии: 2-я, 4-я, 5-я, 6-я, и 9-я. – Прим. автора.

70

Шеффер-Боядель Рейнгольд фон (1851–1925). Барон, германский генерал пехоты. В начале Первой мировой войны командовал 25-м резервным корпусом; в 1916–1917 гг. – командир 27-го резервного корпуса (в 1916 г. одновременно командовал армейской группой «Шеффер» на Восточном фронте); начальник 67-го генерального командования (1917). Вышел в отставку в декабре 1918 г.

71

Плеве Павел Адамович (1850–1916). Военачальник, генерал от кавалерии (1907). Участник Русско-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. Командир 16-го армейского корпуса (1905–1906); помощник командующего войсками Виленского военного округа (1906–1909); командующий войсками Московского военного округа (с 1909). С началом Первой мировой войны назначен командующим 5-й армией, вошедшей в состав Юго-Западного фронта и участвовавшей в Галицийской битве. В ноябре 1914 г. вступил в командование русской группировкой в районе Лодзи. В январе 1915 г. принял командование 12-й армией и успешно провел 2-ю Праснышскую операцию, а в мае того же года встал во главе 5-й армии и остановил германское наступление на Двинском направлении. В декабре 1915 г. был назначен на пост главнокомандующего армиями Северного фронта. В феврале 1916 г. по состоянию здоровья освобожден от должности, назначен членом Государственного совета. Умер в Москве.

72

Лицман Карл (1850–1936). Германский генерал пехоты. Участник Франко-прусской войны (1870–1871). В 1902–1905 гг. – директор Прусской военной академии. С 1905 г. в резерве. С началом Первой мировой войны подал прошение о переводе в действующую армию; с августа 1914 г. – инспектор этапов 3-й армии; с октября – начальник 3-й гвардейской дивизии; с декабре 1914 г. – командир одного из резервных корпусов; в январе 1915 г. одновременно возглавлял ударную группировку сил 8-й армии, руководил осадой русской крепости Ковно. С 1918 г. – на Западном фронте; с августа – в резерве, с декабря 1918 г. в отставке.

73

Очевидно, Ю. Н. Данилов ссылается на работы германского майор К. фон Вульфена, посвященные боевым операциям под Лодзью, в 1920-ее гг. изданные и в Советской России (Вульфен К. фон. Лодзинское сражение (прорыв у Брезин). Пг., 1921. 108. с.; Вульфен К. фон. Сражение под Лодзью. М., 1921).

74

Игнатьев Алексей Алексеевич (1877–1954). Русский и советский дипломат, генерал-лейтенант (1943), писатель. По окончанию Пажеского корпуса выпущен в Кавалергардский полк. Участник Русско-японской войны (1904–1905). В 1908–1912 гг. русский военный агент в Дании, Швеции и Норвегии; в 1912–1917 – военный агент во Франции; одновременно представитель Русской армии при французской Ставке. В годы Первой мировой войны руководил размещением военных заказов во Франции и поставкой снаряжения и вооружения в Россию; генерал-майор (1917). После Октябрьского переворота перешел на сторону советской власти. В 1925 г. передал правительству СССР денежные средства, принадлежавшие России (всего – 225 млн франков золотом, вложенные на его имя во французские банки). Подвергся бойкоту со стороны эмигрантских организаций, исключен из товарищества выпускников Пажеского корпуса и офицеров Кавалергардского полка. С 1927 г. работал в советском торговом представительстве в Париже; в 1937 г. приехал в СССР, служил в Красной армии. Автор воспоминаний «Пятьдесят лет в строю» (1959).

75

Сиверс Фаддей Васильевич (1853 —?). Генерал от инфантерии (1912). Участник Русско-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. В Первую мировую войну вступил командиром 10-го армейского корпуса (с 1911); с сентября 1914 г. – командующий 10-й армией Северо-Западного фронта. После ряда поражений весной 1915 г. был отстранен от командования армией; в апреле 1915 г. уволен в отставку.

76

Линзинген Александр фон (1850–1935). Германский генерал-полковник. Участник Франко-прусской войны (1870–1871). Командир 2-го армейского корпуса, во главе которого вступил в Первую мировую войну; с января 1915 г. – командующий Южной армией, отправленную на помощь австрийцам; с июля – командующий Бугской армией; одновременно (с сентября) главком группы армий «Линзинген» в Южной Польше; в конце мая 1916 г. в районе Ковеля возглавил ударную группировку, которая остановила наступление русского Юго-Западного фронта. В феврале 1918 г. развивал наступление в направлении линии Киев – Полтава – Одесса. С марта 1918 г. главнокомандующий в Бранденбурге, губернатор Берлина.

77

Бороевич Светозар фон Бойна (1856–1920). Австро-венгерский военачальник, генерал-фельдмаршал (1918). В Первую мировую войну вступил командиром 6-го армейского корпуса, командовал корпусом в Галицийской битве; в июне 1915 г., после вступления Италии в войну переведен на Итальянский фронт, назначен командующим 5-й армии; с 1917 г. – командующий группой армий «Бороевич»; в 1918 г. сменил эрцгерцога Евгения на посту главнокомандующего войсками на Итальянском фронте.

78

31-й корпус был заменен 21-м полевым корпусом, комплектовавшимся эльзасцами и боевое использование которых на западе оказалось нецелесообразным. – Прим. автора.

79

Бобринский Георгий Александрович (1863–1928). Государственный и военный деятель, генерал-лейтенант (1910), генерал-адъютант (1915). С началом Первой мировой войны в августе 1914 г. направлен в Киев в распоряжение начальника снабжения армий Юго-Западного фронта в качестве «заведующего гражданской частью за границей»; соавтор «Временного положения про управление областями Австро-Венгрии, занятых по праву войны». В 1914–1915 гг. – генерал-губернатор Галицийского генерал-губернаторства; проводил политику, направленную на скорейшее включение Восточной Галиции в состав Российской империи. После упразднения генерал-губернаторства в марте 1916 г. находился в распоряжение главкома армиями Юго-Западного фронта. С 1919 г. в эмиграции.

80

«Цыгарка» – самодельная папироса; «тютюн» – по-малороссийски – табак, а «люлька» – малороссийская трубка. – Прим. автора.

81

Артамонов Леонид Константинович (1859–1932). Генерал от инфантерии (1913). Участник Китайского похода (1900–1901). К началу Первой мировой войны – командир 1-го армейского корпуса (с 1911). Участник похода в Восточную Пруссию в августе 1914 г.; крайне неудачно руководил корпусом в боях у Уздау и Сольдау, за что распоряжением командующего 2-й армией генерала А. В. Самсонова от 15 августа был отстранен от должности; состоял в резерве чинов при штабе Минского военного округа. После взятия крепости Перемышль в Галиции назначен ее комендантом. Позднее вновь в резерве чинов Минского военного округа, затем откомандирован в распоряжение главкома войск армий Юго-Западного фронта; с апреля 1916 г. – в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа. В январе – апреле 1917 г. – командующий 18-й Сибирской стрелковой дивизией, затем в резерве чинов при штабе Двинского военного округа; в мае – уволен от службы. В 1918–1924 гг. работал в советских учреждениях в Москве, арестовывался ВЧК.

82

Ирман (Ирманов) Владимир Александрович фон (1852–1931). Генерал от артиллерии (1914) (в 1919 г. переименован в генералы от кавалерии по Кубанскому казачьему войску). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878), Китайского похода (1900–1901) и Русско-японской войны (1904–1905). В Первую мировую войну вступил командиром 3-го Кавказского армейского корпуса (с 1912); в июне 1917 г. зачислен в резерв чинов при штабе Кавказского военного округа. Участник Белого движения на Юге России; командовал 1-й бригадой 1-й Кавказской казачьей дивизии в корпусе генерала А. Г. Шкуро; в июле 1919 г. – временно исполняющий должность командира 3-го Кубанского конного корпуса; с февраля 1920 г. – в резерве чинов при штабе Главкома ВСЮР. С 1920 г. в эмиграции.

83

4-я стрелковая бригада была одной из наиболее отличившихся во время войны с Турцией частей Русской армии: 13-й, 14-й, 15-й и 16-й стрелковые батальоны бригады приняли участие в наиболее трудных операциях, потребовавших от них полного напряжения физических и моральных сил. Среди дел стрелков – переправа через Дунай у Зимницы, Забалканский поход Передового отряда генерала И. В. Гурко, выручка Шипки и др. В боях с превосходящими силами турецкой армии, в суровых природных условиях стрелки проявляли высокие боевые качества, за что получили неофициальное звание «железной бригады», или «железных стрелков». В годы Первой мировой войны в 1914–1916 гг. 4-й стрелковой «железной» бригадой (с августа 1915 г. – дивизией) командовал один из вождей Белого движения генерал А. И. Деникин, неизменно высоко отзывавшийся о боевых качествах стрелков. «Судьба свела меня с “Железной” бригадой, – вспоминал впоследствии Деникин. – В течение двух лет шла она со мной по полям кровавых сражений, вписав немало славных страниц в летопись Великой войны (название Первой мировой войны в Российской империи. – Р. Г.). […] Положение бригады (дивизии) в 8-й армии было совершенно особое. “Железным стрелкам” почти не приходилось принимать участия в позиционном стоянии, временами длительном и скучном. Обычно, после кровопролитного боя, бригада выводилась [генералом А. А.] Брусиловым в “резерв командующего армией” для того лишь, чтобы через два-три дня опять быть брошенной на чью-либо выручку в самое пекло боя, в прорыв или в хаос отступающих частей. Мы несли часто большие потери и переменили таким порядком четырнадцать корпусов. И я с гордостью отмечаю, что “Железная” дивизия заслужила почетное звание “пожарной команды” 8-й армии» (Деникин А. И. Путь русского офицера. Статьи и очерки на исторические и геополитические темы / сост. Л. Ю. Тремсиной; предисл. и коммент. Ю. А. Трамбицкого. М., 2006. С. 300, 301). 13-м стрелковым генерал-фельдмаршала Великого князя Николая Николаевича полком «железной» дивизии в 1915–1916 гг. командовал другой видный участник Белого дела – полковник (с 1915 г. генерал-майор) С. Л. Марков. По случаю полкового праздника, командующий 8-й армией генерал от кавалерии А. А. Брусилов писал в телеграмме от 13 августа 1915 г.: «Командиру 13-го стрелкового полка. Сердечно благодарю доблестных стрелков 13-го полка… верю твердо, что и дальше герои “железные стрелки” так же беззаветно будут нести боевую службу на радость Царю и во славу России. 723567. Брусилов» (Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 3278. Оп. 1. Д. 82. Л. 26–26 об.). Во время Гражданской войны полки 4-й стрелковой дивизии были возрождены в составе Вооруженных сил Юга России (ВСЮР). В мае 1919 г. на базе офицерского кадра полков дивизии в Одессе был сформирован Сводный полк 4-й стрелковой дивизии, вошедший в состав 7-й пехотной дивизии ВСЮР. В ноябре того же года на базе этого полка была возрождена 4-я стрелковая дивизия, в которую вошел 13-й стрелковый полк (с батальоном 14-го полка) и 16-й стрелковый полк (с батальоном 15-го полка). Входившая в состав Полтавского отряда Войск Новороссии дивизия приняла участие в Бредовском походе, затем была интернирована в Польше. После переброски ее чинов в августе 1920 г. в Крым была расформирована, а ее чины пополнили Русскую армию генерала П. Н. Врангеля.

84

Чины 81-го пехотного Апшеронского полка.

85

Кунерсдорфская битва (12 августа 1759) – одно из наиболее известных сражений Семилетней войны (1756–1763), состоявшихся у селения Кунерсдорф (ныне – Куновице на западе Польши), в котором русско-австрийские войска разгромили прусскую армию Фридриха II.

86

Сект Ханс фон (1866–1936). Германский военный деятель, генерал-полковник. В начале Первой мировой войны в должности начальника штаба 3-го корпуса участвовал в наступлении на Западном фронте и в Марнском сражении (сентябрь 1914). С марта 1915 г. – начальник штаба 11-й армии, действовавшей на Восточном фронте и осуществившей Горлицкий прорыв; с сентябре 1915 г. – на Сербском фронте; в августе 1916–1917 г. – начальник штаба армейской группы эрцгерцога Карла (после того, как в ноябре 1916 г. эрцгерцог Карл стал австрийским императором, командующим группой армий стал эрцгерцог Иосиф). В декабре 1917–1918 г. – начальник Генерального штаба турецкой армии. По окончании войны участвовал воссозданию германской армии в период Веймарской республики (1919–1933); был создателем рейхсвера как основы для развертывания массовой германской армии; проводил тайную подготовку производства запрещенного Германии вооружения.

87

Радко-Дмитриев Радко Дмитриевич (1859–1918). Генерал-лейтенант болгарской службы, генерал от инфантерии (1914) русской службы, болгарин по происхождению. В 1876 г. участвовал в национально-освободительном движении. Во время Русско-турецкой войны (1877–1878) зачислен в состав Лейб-гвардии Уланского полка. Участник Сербско-болгарской (1885), 1-й Балканской (1912) и 2-й Балканской (1913) войн. После начала Первой мировой войны и выступления Болгарии на стороне Четверного союза принял российское подданство; в июле 1914 г. принят на русскую службу с чином генерал-лейтенанта, назначен командиром 8-го армейского корпуса; с сентября 1914 г. – командующий 3-й армией (в мае 1915 г. после тяжелых и неудачных для армии боев с прорвавшимся у Горлице противником снят с должности); с июня – командир 2-го Сибирского, а с октября 1915 г. – командир 7-го Сибирского армейских корпусов; с марта 1916 г. – командующий 12-й армией. В июле 1917 г. отчислен от должности за болезнью, назначен в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа; с января 1918 г. в отставке. Проживал на юге России; в сентябре 1918 г. взят в заложники Кавказской Красной армией, казнен в Пятигорске вместе с генералом Н. В. Рузским.

88

Фридрих Австрийский (1856–1936). Эрцгерцог Австрийский, герцог Тешинский, австрийский фельдмаршал (1914), германский генерал-фельдмаршал (1915). С 1905 г. – генерал-инспектор вооруженных сил Австро-Венгрии, с 1907 г. – главнокомандующий ландвера. С началом Первой мировой войны в июле 1914 г. назначен главнокомандующим вооруженных сил Австро-Венгрии. В декабре 1916 г. после смерти императора Франца-Иосифа смещен с поста новым императором Карлом I; некоторое время оставался заместителем главкома, но в феврале 1917 г. был окончательно отстранен от командования.

89

В приказе по армиям Юго-Западного фронта № 532 от 3 мая 1915 г. главком генерал Н. И. Иванов и Верховный главнокомандующий особо отмечали боевые заслуги генерала Л. Г. Корнилова: «24 апреля присоединились к своему корпусу части 48-й пехотной дивизии, пробившиеся сквозь неприятельские войска. Совершая общий отход с войсками армии, 48-я пехотная дивизия 22 апреля в районе Дуклы встретила большие неприятельские силы, прорвавшие расположение соседних корпусов, действовавших севернее и преградивших путь отхода 48-й пехотной дивизии. Ведя в течение двух суток упорнейший бой за выход из Карпатских гор в долину Нелиска, 48-я пехотная дивизия была окружена со всех сторон в районе Дуклы – Тылова и с честью вышла из неравной борьбы, проявив в полной мере свои славные боевые качества и, пробившись с большими потерями, по трупам загородившего ей дорогу врага, присоединилась к родному корпусу. Этим упорным и славным боем в течение двух суток руководил начальник дивизии генерал-лейтенант [Л. Г.] Корнилов, раненый в руку с раздроблением кости, и следовавший все время в арьергардном полку. Верховный главнокомандующий [Великий князь Николай Николаевич], ознакомившись с геройским подвигом 48-й пехотной дивизии, осчастливил командующего армией следующей телеграммой: “Радуюсь, так как вижу исполнение моей вчерашней телеграммы. Вышел с ходатайством о награждении генерала Корнилова орденом Святого Георгия 3-й степени. Телеграфировал ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ о геройском подвиге 48-й пехотной дивизии. Жалую всем нижним чинам Георгиевские кресты. Телеграфируйте, какие офицеры достойны ордена Святого Георгия 4-й степени. От меня передайте героям, что я их горячо благодарю и что вся армия гордится ими. Генерал-адъютант Николай”. Поздравляю славные части 48-й пехотной дивизии с такой высокой милостью Верховного главнокомандующего. Приказ этот прочесть во всех ротах, эскадронах, сотнях, батареях и командах. Генерал-адъютант [Н. И.] Иванов» (Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 3278. Оп. 1. Д. 79. Л. 21–21 об.).

90

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918). Военный и политический деятель, генерал от инфантерии (1917), военный разведчик, дипломат и путешественник-исследователь, один из основателей Белого движения. Участник Русско-японской войны (1904–1905). К началу Первой мировой войны генерал-майор; с августа 1914 г. – начальник 48-й пехотной («стальной») дивизии. Весной 1915 г. был взят в плен, из которого бежал в июле 1916 г. С сентября 1916 г. – командир 25-го армейского корпуса Особой армии генерала В. И. Гурко. В феврале 1917 г., еще до начала Февральской революции, кандидатура Корнилова на пост командующего войсками Петроградского военного округа была одобрена Императором Николаем II. Пытался остановить развал войск; в апреле отказался от должности командующего округом, назначен командующим 8-й армией Юго-Западного фронта. После неудачного июньского наступления (в котором 8-я армия Корнилова отличилась), назначен главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта. С 19 июля 1917 г. – Верховный главнокомандующий Русской армией. Стремясь восстановить дисциплину в армии и порядок в стране, с ведома главы Временного правительства А. Ф. Керенского, в конце августа 1917 г. направил к Петрограду 3-й кавалерийский корпус, чтобы предоставить в распоряжение правительства надежные войска в случае вооруженного восстания большевиков. Уже после выступления корпуса Керенский переменил свою позицию и под давлением Петроградского совета объявил Корнилова мятежником, сместив с поста Главнокомандующего. Вместе с поддержавшими его офицерами находился в заключении в тюрьме в г. Быхов. 19 ноября по приказу Н. Н. Духонина Корнилов и другие арестованные были освобождены. 6 декабря Корнилов прибыл в Новочеркасск. Вместе с генералом М. В. Алексеевым возглавил формирование Добровольческой армии. Организатор и первый командующий Добровольческой армии. Погиб во время Первого Кубанского похода во время штурма Екатеринодара (ныне Краснодара) 31 марта 1918 г.

91

Саландра Антонио (1853–1931). Итальянский политический и государственный деятель. Адвокат, профессор Римского университета. В 1886–1925 гг. – член палаты депутатов; в конце XIX начале XX вв. входил в состав ряда кабинетов министров. В марте 1914 г. возглавил правительство, провозгласившее нейтралитет Италии в начавшейся вскоре Первой мировой войне; весной 1915 г. после длительного торга за наиболее выгодные для Италии условия вступил в войну на стороне Антанты, объявив войну Австро-Венгрии. Весной 1916 г. после успешного австрийского наступления в Трентино был вынужден уйти в отставку. Член итальянской делегации на Парижской мирной конференции 1919–1920 гг. В 1922 г. поддержал приход к власти лидера итальянских фашистов Б. Муссолини.

92

Грэй Эдуард виконт (1862–1933). Английский государственный деятель. С 1885 г. – член парламента от Либеральной партии; в 1892–1895 гг. – заместитель министра иностранных дел, в 1905–1916 гг. – министр иностранных дел Великобритании. В 1907 г. заключил соглашение с Россией, способствовавшее оформлению Антанты.

93

Безелер Ганс Гартвиг фон (1850–1921). Германский генерал-полковник. В немецкой армии считался лучшим специалистом по сооружению крепостей. В 1911 г. вышел в отставку. С началом Первой мировой войны назначен командиром 3-го резервного корпуса; в сентябре – октябре 1914 г. – командующий Особой армейской группой «Безелер», созданной для осады Антверпена (взял крепость 10 октября). В июле – августе 1915 г. возглавлял осадную армию «Модлин», предназначенную для осады русской крепости Новогеоргиевск; вынудил коменданта крепости генерала Н. П. Бобыря сдать крепость в начале августа. В августе 1915 – ноябре 1918 г. – генерал-губернатор Варшавы.

94

Александр I Павлович (1777–1825). Император Всероссийский (с 1801 г.), старший сын императора Павла I и императрицы Марии Федоровны. Провел умеренные либеральные реформы, подготовленные М. М. Сперанским и Негласным комитетом. В 1805–1807 гг. участвовал в антифранцузских коалициях, в 1807–1812 гг. временно сблизился с Францией. В его правление Россия успешно воевала с Турцией (1806–1812), Персией (1804–1813) и Швецией (1808–1809), присоединила Восточную Грузию, Финляндию, Бессарабию, Азербайджан, бывшее герцогство Варшавское. После Отечественной войны 1812 года в 1813–1814 гг. возглавил антифранцузскую коалицию европейских государств, был одним из руководителей Венского конгресса (1814–1815) и организаторов Священного союза.

95

Белов фон Отто (1857–1944). Германский генерал пехоты. С началом Первой мировой войны – командующий 1-м армейским резервным корпусом; с ноября 1914 г. – командующий 8-й армией; с мая 1915 г. – командующий Неманской армии; с конца 1915 г. вновь назначен командующим 8-й армией. В октябре 1916 г. переведен на Салоникский фронт в Македонию; в марте 1917 г. переведен на Западный фронт, назначен командующим 7-й армией; осенью 1917 г. переведен на Итальянский фронт, назначен командующим 14-й армией; в начале 1918 г. назначен командующим 17-й армией; с октября 1918 г. – командующий 1-й армией в Шампани. В конце войны – главнокомандующий германскими войсками на Западном фронте. По окончании войны вышел в отставку.

96

Письма Императрицы Александры Федоровны [к Императору Николаю II]. Берлин: Кн[игоиздательст]во «Слово», [1922]. – Прим. автора.

97

Положение о полевом управлении войск в военное время. – СПб, 1913. – 325 с.

98

Бонч-Бруевич Михаил Дмитриевич (1870–1956). Генерал-лейтенант (1944). В начале Первой мировой войны назначен генерал-квартирмейстером штаба 3-й армии; с сентября 1914 г. – генерал-квартирмейстер штаба армий Северо-Западного фронта. С апреля 1915 г. – в распоряжении Верховного главнокомандующего; с августа 1915 г. – исполняющий должность начальника штаба армий Северного фронта; с февраля 1916 г. – в распоряжении главнокомандующего армиями Северного фронта. После февраля 1917 г. кооптирован в состав Исполкома Псковского совета рабочих и солдатских депутатов, активно сотрудничал с советами. В ноябре 1917 г. после Октябрьского переворота назначен начальником штаба Главковерха. После расформирования Ставки в феврале 1918 г. вызван в Петроград; организатор обороны города и границ республики. Добровольно вступил в РККА. В марте – августе 1918 г. – военный руководитель Высшего военного совета, затем в распоряжение СНК. С 1923 г. в отставке.

99

Мясоедов Сергей Николаевич (1865–1915). Полковник. Служил в 105-м пехотном Оренбургском полку; с 1892 г. – в Отдельном корпусе жандармов; с 1894 г. – помощник начальника железнодорожного жандармского отделения в Вержболове; в 1901–1907 гг. – начальник Вержболовского отделения. Поддерживал хорошие отношения с германскими пограничными властями, был знаком императором Вильгельмом II. В 1907 г. вышел в отставку; в 1909 г. познакомился с военным министром В. А. Сухомлиновым; в 1911 г. восстановлен на службе, перешел в военное министерство. В 1912 г. стрелялся на дуэли с обвинившим его в шпионаже депутатом Государственной думы А. И. Гучковым (статьи против Мясоедова появились в газетах «Вечернее время» и «Новое время»). После дуэли уволен в запас; расследование, проведенное по итогам скандала, не подтвердило обвинения. С началом Первой мировой войны как пехотный офицер мобилизован в армию; через некоторое время был назначен переводчиком в штаб 10-й армии. В феврале 1915 г. по инициативе генерал-квартирмейстера штаба армий Северо-Западного фронта генерала М. Д. Бонч-Бруевича и начальника контрразведки штаба фронта полковника Н. С. Батюшина был арестован по обвинению в шпионаже и мародерстве (главной уликой стали показания возвратившегося из плена в декабре 1914 г. подпоручика Я. П. Колаковского). Несмотря на слабую доказательную базу, военный суд приговорил Мясоедова к смерти (казнен 20 марта 1915 г.); командующий армиями Северо-Западного фронта генерал Н. В. Рузский не подписал приговор («ввиду разногласия судей»), однако он был лично утвержден Верховным главнокомандующим Великим князем Николаем Николаевичем. В дальнейшем, по этому делу было арестовано 19 человек; жертвой «дела Мясоедова» стал военный министр В. А. Сухомлинов, находившийся в хорошем знакомстве с казненным (в июне 1915 г. министр был отправлен в отставку). «Дело Мясоедова» привело к усилению подозрительности и «шпиономании» в русском обществе и сыграло значительную роль в «немецком погроме» в мае 1915 г. в Москве.

100

Лемке М. [К.] 250 дней в Царской Ставке[: (25 сентября 1915–2 июля 1916 г.). Пг., 1920]. С. 190. – Прим. автора.

101

Пустовойтенко Михаил Саввич (1865 —?). Генерал-лейтенант (1916). С июня 1914 г. – помощник 1-го обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба и постоянный член Крепостной комиссии управления; позднее – 1-й обер-квартирмейстер управления. С началом Первой мировой войны – генерал-квартирмейстер штаба армий Юго-Западного фронта; с апреля 1915 г. – генерал-квартирмейстер штаба армий Северо-Западного фронта. В августе 1915 г. после принятия императором Николаем II на себя Верховного главнокомандования назначен исполняющим должность генерал-квартирмейстера Ставки Главковерха; ближайший сотрудник начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева в планировании операций. С декабря 1916 г. – начальник 12-й пехотной дивизии; с октября 1917 г. – командир 40-го армейского корпуса. В 1918 г. демобилизован; эмигрировал.

102

Орлов Владимир Григорьевич (1882–1941). Юрист, действительный тайный советник, прапорщик, профессиональный контрразведчик. Участник Русско-японской войны (1904–1905). В 1912 г. – действительный статский советник, следователь по особо важным делам. С началом Первой мировой войны переведен в контрразведку; работал под началом начальника контрразведки штаба армий Северо-Западного фронта полковника Н. С. Батюшина; член Верховной следственной комиссии по делам военного министра В. А. Сухомлинова, полковника С. Н. Мясоедова, «сахарных спекулянтов» Д. Рубинштейна и А. Доброго (обвинялись в переводе денежных средств в Германию и Австро-Венгрию). После Октябрьского переворота по поручению генерала М. В. Алексеева устроился на работу в Петроградскую чрезвычайную комиссию; создал тайную антибольшевистскую организацию, наладил переброску офицеров из Петрограда в Добровольческую армию. В сентябре 1918 г. из-за угрозы провала бежал в Финляндию; с февраля 1919 г. в Одессе начальник контрразведывательного отделения начальника штаба Добровольческой армии Одесского района; с мая – в Добровольческой армии, в распоряжении генерал-квартирмейстера Вооруженных сил Юга России (ВСЮР); с декабря 1919 г. – начальник контрразведывательной части особого отделения Генштаба ВСЮР; в 1920 г. – руководитель контрразведки в Русской армии генерала П. Н. Врангеля. С 1920 г. в эмиграции, проживал в Германии, где продолжил активную антисоветскую деятельность. Убит в 1941 г. нацистами.

103

Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927). Государственный деятель, генерал от кавалерии (1901), генерал-адъютант (1896); граф (с 1913). В 1875–1883 гг. – командир Лейб-гвардии Конного полка и (в 1881–1891) – 1-й бригады 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии; в 1891–1893 гг. – шталмейстер и управляющий придворной конюшенной частью; одновременно: в 1893–1897 гг. – помощник министра, в 1897–1917 гг. – министр Императорского двора Российской империи; в 1897–1917 гг. – канцлер Российских императорских и царских орденов; в 1898–1917 гг. – командующий Императорской главной квартирой; член Государственного совета (с 1905). С марта 1917 г. в отставке. В 1924 г. эмигрировал в Финляндию.

104

Кривошеин Александр Васильевич (1857–1921). Государственный и политический деятель. В 1884–1885 гг. служил в Министерства юстиции; с 1887 г. – в Земском отделе Министерства внутренних дел; с 1891 г. – делопроизводитель отдела; в 1896–1904 гг. – заместитель начальника, в 1904–1905 гг. – начальник переселенческого управления МВД. Ближайший сотрудник председателя Совета министров П. А. Столыпина по проведению аграрной реформы, заселению и освоению Сибири и Туркестана. В 1905–1906 гг. – товарищ главноуправляющего землеустройством и земледелием; в 1906–1908 гг. – товарищ министра финансов, управляющий Дворянским и Крестьянским банками; в 1908–1915 гг. – главноуправляющий землеустройством и земледелием. Член Государственного совета (с 1906). В годы Первой мировой войны возглавлял в правительстве группу либеральных министров, указывавших необходимыми опорами власти на либеральную общественность и представительную власть; летом 1915 г. добился отставки ряда консервативных министров (В. А. Сухомлинова, И. Г. Щегловитова, Н. А. Маклакова, В. К. Саблера) и назначения в Совет министров более приемлемых для думского Прогрессивного блока лиц; выступил против увольнения Великого князя Николая Николаевича с поста Верховного главнокомандующего. В октябре 1915 г. отправлен в отставку из-за глубокого конфликта с председателем правительства И. Л. Горемыкиным. Весной 1918 г. возглавил в Москве подпольный антибольшевистский Правый центр, в который вошли консервативные политики; в 1918 г. бежал в Киев, где стал одним из основателей антисоветского Совета национального объединения России; с 1919 г. – председатель этой организации. Участник Белого движения на Юге России; в декабре 1919 – феврале 1920 г. – начальник Управления снабжения правительства при Главнокомандующем ВСЮ. А. И. Деникине; с мая 1920 г. – исполняющий обязанности председателя (с июня – председатель) сформированного в Крыму Правительства Юга России; помощник Главнокомандующего Русской армией генерала П. Н. Врангеля. Под его руководством на территории подконтрольной белым была проведена аграрная реформа, предусматривавшая наделение крестьян землей за счет раздела крупных поместий за определенную плату. С осени 1920 г. в эмиграции.

105

Маклаков Николай Алексеевич (1871–1918). Государственный и политический деятель. В 1900–1909 гг. – служил в министерстве финансов; в 1909–1912 гг. – Черниговский губернатор. С декабря 1912 г. – управляющий Министерства внутренних дел (в феврале 1913 г. утвержден в должности министра). Неоднократно выступал за роспуск Государственной думы (в 1913 г. направил несколько писем об этом Николаю II). После начала Первой мировой войны внес в ноябре 1914 г. в Совет министров «записку», в которой настаивал на ограничении деятельности Земского и Городского союзов исключительно делом «помощи больным и раненым». Член Государственного совета (с 1915). В июне 1915 г. уволен с должности министра. В ноябре 1915 г. избран в состав Совета монархических съездов. В феврале 1917 г. арестован, допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства; после Октябрьского переворота летом 1918 г. был отправлен в Москву; в октябре с объявлением красного террора расстрелян ВЧК.

