Кэт Розенфилд

Никто не будет по ней скучать

© Kat Rosenfield, 2021

© Яновская, А., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Пролог

Меня зовут Лиззи Уэллетт, и если вы это читаете, я уже мертва.

На том свете, усопшая, ушедшая. Новоиспеченный ангел в руках моего бога, если вы в такое верите, или же свежая груда корма для червей, если нет.

Я не знаю во что верю я.

И не знаю, чему я удивляюсь.

Хоть это точно не было моим решением и таким способом уходить я не хотела. Сначала плакать, видя направленное на тебя оружие, а потом быть стертой, уничтоженной ломающим кости «БАХ». Раздробленные зубы, измельченный язык, горячее жаркое из крови и мозгов, вскипающее сквозь то, что было лицом.

Но как и многие вещи, которых я не хотела, это все равно случилось.

Самое смешное: некоторые скажут, что я это заслужила. Может быть не сразу и не так открыто. Но дайте им время. В один из дней, через месяц или два, у кого-то вырвется. В «Стренглерс», в тот магический час, когда выпивка придает смелости, перед тем как неоновая вывеска «Будвайзера» отключится на ночь и загорятся эти флуоресцентные лампы, смахивающие на взгляд смерти, чтобы бармен мог видеть, какой бардак посетители оставили после себя, и вытереть липкий пол. Один из постоянных посетителей проглотит остатки своего пятого, седьмого или семнадцатого пива, встанет на нетвердых ногах, подтянет свои растянутые штаны и скажет: «Я ваще не люблю плохо говорить о мертвых, но черт с ним – так ей и надо!»

А потом он отрыгнет и поплетется в туалет, чтобы расплескать плохо нацеленную мочу везде, только не в унитаз. И даже не взглянет в сторону раковины по дороге к выходу, хотя он целый день марал руки в пыли и грязи. Старик с пятнами на штанах, грязью под ногтями, топографической картой лопнувших капилляров, растянувшейся на его клубнично-красном круглом носу, может, даже с женой дома, носящей пожелтевший фингал под глазом недельной давности – с последнего раза, когда он ее поколотил, – ну конечно, он работяга. Герой своего городка. Бьющееся сердце Коппер Фолз.

А Лиззи Уэллетт, девушка, начавшая свою жизнь на свалке и закончившая в сосновой коробке, не дожив до тридцати? Я мусор, который этому городку нужно было вынести много лет назад.

Таково это место. Таким было всегда.

Поэтому вот так они будут говорить обо мне, когда пройдет достаточно времени. Когда они будут знать, что я остыла в земле или сожжена в пепел и рассеяна по ветру. Не важно, как ужасно и трагически я погибла, укоренившиеся привычки умирают дольше. Люди не могут вечно смягчать свои удары, особенно если речь идет об их любимой мишени, даже если она больше не двигается.

Но эта часть будет позже.

Сейчас люди будут немного добрее. Немного мягче. И немного осторожнее, потому что смерть пришла в Коппер Фолз, а со смертью приходят чужаки. Не пристало говорить правду, когда не знаешь, кто может услышать. Поэтому они будут сжимать руки, качать головами и говорить что-то вроде: «Эта бедная девочка была проблемной с рождения», и в их голосах будет звучать искреннее сожаление. Словно у меня был выбор. Словно я создавала проблемы еще из материнского лона, чтобы они подхватили меня, когда я выбралась наружу, окутанная липкой паутиной, и никогда не отпускали.

Словно люди, сейчас цокающие языками и вздыхающие над моей тяжелой жизнью, не могли уберечь меня от такого количества боли, если бы только уделили немного внимания, немного сострадания девочке со свалки.

Но они могут говорить что хотят. Я знаю правду, и в кои-то веки у меня нет поводов ее не рассказывать. Уже нет. Не с моего места – шесть футов под землей, где я наконец-то обрела покой. При жизни я не была святой, но смерть делает тебя честным. Поэтому вот мое послание из могилы, которое я хочу чтобы вы запомнили. Потому что оно будет важным. Потому что я не хочу лгать.

Они думали, что я это заслужила.

Они думали, мне лучше умереть.

И правда, которую я поняла в тот последний, ужасный момент перед тем, как с громким хлопком закончилась моя жизнь, такова:

Они были правы.

Часть 1

Глава 1

ОЗЕРО

Без пары минут в десять утра вторника дым с горящей свалки на Олд Лэдд-роуд начал двигаться на восток. К тому моменту свалка горела уже несколько часов. Пожар, отмеченный этой вонючей, черной и развевающейся колонной, видимой на мили вокруг, был неудержимым – но теперь колонна превратилась во фронт, толкаемый усиливающимся ветром. Дымчатые кончики ее ядовитых пальцев прокрались по дороге, просочились сквозь деревья к озеру и прибрежной полосе, и тогда шериф Деннис Райан отправил своего заместителя, Майлса Джонсона, эвакуировать дома. Конечно, ожидая, что они окажутся пустыми. День труда прошел месяц назад, а с ним и туристический сезон, каким бы он ни был. Ночи теперь были длиннее и холоднее, пропитанные обещанием ранних морозов. В прошлые выходные над домами виднелись милые завитушки дымка от маленьких костров, разжигаемых людьми, чтобы отогнать вечернюю прохладу.

На озере было тихо. Ни жужжания моторов, ни воплей детей. Ничего, кроме шуршания ветра, музыкального журчания воды под деревянными причалами и отдаленного крика одинокой гагары. В то утро заместитель шерифа постучался в шесть домов, пустых, запертых и со свободными от машин подъездными дорожками, пока подготовленная им речь о приказе к эвакуации не умерла за ненадобностью. Оставалось только два дома, когда он подъехал к тринадцатому, рефлекторно закатив глаза при виде начертанного баллончиком имени на почтовом ящике. На мгновение он даже подумал, не пропустить ли этот, потому что пожар на свалке Эрла Уэллетта это хорошее начало, но будет замечательным концом, если его дочь удавится пеплом от него. Всего на мгновение, конечно – в этом он будет убеждать себя позже, топя день в бутылке «Джеймсона», напиваясь, чтобы притупить воспоминания об увиденных ужасах. На долю секунды. Всего лишь всплеск на ментальном радаре, и это уж точно не считается, бога ради. Случившееся с Лиззи произошло за несколько часов до того, как он даже узнал, что пройдет по этой прибрежной подъездной дорожке, а значит, это не могло быть его виной, сколько бы тоненький виноватый голосок у него в голове ни говорил об обратном. Когда он постучал, она уже была мертва.

Кроме того, он правда постучал. Он гордился своей работой и значком. Пропустить дом Уэллеттов было просто мелочным импульсом, старой обидой, напоминавшей ему о своем существовании; он бы не поддался этому. И к тому же он понял, глядя на почтовый ящик, что нужно было еще подумать о Дуэйне. Лиззи могла быть в доме не одна – а может, ее вообще там не было. Пара часто сдавала дом в странное время. Если и был человек, склонный пренебречь правилами и позволить людям жить в доме не в сезон, просто чтобы выжать еще немного денег из года, это Лиззи Уэллетт. Возможно внутри городские с дорогими адвокатами, надышавшиеся ядовитыми парами, и теперь все они окажутся по уши в дерьме.

Поэтому он свернул на пустую дорожку у Лейксайд Драйв 13, вышел из машины, ступив на толстое одеяло сосновых иголок, источавших запах под его ногами. Он постучал в дверь, готовясь говорить привычные слова «пожар», «опасность» и «эвакуация», но резко отступил, когда от первого удара дверь распахнулась внутрь. Она была незаперта.

Сдавать дом чужакам не в сезон было похоже на Лиззи Уэллетт.

Но оставлять дверь открытой – нет.

Джонсон переступил порог, держа руку на бедре и отщелкивая предохранитель на оружии большим пальцем. Позже он говорил парням в «Стренглерс», что с самого момента, как вошел в дом, он почуял неладное – выдавая это за какое-то шестое чувство, но по правде говоря, любой из них понял бы. Воздух в доме был странным, не настолько плохим, чтобы сбить тебя с ног, но затхлым и пронизанным слабыми, болезненными нотками чего-то, начинающего гнить. И это еще не все. Там была кровь: в дюймах от его ног простиралась дорожка густых круглых пятен на узловатом сосновом полу. Темно-красные, все еще блестящие капли огибали угол чугунной печи, рассеивались на кухонной столешнице и заканчивались пятном на краю металлической раковины.

Он подошел к ней, заинтригованный.

Это было его первой ошибкой.

Ему нужно было остановиться. Ему нужно было обдумать – что кровавый след, кончающийся в кухонной раковине, должен иметь начало, которое нужно исследовать прежде всего. Что он увидел более, чем достаточно, чтобы понять – что-то не так – и ему стоит сообщить об этом и подождать указаний. Что ему не стоит, ради всего святого, ни к чему прикасаться.

Но Майлса Джонсона всегда охватывало любопытство, вытесняющее осторожность на задний план. Большую часть жизни это было ему на руку. Восемнадцать лет назад, будучи новеньким в городе, он мгновенно заслужил уважение сверстников, протестировав древнюю, полную узлов тарзанку, висевшую в северной части лесов на озере Коппербрук, схватившись и прыгнув в пустоту без колебаний, пока остальные мальчики задержали дыхание в ожидании, что она порвется. Он как-то прополз под дом, чтобы отыскать обосновавшуюся там семью опоссумов, а еще он подошел к древнему клерку на почте и спросил, почему у того не хватает глаза. Майлс Джонсон принимал любой вызов, исследовал любое темное место, и до того утра жизнь не давала ему причин этого не делать. Молодой полицейский, стоявший в то утро в домике на озере, был не просто любознательным авантюристом, но и оптимистом, поддерживаемым бессознательной уверенностью, что с ним ничего плохого не случится просто потому, что раньше не случалось.

А свежие капли крови, тот зловещий след на раковине представляли слишком завораживающую загадку, чтобы отступить от нее. Он двинулся вперед, обходя кровь на полу, не сводя глаз с беспорядка в раковине – потому что там был беспорядок, о, да, и след был мелочью в сравнении. Подойдя ближе, он увидел: это не просто кровь, но и мясо, разбрызганные куски, осколки и хрящи. Из темной дырки измельчителя мусора выглядывало что-то розовое, влажное и волокнистое, а пахло как у мясника. И когда Джонсон посмотрел на это, протянул к этому руку, он ощутил первое шевеление беспокойства в животе, почувствовал незнакомый шепот нового, странного голоса, говорящего: «Может, не стоит».

Но он это сделал.

Это было его второй ошибкой. Той, которую ему сложно было потом объяснить всем, от шерифа и группы криминалистов до своей жены, которая еще несколько недель не разрешала ему прикасаться к себе, как бы яростно он ни оттирал руки, – и той, которую позже он сам едва ли мог понять. Как он мог это объяснить? Что даже в те последние мгновения, когда он вытащил ту штуку из раковины, он все еще просто следовал инстинкту исследователя, всегда хорошо служившему ему. Что ему было интересно и он был уверен, что ничего плохого не случится.

Ведь никогда не случалось.

Мясистая розовая штука в раковине влажно блестела. В дальнем конце дома, в спальне рой мух ненадолго взлетел, потревоженный невидимой силой, а затем снова уселся, возвращаясь к делу – на покрывало, влажное и запятнанное красным, наброшенное на неподвижный объект на полу. Слабый запах разложения в воздухе стал на полградуса насыщеннее. И за пару минут до одиннадцати в то утро вторника, когда дым от горящей свалки начал просачиваться между домами в самой западной бухте озера Коппербрук, заместитель шерифа Майлс Джонсон засунул два пальца в измельчитель мусора и вытащил остатки носа Лиззи Уэллетт.

Глава 3

ОЗЕРО

Леса, окружающие озеро Коппербрук, когда-то были территорией лесопилки, резко закрывшейся тридцать лет назад после банкротства компании. Остались лишь осевшие скелеты старых хижин, забытые пилы – поржавевшие и поглощенные кустами черники или густыми скоплениями бальзамина. Поляны, где хранилась срубленная древесина, понемногу отбирал обратно лес, разбросанные островки кустарника и ростков раскинулись у разрытых дорог, ведущих в никуда.

Иэн Берд был неместным. Он дважды неправильно свернул на этих дорогах, прежде чем нашел съезд к набережной. Он съехал с дороги у почтового ящика, втиснувшись за фургоном группы криминалистов. Как и его, их вызвала полиция штата – как можно скорее, хоть они уже проболтались, что местные копы уже точно потоптались по всему месту преступления, портя его, засовывая свои руки без перчаток куда не следует.

Нос в измельчителе мусора. Господи Иисусе! Берд застонал вслух, подумав об этом. Это худшая ошибка, но нельзя было не посочувствовать парню, вытащившему его. Да еще и голыми руками.

Эта маленькая сочная деталь – отрубленный нос в раковине – дошла до него по радио, пока Берд был еще в пути. А это значит, что какой-то проныра, вероятно, уже раструбил об этом по всему округу. Не то чтобы это имело значение. В таком месте и с таким делом детали всегда просачивались. Берд никогда не был в Коппербрук Фолз, но он провел достаточно времени в таких городках и знал, как это работало. Городским полицейским приходилось отбиваться от голодной прессы, чтобы удержать информацию; здесь же ты сталкивался с чем-то намного более примитивным. Люди, живущие в таких местах, будто на молекулярном уровне были замешаны в делах друг друга, делились тайнами через какое-то коллективное сознание, передавали их прямо через синапсы, как дроны, подключенные к одному гнезду. И чем сочнее новости, тем быстрее они разносились. Эта история разлетелась вдоль набережной и из одного конца городка в другой еще до того, как Берд в первый раз ошибся с поворотом.

Но, может, это неплохо. Чем больше разнесутся ужасающие подробности убийства Лиззи Уэллетт, тем сложнее мужу будет спрятаться. Даже друзья и родственники подумают дважды, прежде чем укрыть парня, отрезавшего нос своей жене… если это сделал он, конечно. Пока было слишком рано, и нужно было исследовать все возможные варианты, но у дела были все признаки домашнего скандала – чего-то глубоко, жутко личного. Недостающие кусочки пазла говорили о том же: отсутствие признаков взлома или пропажи чего-то ценного. И конечно, дело было в изуродованном лице женщины. Берду однажды довелось видеть подобное варварство, только в тот раз было два тела: убийство с самоубийством, муж с женой бок о бок. Мужчина зарубил ее топором, оставив пулю себе. Такой конец был лучше, чем он заслуживал, а место преступления было раздражающим хаосом для криминалистов. Они неделями опрашивали друзей, родных и соседей, пытаясь выяснить причину. Все говорили только, что они казались счастливыми или достаточно счастливыми.

Берд задумался, казались ли Лиззи Уэллетт и Дуэйн Кливс достаточно счастливыми.

Если им повезет, они поймают Кливса вовремя, чтобы спросить его об этом.

Берд допил остатки кофе, отставив стаканчик на приборную панель, и вышел из машины. Ветер сменил направление, теперь неся дым от горящей свалки на север над озером, но остатки едкой вони еще висели в воздухе. Он не спеша прошел по подъездной дорожке, оглядываясь – дом, приютившийся между соснами, появляющийся за последним изгибом дороги. За ним блестело озеро, подернутое рябью от ветра. Помимо шелеста деревьев слышался тихий плеск волн, ударяющих о сторону причала. Звук легко разносился по округе. В тихую ночь крик можно было бы услышать с другой стороны озера, если кто-то слушал бы. Но прошлой ночью каждый дом в зоне слышимости пустовал. Никаких свидетелей. Что делало убийцу либо очень везучим, либо… очень местным.

Берд знал, на какой из двух вариантов поставил бы деньги.

Слегка позеленевший Майлс Джонсон ждал у двери. При виде удостоверения Берда он отступил в сторону и указал по коридору туда, где полдюжины людей толпились на пороге спальни. Берд узнал местных полицейских по их обеспокоенным взглядам – это было им не по зубам, но они все еще не рады были видеть незнакомца среди них.

Останки Лиззи Уэллетт лежали на полу возле кровати. Один из криминалистов подвинулся, когда Берд заглянул в дверной проем, открывая ему вид на труп. Выступающая бедренная кость с туго натянутым красным низом купальника, обнаженное плечо, где футболка съехала в сторону, слипшиеся от крови волосы. Много крови – он видел брызги на ее коже и расползающееся по ковру пятно под ней. Мухи жужжали, но червей не было. Пока что. Она здесь не так давно.

Берд оглядел пространство возле кровати, отмечая скомканное покрывало на полу. Снова кровь. Покрывало запятнано, но не пропитано насквозь.

– Она была под ним, – сказал кто-то, и Берд повернулся к молодому заместителю шерифа, пропустившему его в дом, – теперь тот стоял позади него, почти задевая широкими плечами стены узкого коридора. Он вертел в руках кухонное полотенце, сжимая его так сильно, что белели костяшки.

Парень с носом.

– Значит, вы нашли тело?

– Ага. Ну, я не знал, когда поднимал покрывало, я думал, вдруг она, знаете, еще жива или…

– Жива, – сказал Берд. – Это было после того, как вы нашли ее нос в раковине? Он все еще там?

Джонсон покачал головой, когда одна из криминалистов вышла из спальни, по пути указывая дальше по коридору.

– Он его уронил, – сказала она. – Мы его упаковали. Ничего особенного.

Берд снова повернулся к Джонсону.

– Ладно. Ничего. Расскажите, что вы видели.

– Я пошел за кровью, – поморщился Джонсон. – Из кухни был след, после того как я нашел… вы поняли. И я увидел покрывало, еще больше крови. Я видел, что под ним кто-то есть. Я стащил его. Увидел ее. И все. Я не пытался – то есть когда я ее увидел, я понял, что она мертва.

Берд кивнул:

– Значит, он накрыл ее, прежде чем уйти.

– Он? Вы имеете в виду… – Джонсон яростно покачал головой, сжимая полотенце. – Нет. Дуэйн бы не стал…

– Да? – Берд прищурился, услышав, как полицейский назвал мужа по имени. – И где же тогда Дуэйн? Вы пытались ему писать? Он ответил?

Берд ощутил небольшой прилив удовлетворения, когда Джонсон покраснел. Часть с сообщениями была просто догадкой, но, очевидно, хорошей. Джонсон и муж погибшей не просто называли друг друга по имени; они были друзьями.

Шериф Райан слушал этот разговор, прислонившись к стене; теперь он шагнул вперед и положил руку на плечо Джонсона.

– Эй, это маленький городок. Мы все знаем Дуэйна, некоторые – очень давно. Но никто не пытается вам помешать. Мы хотим одного и того же, и мои люди помогут вам чем смогут. Мы уже отправили машину к их с Лиззи дому в городе. Там никого нет. У них была одна машина, «Джип Чероки», ее здесь нет, поэтому я полагаю, что где бы Дуэйн ни был, она у него. Мы отправили описание. Если он в дороге, его рано или поздно заметят.

Берд кивнул в ответ:

– Если они жили в городе, тогда это дом для отдыха?

– Эрл – отец Лиззи – это его дом. Был. Я думаю, Лиззи забрала его себе, освежила и начала сдавать. В основном людям издалека. – Шериф замолчал, переступил с ноги на ногу, хмурясь. – Это не понравилось некоторым владельцам.

– А это что значит?

– У нас здесь тесная община. Большинство жителей с домами на Коппербрук любят все делать по знакомству. Родственники, друзья родственников. Люди, связанные с местными. Девчонка Уэллетт выставила это место на каком-то веб-сайте, чтобы его мог снять кто угодно. Как я уже сказал, это не всем понравилось. У нас были проблемы, некоторые соседи расстроились.

Берд вскинул брови, наклоняя голову в сторону спальни, крови, тела.

– Насколько расстроились?

Шериф уловил его тон и напрягся:

– Не так, как вы подумали. Я говорю, что мы не знаем тех, кто здесь оставался или чем они промышляли. Вам нужно будет это проверить.

Повисло долгое молчание, пока мужчины сверлили друг друга взглядами. Берд первый отвел глаза, проверяя свой телефон. Когда он снова заговорил, его тон смягчился:

– Я проверю все, имеющее к этому отношение, шериф. Вы упомянули отца жертвы. Он живет в городе?

– На свалке. У него там трейлер, точнее, был там. Господи, даже представить не могу… – Шериф покачал головой, а Майлс Джонсон уставился на свои руки, все закручивая полотенце. Берд подумал, что оно скоро порвется пополам.

– Пожар, – сказал он. – Это дом отца? Нехилое совпадение.

– Поэтому я был здесь. Ветер поднялся, я приехал, чтобы сказать всем эвакуироваться, – кивнул Джонсон. – Но дверь…

– Берд? – Криминалист высунулся из спальни, маня его пальцем в перчатке. Берд кивнул, призвав таким же жестом Джонсона.

– Пойдемте посмотрим. Пройдемся по порядку.

Мгновение спустя он стоял возле трупа, читая вслух предварительные записи, которые кто-то передал ему для ознакомления.

– Элизабет Уэллетт, двадцать восемь лет… – он перевел взгляд с блокнота на тело, хмурясь. Имя было написано аккуратным почерком, но лицо было изуродовано до неузнаваемости. Женщина лежала на боку с полуприкрытыми тусклыми глазами под слипшимися от крови прядями рыжеватых волос. Только они и выглядели нетронутыми, все остальное было раздроблено раной, которую парни с работы иногда называли «вишневым пирогом». Отсутствующий нос был лишь малой частью проблемы. Кто бы ни убил Лиззи Уэллетт, он подсунул дуло чего-то большого ей под подбородок – может, ружья, которое было объявлено украденным из дома, где она жила с Дуэйном Кливсом, и нажал на курок. Пуля снесла ей челюсть, уничтожая зубы и раздирая целостность черепа, прежде чем выйти сквозь макушку. Из месива проглядывал единственный зуб, невероятно белоснежный и совершенно нетронутый.

Берд поморщился, отводя взгляд и концентрируясь на комнате вокруг. На стене красовались брызги осколков кости и мозгов, но его все равно поразил вид этого места. Кто-то – по его предположениям, мертвая женщина, лежащая рядом, – позаботился о декоре. На полу у кровати лежал изношенный, но стильный восточный ковер такого же приглушенного голубого оттенка, как и шторы, обрамляющие панорамное окно, и покрывало, теперь запятнанное кровью. Пара симпатичных настольных ламп, медных или вроде того, на сочетающихся прикроватных тумбочках. Стопка старых книг, искусно выложенная на комоде. Дома у озера часто становились складом несочетающейся мебели, старых охотничьих трофеев, сувенирных подушек, украшенных фразами вроде «Ушел рыбачить», – семья Берда когда-то арендовала место у границы, где оленьи головы торчали чуть ли ни на каждой вертикальной поверхности. Но это место будто сошло со страниц журнала. Ему нужно будет определить, на каком веб-сайте Лиззи Уэллетт его выставила, но даже сейчас он мог представить, каким заманчивым этот дом мог показаться городским людям, ищущим, куда сбежать в отпуске.

Он повернулся, склонился над телом. «Вишневый пирог», снова подумал он. Кошелек, кредитные карты и водительские права женщины были обнаружены в сумке на комоде, но лицо было проблемой. И вопросом. Он оглядел комнату, от криминалистов до шерифа с Джонсоном, которые теперь тихо перешептывались с двумя другими мужчинами помоложе, наверное, также из местной полиции.

– Кто опознал жертву? – спросил Берд, и в тот момент атмосфера в комнате претерпела внезапную, почти незаметную перемену. Тишина, заполненная неуютным ерзаньем, быстрый обмен взглядами от одного к другому. Молчание слишком затянулось, поэтому он раздраженно встал.

– Джонсон? Шериф? Кто опознал жертву? – повторил он.

– Это было, эм, вроде как коллективное усилие, – сказал светловолосый мужчина, которого Берд не знал. Джонсон уставился в пол, кусая губу.

– Коллективное усилие, – недоуменно произнес Берд, и снова воцарилось молчание, снова начался обмен взглядами, прежде чем Джонсон выступил вперед и указал пальцем на тело.

– Вот, – сказал он. Берд проследил за пальцем и увидел. Сначала он упустил это, отвлекшись на кровь и темные, жирные тела жужжащих мух. Футболка мертвой жещины скомкалась, поднявшись к шее, и на внутреннем изгибе бледной груди была темная выпуклость размером с муху, но твердая. И неподвижная. Мухи поднимались парящим облаком; пятно оставалось на месте. Он прищурился.

– Это родинка?

– Да, сэр, – сказал Джонсон. – Отличительный признак. Это несомненно Лиззи Уэллетт.

Берд моргнул и нахмурился, ему не нравилось ощущение, что он что-то упустил, и еще меньше ему нравилась атмосфера в комнате.

– Вы уверены в этом, – спросил он и заметил, что не только Джонсон кивает. Он посмотрел на остальных мужчин. – Все? Вы все знаете, как выглядит грудь Элизабет Уэллетт?

Джонсон кашлянул и покраснел:

– Все знают, сэр.

– Откуда?

Вопрос повис в воздухе, и Берд понял: мужчины пытались сдержать смешки. Каким-то образом смех был инстинктом даже в тот момент. Он видел это, видел, как они чуть не дрожат от усилия, сдерживая его.

«Никто не хочет это говорить», – подумал он.

Невероятно, но кто-то это сделал. Светловолосый полицейский, немного скривив рот – не совсем улыбаясь, никто не смог бы его в этом обвинить, – посмотрел Берду в глаза и ответил.

– Как ты думаешь, мужик.

Это не был вопрос.

Берд вздохнул и принялся за работу.

Глава 4

ГОРОД

Было почти десять, солнечный свет лился сквозь стену окон, выходящих на юг, когда пара в доме за несколько миллионов долларов на Перл-стрит наконец-то начала шевелиться. Она проснулась первой и мгновенно, что было необычно. Всю свою жизнь Адриенн Ричардс вставала с трудом, борясь со сном долгой чередой пинков, стонов и фальстартов. Теперь женщина, укутанная в огромной кровати, проснулась, лишь один раз моргнув. Глаза закрыты. Глаза открыты. Как Джульетта, просыпающаяся в своей могиле, – только вместо глыбы мрамора у нее простыни из египетского хлопка с минимальной плотностью в 1200 нитей.

Я помню, где я быть должна,

И вот я здесь.

Где мой Ромео?

Она могла бы перекатиться, чтобы увидеть его, но ей это не было нужно; она чувствовала его рядом, слышала медленное, ровное дыхание, значившее, что он не проснется еще час, если только она его не встряхнет. Это только одна из многих вещей, которые она знала инстинктивно после почти десяти лет брака. Она знала звучание и тональности его дыхания лучше своего.

Ей, конечно, придется его разбудить. В конечном счете. Они не могли проспать весь день. У них были дела.

Я помню, где я быть должна.

Она помнила.

Она все помнила.

Было столько крови.

Но несколько долгих минут она лежала неподвижно, позволив своему взору блуждать по комнате. Было не так сложно оставаться на месте; кот, большой серый мальчик с зелеными глазами и шелковистой шерстью, ночью примостился возле нее, грел и мурлыкал, а подушка под ее щекой была мягкой и чистой. Комната была выкрашена в чудесный темно-синий – у Адриенн был этап увлечения цветотерапией, и этот должен был способствовать благополучию, хорошему сну и сексу, и к тому же шторы были задернуты, поэтому даже теперь, в последний час перед тем, как утро уступит место полдню, в комнате царил приятный полумрак. Платье, которое она надевала вчера, лежало там, где она расстегнула и вышла из него, уронив на пол – глупая ошибка, его, наверное, придется отнести в химчистку, но помимо этого комната была идеальной. Простой. Как из журнала. Личные штрихи ограничивались полкой неподалеку: медная фигурка балерины, пара сапфировых сережек, оставленных на блюдце, и обрамленный снимок новоиспеченных мистера и миссис Ричардс в день их свадьбы. Воспоминание из более счастливых времен. Адриенн была светловолосой, худой и улыбалась в белом шелковом платье; Итан был высоким, широкоплечим и уже щеголял короткой стрижкой, маскирующей отступающую линию роста волос. В день их свадьбы ему было тридцать четыре, он был на двенадцать лет старше нее; у нее это первый брак, у него – второй.

Не то чтобы это можно понять по фотографии, подумала она. Они оба сияли от счастья, в восторге от новизны всего этого. Новобрачные в начале приключения длиной в жизнь, вместе навсегда.

Она завидовала им. Молодая пара на фотографии понятия не имела, во что ввязалась. Их ждал невообразимый ужас, хотя ей не нужно было его воображать. Это случилось и за несколько часов, что она проспала, выжглось в ее памяти во всех кошмарных, отчетливых подробностях. Прошлой ночью… по ее предположениям, она была в шоке, как и он, пока они проделывали долгий путь домой. Они сидели в потрясенной тишине, когда все исчезало в зеркале заднего вида: город. Озеро. Дом и все в нем.

Тела.

Кровь.

Было столько крови.

Но пока указатели проносились мимо в темноте, а события вечера оставались позади, легко было притвориться, что это все просто какой-то ночной кошмар. Она повернула «Мерседес» на аллею за домом и могла думать только о том, что они почти на месте. Она сжимала ключи до побеления костяшек всю дорогу до двери, сжав губы в тонкую линию, пока ее муж мрачно стоял рядом. Они, должно быть, заговорили в какой-то момент, только чтобы согласиться, что дальнейшее обсуждение лучше оставить на следующее утро, но она помнила только тишину. Вдвоем они осторожно прошли по темному коридору, пробравшись в спальню и не утруждаясь включить свет. Она сбросила туфли, расстегнула платье, уронила его и забралась в кровать. Последнее, что она помнила, было, как она смотрела в темноту и думала, что никогда не заснет, попросту не сможет.

Но она заснула.

Кот смерил ее укоризненным взглядом, когда она подвинулась и выскользнула из-под одеяла, мягко спыгнув на пол. Возле нее зашевелился муж. Она замерла.

– Ты проснулся, – прошептала она. Мягко. Проверяя.

Его веки вздрогнули, но не открылись.

Она оставила его спать, вышла из комнаты, прикрывая голую грудь руками, и пошла за котом по коридору в сторону кухни. Она вздрогнула из-за солнечного света, льющегося сквозь стену окон. Отсюда открывался чудесный вид на район, но боже, как же ярко. Все это стекло, мили окон, каменные фасады домов по ту сторону улицы горели отражением света. Это ослепляло. Над узкими улочками простиралось голубое безоблачное небо.

Кот вертелся у ее ног, мяукая.

– Ладно, дружок, – мягко сказала она. – Давай найдем тебе завтрак.

Она попивала кофе у стойки, облаченная в свитер, и печатала на компьютере, когда ее муж появился в конце коридора. Она слышала, как он встал с кровати двадцатью минутами ранее, но дверь оставалась закрытой; вместо этого была короткая тишина, сопровождаемая звуком текущей воды. Сначала это ее ошарашило. Встал и пошел в душ, словно это обыкновенное утро. Словно их не ждали сложные разговоры. Но потом удивление сменилось облегчением. Мужчина в подобных обстоятельствах мог вытворять вещи похуже, чем придерживаться своего распорядка дня. Это значило, что он справляется.

Он остановился на том же месте, где она, оглядывая открывающийся из окон вид. Он побрился и надел старый университетский свитшот. На его лице было несколько кусочков туалетной бумаги; один отклеился, пока она смотрела, упав на истрепанный воротник. Время браться за дело.

– Привет.

Он медленно повернулся на звук ее голоса. У него были красные глаза – от нехватки сна, подумала она. Понадеялась. Конечно, он не плакал. Она присмотрелась к нему, но выражение его лица было непроницаемым.