106

Щегловитов Иван Григорьевич (1861–1918). Государственный и политический деятель. С 1881 г. служил по Министерству юстиции; с 1898 г. – товарищ обер-прокурора Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената, с 1898 г. – в Первом департаменте Сената; в 1900–1903 гг. – вице-директор Первого департамента Министерства юстиции; в 1903–1905 гг. – обер-прокурор Уголовного кассационного департамента Сената; с 22 апреля 1905 г. глава Первого департамента Министерства юстиции; с февраля 1906 г. – товарищ министра юстиции. В апреле 1906 – по июль 1915 г. – министр юстиции. Член Государственного совета (с 1907), с января 1917 г. его председатель. Председатель Совета монархических съездов (с 1915). В феврале 1917 г. арестован, допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства; летом 1918 г. отправлен в Москву; в октябре с объявлением красного террора расстрелян ВЧК.

107

Саблер Владимир Карлович (1847–1929). Государственный деятель, юрист. В 1872–1873 г. читал уголовное судопроизводство в Московском университете. С 1873 г. – служил в Министерстве юстиции; с 1881 г. – в Синоде (юрисконсульт; в 1883–1892 гг. – управляющий канцелярией); с 1885 г. – помощник председатель при Синоде для заведования церковно-приходскими школами; с 1892 г. – товарищ обер-прокурора Синода; сенатор (1896); член Государственного совета (1905). В 1905 г. ушел с должности товарища обер-прокурора из-за разногласий с К. П. Победоносцевым. В 1911–1915 гг. – обер-прокурор Синода. После Октябрьского переворота в 1918–1925 гг. неоднократно арестовывался; в 1926 г. отправлен в ссылку в Тверь.

108

Щербатов Николай Борисович (1868–1943). Князь, государственный и политический деятель. Окончил Пажеский корпус, с 1889 г. служил в 44-м драгунском Нижегородском полку; с 1892 г. в отставке. В 1895–1897 гг. – на службе по Министерству государственных имуществ. В 1905 г. избран членом Совета Объединенного дворянства; с 1907 г. – Полтавский губернский предводитель дворянства. Член Государственного совета от Полтавского земства (с 1912). С июня 1915 г. – управляющий Министерством внутренних дел, шеф Отдельного корпуса жандармов; в июне – сентябре 1915 г. – министр внутренних дел. После Октябрьского переворота в эмиграции, проживал в Германии.

109

Поливанов Алексей Андреевич (1855–1920). Военный и государственный деятель, генерал от инфантерии (1911). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). С 1905 г. – начальник Главного штаба; с 1906 г. – помощник военного министра. Член Государственного совета (с 1912). По настоянию военного министра генерала В. А. Сухомлинова в апреле 1912 г. отчислен от должности помощника министра. С началом Первой мировой войны принимал активное участие в работе принца А. П. Ольденбургского по эвакуации раненых. С июня 1915 г., после отставки В. А. Сухомлинова, – управляющий делами военного министерства; в сентябре 1915 – марте 1916 г. – военный министр и председатель Особого совещания по обороне государства. После февраля 1917 г. – председатель Особой комиссии по реорганизации армии на демократических началах и Комиссии по улучшению быта военных чинов. После Октябрьского переворота в июле 1918 г. арестован ВЧК, освобожден. С лета 1920 г. в РККА; член Особого совещания при Главкоме и член Военно-законодательного совета РВСР; военный эксперт во время советско-польских мирных переговоров в Риге; умер во время переговоров от тифа (по другой версии – застрелился).

110

Хвостов Алексей Николаевич (1872–1918). Государственный и политический деятель. С 1893 г. служил чиновником Министерства юстиции. В 1904 г. – Минский, затем Тульский вице-губернатор, с 1906 г. – Вологодский, с 1910 г. – Нижегородский губернатор. В 1912–1913 гг. депутат Государственной думы, председатель фракции правых (с 1915 г. – в беспартийной группе). В сентябре 1915 – марте 1916 г. – министр внутренних дел; уволен в связи с подготовкой заговора против Г. Е. Распутина. В феврале 1917 г. арестован, допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства; летом 1918 г. перевезен в Москву; расстрелян ВЧК в октябре 1918 г. после объявления о начале красного террора.

111

Самарин Александр Дмитриевич (1868–1932). Государственный, общественный и церковный деятель. В 1908–1915 гг. – Московский губернский предводитель дворянства; с 1910 г. – егермейстер Двора Его Императорского Величества. С 1912 г. – почетный опекун опекунского совета учреждений Императрицы Марии. Член Государственного совета (с 1912). С началом Первой мировой войны назначен главноуполномоченным Российского общества Красного Креста по эвакуации во внутренние районы империи. В июле – сентябре 1915 г. – обер-прокурор Святейшего Синода. После отставки вернулся к работе в Красном Кресте. В 1917–1918 гг. – член Всероссийского Поместного собора. После Октябрьского переворота неоднократно арестовывался, умер в заключении.

112

Щербатов Павел Борисович (1871–1951). Князь, полковник (1910). В 1905 – июле 1914 г. – адъютант Его Высочества Великого князя Николая Николаевича; с июля 1914 г. – адъютант Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича (оставался адъютантом после перевода Великого князя на Кавказ). Участник Белого движения на Юге России в рядах Вооруженных сил Юга России и Русской армии. В эмиграции в Бельгии.

113

Юсупов Феликс Феликсович (1887–1967). Князь, граф Сумароков-Эльстон. После начала Первой мировой войны записался на офицерские курсы при Пажеском корпусе; впоследствии отказался от отправки в действующую армию. Широко известен как один из организаторов заговора с целью убийства Г. Е. Распутина. С 1917 г. в эмиграции. Автор воспоминаний «Конец Распутина» (1927) и «Мемуары» (1953).

114

Прогрессивный блок. Сформировался в августе 1915 г. из депутатских фракций IV Государственной думы и Госсовета Российской империи. В его состав вошли в основном члены шести парламентских партий из числа прогрессистов, кадетов, октябристов и «прогрессивных русских националистов» и др.; создание блока объяснялось тревогой политических партий и общества в целом, вызванной «великим отступлением» Русской армии весной – летом 1915 г. После Февральской революции 1917 г. лидеры Прогрессивного блока вошли в состав Временного правительства.

115

Кудашев Николай Александрович (1868–1925). Князь, дипломат. С 1902 г. – первый секретарь российского посольства в Токио; в 1905 г. – член российской делегации на мирной конференции в Портсмуте; с 1906 г. – первый секретарь российского посольства в Константинополе; в 1910–1913 гг. – временный поверенный в делах России в США. В годы Первой мировой войны с 1914 по 1916 гг. – директор Дипломатической канцелярии в Ставке Верховного Главнокомандующего; осуществлял координацию деятельности Ставки и МИДа. В 1916–1917 гг. – посол в Китае.

116

Базили Николай Александрович (1883–1963). Дипломат. С 1903 г. служил в МИДе; в 1905–1908 гг. – при канцелярии МИДа; с 1908 г. – 2-й секретарь российского посольства во Франции; в 1912–1916 гг. – вице-директор канцелярии МИД. С началом Первой мировой войны сотрудник, а в 1916–1917 гг. – директор Дипломатической канцелярии МИДа при Ставке Верховного главнокомандующего; с апреля 1917 г. – советник российского посольства во Франции. Умер в эмиграции.

117

Чертков Михаил Иванович (1829–1905). Военный и государственный деятель, генерал от кавалерии (1883), генерал-адъютант (1869). Участник Крымской (1853–1856) и Кавказской войн (1829–1864). В 1861–1864 гг. – Воронежский военный губернатор и управляющий гражданской частью; в 1864–1867 гг. – Волынский военный губернатор и управляющий гражданской частью; в сентябре 1877 – январе 1881 г. – временный Киевский, Подольский и Волынский генерал-губернатор и командующий войсками Киевского военного округа. Член Государственного совета (с 1881). С марта 1901 г. Варшавский генерал-губернатор, командующий войсками Варшавского военного округа.

118

Трубецкой Григорий Николаевич (1874–1930). Князь, государственный и политический деятель, дипломат, публицист. В 1896–1906 гг. занимал дипломатические посты в Вене, Берлине и Константинополе; в 1906 г. вышел в отставку. В 1910 г. приглашен министром иностранных дел С. Д. Сазоновым возглавить ближневосточный отдел МИДа; в 1914–1915 гг. – посланник в Сербии. В 1917–1918 гг. – участник Всероссийского Поместного собора. Участник Белого движения; в декабре 1917 г. отправился в Новочеркасск в Добровольческую армию; в январе 1918 г. вошел в состав Особого совета при командовании Добрармии; с уходом армии в Первый Кубанский поход в феврале вернулся в Москву; один из организаторов Правого центра. С лета 1919 г. – начальник Управления по делам исповеданий Особого совещания при главкоме ВСЮ. А. И. Деникине; в 1920 г. в составе Правительства Юга России генерала П. Н. Врангеля замещал отсутствующего П. Б. Струве, отвечавшего за внешние сношения. С 1920 г. в эмиграции.

119

Велепольский Сигизмунд Александрович (1863–1919). Граф, управляющий княжеством Ловичским, член Государственного совета по выборам от западных губерний.

120

Полный текст манифеста см. в этой книге в разделе документы (С.??).

121

Французское информационное агентство «Гавас» («Agence Havas») – старейшее информационное агентство; основано в 1835 г. парижским переводчиком Шарлем-Луи Гавасом; в 1940 г. закрыто правительством Виши. На его базе в 1944 г. создано агентство «Франс Пресс» («Agence France-Presse»), крупнейшее французское информационное агентство.

122

Автономия (фр.).

123

Пилсудский Юзеф (1867–1935). Польский государственный и политический деятель, маршал Польши (1920), первый глава возрожденного после перерыва польского государства. С 1892 г. – член Польской социалистической партии (ее националистического крыла), создавал террористические боевые группы. В преддверии начала Первой мировой войны занимался созданием польских военизированных группировок в Галиции; в 1913 г. организовал в Струже офицерские курсы Стрелецкого союза; при покровительстве австрийских властей из военно-спортивных организаций «Стшелец», «Сокол» и других формировались Польские легионы. В годы Первой мировой войны командовал созданными частями, сражавшимися на Восточном фронте против России на стороне Австро-Венгрии и Германии. С 1918 г. – диктатор (временный начальник) Польши, с 1926 г. – военный министр и генеральный инспектор вооруженных сил; в 1926–1928 гг. и в 1930-е гг. – премьер-министр.

124

Бобринский Алексей Александрович (1852–1927). Граф, русский политический и государственный деятель, археолог. В 1906–1912 гг. – председатель Совета объединенного дворянства, депутат III Государственной думы. Член Государственного совета (с 1912). В 1916 г. заместитель министра внутренних дел, затем министр земледелия. В 1886–1917 гг. – председатель Археологической комиссии. После Октябрьского переворота входил в монархический Совет государственного объединения России; с 1919 г. в эмиграции.

125

Митрополит Андрей (в миру – граф Роман Мария Александр Шептицкий) (1865–1944). Предстоятель Украинской грекокатолической церкви в 1900–1944 г. С 1900 г. – митрополит Галицкий, архиепископ Львовский и епископ Каменец-Подольский; занимался политикой, был депутатом Галицийского сейма, австрийской Палаты господ. Во время Первой мировой войны, когда после Галицийской битвы Львов был занят русскими войсками, остался во Львове со своими прихожанами; в сентября 1914 г. был арестован русскими военными властями за антироссийские проповеди. Отправлен в ссылку в Россию; после февраля 1917 г. освобожден Временным правительством, вернулся во Львов. Активно поддерживал создание Западно-Украинской народной республики, позднее сотрудничал с польскими властями. В годы Второй мировой войны занимал антисоветскую позицию.

126

Высочайший рескрипт на имя Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича гласил: «Ваше Императорское Высочество! Неуклонно следуя предначертаниям Моим, ведущим к осуществлению славных заветов наших предков – освобождению славянства от ига вражеского, благодаря непоколебимой твердости и настойчивости Вашей воли при самых серьезных обстоятельствах тяжелой брани завоевали вверенными Мною мудрому Вашему предводительству российскими войсками родственную России Червонную Русь и ныне успешно продолжаете отторжение подъяремной Руси. Этот великий подвиг беззаветно храброго российского воинства под Вашим опытным водительством навсегда останется запечатленным светлой страницей в истории нашей могучей Родины. Ныне лично посетив освобожденную от австрийского владычества Галичину и убедившись в блестящем порядке и заботливости положенных в основание правления завоеванного нами края, Я, глубоко ценя Вашу деятельность, равно крупные заслуги Ваши перед Престолом и Россией, желая явить Вам новое доказательство душевной Моей признательности, жалую при сем препровождаемую Георгиевскую саблю бриллиантами, оснащенную с надписью “За освобождение Червонной Руси”. Да благословит Вас и вверенные Вам Мною войска Всемогущая десница Всевышнего на новые подвиги во славу Российского оружия и на победу над дерзким и упорным врагом России. Пребываю к Вам всегда и неизменно благосклонный. На подлинном собственною Его Императорского Величество рукою начертано “Глубоко Вас любящий и благосклонный НИКОЛАЙ”. Ст. Броды. 12 апреля 1915 г.» (РГВИА. Ф. 2311. Оп. 1. Д. 13. Л. 324–326).

127

Гирс Михаил Николаевич (1856–1932). Государственный деятель, дипломат. Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). С 1894 г. – младший советник Министерства иностранных дел; с 1897 г. – посланник в Бразилии; в 1898–1901 гг. – посланник в Китае; с 1902 г. – в Баварии, в 1903–1911 гг. – в Румынии. В 1911–1914 г. – чрезвычайный и полномочный посол при султане в Константинополе. После вступления Османской империи в войну в 1915 г. занял пост посла России в Италии. После Октябрьского переворота остался за рубежом; в эмиграции возглавил совет бывших послов, входил в состав Русского политического совещания; представитель генерала П. Н. Врангеля при командовании союзников.

128

Исмаил Энвер (Энвер-паша или Энвер-бей) (1881–1922). Турецкий военный и политический деятель. Активный деятель Младотурецкой революции 1908 г., один из лидеров младотурецкой партии «Единение и прогресс». В январе 1913 г. провел государственный переворот, вошел в неофициальный триумвират, сосредоточивший в своих руках всю власть в стране. Инициатор заключения Турцией военного союза с Германией и последующего вступления в Первую мировую войну; один из главных идеологов пантюркизма и панисламизма. В годы Первой мировой войны занимал пост заместителя главнокомандующего (формально главнокомандующим числился султан) турецкой армии. Вместе с Талаат-пашой и Джемаль-пашой был одним из главных организаторов геноцида армян. В сентябре 1918 г. в нарушение Брест-Литовского договора 1918 г. начал интервенцию в Закавказье. В конце 1918 г. после подписания Турцией Мудросского перемирия бежал в Германию; позднее некоторое время находился на территории Советской России; неудачно пытался проникнуть в Анатолию с целью возглавить борьбу против Ататюрка. В конце 1921 г. принял участие в антисоветском басмаческом мятеже в Средней Азии; убит в бою с частями Красной армии.

129

Леонтьев Максим Николаевич (1871–1948). Генерал-майор (1913). В 1901 г. – помощник военного агента (атташе) в Константинополе; в 1901–1905 гг. – военный агент в Румынии; в 1905–1911 гг. – военный агент в Болгарии; с 1911 г. – военный агент в Константинополе. Участник Первой мировой войны; с ноября 1914 г. исполняющий должность генерал-квартирмейстера Генерального штаба; с июля 1916 г. – командующий 4-й Особой пехотной бригадой, отправленной во Францию, а затем на Салоникский фронт; с июля 1917 г. – в распоряжении начальника Генерального штаба; в 1917 г. назначен военным агентом в Греции. В начале 1918 г. выехал во Францию как представитель Временного правительства; в 1920 г. – военный агент и представитель Русской армии генерала П. Н. Врангеля в Праге.

130

Делькассе был назначен французским министром иностранных дел 27 августа 1914 г. – Прим. автора.

131

Набережная Орсе (фр.). Имеется в виду позиция, озвучиваемая русским послом во французском МИДе.

132

«Гебен» – германский линейный крейсер типа «Мольтке» (введен в строй в 1912). В 1914–1917 гг. в составе турецкого флота под именем «Султан Селим Грозный» вел боевые действия против русского Черноморского флота. Был флагманом ВФМ Турции до 1950 г.; в 1973 разрезан на металл.

133

«Бреслау» – германский легкий крейсер типа «Магдебург». В 1914 г. передан Турции; в годы Первой мировой войны вместе с крейсером «Гебен» вел операции на Черном море; в январе 1918 г. подорвался на минах и затонул.

134

Германия превыше всего (нем.).

135

Сушон Вильгельм Антон (1864–1946). Германский адмирал. В 1896–1900 гг. служил в Главном командовании ВМФ; в 1902–1904 гг. – в Адмирал-штабе; во время Русско-японской войны (1904–1905) – начальник штаба крейсерской эскадры в Восточной Азии; в 1906–1907 гг. – в Имперском морском управлении; в 1909–1912 гг. – начальник штаба ВМС на Балтике. В октябре 1913 г. возглавил германскую Средиземноморскую эскадру (линейный крейсер «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау»). В августе 1914 г. привел эскадру в Черное море, что ускорило вступление Турции в войну на стороне Четверного союза; номинально эскадра была включена в состав турецкого флота, фактически сохраняла самостоятельность. Командовал турецким флотом в бою у мыса Сарыч и других операциях на Черном море. В 1917 г. вернулся в Германию, возглавил 4-ю эскадру линейных кораблей Флота Открытого моря; в октябре 1918 г. назначен начальником морской базы Балтийского моря; с 1919 г. в отставке.

136

Вангенгейм Ганс фон (1859–1915). Германский дипломат. В 1912–1915 гг. – посол Германии в Турции, сыгравший значительную роль в ее подчинении германскому влиянию и вовлечению в Первую мировую войну.

137

Шеллендорф Вальтер Бронзарт фон (1833–1914). Германский военачальник и государственный деятель. Сын германского военного министра Пауля Бронзарта фон Шеллендорфа (1832–1891). В 1914 г. – начальник турецкого Генерального штаба; погиб в бою во время отражения атаки русских войск.

138

Китченер Горацио Герберт (1850–1916). Граф (1914), английский военный деятель. С 1866 г. – в британской армии; на стороне Франции добровольцем участвовал во Франко-прусской войне (1870–1871). В 1886–1889 гг. – губернатор Восточного Судана; с 1888 г. – генерал-адъютант египетской армии, затем в составе британских колониальных войск в Судане; в 1895–1898 гг. командующий англо-египетскими войсками, руководил подавлением восстания махдистов; в 1899 г. – генерал-губернатор Судана; с декабря 1899 г. – начальник штаба, а в 1900–1902 гг. – главнокомандующий британскими войсками в Англо-бурской войне; в 1902–1909 гг. – главнокомандующий британскими войсками в Индии; с 1911 г. – британский агент и генеральный консул Великобритании в Египте (фактический правитель страны). В годы Первой мировой войны с августа 1914 г. назначен британским военным министром. Летом 1916 г. отправился с визитом в Россию; погиб на корабле, подорвавшемся на мине.

139

Бьюкенен Джордж Уильям (1854–1924). Британский дипломат. На дипломатической службе с 1876 г. В 1903–1908 гг. – генеральный консул, затем посланник в Болгарии; в 1908–1910 гг. – посланник в Нидерландах. В 1910–1918 гг. посол в Российской империи; одной из главных своих задач ставил нейтрализацию прогермански настроенных сил в России; находился в хороших отношениях с придерживавшимся проанглийской ориентации министром иностранных дел России С. Д. Сазоновым. В годы Первой мировой войны был тесно связан с думской оппозицией, стремившейся предотвратить революцию введением конституционной монархии. После февраля 1917 г. поддерживал Временное правительство. После Октябрьского переворота в декабре 1917 г. покинул Россию, первоначально высказывался за сохранение дипломатических отношений с Советской Россией, позднее стал активным сторонников иностранной военной интервенции в Россию с целью поддержки Белого движения. В 1919–1921 гг. – посол в Риме. Автор мемуаров «Моя миссия в России и другие дипломатические мемуары» (1923).

140

«Всякий моряк, атакующий с моря береговые укрепления, должен почитаться сумасшедшим». – Прим. автора.

141

Нельсон Горацио (1758–1805). Английский флотоводец, вице-адмирал (1801). Служил на флоте с 12 лет, отличался большой личной храбростью. С 1798 г. в чине контр-адмирала командовал английской эскадрой в Средиземном море, призванной помешать французской Египетской экспедиции; разгромил французский флот при Абукире, отрезав армию Наполеона Бонапарта в Египте. В 1798–1800 гг. находился в Неаполе; в 1799 г. изгнал французов и восстановил на троне Королевства обеих Сицилии короля Фердинанда IV. В 1801 г. – 2-й флагман в эскадре адмирала Х. Паркера при действиях в Балтийском море и бомбардировке Копенгагена; позднее командовал эскадрой в Ла-Манше. В 1803–1805 гг. – командующий эскадрой Средиземного моря, действовавшей против Франции и Испании; в сентябре 1805 г. разгромил франко-испанский флот в Трафальгарском сражении; смертельно ранен в ходе битвы.

142

Эбергард Андрей Августович (1856–1919). Военно-морской и государственный деятель, адмирал (1913). Участник Русско-японской войны (1904–1905). В 1908–1911 гг. – начальник Морского генерального штаба; с 1911 г. – командующий Морскими силами Черного моря. Участник Первой мировой войны; в 1916 году снят с должности Верховным главнокомандующим Николаем II (сменен на посту командующего Черноморским флотом вице-адмиралом А. В. Колчаком). Член Государственного совета (с 1916). С декабря 1917 г. в отставке; в 1918 г. арестовывался ЧК; умер в Петрограде.

143

Робек Джон де (1862–1928). Британский адмирал. Накануне Первой мировой войны командовал 9-й крейсерской эскадрой. В 1915 г. направлен в Галлиполи для участия в Дарданелльской операции; в марте возглавил союзные военно-морские силы; под его командованием союзный флот неудачно атаковал турецкие укрепления. После Галлиполийского сражения назначен командующим Средиземноморским флотом; в 1917 г. – командующий 2-й эскадрой королевских ВМС. По окончании войны служил в Константинополе; в годы Гражданской войны в России оказывал посильную поддержку белым армиям на Юге России (английский флот участвовал в мартовской Новороссийской эвакуации ВСЮР). С 1922 г. командовал Атлантическим флотом.

144

«Аскольд» – русский бронепалубный крейсер 1-го ранга. Спущен на воду в 1900 г. Во время Русско-японской войны (1904–1905) входил в состав 1-й Тихоокеанской эскадры (Порт-Артур). В начале Первой мировой войны «Аскольд» находился на Дальнем Востоке; включен в состав союзной англо-французской эскадры, действовавшей против германской крейсерской эскадры адмирала М. фон Шпее; в 1915 г. направлен на Средиземное море для ведения боевых действий против Турции и Австро-Венгрии; участвовал в Дарданелльской операции. После ремонта во Франции в июне 1917 г. прибыл в Мурманск, вошел в состав флотилии Северного Ледовитого океана. Во время Гражданской войны в России вошел в состав британского флота («Glory IV»). В 1922 г. выкуплен Советской Россией; из-за плохого состояния продан на слом.

145

Каульбарс Александр Васильевич (1844–1929). Барон, генерал от кавалерии (1901). Участник подавления Польского восстания (1863), Русско-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. Командующий войсками Одесского ВО (27.08.1905–23.12.1909). Член Военного совета (с 1909). В годы Первой мировой войны в октябре 1914 – октябре 1915 г. – заведующий организацией авиационного дела в армиях Северо-Западного фронта (фактически руководил всей авиацией действующей армии).

146

Фердинанд I (1861–1948). Из немецкой Саксен-Кобург-Готской династии. Великий князь Болгарии с августа 1887 по октябрь 1908 г.; царь Болгарии с октября 1908 по октябрь 1918 г.; германский генерал-фельдмаршал (1916), австрийский фельдмаршал, турецкий мушир (1896). Претендовал на гегемонию Болгарии на Балканах, опирался на поддержку Германской империи. В 1908 г. провозгласил полную независимость от Турции (вместо великокняжеского титула принял царский); Болгария из Великого княжества была переименована в Царство Болгарское. По итогам Первой Балканской войны в 1912–1913 гг. получил от Турции значительную часть Фракии и большую часть Македонии; потерпел поражение во Второй Балканской войне против бывших союзников (Сербии и Греции), вынужден был вернуть часть занятых ранее территорий вступившей в войну Турции. В годы Первой мировой войны выступил на стороне стран Четверного союза. После поражения Болгарии в войне в 1918 г. отрекся от престола в пользу сына Бориса III и покинул страну.

147

Ллойд Джордж Дэвид (1863–1945). Граф (1945), британский государственный деятель, лидер Либеральной партии. В 1890 г. впервые избран в парламент. В 1905–1908 г. – министр торговли; в 1908–1915 гг. – министр финансов. Во время Первой мировой войны выступал за ведение борьбы с Германией до ее полного поражения. С конца 1916 по октябрь 1922 г. – глава коалиционного правительства Великобритании. Один из главных участников Парижской мирной конференции 1919–1920 г. и авторов Версальского мирного договора 1919 г.; выступал за умеренные размеры репараций от Германии, полагая требования Франции чрезмерными. С 1922 г. в отставке.

148

Барк Петр Львович (1869–1937). Государственный деятель. В 1897–1906 гг. – директор, затем управляющий петербургской конторой Государственного банка; в 1899–1905 гг. – член правления Русско-китайского банка; в 1907–1911 гг. – директор-распорядитель и член правления Волжско-Камского коммерческого банка. С мая 1914 до февраля 1917 г. – министр финансов Российской империи. Член Государственного совета (с 1915). После Февральской революции арестовывался Временным правительством; после освобождения эмигрировал в Англию. В годы Гражданской войны в России содействовал финансированию Белого движения.

149

Пэджет Артур. Британский генерал-адъютант. В феврале 1915 и 1916 гг. приезжал в русскую Ставку Верховного главнокомандующего.

150

Радославов Васил Христов (1854–1929). Болгарский государственный и политический деятель. В 1887–1918 гг. возглавлял Либеральную партию. Премьер-министр Болгарии в 1886–1887 и в 1913–1918 гг. В своей политике ориентировался на Австро-Венгрию и Германию. После заключения Солунского перемирия в сентябре 1918 г. уехал в Германию.

151

Савинский Александр Александрович (1879–1931). Дипломат. С 1891 г. на службе в МИДе; с 1892 г. – чиновник департамента личных и хозяйственных дел; с 1895 г. – сверхштатный чиновник; с 1900 г. – 1-й секретарь, затем вице-директор канцелярии МИД; с 1904 г. – чиновник особых поручений при министре; с 1905 г. – директор канцелярии МИД; с 1911 г. – посланник в Швеции, в 1913–1915 гг. – посланник Болгарии. Умер в эмиграции.

152

Пашич Никола (1845–1926). Сербский (позднее югославский) политический и государственный деятель, дипломат, идеолог «Великой Сербии». В 1878 г. впервые был избран депутатом сербской Народной скупщины. В 1890–1891 и в 1897 гг. – мэр Белграда. В феврале 1891 – августе 1892 – премьер-министр и министр иностранных дел. В 1893–1894 гг. – посланник в России. В 1904–1905, 1906–1908, 1909–1911, 1912–1918 гг. – премьер-министр и министр иностранных дел. Возглавлял делегацию Королевства сербов, хорватов и словенцев (КСХС) на Парижской мирной конференции (1919–1920). В 1918, 1921 – июне 1924, августе 1924–1926 гг. – премьер-министр КСХС.

153

Константин I (1868–1923). Из династии Глюксбургов. Король Греции с марта 1913 по июнь 1917 г. и с декабря 1920 по сентябрь 1922 г.; стратег (маршал) греческой армии (1913), германский генерал-фельдмаршал (1913). Выступал против участия Греции в Первой мировой войне на стороне Антанты.

154

Александр I Карагеоргиевич (1888–1934). Король сербов, хорватов и словенцев (1921–1929), король Югославии (1929–1934). Воевода. В июле 1914 г. в связи с болезнью короля Петра I Карагеоргиевича (старший брат Георгий Карагеоргиевич отрекся от престола в 1909 г.) назначен принцем-регентом Сербского королевства. Во годы Первой мировой войны был Верховным главнокомандующим сербской армии. С декабря 1918 г. – принц-регент Королевства сербов, хорватов и словенцев, с августа 1921 г. – король Королевства сербов, хорватов и словенцев, с октября 1929 г. – король Югославии. Оказывал поддержку русским белым эмигрантам, осевшим в Югославии. 9 октября 1934 г. убит в Марселе болгарским террористом.

155

Ягов Готлиб фон (1863–1935). Германский дипломат. Родом из бранденбургской дворянской семьи. С 1895 г. на дипломатической службе; в 1907–1909 гг. – посланник в Люксембурге; в 1909–1913 гг. – посол в Италии; в январе 1913 – ноябре 1916 г. – статс-секретарь иностранных дел (министр иностранных дел) Германии. Сыграл важную роль в переговорах, предшествовавших Первой мировой войне, вступлении Германии в войну на стороне Австро-Венгрии и заключении военного союза с Турцией.

156

Взаимоотношения Болгарии и Российской империи далеко не всегда складывались просто. По мере становления и развития болгарского государства, само возрождение которого произошло благодаря России, его интересы неоднократно вступали в противоречие с российской внешней политикой. Так, во время Сербско-болгарской войны (1885–1886) Россия не поддержала Болгарию, начавшую играть самостоятельную роль в регионе. Большая часть служивших в болгарской армии русских офицеров были отозваны в Россию (в ней не осталось офицеров в чинах выше капитана). Болгарский кризис 1885–1886 гг., вызванный объединением Восточной Румелии (бывшей провинцией Турции) с Болгарским княжеством, вылился в цепь государственных переворотов, в результате которых власть от ставленника России князя Александра Беттенбергского (занявшего к тому времени уже прогерманскую позицию) перешла к правительству С. Стамболова, ориентировавшегося на Австро-Венгрию. В ноябре 1886 г. русско-болгарские дипломатические отношения были прерваны, а в 1887 г. новым болгарским монархом был избран ставленник Австро-Венгрии Фердинанд Кобург. Впоследствии под эгидой России был создан военно-политический Балканский союз (1912–1913), призванный отстаивать интересы молодых славянских государств на Балканах и противостоять Турции. Но уже во время Второй Балканской войны (1913) Болгария и Сербия воевали между собой. Произошедшие в конце XIX в. перемены привели к усилению влияния на Балканском полуострове Австро-Венгрии и Германии и падению влияния Российской империи.

Но самой черной страницей во взаимоотношениях двух стран стало участие Болгарии в Первой мировой войне на стороне Четверного союза против Антанты и входившей в нее России. Во время Первой мировой войны Болгария вела боевые действия не только против сербской армии. Части болгарской армии сошлись на поле боя с частями Русской армии на Салоникском фронте (где русские пехотные бригады вошли в состав экспедиционного корпуса союзников) и в Румынии, после того как боевые действия стали вестись на территории этой страны, вступившей в войну на стороне Антанты в августе 1916 г. (туда был переведен 47-й армейский корпус Русской армии). По окончании Первой мировой войны Болгария, наряду с Сербией, оказалась одной из славянских стран, предоставивших приют чинам Русской армии генерала П. Н. Врангеля, эвакуировавшейся в ноябре 1920 г. из Крыма в Галлиполи (Турция). Летом – осенью 1921 г. началась переброска частей Русской армии на Балканы. Несколько тысяч русских солдат и офицеров 1-го армейского корпуса под командованием генерала А. П. Кутепова были перевезены из Галлиполи в Болгарию. Туда же из Лемноса были перевезены казаки Донского корпуса под командованием генерала Ф. Ф. Абрамова. Несмотря на недавнее столкновение в ходе мировой войны, русские эмигранты встретили в Болгарии в целом дружественный прием. Чины Русской армии, перейдя из-за недостатка средств на самообеспечение, сорганизовывались с разрешения начальства в артели и подряжались работать на прокладках дорог и линий связи, осушении болот, лесозаготовках, работах в шахтах и проч. (в основном тяжелый физический труд). В начале 1920-х гг., по инициативе болгарского царя Бориса III, был принят закон, по которому оказавшиеся в Болгарии русские ветераны – участники Освободительной войны 1877–1878 гг. получили статус болгарских ополченцев; в результате они смоли получать положенные ветеранам войны пенсии. Так как условием их получения было проживание в Болгарии, некоторые из ветеранов переехали жить в Болгарию. Среди тех, кто получал пенсии в Болгарии, были генералы В. К. Манштейн, П. Д. Черноглазов, М. И. Котляревский и другие офицеры. Отношения с русской эмиграцией были омрачены в 1922 г., когда болгарское правительство во главе с социалистом А. Стамболийским под давлением СССР выслало из страны около 30 русских высших офицеров, в числе которых был и командир 1-го корпуса генерал Кутепов. Летом 1923 г. в результате переворота к власти в Болгарии пришло консервативное правительство во главе с К. Цанковым, которое было приветствовано русской эмиграцией как «символ законности и порядка». Когда в сентябре того же года в Болгарии вспыхнуло антиправительственное восстание коммунистов, организованное при поддержке Коминтерна, чины Русской армии, расквартированные в стране, пришли на помощь болгарским полицейским и жандармам. Во многом благодаря этой помощи (Болгария по условиям Версальского мира была лишена права иметь полноценную армию) восстание было подавлено. Отношение властей к русским эмигрантам после подавления восстания стало более дружественным (в частности, был закрыт созданный советскими спецслужбами «Союз за возвращение на Родину»). После преобразования осенью 1924 г. генералом Врангелем Русской армии в Русский общевоинский союз (РОВС) в Болгарии действовал его 3-й отдел, во главе с генералом Ф. Ф. Абрамовым.

Отношения Болгарии с СССР также были омрачены участием в противостоящих военно-политических блоках. В годы Второй мировой войны Болгария в марте 1941 г. вошла в состав стран «Оси», присоединившись к пакту «Рим – Берлин – Токио». Но участия в боевых действиях на Восточном фронте против Советского Союза части болгарской армии не принимали. Уже после выхода Болгарии из нацистского блока и объявления ею войны Германии Красная армия в ходе Болгарской операции (сентябрь 1944 г.) заняла территорию страны, не встретив при этом сопротивления и получив поддержку со стороны населения. На протяжении последующего социалистического периода своей истории образованная в сентябре 1946 г. Народная Республика Болгария стала одним из наиболее близких союзников СССР, так же, как и другие страны социалистического блока, входила в Совет экономической взаимопомощи (СЭВ) и Организацию Варшавского договора (ОВД).

157

Петр I Карагеоргиевич (1844–1921). Первый сербский король из династии Карагеоргиевичей (с 1903); в декабре 1918 г. стал первым королем сербов, хорватов и словенцев. Под его руководством Сербия провела удачные Первую и Вторую Балканские войны. В годы Первой мировой войны непосредственно командовал сербскими войсками; заболел, не вынеся тяжести военных бедствий (регентом был назначен королевич Александр).

158

Саррай Морис (1856–1929). Французский военный деятель, дивизионный генерал (1911). С началом Первой мировой войны назначен командующим 3-й армии, во главе которой участвовал в Марнской битве (сентябрь 1914); с октября 1915 г. – командующий союзными войсками на Салоникском фронте, в 1915–1916 гг. руководил операциями Антанты на Балканах против германо-болгарских войск; в конце 1917 г. отозван во Францию. С 1924 г. – главный комиссар в Сирии.

159

Речь идет о бригадах, вошедших в состав Экспедиционного корпуса Русской армии, которые были направлены русским командованием на помощь союзникам по Антанте. В течение 1916 г. они прибыли во Францию: 1-я и 3-я особые пехотные бригады были отправлены на фронт в Шампани, а 2-я и 4-я – на Салоникский фронт (в Македонию). Общая численность личного состава бригады составляла 750 офицеров и 45 000 нижних чинов. Кроме того, весной 1917 г. во Францию также прибыли артиллерийская бригада и инженерно-саперный батальон.

160

Негоши (Петровичи-Негоши) – владетельный в Черногории род, происходивший из местечка Негуши; к династии принадлежали князь (с 1852) Черногории Данило I Петрович (1826–1860), князь (с 1860) и король (1910–1921) Черногории Никола I Петрович, король (в 1921) Черногории Данило II Петрович.

161

Мартинович Митра (1870–1954). Черногорский дивизьянар (1913). С 1902 г. – бригадный генерал, затем на командных должностях; с 1907 г. – военный министр Черногории; с 1910 г. – министр без портфеля; с 1911 г. – генерал-адъютант и шеф военного кабинета короля Николая I; в 1912–1913 гг. – военный министр, министр иностранных дел и председатель Совета министров Черногории. Участник Первой мировой войны. В апреле – декабре 1915 г. находился с особой миссией при русском Верховном главнокомандовании. В 1919 г. вступил в югославскую армию, назначен помощником командующего армейской областью, генерал.

162

Братиану Ион (1864–1927). Румынский политик, в 1910–1920 гг. неоднократно возглавлял правительство Румынии. С началом Первой мировой войны в 1914–1916 гг. вел политику лавирования между Антантой и Четверным союзом. Летом 1916 г. под давлением Антанты и в связи с Брусиловским прорывом Русской армии принял решение о вступлении в войну против Четверного союза.

163

Пуанкаре Раймон (1860–1934). Французский политический и государственный деятель. В 1887–1903 гг. – депутат парламента, в 1903–1913 и с 1920 г. сенатор; в 1893, 1895 гг. – министр просвещения; в 1894–1895, 1906 г. – министр финансов; в 1912 – январе 1913 г. – премьер-министр и министр иностранных дел; в 1913 – январе 1920 г. – президент республики. Накануне Первой мировой войны выступал за укрепление союза с Российской империей (в 1912 и 1914 гг. бывал в России с официальными визитами). В 1922–1924 гг. – премьер-министр и министр иностранных дел; в 1926–1929 гг. – премьер-министр и (до ноября 1928) министр финансов.

164

Поклевский-Козелл Станислав Альфонсович (1868–1939). Дипломат. С 1886 г. на дипломатической службе; с 1892 г. – третий, с 1895 г. – второй секретарь канцелярии МИДа; в 1897–1901 гг. – 1-й секретарь российской дипломатической миссии в Токио; в 1901–1906 гг. – 1-й секретарь, в 1906–1909 гг. – советник посольства в Лондоне; в 1909 г. – в центральном аппарата МИДа. В 1913–1915 гг. – посланник в Бухаресте. В 1918 г. отказался работать на большевиков, жил в Румынии; в 1920–1930 гг. – представитель Верховного комиссара по делам беженцев при Лиге Наций, занимался оказанием помощи русским эмигрантам в Румынии.

165

Нератов Анатолий Анатольевич (1863–1938). Дипломат. С 1886 г. на дипломатической службе; прошел путь от делопроизводителя до чиновника особых поручений при министре и старшего вице-директора Азиатского департамента МИДа (с 1904). В 1910–1916 гг. – товарищ министра иностранных дел; в ноябре – декабре 1916 г. – временно исполняющий обязанности министра иностранных дел. Член Государственного совета (с 1916). С 1916 и до февраля 1917 г. – товарищ министра иностранных дел; с 27 февраля 1917 по 2 марта 1917 – управляющий Министерством иностранных дел. В годы Гражданской войны участвовал в Белом движении; в 1919 г. принимал участие в Особом совещании при главкоме ВСЮР генерале А. И. Деникине; в апреле 1920 г. приказом генерала П. Н. Врангеля назначен главой российской дипломатической миссии в Константинополе. По окончании Гражданской войны в эмиграции.

166

Латинское крылатое выражение; дословно – «до греческих календ» (соответствует русским выражениям «после дождичка в четверг», «когда рак свистнет» и др.).

167

Речь идет о территории Котора, уступленной черногорцами в 1814 г. Австрии. Черногорцы овладели всей Бокой Которской (в том числе и Котором) в сентябре 1813 г. (на скупщине было принято решение о присоединении побережья к Черногории в составе «Временной области двух объединенных автономий Черногории и Боки Которской»). В 1814 г., после того как правитель Черногории Петр Негош обратился к Александру I с просьбой принять Черногорию под покровительство России, русский Император просил черногорцев оставить Боку Которскую, которая перешла к Австрии по решению Венского конгресса; в мае 1814 г. черногорцы покинули Котор, лишившись с трудом завоеванного выхода к морю.

168

Джолитти Джованни (1842–1928). Итальянский политический и государственный деятель. В 1889–1890 гг. – министр казначейства; в 1901–1903 гг. – министр внутренних дел; в 1892–1893, 1903–1905, 1906–1909, 1911–1914, 1920–1921 гг. – премьер-министр. С начала Первой мировой войны, опасаясь неблагоприятного исхода войны для Италии, выступал против участия в ней; возглавлял лагерь «нейтралистов».

169

Цзяо-Чжоу (Киао-Чау) – германская колония в Китае, существовавшая в 1898–1914 гг.; находилась на южном побережье Шаньдунского полуострова в провинции Шаньдун на севере Китая (административный центр – город Циндао). Название «Jiaozhou» было романизировано как «Kiauchau» или «Kiao-Chau» в английском языке и «Kiautschou» или «Kiaochau» в немецком. После начала Первой мировой войны взята японцами после осады в октябре 1914 г.

170

Юань Шикай (1859–1916). Китайский военный лидер и политический деятель. С 1901 г. – генерал-губернатор провинции Чжили; в 1901–1907 гг. произвел реорганизацию армии, учредил учебные заведения и модернизировал промышленность Северного Китая; с 1907 г. – министр иностранных дел Китая; с началом Синьхайской революции (1911) назначен главнокомандующим императорской армией и премьер-министром. В 1912 г. избран президентом Китайской Республики; в 1914 г. распустил парламент и установил режим личной диктатуры; в 1916 г. провозгласил себя императором; планы восстановления монархии привели к восстанию военных в провинции Юньнань, распространившемуся по всему центральному и южному Китаю и переросшему в многолетнюю гражданскую войну.

171

Воронцов-Дашков Илларион Иванович (1837–1916). Граф, генерал-адъютант (1875), генерал от кавалерии (1890). Участник военных действий в Туркестане (1865), Русско-турецкой войны (1877–1878). В 1881–1897 гг. – главноуправляющий государственным коннозаводством, министр императорского двора и уделов, канцлер Российских Царских и Императорских орденов, член Государственного совета (с 1897); с 1905 г. – наместник на Кавказе, главнокомандующий войсками Кавказского военного округа, войсковой наказной атаман Кавказских казачьих войск. С началом Первой мировой назначен главнокомандующим Кавказской армией; ведал в основном вопросами тыла; фактически передал командование армией генералу А. З. Мышлаевскому, а затем – генералу Н. Н. Юденичу. В августе 1915 г. освобожден от командования армией.

172

Речь идет о телеграфном аппарате Юза, изобретенном в 1855 г. британским физиком Давидом Юзом (1831–1900).

173

Александр III Александрович (1845–1894). Император Всероссийский (1881–1894), второй сын Императора Александра II и Марии Александровны. В досоветской отечественной историографии получил имя Царя-Миротворца. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. командовал Рущукским отрядом. Во внутренней политике предпринял ряд мер для облегчения последствий Крестьянской реформы 1861 г. – понизил выкупные платежи, узаконил обязательность выкупа крестьянских наделов, создал Крестьянский поземельный банк и др. Впоследствии провел в стране преобразования, получившие в историографии название «контрреформ», во многом направленные на ограничение преобразований 1860–1870 гг. Проводил взвешенную внешнюю политику, благодаря чему России не участвовала в столкновениях с великими державами. При Александре III был заключен Франко-русский союз (1891–1893), закончилось присоединение к России Средней Азии (1885).

174

Текст приказа см. в этой книге в разделе документы (С.??).

175

Орлов Владимир Николаевич (1868–1927). Князь, генерал-лейтенант (1915). Из Пажеского корпуса выпущен корнетом в Лейб-гвардии Конный полк. С 1901 г. – помощник начальника военно-походной канцелярии Его Величества; флигель-адъютант (с 1903); с 1906 г. – начальник военно-походной канцелярии Его Величества. Входил в ближайшее окружение Николая II, фактически выполнял обязанности личного доверенного секретаря Государя по военным делам. В августе 1915 г. назначен в распоряжение наместника на Кавказе Великого князя Николая Николаевича; с ноября 1915 г. – помощник по гражданской части наместника на Кавказе. В феврале 1917 г. отстранен от должности, в марте – уволен от службы. В эмиграции проживал во Франции.

176

Так называли князя Владимира Орлова в придворных сферах.

177

Чрезмерно (фр.).

178

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924). Политический деятель, лидер партии Союз 17 октября (партии октябристов). В 1906–1907 гг. – член Государственного совета; в 1907–1917 гг. – депутат Государственной думы 3-го и 4-го созывов; с 1911 г. – председатель думы. В годы Первой мировой войны участвовал в создании Прогрессивного блока; один из его лидеров. В феврале 1917 г. возглавил Временный комитет Государственной думы; вел переговоры комитета с лидерами исполкома Петроградского совета о составе Временного правительства. Во время Октябрьского переворота находился в Петрограде; позднее выехал на Дон, находился при Добровольческой армии, участвовал в Первом Кубанского походе. С 1920 г. в эмиграции; автор мемуаров «Крушение империи» (1927).

179

Воейков Владимир Николаевич (1868–1947). Генерал-майор (1909), Флигель-адъютант (1906). Зять графа В. Б. Фредерикса. В 1909–1913 гг. – командир Лейб-гвардии Гусарского полка. С декабря 1913 г. – дворцовый комендант. Во время Февральской революции 1917 г. распоряжением Временного правительства был выслан из Ставки, заключен в Петропавловскую крепость; позднее освобожден. В 1918 г. жил в Петрограде на нелегальном положении. В эмиграции проживал в Бельгии, затем в Финляндии.

180

Гоф-фурьер – должность придворного служителя в Российской империи. Во всех дворцовых управлениях состояли для ближайшего заведования прислугой.

181

Гофмаршал – придворный чин III класса в Табели о рангах в России (введен в 1726 г.); ведал делами по довольствию двора, организации приемов и путешествий, содержал стол Императорской семьи, руководил придворными служителями.

182

В Российской империи проспект был назван в честь выдающегося русского военачальника генерала от инфантерии Евгения Александровича Головина (1782–1858). С 1918 г. по наше время – тбилисский Проспект Руставели.

183

Юденич Николай Николаевич (1862–1933). Выдающийся русский полководец, генерал от инфантерии (1915). Участник Русско-японской войны (1904–1905). С началом Первой мировой войны на Кавказском театре военных действий был назначен начальником штаба Кавказской армии; с декабря – командующий Сарыкамышского отряда (в Сарыкамышской операции окружил и пленил главные силы 3-й турецкой армии). С января 1915 г. – командующий Кавказской армией. Успешно провел Алашпертскую, Эрзерумскую, Трапезундскую, Огнотскую и другие операции. За время боев на Кавказском фронте в 1914–1917 гг. русские войска не проиграли ни одного сражения; был удостоен трех степеней ордена Святого Георгия. С марта 1917 г. – главнокомандующим войсками Кавказского фронта; в конце мая отстранен от должности как «сопротивляющийся указаниям Временного правительства», переведен в распоряжение военного министерства. В ноябре 1918 г. эмигрировал в Финляндию, затем в Эстонию. В июне 1919 г. назначен А. В. Колчаком главнокомандующим войсками на Северо-Западе. В сентябре 1919 г. Северо-Западная армия под его командованием перешла в наступление и подошла к окрестностям Петрограда; в конце октября ввиду подавляющего превосходства РККА в силах потерпел поражение; отступил с армией в Эстонию. С февраля 1920 Юденич уехал из Таллинна в Ригу, затем в Англию, позднее перебрался во Францию.

184

Болховитинов Леонид Митрофанович (1871–1925). Генерал-лейтенант (1917). Участник Китайского похода (1900–1901) и Русско-японской войны (1904–1905). С началом Первой мировой войны – генерал-квартирмейстер штаба Кавказского военного округа; с октября 1914 г. – генерал-квартирмейстер штаба Кавказской армии; с январе 1915 г. (после сражения при Сарыкамыше) – исполняющий должность начальника штаба Кавказской армии; в июне 1917 г. переведен на Западный фронт; командующий 1-м армейским корпусом. В 1918 г. на службе в РККА; числился при Высшем военном совете, находился при штабе Главкома Красной армией Северного Кавказа. В августе 1918 г. был арестован чинами Добровольческой армии при занятии Екатеринодара, куда пробрался к своей семье. Предан военно-полевому суду, приговорен к смертной казни, замененной генералом А. И. Деникин разжалованием в рядовые; в качестве рядового служил в частях Дроздовской дивизии; после почти годичной службы за отличия в боях восстановлен Деникиным в чине. В начале 1920 г. принял от Кубанского атамана генерала Н. А. Букретова должность военного министра Кубанского правительства. В Русской армии генерала П. Н. Врангеля занимал должность инспектора классов Кубанского Алексеевского военного училища. В эмиграции проживал в Болгарии.

185

Гольц Кольмар фон дер (Гольц-паша) (1843–1916). Прусский генерал-фельдмаршал (1911), турецкий мушир (маршал) (1897). Участник Франко-прусской войны (1870–1871). С 1883 г. (после сближения Германии с Турцией) состоял на службе у османских султанов; заведовал военно-учебными заведениями; с 1886 г. – помощник начальника турецкого Генерального штаба; реорганизовал турецкую армию, победившую в войне с Грецией (1897). В 1896 г. возвращен в Германию, назначен командиром 5-й пехотной дивизии; с 1899 г. – шеф инженерного и пионерного корпуса, генерал-инспектор укреплений; с 1902 г. – командир 1-го армейского корпуса; с 1907 г. – генерал-инспектор военно-учебных заведений Германии, затем генерал-инспектор 6-й армейской инспекции. В 1909–1912 гг. – вице-председатель Высшего военного совета Турции, затем в отставке. С началом Первой мировой войны вновь на службе; генерал-губернатор оккупированной Бельгии. В ноябре 1914 – апреле 1915 г. – адъютант султана Мехмеда V; фактически руководил военными действиями турецкой армии; с апреля 1915 г. – командующий 1-й турецкой армией; с октября – командующий 6-й турецкой армией; руководил германскими и турецкими войсками в Месопотамии. 23 декабря 1915 г. разбил английского генерала Ч. Таунсенда при Ктесифоне. Умер от тифа.

186

Наследник престола (перс.).

187

Баратов Николай Николаевич (1865–1932). Генерал от кавалерии (1917). Участник Русско-японской войны (1904–1905). На фронт Первой мировой войны вышел начальником 1-й Кавказской казачьей дивизии (с 1912); с октября 1915 г. – командующий отдельным экспедиционным корпусом в Персии (с апреля 1916 г. Кавказским кавалерийский корпус); с марта 1917 г. – главный начальник снабжений Кавказского фронта и главный начальник Кавказского военного округа; с апреля – командир 5-го Кавказского армейского корпуса, июле возвращен на пост командующего Кавказского кавалерийского корпуса в Персии. Участник Белого движения на Юге России; с 1918 г. – представитель Добровольческой армии (позднее ВСЮР) в Закавказье; в марте – апреле 1920 г. – управляющий министерством иностранных дел в Южнорусском правительстве. В эмиграции с 1920 г., проживал во Франции.

188

Таунсенд Чарльз (1861–1924). Британский военный деятель, генерал-майор (1911). С началом Первой мировой войны направлен в Британскую Индийскую армию, участвовавшую в боевых действиях в Месопотамии против Турции. В 1915 г. возглавил отряд, направленный для захвата Багдада; в ноябре в боях у Ктесифона понес большие потери от турецких войск, отступил на юг, укрывшись в Эль-Куте; в декабре 1915 – марте 1916 г. выдерживал осаду турецких войск; капитулировал в апреле 1916 г. (в плен к туркам попало более 10 000 британских военнослужащих, в том числе сам Таунсенд. С 1920 г. в отставке.

189

Вино откупорено, надо его пить (фр.).

190

Белосельский-Белозерский Сергей Константинович (1867–1951). Князь, генерал-лейтенант (1916). На фронт Первой мировой войны выступил командиром 1-й бригады 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии (с 1913); в ноябре 1914 г. временно командовал 2-й Гвардейской кавалерийской дивизией; позднее – 1-й бригадой 2-й Кавказской кавалерийской дивизии; в июле – декабре 1915 г. – командующий 3-й Донской казачьей дивизией; с декабря 1915 г. – командующий (затем начальник) Кавказской кавалерийской дивизией, с которой действовал в Персии в составе отряда генерала Н. Н. Баратова. В конце 1917 г. в распоряжении военного министра в Петрограде. Участник гражданской войны в Финляндии, находился при штабе генерала К. Г. Маннергейма. В начале 1919 г. назначен представителем лондонской Особой военной миссии по оказанию помощи армиям генерала Е. К. Миллера, Н. Н. Юденича, А. И. Деникина и адмирала А. В. Колчака. В мае 1919 г. организовал несколько неофициальных встреч генералов Юденича и Маннергейма; представителя генерала Юденича в Финляндии. В эмиграции проживал в Англии.

191

Гамалий Василий Данилович (1884–1956). Кубанский казак, полковник. В годы Первой мировой войны – командир сотни 1-го Уманского бригадира Головатого полка Кубанского казачьего войска; во время Персидской кампании в апреле 1916 г. совершил протяженный рейд по тылам турецких войск для соединения с британскими войсками в Месопотамии; за проявленное мужество и храбрость награжден орденом Святого Георгия 4-й степени, а также британской наградой. Во время Гражданской войны участник Белого движения на Юге России; в 1918–1919 гг. – командир партизанской Георгиевской сотни, затем командир 2-го Кабардинского конного и 3-го Уманского полков; в 1920 г. – командир конной бригады. В эмиграции с 1920 г.

192

Штюрмер Борис Владимирович (1848–1917). Государственный деятель, Служил в министерствах юстиции и двора; с 1894 г. – Нижегородский губернатор, с 1896 г. – Ярославский губернатор; с 1902 г. – директор Департамента общих дел министерства внутренних дел (был одним из ближайших сотрудников министра В. К. Плеве). Член Государственного совета (с 1904). В январе 1916 г. назначен председателем Совета министров, одновременно, в марте – июле 1916 г., – министр внутренних дел, с июля – министр иностранных дел; в отставке с ноября 1916 г. После февраля 1917 г. арестован Временным правительством; умер в заключении в Петропавловской крепости.

193

Андрей Владимирович Романов (1879–1956). Великий князь, генерал-майор (1915); четвертый сын Великого князя Владимира Александровича и Марии Павловны, внук Александра II. С началом Первой мировой войны состоял при Генеральном штабе; с мая 1915 г. – командующий Лейб-гвардии Конной артиллерией; в апреле 1917 г. уволен от службы. С 1920 г. в эмиграции.

194

Литвинов Максим Максимович (Макс Валлах) (1876–1951). Революционер, советский государственный и партийный деятель, дипломат. Член РСДРП с 1898 г. К началу Первой мировой войны в эмиграции; агент «Искры», ведал транспортировкой газеты в Россию; в феврале 1915 г. по поручению ЦК РСДРП выступил на конференции социалистов стран Антанты в Лондоне с заявлением, осуждающим войну. В 1918 г. назначен дипломатическим представителем РСФСР в Великобритании (британское правительство не признало его полномочий и задержало как заложника); в 1918–1921 гг. – член коллегии Народного комиссариата иностранных дел; в 1920 г. – полпред в Эстонии. С 1921 г. – заместитель наркома иностранных дел; в апреле – мае 1922 г. – заместитель руководителя советской делегации Г. В. Чичерина на Генуэзской конференции, в июне – июле 1922 г. – глава делегации на Гаагской конференции. В 1930–1939 гг. – нарком иностранных дел СССР; в 1941–1943 заместитель наркома иностранных дел, одновременно посол СССР в США; в 1942–1943 гг. – посланник СССР на Кубе.

195

Чхеидзе Николай Семенович (1864–1926). Российский и грузинский политический деятель, один из лидеров меньшевизма. Депутат III (1907–1912) и IV (1912–1917) Государственных дум от Тифлисской губернии, председатель фракции меньшевиков IV Думе. После февраля 1917 г. – член Временного комитета Государственной думы, председатель Исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, председатель ВЦИК 1-го созыва. Участник Московского Государственного совещания (1917). После Октябрьского переворота – председатель Закавказского сейма (1918); с 1919 г. – председатель Учредительного собрания меньшевистского правительства Грузии. С 1921 г. в эмиграции.

196

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925). Князь, депутат I Государственной думы, председатель Всероссийского земского союза. Окончил юридический факультет Московского университета. Участвовал в подготовке съезда «Союза Освобождения» в ноябре 1905 г., входил в состав Тульского комитета кадетской партии. Депутат I Государственной думы от кадетской партии. Поддерживал контакты с масонскими ложами «Возрождение», «Полярная Звезда». В своих политических взглядах отстаивал принципы обновления России на путях реформ и широкой общественной деятельности. С началом Первой мировой войны возглавил Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, а после объединения со Всероссийским союзом городов – объединенный Земгор. Активно выступал за смену состава Совета министров и введение ответственного министерства. После февраля 1917 г. назначен первым председателем Временного Всероссийского правительства. 7 июля, после провала июньского наступления на фронте и выступления большевиков в Петрограде, ушел в отставку. После прихода к власти большевиков скрывался в Тюмени. В феврале 1918 г. был арестован, бежал в Омск, где дождался прибытия белых войск. После установления власти Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака направился в США для поиска средств для поддержки Белого движения. Назначен Колчаком главой Русского политического совещания в Париже (однако его полномочия не были признаны). В 1918–1920 гг. – глава Русского политического совещания в Париже. Создал беженские Биржи труда, в которые переводились значительные средства Земгора. Скончался в большой бедности.

197

Керенский Александр Федорович (1881–1970). Политический и общественный деятель. Окончил юридический факультет Петербургского университета (1904); с 1909 г. – присяжный поверенный Петербургской судебной палаты, выступал защитником в ряде политических процессов. Депутат 4-й Государственной думы, представитель фракции трудовиков. С марта 1917 г. официально вступил в партию социалистов-революционеров, стал одним из главных лидеров партии. Один из активных участников Февральской революции (1917). На протяжении 1917 г. входил во все составы Временного правительства: министр юстиции в первом составе Временного правительства (с марта), военный и морской министр во втором составе (с мая), министр-председатель (с июля, с сохранением должности военного и морского министра), с августа – Верховный главнокомандующий Русской армией. В эмиграции с 1918 г.; проживал во Франции, с 1940 г. – в США. Один из организаторов «Лиги борьбы за народную свободу». Автор мемуаров и исторических исследований.

198

Беляев Михаил Алексеевич (1863–1918). Генерал от инфантерии (1914). Участник Русско-японской войны (1904–1905). С началом Первой мировой войны назначен исполняющим должность начальника Генерального штаба; одновременно, с июня 1915 г. – помощник военного министра; с апреля 1916 г. – утвержден в должности начальника Генерального штаба; в августе 1916 г. снят с поста начальника Генштаба, назначен членом Военного совета и представителем русского командования при румынской Главной квартире. Член Военного совета (с 1916). С января 1917 г. – военный министр. В марте 1917 г. арестован распоряжением Временного правительства, заключен в Петропавловскую крепость; допрашивался Чрезвычайно комиссией Временного правительства; позднее освобожден. В 1918 г. арестован органами ЧК, расстрелян.

199

Михаил Александрович Романов (1878–1918). Великий князь; четвертый сын Александра III, младший брат Николая II; российский военачальник, генерал-лейтенант (1916), генерал-адъютант; член Государственного совета (1901–1917). С началом Первой мировой войны командовал Кавказской туземной конной дивизией; с февраля 1916 г. – 2-м Кавалерийским корпусом; с января 1917 г. – генерал-инспектор кавалерии. После отречения в марте 1917 г. Императора Николая II от Престола за себя и наследника в его пользу, после переговоров с представителями Государственной думы отказался от принятия власти и призвал к подчинению Временному правительству. В 1917 г. проживал в Гатчине (с августа – под арестом). В марте 1918 г. выслан большевиками в ссылку в Пермскую губернию; убит в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. сотрудниками местной ЧК.

200

Голицын Николай Дмитриевич (1850–1925). Князь, государственный деятель. С 1871 г. на различных государственных должностях; с 1879 г. – Архангельский вице-губернатор; с 1884 г. – вице-директор Хозяйственного департамента Министерства внутренних дел; с 1885 г. Архангельский губернатор; с 1893 г. – Калужский губернатор; с 1897 г. – Тверской губернатор. Член Государственного совета (с 1912). С 1915 г. – председатель комиссии по оказанию помощи русским военнопленным. С 27 декабря 1916 по 27 февраля 1917 г. – председатель Совета министров Российской империи. После февраля 1917 г. отошел от политической деятельности. В 1920–1924 гг. дважды подвергался арестам; в феврале 1925 г. вновь арестован, расстрелян по постановлению коллегии ОГПУ.

201

Полный текст телеграммы см. в этой книге в разделе документы (С.??).

202

Непенин Адриан Иванович (1871–1917). Вице-адмирал (1916). Участник Китайской кампании (1900–1901) и Русско-японской войны (1904–1905). В 1911–1914 г. – начальник службы связи штаба командующего морскими силами Балтийского моря. В Первую мировую войны основатель и (с июля 1914 г.) первый начальник службы связи Балтийского моря. С августа 1916 г. – командующий Балтийским флотом. Убит в марте 1917 г. в Гельсингфорском порту во время революционных беспорядков неизвестными лицами.