– Иди сюда. Там есть кофе.

Она указала накрашенным ногтем на шкафчик у раковины. Он открыл его, будто в трансе, достал чашку, сел рядом с ней.

– Я облажался. Порезался, – сказал он хрипло. – Теперь будет кровоточить весь день.

– Ничего, – сказала она. – Ты все равно не будешь сегодня выходить из дома. Не будешь показываться. Я не знаю, сколько у нас времени. Я назначила несколько встреч, и мне нужно уехать в течение часа, посмотреть, как быстро мы сможем все уладить. Хорошо?

Он поставил чашку.

– Что происходит?

– Они ее нашли.

С его лица схлынули все краски.

– А его?

Она покачала головой, подаваясь вперед, чтобы зачитать вслух.

– Мы просим помощи у общественности в определении местоположения мужа Уэллетт, Дуэйна Кливса, – сказала она. – Если у вас есть какая-либо информация, бла-бла-бла. Есть номер, по которому надо позвонить. И все.

– Черт. Как? Как они могли даже…

– Пожар на свалке, – спокойно сказала она. – Сегодня утром поднялся ветер. Должно быть, они собирались всех эвакуировать. Но все будет нормально…

Он не слушал. Он покачал головой, стуча открытой ладонью по столешнице.

– Черт. Черт-черт-черт. Твою мать, ну зачем тебе было…

Он поднял взгляд, увидел выражение ее лица и решил не заканчивать предложение.

– Все будет нормально. Ты понимаешь? Все будет нормально. Все нормально. Они мыслят в правильном направлении. Дуэйн Кливс убил свою жену, а теперь пустился в бега.

Повисло долгое молчание.

– Они его найдут, – наконец сказал он.

– В конце концов, – кивнула она. – Возможно. Но кто знает, когда. Ты видел, что я сделала. Может пройти немало времени.

– И что мы будем делать?

– Мы? Ничего. Оставайся здесь. Не высовывайся. Я добуду денег, а потом мы придумаем план. Настоящий план. Нам пока везло, но я хочу подойти к этому с умом, даже если на это уйдет несколько дней. Все в порядке. Нам не нужно бежать, нас никто не преследует.

В тот момент он ее ненавидел. Она чувствовала, как это исходит от него волнами, видела напряжение, пульсирующее в его челюсти, когда он сжимал зубы. Он всегда ненавидел, когда она говорила этим тоном, который отчетливо давал понять, что она считала себя самой умной в их паре. Ну и хрен с ним, подумала она. Она умна. Всегда такой была и всегда это знала, пусть даже люди вроде ее мужа не хотели этого признавать. И если ей нужно было вывести его из себя, чтобы напомнить, что стоит на кону и кто из них главный… что ж, она предпочитала его ранимую злость другим альтернативам. Это затравленное выражение лица с красными глазами, когда он только вышел из спальни, и как он посмотрел в окна, словно не знал, кто он и где, – нет, это ей совсем не понравилось. Если он не сможет держать себя в руках, им обоим конец.

– Что, если объявится полиция? – сказал он.

– И с чего вдруг?

– Не знаю, – пожал он плечами, опустив взгляд. – «Мерседес»? Люди запомнили его, если видели. Номера другого штата, не в сезон, огромная роскошая машина – это как бельмо на глазу. Особенно после того дерьма в супермаркете в прошлом году. Ты со своим дурацким йогуртом… Они вспомнят, полиция придет задавать вопросы и…

– Тогда мы скажем им, что им нужно знать, – оборвала она, гневно глядя на него. – Я скажу им. Посмотри на меня. Посмотри на меня. – Он послушался. Несколько долгих секунд он смотрел ей в глаза. Она накрыла его руку ладонью и заговорила с ярой убежденностью: – Мы так близко к финишу. Просто дай мне это уладить.

Наконец он кивнул. Он поверил ей; она видела это в его лице. Но потерянный взгляд – это тоже было. Она вздохнула.

– Скажи это. Мы не можем играть в эту игру, не теперь. Скажи, что ты недоговариваешь.

Он заглянул в свою чашку с кофе. Он едва отпил его, а теперь напиток остыл.

– Просто… – Он замолчал, расправил плечи. – Они все поймут. Что мы сделали.

Она яростно замотала головой.

– Не поймут.

Он вздохнул, вертя кольцо на пальце. Присущая ему нервная привычка. При виде этого у нее заныло сердце, но ей нужно было оставаться твердой.

– Послушай меня, – сказала она. – Лиззи и Дуэйн мертвы. Все кончено. Мы ничего не можем сделать. Но мы живы. У нас есть будущее. И мы есть друг у друга. Верно? Ты должен мне довериться.

Он опустил плечи, и она тоже – от облегчения. Он сдавался ей, как обычно, она знала, что так будет всегда. Но его взгляд оставался потерянным, а когда он снова заговорил, она чуть не закричала.

– Я не могу перестать думать о том… – сказал он, но она наклонилась вперед, хватая его за плечи, не выдерживая этого.

– Не надо.

Но он ничего не мог с собой поделать. Он не мог этого сдержать. Слова вырвались шепотом, и воздух в доме стал тяжелым от страха.

– Как она на меня посмотрела.

Глава 5

ЛИЗЗИ

К вашему сведению, я никогда не спала с тем парнем.

Вы знаете, о ком я. Тот, что просто не смог устоять, стоя над окровавленным, изуродованным трупом женщины, чтобы не поглумиться хорошенько с его дружками над тем, как они все видели ее сиськи. Эти парни из Коппер Фолз – сплошное изящество. Правда. Особенно та реплика. Идеальное сочетание грубости и сдержанности. Помните ее, не так ли?

Как ты думаешь, мужик.

Господи мать его Иисусе.

Вы, наверное, думали, я пошутила. Или преувеличила, ввела в заблуждение, просто драматизировала. Ничего, я все это уже слышала. Она придумывает. Она просто хочет привлечь внимание. Все знают, что эта девчонка Уэллетт просто мешок лживого мусора. Мы, конечно, говорим о хороших, исправно посещающих церковь людях. Работягах из Новой Англии. Сложно поверить в такую непринужденную жестокость, если не видел ее своими глазами.

Но теперь вы видели. Теперь вы знаете. Посетите Коппер Фолз! Где воздух чистый, пиво дешевое, а местные полицейские заклеймят девушку шлюхой на месте ее убийства.

Его зовут Адам Райнс. Блондина с кривой почти-улыбочкой, мистера «как ты думаешь». И несмотря на то, что он пытался всем внушить, я никогда с ним не спала. Я никогда не спала ни с кем из них, кроме Дуэйна, и это было другое дело, да и позже. Намного позже. Это было через добрых пять лет с того дня ранним летом, когда я лопатками упиралась о влажную заплесневелую черепицу охотничьего домика, а в ушах звенели насмешки шестерых уродливых мальчиков.

Как ты думаешь, чтоб меня.

А я вам расскажу. Или вы можете даже догадаться. Для этого не требуется много воображения. Вот как: представьте, что вам тринадцать лет. В вас чуть больше сорока килограмм веса, и вы еще не женщина, но уже и не маленькая девочка. Представьте свое тело, долговязые руки, ноги с острыми коленками, никогда не выглядящие нормально, как бы вы их ни ставили, и волосы – рыжий бардак, всегда обвисший и грязный, с неровными концами, подстриженными вами же тупыми ножницами. Представьте вашу наивность: мать давно умерла, а отец просто не знает, не понимает, что тринадцатилетняя девочка уже достаточно взрослая, чтобы ей понадобились лифчик, коробка прокладок и разговор о значении всего этого. Он не видит, как вы растете.

Но все остальные видят. Они видят, что происходит с вашим телом. Видят это даже раньше вас.

Представьте.

Они догнали меня, когда я ехала домой на велосипеде в последний учебный день, мне нужно было преодолеть три пыльные мили, но рюкзак был таким тяжелым, что мне приходилось слезать и идти пешком каждый раз, когда дорога шла в гору. Их было шестеро. Не все они были старше, но все были больше. Я бросила велосипед на дороге, переднее колесо завертелось в воздухе. Я побежала в лес и попыталась скрыться среди деревьев, но они меня поймали. Конечно же они меня поймали. После этого я посчитала везением, что они всего лишь стащили с меня футболку.

У меня всегда была эта родинка. Ее нельзя было не заметить, такую выпуклую и темную на фоне моей кожи. Я знала, что она уродливая – даже тогда, и я тщательно скрывала ее от других девочек во время переодевания после физкультуры, но в тот день я никак не могла ее спрятать, будучи прижатой к разваливающейся хибаре, угнездившейся в лесу в ста ярдах от дороги, с руками, разведенными в сторону, и мальчиками, прижимающими меня за плечи. Я даже не видела ничего за краем футболки, туго натянутой мне на лицо, мокрой от пота и слюны. Под ней я ничего не носила, и один из них ткнул пальцем в темное пятно под моей грудью, достаточно сильно, чтобы оставить синяк, издав звук отвращения, когда он это сделал.

Они все ее видели. И те, что не видели, вроде Адама Райнса, слышали о ней. Это была своего рода местная легенда, моя родинка, разросшаяся в пересказах как огромный доисторический карп, который предположительно живет в самой глубине озера Коппербрук. Я до сих пор помню первый раз с Дуэйном, когда я сняла платье и встала обнаженной перед ним, как он хотел, позволяя оглядеть меня. Он посмотрел на темное пятно и сказал: «Я думал, она будет больше». «Я тоже так насчет кое-чего думала», – сказала я, что показалось мне довольно неплохой шуткой, но Дуэйн не засмеялся. Дуэйн никогда не смеялся над моими шутками. Некоторые люди считали меня смешной, но не Дуэйн Кливс. Мой муж был похож на большинство мужчин. Всегда громко заявлял, что обожал юмор, но чувства юмора у него не было в помине. Все, кроме самых тупых шуток, ускользало от него, и больше всего ему нравилось смеяться над кем-то. Он обожал, и я серьезно – обожал, эти шоу по радио с шуточными звонками, где ведущие распаляли кого-нибудь выдуманной историей, растягивая ее, пока человек расстраивался все больше, и признавались, только когда бедняга слетал с катушек. Господи, как же мне всегда было жаль этих людей. Не то чтобы я была девушкой, к которой кто-либо обратился бы за советами насчет брака, но можно я вам просто скажу: если что-то из этого похоже на вашего мужчину, не выходите за него. Не надо. Потому что он идиот и, вероятно, чертовски грубый.

Не сказать, что я была достаточно умной, чтобы последовать своему же совету. Но у меня и вариантов не было. Парни не ломились в отцовский трейлер, чтобы сходить со мной на свидание и подарить мне кольцо. Дуэйн никогда не признался бы, что мы вместе, если бы не события того лета после выпускного, и исходящие от него волны стыда были ощутимы – это ползущее, извивающееся унижение, такое мощное, что всем становится стыдно за тебя. Оно густо заполняло воздух в день нашей свадьбы. Люди смотрели себе под ноги и морщились, когда он сказал: «Согласен», словно он только что обосрался на публике. Таково быть Уэллетт в Коппер Фолз: всем стыдно даже находиться рядом с тобой. Как с теми бедными слугами в Индии. Неприкасаемыми.

Конечно, неприкасаемость не значит, что я непригодна для секса, и именно поэтому вся эта чертова история заканчивается именно так.

Полиция ничего из этого не услышит. Мужчины, которые придут собирать улики и задавать вопросы, получат только половину правды – или наглую ложь от людей вроде Адама Райнса, а я не оставила после себя дневника, чтобы внести ясность. Может, стоило. Может, люди теперь бы действительно меня послушали как никогда при жизни. Может, они бы даже поняли.

Я бы не начала с начала. Я даже не помню начала. Некоторые говорят, что у них есть отчетливые воспоминания с самого раннего детства, яркие кусочки их жизней в возрасте двух, трех или пяти лет. У меня в памяти все размыто. Частично потому, что ничего никогда не менялось: трейлер, свалка, лес за ними. Отец, спящий в дерьмовом кресле перед старым телевизором с длинной двойной антенной. Кислый запах вчерашннего пролитого пива. День за неделей за годом одно и то же. Единственный способ различить воспоминания «до» и «после» это редкое присутствие моей матери на фоне. Я больше не помню ее лица, но есть ее силуэт. Рыжеватые волосы, которые начали тускнеть до каштанового. И ее голос, резкий и мрачный, как сигареты, которые она всегда курила – хотя я не помню, чтобы видела это сама. Может, она никогда не курила передо мной. Или, может, я просто забыла. Но я помню, как мой отец пробил дыру в стене трейлера в ночь, когда моя мать вылетела на окружную дорогу, соединяющую Коппер Фолз и Гринвилл, разогнавшись так, что машина перелетела через ограждение и свалилась в кустарник. Она умерла при столкновении. Она ехала слишком быстро. Была обдолбанной. Отец никогда мне об этом не рассказывал, но все дети в школе знали, и они были как раз в том возрасте, чтобы причинить этим боль. Это был захватывающий день в центральной школе Фолз, когда кто-то в пятом классе мисс Лайтбоди понял, что мое имя, Элизабет, рифмуется с «кристаллический мет».

Я помню двух полицейских штата, стоящих на откидных ступеньках снаружи, один за другим, и прижимающих к груди свои шляпы. Наверное, их учат в академии никогда не сообщать плохих новостей, не сняв шляпы. Мне интересно, снимет ли шериф Райан свою шляпу, когда сообщит моему папе, что я умерла.

Может, я все-таки не хочу рассказывать эту часть.

И я не хочу, чтобы вы подумали, что моя жизнь была такой уж плохой. Это не так. Мой папа меня любил, а это уже больше, чем могут сказать некоторые. Он дал мне сколько мог и ошибался по незнанию, а не из зловредности. Даже пьяным, а таким он бывал достаточно, он никогда не поднимал на меня руку и даже слова злого не сказал. Многие мужчины в моей жизни делали мне больно – черт, я вышла за одного, который почти ничего другого не делал, но папа не был одним из них. Дом на озере, где я умерла? Он купил его по дешевке у Тэдди Рирдона через год после гибели моей матери. Он купил его ради меня, чтобы отремонтировать и сдавать, откладывая деньги на университетское обучение, которое по его мнению я могла бы когда-то захотеть. Он на самом деле считал это возможным. Что я буду чего-то стоить, что бы там о нас ни говорили окружающие.

И когда все пошло не так и я оказалась с Дуэйном, папа отдал мне ключи и назвал это свадебным подарком, и вы бы никогда не поняли, что он разочарован, если бы не то, как он избегал смотреть мне в глаза.

Глава 6

ОЗЕРО

Первым, о чем подумал Берд, просматривая историю публикаций на странице Лиззи Уэллетт в Фейсбуке, было то, что ей не нравилось фотографироваться. Некоторые девушки были прямо-таки одержимы своими лицами – его последняя девушка была из этих, ее ленты в соцсетях были бесконечными сериями селфи с этими странными светящимися фильтрами, наложенными поверх, от которых она становилась похожей на какую-то мультяшную куклу. Как бы вы этих девушек ни звали, Лиззи была прямой противоположностью. Фото ее профиля в последний раз обновлялось три года назад – зернистое изображение, снятое с расстояния, на котором она повернулась лицом к солнцу. Одной рукой она прикрывает глаза, другой сжимает банку светлого пива «Курс», а на лице невозможно различить черты – нельзя определить, как она выглядела, помимо базовых деталей: бледная, худая, рыжеволосая. Берд продолжил листать. На нескольких следующих снимках Лиззи вообще не было; на одном – закат над озером, на другом – размытое изображение чего-то коричневого и пушистого – кролика? кота? – угнездившегося в траве. В какой-то момент она пыталась сделать фото на камеру своего компьютера, но оно получилось таким размытым, что виднелись только ее глаза, ноздри и тонкая линия рта. Но в итоге он ее нашел. Десять лет назад, крупным планом, она сморела в камеру через плечо округленными глазами, приоткрыв губы, словно ее застали врасплох. На ней было желтое платье без бретелей и цветочный венок на голове, волосы искусно уложены под ним локонами, а щеки пухлые и розовые. Десять лет назад… Берд посчитал. Здесь ей должно быть восемнадцать. Совсем ребенок, отправляющийся на выпускной.

Он поглядел на изображение еще несколько секунд, прежде чем в мозгу что-то щелкнуло: цветы, макияж, наряд. Выпускной, подумал он, но нет.

Это ее свадьба.

Последний раз, когда Лиззи Уэллетт позволила себя сфотографировать, или последний раз, когда кто-то потрудился направить камеру в ее направлении. И чем больше Берд листал ее публикации взад-вперед, тем больше он был уверен, что дело во втором варианте. Аккаунты на Фейсбуке рассказывали о человеке только часть, но все же в этой странице было что-то невероятно грустное. Некоторые люди мало выкладывали в сеть, потому что ценили свою конфиденциальность. Но в случае Лиззи казалось, что она просто не заморачивалась, потому что всем было плевать.

Теперь, конечно, им было не плевать. За прошлые несколько часов страница Лиззи Уэллетт ожила комментариями. Они читались как жуткие подписи в выпускном альбоме: «Поверить не могу». «Покойся с миром, Лиззи». «Лиззи, мы никогда не были близки, но я знаю, что тебе хорошо на небесах, оставайся такой же милой». Берд скрупулезно записал их имена, но он уже был уверен, что никто из них не будет полезен. Эти люди не знали девушку, не проводили с ней время. За одним исключением, Дженнифер Веллстуд, они никогда не лайкали ее фотографии и даже не поздравляли с днем рождения. Они точно понятия не имеют, чем она занималась в последние дни своей жизни, а выяснить это было задачей Берда, которая теперь казалась практически невыполнимой. Тот момент в доме, всего пару часов назад – едва сдерживаемый гогот из-за родинки на груди женщины – был лишь вершиной явления, распространенного во всем городке. Почему-то все в Коппер Фолз знали о Лиззи Уэллетт, но никто с ней не общался.

Даже ее отец не был уверен, где она была в прошлые выходные, чем она занималась, почему оказалась у озера, а не в городском доме, где жила с Дуэйном. Эрл Уэллетт был первым, кого опросил Берд в углу полицейского участка, где парамедики оставили его после рассвета из-за пожара. Покрытое щетиной лицо Эрла и его крючковатые руки были покрыты грязью и сажей; разговаривая, он бездумно потирал одну почерневшую костяшку большим пальцем. Берд задумался, не был ли мужчина в состоянии шока. По всем здравым меркам, должен бы. Человеку чертовски сложно вынести подобное: потерять семью и дело всей жизни за одно утро. Лиззи была его единственным ребенком. Эрл Уэллетт теперь остался один в мире. И все же…

– Я не знаю, чем могу помочь. Мы не очень часто общались, – сказал Эрл. Он смотрел прямо перед собой покрасневшими стеклянными глазами, то ли от дыма, то ли от скорби, либо и того, и другого.

– Даже живя так близко от нее? – спросил Берд.

– Здесь все близко, – пожал плечами Эрл. – Весь город умещается в милю от одного конца до другого. Лиззи держалась особняком. Она всегда такой была, даже когда мы жили под одной крышей.

– На свалке? – Берд проехал мимо по дороге в участок, просто чтобы поглядеть на обугленные останки трейлера, где росла жертва. – Должно быть, это было тяжело. Тесное помещение. Даже для двоих.

– У нее была своя комната. Я пытался… – Эрл молчал так долго, что Берду начало казаться, будто это было все предложение: «Я пытался». Но старик кашлянул, вытащил из кармана носовой платок, сплюнул в него густой комок коричневой слизи. – Я пытался дать ей личное пространство, – сказал он.

Большой палец Эрла прошелся по пятну сажи. Оттирая его.

– Уже выяснилось, как начался пожар? – Берд вгляделся в него.

– Не слышал. Может быть что угодно, – пожал плечами Эрл.

– Полагаю, у вас есть страховка. – Он попытался звучать непринужденно, но плечи мужчины все равно напряглись.

– Ага.

Берд не настаивал; пожар был странным совпадением, но это не его расследование. И в любом случае, Эрл Уэллетт большую часть ночи проспал мертвым сном за рулем своего фургона на парковке «Стренглерс», что, видимо, было его еженедельной привычкой. Полдюжины людей видели его – или слышали его храп – поэтому Эрл был официально снят с крючка подозрений за поджог или убийство. Несколько секунд мужчины просидели в тишине. Берд обдумывал следующий вопрос, когда Эрл Уэллетт внезапно повернулся и уставился прямо на него. Глаза старика имели странный голубой оттенок, как старые джинсы, почти обесцвеченные годами нóски.

– Меня спрашивали, к какому стоматологу она ходила, – сказал Эрл.

– Стоматолог, – повторил Берд, а затем покачал головой, когда осознал значение этого. Черт. – А, это для опознания. Они вам не сказали?

Взгляд Эрла оставался твердым, непонимающим, но не менее пронизывающим.

«Твою мать», – подумал Берд.

– Полиция опознала вашу дочь на месте преступления по особой примете на ее, эм, грудной клетке. – Берд увидел, как голубые глаза сузились, жесткие брови сошлись на переносице. – Мне жаль, мистер Уэллетт, нет способа хорошо это донести. Вашу дочь застрелили. Ее лицо сильно повреждено.

Некоторые мужчины в этот момент сломались бы. Берд был благодарен, что Эрл Уэллетт этого не сделал. Вместо этого старик выудил сигарету из мятой пачки и закурил, игнорируя расклеенные знаки «Не курить» и седовласую секретаршу, обернувшуюся и смерившую его гневным взглядом, как только учуяла запах табака.

– Нам пригодились бы медицинские записи, – сказал Берд. – Любые. От стоматолога или… вы знаете, у какого доктора наблюдалась ваша дочь?

– Не сказал бы. Она ходила к доку Чалонеру из-за того случая десять лет назад. – Он помолчал. – Вы об этом наверняка слышали.

Берд слышал. Он кивнул, Эрл тоже.

– Но Чалонер умер. Может, года четыре назад. Некому было его заменить, поэтому люди начали ездить в клинику в Хантсвилл, если вообще ездили.

Берд нацарапал себе заметку, пока Эрл глубоко затягивался сигаретой. Теперь он смотрел вдаль, сжимая зубы. Он кашлянул.

– Вы сказали, особая примета.

– Родинка, – кивнул Берд. – Я полагаю…

Эрл прервал его, коротко кивнув:

– Она у нее с детства. Нам говорили, ее можно удалить лазером, но на это не было денег.

– Я понимаю. Сэр, я знаю, вам сейчас тяжело, но как родственник… я хочу сказать, если бы я показал вам фотографию родинки, вы бы ее узнали?

Эрл снова кивнул, выдыхая односложный ответ с облаком дыма:

– Ага.

Десять минут спустя Берд заглушил двигатель «Крузера» и взглянул в зеркало заднего вида, пробежав рукой по волосам. Они были более расстрепанными, чем ему хотелось бы – далеко от незамысловатых коротких стрижек, которые он делал сам во времена, когда начал работать, но чем длиннее они становились, тем легче было заметить седину, появившуюся на висках, и поэтому он отложил ножницы и позволил волосам отрастать. Это придавало ему зрелости, серьезности. Неплохая вещь для полицейского, особенно в такой день. Хотя если бы он хотел подстричься, он как раз был в нужном месте.

Здание перед ним было трейлером, необычно выкрашенным и с тканевым навесом над дверью. Ярко-фиолетовым, такого же оттенка, как нарисованная от руки вывеска, стоящая у дороги. Краска была свежей и чистой. Однако потрескавшаяся и усеянная выбоинами парковка таковой не была, что соответствовало наблюдениям Берда о Коппер Фолз в целом: люди старались и летние туристы помогали, но даже сезонный приток людей не мог остановить затяжную смерть городка от запущенности. Дороги разваливались, витрины магазинов закрывались и пылились, фермерские домики в викторианском стиле пустовали у границ невозделанных полей, а их стены начинали оседать под весом ежегодного снега. Туши сбитых машинами оленей разлагались у окружного шоссе, потому что больше не хватало бюджета на минимальную зарплату парня, чьей работой было выезжать на своем пикапе и лопатой соскребать их с дороги.

Каждый год население Коппер Фолз понемногу уменьшалось, потому что люди сдавались, теряли надежду и сбегали на юг в поисках более легкой жизни – или не делали этого и умирали на своем месте. Берд взглянул на цифры. Даже до того, как Лиззи Уэллетт снесли пулей лицо в доме у озера Коппербрук, продолжительность жизни в этом сельском округе была ниже среднего по необычным причинам. Несчастные случаи. Самоубийства. Наркотики.

Он вышел из машины и взобрался по ступенькам под навесом, дверь заскрипела, когда он ее толкнул. Свалка все еще горела, воздух до сих пор был слегка едким, даже здесь, на краю городка. Запахи внутри трейлера – шампунь, перекись, что-то отдаленно, химически грейпфрутовое – были приятными в сравнении.

Внутри оказался только один человек – брюнетка с крупной челюстью и телефоном в руке. Она взглянула на него, а потом снова уставилась на экран.

– Дженнифер Веллстуд? – спросил Берд, уже зная ответ. Брюнетка кивнула.

– Шериф сказал, что вы зайдете. Сколько это займет? Ко мне скоро придет клиентка.

– Когда?

– Через час? – пожала плечами она.

– Этого хватит. У меня просто есть несколько вопросов. Меня зовут…

– Да, знаю. – Она вздохнула, глядя в телефон, и отложила его. – Я не понимаю, чем могу помочь. Я едва знала Лиззи.

– Интересно, все говорят, что вы были ее ближайшей подругой, – сказал Берд.

– Если это правда, то это очень печально, – сказала она, глядя себе под ноги. Затем она покачала головой. – Дерьмо. Наверное, это правда.

– Вы должны понимать, – сказала Дженнифер, – что с Лиззи было непросто. Да, народ хреново к ней относился. И к ее отцу. Эрл Уэллетт приехал в город молодым парнем, чтобы работать на лесопилке, женился на местной девушке и перенял управление свалкой ее отца всего лет за десять – а это, по мнению некоторых фанатиков, значило, что ему категорически нельзя доверять. Не имело значения, что это было лет сорок назад; не важно, сколько ты здесь живешь и сколько корней пускаешь, они все равно недостаточно глубокие, чтобы впечатлить семьи, прожившие здесь пять поколений. А твои дети…

– Знаете эту поговорку? «Если кошка рожает в духовке, это не значит, что котята получаются печеньем», – продолжила Дженнифер, криво улыбаясь.

– Да, слышал, – кивнул Берд.

– Тогда вы знаете, как все было. Не имело значения, что Лиззи родилась здесь. Она все еще была чужой в глазах тех, кто придавал этому значение. – И из нее получился хороший козел отпущения, – продолжила Дженнифер. – Не только из-за ее отца или той мусорной кучи, где они жили, и не потому, что Эрл Уэллетт иногда охотился на белок, чтобы приготовить жаркое – может, это было нормально там, откуда он, но здесь людям такое не нравилось, а он даже не соизволил сделать вид, что ему стыдно. Дело было в самой Лиззи. Эрл не противился неприязни местных, но Лиззи отвечала тем же. Так и продолжалось, пока никто не помнил ничего, кроме презрения, пока люди не возненавидели ее – намного, намного сильнее, чем ненавидели ее папочку. Между ними это текло, как темная и глубокая река. Непреодолимая.

– Но вы дружили, – сказал Берд.

– Не то чтобы, – пожала плечами Дженнифер. – Но мы не враждовали. Если я ее видела, я здоровалась, а она здоровалась в ответ. Я не всегда ладила с Лиззи, но, полагаю… мне было ее жалко. Дуэйн всегда всюду ходил без нее, на барбекю и всякое такое, словно мы все еще в школе и парни бы над ним насмехались, если бы он взял ее с собой. Я имею в виду, они были женаты. Это очень странно. Поэтому иногда я ее приглашала.

Берд вспомнил фотографию Лиззи, щурящейся на солнце с банкой пива в руке. Может, это было дело рук Дженнифер? Приглашение из жалости на тусовку у кого-то во дворе?

– Когда вы в последний раз ее видели? – спросил он.

– Сложно сказать. Я наткнулась на нее в Ханнафорде довольно давно. Может, в начале лета. Мы немного поговорили. Она была занята работой и домом. Который на озере. Вы его видели? – Берд кивнул; она тоже, немного улыбнувшись. – Она неплохо его отделала. Это ей хорошо удавалось. Я была за нее рада.

– Я слышал, так было не со всеми.

– Люди иногда ведут себя смешно. Ну, честно, это чистая зависть. Никто не хочет сдавать жилье второму кузену своей жены по скидке. Они бы все хотели сделать как Лиззи, послать Кузена Чарли на хер и выставить предложение на AirBnB, привлечь городских с набитыми карманами. Та парочка, не помню, как их звали, но у них было полно денег. В прошлом году они сняли дом у Лиззи на целый месяц, а потом снова приехали этим летом. Женщина как-то приехала сюда на огромном черном внедорожнике, спрашивала, могу ли я ее тонировать.

– И вы это сделали?

– Не-а, мне бы пришлось специально заказывать краску, – сказала она. – У нее были уникальные волосы.

– Уникальные?

– Колорированные. Знаете, что такое балаяж?

– Бала-что?

– Не важно, – закатила глаза она. – Изначально они были цвета розового золота или вроде того, но вода здесь их попортила – из-за озерной воды и солнца они стали прямо медными. Честно сказать, выглядело дерьмово. Я сказала ей, что могу только вернуть ее в натуральный цвет.

– И как она это восприняла?

Дженнифер фыркнула. Берд невольно рассмеялся.

– В общем, это последний раз, когда я ее видела. Жаль. Могла бы содрать с нее втридорога.

Берд осмотрел помещение. Как и Лиззи, Дженнифер разбиралась в декоре: товары были аккуратно выставлены вдоль стены, за ними – растение в горшке, добавляющее цветовой акцент. Было неплохо, но это все равно парикмахерская в трейлере.

– А как насчет Лиззи? Она делала что-то с волосами?

– Один раз. На свадьбу.

– Я видел фотографию. Она выглядела симпатично.

– Лиззи? Симпатично? – усмехнулась Дженнифер. – Должно быть, удачная фотография. Но прическа получилась красивой. Я тогда еще училась в техникуме, была еще ребенком. Но да, она обращалась ко мне только раз. Она сюда не заходит. – Она прервалась, затем исправилась: – То есть не заходила. Лиззи не интересовали стрижки. Или болтовня.

– Значит, она с вами не разговаривала по душам, – сказал Берд.

– Не со мной. Думаю, вообще ни с кем. Может, с Дуэйном.

– Расскажите мне о Дуэйне.

– Я не знаю, где он, если вы об этом, – пожала плечами Дженнифер. – Вы считаете, что он это сделал, да?

Берд и глазом не моргнул:

– Как насчет их отношений с Лиззи? Похоже, вы знали их обоих. Как они оказались вместе?

– Им было по восемнадцать, – фыркнула она. – Могу поспорить, вы догадаетесь сами.

– Она была беременна, – сказал Берд. Он, конечно, уже знал об этом. Это одна из первых вещей, которые он узнал о Лиззи Уэллетт, когда начал задавать вопросы, и это первое, что по мнению людей он должен был о ней знать.

– Да, – сказала Дженнифер. – Думаю, она потеряла ребенка. Но получила парня.

– Звучит, будто вы считаете, что она сделала что-то плохое.

Дженнифер вздохнула:

– Послушайте, я была в школе на два класса младше их с Лиззи. Я не общалась с ними. Но я не думаю, что была старше четырех, когда кто-то впервые сказал мне, что Уэллетты это мусор и мне стоит держаться от них подальше. О Лиззи говорили, что у нее герпес и если подойти слишком близко, ты им заразишься. Мы даже не знали, что такое герпес, но вы же в курсе, какими бывают дети.