203

Саввич Сергей Сергеевич (1863–1939). Генерал от инфантерии (1915). В начале Первой мировой войны комендант крепости Владивосток (с 1913) и командир 4-го Сибирского армейского корпуса; одновременно в сентябре – ноябре 1914 г. – временно командующий войсками Приамурского военного округа, войсковой наказной атаман Амурского и Уссурийского казачьих войск. С мая 1915 г. – начальник штаба Юго-Западного фронта; с декабря 1915 г. – командир 16-го армейского, а в октябре 1916 г. – 18-го армейского корпусов; с октября 1916 г. – главный начальник снабжений армий Северного фронта. Во время Гражданской войны участвовал в Белом движении на Севере России; с ноября 1918 г. – генерал для поручений при штабе командующего союзными силами; в марте 1919 г. – инспектор военных школ войск Северной области; с сентября 1919 г. – начальником Национального ополчения Северной области, затем начальник снабжения и железнодорожных сообщений войск Северной области. С 1920 г. в эмиграции.

204

Гучков Александр Иванович (1862–1936). Политический и общественный деятель, один из основателей и лидеров партии «Союз 17 октября». Депутат III Государственной думы (в марте 1910 – марте 1911 гг. ее председатель). В годы Первой мировой войны председатель Центрального военно-промышленного комитета, член Особого совещания по обороне, участник «Прогрессивного блока». В качестве представителя Временного комитета Государственной думы 2 марта 1917 г. в Пскове принял отречение Николая II от Престола. В первом составе Временного правительства – военный и морской министр (до 2 мая 1917 г.). Участвовал в подготовке выступления Л. Г. Корнилова в августе 1917 г. В Гражданскую войну оказывал помощь Белому движению. С 1920 г. в эмиграции.

205

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976). Политический деятель, публицист. Выпускник юридического факультета Киевского университета (1900). С 1911 г. – сотрудник и редактор газеты «Киевлянин». Депутат II, III, и IV Государственных дум (фракция русских националистов и умеренных правых). 2 марта 1917 г. вместе с А. И. Гучковым принял отречение императора Николая II от Престола. С октября 1917 г. – глава Русского национального союза. Участник Белого движения на Юге России; в начале 1918 г. в рядах формирующейся на Дону Добровольческой армии (записался в армию на правах добровольца-военнослужащего); по заданию М. В. Алексеева отправился в Киев для организации помощи Добровольческой армии; в 1918–1919 гг. руководил работой созданной им разведывательно-осведомительной сети «Азбука» (главное направление деятельности – разведка и сбор информации для командования Добрармии), содействовал отправке пополнений в Добрармию, занимался издательской деятельностью. С 1920 г. в эмиграции. В 1925–1926 гг. нелегально приезжал в СССР; с 1930-х гг. жил в Югославии; в 1937 г. отошел от активной политической деятельности. В 1944 г. был арестован советскими оккупационными властями; доставлен в Москву; приговорен к 25-летнему сроку заключения. Автор многочисленных статей, очерков и книг.

206

Мария Федоровна (1847–1928). Российская императрица, супруга Александра III (с 28 октября 1866), мать императора Николая II. Дочь Кристиана, принца Глюксбургского, впоследствии короля Дании Кристиана IX. Покровительствовала Российскому обществу Красного Креста (РОКК); благодаря ее инициативе в бюджет РОКК шли пошлины за оформление загранпаспортов, железнодорожные сборы с пассажиров первого класса, а во время Первой мировой войны – «подепешный сбор», что позволило в значительной степени увеличить бюджет организации. В 1915 г. выступала против принятия на себя Николаем II Верховного главнокомандования. С 1919 г. в эмиграции, в Дании.

207

Заглавие известного романа г. [П. Н.] Краснова [ «От двуглавого орла к красному знамени». В 4-х кн. Berlin, 1921–1922]. – Прим. автора.

208

Название города Мурманска при его основании 4 октября 1916 г. Переименован в Мурманск Временным правительством 3 апреля 1917 г.

209

Полный текст приказа см. в этой книге в разделе документы (С.??).

210

Бубликов Александр Александрович (1875–1941). Политический деятель, инженер путей сообщения. Член IV Государственной думы от Пермской губернии, входил в Прогрессивный блок. 28 февраля 1917 г. приказал остановить царский поезд, направлявшийся из Ставки в Царское Село; 8 марта 1917 г., по решению Временного правительства, в составе делегации комиссаров Государственной думы прибыл в Могилев для ареста Николая II и препровождения его в Царское Село. После Февральской революции – комиссар в Министерстве путей сообщения. С осени 1917 г. в эмиграции.

211

Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам – общественно-политическая организация, возникшая в России после начала Первой мировой войны. Всероссийский земский союз был образован в июле 1914 г. в Москве на съезде уполномоченных губернских земств. Одновременно с ним в августе 1914 г. был основан Всероссийский союз городов. Первоначально земские союзы занимались в основном оказанием помощи больным и раненым, а также выполнением заказов главного интендантства по снабжению армии и помощи беженцам. Финансирование деятельности земцев происходило из государственных субсидий, а также взносов местных организаций союзов и пожертвований граждан. В июле 1915 г. на базе земств и городских дум был создан объединенный комитет – Земгор (Главный по снабжению армии комитет Всероссийских земского и городского союзов), занявшийся вопросами снабжения и вооружения армии. Уже в 1915 г. союз перешел к политической деятельности, сыграв свою роль в росте антиправительственных настроений в стране.

212

Долгоруков Павел Дмитриевич (1866–1927). Князь, политический деятель. В 1896–1898 гг. – камер-юнкер Императорского двора, с 1902 г. – статский советник. Один из основателей Союза земцев-конституционалистов (1903), Союза освобождения (1904) и партии кадетов. На 1-м съезде кадетской партии избран в ее ЦК. Депутат II Государственной думы от Москвы, председатель комиссии по народному образованию. Товарищ председателя партии кадетов в 1909 г. В годы Первой мировой войны – начальник передового отряда Всероссийского Союза городов. После февраля 1917 г. – сторонник сильной единоличной власти, способной вывести Россию из кризиса, участник Государственного совещания в Москве. Участник октябрьских боев 1917 г. в Москве, депутат Всероссийского Учредительного собрания. После ареста и заключения в Петропавловской крепости в феврале 1918 г. вернулся в Москву, где руководил организационной работой ЦК кадетской партии. Один из организаторов Всероссийского национального центра, товарищ председателя. Председатель Ростовского отделения ЦК кадетской партии. В 1920 г. руководитель Севастопольского отдела кадетской партии, глава «Объединения общественных и государственных деятелей». После эвакуации из Крыма в 1920 г. в Константинополе. В 1921 г. вошел в состав Русского совета; на совещании ЦК партии кадетов в Париже критиковал «новый курс» председателя партии П. Н. Милюкова за его «союз с социалистами». Организатор, товарищ председателя Национального комитета. С 1922 г. в Софии, готовил выборы в Русский совет; в конце 1923 г. – в Праге. Работал в составе комитета Союза городов. Предпринял две «вылазки» на территорию СССР – в 1924 и 1926 гг. Во время последней был арестован ОГПУ и расстрелян в июне 1927 г.

213

Хатисов Александр Иванович (1874–1945). Политический деятель. В 1902 г. был избран гласным Тифлисской городской думы; с 1905 г. – член городской управы. Участник Революции 1905–1907 гг. С 1907 г. – заместитель, в 1910–1917 гг. – городской голова Тифлиса. В годы Первой мировой войны – председатель Кавказского комитета Союза городов; один из организаторов армянских добровольческих дружин и помощи армянским беженцам. В конце декабря 1916 г. участвовал в совещании у Г. Е. Львова в Москве, на котором обсуждался план государственного переворота. В апреле 1918 г. после образования Закавказской Демократической Федеративной Республики – министром финансов и продовольствия, а также министром призрения правительства Закавказского сейма. В феврале – мае 1918 г. принимал участие в мирных переговорах с Турцией в Трапезунде и Батуме; после провозглашения в мае независимой Республики Армении подписал Батумский мирный договор. С октября 1919 г. – министр иностранных дел, с августа 1919 по май 1920 г. – премьер-министр Республики Армении. С 1920 г. в эмиграции.

214

Последующий рассказ впервые стал известным в обществе по статье в газете «Последние новости». Прежде включения его в мою книгу, я тщательно проверил сообщенные в нем факты путем расспроса лиц, причастных к нему и заслуживающих полного доверия. – Прим. автора.

215

Колчак Александр Васильевич (1874–1920). Русский военачальник и политический деятель, полярный исследователь, гидролог, адмирал (1918), действительный член Русского географического общества (1906), один из вождей Белого движения. Участник полярной экспедиции Э. В. Толля 1900–1902 гг. (один из островов в Таймырском заливе назван именем А. В. Колчака). Во время Русско-японской войны (1904–1905) до капитуляции участвовал в обороне Порт-Артура, находился в плену. С началом Первой мировой войны – один из разработчиков минной блокады немецких военно-морских баз на Балтийском море. С июля 1916 г. – вице-адмирал, командующий Черноморским флотом. В июне 1917 г. вышел в отставку, назначен начальником Российской военно-морской миссии в США; в ноябре, узнав об Октябрьском перевороте и намерении большевиков подписать мир с Германией, принял решение поступить на британскую военную службу. Осенью 1918 г. прибыл в Омск; в ноябре назначен на должность военного и морского министра в составе Совета министров Директории – объединенного антибольшевистского правительства. После переворота 18 ноября 1918 г. и ареста Директории избран Советом министров Верховным правителем России; принял звание Верховного главнокомандующего. Весной 1919 г. армии Колчака повели успешное наступление на Москву, но к лету основная группировка была разбита превосходящими силами РККА. Потерпев поражение, передал власть А. И. Деникину и атаману Г. М. Семенову, а командование Восточным фронтом – генералу В. О. Каппелю. 15 января 1920 г. был арестован войсками Чехословацкого корпуса, затем передан его эсеро-меньшевистскому Политическому центру в Иркутске. После перехода власти в городе к большевистскому Военно-революционному комитету расстрелян в ночь с 6 на 7 февраля 1920 г.

216

Роман Петрович Романов (1896–1978). Князь императорской крови, сын Великого князя Петра Николаевича и великой княгини Милицы Николаевны; правнук императора Николая I. Участник Первой мировой войны; в сентябре 1916 г. получив звание офицера, отправился на Кавказский фронт, где принял участие в боях за Эрзерум и Трапезунд; на фронте находился при своем дяде Великом князе Николае Николаевиче. В эмиграции с 1919 г.

217

Лицо, находившееся в то время в Ставке и имевшее возможность непосредственного сбора этих сведений. – Прим. автора.

218

Дубенский Дмитрий Николаевич (1857–1923). Генерал-майор (1912). С 1912 г. состоял для поручений V класса сверх штата при Главном управлении государственного коннозаводства; с июня 1915 г. – член совета управления. Издатель «Летописи войны с Японией», «Летописи Великой войны», газеты для армии и народа «Русское чтение» и др. В 1915 г. получил задание описать деяния Николая II во время Первой мировой войны; сопровождал Императора до его отъезда из Могилева; автор четырехтомных описаний царских поездок. После 1917 г. в эмиграции.

219

[Февральская революция 1917 г. (Документы Ставки Верховного главнокомандующего и Штаба главнокомандующего армиями Северного фронта). Подг. А. А. Сергеев] // Красный Архив. Т. [3] (22). [М., 1927. С. 3–70]. – Прим. автора.

220

«Очерки русской смуты» генерала [А. И.] Деникина [Т. 1. Париж, 1921]. – Прим. автора.

221

Даты в воспоминаниях П. К. Кондзеровского приведены по старому стилю (Юлианскому календарю).

222

Архангельский Алексей Петрович (1872–1959). Генерал лейтенант (1917). С началом Первой мировой войны – исполняющий должность дежурного генерала Главного штаба (на этой должности находился на протяжении почти всей войны; с апреля 1917 г. – дежурный генерал при Верховном главнокомандующем; с мая – начальник Главного штаба. С декабря 1917 г. оставил должность, продолжал возглавлять Управление по командному составу в Главном штабе (с мая 1918 г. – Всероссийский Главный штаб). Находясь на службе в РККА, поддерживал связь с московским отделением Национального центра, содействовал отправке офицеров в Добровольческую армию; ввиду угрозы провала бежал на Юг России. С февраля 1919 г. в Добровольческой армии в резерве чинов Главкома (по собственному настоянию был предан военно-полевому суду, который оправдал его и высоко оценил заслуги перед Добрармией); с мая 1919 г. – член комиссии по рассмотрению представлений к наградам и о производстве офицеров и классных чинов; с июня – помощник начальника Общего отдела военного управления (с оставлением на прежней должности); с ноября 1920 г. – дежурный генерал штаба Русской армии. После эвакуации из Крыма – начальник отделения личного состава, начальник общего отдела и дежурный генерал штаба Русской армии; с 1926 г. – начальник штаба Главнокомандующего, генерала П. Н. Врангеля. В эмиграции проживал в Бельгии. В 1938–1956 гг. – начальник РОВС, в 1949–1957 гг. – председатель Совета Российского зарубежного воинства. Умер в Брюсселе.

223

Саханский Сергей Петрович (1866 —?). Генерал-майор (1913). С 1905 г. – командир Гвардейского полевого жандармского эскадрона. Участник Первой мировой войны; с июля 1914 г. – комендант Ставки Верховного главнокомандующего.

224

«Товарищество пиво– и медоваренного завода Ивана Дурдина» было учреждено купцом первой гильдии Иваном Алексеевичем Дурдиным в 1839 г. Накануне войны «Товарищество Дурдина» имело одну из самых больших розничных сетей в Санкт-Петербурге.

225

Мышлаевский Александр Захарьевич (1856–1920). Генерал от инфантерии (1912). Профессор Николаевской академии Генштаба (с 1898); начальник Главного штаба (1908–1909); начальник Главного управления Генерального штаба (март – сентябрь 1909); командир 2-го Кавказского армейского корпуса (с сентября); помощник по военной части наместника на Кавказе (с декабря 1913). С началом Первой мировой войны – помощник командующего Кавказской армией; с марта 1915 г. в отставке за болезнью с мундиром и пенсией; с июля – вновь на службе, назначен в распоряжение военного министра; с ноября 1915 г. – председатель Комитета по делам металлургической промышленности Особого совещания по обороне государства; с марта 1917 г. – товарищ председателя Комиссии по улучшению быта военных чинов; с марта – командующий войсками Казанского военного округа; с июня – вновь в распоряжении военного министра.

226

Фролов Петр Александрович (1852 —?). Генерал от инфантерии (1907). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). В 1898–1903 гг. – помощник начальника Главного штаба; в 1903–1904 гг. – дежурный генерал Главного штаба; в 1904–1905 гг. – временно исполняющий должность начальника Главного штаба. Член Военного совета (с 1905). В годы Первой мировой войны – исполняющий должность главного начальника Петроградского военного округа (сентябрь 1915), затем главный начальник снабжения армий Северного фронта (сентябрь 1915 – апрель 1916; 1917). В 1916 г. – член Главного военного суда; в апреле 1916 – марте 1917 г. – помощник военного министра. Член Государственного совета (с января 1917). С мая 1917 г. – главный начальник снабжений армий Северного фронта.

227

Торклус Федор-Эмилий-Карл Иванович фон (1858 —?). Генерал от инфантерии (1916). К началу Первой мировой войны – начальник 6-й пехотной дивизии (с 1910). Участвовал в походе в Восточную Пруссию; из окружения корпусов 2-й армии вышел с группой штаба 6-й пехотной дивизии; командир восстановленного 15-го армейского корпуса (с октября 1914); с января 1917 г. – член Военного совета. Уволен от службы в 1918 г.

228

Редигер Александр Федорович (1853–1920). Военный и государственный деятель, генерал от инфантерии (1907), участник Русско-турецкой войны (1877–1878). В 1882–1883 гг. – товарищ военного министра Болгарии в чине полковника болгарской армии, ведал хозяйственной частью; с 1884 г. – делопроизводитель канцелярии Военного министерства, помощник начальника канцелярии, начальник канцелярии (с января 1901). Профессор Николаевской академии Генерального штаба (с 1884). С июня 1905 по март 1909 г. занимал пост военного министра. Член Государственного совета (1905–1917); член Совета государственной обороны (1905–1909). Автор ряда военно-научных трудов, в том числе «Унтер-офицерский вопрос в главных европейских армиях» (1880), «Заметки по военной администрации» (1885), «Мобилизация войск» (1886), «Комплектование и устройство вооруженной силы» (1892–1894), «История моей жизни. Воспоминания военного министра» (1899) и др.

229

Ронжин Сергей Александрович (1869–1929). Генерал-лейтенант (1916). Помощник начальника отдела военных сообщений Главного управления Генерального штаба (с 1913); начальник отдела военных сообщений управления (с мая 1914). С началом Первой мировой войны – начальник военных сообщений при Верховном главнокомандующем; С октября 1915 – исполняющий должность главного начальника (позднее – начальник) военных сообщений. С января 1917 г. – в распоряжении военного министра, с мая – в резерве чинов при штабе Одесского военного округа. Участник Белого движения на Юге России; с июля 1919 г. – в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР. В эмиграции с 1920 г., проживал в Югославии.

230

Кирилл Владимирович (1876–1938). Великий князь; второй сын Великого князя Владимира Александровича (третьего сына Императора Александра II) и Великой княгини Марии Павловны; двоюродный брат Николая II. С началом Первой мировой войны служил в штабе Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича; с 1915 г. – командир Гвардейского экипажа. В эмиграции в 1924 г. провозгласил себя Императором Всероссийским Кириллом I (не был признан частью Императорской семьи – вдовствующей Императрицей Мария Федоровной, великими князьями Николаем и Петром Николаевичами и др.).

231

Петрово-Соловово Борис Михайлович (1861–1925). Генерал-майор (1905). Флигель-адъютант (1902–1905); произведен в генерал-майоры с зачислением в свиту Его Императорского Величества. С началом Первой мировой войны – генерал для поручений при Верховном главнокомандующем. Уволен от службы за болезнью в сентябре 1917 г.

232

Орлов Иван Давыдович (1870–1918). Генерал-майор (1913). Участник Русско-японской войны (1904–1905). С 1913 г. – командир Лейб-гвардии Казачьего полка; с января 1914 г. – в свите Великого князя Николая Николаевича. В начале Первой мировой войны – генерал для поручений при Верховном Главнокомандующем; с января 1915 г. – командир 3-й бригады 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии; с декабря 1915 г. – командир Забайкальской казачьей бригады (позднее – 1-й Забайкальской казачьей дивизии); с марта 1917 г. – командир 9-й Донской казачьей дивизии. Участник Белого движения на Юге России; в январе 1918 г. в Донской армии, начальник войск Макеевского района, позднее в распоряжении атамана. Взят в плен красными в Новочеркасске, убит.

233

Ненюков Дмитрий Всеволодович (1869–1929). Вице-адмирал (1916). Участник Русско-японской войны (1904–1905). С началом Первой мировой войны – начальник военно-морского управления Ставки Верховного главнокомандующего; в начале 1915 г. – командир отряда судов в устье Дуная. Участник Белого движения на Юге России; в 1917–1918 гг. – начальник Одесского центра Добровольческой армии; после занятия Одессы французскими войсками – начальник управления военно-морской базы; с августа 1919 г. – командующий Черноморским флотом ВСЮР. В феврале 1920 г. уволен главкомом генералом А. И. Деникиным от службы за поддержку генерала П. Н. Врангеля; с апреля 1920 г. – вновь командующий Черноморским флотом. Организатор успешной эвакуации белых из Крыма в ноябре 1920 г. В эмиграции проживал в Югославии.

234

Нёмитц Александр Васильевич (1879–1967). Контр-адмирал (1917), советский военно-морской деятель, вице-адмирал (1941). В начале Первой мировой войны – штаб-офицер Черноморской оперативной части Морского Генерального штаба, затем в Ставке Верховного главнокомандующего; в 1915–1917 гг. – капитан канонерской лодки «Донец», затем командир 5-го дивизиона эскадренных миноносцев, 1-го дивизиона эскадренных миноносцев, минной дивизии; с августа 1917 г. – командующий Черноморским флотом. В Гражданскую войну в РККА; с 1919 г. на Красном флоте, в резерве Наркомата по военно-морским делам, в феврале 1920 – декабре 1921 г. – командующий Морскими силами РСФСР. С 1924 г. состоял для особо важных поручений при РВСР; одновременно на преподавательской работе в Военно-морской и Военно-воздушной академиях (1926–1928). С 1930 г. – заместитель инспектора ВМС РККА. В 1940–1947 гг. – профессор кафедр стратегии и тактики Военно-морских и Военно-воздушных академий. С 1947 г. в отставке.

235

Должность начальника канцелярии Военного министерства, а во время войны должность Начальника снабжений Западного фронта, занимал Н. А. Данилов, известный под именем Данилова «рыжего». – Прим. автора.

236

По всей видимости, речь идет о князе Михаиле Михайловиче Голицыне (1840–1918), генерале от кавалерии (1912), генерал-адъютанте (1909), участнике Русско-турецкой войны (1877–1878). Погиб в 1918 г. в Петрограде во время красного террора.

237

Менгден Дмитрий Георгиевич (1873–1953). Граф, полковник (1911). В 1912–1914 гг. – адъютант главнокомандующего войсками Гвардии и Петербургского военного округа Великого князя Николая Николаевича. С началом Первой мировой войны с июля 1914 г. – адъютант Верховного главнокомандующего; с августа 1915 г. – адъютант главнокомандующего Кавказской армией; с апреля 1917 г. – в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа. В эмиграции проживал во Франции.

238

Коцебу Александр Павлович (1876–1945). Полковник (1913). В 1912–1913 гг. – адъютант главнокомандующего войсками Гвардии и Петербургского военного округа; с 1913 г. – адъютант Великого князя Николая Николаевича. В годы Первой мировой войны оставался в должности адъютанта при Великом князе Николае Николаевиче, сначала как Верховного главнокомандующего, затем – главкома Кавказской армией; с сентября 1916 г. – командир 16-го драгунского Тверского полка. В эмиграции проживал во Франции.

239

Дерфельден Иван Христофорович фон. Флигель-адъютант, штаб-ротмистр, адъютант Великого князя Николая Николаевича.

240

Голицын Владимир Эммануилович (1884–1954). Князь, штабс-ротмистр. В годы Первой мировой войны – адъютант Великого князя Николая Николаевича. С июля 1919 г. в эмиграции в Англии.

241

По всей видимости, речь идет о князе Владимире Георгиевиче Кантакузине (1872–1937), генерал-майоре (1917), участнике Первой мировой войны, командире 9-го конно-артиллерийского дивизиона. В августе 1914 г. за отбитие трех атак венгерских гусар на батарею награжден орденом Святого Георгия 4-й степени, а за бои на р. Сан в феврале 1915 г. – Георгиевским оружием. Позднее исполнял обязанности инспектора артиллерии 2-го кавалерийского корпуса; с марта 1917 г. – командир 9-го гусарского Киевского полка, с мая – командир Лейб-гвардии гусарского полка. Участник Белого движения на Востоке России; с июля 1919 г. в резерве чинов при управлении дежурного генерала при Верховном главнокомандующем адмирале А. В. Колчаке; с августа – временно исполняющий должность заведующего войсковым ремонтом армий Восточного фронта; с сентября 1919 г. – начальник Уфимской кавалерийской дивизии; участник Сибирского Ледяного похода. В эмиграции проживал во Франции, затем в Румынии.

242

Тундутов Данзар Давидович (1888–1923). Калмыцкий князь, генерал-майор. Офицер Лейб-гвардии Гродненского гусарского полка. Во время Первой мировой войны – адъютант начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Н. Н. Янушкевича; с августа 1915 г. – на Кавказском фронте. Участник Белого движения на Юге России; в 1918 г. – атаман Астраханского казачьего войска, командир Астраханского корпуса; в январе 1919 г. отстранен от должности как дискредитировавший себя сотрудничеством с немцами, лишен атаманского звания; в октябре 1919 г. выслан А. И. Деникиным с территории подконтрольной ВСЮР. В 1922 г. вернулся в Россию, арестован Восточным отделом ГПУ, позднее освобожден; безуспешно пытался устроиться на службу в РККА; в 1923 г. вновь арестован, приговорен к расстрелу.

243

Раттель (Раттэль) Николай Иосифович (1875–1939). Генерал-майор (1916). Участник Русско-японской войны (1904–1905). С началом Первой мировой войны – штаб-офицер для делопроизводства и поручений управления начальника военных сообщений при Верховном главнокомандующем; с мая 1915 г. – командир 12-го пехотного Великолуцкого полка; с июня 1916 г. – помощник генерал-квартирмейстера, с июня 1917 г. – генерал-квартирмейстер штаба Юго-Западного фронта; с августа – генерал-квартирмейстер штаба Западного фронта; с сентября – начальник военных сообщений театра военных действий. С 1918 г. – в РККА; с октября – начальник Всероглавштаба; с июня 1920 г. – член Особого совещания при Главкоме и председатель Военно-законодательного совета при РВСР. С 1922 г. – в распоряжении Главкома Вооруженных сил Республики, затем в Центральном управлении военных сообщений; с 1925 г. – в резерве РККА. Расстрелян в 1938 г. по обвинению в участии в контрреволюционной организации (реабилитирован в 1956 г.).

244

Ушаков Константин Михайлович (1871–1943). Генерал-майор (1915). В начале Первой мировой войны офицер Управления начальника военных сообщений Верховного главнокомандующего; в 1915 г. – командир 24-го пехотного Симбирского полка; с октября 1915 г. – начальник этапно-хозяйственного отдела штаба 8-й армии; с октября 1916 г. – начальник военных сообщений армий Северного фронта; с ноября 1917 г. состоял в распоряжении начальника штаба главкома армиями Северного фронта. В Гражданскую войну в РККА.

245

Загю Михаил Михайлович (1875–1951). Генерал-майор (1917), генерал-лейтенант (1940). К началу Первой мировой войны – начальник отделения Главного управления Генерального штаба. С началом боевых действий – штаб-офицер для делопроизводства и поручений Управления начальника военных сообщений при Верховном главнокомандующем; с октября 1915 г. – начальник почтово-телеграфной и этапно-транспортной части Главного управления военных сообщений; с августа 1916 г. – командир 14-го особого пехотного полка; в 1917 г. – помощник начальника военных сообщений штаба армий Юго-Западного фронта, с сентября – помощник начальника военных сообщений армейского театра военных действий; последний генерал-квартирмейстер Ставки (до марта 1918). С 1918 г. в РККА; с февраля – начальник Военных сообщений Высшего Военного совета; с сентября 1918 г. – начальник одного из управлений Полевого штаба, затем помощник начальника Всероглавштаба. С 1920 г. – преподаватель в Военной академии имени М. В. Фрунзе. В 1920-х гг. дважды арестовывался ВЧК. С 1932 г. – руководитель кафедры управления войсками Военно-химической академии РККА.

246

Юзефович Яков Давыдович (1872–1929). Генерал-лейтенант (1917). Участник Русско-японской войны (1904–1905). К началу Первой мировой войны – полковник, исполняющий должность помощника начальника отдела по устройству и службе войск Главного управления Генерального штаба (с 1913). С началом войны – исполняющий должность генерала для делопроизводства и поручений управления дежурного генерала при Верховном главнокомандующем; с августа 1914 г. – начальник штаба Кавказской туземной конной дивизии; с февраля 1916 г. – начальник штаба 2-го кавалерийского корпуса; с апреля 1917 г. – генерал-квартирмейстер, а с мая – 1-й генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем; с июня – командующий 12-й кавалерийской дивизией; с сентября – командир 26-го армейского корпуса; в сентябре – ноябре – командующий 12-й армией. Участник Белого движения на Юге России; с середины 1918 г. – в Добровольческой армии; с января 1919 г. – начальник штаба Кавказской Добровольческой армии генерала П. Н. Врангеля; летом – осенью 1919 г. – командир 5-го конного корпуса. В апреле 1920 г. руководил укреплением позиций на крымских перешейках и строительством Юшунской подъездной дороги; с мая 1920 г. – инспектор кавалерии в Русской армии генерала Врангеля. В эмиграции проживал сначала в Германии, затем в Польше.

247

Нерике Александр Карлович фон (1876–1934). Генерал-майор (1916). К началу Первой мировой войны полковник, делопроизводитель Главного управления Генерального штаба (с 1913). С началом войны – офицер Управления дежурного генерала Ставки Верховного главнокомандующего; с октября 1915 г. – командир 148-го пехотного Каспийского полка; с декабря 1916 г. – в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа; с февраля 1917 г. – начальник этапно-хозяйственного отдела штаба 7-й армии. С июня 1918 г. – в армии Украинской державы. Участник Белого движения на Юге России; в 1919 г. состоял в резерве чинов войск Киевской области, с октября – в резерве чинов войск Новороссийской области. В эмиграции проживал в Болгарии, затем во Франции и в США.

248

Гаслер Александр Николаевич (1880–1969). Полковник (1916). К началу Первой мировой войны – начальник 4-го отделения отдела по устройству и службе войск Главного управления Генерального штаба (с июля 1914). С началом войны – исполняющий должность штаб-офицера для делопроизводства и поручений Управления дежурного генерала при Ставе Верховного главнокомандующего (июль 1914 – январь 1917); с февраля 1917 г. – начальник Строевого отдела Главного управления Генерального штаба; с августа – командир 7-го особого пехотного полка. Уволен от службы в декабре 1917 г. В 1918 г. находился в Париже, в распоряжении представителя Русской армии во Франции генерала М. И. Занкевича.

249

Моторный Виктор Иванович (1881–1949). Полковник (1916). К началу Первой мировой войны – исполняющий должность помощника начальника отделения Главного управления Генерального штаба. С началом войны – исполняющий должность штаб-офицера для делопроизводства и поручений управления дежурного генерала при Ставе Верховного главнокомандующего (в декабре 1914 г. утвержден в должности); с августа 1917 г. – исполняющий должность начальника организационного отдела Управления дежурного генерала. В Гражданскую войну в РККА; в конце 1917 – июле 1919 г. занимал должности в Всероглавштабе; в 1920 г. – начальник штатной части Штатно-тарифного отдела Управления делами РВСР. В 1931 г. арестован по делу «Весна», отсидел 10 лет исправительно-трудовых лагерей. Умер в ссылке.

250

Балашов Иван Степанович (1868 —?). Полковник (1909). К началу Первой мировой войны – начальник отдела Главного штаба (с 1913). С началом войны – штаб-офицер для делопроизводства и поручений Управления дежурного генерала при Ставке Верховного главнокомандующего.

251

Барсов Сергей Федорович (1871 —?). Полковник (1912). К началу Первой мировой войны – помощник начальника отдела Главного штаба (с 1909). С началом войны – штаб-офицер для делопроизводства и поручений Управления дежурного генерала при Ставке Верховного главнокомандующего.

252

Зальца Антон Егорович фон (1843–1916). Барон, генерал от инфантерии (1908). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). У началу Первой мировой войны – командующий войсками Казанского военного округа (с 1912 г.). С началом войны – командующий 4-й армией, управление которой было сформировано на базе командования округа; потерпел поражения в первом бою у Красника 10–12 августа 1914 г.; отстранен от командования. В сентябре – октябре – командующий войсками Казанского военного округа; с ноября 1914 г. – комендант Петропавловской крепости; в ноябре 1914 – марте 1915 г. – исполняющий должность главного начальника Петроградского военного округа.

253

Гейсман Платон Александрович (1853–1919). Генерал от инфантерии (1913). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). Профессор Николаевской академии Генерального штаба. В Первую мировую войну вступил командиром 16-го армейского корпуса (с 1911); в октябре 1914 г. сдал командование, зачислен в резерв чинов при штабе Киевского военного округа; с января 1915 г. – член Военного совета; январе – августе 1915 г. одновременно занимал пост главного начальника Казанского военного округа. В годы Гражданской войны проживал в Петрограде; приват-доцент Петроградского университета.

254

Добрышин Филипп Николаевич (1855–1920). Генерал-лейтенант (1909). В Первую мировую войну вступил начальником 3-й гренадерской дивизии (с мая 1914); после боя на фронте Замостье – Плоске – Завады отрешен от должности распоряжением командующего 5-й армией генерала П. А. Плеве. С сентября – в резерве чинов при штабе Киевского военного округа; с октября – начальник Львовского железнодорожного узла; с ноября 1914 г. – в распоряжении главного начальника снабжений армий Юго-Западного фронта; с мая 1915 г. – исполняющий должность начальника штаба, с января 1917 г. – начальник штаба Казанского военного округа. В январе 1918 г. уволен в отставку. С июня 1918 г. в РККА; член Технического комитета при главном начальнике снабжений.

255

Эверт Алексей Ермолаевич (1857–1926). Генерал от инфантерии (1911), генерал-адъютант (1915). Участник Русско-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. Первую мировую войну начал командующим 10-й армией; командующий 4-й армией (август 1914 – август 1915); главнокомандующий армиями Западного фронта (август 1915 – март 1917). После февраля 1917 г. снят с должности, уволен от службы. Во время Гражданской войны арестовывался большевиками. Умер в Советской России.

256

Клембовский Владислав Наполеонович (1860–1921). Генерал от инфантерии (1915). Участник Русско-японской войны (1904–1905). К началу Первой мировой войны генерал-лейтенант, начальник 9-й пехотной дивизии, во главе которой выступил на фронт. С осени 1914 г. – командир 16-го армейского корпуса; в декабре 1915 г. – начальник штаба армий Юго-Западного фронта, тогда же назначен командующим 5-й армией (в начале 1916 г. заболел, сдал командование армией). В 1916 г. вернулся на пост начальника штаба Юго-Западного фронта, участвовал в разработке плана Брусиловского прорыва. С октября 1916 г. – командующий 11-й армией; с декабря 1916 по апрель 1917 г. – помощник начальника и временно исполняющий должность начальника штаба Верховного главнокомандующего. С июня 1917 г. – главнокомандующий армиями Северного фронта. Отказался от поста главковерха, предложенного А. Ф. Керенским во время Корниловского выступления. С 1918 г. – в РККА: член Военно-законодательного совета, председатель Военно-исторической комиссии по исследованию опыта мировой войны. В 1920 г. – член Особого совещания при Главнокомандующем всеми вооруженными силами Республики, член Военно-законодательного совета при Революционном военном совете республики. Осенью 1920 г. арестован по обвинению в пособничестве полякам (умер в заключении или расстрелян).

257

Рагоза Александр Францевич (1858–1919). Генерал от инфантерии (1914). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). К началу Первой мировой войны – начальник 19-й пехотной дивизии; с сентября 1914 г. – командир 25-го армейского корпуса; с августа 1915 г. – командующий 4-й армией; в марте – апреле 1917 г. временно командовал армиями Румынского фронта; с ноября – в отставке. С апреля 1918 г. – в армии Украинской державы; в мае – ноябре – военный министр Украинской державы, с ноября – в распоряжении гетмана П. П. Скоропадского; в декабре, после захвата Киева войсками С. В. Петлюры, арестован; вскоре освобожден, выехал в Одессу. После захвата города красными отрядами Н. А. Григорьева был арестован; расстрелян большевиками после отказа вступить в РККА.

258

Пантелеев Александр Ильич (1838–1919). Военный и государственный деятель, генерал-адъютант (1905), генерал от инфантерии (1904). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). Командир

259

Бонч-Осмоловский Василий Васильевич (1864 —?). Генерал-лейтенант (1914). К началу Первой мировой войны – начальник Административного отдела Главного штаба (с апреля 1914). В 1918 г. в РККА; начальник административно-хозяйственного управления Петроградского военного округа. В мае 1919 г. арестован ЧК, отправлен в Москву, позднее заключен в Ивановском концлагере.

260

Галкин Алексей Семенович (1866–1942). Генерал-лейтенант (1915). К началу Первой мировой войны – окружной дежурный генерал штаба Варшавского военного округа (с 1910). Во время Первой мировой войны – дежурный генерал штаба армий Северо-Западного, затем Западного фронтов. С марта 1918 г. – в армии Украинской народной республики; начальник Главного штаба армии УНР; позднее в армии Украинской державы в той же должности; с октября – постоянный член Военного совета при военном министре; с декабря – армии Директории, заместитель начальника канцелярии Военного министерства; с июня 1920 г. – начальник Главного мобилизационно-персонального управления Военного министерства УНР, с декабря – военный министр УНР. В январе 1921 г. освобожден от должности по состоянию здоровья, проживал в Польше. В 1939 г. после ввода частей РККА на территорию Польши арестован органами НКВД СССР. Умер в ссылке в Астрахани.

261

Данилов Николай Александрович (1867–1934). Генерал от инфантерии (1914). Участник Русско-японской войны (1904–1905). Профессор Николаевской академии Генерального штаба. С началом Первой мировой войны – главный начальник снабжений армий Северо-Западного фронта; с июня 1916 г. – командир 10-го армейского корпуса; с июля 1917 г. – командующий 2-й армией Западного фронта; в ноябре снят с должности. В Гражданскую войну в РККА; с декабря 1919 г. – преподаватель Академии Генерального штаба, с 1921 г. – декан Военно-экономического факультета Военно-инженерной академии, позднее профессор Военной академии РККА. В 1931–1933 гг. – инспектор штаба РККА.

262

Филатьев Дмитрий Владимирович (1866–1932). Генерал-лейтенант (1916). Участник Русско-японской войны (1904–1905). Профессор Николаевской академии Генерального штаба. К началу Первой мировой войны – делопроизводитель канцелярии Военного министерства (с 1912). После начала войны (с октября 1914 г.) – помощник главного начальника снабжений армий Северо-Западного, затем Западного фронтов; с июня 1916 г. – помощник начальника канцелярии, а с января 1917 г. – начальник канцелярии Военного министерства; член Военного совета (с октября); в конце 1917 г. – помощник военного министра. Участник Белого движения; с сентября 1918 г. в киевском центре Добровольческой армии; в конце 1918 г. вступил в армию Директории УНР, начальник 6-й пешей дивизии, затем исполняющий должность командира 3-го Херсонского корпуса армии УНР. В начале 1919 г. ушел из украинской армии, принял участие в организации в Одессе во главе с генералом А. В. Шварцем десантной армии для захвата Петрограда; в марте с этой целью выехал в Париж, откуда перебрался на Дальний Восток. С октября 1919 г. на службе в Ставке Верховного главкома Российской армией адмирала А. В. Колчака; с ноября – исполняющий должность помощника Главнокомандующего Восточным фронтом по части снабжения; с февраля 1920 г. – главный начальник снабжения вооруженных сил Российской Восточной окраины. В эмиграции проживал во Франции.

263

Балканов Феодосий Петрович (1866–1928). Генерал-майор (1917). К началу Первой мировой войны – делопроизводитель канцелярии Военного министерства (с 1913). С началом войны – исполняющий должность начальника канцелярии Главного начальника снабжений армий Северо-Западного фронта. В Гражданскую войну в РККА; в 1918 г. – временно исполняющий должность начальника Законодательно-финансового управления при Военно-хозяйственном совете.

264

Забелин Александр Федорович (1856–1933). Генерал от инфантерии (1911). Участник Русско-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. С 1910 г. возглавлял Главное управление военно-учебных заведений; внес весомый вклад в развитие системы подготовки военных кадров. С началом Первой мировой войны – главный начальник снабжений Юго-Западного фронта; с декабря 1914 г. – вновь во главе Управления военно-учебных заведений; под его руководством в годы войны была налажена подготовка офицеров военного времени. После февраля 1917 г. уволен от службы. Участник Белого движения на Юге России; в 1919 г. – начальник части военно-учебных заведений Военного управления ВСЮР; с ноября 1919 г. – в резерве чинов при штабе главкома ВСЮР. В эмиграции проживал во Франции.

265

Лисенко Андрей Кононович (1868–1925). Генерал-майор (1916). К началу Первой мировой войны – старший адъютант штаба войск Гвардии и Петербургского военного округа (с 1910). С началом войны – исполняющий должность дежурного генерала штаба 9-й армии. Участник Белого движения на Юге России. В эмиграции проживал в Югославии.

266

Лукомский Александр Сергеевич (1868–1939). Военный деятель, генерал-лейтенант (1914). С началом Первой мировой войны – исполняющий должность начальника канцелярии Военного министерства (1914 – апрель 1916); помощник военного министра (август 1915 – апрель 1916). Начальник 32-й пехотной дивизии (с апреля 1916); начальник штаба 10-й армии (октябрь); генерал-квартирмейстер при Главковерхе (с октября 1916); командир 1-го армейского корпуса (с апреля 1917); начальник штаба Главковерха (июнь – август). Участник Белого движения, один из организаторов Добровольческой армии. С сентября 1918 г. – помощник Главкома, начальник Военного и Морского управления. С октября 1919 г. – председатель Особого совещания при Главкоме ВСЮР (с декабря – глава правительства). В феврале 1920 г. уволен от службы Деникиным, как сторонник назначения на пост Главкома генерала П. Н. Врангеля. С февраля 1920 г. – в эмиграции. С весны 1920 г. – представитель Главкома Русской армии генерала Врангеля при союзном командовании в Константинополе. В эмиграции проживал во Франции; помощник Великого князя Николая Николаевича; после смерти Николая Николаевича отошел от политической деятельности; с 1928 г. состоял в распоряжении председателя РОВСа.

267

Гарф Евгений Георгиевич (1854–1911). Генерал-лейтенант (1906). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). С 1901 г. – помощник начальника, а с 1906 г. – начальник Главного управления казачьих войск; с 1910 г. – начальник канцелярии Военного министерства. Член Военного совета (с 1911).

268

Марков Сергей Леонидович (1878–1918). Русский военачальник, военный ученый, генерал-лейтенант (1917), один из основателей Белого движения. Участник Русско-японской войны (1904–1905). До начала Первой мировой войны – штатный преподаватель Николаевской академии Генерального штаба, Павловского военного и Михайловского артиллерийского училищ, автор нескольких учебников для военно-учебных заведений и работ по русской военной истории. С началом Первой мировой войны начальник отделения управления генерал-квартирмейстера штаба армий Юго-Западного фронта; исполняющий должность начальника штаба 4-й стрелковой бригады (с декабря 1914); командир 13-го стрелкового полка (с сентября 1915); начальник штаба 2-й Кавказской казачьей дивизии (с апреля 1916), генерал для поручений при командующем 10-й армией (с января 1917); командующий 10-й пехотной дивизией (с апреля). В мае 1917 г. переведен в Ставку; 2-й генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем; с июня – исполняющий должность начальника штаба армий Западного, с августа – Юго-Западного фронта. Ближайший помощник генерала А. И. Деникина; активно поддержал Выступление генерала Л. Г. Корнилова; отчислен от должности с преданием суду за мятеж, арестован ВРК, бежал. Участник Гражданской войны. С ноября 1917 г. – один из организаторов Добровольческой армии. Во время Первого Кубанского похода командир 1-го Офицерского пехотного полка (с февраля 1918), затем командир 1-й пехотной бригады Добрармии (с марта). Перед началом Второго Кубанского похода в июле назначен начальником 1-й пехотной дивизии. Смертельно ранен при взятии станции Шаблиевка. Созданный им Офицерский полк после его гибели в июле 1918 г. получил именное шефство Маркова.

269

Карачан Петр Петрович (1868–1917). Генерал-лейтенант (1917). Участник Первой мировой войны; в 1912 – октябре 1916 г. – начальник Михайловского артиллерийского училища; в с октября 1916 г. – исполняющий должность инспектора артиллерии 17-го армейского корпуса; с февраля 1917 г. – исполняющий должность инспектора артиллерии 11-й армии (утвержден в апреле); позже отчислен в резерв чинов при штабе Одесского военного округа. Убит в Петрограде.

270

Смысловский Евгений Константинович (1868–1933). Генерал-лейтенант (1914). Участник Первой мировой войны; с 1912 по март 1915 г. – начальник хозяйственного отдела Главного артиллерийского управления; с июля – инспектор артиллерии 7-го Сибирского армейского корпуса; с декабря 1915 г. – инспектор артиллерии 1-го Гвардейского корпуса; с сентября 1916 г. – инспектор артиллерии Особой армии; в апреле 1917 г. отчислен в резерв чинов при штабе Московского военного округа. В Гражданскую войну в РККА; с ноября 1918 г. – член Высшей военной инспекции. В 1920 г. арестовывался ВЧК, отпущен. С 1920 г. преподавал в Военной академии РККА. В 1930 г. арестован по делу «Весна», в 1932 г. досрочно освобожден «по состоянию здоровья».

271

Пульмановский вагон – железнодорожный спальный пассажирский вагон, названный так по имени их изобретателя, американского фабриканта Джорджа Пулльмана; выпускались с 1864 г., славились своей комфортабельностью.

272

Виктория Федоровна (1876–1936). Великая княгиня; урожденная Виктория Мелита, принцесса Великобританская, Ирландская и Саксен-Кобург-Готская, герцогиня Гессенская. В 1905 г. вторым браком сочеталась с Великим князем Кириллом Владимировичем; с 1907 г. – великая княгиня с титулом Императорского Высочества. Во время Первой мировой войны работала медсестрой Красного Креста. С 1917 г. в эмиграции.

273

Вихирев Александр Александрович (1869 —?). Генерал-майор (1916). К началу Первой мировой войны – начальник штаба 36-й пехотной дивизии (с 1911). В августе 1914 г. участвовал в походе в Восточную Пруссию; единственный из высшего командного состава 13-го армейского корпуса, сумевший выбраться из окружения; с октября – исполняющий обязанности начальника штаба 13-го армейского корпуса (с оставлением в должности начальника штаба дивизии); с декабря 1914 г. – командир 142-го пехотного Звенигородского полка; с декабря 1915 г. – начальник штаба 110-й пехотной дивизии; в феврале – июне 1917 г. – начальник штаба 21-го армейского корпуса; с июня – командующий 45-й пехотной дивизией; в октябре командовал группой сухопутных войск Балтийского флота. Участник Белого движения; с декабря 1917 г. в Добровольческой армии; формировал добровольческие части в Орле. С лета 1918 г. на Восточном фронте; в августе 1918 г. – начальник штаба формирования частей Народной армии Самарского Комуча в Казанской губернии; в сентябре – октябре – начальник штаба Отдельного Казанского корпуса. В Российской армии адмирала А. В. Колчака в октябре 1918 – сентябре 1919 г. исполнял должность начальника штаба Тюменского военного округа (с июля 1919 г. также временно исполнял должность главного начальника снабжения Сибирской армии, а в июле – главного начальника снабжения армий Восточного фронта, затем временно занимал должность заместителя главного начальника снабжения армий фронта). После поражения белого Восточного фронта с февраля 1922 г. член комиссии по разработке проектов и законоположений при Военном совете Народно-революционной армии, затем начальник организационного управления штаба армии. В июне 1922 г. арестован ГПУ.

274

Лечицкий Платон Алексеевич (1856–1923). Генерал от инфантерии (1913). Участник Русско-японской войны (1904–1905). С началом Первой мировой войны командующий 9-й армией, предназначавшейся для наступления из района Варшавы на Познань для вторжения в Германию (позднее была переброшена на Юго-Западный фронт). Командовал армией во время Галицийской битвы, Варшавско-Ивангородской операции, Брусиловского прорыва. После февраля 1917 г. в распоряжении военного министра; с мая 1917 г. – в отставке. С 1920 г. в РККА; с января 1921 г. – инспектор пехоты и кавалерии Петроградского военного округа; в 1921 г. арестован, умер в заключении.

275

Шварц Алексей Владимирович фон (1874–1953). Генерал-лейтенант (191 г). Участник Русско-японской войны (1904–1905). С началом Первой мировой войны в распоряжении начальника инженеров крепости Ивангород; в августе 1914 г. допущен к исполнению обязанностей коменданта Ивангородской крепости, впоследствии утвержден комендантом крепости; с ноября – комендант Карсской крепости; с июля 1916 г. – начальник Трапезундского укрепрайона; с марта 1917 г. – исполняющий должность начальника Главного военно-технического управления. В 1918 г. вступил в РККА; военный руководитель Северного участка завесы и Петроградского района (вплоть до заключения Брестского мира); в марте 1918 г. бежал на Юг России, проживал в Одессе; в марте 1919 г. назначен французским командованием военным генерал-губернатором Одессы и командующим русскими войсками в союзной зоне Одессы (вопреки мнению Главкома ВСЮР генерала А. И. Деникина); с апреля 1919 г., после оставления французскими войсками Одессы, в эмиграции.

276

Арсеньев Евгений Константинович (1873–1938). Генерал-лейтенант (1917). Участник Русско-японской войны (1904–1905). К началу Первой мировой войны полковник, командир эскадрона Лейб-гвардии Уланского полка, в составе которого выступил на фронт. С ноября 1914 г. – командир Лейб-гвардии Кирасирского полка; с декабря 1915 г. – командир 2-й бригады 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии; с января 1917 г. – командир 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии; с апреля – командир Гвардейского кавалерийского корпуса. После Октябрьского переворота прибыл в Петроград, где попытался сформировать отряд из офицеров гвардейской кавалерии; в мае 1918 г. арестован, позднее бежал в Финляндию. Участник Белого движения в рядах Северо-Западной армии; с июля 1919 г. – командир 2-го армейского корпуса; в январе 1920 г. после отступления Северо-Западной армии остался в Эстонии, позднее проживал в Германии и Франции. Основатель и председатель Союза офицеров Российской армии и флота.

277

Гилленшмидт Яков Федорович (1870–1918). Генерал-лейтенант (1916). Участник Русско-японской войны (1904–1905) в составе Терско-Кубанского конного полка. В Первую мировую войну вступил командиром Лейб-гвардии конной артиллерии; в сентябре – октябре 1914 г. – командующий 3-й Донской казачьей дивизией; в октябре 1914 – мае 1915 г. – командующий 2-й Гвардейской кавалерийской дивизией; с мая 1915 г. – командующий 4-м кавалерийским корпусом. Участник Белого движения на Юге России. В конце 1917 г. вывел корпус на Дон и перевел штаб в Ростов-на-Дону; в январе 1918 г. сдал командование А. П. Богаевскому, присоединившись к Добровольческой армии. Участник Первого Кубанского похода Добровольческой армии. В апреле 1918 г. при отступлении армии от Екатеринодара покинул ее с небольшим отрядом; в колонии Гначбау попал в окружение, погиб при попытке прорыва.

278

Свечин Михаил Андреевич (1876–1969). Генерал-лейтенант (1917). Участник Русско-японской войны (1904–1905). К началу Первой мировой войны – полковник, штаб-офицер для поручений при штабе войск Гвардии и Петербургского военного округа (с 1907). С началом войны – старший адъютант отделения генерал-квартирмейстера штаба 9-й армии; с ноября 1914 г. – начальник штаба 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии; в 1915 г. – командир 14-го драгунского Малороссийского полка; с декабря 1915 г. – командир Лейб-Гвардии Кирасирского полка; с марта 1917 г. – начальник штаба Гвардейского кавалерийского корпуса; с мая – командующий Сводной кавалерийской дивизией; с сентября – командующий 1-м кавалерийским корпусом. Участник Белого движения на Юге России; с декабря 1917 г. в Добровольческой армии; весной 1918 г. участвовал в Донском восстании (с конца марта – начальник штаба обороны Новочеркасска, с апреля – начальник оперативного отдела, затем начальник штаба Южной оперативной группы Донской армии). В мае 1918 г. включен донским атаманом П. Н. Красновым в состав миссии к гетману Украины П. П. Скоропадскому для получения части вооружений со складов армий бывшего Юго-Западного фронта; позднее в составе дипломатической миссии от донского атамана на Парижской мирной конференции. В 1919 г. вернулся в распоряжение нового донского атамана А. П. Богаевского. В эмиграции с марта 1920 г., проживал в Сербии, затем в Германии и Франции; глава отделения РОВС в Ницце.

279

Гулевич Арсений Анатольевич (1866–1947). Военный деятель и военный ученый, генерал-лейтенант (1914). Профессор академии Генерального штаба. С 1912 г. – начальник штаба войск Гвардии и Петербургского военного округа. С началом Первой мировой войны – начальник штаба 6-й армии, созданного на базе штаба округа; с февраля 1915 г. – начальник штаба армий Северо-Западного фронта; в сентябре 1915 г. переведен в распоряжение главкома армиями Северного фронта; с марта 1916 г. – командир 42-го армейского корпуса; с апреля 1917 г. – командир 21-го армейского корпуса; с сентября – в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа. Во время Гражданской войны находился в Финляндии; в 1919 г. – представитель генерала Н. Н. Юденича в Финляндии. В 1920 г. переехал во Францию, участвовал в работе организованных генералом Н. Н. Головиным Высших военно-научных курсов.

280

Гутор Алексей Евгеньевич (1868–1938). Генерал-лейтенант (1914). К началу Первой мировой войны – начальник штаба Казанского военного округа. С началом войны – начальник штаба 4-й армии, сформированного на базе управления Казанского военного округа; с апреля 1915 г. – начальник 34-й пехотной дивизии; с марта 1916 г. – командир 6-го армейского корпуса; с апреля 1917 г. – командующий 11-й армией; с мая – главком армий Юго-Западного фронта; с июля – в распоряжении Верховного главнокомандующего, затем в резерве чинов штаба Московского военного округа. В Гражданскую войну в РККА; с августа 1918 г. – председатель Главной уставной комиссии, преподаватель Военно-педагогических курсов; с мая 1920 г. – член Особого совещания при Главкоме вооруженными силами Республики; с августа 1920 г. состоял для поручений при Главкоме по Сибири, тогда же арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности, освобожден в 1922 г. После выхода из заключения штатный групповой лектор в Военной академии; с 1927 г. – преподаватель высших военно-учебных заведений РККА по стратегии и общей тактике. В 1931 г. уволен со службы.

281

Федоров Сергей Петрович (1869–1936). Русский и советский хирург, доктор медицинских наук, профессор, основатель крупнейшей отечественной хирургической школы. В 1909 г. за достижения в науке и практике удостоен звания почетного лейб-хирурга; в 1912 г. утвержден в должности лейб-хирурга Императорской семьи. С началом Первой мировой войны сопровождал Императора Николая II и Цесаревича Алексея в поездках на фронт. После февраля 1917 г. вернулся к работе в Военно-медицинской академии; отказался от предложений работать за рубежом. После Октябрьского переворота остался в Советской России; в 1928 г. удостоен звания Заслуженный деятель науки РСФСР; с 1929 г. во главе Института хирургической невропатологии.

282

Дрентельн Александр Александрович фон (1868–1925). Генерал-майор (1915), флигель-адъютант (с 1903). В 1909 – ноябре 1915 г. – штаб-офицер для поручений при Императорской главной квартире. Участник Первой мировой войны; с ноября 1915 г. зачислен в свиту Его Величества; в ноябре 1915 – апреле 1917 г. – командир Лейб-Гвардии Преображенского полка. После Октябрьского переворота остался в Советской России, умер в Вологодской губернии.

283

Щелоков (Щолоков) Иван Иванович (1872–1935). Полковник (1911). К началу Первой мировой войны – делопроизводитель Главного управления Генерального штаба (с 1913). С началом войны – штаб-офицер для делопроизводства и поручений Управления генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем; с января 1916 г. – исполняющий должность начальника штаба Особой (позднее 1-й Особой) пехотной бригады (действовала во Франции); с сентября 1916 г. – в распоряжении начальника Генштаба, затем командир стрелкового полка, позднее в резерве чинов при штабе Петроградского и Двинского военных округов; с октября 1917 г. – начальник канцелярии по демобилизации при штабе главкома армиями Северного фронта. В Гражданскую войну в РККА; начальник штаба Ярославского округа; начальник мобилизационного управления Всероссийского Главного штаба. В мае 1920 г. арестован ЧК по подозрению в контрреволюции, находился в заключении. После освобождения – старший руководитель администрации Военной академии РККА, профессор Военной академии имени М. В. Фрунзе.

284

Будберг Алексей Павлович (1869–1945). Барон, военный деятель, генерал-лейтенант (1916). Участник Китайского похода (1900–1901) и Русско-японской войны (1904–1905). В начале Первой мировой войны – генерал-квартирмейстер штаба 10-й армии; начальник штаба 10-й армии (с декабря 1914); генерал для поручений при командующем 1-й армией; начальник 40-й пехотной дивизии (с августа 1915); начальник 70-й пехотной дивизии (с октября 1915); командир 14-го армейского корпуса (с апреля 1917). Участник Белого движения. Главный начальник снабжения и инспекции при Верховном главнокомандующем, помощник начальника штаба Главковерха с правами военного министра (май – август 1919 г.), военный министр Всероссийского правительства (август – октябрь 1919 г.). Отчислен от занимаемой должности в связи с болезнью. В эмиграции жил в Японии, Китае, США.

285

Радкевич (Родкевич) Евгений Александрович (1851–1930). Генерал от инфантерии (1912). Участник Русско-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. В 1912 г. уволен от службы с мундиром и пенсией. С началом Первой мировой войны в августе 1914 г. определен из отставки, назначен командиром 3-го Сибирского армейского корпуса; с февраля 1915 г. – командующий 10-й армией; с октября 1916 г. – член Военного совета. В апреле 1917 г. назначен помощником главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала Л. Г. Корнилова; после ухода Корнилова с должности фактически исполнял обязанности главкома войск округа; с мая вновь в Военном совете. В марте 1918 г. уволен со службы. В 1918 г. мобилизован в РККА; в 1920-х гг. преподавал в Киевской пехотной школе имени Рабочих Красного Замоскворечья.

286

Ольдерогге Владимир Александрович (1873–1931). Генерал-майор (1916). Участник Русско-японской войны (1904–1905). В Первую мировую войну вступил полковником 113-го пехотного Старорусского полка; с октября 1914 г. – командир полка; с марта 1916 г. – командир бригады 1-й Туркестанской стрелковой дивизии; с июля 1917 г. – командующий 1-й Туркестанской стрелковой дивизией. С весны 1918 г. в РККА; командовал дивизиями; в марте 1919 г. направлен на Восточный фронт, начальник штаба Восточного фронта; с апреля – в распоряжении РВС Восточного фронта; с августа 1919 по январь 1920 г. – командующий Восточным фронтом. В январе – феврале 1920 г. возглавлял Западно-Сибирский, затем Киевский военный округа; с октября 1920 г. состоял для особых поручений при командующем Южным фронтом М. В. Фрунзе. С 1923 г. инспектор Главного управления высших учебных заведений РККА; один из создателей и начальник Объединенной военной школы им. С. С. Каменева. В 1930 г. арестован по делу «Весна», расстрелян по обвинению в контрреволюционной деятельности; реабилитирован в 1974 г.

287

Иванов Федор Матвеевич (1866 —?). Генерал-майор (1915). В Первую мировую войну вступил полковником, командиром 114-го пехотного Новоторжского полка; с апреля 1916 г. – командир 1-й бригады 45-й пехотной дивизии; с января 1917 г. – командующий 180-й пехотной дивизией.

288

Головин Николай Николаевич (1875–1944). Генерал-лейтенант (1917). По окончании в 1900 г. Николаевской академии Генерального штаба состоял на службе в штабах 37-й и 2-й Гвардейских пехотных дивизий. В 1905–1910 гг. – заведующий передвижением войск Петербургско-Двинского района. С 1908 г. – экстраординарный, с 1909 г. – ординарный профессор Академии Генерального штаба. В начале Первой мировой войны командовал 2-м Лейб-гвардии гусарским Гродненским полком; с ноября 1914 г. – генерал-квартирмейстер штаба 9-й армии; с октября 1915 г. – начальник штаба 7-й армии; с апреля 1917 г. – начальник штаба армий Румынского фронта. После развала армии уехал во Францию; помощник С. А. Сазонова, официального представителя за рубежом адмирала А. В. Колчака и генерала А. И. Деникина. В августе 1919 г., по приглашению Колчака, приехал в Сибирь для возглавления штаба Российской армии; в связи с тяжелой болезнью эвакуировался в Токио. С 1920 г. в эмиграции во Франции; член РОВСа. С 1927 г. – начальник Высших военно-научных курсов в Париже. Автор большого числа исследований по военной тематике, среди которых работы по истории Первой мировой и Гражданской войн: «История кампании 1914 года на Русском фронте: начало войны и первые операции в Восточной Пруссии» (1926), «Из истории кампании 1914 года на Русском фронте: Галицийская битва. Первый период до 1 сентября нового стиля» (1930), «Из истории кампании 1914 года на Русском фронте: Планы войны» (1936), «Из истории кампании 1914 года на Русском фронте: Дни перелома Галицийской битвы (1–3 сентября нового стиля)» (1940), «Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.». Ч. 1–5. Кн. 1–12 (1937); «Военные усилия России в мировой войне». Т. 1–2 (1939) др.

289

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924). Политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября» (партии октябристов). В 1906–1907 гг. – член Государственного совета; в 1907–1917 гг. – депутат Государственной думы 3-го и 4-го созывов; с 1911 г. – председатель думы. В годы Первой мировой войны участвовал в создании Прогрессивного блока; один из его лидеров. В феврале 1917 г. возглавил Временный комитет Государственной думы; вел переговоры комитета с лидерами исполкома Петроградского совета о составе Временного правительства. Во время Октябрьского переворота находился в Петрограде; позднее выехал на Дон, находился при Добровольческой армии, участвовал в Первом Кубанского походе. С 1920 г. в эмиграции; автор мемуаров «Крушение империи» (1927).

290

Архиепископ Георгий (в миру Григорий Иосифович Конисский) (1717–1795). Епископ Русской православной церкви, архиепископ Могилевский, Мстиславский и Оршанский. Получил известность как выдающийся философ, педагог и общественный деятель Речи Посполитой, а позднее – Российской империи. После первого раздела Польши (1772) и присоединения восточной Белоруссии к России стал именоваться епископом Могилевским, Мстиславским и Оршанским.