– Похоже на что-то большее, чем детские забавы, – сказал Берд.

– Это уж точно набрало оборотов примерно во время свадьбы. Люди злились из-за того, что она сделала с Дуэйном.

– Что она… сделала? – Берд пытался сохранить нейтральное выражение лица, но Дженнифер уловила его тон и ухмыльнулась.

– Ой, ну знаете. Испортила ему жизнь. – Она закатила глаза. – Как будто она сама по себе залетела, верно?

– Дуэйн тоже так считал?

Она заерзала, внезапно смутившись.

– Я не знаю. Все удивились, что потом они остались вместе. Он особо об этом не говорил. Думаю, он почувствовал себя в ловушке после свадьбы, пусть и без ребенка.

– Кто-то из них когда-либо связывался с другими? Были измены?

– Я не знаю, – быстро произнесла Дженнифер. Но в этот момент ее взгляд метнулся в сторону.

Берд решил, что еще расспросит ее, если будет нужно, а пока что стоило попрощаться и поблагодарить Дженнифер Веллстуд за уделенное ему время.

Он уже наполовину развернулся, чтобы выехать с парковки, когда дверь фиолетового трейлера распахнулась. Тогда он остановился и опустил окно пассажирского сиденья, пока Дженнифер приближалась. Ее руки были крепко скрещены под грудью, будто она обнимала себя, и она оглядела пустую дорогу, прежде чем наклониться и заглянуть в окно.

– Мисс Веллстуд, – сказал Берд.

– Послушайте, я не хочу создавать проблемы.

– Для кого? – сказал Берд, и она снова огорчилась. Хорошо. Иногда людей нужно легонько подтолкнуть в сторону порядочности – или по крайней мере того, чтобы они не слишком боялись испортить репутацию парня, который разнес голову своей жены из ружья.

Дженнифер наклонилась ближе:

– Как-то давно я заезжала к Лиззи и Дуэйну, чтобы отдать кое-какие вещи. Это было после праздников, потому что к нам на Рождество приезжала вся семья моего мужа, а она одолжила мне свою большую жаровню. Когда она открыла, у нее под глазами были два фингала.

Берд вскинул брови и выдержал ее взгляд, выжидая в полной уверенности, что это еще не все. Дженнифер закусила губу.

– Она пыталась не дать мне их разглядеть. А я не спросила. Я не хотела спрашивать. – Потом она переступила с ноги на ногу и во второй раз отвела глаза в сторону. Виновато. – Наверное надо было спросить.

Берд подался к окну.

– Думаете, Дуэйн ее бил? – спросил он, но Дженнифер напряглась и выпрямилась, отступая и оглядывая дорогу. С запада приближалась машина. Она замедлилась, проезжая мимо, и лицо водителя бледной луной показалось за стеклом. Он разглядывал их. Дженнифер помахала. Рука мелькнула в ответ. Когда машина скрылась из вида, она повернулась, снова скрестив руки.

– Я вам этого не говорила.

Глава 7

ЛИЗЗИ

Моего мужа можно назвать по-разному. Любимчиком девочек в старшей школе. Грубым отбросом. Спортсменом, который мог бы стать профессионалом, если бы получилось. Наркоманом. Мудаком. И да, он был убийцей. В конце концов – и в конце концов мы до этого дойдем. Я собираюсь рассказать вам все. Но недостаточно просто рассказать правду; я рассказываю вам историю и хочу, чтобы она получилась как надо. Вы должны знать ее всю, чтобы понять конец.

Мой муж бывал настоящим подонком.

Но он был не из тех, кто избивает свою жену.

Даже в худшие времена, когда он был по-настоящему взбешен, пьян или обдолбан, или все сразу. Я видела в те моменты, что ему хотелось меня ударить. Но он этого не делал, и я думаю, это потому, что он знал: если ударит, я ударю в ответ. И будет больно. Я знала его слабые места.

Он никогда бы не рискнул. Несмотря на все его легендарные способности на игровом поле, на невероятно сильную руку, которая могла сделать его звездой, мой муж не любил вызовов. Принц моей хреновой сказки предпочитал нечестные драки, чтобы его противник был безнадежно слабее, а итог был гарантирован. В старшей школе он был большим парнем, который выставлял ногу в людном коридоре, лишь бы посмотреть, как какой-то хилый восьмиклассник шлепнется. Он был мужчиной, получавшим странное, гротескное удовольствие, когда преследовал паука по дому, позволяя тому выбраться на свободу, а затем обрушивая на него ботинок или свернутый журнал и превращая его в пятно на полу. Или от этой проклятой электромухобойки – он обожал ее. Он смотрел это как фильм, сидя на крыльце с пивом в руке, пока комары и мухи плыли из сумрачного леса, притягиваемые гипнотическим голубым свечением прибора на нашем заднем дворе. Если закрыть глаза, можно было услышать, как они сталкиваются с ним: «Бззз! Фззз!»

Дуэйн по-идиотски хихикал каждый раз, когда насекомое себя сжигало, такой порывистый звук из глубины его горла, и в конце концов он допивал пиво, бросал скомканную банку во двор и говорил: «Гребаные насекомые такие тупые».

Вот таким был мой мужчина: полупьяный во вторник, упивающийся превосходством над чем-то, у чего даже нет центральной нервной системы. Чтобы издеваться над кем-то его габаритов потребовалась бы стойкость характера, которой у него не было.

Но такими и были мужчины Коппер Фолз. Не все, может, даже не большинство, но достаточно. Достаточно, чтобы это стало тенденцией. Достаточно, чтобы, будучи одним из них, оглядываться и думать, что таким быть нормально. Твой отец, наверное, был таким же; он же и научил тебя, что есть определенное чувство власти в растаптывании пауков, сжигании мух, уничтожении жизни настолько меньше твоей, что это едва ли имело значение. Ты бы с ранних лет этому научился, будучи еще мальчиком.

А потом ты бы провел остаток своей жизни в поисках маленьких существ, которых можно раздавить.

Это случилось летом, когда мне было одиннадцать, я еще была достаточно маленькой, чтобы верить, что место, где мы жили, обладало какой-то магией. Наш трейлер располагался на ближайшем к дороге участке, а за ним возвышались груды мусора, словно древний разрушенный город. Свалка казалась краем света, и мне нравилось притворяться, что так и было, а мы с отцом были ее хранителями – стражами на границе, которые должны защищать древние тайны от нарушителей и грабителей. Извивающиеся коридоры утоптанной грязи были проложены между грудами металлолома, сломанной мебели, выброшенных игрушек. Западную границу владений отмечала длинная груда разбитых машин, наваленных, как продолговатые кирпичи, и таких старых, что они были там не то что до моего рождения, но еще до того, как мой папа стал управляющим. Папа их ненавидел; он беспокоился, что однажды груда развалится, и предупреждал меня никогда не пытаться взобраться наверх, но ничего не мог с ней сделать. Аппарат, которым их поднимали и прессовали, давно был продан в уплату каких-то долгов, поэтому машины оставались медленно ржаветь. Я пробиралась до конца той линии, где груды кончались и начинались леса – узкая тропинка пожелтевшей травы вела от сплющенной «Камаро» и исчезала между деревьями. Это была самая старая часть территории, еще до времен, когда это место стало кладбищем ненужных вещей. Мое любимое место было спрятано в ста ярдах за деревьями: поляна, где поржавевшие оболочки трех древних грузовиков стояли носами друг к другу, погрузившись в землю по самое днище. Никто не знал, кому они принадлежали и как давно их там оставили, нос к носу, будто они прервались посреди разговора, но я обожала их формы: закругленные капоты, тяжелые хромированные бамперы, большие, черные дыры на месте фар, как глаза жуков. Теперь они были частью ландшафта. Животные годами гнездились в сиденьях, побеги обвились вокруг шасси. Прямо в одном из них прорастал дуб, поднимаясь из водительского сиденья и сквозь крышу, расцветая пышной зеленой кроной над ней.

Мне это казалось красивым. Даже уродливые части, вроде той линии нагроможденных машин или груд испорченного хлама, казались мне захватывающими, опасными и немного загадочными. Я еще не поняла, что должна стыдиться – трейлера и куч позади него, нашей дешевой мебели, того, как папа выбирал игрушки или книги из коробок дерьма, которые люди оставляли на свалке, отмывал их и дарил мне на Рождество или дни рождения, завернутыми и перевязанными бантиком. Я не знала, что это мусор.

Я не знала, что мы – мусор.

За это мне надо благодарить папу. Особенно за это. Я долгое время могла воображать, что мы были благословенными стражами странного и волшебного места, и теперь я понимаю, что это из-за него, что он взял на себя хранение тайны о жестокости мира, чтобы она не портила мои мечты. Даже в тяжелые времена, когда зима длилась на месяц дольше обычного, машина ломалась и ему приходилось потратить все деньги не на продукты, а на новую коробку передач, он никогда не показывал мне, что мы в отчаянном положении. Я все еще помню, как он уходил в лес на рассвете и возвращался с тремя жирными белками, висящими на плече, как он улыбался, говоря: «Я знаю везучую девочку, которая сегодня получит бабулино фирменное куриное жаркое». Он был таким убедительным со своими «фирменное» и «везучую», что я радостно хлопала в ладоши. Однажды мне предстояло понять, что мы не были везучими, а просто нищими, а выбирать могли между мясом белок или его отсутствием. Но в те дни, когда я ловко отрезала лапки у своего ужина окровавленными ножницами по металлу, освежевывала их, как меня научил папа, а его – мой дедушка, все это казалось приключением. Он ограждал меня от правды о том, кто мы, сколько мог.

Но он не мог делать это вечно.

Тем летом я много бывала одна, только я, кучи и живущие на свалке коты. Парочка этих потрепанных дикарей всегда бродила поблизости, но я редко видела их больше, чем краем глаза, они шныряли серыми молниями между груд мусора, скрываясь в лесу. Но той зимой я нашла котят; я слышала их мяуканье где-то возле трейлера и однажды увидела, как стройная трехцветная кошка исчезает в проходе с только что пойманной мышью в зубах. К июню кошка исчезла в неизвестном направлении, но котята остались, превратившись в трех любознательных, длинноногих юнцов, сидевших на верхушках груд и наблюдавших, если я проходила по двору. Папа смерил меня долгим взглядом, когда я попросила у него кошачьей еды из магазина.

– Эти коты сами могут охотиться, – сказал он. – Поэтому мы их не гоняем, чтобы во дворе не было грызунов.

– Но я хочу им понравиться, – сказала я. Наверное я выглядела жалко, потому что он втянул щеки, чтобы не засмеяться, и после следующего похода в магазин он вернулся с пачкой дешевого сухого корма и предупреждением: никаких котов в трейлере. Он сказал, если я хотела завести питомца, он купит мне собаку.

Я не хотела собаку. Поймите, не то чтобы они мне не нравились. Я всегда любила животных, в основном даже больше, чем людей. Слюни, лай, отчаянное желание угодить. Собачья преданность переоценена; ты получаешь ее ни за что. Ты можешь пинать собаку каждый день, а она все равно будет возвращаться, умоляя, чтобы ее любили. Но коты другие. Здесь нужно потрудиться. Даже котята на свалке, еще не научившиеся опасаться людей, не сразу начали брать еду у меня с рук. У меня ушли дни, чтобы они не убегали от меня, больше недели я добивалась их доверия. Даже когда они брали лакомство у меня с ладони, только один достаточно расслаблялся, чтобы забраться мне на колени и замурлыкать. Он был самым маленьким из всех, с белой мордочкой и серыми отметинами на голове и ушах, похожими на чепчик, и смешными передними лапками, сгибавшимися вовнутрь, как человеческие локти, некоторые называют таких «белкотятами»[1]. В первый раз, когда он выполз из-за кучи, я рассмеялась от того, как он прыгал и стоял на задних лапках, словно кенгуру, оценивая ситуацию. Он не знал, что с ним что-то не так, или если и знал, ему было все равно. Я мгновенно и горячо его полюбила. Я назвала его Лоскутком.

Мой отец не понимал и не разделял моей любви к сломанным вещам. В первый раз, когда он увидел, как Лоскуток выбрался из груд мусора, он помрачнел.

– О, черт, девочка. Он не может охотиться с этими кривыми передними лапами, – сказал он. – Зиму он не переживет. Самым добрым будет его прикончить, пока он не умер с голоду.

– Он не умрет, если я буду его кормить, – сказала я, сжимая кулаки и гневно глядя на него. Я была готова сражаться, но папа снова мрачно на меня посмотрел, недовольно и грустно, и ушел. Тем летом у него особенно не было времени воевать с упрямым ребенком из-за печальных, жестоких жизненных фактов. Он договорился с Тедди Рирдоном о покупке дома у озера – тогда он был на грани обвала, столетний и едва использовавшийся в последнюю четверть века, и поэтому он часто оставлял меня приглядывать за свалкой во второй половине дня, а сам занимался ремонтом. Я относилась к работе серьезно примерно три дня – именно столько времени у меня ушло, чтобы понять, что все местные знали, чем занят папа, и никто не придет искать металлолом или запчасти, когда его нет на месте.

Я не возражала. Я привыкла проводить долгие часы в одиночестве, разыгрывая сложные фантазии, основывавшиеся на том, что я читала в книгах. Я притворялась пиратом или принцессой, представляла, что кучи мусора это высокие стены, окружающие незнакомые и загадочные земли, из которых я пыталась сбежать или которые хотела ограбить, в зависимости от настроения. Мне хорошо давалось притворство, и я предпочитала делать это в одиночестве; другие дети всегда портили такие игры – выходили из роли, нарушали правила – и разбивали фантазию. Но наедине с собой я могла жить в одной истории часами, а то и днями, начиная с того места, где остановилась, как только папина машина скрывалась на дороге.

Погода тем утром была зловещей. День начался серо и хмуро, небо уже было тяжелым от низко висящих туч. Папа взглянул на них, ворча; он все еще латал крышу домика у озера, и его не радовала перспектива, что работу прервет по всей видимости неизбежный шторм. Для меня сгущающиеся тучи были лишь частью истории того дня: ведьма поселилась в лесу, решила я, и наслала проклятие, медленно распространяющееся по небу, как темная болезнь. Мне пришлось бы пробираться к ее логову и сражаться с ее черной магией моей собственной. Я наполнила стеклянную банку заготовкой контрзаклинания: цветки клевера, ленточка, один из моих молочных зубов, добытых из коробки, где я хранила всякую всячину. (Зубная фея перестала являться в наш трейлер, когда мой отец начал больше пить, хотя я еще несколько лет не видела связи; а тем временем выпавшим зубам находилось применение в подобных ситуациях.) Когда Лоскуток объявился, я взяла его на руки и сделала частью игры: остальные коты во дворе были слугами ведьмы, решила я, но этот перешел на мою сторону, когда она прокляла его, сделав лапки кривыми.

Я не слышала, как они пришли; я не знала, как долго они наблюдали за мной. Я медленно и осторожно пробиралась между кучами, возвращаясь к волшебному месту, где нос к носу покоились три грузовика: если и было место, подходящее для колдовства, то это оно. Я была поглощена игрой, а тем временем Лоскуток счастливо дремал у меня на плече, поэтому меня удивило, когда я поняла, что не одна. Трое детей, двое мальчиков и одна девочка, стояли, таращась, возле груды машин, преграждая желтую тропинку в лес. Я знала всех троих, конечно же, из школы и города. Двое из них, девочка и мальчик с грязными светлыми волосами – Брианна и Билли Картеры, двенадцати и тринадцати лет, дети ближайших соседей с другой стороны леса, примыкавшего к свалке. Когда-то давно мы играли вместе, еще когда моя мать была жива, чтобы организовывать такие вещи, но дружелюбие исчезло вместе с ней; теперь они появлялись только чтобы бросаться камнями в машины, и моему отцу уже не раз приходилось говорить с ними о том, чтобы они не заходили на нашу территорию. Очевидно, они не послушались.

Другой мальчик, Ди-Джей, был младше – он сидел на ряду позади меня в пятом классе мисс Расмуссен в прошлом году – но он был большим для своего возраста, почти одного роста с Билли. По ухмылкам на их лицах я догадалась, что они, должно быть, наблюдали за мной какое-то время.

– О боже, это отвратительно, – громко сказала Брианна, а ее брат улыбнулся.

– Я же вам говорил, – сказал Билли. – Она с ним целуется и все такое.

– О боже, – повторила Брианна и издала что-то среднее между смешком и повизгиванием.

У меня ушло пару мгновений, чтобы понять, что они говорили о коте, который все еще спал у меня в руках, ничего не подозревая, подложив свои смешные передние лапки под голову. И еще дольше до меня доходило значение этого «я же вам говорил» – Билли Картер не в первый раз прокрадывался на территорию и наблюдал за мной, пока я играла с Лоскутком во дворе. Он бывал там раньше, может, не раз, может, прятался в лесу, чтобы я его не видела, или, может, я была так увлечена своими глупыми играми, что не замечала его. Теперь он вернулся и привел зрителей.

Билли с сестрой оскалились и загоготали, когда я сильнее прижала Лоскутка к груди, но именно Ди-Джей выступил вперед.

– Тебе не стоит трогать этого кота, – сказал он. – Мой папа говорит, что такие коты больные. Он заразит других котов, и скоро они все будут такие же кривые. Он не должен жить.

Я прикусила нижнюю губу, неспособная облечь мысли в слова. Во рту у меня пересохло, мысли путались, как будто я только что проснулась от яркого сна, а кожа вся покалывала от неприятного шока, что меня застали врасплох. Я хотела, чтобы они ушли. Я ненавидела Брианну и Билли, которые приходили на нашу территорию, хоть знали, что этого делать нельзя, хоть их уже предупреждали. Папа сказал им, что если они еще раз вторгнутся в наши владения, он позвонит их родителям или даже вызовет полицию, и все равно они стояли там, такие уверенные, что могут просто топтаться по нашему двору и ничего им за это не будет. Но меня больше нервировал Ди-Джей, потому что он двигался ближе маленькими шажками и смотрел на Лоскутка со смесью отвращения и любопытства. Потому что его красный, влажный рот сформировал слова: «Он не должен жить».

Мне нужно было убежать. Я могла убежать. Я знала двор лучше всех и была шустрой; я могла бы пробраться к трейлеру и запереться там с Лоскутком, оказаться в безопасности. Мы могли бы подождать там, пока им наскучит и они уйдут. Хоть папа сказал, что котам в дом нельзя, он бы понял, что мне пришлось занести Лоскутка, что нарушение правил было единственным способом предотвратить ту ужасную вещь.

Но я помедлила. Сглупила. Была слишком невинной, чтобы понять, что мы живем в мире, где некоторым нравится растаптывать маленьких существ – и где они потом еще скажут тебе, что так проявили доброту. Внезапно я вспомнила слова папы, значение которых я упорно отказывалась слышать по-настоящему.

Самым добрым будет его прикончить, пока он не умер с голоду.

Ди-Джей, маленький мальчик с красным ртом, тоже был шустрым. И в отличие от меня у него был план: я позже узнала, что именно поэтому он увязался за Картерами, чтобы сделать то, что считал необходимым. Он выхватил Лоскутка у меня из рук прежде, чем я поняла, что происходит. В одну секунду я держала кота в руках; в другую они опустели, а Лоскуток извивался в крепкой хватке Ди-Джея, сжимавшего его под передними лапками. Я попыталась броситься вперед.

– Нет! – крикнула я.

– Это будет быстро. Держите ее, – сказал Ди-Джей, мрачно сжав губы, отчего он внезапно показался старше, как взрослый мужчина, у которого была определенная задача. Низкие серые облака над нашими головами начали сгущаться и темнеть, а в моей голове, из той части, что занимала меня часами разными историями, тонкий голосок прошептал: «Слишком поздно, проклятие расползается». Брианна с Билли немедленно повиновались, подбежав ко мне, схватив меня за руки и оттолкнув назад, пока Ди-Джей уносил дергающегося кота, а я кричала, потому что наконец-то поняла, слишком поздно, что должно было произойти. Что он собирался сделать. Он перевернул Лоскутка, хватая его за задние лапки. Одинокая капля дождя резанула мою щеку, когда я вырывалась из крепко сжимающих меня рук. Ди-Джей остановился перед кучей нагроможденных машин, такой высокой, твердой и неумолимой. Я увидела, как он переместил вес тела, словно бейсболист, развернул колено, согнул локти, собирая всю накопленную энергию, пока Лоскуток беспомощно болтался у него в руке – а потом у меня в голове снова послышался голос, похожий на мой, но старше, усталый и холодный, как лед.

Не смотри.

Я зажмурилась.

Послышалось истошное мяуканье, прерванное ужасным, отдающимся эхом ударом.

Руки, державшие меня, ослабили хватку.

Пошел ливень, усиливаясь, пропитывая мою футболку насквозь.

– Эй, – послышался голос Ди-Джея возле меня. – Эй, послушай… ему не было больно.

Я не ответила.

Дождь все шел.

Я сидела в грязи, дрожа с закрытыми глазами, пока не была уверена, что осталась одна.

Папа вскоре вернулся домой и нашел меня сидящей на откидных ступеньках под дождем. Я промокла до костей и держала обмякшее тельце Лоскутка в руках, а моя футболка была измазана кровью и свалявшейся шерстью.

– Лиззи? – сказал он. – Господи, какого черта…

Я посмотрела на него и сказала:

– Ничего, я не заносила его внутрь, потому что ты сказал… ты сказал… – Потом я разрыдалась, а мой отец обхватил меня руками, меня и бедного, мертвого Лоскутка, и занес меня внутрь, где я наконец-то успокоилась и рассказала ему, что случилось. Я помню выражение его лица, когда он слушал, а потом он встал, взял ключи и поехал к дому Картеров: это было то же выражение, которое я час назад видела на лице Ди-Джея – решительность мужчины с неприятной, но необходимой задачей. Он сказал, что вернется через десять минут, но прошло намного больше, почти час, и я не знаю, что он сказал, но Билли и Брианна больше не ступали на нашу территорию тем летом, а когда наступил сентябрь, они вообще исчезли, вся семья переехала в другую часть штата, и о них никогда больше не слышали.

С Ди-Джеем все было не так просто. Его папочка был проповедником церкви на холме, а его семья была одной из старейших в городе, их фамилия даже была выгравирована на памятнике основателям, стоявшем в парке. Мой же отец, который вырос далеко от Коппер Фолз и не был связан кровными узами в этом городке ни с кем, кроме меня, должен был действовать осторожно – так он мне сказал, копая могилу бедному, милому Лоскутку на поляне за свалкой, а я тогда положила букетик цветков клевера и ночных фиалок на холмик. Он снова заставил меня пересказать историю, а потом в третий раз, внимательно слушая, как я повторяла последовательность событий. Появление детей на границе двора. Как Лоскуток был у меня в руках, а потом – нет. Как Ди-Джей перевернул его вверх ногами. Кошмарный, гулкий звук удара, когда кости под шерсткой столкнулись с бампером сплющенной «Камаро». Ощущение дождя, пропитывающего футболку, волосы, пока я сидела в грязи с закрытыми глазами, а затем картина, ждавшая меня, когда я их открыла. Он спросил, мягко, но очень серьезно: была ли я уверена, что это сделал Ди-Джей; что это действительно был он; даже с закрытыми глазами? И я так же серьезно кивнула. Да, я уверена.

На следующее утро папа сбрил щетину, расчесал волосы, надел чистую рубашку и поехал в город. Его долго не было; солнце стояло в зените, когда он наконец-то вернулся. Он был не один. Сидя на ступеньках, я наблюдала, как вторая машина, новее, красивее и чище папиного старого пикапа, заехала за ним. За рулем был проповедник. На пассажирском сиденье виднелся кто-то поменьше.

– Я буду внутри, – сказал папа, затем оглянулся через плечо на Ди-Джея, вышедшего из отцовской машины и остановившегося передо мной, засунув руки глубоко в карманы. – Этому мальчику нужно тебе кое-что сказать, не так ли?

– Да, сэр, – сказал Ди-Джей.

Я наблюдала за его приближением, скрестив руки на груди. Я думала, меня затошнит при виде его, при воспоминании о том, что он сделал, но этого не случилось; мне было любопытно. Мальчик, который шел ко мне, казался другим человеком от того, который вырвал Лоскутка у меня из рук. То взрослое выражение лица исчезло. Он казался маленьким, неуверенным, несчастным. Он остановился в нескольких футах от меня, переминаясь с ноги на ногу.

– Мой папа говорит, я должен извиниться, – сказал он наконец. Он смотрел себе под ноги. – Он говорит, что даже если в принципе правильно избавлять таких котов от мучений, я не должен был этого делать. Потому что, эм, потому что… – он быстро оглянулся на человека за рулем, – потому что папа сказал, я был не вправе. Поэтому он привез меня, чтобы я тебе сказал.

– Сказал что, мальчик? – послышался голос моего папы, и мы с Ди-Джеем взрогнули; он стоял за сетчатой дверью трейлера, и на меня нахлынула благодарность, что он остался проследить за этим до конца.

– Извини, – сказал Ди-Джей.

Я не знала, что буду говорить, пока слова не вырвались наружу.

– Тебе правда жаль? – спросила я. В первый раз за все время он посмотрел мне в глаза.

– Да, – сказал он, а затем, так тихо, что слышала только я, добавил: – Я пожалел сразу же. Сразу же.

Конечно, ничего нельзя было вернуть. Жалел он или нет, Лоскуток был мертв, а с ним и часть меня, верившая в сказки, волшебные заклинания, спасение сломанных вещей от мира, который хотел им навредить. После того случая я перестала играть во дворе. Я никогда больше не подкармливала котов. Я не рассказывала себе красивых историй о нашем месте в мире. Когда я выходила за дверь, я знала, кто я и что я: девочка, живущая в сердце мусорной горы.

И теперь всего этого нет, как и меня. Могу поспорить, дым от горящей свалки видно на мили вокруг. Если прищуритесь, может, вы увидите мою душу, плывущую в небо вместе с ним, поднимаемую колонной зловонной, расползающейся черноты. Мне интересно, где мой отец, уедет ли он наконец. Стоило бы. Бизнес сгорел, дочь мертва; в Коппер Фолз его ничто не держит.

Но погодите: история еще не окончена. Я чуть не упустила лучшую часть.

Потому что после вынужденного извинения и внезапного проявления сожаления Ди-Джей кивнул, отвернулся и пошел, поникнув, к все еще заведенной машине своего отца-проповедника. Мужчина на водительском сиденье опустил окно, и облако сигаретного дыма вырвалось в жаркий воздух.

Проповедник спросил:

– Сделано, Дуэйн-младший?

– Да, сэр, – ответил мальчик.

Потому что тот мальчик, убивший моего кота, я вышла за него замуж.

Глава 8

ГОРОД

– Адриенн Ричардс?

Она так долго ждала и так внимательно вслушивалась, чтобы ее позвали, что вскочила еще на первом слоге. Кожаный диван, на котором она сидела, грубо скрипнул, когда она встала.

– Да.

Женщина, назвавшая имя Адриенн, была молодой и одетой безупречно, от фирменных «лабутенов» с красной подошвой до больших модных солнечных очков. Она улыбнулась отрепетированной улыбкой – натянув губы, не показывая зубов, сплошной профессионализм; если повседневный наряд ее клиентки с кроссовками и леггинсами ее смутил, она не подала вида.

– Сюда, пожалуйста, миссис Ричардс.

– Спасибо.

Каблуки застучали по коридору, и она пошла следом, заставляя себя идти ровно, вести себя нормально. Притворяться, что это обычный день. Она просто женщина, пришедшая на деловую встречу, ничего необычного, не на что смотреть.

Было непросто. Она уже испугалась один раз за то утро, всего в нескольких кварталах от салона, куда зашла и записалась к первому свободному стилисту на мелирование и стрижку. Она специально выбрала место на другом конце города от квартиры – одинаково отдаленное и от офиса Итана, и от привычных для Адриенн мест, отчасти чтобы избежать вероятности случайной встречи с кем-то из их знакомых. До того все шло гладко. Никто не обращал на нее внимания, а молодой парень, занимавшийся ее волосами, сделал именно то, что она просила: длинное волнистое каре с мелированием оттенка розового золота, идеально сочетавшееся с фотографией, которую Адриенн сохранила на Пинтерест с тегом hairspiration.

Когда кто-то легонько постучал пальцем по ее плечу, пока она на тротуаре рылась в поисках ключей, она чуть не взвизгнула. Она резко обернулась и оказалась лицом к лицу с извиняющейся блондинкой в таком же наряде – в элегантном спортивном стиле, который преобладал в гардеробе Адриенн, как униформа, позволяющая женщинам из городского класса праздных бездельников узнавать друг друга в дикой природе. Приглядевшись, она заметила, что у них практически одинаковые легинсы, но немного разного фасона.

– Я почти тебя не узнала! – прощебетала блондинка, и тут наступило мгновение незамутненной, удушающей паники: Дерьмище. Ты кто? Лицо женщины было ей не знакомо, но только в том смысле, что мир Адриенн был полон женщин, выглядящих так же: стандартно красивых с их густыми аристократичными бровями, лицами, искусно усовершенствованными косметикой и уколами, и телами, подкорректированными дорогими занятиями фитнесом. Затем блондинка снова заговорила, и паника отступила.

– Я не сразу вспомнила твое имя – Адриенн, да?

Она улыбнулась в ответ, мгновенно имитируя извиняющийся тон собеседницы.

– Да! Конечно, привет! Извини, мне так стыдно, но я совсем забыла…

– Анна, – сказала блондинка, смеясь. – Мы в одной группе на велотренажерах по субботам. Я всегда так ужасно себя веду, когда сталкиваюсь с кем-то из студии в реальной жизни, это, типа, другой контекст, да? Я чуть не прошла мимо, но потом заметила твою сумку. – Она прервалась, указав на спортивную сумку Адриенн, которую и правда сложно было не заметить: не только из-за броского разноцветного принта, но и из-за логотипа, украшающего одну сторону, громко объявлявшего, что вещица стоила по меньшей мере две тысячи долларов. Взгляд Анны мимолетно, но с завистью задержался на логотипе, затем вернулся к глазам собеседницы. – В общем, я решила поздороваться. Твои волосы выглядят отлично! Ты что-то с ними сделала?

– Вроде того, – сказала она. Ей отчаянно хотелось закончить разговор, но Анна явно любила болтовню; было бы опрометчиво повести себя грубо, это не в ее характере. Она улыбнулась, надеясь показаться застенчивой, немного уязвимой, и подалась вперед. – Откровенно говоря, у меня уже был такой цвет. Прошлой осенью он был очень модным, но я просто не смогла с ним расстаться. – Она замолчала, позволила себе хихикнуть. – Это ужасно, если мне кажется, что он мне очень идет?

– О боже мой, да, конечно, – сказала Анна настолько искренне, что сложно было не рассмеяться. – Ты наверное вернешь его в моду! Тебе надо это запостить. Ты давно ходила на занятия? Кажется, я тебя там не видела на прошлых выходных или… Погоди, у тебя же был запланирован отпуск, да?

Паника вернулась. Для человека, заявлявшего о проблемах с памятью, Анна помнила уж слишком много деталей о расписании Ричардсов. Черт побери, Адриенн, подумала она. Она всегда трепалась слишком много.

– Наверное я выбилась из привычного распорядка, – сказала она. Еще одна застенчивая улыбка, достаточно дружелюбный тон. И все же она беспокоилась, что именно такой загадочный ответ только распалит любопытство Анны.