291

Борисов Вячеслав Евстафьевич (1861–1941). Генерал-лейтенант (1915), военный писатель и педагог. В 1910 г. вышел в отставку в чине генерал-майора. Автор многочисленных трудов по военной теории и истории. С началом Первой мировой войны вновь на службе. В 1915 г. – генерал для поручений при главкоме армиями Северо-Западного (позднее Западного) фронта; в 1916 г. – генерал для поручений при начальнике штаба Верховного главнокомандующего, а в 1917 г. – при Верховном главнокомандующем. С лета 1917 г. – в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа. В конце 1918 г. зачислен в академию Генерального штаба РККА. Летом 1919 г. уехал в отпуск в Киев, из которого не вернулся. В конце 1919 – начале 1920 г. – во ВСЮР. В феврале 1920 г. эвакуировался из Новороссийска за границу. В эмиграции заведовал библиотекой Сербской военной академии, проживал в пригороде Белграда.

292

Носков Александр Александрович (1877 —?). Генерал-майор (1917). Участник Русско-японской войны (1904–1905). В 1908–1912 гг. – помощник делопроизводителя Главного управления Генерального штаба; с 1912 г. прикомандирован к Военно-топографическому училищу для преподавания военных наук. Участник Первой мировой войны; с декабря 1914 г. – начальник разведывательного отделения штаба главкома армиями Юго-Западного фронта; с сентября 1915 г. – штаб-офицер для делопроизводства и поручений Управления генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем; с июля 1916 г. – командир 8-го гренадерского Московского полка; с апреля 1917 г. – начальник штаба 125-й пехотной дивизии, позднее состоял генералом для поручений при командующем 3-й армией, затем генерал-квартирмейстер штаба 3-й армии; с декабря 1917 г. – в распоряжении начальника штаба армий Западного фронта; в феврале 1918 г. демобилизован из армии. Летом 1918 г. арестовывался ЧК, провел несколько месяцев в заключении; после освобождения выехал на Украину, в 1919 г. эмигрировал во Францию, позднее переехал в Германию. «Сменовеховец»; в 1924 г. вернулся в СССР.

293

Нилов Константин Дмитриевич (1856–1919). Адмирал (1912), генерал-адъютант (1908). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). В 1890–1903 гг. – адъютант генерал-адмирала Великого князя Алексея Александровича; в 1903–1908 гг. – командир Гвардейского экипажа (одновременно в 1903–1905 гг. командовал практическим отрядом обороны побережья Балтийского моря); с октября 1905 г. – флаг-капитан Николая II (оставался на этом посту до 1917 г.). Одно из наиболее приближенных к Императору Николаю II лиц, в годы Первой мировой войны постоянно находился при нем. Во время Февральской революции 1917 г. арестован, заключен в Петропавловской крепости; в марте уволен в отставку. После Октябрьского переворота остался в Советской России; расстрелян большевиками в 1919 г.

294

Долгорукий Сергей Александрович (1872–1933). Князь, генерал-майор (1915). Одновременно с производством в генерал-майоры в марте 1915 г. зачислен в свиту Его Величества. С января 1915 г. состоял при Императрице Марии Федоровне. В эмиграции во Франции.

295

Нарышкин Кирилл Анатольевич (1868–1920). Генерал-майор (1916), флигель-адьютант (с 1896). Друг детства Императора Николая II. С 1906 г. – штаб-офицер для поручений при Императорской Главной квартире; с 1909 г. – помощник начальника военно-походной канцелярии Его Величества. Участник Первой мировой войны; с августа 1915 г., после перевода начальника канцелярии генерала В. Н. Орлова на Кавказ, фактически возглавил военно-походную канцелярию (официально назначен начальником Военно-походной канцелярии в декабре 1916 г., зачислением в свиту Его Величества). После февраля 1917 г. уволен от службы.

296

Граббе Александр Николаевич (1864–1947). Граф, генерал-майор (1914), флигель-адъютант (1910). С января 1914 г. – командующий Собственным Его Величества конвоем; находился на этом посту до отречения Николая II от Престола. В марте 1917 г. самовольно покинул службу, уехал на Кавказ. В эмиграции проживал в Германии, Франции, с 1940 г. – в США.

297

Штакельберг Рудольф Александрович фон (1880–1940). Барон. Последний обер-церемониймейстер Императорского двора в Российской империи. В феврале 1917 г. присутствовал при отречении от Императора Николая II от Престола. С 1918 г. в эмиграции в Финляндии, председатель общества «Русская колония в Финляндии».

298

Игорь Константинович Романов (1894–1918). Великий князь, сын Великого князя Константина Константиновича и Великой княгини Елизаветы Маврикиевны, правнук Императора Николая I. К началу Первой мировой войны – штабс-ротмистр Лейб-гвардии гусарского полка. С началом войны на фронте; с октября 1915 г. на лечении в Петербурге. Из-за невозможности продолжать службу в строю по состоянию здоровья отчислен в свиту Императора в чине флигель-адъютанта. После Октябрьского переворота арестован большевиками и выслан из Петрограда сначала в Вятку, а затем на Урал. В ночь на 18 июля 1918 г. в Алапаевске был убит вместе с рядом других членов рода Романовых.

299

Шереметев Дмитрий Сергеевич (1869–1943). Граф, полковник Кавалергардского полка, флигель-адъютант (с 1896). Входил в ближайшее окружение Николая II. После отречения Императора от Престола в феврале 1917 г. оставил его. В годы Гражданской войны находился на территории подконтрольной ВСЮР; во время крымской эвакуации – выборный президент Русского комитета, представлял интересы русских беженцев перед властями Турции. В эмиграции проживал во Франции. Автор книги «Из воспоминаний о Государе Императоре Николае II» (1936).

300

Саблин Николай Павлович (1880–1937). Капитан 1-го ранга Гвардейского экипажа, флигель-адъютант (с 1912). Участник Русско-японской войны (1904–1905), в Цусимском сражении – командир крейсера «Алмаз». Участник Первой мировой войны; в августе 1914 г. назначен состоять при Николае II во время пребывания Императора на театре военных действий; с ноября 1915 г. – командир Отдельного батальона Гвардейского экипажа. В марте 1917 г. после Февральской революции уволен в отставку. Участник Белого движения на Юге России; в 1920 г. эвакуирован из Одессы. В эмиграции проживал в Германии, затем во Франции.

301

Вреден Роман Романович (1867–1934). Русский и советский хирург. Участник Русско-японской войны (1904–1905). С 1906 г. – директор Петербургского ортопедического института; одновременно работал в Военно-медицинской академии, а с 1911 г. – и в Психоневрологическом институте. В Первую мировую войну – главный хирург армий Юго-Западного фронта. После Октябрьского переворота остался в Советской России; с 1918 г. – профессор ортопедии 1-го Петроградского медицинского института, а также директор Ортопедического института; с 1924 г. и до конца жизни – заведующий ортопедическим отделением Центрального государственного института травматологии.

302

Пожарский Иосиф Фомич (1866–1931). Генерал-майор (1916). К началу Первой мировой войны – подполковник 176-го пехотного Переволоченского полка (с 1913). В составе полка выступил на фронт мировой войны; с ноября 1914 г. – командир полка; в апреле 1916 г. за болезнью отчислен в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа; с июня 1916 г. – командир батальона охраны Ставки Верховного главнокомандующего (Георгиевского батальона); позднее – командующий Морской дивизией Черноморского флота; на лето 1917 г. – командующий 30-й пехотной дивизией (на август 1917). В апреле – декабре 1918 г. в армии Украинской державы. Участник Белого движения на Юге России; в 1919 г. состоял в резерве чинов при штабе ВСЮР; с ноября 1919 г. – комендант Харькова; в Русской армии генерала П. Н. Врангеля состоял в резерве чинов при штабе Главкома. В эмиграции проживал в Сербии.

303

Сергей Михайлович Романов (1869–1918). Великий князь; пятый сын Великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внук Николая I, член Совета государственной обороны (1905–1908). Близкий друг Императора Николая II. Участник Первой мировой войны; с осени 1915 г. – генерал-инспектор артиллерии; находился в Ставке вплоть до отречения Николая II от Престола. В начале апреля 1918 г. выслан большевиками из Петрограда в Вятку, в мае 1918 г. перевезен на Урал. в Екатеринбург, а затем в Алапаевск. В ночь на 18 июля 1918 г. в Алапаевске был убит вместе с рядом других членов рода Романовых.

304

Русин Александр Иванович (1861–1956). Военно-морской деятель, адмирал (1916). Участник Китайского похода (1900–1901) и Русско-японской войны (1904–1905). В 1907–1908 гг. – временно исполнял обязанности помощника начальника Главного морского штаба; в 1908–1909 гг. – исполняющий должность начальника Николаевской морской академии и директора Морского корпуса; в 1909–1913 гг. – директор Морского корпуса; с сентября 1913 г. – назначен начальником Главного морского штаба. С началом Первой мировой войны и до апреля 1917 г. – начальник Морского Генерального штаба; с июня 1915 г. одновременно занимал должность помощника морского министра адмирала И. К. Григоровича; с осени 1915 г. также занимал пост начальника Морского штаба Верховного главнокомандующего. В годы войны возглавлял оперативно-стратегическое руководство боевой деятельностью флота и руководил разработкой военно-морских операций. Весной 1917 г. уволен в отставку.

305

Лехович (Ляхович) Владимир Андреевич (1860–1941). Генерал-лейтенант (1912). К началу Первой мировой войны – начальник отдела в Главном артиллерийском управлении (с 1910). После начала войны – с сентября 1914 г. – начальник административного отдела управления; с сентября 1915 г. – помощник начальника управления по учету и снабжению армии предметами военного снаряжения; в феврале 1917 г. назначен помощником военного министра (не успел вступить в должность); в марте – декабре 1917 г. – начальник Главного артиллерийского управления. Участник Белого движения на Юге России; с августа 1919 г. служил в Управлении по артиллерийскому снабжению Добровольческой армии; в феврале 1920 г. эвакуировался из Новороссийска в Сербию, позднее переехал в США, затем во Францию.

306

Алексей Николаевич (1904–1918). Наследник Цесаревич и Великий князь, пятый ребенок и единственный сын Николая II и Александры Федоровны. В годы Первой мировой войны, являясь по должности наследника шефом нескольких полков Русской армии и атаманом всех казачьих войск, неоднократно посещал вместе с отцом действующую армию; награжден серебряной Георгиевской медалью 4-й степени. В ходе февральских событий 1917 г. вместе со всей семьей был арестован Временным правительством. Вскоре после прихода к власти большевиков расстрелян вместе с родителями и сестрами в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в Екатеринбурге по решению Уральского совета. В 1981 г. Царская семья была причислена к лику мучеников Русской Православной церковью за рубежом, а в 2000 г. канонизирована Русской Православной церковью.

307

Пате (фр. Pathe) – французская киностудия, основанная в 1896 г. и просуществовавшая до 1920-х гг. (в 1908 г. был открыт филиал фирмы в России).

308

Георгий Михайлович Романов (1863–1919). Великий князь, третий сын Великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внук Николая I. Генерал-лейтенант (1909), генерал-адъютант (1909). Во время Первой мировой войны состоял при Ставке Верховного главнокомандующего Николая II; проводил постоянные поездки по фронтам, составляя по итогам донесения об общем положении дел; в 1915–1916 гг. находился с особой миссией ездил в Японии. В январе 1919 г. расстрелян в Петрограде по постановлению президиума ВЧК.

309

Маслов Михаил Евгеньевич (1867–1936). Генерал-майор (1916), флигель-адъютант (с 1915). Участник Первой мировой войны; в августе 1915 – марте 1917 г. – командир Лейб-гвардии уланского полка; в годы войны также командовал 2-й бригадой 2-й Гвардейской кавалерийской дивизией. После Октябрьского переворота остался в Советской России. В 1933 г. приговорен к 5 годам исправительно-трудовых лагерей.

310

Шуваев Дмитрий Савельевич (1854–1937). Военный деятель, генерал от инфантерии (1911). Участник Среднеазиатских походов (1873–1875) и Русско-японской войны (1904–1905). С 1909 г. – начальник Главного интендантского управления, главный интендант Военного министерства. Участник Первой мировой войны; с декабря 1915 г. – главный полевой интендант; одновременно возглавлял организованное Управление главного полевого интенданта Ставки Верховного главнокомандующего. В марте 1916 – январе 1917 гг. – военный министр. Член Государственного (с января 1917) и Военного (с марта 1917) советов. В ноябре 1917 г. арестован ВЧК, позднее отпущен. В Гражданскую войну в РККА; главный военный интендант в Петрограде; на 1923 г. – штатный преподаватель Высшей тактическо-стрелковой школы. В 1926 г. уволен со службы по возрасту. В 1937 г. дважды арестовывался органами НКВД по обвинению в антисоветской агитации, приговорен к расстрелу.

311

Митрополит Питирим (в миру Павел Васильевич Окнов) (1858–1920). Епископ Православной Российской Церкви. С июня 1914 г. – архиепископ Карталинский и Кахетинский, член Святейшего Синода и Экзарх Грузии. Имел в обществе репутацию ставленника Г. Е. Распутина. В ноябре 1915 возведен в сан митрополита, назначен митрополитом Петроградским и Ладожским (оставался на этой должности до марта 1917). После Февральской революции 1917 г. вместе с другими высшими государственными чиновниками был арестован Временным правительством как представитель прежней власти; определением Святейшего Синода уволен на покой.

312

Раев Николай Павлович (1856–1919). Государственный деятель. С 1905 г. возглавлял учрежденные по его инициативе Историко-литературные и юридические женские курсы (с 1906 г. – Петербургский вольный женский университет). С августа 1916 г. – обер-прокурор Святейшего Синода Российской империи. Был известен в обществе как ставленник Г. Е. Распутина. В марте 1917 г. уволен от должности; допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства.

313

Вырубова Анна Александровна (урожденная Танеева) (1884–1964). Фрейлина, подруга Императрицы Александры Федоровны. Известна как одна из наиболее горячих почитательниц Г. Е. Распутина. В годы Первой мировой войны работала в госпитале сестрой милосердия; участвовала в мероприятиях, направленных на оказание помощи фронту. После Февральской революции 1917 г. арестовывалась Временным правительством, содержалась в Петропавловской крепости по подозрению в шпионаже, позднее за отсутствием состава преступления выпущена на свободу; в 1917–1920 гг. неоднократно подвергалась арестам и допросам. В 1920 г. нелегально сумела переехать в Финляндию; приняла монашеский постриг с именем Мария в Смоленском скиту Валаамского монастыря.

314

Анастасия Николаевна Романова (1901–1918). Великая княжна, четвертая дочь Императора Николая II и Императрицы Александры Федоровны. Во время Первой мировой войны как слишком юная для тяжелой работы сестрой милосердия была патронессой госпиталя. В ходе февральских событий 1917 г. вместе со всей семьей была арестована Временным правительством. Вскоре после прихода к власти большевиков расстреляна вместе с родителями и сестрами и братом в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в Екатеринбурге по решению Уральского совета. В 1981 г. Царская семья была причислена к лику мучеников Русской Православной церковью за рубежом, а в 2000 г. канонизирована Русской Православной церковью.

315

Борис Владимирович Романов (1877–1943). Великий князь, третий сын Великого князя Владимира Александровича и Великой княгини Марии Павловны, внук императора Александра II. генерал-майор свиты Его Величества (1914). Участник Первой мировой войны; командир Лейб-гвардии атаманского полка (с марта 1914); С сентября 1915 г. отозван в Ставку, назначен исполняющим должность походного атамана всех казачьих войск при Верховном главнокомандующем (в октябре утвержден в должности). В марте – июле 1917 г. заключен Временным правительством под домашний арест; в августе уволен от службы. С 1919 г. в эмиграции, проживал во Франции, затем в Италии.

316

Скуратов Константин Николаевич (1874–1948). Полковник (1915). Участник Русско-японской войны (1904–1905). К началу Первой мировой войны – ротмистр Лейб-гвардии конно-гренадерского полка. В годы войны командовал одним из эскадронов полка; в марте 1915 г. переведен в 5-й гусарский Александрийский полк; с апреля 1917 г. – командир 14-го уланского Ямбургского полка. Во время распада Русской армии участвовал в формировании «украинизированного» конного полка им. Т. Шевченко; в январе 1918 г. во главе полка выступил на Украину, на территории Белоруссии разгромлен большевистскими отрядами. В эмиграции проживал во Франции.

317

Протопопов Александр Дмитриевич (1866–1918). Государственный деятель, политик. Член Государственной думы 3-го и 4-го созывов от Симбирской губернии, член Партии 17 октября (после раскола фракции вошел во фракцию земцев-октябристов). С мая 1914 г. – товарищ председателя 4-й Государственной думы. С сентября 1916 г. – управляющий Министерства внутренних дел (в декабре утвержден в должности). После начала Февральской революции 1917 г. добровольно явился в Таврический дворец, где сдался революционерам; в марте – сентябре находился в заключении, допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. После Октябрьского переворота переведен большевиками в Москву, в октябре 1918 г. расстрелян.

318

Кауфман Петр Михайлович (1857–1926). Государственный деятель, сенатор (1900). В 1906–1908 гг. – министр народного просвещения. Член Государственного совета (с 1906). С декабря 1915 г. – главноуполномоченный Красного Креста при Верховном главнокомандующем. С 1920 г. в эмиграции, проживал во Франции.

319

Ольденбургский Александр Петрович (1844–1932). Принц, генерал от инфантерии (1895), генерал-адъютант (1881), сенатор (с 1914). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). Член Государственного совета (с 1914). Участник Первой мировой войны; с сентября 1914 г. – верховный начальник санитарной и эвакуационной части. После Февральской революции 1917 г. уволен от службы; эмигрировал в Финляндию, с 1918 г. – во Франции.

320

Шервашидзе Георгий Дмитриевич (1847–1918). Князь. Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). В 1889–1897 гг. – губернатор Тифлиса. С ноября 1899 г. состоял при Императрице Марии Федоровне в должности обер-гофмейстера; в 1905–1913 гг. – заведовал канцелярией Императрицы.

321

Боткин Евгений Сергеевич (1865–1918). Врач, лейб-медик семьи Николая II. Участник Русско-японской войны (1904–1905); доброволец, заведующий медицинской частью Российского общества Красного Креста в Маньчжурской армии. С 1905 г. – почетный лейб-медик. В апреле 1908 г. по просьбе Императрицы Александры Федоровны как врач приглашен в Царскую семью, назначен лейб-медиком Николая II (в этой должности находился до своей гибели). Совещательный член Военно-санитарного Ученого комитета при Императорской Главной квартире, член Главного управления Российского общества Красного Креста. После отречения Николая II от Престола остался с Царской семьей, последовал за ней в ссылку. Убит вместе со всей Царской семьей в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в Ипатьевском доме.

322

Деревенько Андрей Еремеевич (1878 —?). Кондуктор (1916), «дядька» цесаревича Алексея Николаевича. В 1899 г. призван на действительную службу на Балтийский флот; с декабря 1905 г. поступил на сверхсрочную службу. В мае 1906 г. был назначен дядькой «Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича и Великого князя Алексея Николаевича». Под влиянием событий Февральской революции 1917 г. резко изменил отношение к Наследнику. В июле 1917 г. назначен камердинером Алексея Николаевича, однако не был включен в список лиц, сопровождавших Царскую семью в ссылку в Тобольске.

323

Носов Александр Дмитриевич (1869–1942). Генерал-майор (1916). Участник Первой мировой войны; с 1909 г. – начальник фельдъегерского корпуса; исполнять свои обязанности на протяжении всего 1917 г., вплоть до упразднения корпуса в мае 1918 г. В Гражданскую войну в РККА; в мае – августе 1918 г. возглавлял Службу внешней связи Всероссийского главного штаба, позднее переведен в штаб на должность начальника отделения. В 1930-х гг. репрессирован, приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей.

324

Очевидно, речь идет о Светлейшем князе Сергее Георгиевиче Романовском, 8-м герцоге Лейхтенбергском (1890–1974), сыне Анастасии Черногорской от первого брака с Георгием Максимилиановичем, 6-м герцогом Лейхтенбергским. Капитан 2-го ранга, флигель-адъютант. Участник Первой мировой войны; состоял при главкоме Черноморским флотом адмирале А. А. Эбергарде. Участник Белого движения; в 1919 г. вступил во ВСЮР; зимой 1920 г. во время обороны крымского перешейка был прикомандирован к штабу генерала Я. А. Слащева; в июле 1920 г. отправлен генералом П. Н. Врангеле в Италию, к отчиму Великому князю Николаю Николаевичу.

325

Шаховской Леонтий Алексеевич (1859–1918). Полковник (1895). Участник Первой мировой войны, офицер Кавалергардского полка; с октября 1915 г. – исполняющий должность генерала для поручений при главнокомандующем Кавказской армией. В 1918 г. убит большевиками в Пятигорске в числе прочих заложников.

326

Туманов Георгий Николаевич (1880–1917). Князь, генерал-майор (1917). К началу Первой мировой войны – исполняющий должность помощника начальника отделения Главного управления Генерального штаба (с апреля 1914). Участник Первой мировой войны; с ноября 1915 г. – исполняющий должность начальника отделения Главного управления Генерального штаба; с мая 1917 г. – помощник военного министра. Убит в Петрограда во время Октябрьского переворота.

327

Белькович Леонид Николаевич (1859 —?). Генерал от инфантерии (1917). Участник Русско-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. К началу Первой мировой войны – командир 1-й бригады 3-й пехотной дивизии (с 1909). С началом войны – командующий 57-й пехотной дивизии; с июля 1914 г. – командующий 15-й пехотной дивизией; с июля 1915 г. – командир 41-го армейского корпуса; с апреля 1917 г. – командующий 7-й армией Юго-Западного фронта; с июня – в резерве чинов при штабе Киевского, затем Московского военных округов. В Гражданскую войну в РККА; участвовал в работе Военно-исторической комиссии по изучению мировой войны.

328

Ромейко-Гурко Василий Иосифович (1864–1937). Генерал от кавалерии (1916). Во время Англо-бурской войны (1899–1900) состоял военным агентом при войсках буров. Участник Русско-японской войны (1904–1905). К началу Первой мировой войны – начальник 1-й кавалерийской дивизии (с 1911). Участник похода в Восточную Пруссию в августе – сентябре 1914 г. С декабря 1915 г. – командующий 5-й армией; с августа 1916 г. – командующий Особой армией; в ноябре 1916 – феврале 1917 г. (во время болезни генерала М. В. Алексеева) – исполняющий обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего; с марта 1917 г. – главком армиями Западного фронта. Смещен с должности в мае 1917 г., состоял в распоряжении Верховного главнокомандующего с запретом занимать должности выше начальника дивизии. В июле арестован Временным правительством за переписку с бывшим Императором Николаем II, заключен в Петропавловскую крепость, вскоре освобожден. Уволен от службы в сентябре 1917 г., решение Временного правительства выслан за границу. В эмиграции проживал в Италии, активно участвовал в деятельности РОВС.

329

Деникин Антон Иванович (1872–1947). Военный и политический деятель, один из лидеров Белого движения, генерал-лейтенант (1916). Участник Русско-японской войны (1904–1905). В Первую мировую войну начальник знаменитой 4-й «железной» стрелковой бригады (с сентября 1914), развернутой в августе 1915 г. в дивизию; командир 8-го корпуса (с сентября 1916); помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего (с марта 1917); временно исполняющий должность начальника (с апреля) и начальник штаба Главковерха; главнокомандующий армиями Западного (с мая) и Юго-Западного фронтов (с августа). За поддержку выступления генерала Л. Г. Корнилова в августе 1917 г. отстранен от должности и арестован; находился в заключении в Быхове. Один из организаторов Добровольческой армии в конце 1917 – начале 1918 г. Участник Первого Кубанского похода Добрармии; возглавил армию после гибели генерала Корнилова весной 1918 г. С осени 1918 г. – Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России, с июня 1919 г. – заместитель Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака. В марте 1920 г. после Военного совета в Севастополе сдал должность Главкома ВСЮР генералу П. Н. Врангелю и выехал заграницу. Проживал в Великобритании, Бельгии, Венгрии, Франции, США. В Зарубежье отошел от активной политической жизни, работал над пятитомным изданием «Очерков русской смуты» (1921–1926), воспоминаниями «Старая армия» (1929–1931), автобиографической повестью «Путь русского офицера» (издана в 1953) и другими работами, посвященными истории Русской армии и Гражданской войны.

330

Новицкий Василий Федорович (1869–1929). Генерал-лейтенант (1917). Профессор Николаевской академии Генерального штаба. С началом Первой мировой войны в чине полковника командовал 1-й бригадой 30-й пехотной дивизии; с сентября 1914 г. – исполняющий должность генерал-квартирмейстера штаба 1-й армии; с марта 1915 г. – начальник 5-й стрелковой бригады; с октября 1915 г. – командующий 73-й пехотной дивизией; с марта 1917 г. – помощник военного министра А. И. Гучкова; с июля – командир 2-го Сибирского армейского корпуса; в ноябре – командующий 12-й армией. В Гражданскую войну в РККА; профессор Военной академии РККА; осенью 1918 – летом 1919 г. – на военно-административной работе; с ноября 1918 г. – помощник военного руководителя Высшей военной инспекции; с октября 1919 г. – главный руководитель в академии по курсу военной истории; с 1922 г. – старший руководитель групповых лекций.

331

Михневич Николай Петрович (1849–1927). Генерал от инфантерии (1910). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). Профессор Николаевской академии Генерального штаба; в 1904–1907 гг. – начальник академии. Участник Первой мировой войны; с марта 1911 г. – начальник Главного штаба (оставался на этой должности на протяжении почти всей войны). После февраля 1917 г. отстранен от должности, в апреле – уволен от службы. В Гражданскую войну в РККА; преподавал на Первых Петроградских артиллерийских курсах, позднее в резерве штаба Петроградского военного округа; с 1921 г. – штатный преподаватель Артиллерийской академии.

332

«Военный голос» – первая в России ежедневная независимая военно-общественная газета, издавалась с конца 1905 г.

333

Минут Виктор Николаевич (1868–1934). Генерал-лейтенант (1915). Участник Китайского похода (1900–1901) и Русско-японской войны (1904–1905). К началу Первой мировой войны – управляющий делами комитета по устройству казарм Главного управления по квартирному довольствию войск (с 1912). С началом войны назначен исполняющим должность начальника штаба Минского военного округа; с апреля 1916 г. – начальник штаба 6-й армии; с декабря – начальник штаба 10-й армии. После февраля 1917 г. назначен начальником Главного штаба; в мае оставил пост, зачислен в распоряжение военного министра; в том же месяце назначен дежурным генералом при Верховном главнокомандующем; с июня – главный начальник Минского военного округа; с июля – главный начальник военных снабжений армий Западного фронта; в декабре отчислен от должности, назначен в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа. После Октябрьского переворота уехал в Германию. В 1918 г. состоял в распоряжении военного агента в Берлине. В конце 1919 г. отправился в Восток России к Верховному правителю адмиралу А. В. Колчаку; получил известие о его смерти вернулся назад. В эмиграции проживал во Франции.

334

Головин Н. Н. Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич // Русский инвалид. [Военно-научная и литературная газета] / под ред. проф. ген. – лейт. А. А. Гулевича // № 136–137. 20 июля. Париж, 1939.

335

Здесь и далее в воспоминаниях даты приводятся по Юлианскому (старому стилю) и Григорианскому (новому стилю) календарям. Григорианский календарь (даты приводятся в скобках) был введен в РСФСР Советом народных комиссаров с 1 (14) февраля 1918 г.

336

Издание редакции «Военное дело», выпуск I, [М., 1920], с. 172. – Прим. автора.

337

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне / заключит. ст. И. В. Образцова. Жуковский; М., 2001. С. 315–321.

338

Заседание 24 июля 1915 г. А. Н. Яхонтов. Тяжелые дни [(Секретные заседания Совета министров 16 июля – 2 сентября 1915 года) // Архив русской революции / под ред. Г. В. Гессена. Берлин, 1926. Т. 18]. С. 52, 53. – Прим. автора.

339

Яхонтов Аркадий Николаевич (1876–1938). Общественный деятель, педагог, публицист. Действительный статский советник, служил в канцелярии Совета министров, личный секретарь председателя правительства П. А. Столыпина. В мае 1914 – октябре 1916 гг. – помощник управляющего делами Совета министров; в 1916–1918 гг. – директор канцелярии министерства и исполняющий обязанности товарища министра путей сообщения; в 1918–1920 гг. – начальник отдела Управления финансов Правительства Юга России. С 1920 г. в эмиграции. Автор мемуаров.

340

Там же. С. 53. – Прим. автора.

341

Там же. С. 55. – Прим. автора.

342

Там же. С. 82, 83. – Прим. автора.

343

Очевидно, речь идет об Алексее Семеновиче Шмакове (1852–1916), присяжный поверенном, одном из членов-учредителей Русской монархической партии, членом Русского монархического собрания, Союза русского народа и Русского собрания.

344

Там же. С. 85. – Прим. автора.

345

Там же. С. 98. – Прим. автора.

346

Харитонов Петр Алексеевич (1852–1916). Государственный деятель. С 1873 г. на службе в департаменте Министерства юстиции, последовательно служил в гражданском, законодательном и распорядительном отделениях; с 1883 г. – исполняющий должность юрисконсульта при Министерстве юстиции; с 1886 г. – старший чиновник Кодификационного отдела; с 1893 г. – помощник статс-секретаря Государственного совета; с 14 февраля 1904 г. – товарищ государственного секретаря. Сенатор, член Государственного совета (с 1906). В сентябре 1907 – январе 1916 гг. – государственный контролер; в 1915 г. временно возглавлял Министерство финансов. В годы Первой мировой войны выступал за тесное взаимодействие Совета министров, Государственной думы и общественных организаций. В августе 1915 г. выступил против смещения Великого князя Николая Николаевича с поста Верховного главнокомандующего Русской армией.

347

Игнатьев Павел Николаевич (1870–1945). Государственный и общественный деятель. С 1904 г. – председатель Киевской губернской земской управы; с 1907 г. – киевский губернатор; с 1909 г. – директор департамента земледелия; с 1912 г. – товарищ главноуправляющего земледелием и землеустройством А. В. Кривошеина. Был известен либеральными взглядами, пользовался популярностью в общественных кругах. С января 1915 г. – временно исполняющий обязанности, а с мая 1915 г. – министр народного просвещения. В декабре 1916 г. уволен в отставку по собственной просьбе. После февраля 1917 г. допрашивался Чрезвычайной комиссией Временного правительства. В октябре 1918 г. был арестован ЧК, взят в заложники и отправлен в Пятигорск; освобожден по требованию Кисловодского совета в связи с заслугами в деле народного образования. С марта 1919 г. в эмиграции, проживал сначала в Болгарии, затем в Англии, позднее в Канаде.

348

Шаховской Всеволод Николаевич (1874–1954). Князь, государственный деятель. С 1898 г. на государственной службе в Министерстве финансов; с 1902 г. – в Главном управлении торговым мореплаванием и портами, секретарь главноуправляющего Великого князя Александра Михайловича; с 1905 г. – чиновник особых поручений, затем управляющий административной частью Отдела торговых портов, а с 1910 г. – начальник Управления внутренних водных путей Министерства промышленности и торговли. С февраля 1915 г. – управляющий Министерством промышленности и торговли, а с мая 1915 г. – министр торговли и промышленности. С августа 1915 г. – председатель Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обеспечению топливом. Во время Февральской революции находился под арестом. После Октябрьского переворота в эмиграции, проживал во Франции.