Но Анна не заинтересовалась. Она перестала слушать, может, даже не услышала начало ответа на ее вопрос, а вместо этого уставилась в свой телефон и что-то яростно печатала.

– Анна?

– Ох, черт, – сказала она. – Адриенн, извини, мне нужно срочно кое-что уладить, но, может, увидимся… знаешь…

– Конечно, – отозвалась она, и, похоже, Анна почувствовала облегчение – от возможности переключить внимание на ее «кое-что» или, может, просто от того, что ей не нужно было прямо соглашаться пойти на занятие вместе с Адриенн, которую она едва знала и в отношении которой, вероятно, только изображала симпатию.

В любом случае, на этом все закончилось. Она послала Анне воздушный поцелуй, а та в ответ пошевелила пальцами, оживленно помахав на прощание, и все, она не вызвала никаких подозрений. Следующая ее остановка была в центре города, и она преодолела поездку туда в каком-то тумане, одновременно напуганная и странно возбужденная неожиданной встречей. Она вообще не была к ней готова, все время ждала момента, когда Анна поймет, что что-то совсем, совсем не так. На полпути до пункта назначения ее охватила еще одна волна паники, и ей пришлось съехать на обочину, чтобы изучить свое отражение в зеркале заднего вида, потому что ее внезапно настигла ужасающая вероятность, что она что-то упустила и болтала с Анной-с-занятий-на-велотренажерах с брызгами чужой крови на лице.

Но конечно там ничего не было. И Анна ничего не заметила. Какой бы след ни оставили ужасы прошлой ночи, каким бы сильным ни было ощущение, что она проснулась утром совершенно другим человеком и что все мгновенно это поймут, теперь было ясно, что она все еще могла быть или по крайней мере казаться нормальной. Осознание вскружило ей голову.

Я могу это провернуть.

Все, что она предпринимала с прошлой ночи, строилось на правдивости этого, но до того момента она не верила в это по-настоящему. Хоть некоторые люди поспешили бы отметить, что это не первый раз, когда Адриенн Ричардс избежала наказания за убийство, в самом буквальном смысле слова, но это другое. Адриенн была молодой, глупой и безрассудной, а смерть мужчины была несчастным случаем. Это совсем другое дело, в общем и целом, чем приставить ружье под чей-то подбородок и смотреть ей в глаза, спуская курок.

Было так много крови.

Она вздрогнула и яростно замотала головой, пытаясь уничтожить воспоминание или хотя бы отогнать его.

И все же другая мысль, которую невозможно игнорировать, все еще крутилась у нее в голове.

Я могу это провернуть.

Был только один момент: это точно «я», не «мы». Теперь она видела все отчетливо, и это включало в себя неизбежный факт, что ее муж будет проблемой. Все случилось так быстро, не было времени обдумать очевидные недостатки выбора его в качестве подельника, и не то чтобы у нее был выбор, он выбрал ее первым. Во всем этом бардаке виноват он, а она его расхлебывала. Не в первый раз. Хорошая женушка, взяла все в свои руки. Было время, когда она хотела исполнять эту роль, а потом, в конце концов, «хочу» больше никак не было с этим связано. В каждом браке есть свои потертости, и это было нашей. А это – их. Так между ними все работало. Кровавые брызги все еще были теплыми и влажными на ее щеках, когда она повернулась к нему и сказала, что все будет в порядке, что она со всем разберется. И она говорила серьезно.

Но это, подумала она, в последний долбаный раз.

Женщина в «лабутенах» провела ее по коридору и сквозь еще одну дверь, и цоканье ее каблуков внезапно притихло; мраморный пол сменился блестящим паркетом, укрытым искусно сплетенным ковром мягких оттенков красного и охры. Маленькая золотая табличка у двери коротко гласила: «РИЧАРД ПОЛИТАНО», а затем, под именем: «ЧАСТНЫЕ КЛИЕНТЫ». Они пересекли внутреннюю приемую – пустую, если не считать ковер и несколько других изысканных, мягких предметов мебели, а затем вошли в еще одну дверь, где ее сопровождающая кашлянула и сказала: «Адриенн Ричардс», словно прислуга в романе Джейн Остин, объявляющая прибытие аристократки в гостиную. В комнате стоял гигантский стол красного дерева, за которым сидел маленький человек, вставший при звуке имени Адриенн.

– Миссис Ричардс, – сказал он, изображая такую же дежурную улыбку, как у встретившей ее женщины. Он протянул руку, ровно полдюйма рукава рубашки показалось из-под его идеально сидящего пиджака. – Так рад вас видеть. Прошло так много времени.

– Пожалуйста, зовите меня Адриенн, – ответила она, возвращая ему улыбку. – И правда давно не встречались. Я пыталась вспомнить, когда в последний раз была здесь.

Позади нее что-то тихо щелкнуло, и она повернулась, отмечая, что тяжелая дверь, через которую она вошла, закрылась. Женщина вышла и оставила их наедине. Она внезапно поняла назначение огромного лобби, пустой комнаты в здании, где метраж стоил серьезных денег: это был символ, буфер стоимостью в сто тысяч долларов между вами, ЧАСТНЫМ КЛИЕНТОМ, и обычным бизнесом, проворачивающимся в другой части фирмы. Здесь вы были особенными. Здесь вы в безопасности.

– Адриенн, – сказал Ричард Политано. – И вы, конечно, зовите меня Риком. А насчет вашего прошлого визита, разве вы не были здесь вдвоем? Вы с Итаном? Только один раз, кажется. Это было довольно давно, во время того… кхм, неприятного инцидента.

– Верно, – кивнула она.

– Что ж, сегодня мы встретились при более благоприятных обстоятельствах. Присаживайтесь, – сказал он, обводя рукой пару кресел, уютно расположенных под углом к журнальному столику. – Могу я предложить вам кофе? Или бокал вина? Прошу прощения, что заставил вас ждать. Мне пришлось отодвинуть кое-какие дела, чтобы втиснуть встречу с вами, но, конечно, я всегда рад выделить время вам с Итаном. Как он поживает?

– Итан в порядке… – Она замолчала, сжав губы и ерзая на сиденье, и удовлетворенно заметила, как Рик тоже едва заметно подвинулся, жадно подаваясь навстречу чему-то явно недосказанному. Она решила, что нет нужды ходить вокруг да около: – Как видите, Итана здесь нет.

Это утверждение должно было вызвать ответ, и она не разочаровалась: за долю секунды, которая ушла у Рика Политано, чтобы замаскировать свою реакцию, она увидела пронесшийся на его лице вихрь эмоций. Изумление, удивление, интерес, нетерпение. Хорошо, подумала она. А затем одарила его легкой лукавой улыбкой.

– Рик. Я буду говорить честно. Я же могу это сделать, не так ли? Вы всегда казались мне человеком, серьезно относящимся к конфиденциальности.

– Конечно, – сказал он, и в этот раз он не потрудился скрыть свою заинтересованность. Его тон не изменился, но улыбка трансформировалась; верхняя губа на миллиметр поднялась, и в одно мгновение выражение лица Рика Политано сменилось с дружелюбного и деловитого на откровенно коварное.

– Я спрашиваю, потому что мне нужен советчик. Кто-то, кому я могу довериться, – сказала я.

– Я не уверен, что понимаю вас, – ответил Ричард, немного склонив голову набок, отчего она предположила, что он прекрасно ее понимал.

Она подалась вперед, не прерывая зрительного контакта.

– Я не хочу быть одной из тех женщин, которых жизнь застает врасплох. Из тех, кто позволяет своему мужу всем управлять, предполагая, что находится в безопасности и что о ней позаботятся, а потом, когда все полетит к чертям, обнаруживает, что у нее ничего нет.

– Понимаю, – кивнул Рик. – Есть что-то, что мне нужно знать? Одалживая вашу формулировку, Адриенн, все полетело к чертям?

– Нет, – сказала она. А затем: – Я не знаю. Еще нет. Может, этого и не случится. Но если что-то случится, если что-то такое возможно, я хочу подготовиться. Я хочу знать, в каком я положении. И после… неприятного инцидента мне кажется, что мне недостает этой информации. Итан мало мне рассказывает. Мне кажется… мне кажется, что я не владею ситуацией. И это ужасно.

У Рика Политано были густые черные брови под прикрывающими их густыми, седыми волосами, и когда она договорила, он недовольно их нахмурил.

– Меня это удивляет, – сказал он. – Мужчина, не посвещающий жену в дела, отгораживается от ценного союзника, особенно – если позволите сказать – особенно если она такая амбициозная и умная, как вы. Я всегда думал, что Итан это понимает, но… что ж, кто знает. Возможно, он не хотел вас беспокоить.

– Возможно, – сказала она. – Но вот она я, обеспокоенная.

– Ну, так не пойдет, – произнес Рик с улыбкой. – Позвольте вас заверить, мы обдумали каждый возможный вариант развития событий и все просчитали. Планы исчерпывающие, но не сложные. Я с радостью все вам расскажу.

– Да, – сказала она. – Пожалуйста.

Глава 9

ЛИЗЗИ

Я еще столько всего вам не рассказала. О моей жизни с Дуэйном, жизни, которую мы построили вместе. О ребенке, таком маленьком и неподвижном, каким я мимолетно увидела его, прежде чем его забрали. О несчастном случае Дуэйна, о последовавшей зависимости. О том, как все с годами скисло и испортилось, как наше счастье гнило изнутри, пока буквально не провалилось с треском.

Но на это еще предостаточно времени.

Сейчас пора рассказать вам об Адриенн Ричардс.

Люди вроде Адриенн Ричардс нечасто появлялись в Коппер Фолз, а Коппер Фолз не был местом, привлекшим бы ее. Сам по себе городок был отвратительным, со всеми его развалюхами, заколоченными досками магазинами и пылящимися витринами на главной улице. В некоторых городах дальше на юг были милые ряды небольших магазинчиков для летних туристов и им хватало сезонной выручки, чтобы держаться на плаву; у нас был только один молочный магазин, которым управляла женщина с кислым лицом по имени Мэгги, чье правое предплечье вечно было больше левого из-за долгих лет размахивания ложкой для мороженого. Помимо «Стренглерс» – и да поможет Бог чужаку, который попытается ступить в эту дыру, – не было больше ничего, чем можно привлечь туристов, кроме самого озера, которое было красивым, но отдаленным. В пятнадцати милях от нашего не-милого городка, которые нужно было преодолевать по извилистым гравиевым дорогам, утомительным в идеальных условиях, но и опасным ночью, и все это – вне зоны покрытия ближайшей сотовой вышки, что пугало многих городских. Те, что все же приезжали, обычно хотели снять жилье на выходные, самое большее – неделю, и задавали они всегда один и тот же вопрос – есть ли здесь Wi-Fi. (Нет.) Поэтому я сначала решила, что сообщение от Адриенн это розыгрыш какого-то местного придурка, пытающегося немного поразвлечься. Она прямо комично изворачивалась, чтобы ясно дать понять, не говоря этого прямо, что они с Итаном Чертовски Важные Персоны. Она хотела забронировать дом на весь месяц («деньги – не проблема»), она хотела удостовериться, что озеро и дом действительно настолько изолированы, как казалось на спутниковых картах, и она хотела убедиться, что наш «персонал» (вот это меня насмешило) умел хранить конфиденциальность, потому что они с мужем очень серьезно относятся к своей личной жизни.

Позже я поняла, почему они выбрали Коппер Фолз и мой дом, когда все с таким количеством денег отдыхали в шикарных местах, в Хэмптонс или на Кейп-Код: им нужно было оказаться там, где остальных нет. Ей нужна была анонимность Коппер Фолз, где никто не был достаточно утонченным или заинтересованным, чтобы знать о ее прошлом. Она хотела сбежать от своей репутации, пусть только на лето.

В этом мы были похожи. Думаю, поэтому, в конце концов, она тоже меня выбрала.

Большинство людей в Коппер Фолз Адриенн с Итаном раздражали, но не интересовали, для них они были просто очередной богатой парочкой чужаков, которым нельзя доверять, но чьи деньги они нехотя принимали, если только они не задерживались слишком долго. Подробности их жизни и размер их состояния не имели значения; когда бедность всегда была рядом, в доме соседа, если не в твоем собственном, разница между миллионером и миллиардером была абстрактной. Это как пытаться посчитать расстояние до Марса, сравнивая его с расстоянием до Юпитера. Что такое лишние сто световых лет, когда на деле значение имеет только то, что это недостижимо и ты никогда, мать его, туда не доберешься? Даже когда я поняла, что Ричардсы не были просто обычными представителями верхней прослойки среднего класса, у меня все равно в голове не укладывалось, каково иметь столько денег.

Но как к ним относился мир – это я понимала. Когда я поискала Адриенн в интернете, сразу после получения предоплаты за весь месяц проживания, мне внезапно стало ясно, почему ее так волновала «конфиденциальность». Они с мужем имели дурную славу.

Итан Ричардс был преступником. Из мягких, богатеньких плохих белых воротничков, которые уплывают на золотом парашюте и аккуратно приземляются на груду денег, пока компания, которую они обчистили, сгорает дотла. К тому времени скандал уже утих, но подобные истории всегда звучат похоже. Мутные сделки, скрытые убытки, мужчины в офисах, занимающих весь угол этажа, балансирующие на тончайшей грани между «неэтичным» и «нелегальным», чтобы набить свои уже переполненные карманы, и переступающие через маленьких людей на пути к богатству. Когда все действительно полетело к чертям, сотни людей потеряли работу, и даже больше – потеряли все свои сбережения. Размах всего дела сложно было осознать, но последствия были достаточно простыми. Где-то чья-то бабушка всю пенсию будет питаться консервами в неотапливаемой квартире, потому что Итан Ричардс и его друзья провернули свою схему – и из всех участников именно Итан остался безнаказанным.

Той ночью я часами читала все новости о его аресте и последующем освобождении и все разъяренные статьи, опубликованные позже, о том, почему законы нужно менять, чтобы люди вроде Итана Ричардса платили за свои преступления в будущем. Ему так и не предъявили обвинение, но это почти не имело значения. Насколько было известно прессе и общественности, он был виновен по всем пунктам, а Адриенн осуждали заодно с ним. Смешно, чем это кончилось. Люди злились на него, но боже, ее они по-настоящему ненавидели. Их можно понять: из нее получалась идеальная злодейка, восхитительное воплощение пустой привилегированности с ее маленькими проектами, тешащими ее самолюбие, ее спонсорскими публикациями в Инстаграме, ее абсолютно незаслуженной жизнью в роскоши. И еще ее черствость; она либо не понимала, либо ее не волновали разрушения, учиненные ее мужем, а некоторые статьи украдкой намекали, что она и сама была замешана во всем, словно модная леди Макбет с идеальным мелированием, подталкивающая своего мужа за закрытыми дверями. Позже, когда я узнала ее получше, я решила, что в этом они, наверное, ошибались. Адриенн просто не хватило бы амбиций и воображения, чтобы организовать бухгалтерский скандал на миллиард долларов. Но чем больше я читала той ночью, тем больше я невольно восхищалась Адриенн Ричардс. Корпоративная драма, новостные статьи, вероятность, что ее мужа обвинят в мошенничестве и отправят за решетку, оставив ее ни с чем, – многие женщины сошли бы с ума, но не Адриенн. Превыше всего это, похоже, нагоняло на нее скуку.

Я не могла, конечно, сказать ей ничего такого. Не стала бы. Я уже решила относиться к ним как к любым другим гостям, не считая предложения заезжать раз в неделю, чтобы немного прибраться и сменить постельное белье, и то только потому, что они оставались надолго. В день их прибытия я отдала связку запасных ключей, за пять минут рассказала обо всех местных достопримечательностях, особенностях дома, и оставила их одних.

По чистому стечению обстоятельств я оказалась в супермаркете несколько часов спустя, когда туда вошла Адриенн. В тот момент она была тем еще зрелищем, плывя среди полок в своих эспадрильях, оставляя позади себя шлейф парфюма и полдюжины раздраженных местных. Сначала она просто порхала из отдела в отдел, издавая звуки разочарования при виде выбора сыров, кривясь возле овощей («Где кейл», – пробормотала она), не кладя ничего в свою корзину, пока остальные наблюдали и закатывали глаза. Я подумывала выскользнуть прежде, чем она меня заметит. Несколько стариков начали и на меня бросать недовольные взгляды, потому что в городе был только один человек, который сдал бы дом такому явно нездешнему клиенту. Один из них что-то пробормотал себе под нос; я уловила «девчонка Уэллетт» и решила, что предпочитаю не слышать остального.

Но затем Адриенн подошла к кассе и начала спрашивать у Элизы Хиггинс, где у них органический исландский йогурт, а Элиза только и повторяла «Что?» жутким тоном наигранного непонимания, словно она никогда не слышала о йогурте или Исландии и, может, вообще не разговаривала на английском, а затем Адриенн повторялась, с каждым разом звуча все более раздраженно, и я почувствовала злость. На обеих. Я хотела влепить Адриенн пощечину, не только потому, что она, казалось, не понимала, что над ней насмехаются, но потому, что ей не стоило давать Элизе такой возможности, не стоило думать, что она может просить любые дорогие штуки которые вздумается в Коппер Фолс. К слову сказать, это оказалось одним из ее больших талантов: выставлять все так, будто это ты странный, самый милый идиот в мире, не знающий о молоке альпак, находящихся на свободном выгуле, или о вымороженных яйцах шмеля в йогурте, или об эксклюзивном пропаривании вагины, или о каком-то еще дорогом дерьме, которое на той неделе порекомендовала Гвинет Пэлтроу в своей дурацкой новостной рассылке. Но в этом вся Адриенн, и потом она еще удивлялась, округлив глаза, словно говоря: «Кто, я?», и недоумевала, когда все в городе ее люто возненавидели.

Но опять, меня они тоже люто ненавидели, а это значило, что мы в одной команде. Поступила бы я так же, если бы не это? Случилось бы все по-другому?

Я прошагала к кассе и сказала: «Господи долбаный Иисусе, Элиза. Она хочет йогурт из Исландии. Это не так уж, мать твою, сложно. Просто скажи, что здесь его нет, потому что местные только недавно перестали биться в истерике из-за того случая трехлетней давности, когда ты начала завозить Oikos и им пришлось учиться произносить новое гребаное слово. А потом покажи ей, где Oikos, потому что это самая лучшая альтернатива, чтобы она закончила покупки и вернулась к озеру. И еще, они с мужем будут здесь весь месяц. – Я повернулась, обращаясь к собравшейся за мной толпе зевак: – Все верно, народ, целый хренов месяц июль, поэтому можете уже начинать скрежетать зубами от злости. – А потом я повернулась к Элизе, добавляя: – Поэтому возможно ты сможешь заказать упаковку исландского йогурта. Если что-то еще останется, когда они уедут, я сама его у тебя куплю. Это же вкусно, да?»

Элиза просто глазела на меня с открытым ртом, но Адриенн подхватила, словно мы репетировали это годами. «О, да, очень вкусно, – сказала она. – Он перевернет твою жизнь».

Двадцать минут спустя Адриенн Ричардс оплатила свои покупки, и мы вместе вышли на парковку, оставляя недовольную Элизу Хиггинс за стойкой. Солнце блестело на волосах Адриенн – тогда они были светлыми, пока она не покрасила их в модный оттенок розового золота, который из-за солнца и озерной воды в итоге стал оранжевым, и она осторожно оглянулась через плечо, прежде чем издать хриплый, заговорщический смешок.

– О боже, – сказала она. – Вот это приключение. Я не уверена, что смогу когда-нибудь туда вернуться.

Ее смех был заразительным, и я тоже не смогла сдержаться.

– Может быть немного неловко, – признала я. – Если это проблема, можешь дать мне знать, что у вас кончается к концу недели, и я захвачу это, когда буду приезжать убирать.

Адриенн приподняла бровь, смотря на меня искоса.

– Не уверена, что ты тоже можешь туда вернуться, – сказала она.

– О, ко мне они привыкли. Я знаю Элизу всю жизнь, – сказала я.

– Она не будет злиться?

– Этого я не говорила, – рассмеялась я. – Но если о тебе изначально думали плохо, то не нужно бояться испортить о себе мнение.

Скажу честно: я не чувствовала себя так же беспечно, как звучала. Мы вышли из магазина меньше минуты назад, но новости о моем поступке уже наверняка разнеслись по всему городу, просто еще одна запись в книге Лиззи Уэллетт, Мега-Суки. Я, наверное, услышу об этом от Дуэйна и моего отца до конца дня, и ни одному из них не покажется это настолько смешным, как Адриенн.

Но в тот момент мне было все равно. Я хотела понравиться ей, быть человеком, который вызовет у нее симпатию. Она была просто в шоколаде. Как она даже не дрогнула от грубости Элизы, как она шла по парковке с высоко поднятой головой и покачивая бедрами, словно плыла по подиуму. Рядом с ней, подражая ее походке, я позволила себе понадеяться, что эта магия внутри нее передастся и мне, совсем чуть-чуть. И может, мне показалось, но что-то в ее тоне и наклоне головы, когда она говорила, заставило меня подумать, что рубеж пройден – что я ей понравилась и мы можем даже подружиться.

Думаю, тогда я впервые поняла: Адриенн Ричардс была одинокой. Я читала в некоторых желтых газетенках, что друзья отвернулись от них после случившегося. В этих изданиях полно дерьма, но в этом случае это очевидно было правдой. У них не было детей, родственников, никого, кто остался бы с ними просто по факту кровного родства. Я представила, каково это для кого-то вроде нее. Когда телефон больше не звонит, приглашения не приходят. Люди начинают перешептываться, когда ты входишь в комнату. Я изучила ее аккаунты в соцсетях: раньше ее жизнь казалась сплошной вечеринкой, но теперь на фотографиях никогда не появлялись другие люди. В основном это были одни снимки Адриенн, ее лица, ногтей или волос; иногда проскакивали фото с книгой или кофейной чашкой на одном и том же стеклянном столике в ее квартире. Они с Итаном, должно быть, провели там много вечеров только вдвоем, глядя друг на друга. Думаю, их отпуск был в первую очередь нацелен на то, чтобы разрушить скуку их совместного изгнания. Не то чтобы у озера они занимались чем-то другим, но там хотя бы было больше места и другой пейзаж. Иногда казалось, что они сбежали к озеру, просто чтобы убежать друг от друга. Когда я наведывалась в дом, что к концу июля случалось каждый второй день, они почти никогда не были вместе. Ее можно было найти на террасе, иногда с книгой по самопомощи на коленях, всегда с бокалом вина, который она пополняла для пущей фотогеничности, прежде чем попросить меня ее сфотографировать. Он же дремал внутри или плавал на одном из каяков, купленных мной в «Костко» и оставленных для гостей. Не работал веслом, а просто дрейфовал. Он выплывал на несколько сотен ярдов и просто сидел, глядя в пустоту и оставив весло на коленях. Я махала ему. Он либо не видел меня, либо просто не махал в ответ. А иногда его вообще там не было. В первый раз, когда это случилось, я увидела, что большой черный «Лексус» исчез, и спросила, куда он поехал.

– Вернулся в город, – сказала Адриенн.

– Жаль. – Я нахмурилась, не понимая. – Он не мог остаться?

– Нет, мог. Просто не остался. – Она зевнула. Солнце уже опускалось и становилось золотым, а на озере крикнула гагара. Адриенн не отреагировала. Может, она была пьяной, или не только пьяной. Начала ли она употреблять к тому времени? Мне хочется думать, что я бы заметила, но она хорошо все скрывала.

– Мне жаль, – сказала я.

– Да не важно. Эй, Лиззи, сфотографируешь меня?

Она прислонилась к перилам, встав на фоне озера с бокалом вина в руке, а я сделала фото на ее телефон – и потом еще и еще, потому что Адриенн заморачивалась ракурсом. Я не возражала. Она была красивой, и позже, в уединении своей ванной, я представляла себя такой же красивой. Такой уравновешенной, «благословенной», как она всегда описывала себя и свою жизнь. И думая об Итане, я лишь гадала, почему мужчина, женившийся на такой женщине, не пользовался каждой возможностью побыть с ней.

Это казалось таким странным.

Но больше не кажется.

Глава 10

ОЗЕРО

Городской дом, где жили Лиззи с Дуэйном, был безликим коттеджем, обшитым серым виниловым сайдингом, а внутри отделанный старым зеленым ковролином и деревянными панелями. Берд с его ростом в шесть футов три дюйма невольно пригнулся, входя в дверь. На западе солнце опускалось ниже, пропитывая ранний вечер золотым светом, пока легкий холодок прокрадывался в воздух, но в доме будто уже наступила ночь. Потолки были низкими, комнаты – темными.

Берд был не один: у входа его встретил Майлс Джонсон, все еще выглядевший напуганным, как… ну, как человек, с утра пораньше выудивший отрубленный нос из измельчителя мусора. Берд поморщился при виде рук Джонсона, уже красных и потрескавшихся от бесконечного мытья. К вечеру они начнут кровоточить.

– Бывали здесь раньше? – спросил Берд.

Джонсон оглядел комнату слева направо. Берд проследил за его взглядом. Перед ними была гостиная с диваном, обитым потрескавшейся искусственной кожей, клетчатым креслом и парой несочетающихся столиков. Сложно верилось, что женщина, так тщательно декорировавшая домик у озера, жила здесь.

– Пару раз, – ответил Джонсон. – Обычно в сезон охоты на оленей. Я забирал Дуэйна на машине, и мы ездили охотиться вместе. Но я никогда не оставался надолго.

– Что-то кажется необычным?

– Не мне, – покачал головой Джонсон. – Но я не могу сказать точно.

Джонсон последовал за Бердом, прошедшим в кухню, опять пригибаясь в проеме. Дом был чистым, но тесным. Комнаты были душными и забитыми, мебель громоздкой и слегка великоватой для такого пространства. Это не место преступления, насколько было известно, – один из криминалистов быстро все оглядел и не нашел следов крови или борьбы. Ружье, зарегистрированное на Дуэйна, было единственной очевидно исчезнувшей вещью. Одежда Дуэйна и Лиззи до сих пор висела в шкафах. Холодильник полон. В раковине лежала чья-то грязная тарелка, измазанная чем-то желтым – может, яичным желтком, твердой коркой засохшим на краю. Берд не заметил ничего подозрительного. Иногда в подобных делах в доме жертвы становилось жутковато, каждая потертость на деревянных полах или пятно на ковре казались неожиданно полными значения, вестниками неизбежной трагедии. Еще печальнее было видеть знаки, что жертва это предвидела: распакованный чемодан, припрятанный в шкафу, пачка купюр, укрытая в ящике, адрес приюта или визитка адвоката по разводам, втиснутые между страницами книги. В жизни избиваемой женщины не бывало дней опаснее, чем день, когда она пыталась уйти. В одном душераздирающем деле чемодан так и остался у двери, а его хозяйка лежала лицом вниз в нескольких футах от него. Она уронила его, когда он ее пристрелил.

У Лиззи Уэллетт не было чемодана, припрятанных наличных или дневника, где описывался план побега от многолетнего насилия. А Дуэйн не оставил после себя признания, прощальной записки или уличающего поиска в интернете, как добраться до Канады или Мексики. Но Берд считал, что дом все равно окажется полезным, пусть даже если только расскажет о людях, живших там, выдаст детали о Лиззи и Дуэйне, которые жители Коппер Фолз предпочли не озвучивать. Дженнифер Веллстуд была сговорчивее большинства, но даже она будто сдерживала негласную договоренность местных не говорить лишнего. Но этот дом с его дерьмовой разномастной мебелью, потертым ковром, полками без книг и сувениров, стенами, на которых не было ни одной фотографии, – все это рассказывало историю. Пара, может, и ложилась спать в одну кровать каждую ночь, но их общее пространство не имело признаков совместной жизни, «нас». Диван из искусственной кожи давно прогнулся в середине, где Дуэйн, должо быть, регулярно валялся один. Несколько пустых банок из-под пива стояли на столике с той стороны, с которой, по всей видимости, лучше было видно телевизор. Лиззи, конечно, могла бы сидеть в кресле, но оно выглядело сравнительно нетронутым, а перед ним валялись поношенные рабочие ботинки, на одном из которых порвался шнурок.

Он вышел из кухни и прошел в заднюю часть дома. Джонсон не отставал. Дверь справа вела в спальню: беспорядочную, с кучами грязной одежды на полу, источающими кислый запах. Берд отстановился и оглянулся на заместителя шерифа.

– А здесь? – спросил он. – Что-то изменилось?

– Не знаю. Я только заглядывал ненадолго, они меня в спальню не приглашали, – сказал Джонсон, озадаченно взглянув на Джонсона. – Но выглядит… нормально? По крайней мере для Дуэйна. Он неряха. Видели бы вы его машину.

– А Лиззи? Это бы ей не понравилось? – спросил Берд.

– Я вижу, к чему вы ведете, – сказал Джонсон, неловко переступая с ноги на ногу.

– И что же?

– Вы хотите знать, как все было между ними, ссорились ли они и все такое. Но я просто не знаю. Здешние люди не любят выставлять личную жизнь напоказ. Мои родители вообще всегда спускались в подвал, когда ссорились, потому что только там они могли кричать друг на друга, не беспокоясь, что их услышат соседи. Если у Дуэйна с Лиззи были проблемы, я их не замечал. Черт, да я вообще ее почти не видел. Она держалась в стороне от друзей Дуэйна, и нас это устраивало.

– Почему? – Джонсон удивленно моргнул, а Берд повторил вопрос: – Почему? Ваш друг был женат на ней десять лет. Вы никогда не хотели узнать ее получше? Или она вам просто не нравилась?

– Я… – Джонсон начал, но тут же затих. – Наверное, я не задумывался о причине. Не было какой-то одной. С Лиззи было просто… как было.

Берд отвернулся. В тот день он услышал это уже несколько раз: «было как было». Почему местные все еще относились к Эрлу Уэллетту с легким подозрением, когда он прожил здесь несколько десятилетий, имел свое дело, женился на местной женщине, стал отцом ребенка, выросшего вместе с их детьми? Было как было. Что сделало из Лиззи идеальную комбинацию козла отпущения и парии, девушку, которую все привычно презирали, даже не задумываясь о причинах? Было как было. Коппер Фолз был местом, где роль доставалась человеку рано и навсегда; когда люди решили, кто ты, они попросту не разрешали тебе быть кем-то другим. Твой ярлык оставался неизменным, к лучшему или к худшему.

В случае Лиззи – к худшему. Берд в этом не сомневался, даже столкнувшись с тенденцией общины помалкивать в сочетании с более обширным запретом плохо отзываться о мертвых. Люди обходили это в разговоре стороной, позволяя неприятностям тесниться недосказанными между строк.

Бедный Эрл. С Лиззи всегда было сложно. Он пытался держать ее в узде. Может, если бы он проводил с ней больше времени, но… что ж, она пошла в мать. Пусть земля ей будет пухом. Им обеим. Билли тоже всегда ввязывалась в неприятности. Всегда была дикой, хотела что-то доказать. Она была едва старше Лиззи, когда Эрл приехал в город. Если бы мальчишка Кливсов просто был осторожнее, если понимаете, о чем я, может, этого бы не случилось…

Берд поморщился, оглядывая грязную спальню. Мальчишка Кливсов. Это еще один момент: Дуэйну Кливсу было тридцать лет, и он подозревался в убийстве своей жены, но люди описывали его как какого-то местного героя, чью жизнь несправедливо сбили с пути.

Такой потенциал, какая жалость. Он должен был попасть в Главную лигу бейсбола. Или, может, Малую лигу. Или он получил стипендию? Ну, не важно. Суть в том, что у него был талант. Он мог бы чего-то добиться. А он всем этим пожертвовал. И ради чего? Поговаривают, она даже не была на самом деле беременна.

Молчание затянулось, и Майлс Джонсон кашлянул.

– Кажется, у них наверху есть еще комната, что-то вроде кабинета, – сказал он. – Вы ее уже видели?

– Еще нет. Ведите.

Мужчины случайно столкнулись, добравшись до узкой лестницы под наклонным потолком. На втором этаже было теплее и светлее. Берд ступил на лестничную клетку и кивнул, оглядываясь: в этой комнате было ощущение собранности, перекликавшееся с тщательно обставленным домом у озера. Значит, Лиззи проводила свое время наверху, пока Дуэйн валялся со своим пивом и телевизором этажом ниже. Низкий узкий диван стоял у одной стены, возле него располагалось комнатное растение. На другом конце была полка с книгами, в основном пожелтевшими и в мягкой обложке, а напротив дивана стоял маленький стол. Дешевого ноутбука, который лежал на нем, не было – его забрали полицейские, наведавшиеся утром. Он не был защищен паролем, и его уже изучили, а также нашли неинтересным или, по крайней мере, малоползеным. Лиззи пользовалась им для ведения календаря бронирований дома у озера – имена всех, кто тем летом снимал дом, должны были в любой момент прийти Берду на почту, – и для посещения нескольких сайтов. Обычных, ничего скандального: Фейсбук, Нетфликс, Пинтерест. Активнее всего она пользовалась последним, создавая маленькие коллекции пинов, закладок и изображений; Берд никогда не слышал об этом сайте, но кто бы ни изучал компьютер (наверное, женщина, подумал он) назвал коллекции «досками вдохновения». Лиззи хранила их в дюжине категорий с разными названиями: дизайн интерьера, макияж, пейзажи, стиль, рукоделие, а одна эклектичная доска называлась «мечты». Берд пролистал последнюю, ожидая вычурную сказочную картину: бальные платья Золушки, бриллиантовые серьги, поместья за миллиарды долларов, Лазурный Берег. Но «мечты» Лиззи Уэллетт были банальными, если не попросту скучными. Уютный домик в заснеженном лесу. Мартини в запотевшем хрустальном бокале на баре темного дерева. Чьи-то ноги в крепких кожаных ботинках. Ногти, выкрашенные вишнево-красным лаком. Женщина, стоящая спиной к камере, на фоне персикового заката. Вспоминая фотографии, Берд ощутил укол сожаления в смеси с раздражением. Можно подумать, кто-то, живший в таком маленьком месте, такой маленькой жизнью, осмелился бы мечтать о чем-то немного большем.

Он повернулся к Джонсону.

– Вы говорили, что не проводили много времени в этом доме. Полагаю, сюда вы не поднимались?

– Нет, – пожал плечами Джонсон, оглядываясь. – В первый раз вижу. Здесь… мило.

– Напоминает мне дом у озера, – сказал Берд, и второй мужчина кивнул.

– Да. Все как-то слаженно. – Он снова пожал плечами. – Вы спрашивали, почему она с нами не общалась, да? Ну, у нее было это, отдельная жизнь.

– Из того, что я слышал, ей пришлось найти другое занятие. Не так ли? Я слышал, люди осуждали Дуэйна за то, что он женился на ней. Слышал, народ приглашал его, но не ее.

– Я не знаю, – поморщился Джонсон. – Конечно, людям нравилось подшучивать. Подтрунивать над ним. Это ничего не значило. Но в старшей школе Дуэйн мог заполучить любую девушку, а Лиззи была… ну вы понимаете. Свалка. И ее странный отец. И она была немного заносчивой, учитывая… – Берд допустил ошибку, заинтересованно подавшись вперед. Джонсон замолчал и начал неистово потирать руки. Он вдохнул.

– Я не хочу плохо говорить о Лиззи, – сказал он. – Я чувствую себя ужасно из-за случившегося с ней. Из-за всего. И я знаю, что бы я ни сказал, вы будете это анализировать, а этого я тоже не хочу. Я все еще считаю, что Дуэйн не мог бы с ней такого сделать. Я только хочу сказать, что отношения с ней не шли ему на пользу. Просто выглядело так, будто, как только они сошлись, его жизнь пошла под откос.

Берд попробовал зайти с другой стороны:

– Вы о его карьере? Я слышал, он должен был играть в Главной лиге бейсбола.

Джонсон немного фыркнул:

– Эм. Нет. В университетской команде. Может, в первом дивизионе. Но у него были способности, да, а потом он не смог. Ему пришлось устроиться на работу в лесозаготовительной компании из-за ребенка, а потом ребенка не стало. А затем с ним произошел несчастный случай. Вы должны были об этом слышать.

Берд кивнул. Несчастный случай был большим событием в истории Дуэйна Кливса, Трагического Героя – инцидент, включавший в себя нагруженный бревнами фургон и неисправное крепление. Дуэйн получил тяжелую травму, отнявшую у него три пальца правой ноги, и ему повезло, что не потерял всю ступню. Менее известное, но более интересное сюжетное событие, которое Берд раскопал сам: Дуэйн получил щедрую выплату от компании за его увечье – почти по шестизначной сумме за палец – и он оплатил этими деньгами первичный взнос за местный бизнес. Расчистка снега зимой, благоустройство территории летом, включая оборудование. Прошлый владелец, Даг Бворт, с того времени переехал в поселок для престарелых во Флориде, но когда Берд связался с ним по телефону, мужчина еще помнил сделку, будто это было вчера. Что самое интересное, помнил он не Дуэйна.

А Лиззи.

– Чуть не отдал все за бесценок, – проворчал мужчина. – Дуэйн был хорошим парнем, но эта его жена – чертова девка. Она облапошила меня. Пришла, размахивая всякими бумажками, трепалась о каких-то выбросах и нарушениях. Я бы сбросил еще двадцать пять тысяч, лишь бы она заткнулась.

Это было до того, как Берд сообщил Дагу Бворту, что Лиззи Уэллетт мертва, в момент чего мужчина запнулся, сбавляя обороты, и начал уверять Берда, что он никогда бы не выразился так резко, если бы знал. Но как и дом с его раздвоением личности между этажами – и как Майлс Джонсон, который почти прямо сказал, что Дуэйну было бы лучше без Лиззи, – история Бворта была информативной. И все усложняла.

Размышления Берда прервало покашливание Джонсона.

– Солнце садится, – сказал он. – Вы увидели все, что нужно?

– Да. Спасибо, что заехали, – добавил Берд. – Полезно иметь кого-то, знающего город.

Они молча спустились вниз и покинули дом, глубоко вдыхая, когда вышли в надвигающийся вечер. Прохладный воздух освежал, наконец-то отогнав дым от горящей свалки. Саму территорию уже не спасти, дело жизни Эрла Уэллетта сгорело дотла, а через пару дней он сможет развеять над ним пепел своей единственной дочери. Потеря на потере. Жуткая мысль. Берд покачал головой, порылся в кармане в поисках ключей. Джонсон маячил рядом. Он снова потирал руки.

– Сэр? – спросил заместитель шерифа. – Вы действительно считаете, что это сделал Дуэйн?

Берд посмотрел вдаль.

– Я думаю, что мне хотелось бы спросить об этом его, – сказал он. – Хорошего вечера.

Дом уменьшался в зеркале заднего вида, когда он уезжал, но в своих мыслях Берд продолжал расхаживать по его комнатам: темной гостиной, грязной спальне, короткой лестнице, просторному кабинету. Может, дом, где двое жили вместе, но очень раздельно, не был признаком сотрудничества или компромисса, а наоборот указывал на закипающие проблемы. И все же: когда Лиззи Уэллетт забеременела, Дуэйн Кливс женился на ней. А затем трагедия, несчастный случай Дуэйна, предоставила возможность, и Лиззи взяла на себя покупку бизнеса… и он ей позволил. Он доверял ей. Хотя это было много лет назад. Многое могло случиться, многое могло измениться. Но факт, который Берд не мог игнорировать: в два самых сложных момента их жизней, способные с легкостью их разлучить, Лиззи и Дуэйн сплотились.

Глава 11

ГОРОД

Спортивная сумка на плече Адриенн была тяжелой, когда она пересекла лобби банка в центре города, выйдя оттуда ровно в пять часов. Тротуар был забит людьми, поэтому она прикрыла сумку рукой, прижимая ее к бедру и остро осознавая катастрофические последствия, если кто-то попытается ее умыкнуть. Она покинула кабинет Рика еще несколько часов назад, но его предупреждение до сих пор крутилось у нее в голове.

– Не нужно спешить. Чек на такую сумму? Дорогуша, так попросту не делается. Это не только не принято, это опасно. Я бы никогда не посоветовал клиенту так рисковать.

– Но, – начала возражать она, но тогда Рик наклонился и положил руку ей на колено. Жест был скорее отцовским, чем развратным, но она все равно опешила и замолчала.

– Адриенн, это ваши деньги, – сказал он. – Я хочу, чтобы это было предельно ясно. Вы распоряжаетесь ими, а я могу распределить средства как вы пожелаете. – Он улыбнулся ей своей хитрой улыбкой. Знающей и голодной. – Но для меня очень важно заботиться о вас и ваших финансах, и я считаю, что у меня есть решение, которое избавит вас от наличествующих и долгосрочных переживаний и при этом не потребует необдуманных мер. Таким образом, ваши интересы будут защищены со всех сторон… включая жадные руки налоговой.

Тогда она сдалась. Она же не могла объяснить, что ее наличествующие переживания были намного серьезнее и менее туманными, чем она описала, и что налоговая волновала ее меньше всего. Что два человека мертвы и ее дни сочтены.

Она поморщилась, ускоряя шаг, чтобы поспевать за быстро движущейся толпой офисных работников, которые спешили успеть на поезда до дома. Никто на нее не смотрел, но она все равно чувствовала себя ужасно заметной, незащищенной. Она все же вышла с чеком, хоть и на малую долю суммы, хранившейся на счетах, которые она хотела полностью опустошить. Но доля все равно была огромной. Больше, чем она когда-либо держала в руках. Рик был прав: Итан продумал все возможные варианты, включая свое заключение или смерть, чтобы убедиться, что его жена будет в порядке. Что бы с ним ни случилось, Адриенн могла рассчитывать на привычный стиль жизни. Или, по крайней мере, близкий к этому.

– Не хочу соваться не в свое дело, – сказал Рик с улыбкой, выдававшей, что этого-то ему хотелось больше всего. – Но возможно нам нужно пересмотреть и обсудить потенциальный раздел имущества. Вам положено намного больше этого, если, к примеру, вы собираетесь развестись…

– О, нет-нет. Ничего такого, – сказала она поспешно, засмеявшись, словно сама мысль о разводе была шокирующе нелепой.

О, нет, Рик, хотелось добавить ей. Здесь все намного хуже. Скажите, Рик: вы когда-то видели, что случается с человеческой челюстью от выстрела из ружья? Ее лицо буквально взорвалось, Рик.

Улажены ли ее наличествующие переживания, как элегантно выразился ее доверительный советник? Благодаря тщательному планированию Итана ответ мог быть положительным. Адриенн знала о части из этого. Например, о только что опустошенной депозитной ячейке, содержимое которой теперь покоилось в сумке на ее плече. Было сложно не охнуть, открыв ее, но она забрала все. Кто знал, когда ей снова выпадет такая возможность? Лучше забрать все, даже если придется таскать сотни тысяч долларов в отделении ее спортивной сумки.

Чек плюс бриллианты. Вот они стали для нее сюрпризом. Бог знает, когда Итан решил их купить или сколько они стоили, но они были восхитительно простыми в транспортировке.

Ей только предстояло все подсчитать. Оценить и решить, достаточно ли того, что у нее уже есть, – что значило, ей придется решить, сколько ей нужно, а за этим вопросом следовала дюжина других. Достаточно для чего? Для кого?

Достаточно для двоих? С этой мыслью она крепче сжала сумку. Чтобы понять, сколько будет «достаточно», нужно знать, что будет дальше, а она не знала. Она была наполовину уверена, что все рухнет раньше, чем она доберется до этого этапа.

Но все шло лучше, чем она осмеливалась надеяться, даже с учетом неудач. Больше всего она боялась, что Ричард Политано помешает ей получить необоходимое; однако он охотно помог. Конечно, он не поверил ей насчет развода. Он, наверное, начал обдумывать эту вероятность еще до ее прибытия, просчитывая, что при расставании Адриенн достанется бóльшая часть. Но было и что-то еще: осязаемая неприязнь Рика к Итану, пронизывающая их разговор. Что ему не просто нравилось помогать Адриенн, а он еще получал удовольствие, перемещая деньги за спиной ее мужа. Все доступные средства были теперь записаны на ее имя и распределены по нескольким новеньким счетам, доступ к которым она получит в течение сорока восьми часов.

Она задумалась, сможет ли ждать так долго. И стоит ли. Что, если именно дополнительные деньги будут решающими в вопросе, попадется она или нет? Сколько нужно человеку, чтобы исчезнуть? Стать кем-то другим и убраться из города, может, даже из страны, поехать на юг и через границу с Мексикой – вот только ни она, ни ее муж не знали испанского. Об этих вещах ей нужно подумать, она должна была уже начать это делать. Но даже когда она пыталась сконцентрироваться, ее мысли настойчиво возвращались ко всему, что она сказала и сделала ранее днем. Толпа пешеходов подхватила ее и она плыла по течению, крепко держа сумку, но позволяя себе погрузиться в раздумья. Она перебирала свои воспоминания, обдумывая свои оплошности, понимая, что ее намного больше беспокоило то, чего она не помнила. Сколько ошибок она допустила неосознанно? Она внезапно осознала, сколько камер наблюдения в тот день запечатлели ее перемещения. Когда она сидела в приемной Рика, шла по зданию банка. Ей хватило смекалки избегать платных дорог во время поездки прошлой ночью, не нарушать правил дорожного движения, несмотря на бесконечные светофоры на почти пустой Пост-роуд. Но город успокаивал ее своим шумом и гамом. Словно она уже начала исчезать, став лишь одним лицом среди толпы.

Теперь ее лицо подхватило полдюжины камер по всему городу, о чем ей нужно было подумать раньше. Если к ним нагрянет полиция, если решит покопаться, смогут ли они отследить ее передвижения? Придет ли им в голову присмотреться повнимательнее? От этой мысли ее затошнило, и она сглотнула. Она подумала, сколько им потребуется, чтобы найти связь между отпечатками Итана в доме на озере и теми, что у него сняли два года назад. Это был глупый, показной арест, который ни к чему не привел, но урон был нанесен: теперь он был в системе, его отпечатки навсегда останутся там. И несмотря на ее уверенность ранее утром, на всю напускную храбрость – «Тогда мы скажем им, что им нужно знать», – она знала, что никаких «мы» не будет. Итан ни с кем не будет разговаривать; если полиция объявится до того, как они успеют сбежать, это Адриенн встретит их у двери, предложит кофе, ответит на вопросы. Ее мужу придется удалиться; даже если он сможет держать рот на замке, они все поймут с одного взгляда на его виноватое лицо. И когда они спросят, где она была с вечера воскресенья, ей придется лгать.

Я ничего не знаю об убийстве. Я просто красивая жена богатого финансиста, проживающая обычный день.

Обычный: поездка в салон красоты, визит в банк, встреча с финансовым консультантом и… черт возьми. Она уже все испортила, не так ли? Рик сам это сказал: ее появление было «неожиданным сюрпризом». Адриенн не наведывалась к нему несколько лет, а ему пришлось изменить свое расписание, возможно, отменить встречи с другими клиентами, чтобы втиснуть ее. Не обычно. Совсем не обычно.

Ей нужно быть осторожнее. Она должна придерживаться привычного распорядка. Заниматься тем, что делают женщины, которым нечего скрывать, а у них каждый день свободен для занятий всем, чем хочется. Ей надо купить зеленый сок за пятнадцать долларов. Сходить на маникюр, педикюр или и на то, и на другое. Надо, в конце концов, пойти позаниматься на велотренажерах, потратить час, изо всех сил крутя педали на месте, выложить снимок вспотевшего декольте с хештегом: #SweatIsGold[2].

– Прошу прощения, – сказала она внезапно, подтянув сумку на плече и бросаясь сквозь толпу пешеходов. У нее возникла идея: рядом не было зала с велотренажерами, но на следующем углу виднелась кофейня. Она направилась прямиком к ней, проскользнула в дверь и встала в очередь за стайкой студенток, заказывавших тыквенные латте. Она попросила то же самое. Обезжиренное молоко, поменьше сиропа, без взбитых сливок. Бариста взял стаканчик, нацелив на него маркер.

– Имя?

– Адриенн, – сказала она, как обычно делая акцент на последнем слоге, потому что люди часто неправильно его писали. – С двумя «н» и через «е».

Через пять минут она забрала дымящийся латте и села за стойку, положив ноги на сумку. Она устроилась с телефоном в одной руке и стаканчиком с ее именем – в другой. Что-то пошло не так – стаканчик гласил «Адриненн» – но это не страшно. Только фотография имела значение: она открыла фронтальную камеру и вгляделась в экран, поднося кофе к губам, повернула телефон, чтобы захватить в кадр логотип кофейни, и округлила глаза. Она наклонила голову, и розоватые волнистые пряди мягко легли вдоль ее лица. Она выбрала фильтр, подчеркивающий ее волосы, и подписала снимок: Сладко, пряно, восхитительно. #fallhairdontcare #pumpkinspiceseason, #caffeinejunkie, #afternoonpickmeup[3].

Даже без взбитых сливок латте было приторно-сладким. Она смогла выпить только половину, прежде чем оно стало едва теплым, но она заставила себя сидеть, ждать, наблюдать сквозь большую витрину за проходящими людьми. Несколько из них взглянули в ее сторону, не фокусируясь на ней, но никто к ней не подходил. На мгновение ее снова окутало это восхитительное ощущение невидимости.

Ее телефон завибрировал на стойке. Она взяла его, вбила пароль. Ее фотография собрала горстку лайков и один новый комментарий: «Привилегированная сука».

Она невольно издала тонкий истеричный смешок. Несколько людей обернулись, но ничего. Адриенн привыкла к взглядам окружающих.

Все же это был ее обычный день.

Глава 12

ЛИЗЗИ

Знаете, она правда была привилегированной сукой. Адриенн Ричардс, в девичестве – Свон, наследница скромного состояния, сколоченного прапрадедом на мебельной компании. У семьи были корни где-то на юге, возле Голубого хребта, и даже до удачного замужества Адриенн однозначно была одной из тех девушек. Училась в частной школе, была южной дебютанткой, звездой сестринства в университете, членом Национальной стрелковой ассоциации. Женщиной, для которой учеба в университете была лишь временем на поиски мужа. Я узнала об этом, как и все остальные. Это несложно найти; вы, наверное, тоже слышали эти истории. Яркий журнальный разворот о ее свадьбе за миллион долларов. Или как она настояла на установке спа-оборудования с небольшим бассейном в подвале их столетнего дома – это когда Адриенн сказала местному репортеру, что жаловавшиеся на шум соседи это просто «завистливые хейтеры». В стиле богатых дамочек Адриенн занималась стартапами – органические парфюмы, линейка веганских сумок, астрологический дизайн интерьеров. Все это она беспечно бросала, когда теряла интерес или когда с ужасом понимала, что управление компанией требует усилий. Еще были легендарные истерики. Несносная страница в Инстаграме. А затем, в конце концов, был скользкий муж, сделавший миллиард долларов на разрушеных жизнях людей, к которым Адриенн не могла проявить хотя бы толику сочувствия даже ради того, чтобы спасти свою шкуру, когда журналисты пришли с вопросами, а друзья потребовали ответов.

И из-за всего этого вы, наверное, думали, что знали все ужасные вещи об Адриенн Ричардс. Может, вы даже питали к ней извращенное уважение, потому что она была такой идеальной злодейкой, женщиной, которую все обожали ненавидеть. Вы были бы не одни. Но вы не знали правды.

Адриенн была не просто привилегированной сукой. Она была злой, жестокой, гнилой, какими бывают люди, когда им ни разу в жизни не приходилось ни о чем беспокоиться. То, что попало в новости, было лишь вершиной айсберга, а истории, которые она скрывала, показывали ее истинное лицо. Как тот раз, когда она взяла собаку из приюта для какой-то кампании в соцсетях, а потом вернула ее через три дня, потому что та помочилась на ковер. И когда волонтер спросил, почему она не хочет ее оставить, Адриенн солгала, что собака ее укусила и ее лучше усыпить. Есть еще ее мать, страдающая от раннего Альцгеймера, брошенная в дерьмовой лечебнице под Ноксвиллем. Адриенн ни разу не навестила ее, пожимая плечами и объясняя: «А зачем напрягаться? Она все равно забудет, что я была там». И есть еще автомобильная авария с несовершеннолетней Адриенн в главной роли, которую дорогой адвокат ее папочки уменьшил до правонарушения, а затем и вовсе вычеркнул из ее истории, хотя водитель второй машины остался лежачим инвалидом. Он умер от пневмонии пять лет спустя, как раз в то время, когда Адриенн выбирала оформление столов для своей свадьбы с Итаном.

Вот этого об Адриенн никто не знал – кроме меня, потому что она мне рассказала. Вы можете поверить, что я сначала была польщена? Я чувствовала себя такой особенной, потому что она доверилась мне. Сначала она просто предлагала выпить с ней, когда я заезжала убрать дом, но вскоре я приезжала каждый второй день, чтобы поболтать с ней. Она была действительно одинокой – друзья ее бросили, родственников, не считая Итана, не осталось. И я думала, между нами была связь, что-то вроде сестринской, но лучше две женщины, отвергнутые и недопонятые, сблизившиеся, несмотря на классовые и культурные различия, потому что нас соединяло что-то более глубокое, более реальное. Она открыла мне свои секреты, а я как идиотка рассказала ей свои. О беременности. Несчастном случае. Таблетках и всем, что последовало. Я рассказала, как нам было сложно, а она сказала, что я не одна такая. Она тоже хотела детей, по ее словам. Но Итан сделал вазектомию во время первого брака и либо не мог, либо не хотел делать операцию, чтобы ее обратить. Такую душевную боль не загладят никакие деньги мира, и мы обе ее испытали. Она знала, каково прожить десять лет в браке, привязанной к мужчине, который при каждой своей неудаче тянул тебя за собой на дно. Мы даже вышли замуж в один и тот же день – восьмого августа 2008-го. С одной только разницей, что ее муж помнил эту дату.

Я думала, мы друг друга понимаем. Но я себя обманывала. Она доверилась мне не потому, что мы были подругами.

А потому, что не были и не могли ими быть.

Она смотрела на меня поверх своего винного бокала мягкими голубыми глазами, казавшимися сонными в солнечных лучах позднего лета, и говорила: «Я просто обожаю наши разговоры, Лиззи. Мне кажется, я могу рассказать тебе что угодно», и я так долго не слышала недосказанную часть. Я могу рассказать тебе что угодно – потому что кто ты такая, чтобы меня судить? Я могу рассказать тебе что угодно – потому что мне плевать, что ты подумаешь. Потому что ты деревенский мусор, девка со свалки, и не важно, какой бы низкой, дерьмовой и отчаявшейся я ни была, я все равно лучше тебя. Исповедоваться мне было удобно, давало чувство освобождения именно потому, что я никто. Она с таким же успехом могла прошептать свои секреты на ухо одному из котов со свалки, все еще шнырявших между кучами мусора по ночам в поисках грызунов. Давай сбрось с себя груз. В конце концов, что может сделать какая-то драная кошка? Кому она расскажет? И если на то пошло, кто ей поверит?

Когда они вернулись следующим летом, я начала понимать, кем была для нее, даже если сама Адриенн этого не осознавала. Если бы вы у нее спросили, она, наверное, сказала бы, что мы подруги или, лучше того, что она моя наставница. Старшая сестра, искушенная и щедрая, подталкивающая глупую провинциалку к самореализации. Она никогда бы не признала, что общалась со мной потому, что ей нравилось чувствовать превосходство над кем-то. Что от этого она ощущала себя великодушной, считая, что оказывает мне услугу.

Поэтому я подыгрывала. Я пообещала быть честной, поэтому вот вам правда: я дала Адриенн Ричардс именно то, чего она хотела. Я говорила ей, как рада, что она так думает, потому что знала, что тоже могу рассказать ей что угодно. Я глядела на нее круглыми мечтательными глазами, как ничтожная дурочка, до смерти желающая, чтобы красивая покровительница одарила ее мудростью и благословением. Я изображала радость, когда она отдала мне пакеты с дважды ношенной дизайнерской одеждой – красивыми вещичками стоимостью в тысячи долларов, которые были для меня абсолютно бесполезными. Как будто мне было куда носить такую одежду.

– Я собиралась отдать их на благотворительность, – проворковала она. – Они мне не подходят по размеру с тех пор, как я села на палеодиету. Но тут я собиралась к тебе и подумала, Лиззи же может их носить! Возможно, тебе они будут маловаты. Но ты такая рукодельница, ты же умеешь шить? Может, сможешь их немного расширить.

Я взяла их. Я поблагодарила ее. Я не утруждалась напоминанием, что у нас с ней одинаковый размер одежды, что красный купальник и мягкая полосатая футболка, в которых она всегда ходила на озеро, были моими. Что я одолжила их ей в первую же неделю, когда приехала завезти продукты и сменить белье, потому что сосны сильно опадали и она боялась испачкать смолой все свое модное-премодное дерьмо. Я смолчала, поехала домой и повесила красивые, дорогие вещи в глубине нашего с Дуэйном шкафа. Они все еще источали ее запах – терпкую смесь шампуня и парфюма, которая разносилась по всему дому. Аромат был таким насыщенным, таким чужим, что порой я улавливала его, как только открывала входную дверь.

Иногда, когда Дуэйн отключался на первом этаже или шлялся бог знает где в поисках дозы, я надевала воздушное платье на бретелях, доставшееся мне от Адриенн, и лежала на втором этаже нашего тесного домика, притворяясь, что я только что вернулась домой с какой-то большой изысканной вечеринки. Благотворительного бала, церемонии награждения, ужина, где у тебя шесть серебряных вилок для каждого блюда. Из тех событий, которые посещали Ричардсы до того, как стали париями. Пролистывая ее аккаунты на несколько лет назад, я видела фотографии Адриенн в этом платье, улыбавшейся в камеру, стоя в бальном зале под руку с Итаном. Платье было из чего-то шелковистого, оттенка зеленого, ассоциировавшегося у меня с лесным мхом. Может, это был настоящий шелк; я не увидела бы разницы. Платье разлеталось у щиколоток, когда я шла, и приятно соскальзывало на бедра, если я закидывала ноги, ложась на диван. Как приглашение, вот только не было никого, кто бы его принял. Иногда я подумывала прокрасться вниз, разбудить Дуэйна, позволить ему поддернуть платье до самой талии, когда оседлаю его, но я никогда этого не делала. К тому времени он не прикасался ко мне уже целую вечность, но меня останавливало не это. Хуже: ужасное чувство, что он посмотрит на меня и рассмеется. Я бы даже не винила его. Когда я проходила мимо зеркала, фантазия развеивалась и я видела правду – женщина с ранними морщинами на лице и синяками на лодыжках, играющая в переодевание.

Может, тогда я начала ее ненавидеть. Я даже еще не знала, что она даст мне столько причин для этого. В то второе лето она приехала вооруженной списком требований, который непрерывно разрастался. Могу ли я приезжать менять постель через день, а не раз в неделю? Могу ли я проехать час до магазина, где можно купить гирлянду для террасы? Можно ли ей заказать доставку некоторых вещей в наш городской дом? Я же не против привезти их, да? Конечно, я всегда делала, что она просила. Как будто мне, мать ее, нравилось быть у нее на побегушках. Я улыбалась и кивала со стиснутыми зубами так долго, что у меня болела челюсть.

Мне стоило радоваться, когда она начала просить помощи у Дуэйна, а не у меня. Вдруг все задачи требовали его навыков. Нужно было срезать сухую ветку, болтающуюся над крышей. Из стен спальни доносились звуки, и она думала, что там застряла птица или летучая мышь. В очередной раз забился слив в ванной, а это случалось, только когда Адриенн жила в доме. Она линяла, как длинношерстный кот, оставляя волосы везде; всегда видно было, где она прошлась. Мне хотелось, чтобы она надевала шапочку для душа и перестала заставлять кого-то раз в три дня выуживать огромный мерзкий клок ее волос из слива.

Это самое печальное: жалкая часть меня все еще хотела быть этим кем-то. Можете поверить, что я испытывала ревность вместо облегчения и радости от того, что теперь всем занимался Дуэйн? И не потому, что она получала его внимание, а наоборот. Меня это сводило с ума. Чем больше я презирала Адриенн, тем больше я хотела заполучить ее целиком. Напомнить ей, что я особенная, та, кто принимает ее как никто другой. Все-таки это я, не Дуэйн, понимала ее, мне она доверяла, я знала ее секреты. Я ездила ей за продуктами, предугадывала ее желания, помнила, что нужно положить на лед ее любимое «Шардоне», чтобы к ее приезду оно было идеально охлажденным. Мне она протягивала телефон, когда хотела сфотографироваться. Мне не нужно было спрашивать пароль, потому что я знала его на память, как и знала, где нужно встать и как повернуть камеру, чтобы заснять ее с лучшего ракурса.

И что самое худшее, это я запомнила ее слова о том, что она хотела бы посмотреть на озеро после окончания сезона, это меня осенила идея пригласить их снова. «Начало осени – мое любимое время, – сказала я. – Здесь так красиво. Тебе понравится. Почему бы вам не приехать на недельку в середине сентября? Я придержу дом до того времени. Даже сделаю вам скидку».

Это ее рассмешило. Но потом она согласилась, сказав, что они с радостью вернутся, и я ликовала. Потому что дом принадлежал мне, а значит, я и только я могла дать Адриэнн Ричардс желаемое.

Поэтому видите, мне нужно винить только себя. Это меня убивает – и да, это меня убило. Я считала себя такой чертовски умной. Но когда я записала Адриенн еще на одну неделю, я отметила собственный конец.

Элизабет Эмма Уэллетт, 4 ноября 1990 – 13 сентября 2018.

И каждая ужасная вещь, случившаяся той ночью, произошла из-за меня.

Глава 13

ОЗЕРО

У Деборы Кливс были каре медового цвета и заученные манеры жены проповедника, двадцать пять лет пробывшей рядом с мужем на проповедях, светских визитах и церковных ужинах, – манеры, оставшиеся несмотря на смерть самого проповедника двумя годами ранее. Она предложила Берду выбирать между кофе и виски и подала первое на подносе вместе с антикварной сахарницей и сочетающимся кувшинчиком сливок.

– Простите, у меня нет кофе без кофеина, – сказала она. – У меня всегда под рукой обычный для гостей, но сама я его не пью.

– Обычный подойдет, – сказал Берд. – Я еще не скоро лягу спать.

– Вы останетесь в городе?

– Пока да.

– Конечно, – кивнула она. – Извините, что назначила встречу так поздно. Я утром поехала к своей сестре и не проверяла сообщения, если бы я знала… – Ее голос задрожал, и она прервалась, качая головой и промакивая глаза салфеткой. – И вы не знаете, где он? Дуэйн?

– Мы надеялись, что вы знаете, – сказал Берд. Дебора Кливс еще сильнее замотала головой. Она смяла салфетку в руках.

– Нет-нет-нет. Я не представляю, не представляю. Эта его ж… – начала она, но тут же сомкнула губы и кашлянула, пытаясь прикрыть свою ошибку, но Берд ее уловил. Эта его женщина, или, может, эта его жена. В любом случае, он полагал, что слезливая озабоченность Деборы относилась только к ее сыну, а к погибшей невестке она не питала особой любви. Он также предполагал, что она впредь постарается так не оговариваться.