349

Там же. С. 66. – Прим. автора.

350

Напечатан в книге: Монархия перед крушением 1914–1917. [Из бумаг Николая II и другие документы / под ред. В. П. Семенникова. М.; Л., 1927]. – Прим. автора.

351

Деникин [А. И.] Очерки русской смуты. Т. 1. [Париж, 1921]. С. 34. – Прим. автора.

352

Речь идет о Михаиле Константиновиче Лемке (1872–1923), историке русской журналистики, публицисте. С 1898 г. – заведующий редакцией «Орловского вестника»; с 1901 г. – редактор «Приднепровского края» (Екатеринослав); с 1903 г. – заведующий историческим отделом издательства М. В. Пирожкова; с 1906 г. – редактор библиографического журнала «Книга». В годы Первой мировой войны в 1915–1916 г. – военный цензор в ставке Верховного главнокомандующего. После Октябрьского переворота остался в Советской России. В 1920–1921 г. – один из редакторов «Книги и революции»; позднее – председатель правления треста «Петропечать».

353

Мих. Лемке. 250 дней в Царской Ставке [(25 сент. 1915–2 июля 1916). Пг., 1920]. С. 82. – Прим. автора.

354

Нокс Альфред (1870–1964). Британский генерал-майор. Военный атташе Великобритании в России (1911–1918). В годы Первой мировой войны находился в действующей Русской армии. В Гражданскую войну – глава британской миссии на Востоке России; ведал вопросами снабжения союзниками белого Восточного фронта; организовал школу для подготовки офицерского состава с британскими инструкторами.

355

«Daily Chronicle» – ежедневная британская газета, выходившая с 1872 по 1930 г.

356

Нирод Федор Максимилианович (1871–1952). Граф, Флигель-адъютант (1905), генерал-майор (1912). С 1906 г. – адъютант главнокомандующего Войсками Гвардии и Петербургского военного округа; с 1907 г. – адъютант Великого князя Николая Николаевича. Участник Первой мировой войны; на март 1915 г. – командир 2-й бригады 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии, 2-й бригады 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии; на июль 1916 г. числился по гвардейской кавалерии; в августе 1916 г. временно командовал Сводной Кубанской казачьей дивизии. Участник Белого движения на Юге России; галлиполиец. В эмиграции с 1920 г., проживал во Франции.

357

Нирод Ф. Воспоминания о Великом князе Николае Николаевиче // Русский инвалид. № 136–137. 20 июля. Париж, 1939.

358

Наполеон I Бонапарт (1769–1821). Французский государственный деятель и выдающийся полководец; император Франции в 1804–1814 гг. и в марте – июне 1815 г., король Италии (1805), протектор Рейнского союза (1806). Начал службу в армии в 1785 г., выдвинулся в период Великой французской революции (бригадный генерал) и при Директории (командующий армией). В ноябре 1799 г. совершил государственный переворот (Переворот 18 брюмера); в результате которого стал первым консулом Французской республики, сосредоточившим в скором времени в своих руках всю полноту власти. В 1804 г. провозглашен императором; провел ряд реформ. В ходе ряда победоносных войн значительно расширил территорию империи, поставил в зависимость от Франции большинство государств Западной и Центральной Европы. Поражение в войне 1812 г. против России поставило Наполеона в трудное положение. Вступление в 1814 г. войск антифранцузской коалиции в Париж вынудило его отречься от престола. Сослан на остров Эльба. Вновь занял французский престол в марте 1815 г. («Сто дней»). После поражения в сражении при Ватерлоо вторично отрекся от престола (22 июня 1815 г.). Последние годы жизни провел в плену у англичан на острове Святой Елены.

359

Свечин Владимир Владимирович (1871–1944). Полковник (1913), флигель-адъютант (1905). С 1909 г. – товарищ председателя Императорского Российского автомобильного общества. С апреля 1917 г. в отставке. После Октябрьского переворота 1917 г. уехал на юг России. В эмиграции проживал во Франции. Организатор и председатель Общества ревнителей священной памяти Государя Императора Николая II.

360

Свечин В. Император Николай II // Русский инвалид. № 136–137. 20 июля. Париж, 1939.

361

Скуратов К. Император Николай II в действующей армии // Русский инвалид. № 136–137. 20 июля. Париж, 1939.

362

Барятинский Анатолий Владимирович (1871–1924). Князь, генерал-майор (1914), флигель-адъютант (с 1896). Участник Русско-японской войны (1904–1905). К началу Первой мировой войны состоял в распоряжении командующего войсками Киевского военного округа. С началом войны – 130-го пехотного Херсонского полка; в сентябре – ноябре 1914 г. – генерал для поручений при командующем 3-й армией; с ноября 1914 г. – генерал для поручений при главкоме армиями Юго-Западного фронта; с декабря 1915 г. – командир 2-й бригады Гвардейской стрелковой дивизии; с апреля 1917 г. – в резерве чинов при штабе Киевского военного округа. В эмиграции проживал во Франции.

363

Тихменев Николай Михайлович (1872–1954). Генерал-лейтенант (1917). Участник Русско-японской войны (1904–1905). К началу Первой мировой войны – командир 60-го пехотного Замосцкого полка (с 1913), во главе которого выступил на фронт. С февраля 1915 г. – командир бригады 58-й пехотной дивизии; с мая – помощник начальника военных сообщений армий Юго-Западного фронта, а с октября 1915 г. – помощник главного начальника военных сообщений; с февраля 1917 г. – начальник военных сообщений театра военных действий; с сентября – в резерве чинов при штабе Одесского военного округа. Участник Белого движения на Юге России; в 1918 г. вступил в Добровольческую армию, один из ближайших помощников главкома генерала А. И. Деникина; в октябре – декабре 1918 г. – начальник военных сообщений штаба Добровольческой армии; с марта 1919 г. – главный начальник военных сообщений штаба главкома ВСЮР. В эмиграции с 1920 г., проживал во Франции; председатель Союза ревнителей памяти Императора Николая II.

364

Тихменев Н. Император Николай II – Верховный главнокомандующий // Русский инвалид. № 136–137. 20 июля. Париж, 1939.

365

Позднышев Сергей Дмитриевич (1889–1980). Генерал-майор (1919). К началу Первой мировой войны – офицер 15-го Донского казачьего полка, в рядах которого выступил на фронт. Участник Белого движения на Юге России; в 1917 г. – войсковой старшина в Донской армии, командир полка; с августа 1919 г. – командир 6-й Донской казачьей бригады; с ноября – командовал бригадами 2-го Донского корпуса, сведенными в 4-ю Донскую дивизию; в 1920 г. в Русской армии генерала П. Н. Врангеля в составе Донского корпуса. С 1920 г. в эмиграции, проживал в Югославии, затем во Франции; председатель Союза ревнителей памяти Императора Николая II.

366

Позднышев С. Государев смотр // Русский инвалид. № 136–137. 20 июля. Париж, 1939.

367

Строчка из «Сигнального марша» (муз. А. Колотилина), пользовавшегося большой популярностью в годы Первой мировой войны.

368

Келлер Федор Артурович (1857–1918). Граф, военный деятель, генерал от кавалерии (1917). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). К началу Первой мировой войны – генерал-лейтенант, начальник 10-й кавалерийской дивизии (1912 – апрель 1915). С апреля 1915 по апрель 1917 г. – командир 3-го кавалерийского корпуса. Один из наиболее выдающихся кавалерийских начальников, отличавшихся личной храбростью и пользовавшийся большой популярностью в войсках. В феврале 1917 г. предлагал Императору Николаю II помощь для подавления беспорядков. После отказа от присяги Временному правительству в отставке. Проживал в Харькове. Участник Белого движения; несмотря на отказ вступить в Добровольческую армию, поддерживал тесные контакты с генералами М. В. Алексеевым и А. И. Деникиным. 5 ноября 1918 г. назначен гетманом П. П. Скоропадским главкомом войск на территории Украины с подчинением гражданских властей (при принятии должности запросил согласие Главкома ВСЮР генерала Деникина); 13 ноября из-за конфликта с украинскими властями ушел в отставку. В конце ноября дал согласие на возглавление начавшей свое формирование в Псковской губернии белой Северной армии; в связи с эвакуацией германских войск не успел выехать в Псков. Накануне занятия Киева войсками Директории Украинской народной республики взял на себя командование обороной города; из-за невозможности сопротивления распустил вооруженные отряды. 21 декабря 1918 г. убит петлюровцами на Софийской площади.

369

Суворов Александр Васильевич (1729–1800). Великий русский полководец, не потерпевший ни одного поражения. Один из основоположников русского военного искусства. Светлейший князь Италийский (1799), граф Рымникский (1789), граф Священной Римской империи (1789), генералиссимус российских сухопутных и морских сил (1799), генерал-фельдмаршал австрийских и сардинских войск, гранд Сардинского королевства и принц королевской крови (с титулом «кузен короля») (1799), кавалер всех российских и многих иностранных военных орденов. Участник Семилетней войны (1756–1763). В 1774 г. участвовал в подавлении Крестьянской войны под предводительством Е. И. Пугачева. Во время русско-турецких войн (1768–1774 и 1787–1791) одержал победы при Козлудже (1774), Кинбурне (1787), Фокшанах (1789), Рымнике (1789), штурмом овладел крепостью Измаил (1790). В 1799 г. блестяще провел Итальянский и Швейцарский походы, разбив французские войска на реках Адда и Треббия и при Нови, а затем, перейдя швейцарские Альпы, вышел из окружения. Автор ряда военно-теоретических работ.

370

Назанский Владимир Иванович (1877–1939). Полковник. На 1909 г. – ротмистр 12-й артиллерийской бригады, позднее служил во 2-й запасной пешей батарее; на 1912 г. – исполняющий должность бакинского полицмейстера; на 1916 г. – помощник московского градоначальника. Участник Белого движения. В эмиграции проживал во Франции. Член Союза ревнителей памяти Императора Николая II. Автор книги «Крушение Великой России и Дома Романовых» (1930).

371

Назанский В. И. Крушение Великой России и Дома Романовых. Париж, 1930. С. 519–527.

372

Речь идет о приказе № 1 Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, принятом 1 (14) марта 1917 г. и распространенным затем на всю армию. Согласно приказу, в частях создались выборные комитеты из представителей нижних чинов; во всех политических выступлениях воинские части подчинялись не офицерам, а своим выборным комитетам и совету. Для предотвращения контрреволюционных выступлений оружие передавалось под контроль солдатских комитетов. Отменялось титулование офицеров. С принятием приказа был нарушен основополагающий для любой армии принцип единоначалия. Произошло резкое падение дисциплины и боеспособности; «демократизация» Русской армии через несколько месяцев привела к ее развалу.

373

Маклаков Василий Алексеевич (1869–1957). Политический деятель. Окончил юридический факультет Московского университета. С 1895 г. – присяжный поверенный; адвокат, ученик Ф. Н. Плевако; с 1905 г. выступал на крупных процессах. С 1906 г. – член центрального комитета Конституционно-демократической партии; депутат Государственной думы II, III и IV созывов. В феврале 1917 г. – комиссар Временного комитета Государственной думы в Министерстве юстиции; вслед за П. Н. Милюковым выступал за продолжения войны до победы над Четверным союзом. В 1917 г. посол России во Франции. После Октябрьского переворота в эмиграции.

374

Милюков Павел Николаевич (1859–1943). Политический и общественный деятель, историк и публицист. Окончил Московский университет; с 1886 г. – приват-доцент на кафедре русской истории; в 1892 г. защитил диссертацию на степень магистра истории. С весны 1905 г. – активный деятель «Союза освобождения», член бюро земских и городских съездов, учредитель «Союза Союзов»; в 1905 г. был одним из создателей Конституционно-демократической партии; с 1907 г. – председатель центрального комитета партии. Депутат Государственной думы III и IV созывов. В годы Первой мировой войны был известен как сторонник «войны до победного конца», выдвигал требование передачи России по окончании войны контроля над проливами Босфор и Дарданеллы; в 1914–1915 гг. выступал за соглашение с правительством на патриотической основе, затем перешел к резкой критике Совета министров, считая его неспособным обеспечить победу в войне. Участник Февральской революции 1917 г.; в марте – мае – министр иностранных дел в первом составе Временного правительства. После Октябрьского переворота уехал на Дон, где присоединился к Алексеевской организации; в январе 1918 г. входил в состав Донского гражданского совета. С уходом Добровольческой армии в Первый Кубанский поход переехал в Киев; в мае 1918 г. вел переговоры с германским командованием, рассматривая его как потенциального союзника в борьбе с Советской Россией; сложил с себя обязанности председателя центрального комитета кадетской партии из-за отказа в поддержке начатых переговоров (впоследствии признал переговоры ошибкой). С ноября 1918 г. в эмиграции, проживал сначала в Англии, затем во Франции. В годы Гражданской войны добивался от союзников России по Антанте поддержки Белого движения. Автор книг «История второй русской революции» (1921–1924), «Россия на переломе» (1927) и др. В годы Второй мировой войны выступал против сотрудничества русской эмиграции с нацистами.

375

Коновалов Александр Иванович (1875–1948). Политический деятель, крупный промышленник. Член Совета съездов представителей промышленности и торговли; в 1917 г. выступил одним из основателей Всероссийского союза торговли и промышленности в Москве. Депутат Государственной думы IV созыва (первоначально был товарищем ее председателя); один из организаторов, а затем председатель созданного в 1915 г. «Прогрессивного блока»; в 1915–1917 гг. – заместитель председателя Центрального военно-промышленного комитета, руководитель его рабочего отдела. В марте – мае и сентябре – октябре 1917 г. – министр торговли и промышленности Временного правительства; также в сентябре – октябре – заместитель министра-председателя правительства А. Ф. Керенского. Во время Октябрьского переворота арестован вместе с другими членами правительства. В начале 1918 г. освобожден, эмигрировал во Францию.

376

Людовик XVI (1754–1793). Король Франции в 1774–1792 гг. из династии Бурбонов. В августе 1792 г. во время Великой французской революции (1789–1799) свергнут с престола, осужден Конвентом и казнен.

377

Шиллинг Николай Николаевич (1870–1946). Генерал-лейтенант (1917). К началу Первой мировой войны – полковник, командир 5-го Финляндского стрелкового полка (с 1913), во главе которого выступил на фронт; позднее – командующий бригадой 2-й Финляндской стрелковой дивизии (утвержден в должности в марте 1916); с июля 1916 г. – командир Лейб-гвардии Измайловского полка; с апреля 1917 г. – командир бригады 1-й Гвардейской пехотной дивизии; с мая – командующий 4-й Финляндской стрелковой дивизией; в июле 1917 – феврале 1918 гг. – командующий 17-м армейским корпусом. После Октябрьского переворота 1917 г. жил в Киеве. В ноябре 1918 г. находился в распоряжении главкома вооруженных сил Украинской державы генерала А. Н. Долгорукова. Участник Белого движения на Юге России; еще в Киеве был зачислен в Добровольческую армию; в конце 1918 г. прибыл в Екатеринодар, зачислен в резерв чинов при штабе главкома ВСЮР; с января 1919 г. – командир 5-й дивизии; с мая – в распоряжении главкома ВСЮР; с июля – командир 3-го армейского корпуса, затем главноначальствующий Таврической и Херсонской губерний; с августа – командующий войсками Новороссийской области; в декабре 1919 г. возглавил отступавшие войска Киевской и Новороссийской областей. В марте 1920 г. был отчислен в распоряжение штаба главкома. С 1920 г. в эмиграции, проживал в Чехословакии. В мае 1945 г. после вступления советских войск в Прагу был арестован СМЕРШем; выпущен из заключения по состоянию здоровья.

378

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 5881. Коллекция отдельных документов белоэмигрантов (1893–1939 гг.). Оп. 2. Д. 745. Л. 1–5. Документ предоставлен для публикации В. Ж. Цветковым. Впервые опубликовано: Цветков В. Ж. «Царская памятка», «завещание Императора» или «прощальный приказ» // Русская линия. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://rusk.ru/st.php?idar=424636. (дата обращения 12.07.2014).

379

Нотбек Владимир Владимирович фон (1865–1921). Генерал-лейтенант (1915). К началу Первой мировой войны – начальник 2-й Финляндской стрелковой бригады (с 1910), во главе которой выступил на фронт (в мае 1915 г. бригада развернута в дивизию); с июля 1915 г. – начальник 1-й Гвардейской пехотной дивизии; с апреля 1917 г. – командир 6-го армейского корпуса; с сентября – командующий 1-й армией. После Октябрьского переворота 1917 г. оставил командование. В 1918 г. вступил в РККА; военный руководитель Приволжского военного округа. После занятия Самары чехословаками вступил в Русско-чешский полк рядовым стрелком. Позднее служил в Российской армии адмирала А. В. Колчака; с марта 1919 г. – в резерве чинов при штабе Омского военного округа, затем в резерве офицеров Генерального штаба; с июня – помощник командующего войсками Приамурского военного округа; с июля – член военного совещания Приамурского военного округа; на январь 1920 г. состоял на учете при управлении коменданта г. Иркутска.

380

Круглевский Василий Александрович (1866–1917). Генерал-майор (1913). К началу Первой мировой войны – командир Лейб-Гвардии Измайловского полка (с 1913), во главе которого выступил на фронт; с декабря 1915 г. – командир 2-й бригады 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии; с апреля 1917 г. – командующий 3-й Сибирской стрелковой дивизией. Расстрелян большевиками.

381

Хабалов Сергей Семенович (1858–1924). Генерал-лейтенант (1910). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). К началу Первой мировой войны – военный губернатор Уральской области, командующий войсками области и наказным атаманом Уральского казачьего войска (с января 1914). Был известен как хороший администратор. С июня 1916 г. – главный начальник Петроградского военного округа; с февраля 1917 г. – переименован в командующего войсками Петроградского военного округа (получил права высшего воинского начальника в столице). Во время Февральской революции 1917 г. утратил контроль над ситуацией и не проявил инициативы в подавлении беспорядков; большая часть расквартированных в Петрограде войск вышла из его подчинения; в феврале был арестован, заключен в Петропавловскую крепость; освобожден в октябре 1917 г., уволен от службы. В 1919 г. уехал на Юг России. С марта 1920 г. в эмиграции.

382

Чебыкин Александр Несторович (1857–1920). Генерал-лейтенант (1916). С 1894 г. – чиновник для особых поручений при военном министре; с 1895 г. – адъютант военного министра; с 1903 г. – начальник завода военно-врачебных заготовлений. С началом Первой мировой войны – начальник Гвардейской пехотной запасной бригады; с июня 1916 г. – начальник запасных батальонов Гвардии и войсковой охраны Петрограда; января 1917 г. – в отпуске по болезни; уволен от службы за болезнью в мае 1917 г.

383

Павленков Владимир Иванович (1865–1920). Полковник (1913). В годы Первой мировой войны с июня 1916 г. – помощник начальника запасных Гвардейских частей; с января 1917 г. замещал начальника запасных батальонов и войсковой охраны Петрограда генерала А. Н. Чебыкина. Участник Белого движения на Юге России; в июле 1919 г. – командир батальона Лейб-гвардии Павловского полка; с сентября 1919 г. – командир того же батальона во 2-м Сводно-Гвардейском полку; в январе 1920 г. – командир Гвардейской запасной бригады.

384

Штафирка (шпак) – пренебрежительное название в армейской среде невоенного, штатского человека.

385

Квитницкий Владимир Викторович (? – 1917). Полковник (1917). К началу Первой мировой войны – штабс-капитан Лейб-гвардии Измайловского полка, в составе которого выступил на фронт; командовал ротой, батальоном. В октябре 1917 г. участвовал в боях в Петрограде; расстрелян большевиками.

386

Борисов В. Генерал М. В. Алексеев (Из воспоминаний) // Военный сборник Общества ревнителей военных знаний. Кн. 2. Белград, 1922. С. 17–18, 21. Название отрывка из воспоминаний дано составителями сборника.

387

Приказ был лично вручен Императором генералу Алексееву вечером 7 марта, после чего немедленно секретарь генерала Алексеева А. А. Голембиовский, размноживши на машинке, лично сдал приказ на телеграф для передачи в штабы фронтов и военному министру. В тот же вечер была получена генералом Алексеевым телеграмма от А. И. Гучкова не распубликовывать приказа, на что генерал Алексеев ответил, что таковой уже передан по телеграфу в армию. Тогда последовало непосредственное распоряжение военного министра Гучкова, помимо Ставки, остановить дальнейшее распространение приказа. Последний к этому моменту уже достиг штабов армий и дальнейшего движения не получил. – Примечание редакции «Военного сборника Общества ревнителей военных знаний».

388

Тюренн Анри (1611–1675). Французский полководец, маршал Франции (1643), сын герцога Буйонского, внук Вильгельма I Оранского. С 1625 г. на службе в голландской армии, с 1630 г. – на французской службе. Выдвинулся благодаря своим способностям и личной храбрости во время Тридцатилетней войны (1618–1648); в 1634 г. командовал полком, в 1640-х гг. – французской армией в Германии; одержал ряд крупных побед. В 1648–1651 гг. участвовал во Фронде; в мае 1651 г. перешел на сторону короля, возглавил силы направленные против Фронды. Разработал план Деволюционной войны (1667–1668) против Испании, командовал французскими войсками в ходе войны. Во время Нидерландской войны (1672–1678) также успешно командовал французской армией, убит во время рекогносцировки позиций противника.

389

Даты до 31 января 1918 г. приводятся по старому стилю (Юлианскому календарю), далее – по новому стилю (Григорианскому календарю).

390

Николай Николаевич Старший (1831–1891). Великий князь, третий сын Императора Николая I и Императрицы Александры Федоровны; военный и государственный деятель, генерал-адъютант (1856), генерал-фельдмаршал (1878). Участник Крымской войны (1853–1856). Командующий войсками Гвардии и Петербургского военного округа (1864–1880), генерал-инспектор кавалерии (1864–1891). Во время Русско-турецкой войны (1877–1878) – главнокомандующий действующей армией на Балканах. Член Государственного совета (1855), почетный член Петербургской академии наук.

391

Александра Петровна (1838–1900). Великая княгиня, дочь принца Петра Георга Ольденбургского и принцессы Терезии Нассауской. В январе 1856 г. вышла замуж за Великого князя Николая Николаевича Старшего, сына Императора Николая I; в браке родились двое сыновей: Николай Николаевич Младший (1856–1929) Петр Николаевич (1864–1931).

392

Никола I Петрович (1841–1921). Второй князь Черногории (1860–1910), первый король Черногории (1910–1918) из династии Петровичей-Негошей; генерал-фельдмаршал Русской армии (1914). В августе 1910 г. провозгласил княжество Черногория королевством, став его первым королем. После вхождения в ноябре 1918 г. Черногории в состав Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев уехал в эмиграцию, проживал во Франции.

393

Драгомиров Михаил Иванович (1830–1905). Русский военный и государственный деятель, военный теоретик и педагог, генерал-адъютант (1878), генерал от инфантерии (1891). Во время Австро-прусской войны (1866) был представителем России при прусской военной Ставке. Участник Русско-турецкой войны (1877–1878); командовал 14-й пехотной дивизией, первой переправившейся через Дунай около города Систова под турецким огнем; успешно руководил боевыми действиями при обороне Шипки. Профессор Академии Генерального штаба; начальник академии (1878). Командующий войсками Киевского военного округа (1889); Киевский, Подольский и Волынский генерал-губернатор (1898). Член Государственного совета (1903). Автор ряда научных трудов, среди которых: «Очерки Австро-прусской войны 1866 г.», «Учебник тактики» (1879), «Опыт руководства для подготовки частей к бою» (1885–1886), «Солдатская памятка» (1890) и др.

394

Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Именные списки 1769–1920. Библиографический справочник / отв. сост. В. М. Шабанов. М., 2004. С. 352.

395

Святополк-Мирский Николай Иванович (1833–1898). Генерал-адъютант, генерал от кавалерии (1890), участник Крымской войны (1853–1856); во время Русско-турецкой войны (1877–1878) начальник 9-й пехотной дивизии, отличился в сражениях под Плевной и на Шипке. Войсковой наказной атаман Войска Донского (1881); член Государственного совета (1898).

396

Цит. по: Пчелов Е. В. Романовы. История династии. М., 2001. С. 309, 310.

397

См.: Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 215.

398

Данилов Ю. Н. На пути к крушению. Очерки из последнего периода русской монархии. М., 1992. С. 11, 12.

399

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 2001. С. 64–66.

400

Текст воззвания см. в разделе документы на с.???.

401

Литвинов Александр Иванович (1853–1932). Генерал от кавалерии (1911). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). К началу Первой мировой войны – командир 5-го армейского корпуса (с 1911), во главе которого выступил на фронт в составе 5-й армии; в ноябре 1914 г. назначен командующим 1-й армией. В апреле 1917 г. уволен от службы. В Гражданскую войну в РККА.

402

Залесский К. А. Первая мировая война. Биографический энциклопедический словарь. М., 2000. С. 167.

403

Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия… С. 164.

404

Данилов Ю. Н. На пути к крушению… С. 15.

405

Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия… С. 122.

406

Среди них, помимо Великого князя Николая Николаевича, были генералы Н. И. Иванов (награжден 1 октября 1914 г.), Н. В. Рузский (22 октября 1914 г.) и Н. Н. Юденич (15 февраля 1916 г.).

407

Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия… С. 665.

408

Цит. по: Фалькенгайм Э. Верховное командование 1914–1916 гг. в его важнейших решениях. М., 1923. С. 11.

409

Милюков П. Н. Воспоминания. С. 409.

410

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте: Мемуары. М., 1993. С. 97.

411

Данилов Ю. Н. На пути к крушению… С. 21.

412

Брусилов А. А. Мои воспоминания. С. 144, 145, 197.

413

Цит. по: Португальский Р. М., Алексеев П. Д., Рунов В. А. Первая мировая в жизнеописаниях русских военачальников. М., 1994. С. 46.

414

Цит. по: Пчелов Е. В. Романовы. История династии. С. 312.

415

Пчелов Е. В. Романовы. История династии. С. 312.

416

Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 77.

417

Цит. по: Шамбаров В. Е. За веру, царя и Отечество! М., 2003. С. 595.

418

Цит. по: Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж, 1930. С. 363.

419

Цит. по: Деникин А. И. Очерки русской смуты. М., 1991. Т. 1. С. 141.

420

Год войны с 19-го июля 1914 г. по 19-е июля 1915 г. / Предисл. А. Оглин. М., 1915. С. 9–10.

421

Даты в разделе приведены по старому стилю (Юлианскому календарю).

422

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 482к. Оп. 5. Д. 1570. Л. 1.

423

Вышеприведенное воззвание Верховного главнокомандующего отпечатано на девяти языках народов, населяющих Австро-Венгрию, и распространено среди них. – Прим. документа.

424

Воззвание Верховного главнокомандующего к народам Австро-Венгрии // Известия Министерства иностранных дел. Пг.,1914. № 6. С. 3.

425

Год войны с 19-го июля 1914 г. по 19-е июля 1915 г. С. 4.

426

Год войны с 19-го июля 1914 г. по 19-е июля 1915 г. С. 50–51.

427

Лащов находится в Томашовском уезде Холмской губернии. – Прим. документа.

428

Год войны с 19-го июля 1914 г. по 19-е июля 1915 г. С. 51.

429

Год войны с 19-го июля 1914 г. по 19-е июля 1915 г. С. 52.

430

Год войны с 19-го июля 1914 г. по 19-е июля 1915 г. С. 53.

431

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 827. Л. 98–98 об.

432

Год войны с 19-го июля 1914 г. по 19-е июля 1915 г. С. 303.

433

Год войны с 19-го июля 1914 г. по 19-е июля 1915 г. С. 472–475.

434

Мультатули П. В. Господь да благословит решение мое…: Император Николай II во главе действующей армии и заговор генералов. СПб., 2002 // Сайт «Военная литература» (Милитера). [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://militera.lib.ru/research/multatuli/03.html (дата обращения 13.07.2014).

435

Вероятно, речь идет о генерал-адъютанте Великом князе Георгий Михайлович, с августа 1915 г. состоявшего при Ставке Верховного главнокомандующего.

436

Мультатули П. В. Господь да благословит решение мое… // Сайт «Военная литература» (Милитера). [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://militera.lib.ru/research/multatuli/03.html (дата обращения 13.07.2014).

437

Мультатули П. В. Господь да благословит решение мое… // Сайт «Военная литература» (Милитера). [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://militera. lib.ru/research/multatuli/03.html (дата обращения 13.07.2014).

438

Мультатули П. В. Господь да благословит решение мое… // Сайт «Военная литература» (Милитера). [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://militera. lib.ru/research/multatuli/03.html (дата обращения 13.07.2014).

439

Разведчик. [Пг. ], 1915. № 1295.

440

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 955. Л. 35.

441

Летопись войны 1914–15 гг. [Пг. ] 1915. Приложение к № 54. 29 августа. С. 1.

442

Летопись войны 1914–15 гг. [Пг. ] 1915. Приложение к № 54. 29 августа. С. 2.

443

Летопись войны 1914–15 гг. [Пг. ] 1915. Приложение к № 54. 29 августа. С. 2.

444

Летопись войны 1914–1917 гг. № 131. [Пг., 1917]. С. 2090.

445

Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы / Ред. П. Е. Щеголева; Вступ. ста. Л. Китаева и М. Е. Кольцова. 2-е изд., доп. Л., 1927. С. 238.

446

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 1276. Л. 2.

447

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 1276. Л. 9.

448

Речь идет о манифесте об отречении от Престола подписанном Императором Николаем II 2 марта 1917 г и отказом от принятия престола подписанным Великим князем Михаилом Александровичем от 3 марта 1917 г.

449

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 1276. Л. 11.

450

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 1276. Л. 16.

451

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 1276. Л. 16.

452

Александр Михайлович (1866–1933). Великий князь; государственный и военный деятель; четвертый сын великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внук Николая I. Генерал-адъютант (1909), адмирал. В 1886–1887 гг. совершил кругосветное плавание на корвете «Рында»; неоднократно представлял Россию за рубежом. Председатель Совета по делам торгового мореплавания (1900), главноуправляющий (на правах министра) Управления торгового мореплавания и портов (1902–1905). Один из первых руководителей русской авиации, инициатор создания офицерской авиационной школы под Севастополем (1910); шеф Императорского военно-воздушного флота. Участник Первой мировой войны; в 1916–1917 гг. – полевой генерал-инспектор военно-воздушного флота. С 1918 г. в эмиграции, проживал во Франции. Автор «Книга воспоминаний» (1933).

453

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 81.

454

Редигер А. Ф. История моей жизни. Воспоминания военного министра. М., 1999. С. 547, 548.