– Прошу прощения, – сказала Дебора, все еще не оправившись. – Просто я мало виделась с сыном последнее время. Он всегда так занят, знаете, у него свой бизнес, а летом он был занят домом у озера, как я понимаю. Конечно, я хотела бы, чтобы он приезжал чаще, но когда они вырастают, знаете, сложно… сложно… – Она снова замолчала, стиснув губы, и взяла себя в руки. – Но что-то наверняка случилось. Дуэйн не исчез бы просто так. Разве вы не можете сделать анализ ДНК? Или проверить отпечатки? Кто бы ни сделал… это… с Элизабет Уэллетт, мог похитить его или…

Идея о похищении Дуэйна была абсурдной, но Берд кивнул и мягко приступил:

– У Дуэйна были враги? Кто-то, кто мог бы желать ему зла?

– Я не знаю, я не знаю. – Салфетка в ее руках начала разваливаться.

– Может, у него были проблемы? Денежные, например? Или с наркотиками?

Дебора Кливс напряглась, сжимая кулаки.

– Мой сын не употребляет наркотики. – Она гневно взглянула на него. Ее голос стал визгливым. – А у Эрла Уэллетта вы спрашивали, принимала ли его дочь наркотики?

– Мы поговорили с Эрлом, – спокойно ответил Берд. Он позволил тишине повиснуть на несколько мгновений, пока Дебора ерзала. Не было явных причин считать, что убийство как-то связано с наркотиками, но ее пылкая реакция заставила его задуматься. Что-что, а зависимость могла быть огромным источником стресса в браке. Если Лиззи принимала наркотики, а ее мужу это не нравилось…

– Детектив? Простите, я хочу помочь. Я просто не знаю, что могу сделать. Я не знаю, где мой сын, – сказала Дебора, прерывая молчание.

– Вы можете помочь, сразу сообщив нам в случае, если он вам позвонит, – сказал Берд.

– Конечно, но…

– Мы хотим найти его так же, как вы, – улыбнулся Берд.

Договорив с Деборой Кливс, Берд пересек город и повернул направо на окружную дорогу, пересекая границу Коппер Фолз и выезжая на никому не принадлежащую территорию, усеянную частично застроенными участками. Там находилась автомастерская, по совместительству служившая складом сломанного фермерского оборудования; ярко освещенный продуктовый магазин, по парковке которого последние вечерние посетители толкали тележки к своим машинам; заправка с флагом на крыше, поникшим в безветренной ночи и слабо подсвеченным фонарями внизу. А затем ничего. Огни померкли вдали, а темнота поглотила его там, где дорогу с двух сторон обрамлял густой сосновый лес. Через несколько минут впереди показался бар «Стренглерс», последняя остановка перед тем, как дорога округа расширялась с двух полос до четырех и скоростное ограничение увеличивалось с сорока до пятидесяти пяти миль в час. Берд заметил заведение, расположившееся в ста ярдах от дороги, издалека. Здание было освещено прожекторами и тускло светящейся вывеской, словно парящей в темноте: одно слово – БАР – красными буквами на белом фоне.

Берд вздохнул. День выдался тяжелым. Друзья и родные Дуэйна свято клялись, что не знают, где он. Ориентировка на пикап Дуэйна пока не дала никаких результатов, что разочаровывало, но не удивляло. У них попросту не хватало патрульных, чтобы следить за сотнями миль дорог вокруг Коппер Фолз, потому что Дуэйн мог уехать в любом направлении, и если у него была хотя бы толика здравого смысла, не выезжал на шоссе. Маячка на машине тоже не было. Они даже не могли быть уверены, что он уехал на ней. Он мог попросту бросить машину где-то у одной из сотен проселочных дорог, где она легко может простоять незамеченной до следующей весны. Но они не только не знали, куда мог отправиться Дуэйн; они также не могли понять, где он был. Передвижения пары в последние дни перед убийством были раздражающе неопределенными. Люди помнили, что видели Лиззи и Дуэйна в городке на прошлой неделе, как и всегда, но они могли только сказать, что все казалось обычным. Лиззи ездила к озеру, занималась сдачей дома разным жильцам. Дуэйн все лето пропадал в лесу со своим оборудованием, расчищая кустарник и поваленные деревья с путей, где один из его дружков любил кататься на квадроцикле. Если пара ссорилась, то никто этого не видел или не хотел говорить.

И еще телефонные записи: мобильный телефон Лиззи, дешевая раскладушка, нашелся в доме у озера в той же сумке, где лежали ее кошелек и идентификационная карта. Ближайшая сотовая вышка в последний раз засекла сигнал телефона Дуэйна в десять часов вечера воскресенья, а потом ничего. Скорее всего, он сел или его выбросили. Из-за того, что сотовое покрытие было таким нестабильным, большинство жителей Коппер Фолз до сих пор пользовались стационарными телефонами. У Дуэйна с Лиззи их было два – один в их жилище, второй в доме у озера; записи с них показали один звонок со второго на первый около трех часов дня в воскресенье. Он продлился две минуты, но невозможно было узнать, кто его сделал, кто ответил и что обсуждалось. Может, базовое обслуживание. Лето закончилось, а люди обычно закрывали дома на зиму до конца сентября. Размораживали холодильникии, осушали трубы, заливали унитазы антифризом, чтобы понижение температуры не нанесло ущерба. Но хоть последние жильцы, судя по записям Лиззи Уэллетт, уехали после Дня труда, дом все еще был обустроен для гостей и в календаре Лиззи была маленькая записка, отмечавшая воскресенье, день ее убийства. Там было написано: «АР 7?» – именно так, со знаком вопроса. Один из старших местных полицейских считал, что она ссылалась на старую модель ружья, потому что и на Лиззи, и на Дуэйна было зарегистрировано оружие и они были способными, хоть и не ярыми охотниками; Лиззи иногда зарабатывала дополнительные деньги в сезон, разделывая тушки за тех, кто не хотел сам заниматься грязной работой. Но АР-7 – не охотничье ружье, и не было доказательств, что кто-то из пары интересовался коллекционированием оружия.

И еще, подумал Берд, обнаружилась странная деталь: гость с судимостью. Отвечая на вопрос Деборы Кливс – да, они сняли отпечатки пальцев. В доме их было полно, отпечатки на отпечатках, чего вполне можно ожидать от места, где останавливалось столько людей. Лиззи, Дуэйн, меняющиеся группы гостей, плюс, наверное, несколько свежих отпечатков местных полицейских, которые либо не знали о сохранении места преступления, либо их это не заботило. У них еще не было времени проверить их по базе данных, но благодаря недавно полученным документам о сдаче дома Берд уже знал, что по крайней мере одни отпечатки совпадут.

Итан Ричардс.

Тот самый Итан Ричардс.

Логично предположить, что Дженнифер Веллстуд говорила о Ричардсе и его жене – богатая городская парочка, арендовавшая через интернет дом у Лиззи Уэллетт на целый месяц. Он появлялся в записях два года подряд: дата заезда в середине июля, доплата за уборку и еженедельную доставку продуктов; похоже, Лиззи выжала из сделки дополнительную сумму, привозя им еду. Конечно, никто не думал, что Итан Ричардс как-то связан с убийством. Его преступления были из тех, что совершаются с помощью калькулятора, а не ружья. И все же от одного только вида его имени у Берда скрутило желудок и невольно сжались кулаки. Он видел это своими глазами, хаос и отчаяние, посеянные корпоративной алчностью Ричардса. Родители Берда потеряли все свои сбережения, когда их финансовый консультант оказался одним из многих, инвестировавших в липовые фонды Ричардса. Абсолютная хренова катастрофа. Тот парень и сам вложил кучу своих денег, а потом даже не мог вспомнить, кто его надоумил. Столько разрушенных жизней. Лучше всего Берд запомнил голос своей матери, когда она позвонила рассказать о случившемся.

– Я не понимаю! Гэри хороший человек! Он сказал, что это безопасное вложение! – повторяла она снова и снова, пока слова не превратились в рыдания.

Вторым, что ему запомнилось, были сгорбленные плечи отца за столом в то Рождество. К тому времени все закончилось. Окружной прокурор отказался выдвигать обвинения, Итан Ричардс и остальные остались на свободе. Джозеф Берд сказал сыну, что адвокат, возможно, поможет им вернуть часть утраченного, но они не могли себе его позволить, а когда Берд предложил все оплатить, его отец отмахнулся.

– Нет, сынок. Не нужно, – с улыбкой сказал отец. – Есть еще время. В худшем случае, я буду работать, пока не умру.

Вспомнив это, Берд стиснул зубы. Отец был так близок к заслуженной пенсии, когда все его сбережения попросту исчезли. Когда он пошутил в то Рождество, он, наверное, полагал, что у него в запасе еще десяток лет, может, больше.

Через одиннадцать месяцев он внезапно скончался от сердечного приступа, а Амелии Берд пришлось продать дом, чтобы заплатить за похороны мужа.

Странное совпадение, что этот мошенник каким-то образом связан с делом, над которым работал Берд, но, наверное, это и было всего лишь совпадение. А жаль; он был бы не против съездить в город, без предупреждения постучаться в дверь дорогущего поместья Итана Ричардса, махнуть своим значком и задать парочку колких, граничащих с враждебными вопросов касательно его отношений с Лиззи и Дуэйном. Никому не нравились визиты полиции, вне зависимости от размера их состояния, и он бы насладился возможностью доставить Ричардсу чуточку неудобств.

Вместо этого Берд направлялся в больницу соседнего округа, где ему предстояла непрятная перспектива присутствовать на вскрытии Лиззи Уэллетт. Патологоанатом разрежет ее грудную клетку, извлечет внутренние органы, взвесит их и наконец объявит очевидное.

Характер смерти: убийство.

Причина смерти: выстрел в голову.

Время: вечер воскресенья. Значит, прошло по меньшей мере двенадцать часов, прежде чем Майлс Джонсон обнаружил тело. Теперь критический промежуток времени в сорок восемь часов с момента преступления уже наполовину прошел, может, даже больше, а результатов было мало.

Возле «Стренглерс» стояла дюжина машин, фургонов и побитых седанов, в основном американского производства, и все под номерами штата. Он остановился подальше от остальных и пересек парковку. Входная дверь скрипнула, и резко воцарившаяся при его появлении тишина будто вернула его в восьмой класс, первый день занятий, и к тому параноидальному ощущению, что он вошел в комнату, где все только что его обсуждали. На секунду все взгляды в баре обратились к нему. Потом момент прошел, посетители отвернулись и комнату снова заполнили разговоры. Берд нашел себе место в дальнем конце барной стойки и заказал «Бадвайзер» у кряжистого бармена с широкими кустистыми бровями, который открутил крышку с бутылки, словно ломал чью-то шею.

– Вы тот коп, – сказал бармен.

– Верно.

– Вы здесь, чтобы поговорить или поесть?

– И то, и другое. Я возьму, что быстрее всего готовится, – сказал Берд.

– Бургер?

– Звучит неплохо.

– Он подается с жареной картошкой.

– Отлично.

Берд попивал пиво и ненавязчиво оглядывал посетителей. В углу сидела молодая пара, склонив головы друг к другу и периодически бросая взгляды в его сторону. Остальными клиентами были мужчины в рабочих рубашках или футболках, сжимавшие «Бад» или «Молсон», а на столах перед ними уже собралось по несколько опустевших бутылок. Ни одного полицейского, хотя Берд узнал одного мужчину с темным мазком сажи над бровью, который был в команде пожарных-волонтеров и вызвался отвезти Эрла Уэллетта в морг на опознание тела дочери. Ему стало интересно, где был Эрл в тот момент. И понадеялся, что он в компании друзей.

Бармен удалился на кухню и вернулся с тарелкой и бутылкой кетчупа, поставил все это перед Бердом и коротко кивнул.

– Вы работали вчера вечером? – спросил Берд.

– Вчера и каждый вечер, – сказал бармен. – И как я уже сказал шерифу, я не видел ничего необычного, если не считать, что во время закрытия заметил Эрла, отсыпавшегося после пары бутылок пива на парковке.

– Из того, что я слышал, это не такое необычное событие, – сказал Берд и бармен усмехнулся.

– Он не изменяет своим привычкам. Эрл нормальный мужик. Но никто из здешних не причастен к тому, что случилось с его дочкой.

– А как насчет его зятя? Слышал, он здесь постоянный клиент.

– Все здесь постоянные клиенты. – Бармен обвел рукой помещение. – Если мы открыты, они здесь. Дуэйн заходил, может, раз в неделю, но пил он дома. Видите того парня?

Берд посмотрел в угол и обнаружил, что парочка там глазеет на него. Он слегка кивнул им, но они снова склонились друг к другу и начали шептаться.

– Поговорите с ним о Дуэйне, – сказал бармен. В его голос прокралась твердость. – Может, сделаете мне одолжение и заодно арестуете его.

– За что? – спросил Берд.

Женщина за столом отодвинулась, встала, взяла сумочку и вышла. Бармен поморщился, глядя ей в спину.

– Не берите в голову.

Мгновение спустя парень за столиком в углу встал и подошел к Берду. Он был худым, как жердь, лет тридцати, с крупным носом и растрепанными темными волосами.

– Вы тот коп, верно?

– Полиция штата, – сказал он. – Иэн Берд.

Мужчина подтянул великоватые штаны на костлявых бедрах и уселся на стул слева от Берда.

– Джейк, – сказал он, обнажив зубы в улыбке. – Каттер. Это моя фамилия. Так меня в основном называют.

– Приятно познакомиться, мистер Каттер.

– Обычно это просто «Каттер». Без «мистера», – сказал Каттер. Он оглянулся через плечо. Мужчины за ближайшим к двери столиком сверлили его гневными взглядами.

– Ладно, – кивнул Берд. – Каттер. Я слышал, вы знали Дуэйна Кливса?

– Вы его ищете, да?

– Верно. – Берд склонил голову набок. – Вы его видели?

– Нет, – поспешно отозвался Каттер. – То есть не с тех пор как… ну вы поняли. Не с тех пор, как вы начали его искать. Но я регулярно с ним вижусь. Обычно здесь.

– Вы друзья?

– Типа того. – Он бросил еще один нервный взгляд назад. – Скорее знакомые. – Каттер помолчал, а Берд выжидал. Спустя несколько секунд нервного ерзанья он добавил: – Я из Декстера, это немного дальше на восток.

– Значит, вы с Дуэйном знакомы с детства.

– Нет, – сказал он. – Я познакомился с ним лет десять назад. Или пять? Сложно сказать.

Берд подавил вздох:

– Ладно. Вы с Дуэйном регулярно виделись. Когда вы видели его в последний раз?

– О, эм, я не уверен. – Каттер прикусил губу, выглядя растерянным, и Берд почувствовал разгорающееся раздражение. Как бы ни было сложно вытягивать информацию из жителей Коппер Фолз, был в этом один плюс – ему еще не пришлось терпеть любопытство людей, которые относились к убийству как к зрелищному спорту. И все же Каттер сам к нему подошел. Может, он что-то знал, но боялся говорить. Берд решил попробовать другую тактику.

– А Лиззи? У вас с ней были дружеские отношения?

Губа Каттера выскользнула из хватки зубов, когда его растерянное выражение лица преобразовалось в улыбку.

– Нет, – сказал он. – Сюда с женами не ходят.

Берд моргнул:

– Разве вы только что не…

– Мари? – хохотнул Каттер. – Нет. Ни за что. Я люблю, когда есть выбор.

– Понятно. – Берд прожевал еще один кусок жареной картошки, обдумывая. Отрывки прошлых разговоров. Дебора Кливс, заявившая: «Мой сын не употребляет наркотики». Эрл Уэллетт, описавший, как его дочь всегда держалась особняком. Но больше всех его мысли занимала Дженнифер Веллстуд, а конкретно то, как она отвела глаза, когда Берд спросил о проблемах в браке Лиззи и Дуэйна. Он заговорщически подался вперед: – А Дуэйну нравилось, когда есть выбор? Вы понимаете, о чем я.

Это было рискованно, но окупилось: выражение лица Картера само по себе было ответом. Улыбка превратилась в ухмылку.

– Можно и так сказать, – ответил он.

Берд нарочито оглядел бар:

– Кто-то конкретный?

– Что, из парней? – снова хохотнул Каттер. – Дуэйн не был педиком. Скорее героем. Вот что я вам скажу, его телочка была в разы круче местных.

В голове Берда зарождалась идея:

– Значит, она не отсюда.

– Не-а, – сказал Каттер, пожав плечами. – Полагаю, ничего плохого не будет, если я расскажу, не то чтобы ему нужно переживать, что жена узнает. – Он издал смешок. – Ооооой. Плохая шутка. Извините. Так вот, я не помню, как звали ту дамочку. Какая-то богатая стерва. Она жила у озера со своим мужем чуть ли не весь август. Только мужа часто не было. Он оставлял свою горячую женушку в доме одну. – Он помолчал. Ухмылка вернулась. – Очень часто.

Берд сам чуть не расхохотался. Каттер мог говорить только об одном человеке. Берд попытался не измениться в лице.

– Жена Ричардса? – На это Каттер моргнул, а Берд поднажал: – Вы хотите сказать, что Дуэйн Кливс спал с женой Итана Ричардса?

Каттер втянул губы и наклонил подбородок, подтверждая, и Берд фыркнул. Интрижка была бы важной зацепкой, но эта казалась бредовой.

– Да бросьте. Вы знаете, кто ее муж? И она же вроде королева красоты, или была когда-то. Сложно верится, что такая женщина была бы с кем-то вроде вашего друга.

Саркастичный комментарий возымел желаемый эффект; Каттер ощетинился:

– Может, Дуэйн давал ей то, чего не мог муж.

– Уверен, так он вам и говорил, – улыбнулся Берд.

– Нет, мужик, – сказал Каттер достаточно громко, чтобы несколько голов повернулись в их сторону. Он поморщился и понизил голос: – Я видел долбаные фотки. У него был такой дерьмовый телефон с крохотным экраном, но видно было достаточно. Ее рот, например. – Он снова ухмыльнулся, прикусив нижнюю губу. – Та девка была безбашенной.

– Эй, – резко послышался голос, заставивший Берда с Каттером оглянуться – Каттер тут же виновато улыбнулся, становясь похожим на ребенка, которого подловили за разговорами во время урока. Бармен выглядел взбешенным, положив один из сжатых кулаков на столешницу. Он повернулся к Берду.

– Вы закончили с этим мудаком?

Берд взглянул на часы:

– Мне и правда скоро нужно идти. Давайте я заплачу, и Каттер, – он подвинул к мужчине бумажку с ручкой, – запишите свое имя и номер телефона. Вот еще моя визитка, если вы еще что-нибудь вспомните.

Бармен вернулся со счетом. Он ворчливо подтолкнул его к Берду и повернулся.

– Ты. Заказывай еще напиток или выматывайся к черту, – сказал он Каттеру. Тот снова виновато улыбнулся, махнул Берду рукой и вышел. Каждая пара глаз в зале проследила за ним до двери, которая со скрипом захлопнулась за ним.

Берд повернулся и обнаружил, что недовольный бармен еще рядом.

– Не поделитесь, что это было? – поинтересовался Берд.

– Он притягивает в мой бар плохой народ, – ответил мужчина и исчез на кухне.

Берд допил пиво, бросил на стойку немного налички вместе со своей визиткой и ушел.

Его телефон начал жужжать, как только он уселся на водительское сиденье. Он выудил его из кармана одной рукой, пока второй поворачивал ключ в зажигании.

– Да?

– Это Эд. – Голос был знакомым, но Берд не мог вспомнить его обладателя.

– Бармен. Вы на моей парковке.

– А, – отозвался Берд. – Здравствуйте. Я что, забыл про чаевые?

Мужчина грубо хохотнул:

– Я не поэтому звоню. Парень, с которым вы разговаривали…

– Которого вы хотели, чтобы я арестовал?

– Да не важно, – проворчал Эд. – От него одни проблемы, и он трепло. Он еще и чертовски громкий. Некоторые посетители случайно услышали ваш разговор. Знаете, насчет Дуэйна и той женщины из города.

– Продолжайте, – сказал Берд.

– Послушайте, я не знаю, чем там Дуэйн с ней занимался, если это правда. Это не мое дело, и знать не хочу. Но я видел ту городскую парочку. Не в баре, они просто ездили мимо. У них большой черный внедорожник, хороший. Дорогой. Его сложно не заметить. – Повисла пауза. – Один из моих завсегдатаев, он не хочет называть свое имя, но он говорит, что видел, как их машина проезжала здесь недавно ночью.

– Когда именно?

Послышался шорох, когда Эд прикрыл микрофон рукой; Берд уловил вопросительную интонацию. Через мгновение Эд вернулся:

– Говорит, вчера ночью. Около полуночи.

– Спасибо, Эд.

Берд отключился и улыбнулся.

Глава 14

ГОРОД

– Я хотела бы ликвидировать свои счета.

Слова прозвучали очень громко и странно в тишине машины Адриенн. Она прочистила горло, попыталась снова, немного понизив голос и сделав его более глубоким. Уверенным альтом ведущей новостей или гендиректора, презентующего годовой отчет. Она не могла звучать как напуганная девочка. Сможет ли она сказать это, когда придет время? Сможет ли она сделать это без дрожи в голосе?

– Я хотела бы ликвидировать свои счета, – сказала она мягко. – Я хотела бы ликвидировать свои счета.

Поток машин медленно полз вперед. Когда она доедет домой, уже стемнеет. После кофейни она неспешно прошлась по улицам, заглянула в несколько магазинов. Ничего не купила, просто побродила, наслаждаясь видом красивых вещиц, выставленных на полках и висящих на вешалках. В итоге она немного заблудилась и прошла два квартала не в том направлении в поисках своего «Лексуса», прежде чем осознала свою ошибку. Она нашла машину как раз в разгар бесконечных гродских пробок, но даже это было не так уж плохо. Здесь было хорошо: почти беззвучное урчание мотора, мягкие кожаные сиденья, успокаивающий вид спортивной сумки на пассажирском сиденье, включающиеся снаружи фары и уличные фонари, когда небо начало темнеть. Здесь она была в безопасности, в коконе. Одна. Наконец-то одна. После всех выматывающих часов притворства, представления одного актера под названием «Никто не умер и все хорошо», здесь она по крайней мере могла кричать, плакать или паниковать так, чтобы никто этого не увидел. Здесь ей нене нужно было следить за тем, как подать себя. Здесь не нужно было сохранять спокойствие ради него, зная, что только благодаря ей он еще держится.

Она прикусила губу. Пробка неспешно тащилась дальше. Но машина больше не казалась Адриенн оазисом. Она не думала о своем муже коротенький промежуток времени.

А теперь все ее мысли были только о том, что она оставила его одного слишком надолго.

Телефон начал звонить в доме, когда она искала ключи. По какой-то причине дверь была заперта, и когда ключ Адриенн наконец-то проскользнул в замок, она внезапно представила – или это было что-то большее, вроде надежды? – что внутри будет пусто, что муж исчез.

Но открыв дверь, она увидела его, стоящим неподвижно в конце коридора. Телефон звонил на столике у стены, а он стоял рядом с открытым ртом, глазея на него. Она смотрела, словно в медленной съемке, как он протянул руку, шагнул вперед.

– Ты с ума сошел? – вскрикнула она. Он обернулся на звук ее голоса, отступая назад, пока она ворвалась в дом. – Какого черта ты делаешь?

– Он не прекращает звонить, – сказал он, будто недоумевая. – Он уже звонил. Я думал, может… может, это ты.

– Какого хрена, – сказала она и схватила трубку, не закончив предложение. Она поднесла палец к губам и прижала ее к уху. Она выдохнула; «алло» прозвучало как тихий вздох. Она прочистила горло.

– Алло? – снова произнесла она, а затем: – Кто это? – Она уже поняла, что ответа не будет, и ее сердце ушло в пятки. Звонок закончился мягким щелчком.

Значит, уже началось.

Глупо было думать, что у них было больше времени.

Она положила трубку и повернулась к своему мужу, все еще стоявшему рядом с таким же растерянным, пустым выражением лица – как всегда выжидая, чтобы она сказала ему, что делать. Она поборола желание встряхнуть его.

– Они скоро будут, – сказала она. – Полиция.

У него отвисла челюсть:

– Что? Откуда ты…

– Тебе нужно уехать. Сейчас.

– А, – сказал он, и хоть это был один лишь звук, но от того, как он вырвался из его рта, волосы у нее на затылке встали дыбом. Она снова посмотрела на него, на его лицо, на то, как он стоял, и ощутила охватывающую ее волну отвращения.

– О боже. Да ты обдолбан.

Он вздрогнул, отшатываясь от нее дальше по коридору.

– Не кричи на меня, – простонал он. Она все-таки схватила и встряхнула его, сильно, впиваясь ногтями ему в плечи.

– Я думала, ты избавился от этого дерьма. Я сказала тебе от него избавиться. О чем ты думал?! Из всех ситуаций…

Он вырвался из ее рук, взгляд стал диким.

– Я тут с ума сходил! – крикнул он. – Что еще мне было делать? Тебя не было весь день, я начал…

– Конечно меня не было весь день! – завопила она. – Ты хоть представляешь, что я сегодня пережила? Через что прошла ради тебя? Тебе надо было всего-то спокойно посидеть, пока я… – Она прервалась, качая головой. – И где ты, мать твою, вообще?! Не важно. У нас нет на это времени. Собирай шмотки и убирайся. Сейчас же.

Он гневно посмотрел на нее и она ответила тем же, на нее нахлынуло ужасное непрошеное осознание: «Мы уже через это проходили».

Господи, это правда. Так много раз. Как они могли проделать такой путь, только чтобы оказаться здесь? Прошлой ночью она сделала кошмарный выбор, изменивший их жизни навсегда, только вот ничего не поменялось.

– Ладно, – оргызнулся он, звуча как обиженный ребенок. Он протиснулся мимо нее и исчез в ванной.

– Надень вчерашнюю одежду! – крикнула она ему вслед.

– На ней кровь, – отозвался он испуганно, но она не могла беспокоиться еще и об этом.

– Поэтому я не хочу, чтобы она была в доме, когда нагрянет полиция. В «Мерседесе» остался твой чемодан, можешь потом переодеться в то, что найдешь там. Бери машину, уезжай из города, найди где переночевать. Не в «Ритц». В каком-нибудь дерьмовом месте. Заплати наличкой. Только наличкой. Ты понял? И избавься от этого дерьма, я не хочу, чтобы оно было в машине.

Послышался звук спущенной воды из бачка. Он появился снова, до сих пор хмурый, и пробормотал:

– Ага, хорошо. А ты что будешь делать?

– То, о чем мы говорили. Они не меня ищут. Я разберусь с этим, а потом… а потом мы уедем.

– Куда?

– На юг, конечно, – сказала она не медля – и взмолилась про себя, чтобы он не услышал ложь в ее голосе.

Потому что она на самом деле не знала. Не только в каком направлении бежать, но верила ли она еще, что за дверью квартиры у них есть будущее. Она сказала ему, что со всем разберется, и она говорила серьезно. В тот момент, когда ружье выстрелило, она была уверена, что выход есть. Но вернувшись домой к нему, к этому, к той же херне, что так ее утомила за десять лет, к мужчине, чьим главным талантом было создание проблем, которые ей придется решать… как и любая женщина, она задалась вопросом, действительно ли она этого хотела. И еще был вопрос, чего заслуживал он. Их брак никогда не был сказочным. Она слишком долго тащила на себе груз. Что она здесь делала? Что она натворила?

Но пути назад не было. У нее было ограниченное количество вариантов: сдаться, признать свою и его вину, и тогда все действительно было впустую.

Или она может двигаться дальше.

Для тебя все еще не закончено, Адриенн, подумала она – и в отличие от обещания отправиться на юг с мужем это утверждение звучало правдиво. Это было началом другой истории, которую она весь день рассказывала себе, даже не осознавая. Истории женщины, которая проснулась, думая о своем будущем. Которая анализировала. Строила планы.

Лиззи и Дуэйн мертвы, но мы живы.

Я не хочу быть одной из тех женщин, которых жизнь застает врасплох.

Я хотела бы ликвидировать свои счета.

Она наблюдала, как он исполнил свой привычный ритуал перед отъездом: ощупал карманы, проверив наличие кошелька, обернулся в последний раз оглядеть помещение, чтобы ничего не забыть. Его глаза были блестящими и стеклянными. Каждое движение было знакомым, но в тот момент ей внезапно показалось, что она видит его впервые. Изучает его, как бродячую собаку, приближающуюся к ней на улице, пытаясь понять ее мотивы, решить, укусит ли она.

Впервые она подумала, что знает его не так хорошо, как ей казалось.

– Эй.

Он повернулся к ней.

– Есть что-то, что ты от меня утаил? О случившемся. Между ним и тобой. – Она помолчала. – Или тобой и… ею.

Ключи Итана звякнули, когда он переместил их из одной руки в другую.

– Что за бред, – сказал он.

Мгновение спустя его уже не было.

Глава 15

ОЗЕРО

Женщина, ответившая на звонок в доме Итана Ричардса, запыхалась, будто ей пришлось бежать к телефону.

Или будто ее прервали посреди перепихона с ее женатым парнем-убийцей, находящимся в розыске, подумал Берд, хотя это показалось абсурдным как только он об этом подумал. Но если машина Ричардсов была в Коппер Фолз прошлой ночью, а жена Ричардса сейчас находилась дома в Бостоне, то…

То я понятия не имею. Даже с учетом измены, очевидного объяснения не было. Ситуация по типу «Бонни и Клайд», только с городской дамочкой в главной роли? Или Ричардс тоже был каким-то образом замешан, что сделало бы это самыми маловероятными отношениями между тремя людьми в мире?

Берд слушал, как женщина прочистила горло.

«Алло? – снова сказала она. – Кто это?»

Потом он повесил трубку. Единственный способ узнать правду – расследовать зацепку. Он выехал с парковки «Стренглерс», возвращаясь туда, откуда приехал. Мимо автомастерской, заправки, продуктового, по главной улице, где дома с освещенными окнами ютились между серыми, заросшими участками, где никто не жил. Он проехал по городку, добравшись до центрального перекрестка, где над темной улицей возвышался единственный светофор. Дорога округа сворачивала здесь налево, ведя на север в глушь. Берд повернул направо и поехал на юг из города. В том направлении на расстоянии семидесяти пяти миль в ожидании вскрытия лежало тело Лиззи Уэллетт и ждал патологоанатом штата, в Августе, но Берд не собирался там останавливаться. Он вбил рабочий номер Брэйди, пока огни Коппер Фолз исчезали позади.

Начальник ответил после первого гудка, проворчав:

– Брэйди.

– Это Берд.

– Привет, Берд, – сказал Брэйди. Это было приятной чертой его начальника: каким бы дерьмовым ни было дело или мизерным прогресс по нему, он всегда был рад звонку. – Закончил с местными? Тебя ждут на вскрытии.

– Я как раз поэтому звоню. У меня появилась зацепка. У нашего парня, Кливса, возможно, была любовница. Из тех, кто арендовал дом у озера.

– Имя узнал?

– Вы не поверите. Знаете Итана Ричардса? Финансиста, который…

– Я знаю, кто он, – перебил Брэйди.

– Что ж, это его жена, – сказал Берд и был вознагражден, когда Брэйди тихо присвистнул.

– Это интересно, – заметил он.

– Да. И по всей видимости, она была в Коппер Фолз прошлой ночью.

– Она была?

– Ну, ее машина. Точнее, их машина. Она зарегистрирована на мужа. «Мерседес GLE». Такие тут нечасто проезжают, поэтому люди ее запомнили.

– Что ж, это уже что-то, – выдохнул Брэйди. – И где эта машина сейчас?

– Не знаю, но любовница у себя дома в Бостоне. – Берд взглянул на приборную панель. – Мне нужно заправиться, но часа через четыре смогу быть там.

– Хммм, – сказал Брэйди и замолчал. Берд подождал. Он привык к этим паузам; Брэйди обдумывал. На другом конце линии начальник прочистил горло и спросил: – Думаешь, она сообщница?

– Может быть, – сказал Берд, но тут же добавил: – Я не знаю. Правда. Я пока не определился. Если она в этом не участвовала, это чертовски странное совпадение. Может, она просто была за рулем?

– Может, он взял ее в заложницы? Сказал забрать его, но не упомянул, что убил свою жену.

– Не думаю, – медленно произнес Берд. – Она сейчас дома, подошла к телефону, и она уж точно не звучала, будто ее принудили под дулом пистолета. Но я не знаю, сбежала бы она с ним. Кувыркаться с парнем это одно, но серьезно связать себя? Помочь убить его жену? Это совсем другой уровень.

– Люди идут на безумную хрень ради любви, – сказал Брэйди.

– Или ради денег, – ответил Берд и понял, что невольно кивает, соглашаясь со своими словами. – Да. Если Кливс пытается сбежать, ему понадобится наличка, а он знает не так много людей, которые могут добыть ее для него. Если он сейчас с ней или едет туда…

– Да, я позвоню полиции Бостона, – сказал Брэйди, подхватывая нить размышлений. – Попрошу их проехаться там. Если Кливс дома, они его арестуют. Если нет, они понаблюдают за местом, пока ты не приедешь.

– А вскрытие…

– Не беспокойся об этом, – прервал его Брэйди. – Займись зацепкой. Местный парень, как там его? Райан? Он может кого-то отправить вместо тебя, или это сделаем мы. Я ему тоже позвоню.

– Спасибо, Брэйди, – сказал Берд.

– Это все?

Берд на секунду задумался:

– Еще один момент. Когда будете говорить с Райаном, сделайте мне одолжение: спросите у него о парне по имени Джейк Каттер.

– Это он сообщил о любовнице?

– Да, – сказал Берд. – Скользкий говнюк. Я хотел бы знать, кто он такой. И еще я хотел бы знать, по какой причине Эд из «Стренглерс» хочет, чтобы его арестовали.

Брэйди посмеялся.

– Я с тобой свяжусь.

Берд закончил разговор, отбросил телефон и поднажал на газ. Снаружи фары осветили два круглых ярких пятна медного цвета – глаза оленя на обочине, поднявшего голову при приближении машины. Берд включил мигалку, хоть впереди не было машин. Будет лучше и для него, и для Бэмби, если лесные животные будут слышать его приближение.

Съезд к Августе показался впереди час спустя, белые буквы светились и ярко выделялись на фоне темно-зеленого указателя. Берд проехал его на скорости восемьдесят миль в час, вспомнив о теле Лиззи и нетерпеливом патологоанатоме, которому придется подождать еще немного, прежде чем он пустит скальпель в ход. Через несколько миль ему попалась заправка, он заехал к колонке и вставил шланг в бак, а затем достал телефон. Прежде чем появиться на пороге этой женщины, он хотел узнать ее получше. Адриенн больше всего была известна как жена одного из самых презираемых мужчин Америки, но она была любопытной и сама по себе. Она познакомилась с Итаном Ричардсом во время своей стажировки на Уолл-стрит, затем вышла за него сразу после окончания университета – стремительно развившиеся отношения и сюрприз для первой жены Ричардса, оставшейся у разбитого корыта. Удивительно стратегический ряд ходов для девочки, едва перевалившей за двадцать; от этого еще сложнее было поверить, что Адриенн не знала, чем занимался ее муж. Берд пролистал ее страницу на Википедии – оказывается, она собиралась участвовать в одном из этих реалити-шоу, «Настоящие домохозяйки», прежде чем разразился скандал, и потом перешел на ее аккаунт в Инстаграм. Сверху была новая фотография, опубликованная ранее днем: Адриенн с округленными глазами и розоватыми волосами, позирующая с тыквенным латте. Берд посмотрел на хештеги и поморщился.

– Осенняя прическа, – пробормотал он. – Господи гребаный Иисусе. – Ему доставило мелочное удовольствие, что комментарии в основном соглашались на том же: Адриенн Ричардс была дерьмовым человеком. Дурацкий цвет волос, латте, идиотские хештеги; если она пыталась вызвать у людей ненависть, у нее хорошо получалось. Он пролистал ниже, пропуская фотографии глянцевых маникюров, дорогих туфель, Адриенн в вечернем платье на благотворительном вечере для политика, которому сейчас грозил тюремный срок за мошенничество. Везде красовалось лицо Адриенн крупным планом, ее большие голубые глаза в обрамлении густых ресниц, вероятно, искусственных. Все это казалось обобщенно знакомым, но в конце концов он нашел вид, который узнал наверняка: озеро, снятое с террасы домика Лиззи Уэллетт, а на переднем плане – ноги Адриенн с розовыми ногтями. Подпись гласила: «#Latergram from Xanadu»[4]. Берд понял не сразу, но потом все встало на свои места: так как на озере Коппербрук не было сотовой связи, Адриенн Ричардс могла задокументировать свой отпуск только после этого. Как обычный человек. Что наверняка сводило ее с ума, подумал он, посмеявшись.

Но только добравшись до следующего снимка, он кое-что осознал. На нем Адриенн стояла спиной к камере с распущенными волосами, выделяясь на фоне персикового заката. Свет был приглушенным, фокус – слегка размытым; если не знать, что искать, вы бы даже не заметили, что ее рука лежит на деревянных перилах, огибающих террасу дома, который он посетил ранее утром. Но эту фотографию он уже видел – в альбоме Лиззи Уэллетт, озаглавленном «Мечты».

Пролистав еще дальше, он нашел другие снимки из коллекции. Вытянутая рука Адриенн с вишнево-красным маникюром. Ноги Адриенн в дорогих кожаных ботинках. Мартини Адриенн в запотевшем хрустальном бокале на барной стойке из темного дерева. Вот что считалось амбициозной фантазией в мире Лиззи Уэллетт: фотография другой женщины, стоящей в доме, который принадлежал ей.

И все это время, пока Лиззи идеализировала Адриенн, тоскливо сохраняя фотографии ее ногтей, словно они представляли недоступную ей жизнь, Адриенн за ее спиной отсасывала ее мужу.

Он ошибался. Мечты Лиззи не были банальными. Они были попросту трагическими. Это самое печальное, что доводилось видеть Берду.

Его мысли прервало жужжание телефона в руке. Он поднес его к уху, ответив на звонок.

– Берд, – сказал он.

Брэйди не утруждал себя формальностями:

– Полиция Бостона говорит, что дамочка дома, по всей видимости, одна, попивает вино и не выказывает признаков беспокойства, – сказал он.

Вино, горько подумал Берд. После увиденного мысль, что Адриенн Ричардс беззаботно рассиживалась с напитком, пока Лиззи Уэллетт собирались разрезать, была почти непристойной.

– Они узнали все это, не заходя в дом? – спросил он.

– На улицу выходит большое окно второго этажа, откуда все хорошо видно. Она сидит прямо возле него. – Брэйди помолчал. – Знаешь, у меня когда-то был кот, любивший так делать.

– Отлично, – сказал Берд.

– Они поручили одному парню в немаркированной машине наблюдать за домом, пока ты не приедешь. Если Кливс появится раньше, они готовы. Я сказал им, что он вооружен и опасен, но исчезло только ружье, верно? Больше никакого оружия?

– Нет, насколько нам известно.

– Хорошо. Ружье легко будет заметить, если он додумается таскать его с собой. И еще насчет Каттера. Ты был прав, он известен полиции. Торгует героином.

– Вот как, – сказал Берд.

– Ничего удивительного, – ответил Брэйди. Он был прав: героин набирал популярность в маленьких городах Новой Англии, распространяясь от Кейп-Кода до Бар-Харбор и дальше. Картели лихорадочно пытались возместить убытки от медленной поштатовой легализации марихуаны, заполоняя регион дешевым товаром. Берд задумался, не поэтому ли люди, с которыми он говорил днем, не были более удивлены трагической гибелью Лиззи Уэллетт в двадцать восемь лет. Если не брать во внимание жестокость преступления, смерть в молодом возрасте не была таким уж необычным событием в Коппер Фолз.

– Я и не удивляюсь. Это просто пока не всплывало в деле, – сказал Берд, а затем немедленно подумал: «Но это неправда». Было ярое отрицание Деборы Кливс, «мой сын не употребляет наркотики», и следующий за этим вопрос; в тот момент это показалось лишь вспышкой гнева, но теперь…

– Хотя нет. Я кое-что вспомнил, Мать Кливса намекала мне, что Лиззи Уэллетт могла употреблять, – добавил Берд. – Я думал, это сарказм, но может и нет.

– Что ж, скоро узнаем, – весело сказал Брэйди. – Если у нее в крови что-то было, судмедэкспертиза это обнаружит. Позвони после разговора с любовницей.

– Хорошо.

Берд закончил звонок, но телефон тут же начал вибрировать снова. Он взглянул на экран и заметил код региона. Не штаб. Он прикоснулся к экрану, и динамик ожил.

– Берд.

На другом конце линии послышался глубокий баритон:

– Детектив Берд? Это Джонатан Херли. – Имя показалось ему знакомым. Бывший преподаватель? Голос Херли послышался снова, отвечая на этот вопрос: – Я ветеринар. Лиззи Уэллетт у меня подрабатывала.

Точно, подумал Берд. Эрл рассказал, что Лиззи работала ассистентом ветеринара в клинике Херли, была хороша в работе, если верить отцу. Она для этого подходила, вот как он выразился. Эрл не понимал, почему она уволилась. Берд вышел из машины, прижимая телефон к уху, вернул заправочный шланг на место и закрутил крышкой отверстие бака. Ему не терпелось поехать дальше, и он даже подумал попросить Херли перезвонить позже, но полиция Бостона уже наблюдала за домом. Он мог уделить несколько минут сбору информации.

– Извините, – говорил Херли. – Я был в районе Скаухигана, занимался больной лошадью и не узнал о случившемся, пока не…

– Ничего, – сказал Берд. – Значит, Лиззи Уэллетт работала на вас. Как долго?

Берд слышал дыхание ветеринара: порывистое, затрудненное, словно он расхаживал взад-вперед.

– Два года. Это было давно. Кажется, я отпустил ее года два или три назад.

Берд моргнул. Эрл, должно быть, ошибся.

– Вы ее уволили?

– Послушайте, – сказал Херли, немного раздражаясь, – мне действительно нелегко далось это решение. Я не хочу создавать проблемы для ее семьи. Лиззи мне всегда нравилась.

– Давайте на минуту вернемся назад. Вы наняли ее в качестве ассистентки? Я думал, для этого нужно образование.

– Мне нужно будет свериться со своими записями, но она, кажется, прошла несколько курсов в колледже, – сказал Херли. – Этого было достаточно для работы ассистентом. Я принимал в ветклинике только несколько дней в неделю. Моя основная работа связана с большими животными, знаете, лошадьми, коровами.

– Где находится ветклиника?

– В Декстере, – сказал Херли, напомнив Берду слова Каттера. Немного дальше на восток. Лгал ли он? Может, он все же знал Лиззи?

– Вы знаете парня по имени Каттер? Джейк Каттер?

– Нет, – сказал Херли. Он прозвучал растерянным, произнес это с вопросительной интонацией.

– Не берите в голову, – сказал Берд. – Значит, Лиззи была вашей ассистенткой.

– Точно. Да. Я говорил, что она мне нравилась. Она была умная, быстро училась и умела обращаться с животными. Некоторые приходят, думая «о, я люблю животных, я справлюсь с этой работой», но когда привозят собаку, сбитую снегоходом… – Он вздохнул. – Это нелегко. Нужно уметь держать себя в руках. Нужны крепкие нервы. Лиззи была хороша. Ее не пугал вид крови.

– Ладно, – сказал Берд. – Тогда напомните мне… почему вы ее уволили?

Херли расстроенно выдохнул в микрофон:

– Она не оставила мне выбора. Мне жаль было ее терять. Поэтому я решил позвонить, когда услышал о случившемся.

– Конечно, понимаю. Расскажите, что произошло.

– Плохая была ситуация. Если коротко, пропали кое-какие медикаменты. – Тон ветеринара был полон недоумения, но Берд отметил формулировку: «пропали», словно таблетки сами куда-то делись.

– То есть их украли? – осторожно спросил он.

– Мне до сих пор это не ясно, – сказал Херли. – Знаете, работая в этих местах, такое видишь часто. Узнаешь людей, можешь определить, у кого есть зависимость. Мне казалось, Лиззи не из таких. Но только сотрудники знали, где мы храним лекарства, и у того, кто их взял, был ключ. Это очевидно был не я, поэтому…

– Метод исключения, – сказал Берд. – Ясно. Что за медикаменты?

Тон Херли изменился; ему комфортнее было говорить о работе, чем назвать погибшую женщину воровкой.

– Трамадол. Это опиоид, обезболивающее. В основном мы даем его собакам, но он действует и на людей.

– Трамадол, понял. Так что случилось?

– Все это было так странно, – сказал он, снова с оттенком сожаления. – Когда я спросил ее об этом, она словно закрылась. Даже не отрицала, просто ничего не говорила. Вообще. Я правда пытался, детектив. Я сказал ей, что мы можем обо всем забыть, если она просто вернет лекарства. И я имел это в виду. Последнее, чего мне хотелось, это увольнять ее. – Он помолчал, втягивая воздух сквозь сжатые зубы. – Она не спорила. Просто сняла халат и отдала мне, а потом ушла.

– Она что-нибудь сказала? – спросил Берд.

– Да, – ответил Херли. – Никогда этого не забуду. Она посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Мне правда нравилось работать здесь. Я должна была знать, что долго это не продлится».

Глава 16

ЛИЗЗИ

Мы почти добрались до конца. До большого взрыва и всего после. До крови на стене и ковре; тела под одеялом; полицейских, собирающих раздробленные зубы и осколки костей щипцами и бросающих их в ведро, обозначенное: УЭЛЛЕТТ, ЭЛИЗАБЕТ. Интересно, что они сделают с этим, смоют ли их где-нибудь в раковину или похоронят со всем остальным. Интересно, что они напишут на моем могильном камне, если он вообще у меня будет. Всегда кто-то другой решает, как вас запомнят. На надгробии оказывается то, кем они вас называли.

Дочь. Жена. Любимая. Лгунья. Дешевка.

Единственное, что они точно не напишут – «Мать», потому что никто никогда так меня не звал. Ему не предоставилось шанса.

Мой малыш.

Мой идеальный мальчик. Так странно было его увидеть. Они дали мне его, звернутым в одеяло, и совсем не было видно, что он еще не полноценен. Его глаза были закрыты, рот открыт, а крошечные кулачки немного сжаты в воздухе, словно он хотел драться. Все с ним было нормально, кроме того, что он не дышал.

Мы с Дуэйном никогда не говорили о ребенке. У него никогда не было имени. Мы были такими глупыми детьми, нам это было не по зубам, мы как щенята тыкались носами вслепую, пытаясь жить. Имя было лишь еще одним выбором, который мы не смогли сделать. Мы согласились, что лучше подождать и посмотреть, на кого он будет похож. Джеймса, Хантера или Брэйдена. Я с нетерпением ждала встречи с ним, когда он еще был жив внутри меня. А потом он родился, его не стало, и больше не о чем было говорить. Нечего сказать, включая имя. Неизвестно, как о нем упоминать.

Но кто-то может вспомнить о нем сейчас. Когда это удобно. Какая-то заносчивая старая сука из церкви на холме может попробовать поизрыгать тупые банальности о том, как мы воссоединились на небесах, пока земля смыкается у меня над головой.

Если она это сделает, я надеюсь, что слова затрянут у нее в горле. Надеюсь, она будет давиться ими, пока не посереет, совсем как он, когда они дали мне его подержать.

Все равно это чертова ложь. Ребенок был невинным. Он ничего плохого не сделал, потому что он ничего никогда не делал, точка. Куда бы он ни отправился, я надеюсь, это приятное место, но туда нет входа мне подобным.

Это Рождество должно было быть моим последним в Коппер Фолз. Это был хороший год, насколько это возможно. Папа выиграл контракт на переработку отходов от проекта штата по сносу заброшенных зданий за чертой города, и вдобавок он подрабатывал на местных охотников, освежевывая для них оленей, как потом стала делать и я, поэтому у нас внезапно стало больше денег, чем когда-либо. В тот год мы не питались «куриным» жарким, может, раз или два по своему желанию; оно мне даже начало нравиться, скажу я вам. Дом у озера к тому времени тоже был полностью отделан, хотя папа сдержал слово и сдавал его только местным; тот факт, что Тедди Рирдон уже отошел в мир иной, не имел для него значения. Обещание есть обещание.

И еще мне было семнадцать, я наконец-то стала симпатичнее, почти преодолев этот промежуток неловкой нескладности, разделяющий маленьких девочек и девушек. Я уже продумала план после выпуска: сначала колледж, потом работа ассистентом ветеринара. Этой частью я делилась с теми считаными людьми, кто удосуживался спросить, но было кое-что еще. Мое тайное стремление, о котором я не рассказывала никому, потому что не хотела, чтобы надо мной посмеялись. Получив сертификацию, я собиралась уехать навсегда, в город, где я могла бы подрабатывать и оплатить себе ветеринарную школу. На это понадобилось бы время, но я не возражала. После семнадцати лет в Коппер Фолз одна только мысль о жизни где-то еще была захватывающей. Не то чтобы все было плохо; на самом деле какое-то время все было сносно. Дети, издевавшиеся надо мной, когда мы были маленькими, больше этого не делали по той простой причине, что всем это надоело. Мы все знали друг друга слишком долго. В издевательствах надо мной не осталось удовольствия; у них закончились насмешки, а у меня – колкие ответы. Осталось только черствое, вялое презрение, которое даже не стоило черпать со дна бочки. Мы оставили друг друга в покое. Когда я проходила мимо них на улице или в школьном коридоре, они смотрели сквозь меня, словно я была заколоченной витриной, дверной ручкой, странным пятном на тротуаре. Просто частью фона.

Поэтому казалось таким невероятным, что Дуэйн обратил на меня внимание. Выбрал меня. Расти вместе с кем-то – очень любопытная вещь, можно видеть, как сильно они меняются и насколько все равно остаются собой. Он одновременно был и не был тем же мальчиком, который убил Лоскутка все те годы назад, который рыл носком землю свалки, извиняясь передо мной. К тому времени он вырос, стал широким в плечах, с густой каштановой шевелюрой и тяжелой челюстью, которая начинала преобладать над мальчишеской округлостью его лица. Небольшие просветы виднелись между его зубами каждый раз, когда он улыбался, а он это делал часто; у него не было причин, останавливавших бы его. Он был самоуверен, как бывает с красивыми подростками; он был убежден, что люди либо полюбят, либо простят его, в зависимости от того, что он сделал. Мы едва ли перекинулись словом с того дня на свалке, но иногда я улавливала его взгляд на себе, и до меня наконец-то дошло, что у нас общий секрет. Что-то особенное. Что-то, чего ни с кем другим у него не было. Я была уверена, что он никому не рассказывал о том, что сделал с Лоскутком, а мне некому было рассказывать, даже если и захотелось бы. Мне стало интересно, сколько девочек видели эту его сторону. Опущенные глаза, неприкрытое сожаление на лице. Как он вздрагивал при звуке отцовского голоса. Насколько я понимала, он скрывал это даже от самых близких друзей. Может, поэтому он хотел меня. Из всех девушек в Коппер Фолз его худшую тайну знала и хранила я одна.

Только я знала, как выглядел Дуэйн Кливс, когда напуган.

Это было в конце предпоследнего года учебы, вечера наконец-то стали достаточно теплыми, чтобы ходить в футболке, настроение уже было приподнятым в ожидании лета. Дуэйн был стартовым питчером в школьной бейсбольной команде, и он играл достаточно хорошо, чтобы его начали замечать. Молва разнеслась быстрее после того, как кто-то умыкнул скоростной радар шерифа Райана и замерил его подачу – восемьдесят семь миль в час. С наступлением июня и решающих матчей люди из соседних городков начали съезжаться посмотреть на его игру. На последний матч пришел один мужчина, просидевший всю игру в стороне, и к концу первого иннинга по рядам уже разнесся слух, что он приехал аж из штата Вашингтон, чтобы завербовать Дуэйна в «Маринерс». Это, конечно, была ложь. На самом деле он был из университета штата в Ороно, и лучшим, что он мог предложить, была спортивная стипендия – и это тоже неплохо, но мысль о присутствии среди нас скаута из Главной лиги бейсбола наполнила атмосферу волшебством. Все почувствовали его, включая Дуэйна. И, боже, он им показал. Я там тоже была; как и все местные, полагаю, поэтому незнакомец, забредший в Коппер Фолз, обнаружил бы пустые улицы, запертые двери и подумал бы, что город заброшен. Мы наблюдали с трибун, как он выстреливал подачи. Страйк за страйком, аут за аутом, пока криков арбитра вообще не было слышно, потому что один только звук мяча, врезающегося в перчатку кетчера, вызывал неистовые вопли толпы. Они топали, кричали и безумствовали, а Дуэйн стоял на питчерской горке, улыбаясь, и отправлял мячи над полем так быстро, что бэттеры замахивались, но ударяли только воздух. Где-то около пятого иннинга стало слышаться бормотание о ноу-хиттере, тихое и осторожное, как заклинание.

А затем на девятом иннинге Дуэйн сделал неудачный сплиттер и бэттер слева отбил. Мяч высоко пролетел на правое поле. Коленки задрожали, радостные вопли затихли, и вот тогда это случилось: плечи Дуэйна поникли, он повернул голову и встретился со мной взглядом. Пока остальные наблюдали за полетом мяча, мы смотрели друг на друга. И хоть солнце еще не зашло и воздух был теплым, по моей спине прошелся холодок.

И тогда Гарсон Флетчер, правый филдер, в сторону которого не прилетело ни одного мяча с момента разминки, ринулся к границе аутфилда, подпрыгнул и приземлился по другую сторону, крепко держа в своей перчатке почти-хоум-ран. И если в тот момент кто-то стоял бы на главной улице Коппер Фолз, глядя на подкрадывающееся к горизонту солнце и гадая, куда, черт возьми, все подевались, ему ответил бы рев, доносящийся с поля.

Дуэйн все же получил ноу-хиттер тем вечером и больше на меня не смотрел. Когда игра закончилась и он сошел с питчерской горки, все это казалось таким сюрреалистичным, что я засомневалась, не выдумала ли это: как он посмотрел на меня, как разряд чего-то проскочил между нами. Пока все выбегали на поле, чтобы поздравить команду, я вернулась к своему велосипеду и отправилась домой. Пять пыльных миль.

Он догнал меня на том же участке дороги, когда я с трудом взбиралась на холм, а рубашка липла к спине. На том же месте, где пять лет назад я бросила свой рюкзак на обочине и бросилась бежать от преследовавших меня мальчиков. На этот раз я не убежала. Я повернулась на звук приближающейся машины. Я остановилась, когда его пикап приблизился, замедлилился и замер. Я позволила ему взять меня за руку и смотрела ему в затылок, покрытый влажными от пота густыми волосами над воротником форменной куртки, пока он уводил меня в лес. Последним, что я увидела, прежде чем поцеловать его, была та же старая охотничья хижина с осевшими и гниющими стенами.

Мы встречались в лесу, пока не похолодало, а потом переместились в кузов его пикапа со спальным мешком, а позже и на переднее сиденье, когда пришла зима. Запотевшие окна, наши тела, скользкие от пота, слюны и секса, включенный на полную обогреватель и тихо играющее радио. Всегда в заброшенных местах. Никто никогда не видел на вместе; никто не знал. Это был еще один наш секрет. По крайней мере, так я говорила себе. Даже в самые холодные ночи он высаживал меня у дороги, не довозя до двери дома. Я была так опъянена восторгом, поэтому долго не понимала, что Дуэйн воспринимал это совсем не так. То, что для меня было захватывающим тайным романом, для него было постыдным секретом, о котором никто не должен узнать. Не понимала, что для него я была позором. Девушкой со свалки. Грязным секретом.

Пока все не изменилось. Пока я не сделала наш секретик слишком большим, чтобы его не заметить. Технически я не солгала. Я сказала ему, что принимаю противозачаточные, и это было правдой, я ездила за ними в соседний округ и прятала упаковку глубоко в своем ящике для носков. Я принимала их по инструкции.

А потом перестала. Я не знаю почему. Это было так просто – чего-то не делать и не говорить никому об этом. Не то чтобы я не знала, что произойдет. Я прошла уроки полового воспитания, как и все остальные, и прекрасно понимала, как это работает. Я знала. Просто когда чего-то хочешь, знания отходят на второй план. И я хотела этого. Не ребенка, но признания. После всех ночей, когда я брела домой в темноте, все еще ощущая произошедшее между ног, с покрасневшим и текущим из-за холода носом, я просто хотела, чтобы он встал рядом со мной при свете дня и сказал: «Да, я с ней». Я знала, что нравлюсь ему. Я хотела нравиться ему на виду у других людей.

Мне казалось, это потому, что я любила его. Но дело было не только в этом. В какой-то момент я снова начала выдумывать истории. Их я рассказывала себе, возвращаясь к трейлеру после встреч с ним, и у всех были самые сопливые, глупые концовки, которые вам доводилось слышать. Потому что если бы я стала девушкой Дуэйна, им пришлось бы меня заметить. Им пришлось бы признать, что я не мусор, что они ошибались, что зря судили меня. Я была постыдным секретом Дуэйна, но вот вам мой: когда тебя всю жизнь отвергали, больше всего на свете ты хочешь не сбежать. Ты хочешь, чтобы тебя приняли. Чтобы все обняли тебя, приветствуя в своем особом клубе, где для тебя приберегли особое место. И мечтала ли я о «жили долго и счастливо»? О том, что мы построим жизнь вместе, о маленьком домике с кружевными занавесочками, о том, что буду женушкой с ребенком на руках, целующей мужа перед тем, как он уйдет на работу. Представляла ли себе, как мы приходим вместе на барбекю в самый жаркий период августа, где улыбающиеся одноклассники обнимут меня, похлопают Дуэйна по спине и скажут: «Отлично, парень», восторгаясь нашим ребенком…

Ну конечно.

Потому что я гребаная идиотка.

На самом деле случилось вот что: я рассказала Дуэйну о своей беременности, увидела, как вся кровь схлынула с его лица, и поняла, что совершила ужасную ошибку. Та фантазия, жаркий летний день и ребенок в маленькой распашонке, замерла и со звоном разбилась на миллион блестящих осколков. К тому времени, как я добралась домой, новости меня опередили, и папа уже ждал меня с таким лицом, которого я никогда раньше не видела.

В тот вечер мы много чего наговорили друг другу. О некоторых вещах я не могу думать до сих пор. За годы своей жизни я была своему отцу поддержкой, неожиданностью, ответственностью. Но тогда я впервые стала разочарованием. От боли в его голосе я сделала бы что угодно, чтобы все исправить – вот только это было бы еще хуже. Когда я сказала слово «аборт», он обхватил мое лицо руками.

– Моя девочка, – сказал он. – Со дня твоего рождения не было ничего, что я бы для тебя не сделал. Слышишь? Я бы убил за тебя. Я бы пожертвовал своей жизнью. Но это… – Он замолчал, сжимая губы и сдерживая эмоции. – Я не смогу с этим смириться. Это невинная жизнь. Поэтому выбирать тебе, девочка. Я не буду тебя останавливать. Даже если бы мог, я бы не стал, потому что ребенок внутри твоего тела и право на выбор – твои. Но это неправильно, Лиззи. Это я точно знаю.

Иногда я думаю, смогла ли бы это сделать. Даже когда на меня давили отцовские слова, я могла бы решить на это пойти. Но мне не выпало шанса, потому что в доме Дуэйна обсуждалась эта же новость и проповедник занимался тем, чем и обычно – проповедовал. И в итоге это почти казалось судьбой. Словно мы шли по пути, проложенному для нас много лет назад каким-то кукловодом с пристрастием к чрезмезной драматичности и дерьмовым чувством юмора. Была ранняя весна, не лето, и мы уже не были детьми, но все остальное было таким же: седан проповедника подъехал к свалке, на этот раз за рулем был Дуэйн. Он вышел, поковырял носком в грязи и сказал то, что вынудил его сказать отец.

– Я хочу сделать все правильно.

Я посмотрела на него, скрестив руки на груди. Тогда у меня еще не было видно живота.

– Да? – спросила я.

Мальчик, мой мальчик, поднял взгляд и посмотрел мне в глаза.

– Да, – сказал он, а затем добавил так тихо, что мне пришлось напрячь слух: – Я хочу на тебе жениться.

Может, это и правда. Я не знаю. Может, у Дуэйна тоже были тайные мечты о барбекю и детишках, или, может, он просто не хотел идти по предопределенному пути. В Коппер Фолз он был героем, золотым мальчиком, который бросил ноу-хиттер и имел перед собой великолепное будущее. В университете штата он был бы лишь маленькой рыбкой в большом пруду, даже не стартовым питчером, несмотря на стипендию. Может, он боялся не быть особенным. Но по мнению местных будущему Дуэйна помешали, а я была коварной распутницей, испортившей все своими злыми яичниками.

– У него была вся жизнь впереди, – говорили они. Я серьезно, они это говорили. На нашей свадьбе. Представьте, каково услышать такое по дороге к алтарю, как будто парня, за которого вы выходите замуж, настиг рак. Тогда у меня был срок четыре месяца, живот все еще едва выпирал, что только сделало хуже, когда я потеряла ребенка. Я знаю, в городе есть еще люди, считающие, что я все это придумала, что я вообще не была беременна. Но я была. Я доносила ребенка до ноября. Погода была мокрой и холодной, холоднее обычного, а мой живот к тому времени вырос настолько, что нарушал мое равновесие. Тем утром я вышла и увидела вырывающийся изо рта пар, но не заметила лед. Я упала, и потом мне сказали, что это было началом, в тот момент плацента отслоилась, а мой ребенок начал умирать. Но я не знала. Я ничего не знала. Я встала, мне было больно, но кровь не шла, и я решила, что все в порядке. Всего неделю спустя медсестра в больнице не нашла сердцебиения, только тишину. Потом они накачали меня препаратами. Я была благодарна настолько, что чувствовала себя виноватой.

И вот она. Моя печальная история. Потом были еще события, конечно, но ничего нового. Еще десять лет в Коппер Фолз. Десять лет, ставшие остатком моей жизни. И если вы гадаете, почему я осталась, то вы не знаете, каково это – быть восемнадцатилетней девушкой с ипотекой, мужем и ноющей грудью, которая безостановочно сочится для младенца, которого нет. Вы никогда не строили жизнь для семьи, чтобы потом оказаться в клетке на двоих. Это не то, что вы себе представляли, но то, что вы знаете. Это безопасно. Можно жить так и дальше. Правда в том, что мы с Дуэйном никогда даже не обсуждали развод, как и не обсуждали ребенка, когда его не стало. Мы были словно двое утопающих посреди океана, цепляющихся за жизнь на хлипком куске дерева. Конечно, всегда можно ослабить хватку, позволить себе утонуть, опуститься на самое дно. Но если он не отпускает, стоит ли быть первой?