455

Ванновский Петр Семенович (1822–1904). Военный и государственный деятель, генерал от инфантерии (1883), участник Крымской (1853–1856) и Русско-турецкой (1877–1878) войн. Во время последней был начальником штаба, а затем командиром Рущукского отряда. В 1881–1898 гг. – военный министр; провел реформы, направленные на увеличение боевых частей вооруженных сил с помощью сокращения небоевых элементов, без увеличения общей численности армии. Особое внимание уделял увеличению числа офицеров. Член Государственного совета (с 1898); министр народного просвещения (1901–1902).

456

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 81, 82.

457

Деникин А. И. Старая армия. Офицеры / предисл. А. С. Кручинина. М., 2005. С. 43, 44.

458

Все даты в очерке (кроме специально оговоренных) приведены по старому стилю (Юлианскому календарю).

459

По свидетельству начальника императорской охраны генерал-майора А. И. Спиридовича, Государь находился в зоне обстрела германской артиллерии. – Прим. автора.

460

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция (1914–1917 гг.). Т. 1. Нью-Йорк, 1960. С. 33, 34.

461

Спиридович Александр Иванович (1873–1952). Генерал-майор российского корпуса жандармов (1915), служащий Московского и начальник Киевского охранного отделения. Руководил охраной императора Николая II и императорской семьи на территории России и во время зарубежных поездок. В годы Первой мировой войны – начальник охраны в Царском Селе (1906 – август 1916); одновременно числился в распоряжении Дворцового коменданта; в августе 1916–1917 г. – градоначальник Ялты. В 1918 г. – в армии Украинской державы гетмана П. П. Скоропадского; в ноябре – начальник канцелярии Совета обороны при Военном министерстве. С 1919 в эмиграции.

462

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция… Т. 1. С. 45.

463

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция… Т. 1. С. 61, 62.

464

Дубенский Д. Н. Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в Действующей армии. Январь – июнь 1915 года. Пг., 1915.

465

Дневники императора Николая II / [сост., коммент., примеч., перечень имен, список сокр. В. П. Козлова и др.; общ. ред. и предисл. К. Ф. Шацилло]. М., Б. г. (1992). С. 550.

466

Сахаров Владимир Викторович (1853–1920). Генерал от кавалерии (1908). Участник Русско-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. В Первую мировую войну вступил командиром 11-го армейского корпуса (1913–1915; в августе – сентябре 1915 г. – Оренбургский губернатор и наказной атаман Оренбургского казачьего войска; командующий 11-й армией (с октября 1915) и Дунайской армией (с октября 1916); помощник главкома армиями Румынского фронта (декабрь 1916 – апрель 1917). После февраля 1917 г. отстранен от командования. Жил в Румынии, затем в Крыму; расстрелян «зелеными» близ Карасу-Базара в Крыму.

467

Щербачев Дмитрий Григорьевич (1857–1932). Военачальник, генерал-адъютант (1915), генерал от инфантерии (1915). Начальник Николаевской военной академии (1907–1912). Участник Первой мировой войны, в которую вступил командиром 9-го армейского корпуса (с 1912); командующий 11-й армией (с апреля 1915); командующий 7-й армией (с октября 1915); с апреля 1917 г. – помощник главнокомандующего армиями Румынского фронта румынского короля Фердинанда I. В декабре 1917 – феврале 1918 г. командовал Украинским фронтом, подчинявшимся Центральной раде. Участник Белого движения на Юге России; военный представитель русских армий при союзных правительствах и союзном Верховном командовании (с января 1919), создал в Париже управление, занимавшееся снабжением белых армий (1918–1920). В мае 1920 г. из-за разногласий с генералом П. Н. Врангелем во взглядах о совместных действиях с Польшей отказался от должности. В эмиграции жил во Франции.

468

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция… Т. 1. С. 241.

469

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция… Т. 1. С. 243.

470

Горбатовский Владимир Николаевич (1851–1924). Генерал от инфантерии (1914). Участник Русско-японской войны (1904–1905). В Первую мировую войну вступил командиром 19-го армейского корпуса; с июня 1915 г. – командующий 13-й армией Северо-Западного фронта; с августа – командующий 12-й армией Северного фронта; с марта 1916 г. командующий 6-й армией Северного фронта; с декабря 1916 г. – командующий 10-й армией Румынского фронта. С апреля 1917 г. снят с должности, переведен в резерв. После Октябрьского переворота в эмиграции.

471

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция… Т. 1. С. 253, 254.

472

Леш Леонид Вильгельмович (Павлович) (1862–1934). Генерал от инфантерии (1915). Участник Русско-японской войны (1904–1905). На фронт Первой мировой войны выступил командиром 2-го Туркестанского армейского корпуса; командир 12-го армейского корпуса (1914–1915); командующий 3-й армией (июнь 1915 – март 1917). Участник Белого движения; с декабря 1918 г. – в резерве чинов при штабе Главкома ВСЮР. В эмиграции с 1920 г.

473

Спиридович А. И. Великая война и Февральская Революция (1914–1917 гг.). Т. 2. Нью-Йорк, 1960. С. 25.

474

Вырыпаев Василий Осипович (1891–1977). На фронт Первой мировой войны вышел вольноопределяющимся; награжден солдатским Георгиевским крестом 4-й степени (1914). Служил в 5-м конно-артиллерийском дивизионе; штабс-капитан (1917). В 1918 г. находился в Самаре, входил в состав офицерской подпольной организации. После занятия в июне города частями Чехословацкого корпуса назначен командиром 1-й Волжской отдельной конной батареи Народной армии, капитан (1918). В армии адмирала А. В. Колчака служил в той же должности в составе 1-го Волжского армейского корпуса генерала В. О. Каппеля; принимал участие во всех операциях корпуса и группы войск; полковник (1919). Участник Сибирского Ледяного похода. В эмиграции с 1922 г. в Китае, с 1923 – в Австралии, с сентября 1929 г. – в США (Сан-Франциско). Сотрудник журнала «Военная быль». Автор воспоминаний о Первой мировой и Гражданской войнах («На войне», «Так было», «Каппелевцы», «Записки В. О. Вырыпаева», «В О. Каппель»).

475

Вырыпаев В. Царский смотр // Военная быль. Париж, 1969. № 98. С. 27.

476

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция… Т. 2. С. 29.

477

Лемке М. К. 250 дней в Царской Ставке (25 сент. 1915–2 июля 1916). Пг., 1920. С. 209.

478

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция… Т. 1. С. 124.

479

Шереметев Д. С. Из воспоминаний о Государе Императоре Николае II. Брюссель, 1936. С. 7.

480

Краснов Петр Николаевич (1869–1947). Генерал от кавалерии (1918), атаман Всевеликого Войска Донского (1918–1919), военный и политический деятель, известный писатель и публицист. Участник Русско-японской войны (1904–1905). На фронт Первой мировой войны выступил командиром 10-го Донского казачьего полка (1913–1915); командир 3-й бригады Кавказской туземной конной дивизии (апрель – сентябрь 1915); командующий 2-й сводной казачьей дивизией (осень 1915 – июль 1917); командующий 1-й Кубанской казачьей дивизией (июль – сентябрь 1917); командир 3-го кавалерийского корпуса. После Октябрьского переворота, по приказу Главнокомандующего А. Ф. Керенского, выступил с корпусом на Петроград; после поражения наступления арестован, бежал на Дон. В мае 1918 г. избран донским атаманом; в феврале 1919 г. подал в отставку. Осенью 1919 г. зачислен в Северо-Западную армию, ведал вопросами пропаганды. В эмиграции жил во Франции, занимался литературным трудом. Во время Второй мировой войны находился в Германии. С сентября 1943 г. – начальник Главного управления казачьих войск в Германии. В мае 1945 г. в городе Лиенце (Австрия), вместе со многими тысячами казаков был выдан английским командованием советским оккупационным властям. 16 января 1947 г. казнен по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.

481

Краснов П. Н. Воспоминания о Русской Императорской армии / предисл. К. Н. Хохульникова. М., 2006. С. 465. 466.

482

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни… С. 716.

483

Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы / ред. П. Е. Щеголева; вступ. ст. Л. Китаева и М. Е. Кольцова. 2-е изд., доп. Л., 1927. С. 97.

484

А. И. Спиридович писал: «От старых кавказских героев […] я слышал лично, что в том горячем порыве, в том энтузиазме, который объединил в те дни Кавказскую армию, от молодого солдата и юного офицера, до их, убеленных сединами, старших начальников, до наместника включительно, в этом, почти сверхъестественном, подвиге большую роль сыграло, только что совершившееся перед тем посещение фронта и края Государем Императором» (См.: Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция (1914–1917 гг.). Т. 1. Нью-Йорк, 1960. С. 66). – Прим. автора.

485

Антанта (фр. entente – согласие) – военно-политический блок Англии, Франции и России, сложившийся накануне Первой мировой войны.

486

Свечин М. Записки старого генерала о былом. Ницца, 1964. С. 110.

487

Отречение Николая II… С. 41.

488

Балуев Петр Семенович (1857–1923). Военачальник, генерал от инфантерии (1915). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). На фронт Первой мировой войны выступил во главе 17-й пехотной дивизии (с июля 1914); командир 6-го армейского (с августа), затем 5-го армейского корпусов (с декабря 1914); временно исполняющий должность командующего Особой армией (конец 1916 – начало 1917 гг.); командующий Особой, затем 11-й армиями (1917); главнокомандующий армиями Юго-Западного (июль) и Западного (с августа 1917) фронтов. В ноябре 1917 г. отстранен от должности фронтовым Военно-революционным комитетом. В Гражданскую войну в РККА; инспектор военных сообщений Высшей военной инспекции (1919); член Особого совещания при главкоме и Комиссии по исследованию и использованию опыта Первой мировой войны (1920). По окончании войны на преподавательской работе.

489

Фердинанд I (1865–1927). Король Румынии, из династии Гогенцоллернов-Зигмарингенов. С марта 1889 г. – один из возможных наследников румынского престола. Во время второй Балканской войны (1913) командовал румынской армией. В октябре 1914 г. после смерти дяди короля Кароля I (1839–1914) стал королем Румынии. В августе 1916 г. вступил в Первую мировую войну на стороне Антанты. Фердинанд объявил войну Германии и Австро-Венгрии. По окончании войны провел ряд реформ, в том числе и в военной сфере.

490

Гурко В. И. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом 1914–1917. М., 2007. С. 194.

491

В знак доказательства своей высшей ответственности за свою страну в годы Первой мировой войны только еще один европейский монарх – герой Бельгии король Альберт – принял на себя Верховное командование.

492

Лемке М. К. 250 дней в Царской Ставке… С. 112, 113.

493

См.: Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. М., 1930; Залюбовский А. П. Снабжение русской армии в Великую войну винтовками, пулеметами, револьверами и патронами к ним. Белград, 1936; Михайлов В. С. Очерки по истории военной промышленности. М., 2007. и др.

494

Sir John Hanbury-Williams. The Emperor Nicholas II. As I knew him. London, 1922. P. 23.

495

Sir John Hanbury-Williams. The Emperor Nicholas II… P. 73.

496

Безобразов Владимир Михайлович (1857–1932). Генерал от кавалерии (1913), генерал-адъютант (1914). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). С 1912 г. – командир Гвардейского корпуса, во главе которого выступил на фронт Первой мировой войны; с августа 1915 г. в распоряжении Главковерха; с декабря 1915 г. – командующий Гвардейским отрядом; с января 1916 г. – командующий войсками Гвардии; в августе 1916 г. отчислен от должности; с апреля 1917 г. – в отставке. После октября 1917 г. в эмиграции.

497

Лемке М. К. 250 дней в Царской Ставке… С. 312.

498

См. отчет В. М. Безобразова об операции: Письмо генерал-адъютанта генерала от кавалерии Безобразова Государю Императору // Военная быль. Париж, 1964. № 66. С. 43–45.

499

Бубнов Александр Дмитриевич (1883–1963). Контр-адмирал (1917), военный теоретик. Участник Русско-японской войны (1904–1905). В годы Первой мировой войны флаг-офицер в Военно-морском управлении при Главковерха; исполняющий должность начальника Военно-морского управления Ставки. Участник Белого движения. В декабре 1918 г. включен Верховным правителем адмиралом А. В. Колчаком в состав русской делегации на Версальской мирной конференции. В 1919 г. в распоряжении Главкома ВСЮР генерала А. И. Деникина; в августе 1919 г. – феврале 1920 г. – начальник штаба командующего Черноморским флотом. С 1920 г. в эмиграции.

500

Бубнов А. Д. В Царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова. Нью-Йорк, 1955. С. 191.

501

Зелинский Николай Дмитриевич (1861–1953). Химик-органик, создатель научной школы, академик АН СССР (1929), один из основоположников органического катализа и нефтехимии. Создатель угольного противогаза (1915), автор трудов по проблемам происхождения нефти, химии ее углеводородов и их каталитическим превращениям. В 1934 г. выступил одним из организаторов Института органической химии АН СССР (ныне – им. Зелинского).

502

Фигуровский Н. А. Очерк развития русского противогаза во время империалистической войны 1914–1918 гг. М.; Л., 1942. С. 68.

503

Горбов Александр Иванович (1859–1939). Химик. С 1894 г. – заведующий химической лабораторией Инженерной академии в Петербурге, в 1918–1924 гг. – профессор академии. Автор работ по исследованию свойств бетона, позволивших рационализировать использование бетона в военных сооружениях; разработал составы шашек для дымовых завес, способ получения водорода в полевых условиях (применялся во время Русско-японской войны 1904–1905 гг.). Совместно с В. Ф. Миткевичем первым в России в 1907–1910 гг. построил установку для получения азотной кислоты из воздуха дуговым методом.

504

Получил название по первым буквам фамилий создавших его конструкторов – Страндена, Поварнина и Столицы.

505

Лемке М. К. 250 дней в Царской Ставке… С. 270.

506

Лемке М. К. 250 дней в Царской Ставке… С. 213.

507

Гурко В. И. Война и революция в России… С. 192, 193.

508

Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев… С. 45.

509

Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев… С. 219.

510

Летопись войны 1914–15 гг. [Пг. ], 1915. № 67. С. 1071.

511

Летопись войны 1914 года. [Пг. ], 1914. № 8. С. 136.

512

Летопись войны 1914–15 гг. [Пг. ], 1915. № 61. С. 972.

513

Летопись войны 1914–15–16 гг. [Пг. ], 1916. № 100. С. 1600.

514

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2583. Оп. 2. Д. 957. Л. 16.

515

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 954. Л. 22–22 об.

516

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 959. Л. 35.

517

Четвертной союз (Центральные державы) – военно-политический блок государств, противостоявших державам «сердечного согласия» (Антанте) в Первой мировой войне. Первоначально в него входили Германская империя, Австро-Венгрия и Османская империя; с 1915 г. в блок вошло Болгарское царство.

518

Подполковник Лярше. Некоторые статистические данные войны 1914–1918 гг. // Военный зарубежник. М., 1934. № 12. С. 114.

519

Подполковник Лярше. Некоторые статистические данные войны… С. 113, 128.

520

Генерал Бюа. Германская армия в период войны 1914–1918. Расцвет и упадок. Маневры по внутренним операционным линиям. Париж – Нанси – Страсбург, 1922. С. 40.

521

Битва на Сомме (1 июля – 18 ноября 1916 г.) – сражение на западном театре Первой мировой войны между британско-французскими силами и германской армией; в одном из крупнейших сражений мировой войны с обоих стороны было убито и ранено около 1 млн человек. Битва показала военное и экономическое превосходство Антанты над странами Четверного блока.

522

Генерал Бюа. Германская армия в период войны 1914–1918… С. 43.

523

Риттер Х. Критика мировой войны. Пг., 1923. С. 142.

524

Беседа с генералом Брусиловым // Летопись войны 1914–1916 гг. [Пг. ], 1916. № 110. С. 1760.

525

Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Именные списки 1769–1920. Библиографический справочник / отв. сост. В. М. Шабанов. М., 2004. С. 664.

526

Александр II Николаевич (1818–1881). Император Всероссийский (с 1855). Старший сын Императора Николая Павловича и Императрицы Александры Федоровны. Вошел в русскую историю как один из крупнейших реформаторов, во время правления которого были осуществлены «Великие реформы» 1860–1870-х гг. В русской историографии получил название «Освободителя» за отмену крепостного права манифестом от 19 февраля 1861 г. Земская и судебная реформы, реформы в области народного просвещения и городского самоуправления расширили границы гражданского общества и правового государства в России. Военная реформа значительно повысила боеспособность Русской армии, что показала успешная Русско-турецкая война (1877–1878). Во внешней политике продолжил также успешное продвижение в Средней Азии (в 1865–1881 гг. в состав империи была включена большая часть Туркестана). Убит террористами-«народовольцами» 1 марта 1881 г.

527

Лемке М. К. 250 дней в Царской Ставке… С. 247, 248.

528

Положение о полевом управлении войск в военное время. СПб., 1914. С. 11.

529

Фалькенгайн Э. Верховное командование 1914–1916 в его важнейших решениях. М., 1923. С. 134.

530

Лемке М. К. 250 дней в Царской Ставке… С. 66.

531

Лемке М. К. 250 дней в Царской Ставке… С. 63.

532

Смирнов Владимир Васильевич (1849–1918). Генерал от инфантерии (1908). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). На фронт Первой мировой войны выступил во главе 20-го армейского корпуса; с ноября 1914 г. – командующий 2-й армией; в марте 1916 г. оставил армию ввиду болезни; в марте 1917 г. командовал армиями Западного фронта; в апреле – переведен в распоряжение военного министра; член Военного совета. В сентябре 1918 г. убит большевиками в Пятигорске в ходе красного террора вместе с генералами Н. В. Рузским, Р. Д. Радко-Дмитриевым и др.

533

Орановский Владимир Алоизиевич (1866–1917). Генерал от кавалерии (1914). Участник Русско-японской войны (1904–1905). К началу Первой мировой войны – начальник штаба Варшавского военного округа (с 1913). С началом войны – начальник штаба Северо-Западного фронта; с января 1915 г. – командир 1-го кавалерийского корпуса; с апреля 1917 г. – командир 42-го отдельного армейского корпуса; с июля – в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа; с августа – в распоряжении главкома армиями Северного фронта; арестован по подозрению в сочувствии Корниловскому выступлению, зверски убит толпой революционно настроенных солдат.

534

Лемке М. К. 250 дней в Царской Ставке… С. 65.

535

Казнаков Николай Николаевич (1856–1929). Генерал от кавалерии (1917). Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). К началу Первой мировой войны – начальник 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии. С началом войны командовал Сводным конным отрядом (1-я Гвардейская, 5-я кавалерийская дивизии, Уссурийская казачья бригада); с марта 1916 г. – командир 12-го армейского корпуса; с апреля 1917 г. – в резерве чинов при штабе Киевского военного округа. После Октябрьского переворота в эмиграции, проживал во Франции.

536

Потапов Алексей Степанович (1872 —?). Генерал майор (1912; произведен в чин с увольнением от службы по болезни). С началом Первой мировой войны возвращен на службу; с декабря 1914 г. – в резерве чинов при штабе Двинского военного округа; с января 1916 г. – командир бригады 64-й пехотной дивизии; с января 1917 г. – в резерве чинов при штабе Киевского военного округа; с марта – член Военной комиссии Временного комитета Государственной думы, помощник председателя комиссии А. И. Гучкова, затем председатель Военной комиссии; в начале апреля оставил должность, назначен генералом для поручений при военном министре; с июля – в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа.

537

Лемке М. К. 250 дней в Царской Ставке… С. 71.

538

Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев… С. 84.

539

Дубенский Д. Н. Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в Действующей армии. Июль 1915 – февраль 1916. Пг., 1916. С. 75.

540

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция… Т. 1. С. 213.

541

Очевидец // Русская летопись. Кн. 1. Париж, 1921. С. 166–168.

542

Бои в Рижском заливе и на Серете. М., 1915. С. 10.

543

Энциклопедический словарь Гранат. Т. 46: Четырехлетняя война 1914–1918 г. и ее эпоха. М., 1927. С. 76, 77.

544

Бем-Эрмоли Эдуард фон (1856–1941). Барон, австрийский военачальник, генерал-фельдмаршал (1918). С началом Первой мировой войны – командующий 2-й армией (1914 – май 1918); командовал армией в боях против сербских войск, Карпатской операции на Восточном фронте, русского наступления 1916 г. Отправлен в отставку ввиду конфликта с германским командованием. По окончании войны проживал в Чехословакии. После аннексии нацистской Германией Судетской области в 1938 г. единственный из австрийского командования получил почетное звание генерал-фельдмаршала вермахта.

545

Reichsarchiv. Der Weltkrieg 1914–1918. Band 8. Berlin, 1932. S. 591.

546

Kabisch E. Streitfragen des Weltkrieges 1914–1918. Stuttgart, 1924. S. 176.

547

The Great World War. A history / General Editor Frank A. Mumby. V.4. London, 1917. P. 53.

548

Пуанкаре Р. На службе Франции. Т. 2. М. – Мн., 2002. С. 65.

549

Квецинский Михаил Федорович (1866–1923). Генерал-лейтенант (1915). Участник Китайского похода (1900–1901) и Русско-японской войны (1904–1905). На фронт Первой мировой войны выступил начальником штаба 3-го Кавказского армейского корпуса (с 1910); с января 1915 г. – командующий 21-й пехотной дивизией; с января – исполняющий должность начальника штаба 2-й армии (утвержден в феврале); с сентября 1915 г. – начальник штаба армий Западного фронта; с марта 1917 г. – командующий 3-й армией; с августа – в резерве чинов при штабе Киевского военного округа; с октября – командующий войсками Киевского военного округа. С июля 1918 г. – в армии Украинской державы. Участник Белого движения на Севере России; в 1919–1920 гг. – начальник штаба Главнокомандующего всеми русскими вооруженными силами на Северном фронте. В эмиграции проживал в Норвегии.

550

Поливанов А. А. Девять месяцев во главе Военного министерства // Вопросы истории. № 10. М., 1994. С. 142, 143.

551

Платонов О. А. Николай II в секретной переписке. М., 1996. С. 450.

552

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 5. Период с октября 1915 по сентябрь 1916 г. Позиционная война и прорыв австрийцев Юго-Западным фронтом. М., 1920. С. 111, 112.

553

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни… С. 305.

554

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 6. Период от прорыва Юго-Западного фронта в мае 1916 г. до конца года. М., 1923. С. 91.

555

Коанда Константин (1857–1932). Генерал румынской армии. Участник Балканских войн 1912–1913 гг. Во время Первой мировой войны – румынский военный представитель при Ставке Верховного главнокомандующего Русской армии.

556

Гурко В. И. Война и революция в России… С. 236.

557

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М. – Мн., 2005. С. 284.

558

Мозер О. Краткий стратегический обзор мировой войны 1914–1918 годов. М., 1923. С. 102.

559

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 7. Кампания 1917 года. М., 1923. С. 27.

560

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 7.

561

Ботмер Феликс фон (1852–1937). Граф, германский военный деятель, генерал-полковник (1918). Участник Первой мировой войны; с ноября 1914 г. – командующий 6-й баварской резервной дивизией; с марта 1915 г. – командующий 2-м баварским резервным корпусом, защищавшим от русских войск перевалы в Карпатских горах; с июля 1915 г. – командующий Южной армией (руководя ею в июне 1917 г. отразил наступление русских войск под командованием генерала А. А. Брусилова); в 1917 г. – командующий 19-й армией в Лотарингии. В отставке с декабря 1918 г.

562

Пфланцер-Балтин Карл фон (1855–1925). Барон, австро-венгерский военный деятель, генерал-полковник (1916). Участник Первой мировой войны; в октябре 1914 г. командовал сформированной из отдельных подразделений группой Пфланцера-Балтина в Галиции (в мае 1915 г. группа была преобразована в 7-ю армию); снят с должности после тяжелого поражения от русских войск в ходе Брусиловского прорыва в 1916 г. С марта 1917 г. – генерал-инспектор пехоты; с июля 1918 г. – командир 19-го армейского корпуса; с сентября командующий «группы армий Албания», действовавшей на Итальянском фронте.

563

Фалькенгайн Э. Верховное командование… С. 187.

564

Пагануцци П. Император Николай II – спаситель сотен тысяч армян от турецкого геноцида // Родина. № 8–9. М., 1993. С. 95.

565

Пагануцци П. Император Николай II… С. 95. 96.

566

Виктор Эммануил III (1869–1947). Король Италии из Савойской династии (третий по счету в новой истории), сын и преемник короля Умберто I.; занимал престол с 1900; первый маршал Империи (1938). В ходе Первой мировой войны, несмотря на традиционный союз Савойской династии с Германской и Австро-Венгерской империями, в 1915 г. вступил в противостояние на стороне стран Антанты.

567

См. Сборник документов мировой империалистической войны на Русском фронте (1914–1917 гг.). Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 г. М., 1940. С. 170–193.

568

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С. 91.

569

Сборник документов мировой империалистической войны на Русском фронте… С. 186.

570

Летопись войны 1914 года. № 12. 1914. С. 200.

571

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С. 6.

572

Летопись войны 1914–15–16 года. № 104. 1916. С. 1659.

573

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция… Т. 1. С. 295.

574

Sir John Hanbury-Williams. The Emperor Nicholas II… P. 64, 65.

575

Ольденбург Сергей Сергеевич (1888–1940). Русский историк и публицист. Окончил юридический факультет Московского университета; работал чиновником Министерства финансов России. После Октябрьского переворота в 1918 г. уехал в Крым; участник Белого движения. В эмиграции проживал в Финляндии, Германии и Франции; выступал одним из ведущих авторов правых эмигрантских изданий Русского зарубежья – журнала «Русская мысль», газет «Возрождение», «Россия», «Россия и славянство». Автор фундаментального исторического исследования «Царствование императора Николая II» (Т. 1., 1939; Т. 2., 1949).

576

Алферьев Е. Е. Император Николай II как человек сильной воли. Джорджанвилль, 1983. С. 110.

577

Цит. по: Будберг А. П. Вооруженные силы Российской Империи в исполнении общесоюзных задач и обязанностей во время войны 1914–1917 гг. Париж, 1939. С. 46.

578

Летопись войны 1914 г. [Пг. ] 1914. № 1. 23 августа. С. 4.

579

Даты в разделе приведены по старому стилю (Юлианскому календарю).

580

Летопись войны 1914 г. [Пг. ] 1914. № 1. 23 августа. С. 4.

581

Русский инвалид. [Военно-научная и литературная газета] / Под ред. проф. ген. – лейт. А. А. Гулевича // № 136–137. 20 июля. Париж, 1939.

582

Правительственный вестник. Пг., 1914. 21 октября. № 249. С. 1.

583

РГВИА. Ф. 2311. Оп. 1. Д. 13. Лл. 324–326.

584

РГВИА. Ф. 2311. Оп. 1. Д. 13. Л. 324–326.

585

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 954. Л. 22–22 об.

586

Летопись войны 1914–15 гг. [Пг. ] 1915. Приложение к № 54. 29 августа. С. 1.

587

Летопись войны 1914–15 гг. [Пг. ] 1915. № 54. 29 августа. С. 860.

588

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 957. Л. 16.

589

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 2. Д. 959. Л. 35.

590

Летопись войны 1914–15–16 гг. [Пг. ], 1916 г. № 123. 24 декабря. С. 1962–1963.

591

Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы / Ред. П. Е. Щеголева; Вступ. ста. Л. Китаева и М. Е. Кольцова. 2-е изд., доп. Л., 1927. С. 223.

592

Мельгунов С. П. Судьба императора Николая II после отречения. М., 2005. С. 70.

Content

Великая война. Верховные главнокомандующие (сборник)

Предисловие

Ю. Н. Данилов Великий князь Николай Николаевич

Назначение Великого князя на пост русского Верховного главнокомандующего

1. Два кандидата

2. Мои довоенные отношения к Великому князю

3. Ставка и ее жизнь

4. Трудные условия работы русской стратегии

Первые месяцы войны

1. Наступление в Восточную Пруссию. Влияние этого наступления на положение на Западном фронте

2. Неожиданный подарок союзникам наших моряков

3. Вторжение русских армий в Галичину

4. Русская армия на Висле в октябре 1914 г

5. Ипр и Лодзь

1915-й год на фронте

1. Положение русских армий на Западном фронте и выработка нового плана их действий

2. Миражи генерала Людендорфа

3. Посещение Государем Императором Николаем II Галичины

4. Германский контрманевр

Некоторые характерные черты и события из жизни фронта и тыла

1. Отношения между правительством и Ставкой

2. Шпиономания и тыловые непорядки

3. 14 (27) июня 1915 г. В Ставке

Отношения Великого князя Николая Николаевича, как Верховного Главнокомандующего, к различным вопросам военно-дипломатического характера

1. Польский вопрос и взгляд Великого князя Николая Николаевича на управление завоеванной Галичиной

2. Турция и вопрос о проливах

3. Взаимоотношения Сербии и Болгарии. Черногория

4. Вопрос о привлечении Румынии к державам согласия

5. Военная конвенция с Италией

6. Содействие Японии и отношения России с Китаем

Оставление Великим князем Николаем Николаевичем поста Верховного Главнокомандующего и его деятельность на Кавказе

1. Зарождение мысли о смене первого русского Верховного Главнокомандующего

2. Впечатление в Ставке, в обществе и за границей от происшедшей перемены

3. Царь в Ставке

4. Великий князь на Кавказе

Кризис власти и отречение Императора Николая II от престола. Вторичное назначение Великого князя на пост Верховного

1. Характеристика Русской армии во вторую половину кампании

2. Разложение армии

3. Оскудение русской земли

4. Общее недовольство в стране

5. Начало грозных событий

6. Как реагировала на события Императорская Ставка?

7. Накануне отречения Императора Николая II от Всероссийского Престола

8. Исторические минуты отречения. Назначение Великого князя Николая Николаевича вновь Верховным Главнокомандующим Русской армией

9. Последние дни пребывания отрекшегося Императора в Ставке

Пребывание Великого князя Николая Николаевича на Кавказе в период Революции, отъезд из Тифлиса и прибытие в Ставку

1. Обращение к Великому князю от имени земских и городских деятелей

2. Отречение Великого князя Михаила Александровича

3. Верховное командование армиями в первые дни Революции

4. Прибытие Великого князя в Ставку

П. К. Кондзеровский В ставке Верховного

Предисловие

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Верховные Главнокомандующие Великий князь Николай Николаевич и Император Николай II в воспоминаниях современников

Н. Н. Головин Верховный Главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич

Н. Н. Головин Смена Верховного Главнокомандования в 1915 г.

Ф. М. Нирод Воспоминания о Великом князе Николае Николаевиче

В. В. Свечин Император Николай II

К. Н. Скуратов Император Николай II в действующей армии

Н. М. Тихменев Император Николай II – Верховный Главнокомандующий

С. Д. Позднышев Государев смотр

В. И. Назанский Из книги «Император Николай II и его армия»

Н. Н. Шиллинг Об отношении гвардии к отречению Государя от Престола и присяге Временному правительству

В. Е. Борисов Генерал М. В. Алексеев и отречение Николая II от Престола

С. Н. Базанов Великий князь Николай Николаевич (младший)

Документы

А. В. Олейников Государь Император Николай II

Документы

Примечания