И, может, я не хотела отпускать. Может, я все еще его любила. Я даже представляла, что Дуэйн хотел первого ребенка и, возможно, захочет попробовать снова. Все думали, я поймала его, но в нашей жизни, во мне, было достаточно вещей, которые нравились Дуэйну, которые понравились бы любому мужчине. Проведя жизнь в таких условиях, я знала, как по максимуму воспользоваться недостачей. Я знала, как сэкономить. Как охотиться на оленей и их разделывать. Как придать дому, полному дешевого б/у хлама, вид чего-то лучшего. Я знала, как позаботиться о мужчине, который не мог позаботиться о себе сам. Когда с Дуэйном произошел несчастный случай, это я убедила докторов не отнимать у него всю ногу. Когда он получил компенсацию, это я выбила выгодную сделку у Дага Бворта. Когда у нас закончилось обезболивающее и мой муж извивался на кровати, потея и крича, с обрубками пальцев на ноге, я нашла способ избавить его от боли – хоть это значило, что я теряла лучшую вещь в своей жизни, и при этом знала, что лишь отбрасывала гору страданий в будущее. Я пообещала любить, почитать, утешать и хранить. И, как сказал папа, обещание есть обещание.

Так мы и жили. Так и прошло десять лет. И все было не так жалко, как вы, наверное, себе представляете. Даже после всего произошедшего я находила способы быть счастливой. В конце концов я поступила в колледж, пусть и прошла всего несколько курсов, а не полноценное обучение, на которое надеялась. Я подрабатывала в ветклинике, пока все не закончилось. У меня был дом на озере с его скрытым потенциалом. И в отличие от папы я не была предана Тедди Рирдону или отсталым, идиотским традициям Коппер Фолз, людям, все еще называвшим меня «шлюхой» или «дешевкой» за моей спиной, а иногда даже проходя мимо. Мне нечего было терять, раз я уже была распутной девкой со свалки, – и даже Дуэйн перестал жаловаться, что я арендую чужакам, когда увидел, сколько денег это приносит.

У меня была жизнь. Я хочу, чтобы вы это понимали. Может, в ней не было ничего особенного, но она была моей. Если бы у меня был выбор, я бы продолжила ею жить.

Глава 17

ГОРОД

Адриенн не слишком хорошо готовила, в кладовке не было ничего, кроме специй, макарон и нескольких банок супа. Но винная стойка была заполнена. Она вытащила бутылку наугад, едва взглянув на этикетку, и пошарила по двум ящикам в поисках штопора, пока не поняла, что бутылка с отвинчивающейся крышкой, а не с пробкой. Почему-то это показалось еще одним знаком того, как низко они упали. На пике их с Итаном успеха папарацци на Ибице сфотографировал Адриенн в красном бикини, попивающей охлажденный джин на палубе яхты, принадлежащей оскароносному актеру. Это было далеко от этого момента, когда привилегированная сука сидела одна в своем доме, попивая «Шираз» из бутылки с крышкой в ожидании визита полиции, пока ее мужчина прятался где-то в дешевом отеле за городом. Ее ненавистники упивались бы, увидев ее сейчас, и она почти хотела, чтобы ее увидели. Она испытала бы извращенное удовольствие, испортив тщательно культивированный бренд одним видео: никакого лестного ракурса или фильтра, просто десять уродливых секунд, где она пьет вино прямо из бутылки и отрыгивает на камеру в конце. Может, для полноты картины она засняла бы это, сидя на унитазе. Ну как я вам теперь, сучки?

Но тогда все поняли бы, что что-то не так.

Она потянулась к бокалу.

Вино было скорее фиолетовым, чем красным, и она глубоко вдохнула, поднося бокал к губам. Она уловила мимолетный запах темных фруктов, спелой черники, согретой солнцем позднего лета и окрашивавшей пальцы соком от одного прикосновения. Вино было на языке, в ее животе. Вкус не был знакомым, совсем не как черника, но то, как напряжение в висках растворилось при первом глотке, влекло за собой ощущение дома. Она долила себе вина, подошла к большому окну и села, прислонившись лбом к стеклу. Ей нужно что-то поесть и устоять перед желаием осушить всю бутылку. Нельзя быть пьяной, когда заявится полиция. Но можно быть где-то посередине, не невменяемой, но и не трезвой – это может быть неплохо, подумала она, делая еще один глоток. Богатая сука, одна в вечер вторника в своем дорогущем дизайнерском доме, немножко напилась, может, посмотрела какое-то дерьмовое реалити-шоу: чем больше она поддавалась раздражающему стереотипу, тем меньше шансов, что кто-то углядит в этом жуткую правду. Да, она будет пить.

Но сначала ей нужно было подумать. Она взглянула на темный фасад дома через дорогу. Плющ разрастался по его углу и фасаду, пуская побеги, похожие на цепляющиеся за камень теневые пальцы с черными и блестящими в свете фонарей листьями. Окна выглядели слабо освещенными квадратами, занавешенными, чтобы кто-то вроде Адриенн не мог заглянуть внутрь – или, может, чтобы соседи могли выглядывать, не будучи замеченными. Она с дрожью поняла, насколько она видима, сидя в освещенном окне, словно животное в террариуме. Наблюдал ли за ней кто-то из дома напротив? Ее муж клялся и божился, что он не показывался, пока ее не было, и она верила ему – он не меньше ее не хотел оказаться в центре этого, но ей нужно было напомнить ему быть осторожным, особенно ночью. Если бы он неосторожно прошел мимо окна в неправильный момент, если бы он забыл выключить свет, нельзя сказать, кто мог таиться по ту сторону в полной готовности его заметить. Даже кто-то, проходящий по улице, мог бы заглянуть внутрь. Конечно, они видели ее, сидящей у окна. Она задумалась, как она выглядит снаружи. Была ли она лишь формой, силуэтом женщины с бокалом в руке? Мог ли кто-то, проходящий внизу, различить движение ее глаз, заметить сжатые губы?

Она подняла бокал, сделала еще глоток и почти поперхнулась при виде появившейся из-за угла машины. Патрульной машины бостонской полиции, голубой с белым, которую ни с чем нельзя перепутать даже с выключенными мигалками. Она сидела неподвижно, пока та проехала мимо дома, и с облегчением вздохнула, когда машина поехала дальше – но нет. Она крепко сжала ножку винного бокала, задышала чаще, сердце заколотилось в груди, когда машина развернулась и остановилась перед следующим домом. Она поборола желание встать, переместиться к другому окну, чтобы лучше видеть. Она думала, что у нее больше времени, но наверняка наступит момент: дверца машины откроется, выйдет полицейский и вскоре послышится стук в ее дверь. Нет времени думать, планировать; настало время лгать.

Машина припарковалась в тени под деревом. Она могла разобрать темный силуэт мужчины – или, может, высокой женщины – за рулем, но ничего больше. Она ждала движения, звука открывающейся дверцы, поблескивания полицейского значка. Прошло тридцать секунд. Минута. А затем проблеск: в машине появился мягкий свет, когда человек достал телефон из кармана.

Она сжала зубы. Она хотела, чтобы все закончилось. Он что, собирался сидеть, наблюдая? Выжидая? Чего? Может быть, ордера, разрешения от кого-то свыше? От этой идеи ее кожа покрылась мурашками. Это параноидальная мысль, продукт чувства вины – но что, если это не так? Если они уже заподозрили достаточно, чтобы получить ордер на обыск, и если у них уже хватает доказательств для него…

– Черт, – прошептала она. Она уже прошлась по дому, заправив кровать, оглядев поверхности, отмечая, что явных следов присутствия ее мужа не было, но если дом заполонит полиция, кто знает, что они найдут? Ей придется предполагать худшее и воспользоваться всем оставшимся временем.

Она заставила себя сделать несколько глотков вина – медленно, делая длинные паузы, чтобы пролистать фотографии незнакомцев в Инстаграме. Если мужчина в полицейской машине наблюдал, он увидел заскучавшую домохозяйку, прилипшую к телефону; может, он мог даже различить быстрое движение ее большого пальца, пока она листала, нажимала дважды, листала дальше. Под ее пальцем расцветали маленькие сердечки, но изображения были размытым пятном. Вино казалось безвкусным. Она сфокусировалась на своих мыслях, зная, что теперь все зависит от нее. Это становилось привычным ощущением – крепкий коктейль страха, возбуждения и решимости. Она уже знала, что предпримет необходимые шаги. Она сделает все, чтобы защитить свое. Своего мужа. Свое будущее. Свою жизнь. Она всегда была изобретательной, но прошедшие сутки раскрыли в ней что-то более глубокое, темное, яростное. Внутри нее была другая женщина со стальными нервами и острыми клыками, которая показала себя в критический момент и взяла все под свой контроль. Коварная и жесткая, осторожная и методичная, готовая на все – чего бы это ни стоило – ради выживания. Эта женщина была ее проводницей прошлой ночью, шептавшей ей на ухо, когда она спустила курок.

Когда она орудовала ножом.

Когда она бросила изувеченный кусок мяса и хрящей в измельчитель мусора и осторожно включила, а затем выключила его локтем.

Именно холодный, злой голос ее альтер эго посоветовал ей ступать осторожно, избегая пятен крови, когда она побежала в туалет, где ее вырвало.

Ее большой палец остановился над экраном телефона. Воспоминание о прошлой ночи, когда она босиком пробежала от спальни на кухню мимо больших капель крови, тянущихся дорожкой, померкло; на его месте появилось более свежее, сопровождаемое ощущением, что в нем скрыта важная деталь. Свет позднего утра, льющийся сквозь окна, ее муж, выходящий в коридор с только что подстриженными волосами и кусочками туалетной бумаги, приклеенной к выбритому лицу. Она поняла мгновенно, вспомнив его слова.

– Порезался, – вот что он сказал. – Теперь будет кровоточить весь день.

Кусочки окровавленной туалетной бумаги в мусорке в ванной, щетина в раковине: вот что она упустила, что требует безотлагательного внимания. Значит, она начнет с ванной. Смоет в унитаз что сможет, а остальное похоронит в кухонной мусорке под кофейной гущей – и у нее в голове мелькнула еще одна картинка: две недавно использованные кофейные чашки, стоящие бок о бок в раковине. Ее могла остаться, но его нужно вымыть, высушить и убрать. Она должна сменить постель, на которой они спали, просто на всякий случай. Протереть поверхности, к которым он мог прикасаться. Она должна стереть все его следы, остатки дневных действий, ужасов прошлой ночи. Следы останутся только в ее памяти.

И еще в нескольких местах, съязвил голос у нее в голове, и ее пальцы невольно потянулись к груди. Она сжала руку в кулак достаточно крепко, чтобы ощутить боль от впившихся в ладонь ногтей. Она почти об этом забыла, пыталась забыть, и потрясенно поняла, что ей почти удалось. Рана кровоточила, но не сильно. Она уже даже не болела. Скоро она затянется. Она покроется коркой, затем превратится в шрам, а потом в конце концов исчезнет и он. Словно ничего и не было.

Если ее тело может забыть, возможно, получится и у нее.

Взглянув на часы, она поняла, что ее тело пыталось не чувствовать не только боль. Было уже почти восемь вечера, а она за весь день не подкрепилась ничем, кроме переслащенного тыквенного латте; она должна была уже проголодаться. Последнюю доставку привезли неделю назад из японского ресторана Yin’s; приложение уже спрашивало у нее, хочет ли она повторить заказ, и она с облегчением нажала кнопку «Заказать». По крайней мере некоторые решения были легкими. И ей стоило поесть, хоть бы для того, чтобы придерживаться подобия привычного распорядка. Будет на одну вещь, о которой ей нужно врать, меньше. В детстве Адриенн разговаривала с легким южным акцентом, который до сих пор иногда напускала, когда ей нужно было изборазить невиновность. Я сходила на укладку, встретилась с нашим финансовым советником, выпила кофе, заказала еды и посмотрела телевизор. Обычный день. Нет, Итана здесь нет. Да, я одна – конечно, всю ночь, доставщик меня видел, спросите у него. Это все вопросы?

Она поднесла бокал к губам и осушила его одним глотком. Снаружи было тихо. В здании через дорогу осветилось зашторенное окно третьего этажа. Соседи Адриенн возвращались по домам. Полицейская машина осталась на месте с выключенными фарами, водитель ждал. Может, это просто совпадение, и он был там не из-за нее. Или, может, он ждал – ордера или… напарника. Она впервые подумала, что Коппер Фолз могут послать кого-то из своих полицейских расследовать убийство, отчего ее охватил ужас. Могла ли она смотреть в лицо людям, знавшим Лиззи Уэллетт и Дуэйна Кливса, которые выросли с ними, и лгать так, чтобы ей поверили?

Ей ответил голос ее внутреннего бойца: «Да, можешь. Можешь, потому что надо. Ты будешь лгать, пока сама в это не поверишь, если нужно, потому что ты сделала этот выбор. Теперь живи с ним».

И не было времени спорить. Ей нужно действовать быстро, и кроме того было еще одно дело, которое она собиралась сделать, и кто знал, выпадет ли ей еще такой шанс, когда не нужно бояться, что ее случайно заметит муж. Она хотела в одиночестве узнать, что таится в сейфе Итана, встроенном в стену за его столом в домашнем кабинете. Она не сказала ему, что знает комбинацию; может, в зависимости от того, что она найдет, ей и не придется этого делать. И после всего копание в чужих вещах было меньшим из ее грехов. Она заслужила право взглянуть, не так ли? Все узнать? Господи, что она ради этого сделала.

Было столько крови.

Она тихо прошлась босыми ступнями по отполированному полу и вышла из комнаты, по пути оставив бокал на стойке рядом с бутылкой, засовывая телефон в карман. В кабинете Итана не было окон; кому-то, глядящему снаружи, покажется, что она просто исчезла, оставив свет на кухне включенным, явно одна в пустом доме.

Полицейский в крузере действительно наблюдал, но только мимоходом. Он бросил взгляд на окно, потом переключился на радио. Шла четвертая игра Серии дивизионов Американской лиги, «Сокс» уже выиграли две игры, а «Янкис» – одну; Баки Дент собирался сделать первую подачу. Толпа в Нью-Йорке ревела; полицейский в Бостоне взглянул на часы. Если парни сегодня вырвут себе победу, город сойдет с ума и ему придется торчать на холоде до трех ночи, выписывая штрафы за нарушение общественного порядка, но это, по крайней мере, не так скучно, чем сидеть на самой шикарной улице города и наблюдать, как ничего не происходит, делая услугу какому-то полицейскому из другого штата.

В доме зажужжал телефон Адриенн: в ресторане было людно и доставка задерживалась, но заказ должен прибыть в течение сорока минут. В любой другой вечер Адриенн бы устроила истерику из-за ожидания, но в тот момент это показалось знаком от Вселенной, мягким напоминанием, что ей нельзя терять время впустую. Она глубоко вдохнула. Все будет в порядке, подумала она. Она знала сейчас как никогда, что решительно настроенная женщина могла кучу всего успеть за сорок минут. Она пробралась по дому тихими шагами в сторону темного дверного проема. Вошла в комнату, включила свет и встала на колени возле сейфа. Клавиатура светилась зеленым, приглашая ввести код. Она не колебалась.

Дверца распахнулась, и ее брови взлетели вверх. Как и уголки ее губ.

– Что ж, – тихо сказала она, позволив растянутому говору дебютанток просочиться в ее голос. – Вы только посмотрите.

Глава 18

ГОРОД

22:30

Берд отмечал свое продвижение на юг по радиотрансляции игры «Ред Сокс» – рев толпы на стадионе «Янкис» растворялся в помехах, когда он проезжал между округами и штатами. Даже если бы GPS не сказал ему, что он близко, он бы понял это по звуку голоса Джо Кастильоне, все отчетливее доносящемуся по WEEI[5] по мере приближения к городу. Был конец седьмого иннинга, «Ред Сокс» опережали на три рана, когда он выехал на тихую улицу в Бикон-Хилл, где жили Итан и Адриенн Ричардс. Бостонская полицейская машина стояла под деревом со стороны одиннадцатого дома, и Берд тихо выругался; если Ричардсы дома и хоть немного внимательны, они заметили, что за ними наблюдают. Он припарковался в нескольких местах перед голубой с белым машиной и пошел назад постучать в окно полицейскому, держа значок в руке. Стекло опустилось в момент, когда прозвучал треск биты: в двух сотнях миль от них Сандеру Богартсу удался граунд-аут, пресекший раннера, который мог бы поднять преимущество Бостона до четырех ранов.

– Добрый вечер, – сказал Берд.

Мужчина протянул из машины правую руку:

– Мюррей.

– Иэн Берд. Спасибо, что покараулили.

– Конечно. – Мюррей взглянул на часы. – Вы быстро приехали.

– Там что-нибудь происходит? – сказал Берд.

– Тихо. Женщина еще не спит, я видел, как она ходила мимо окна.

– Еще кто-то есть?

– Вроде шестифутового хромого парня из Мэна с бородой и ружьем? – сказал Мюррей, улыбнувшись. – Нет, вашего подозреваемого не видно. Несколько людей прошли мимо с собаками. Женщине пару часов назад привезли доставку. Похоже, японская.

– Еда или доставка? – спросил Берд, и Мюррей снова улыбнулся.

– И то, и другое. Ужин на одного, судя по размеру пакета. Эти богатые цыпочки едят, как чертовы птицы, – сказал он с акцентом, коверкавшим слова. Берд подавил смешок.

– Понял, спасибо. Что-нибудь еще?

– Я объехал квартал, когда только добрался сюда, проверил дом сзади. Ничего необычного. Знаете, как все устроено в этих кварталах? Позади ряда домов есть аллея. У семнадцатого там небольшая площадка, где они ставят машины. Я слышал, вы ищете «Мерседес»?

– GLE, – кивнул Берд.

– Абсурдная гребаная тачка, – сказал он, и Берд снова улыбнулся из-за акцента. – Некоторые жители пользуются гаражом дальше по улице, но там за домом стоит «Лексус» и рядом пустое место. Там, наверное, и стоял ваш «Мерседес». Нет никаких признаков взлома, ничего. И мужа не видно. – Мюррей скривился, отчего Берд задумался, были ли у него свои причины недолюбливать Итана Ричардса.

– Хорошо, – сказал Берд. – Спасибо, Мюррей.

– Не за что, – кивнул Мюррей. Он завел машину, но потом замер, втянул губы. – Вы сказали «хорошо». Разве вы здесь не из-за ее мужа?

– Я здесь из-за ее любовника, – ухмыльнулся Берд. Мюррей довольно хохотнул.

– Ничего себе, – сказал он. – Ладно, вы уверены, что мне не нужно остаться?

– Да, все в порядке.

Мюррей кивнул и указал на радио.

– Тогда я попытаюсь добраться до телевизора вовремя, чтобы взглянуть, как судья разрыдается, словно маленькая девчонка, когда «Сокс» вырвут победу, – сказал он со смехом.

Берд улыбнулся, отсалютовал бостонскому полицейскому и проводил его взглядом, пока тот не исчез за углом. В кронах деревьев шелестел ветер; несколько сухих листьев проехались по тротуару и дороге, гонясь друг за другом мимо респектабельных домов с обвивающим углы плющом, каменными ступеньками и хризантемами в кашпо, скрывающих тонкую проводку дорогих охранных систем. Берд направился на другую сторону улицы, взглянул на освещенные окна семнадцатого дома, и у него перехватило дыхание. В окне темным силуэтом стояла Адриенн Ричардс, наблюдая за ним сверху.

Берд все еще раздумывал, не помахать ли ей, когда она отвернулась. На мгновение его охватило чувство, что она ждала его; ему даже показалось, что она откроет дверь до того, как он постучит. Но в окнах больше не было никакого движения, не было щелчка задвижки, отодвигаемой при его появлении. Он взошел по каменным ступенькам дома под номером семнадцать и позвонил.

Примерно когда он пересекал границу между штатом Мэн и Нью-Гэмпширом, вскоре после его разговора с Джонатаном Херли и осознанием происхождения фотографий в альбоме Лиззи Уэллетт под названием «Мечты», у Берда возникла огромная и резкая неприязнь к Адриенн Ричардс. К тому времени, как он оказался у ее двери, он решил, что она не лучше, если не хуже, своего подлого муженька-мошенника, и что она заслуживает, чтобы ее как можно сильнее протащили по углям за ее связь с Дуэйном Кливсом, поэтому он опешил, когда начал извиняться, как только дверь открылась.

– Адриенн Ричардс? – сказал он. Она кивнула, глядя на него округленными глазами сквозь щель в двери. – Мне жаль беспокоить вас так поздно. Я детектив Берд, работаю с полицией штата Мэн.

Дверь открылась шире, когда он показал ей свое удостоверение, и пока Адриенн смотрела на значок, он смотрел на нее. В жизни она была красивой, но не такой, как он ожидал. Она не была похожа на ту надувающую губы, позирующую, жаждущую внимания богатую суку, которую он видел на фотографиях и о которой читал в новостях; без фильтров и в реальности Адриенн Ричардс казалась призрачной и ранимой, с мягкими очертаниями губ и поразительно бледными голубыми глазами, округлившимися, когда они встретились с его взглядом.

– Вы сказали, полиция штата? – Она пожевала губу. – А что такое?

– У меня к вам несколько вопросов. Мы можем поговорить внутри?

Она поколебалась, но затем открыла дверь. Проходя внутрь мимо нее, он уловил витающий позади нее шлейф чего-то легкого и цитрусового. События того утра, пропитанное кровью покрывало, стаскиваемое с безжизненного тела Лиззи Уэллетт под злое жужжание сотни оголодавших мух, внезапно показались очень далекими.

– Вы кого-то ждали сегодня вечером? – спросил он.

Адриенн твердо захлопнула дверь и странно взглянула на него:

– А почему вы спрашиваете?

– Я видел вас в окне. Думал, может, вы кого-то выглядывали.

– Я просто… сидела. Из окна красивый вид, – сказала она. За ней вверх уходила короткая лестница, куда она его пригласила. – Мы можем поговорить наверху.

Берд разглядывал ее со спины, пока она поднималась, изучая ее наряд (босые ноги, шелковые штаны, искусно истрепанный серый свитер, наверняка стоивший около тысячи долларов), ее волосы (собранные на макушке, этого смешного розово-медного цвета, который Дженнифер Веллстуд назвала «розовым золотом»), ее осанка (напряженная, но нормальная для женщины, которую неожиданно навестила полиция). На стене, где лестничный пролет поворачивал, висела фотография Адриенн с Итаном, стоящих на возвышенной террасе под светло-розовым небом. На холме за ними высилось море обеленных солнцем домов, а дальше настоящее море, растянувшееся синевой до самого горизонта. Она была светловолосой, загорелой и улыбалась; он целовал ее в макушку.

– Красивый снимок. Это Греция?

Она повернулась и наклонилась, прищурившись.

– Дааа, – протянула она. – Острова. Мы летали туда в медовый месяц.

– Выглядит чудесно.

– Моего мужа нет дома, – резко сказала она. Отшатнувшись, она поднялась по последним трем ступенькам на второй этаж и повернулась к Берду. Скрестила руки на груди, перенося вес на другую ногу. – Я все еще не знаю, в чем дело.

– Значит, вы здесь одна?

– Я только что сказала, – ответила она. – Моего мужа здесь нет. Поэтому в чем бы ни была проблема…

– На самом деле, – прервал он, – я хотел поговорить с вами. И я думаю, будет лучше, если я сначала выскажусь. – Он тоже поднялся по лестнице, снова оглядевшись по сторонам. Они были в гостиной с широким секционным диваном, мягким креслом и большой настенной плазмой, включенной на беззвучном режиме. За гостинной зоной была кухня – он увидел большой эркер, где Адриенн стояла минуту назад, полупустую бутылку красного вина и наполовину полный бокал на стойке.

– Это ваше? – указал он на вино.

– Да, – сказала она, и ему показалось, что он уловил в ее вежливости нотки раздражения. – Как я уже сказала, я одна. Вы можете оглядеть дом, если вы мне не верите.

Но Берд уселся на диван.

– Хотите взять свое вино? – Она покачала головой, и он пожал плечами. – Ладно. Тогда присядьте, пожалуйста.

Адриенн пожала плечами в ответ и прошла на другой конец комнаты, по дороге захватив пульт с подлокотника дивана; телевизор погас. Она устроилась в кресле и подтянула колени к груди, потом будто бы передумала и опустила одну ногу, перекинув ее через другую. Берд ждал, позволяя ее неудобству нарастать. Когда она перестала ерзать, он подался вперед.

– Миссис Ричардс, где вы были прошлой ночью?

– Я? – Она моргнула. – Здесь.

– Одна?

– Да, в чем д…

– Когда вы в последний раз говорили с Дуэйном Кливсом? – резко спросил он. Если бы не приглядывался, он бы упустил дрожь ее рук на коленях, вспышку чего-то – злости? Страха? – омрачившую ее лоб, прежде чем она взяла себя в руки. Бледно-голубые глаза раскрылись шире.

– Дуэйн из… Коппер Фолз? Это… ремонтник? Я не…

Она собиралась солгать; Берд атаковал до того, как она успела это сделать.

– Миссис Ричардс, я знаю, что у вас с Дуэйном Кливсом были отношения.

На этот раз не нужно было внимательно смотреть, чтобы заметить ее реакцию: челюсть Адриенн Ричардс отвисла и с лица схлынули все краски. Ее руки впились в колени, словно когти.

– Вы знаете обо… – она вдохнула, сглотнула, – мне и Дуэйне. О нас. – Берд кивнул. Она медленно покачала головой, глядя в пол. Повисла долгая пауза. Заговорив снова, она не отрывала взгляда от ковра у ног Берда.

– Кто вам рассказал? – тихо спросила она.

– Парень по имени Джейк Каттер. Знаете его? – Адриенн отрицательно покачала головой с непроницаемым выражением лица. Берд поджал губы. – Вы знаете, что Дуэйн вас фотографировал? В весьма компрометирующий момент.

– О господи. – Она зарылась лицом в ладони. Берд равнодушно смотрел на ее волнения. Она думала, никто не знает. Она вдохнула и наконец-то посмотрела ему в глаза. – Вы видели фотографии?

– Нет, – сказал Берд. – Но Джейк Каттер видел. Может, не он один. У меня сложилось впечатление, что Дуэйн этого не скрывал. Скорее, хвастался.

Она сжала губы, потом внезапно встала и прошла перед ним, направляясь на кухню. Берд повернул голову, автоматически потянувшись к бедру.

– Мэм, что вы… а, – сказал он, когда она подошла к столешнице, взяла бокал и осушила его одним глотком. Он подождал, пока она налила себе еще один; в комнате было тихо, не считая позвякивания бутылки о край бокала и дыхания Адриенн, поверхностного и неровного, словно она пыталась сдержать слезы. Она вернулась с бокалом в руке, но поставила его, не выпив.

– Я не знаю, что сказать.

– Ваш муж знает?

– Нет-нет, – яростно замотала головой она.

– Когда вы в последний раз видели Дуэйна?

– Я… я не знаю. Шесть недель назад?

– В Коппер Фолз? – Она кивнула. – Не здесь? Вы когда-нибудь его сюда приводили?

У нее хватило наглости выглядеть возмущенной.

– Конечно нет, – резко ответила она.

– А ваш муж? Он общался с Дуэйном? Они контактировали?

– Нет! – Голос Адриенн стал визгливым. – То есть я не знаю, с кем Итан общается, но я не знаю, с чего бы… как я…

– А жена Дуэйна? Вы говорили с ней в последнее время?

– Лиззи? – Теперь она округлила глаза, заламывая руки на коленях. – А это тут при чем? О боже, она знает? Я не понимаю, что происходит. Почему вы об этом спрашиваете? Почему вы здесь?

Берд позволил вопросу повиснуть в воздухе. Он не мог отделаться от ощущения, что она что-то скрывала, но это было лишь чувство, такое же эфемерное, как запах ее духов. Не считая момента, когда она попыталась солгать об отношениях с Дэйном, не было ни одной вещи, на которую он мог указать, ни одного ответа, который был бы откровенной ложью, и, может, он ошибочно принимал ее стыд за уклончивость, потому что она точно не изображала шок и волнение от того, что ее уличили в измене. Реакция, когда он рассказал ей о фотографии, была подлинной. Даже теперь казалось, что она может в любой момент расплакаться.

Как будто в доказательство, Адриенн громко хлюпнула носом и вытерла его рукавом дорогого свитера. Берд поморщился. Если она думала, что это плохо, он уж точно даст ей настоящий повод поплакать.

– Миссис Ричардс, Лиззи Уэллетт мертва.

Она охнула:

– Что? Когда? Как?

– Мы все еще это выясняем, но ее нашли в доме у озера сегодня утром. Ее застрелили. – Он прервался для пущего эффекта. – А Дуэйн Кливс исчез.

– Исчез, – сказала она, прижав руку к груди. – О боже. Значит, поэтому… но вы же не можете думать, что я… то есть я едва знала Лиззи. Я просто снимала у нее дом.

– И спали с ее мужем, – ровным тоном сказал Берд, и она дернулась, словно он дал ей пощечину. – Дуэйн когда-нибудь говорил вам, что хочет закончить свой брак? Или, может, вы ему что-то говорили? Заставили его думать, что у него будет шанс на отношения с вами, если его жену убрать с дороги?

Адриенн гневно уставилась на него с чистым отвращением на лице:

– Вы не можете в это верить.

– На этой работе мы можем поверить почти во что угодно. Не поймите меня неправильно, я уверен, вы не хотели, чтобы он ее убил. Но, может, вы сказали что-то, не подумав. – Он похлопал ресницами, его голос стал легким, с придыханием – жестоко точной имитацией того, как говорила Адриенн. «О, Дуэйн, мы могли бы проводить вместе намного больше времени, если бы не твоя жена».

В ходе их короткого разговора Берд видел Адриенн Ричардс уязвленной, напуганной, загнанной – но она всегда себя контролировала. Но теперь она взорвалась.

– Как будто я бы такое сказала! – вскрикнула она. – Никогда бы так не сделала. Вы смеетесь? Что бы я делала с таким человеком? С таким, как он? Вы думаете, мне в жизни нужен долбаный Дуэйн Кливс? В этой жизни? Моей настоящей жизни? Вы думаете, я хочу, чтобы он был здесь, в этом доме? Чесал яйца и проливал пиво на мой диван за пять тысяч долларов? Отливал в мою кухонную раковину, потому что он слишком пьян и не смог найти туалет? Мы никогда бы не были парой. Мы едва ли принадлежим к одному виду. И если он этого не понимал, если он думал, что здесь для него есть какое-то будущее, то он еще тупее, чем я думала. Хотите знать, почему я с ним трахалась? Потому что мне было скучно, а он был там, вот и все.

Последнее предложение было почти криком, и Берд удивленно моргнул – как и Адриенн, выглядевшая будто проглотила пчелу. Это правда, подумал он. Вот она. Эта женщина никогда бы не рискнула своим будущим, чтобы помочь Дуэйну Кливсу.

Оставался только один вопрос – знал ли об этом Дуэйн.

– Ладно, – наконец сказал он. – Когда вы в последний раз связывались с Дуэйном?

– Мы арендовали дом этим летом, – вздохнула она. – Как и в прошлом году, только на этот раз мы пробыли там чуть дольше. Мы вернулись в конце августа. Я не помню точную дату, но после этого я не видела Дуэйна и не разговаривала с ним, – сказала она.

– А с Лиззи? Я слышал, она много времени проводила в доме, пока вы были там. Некоторые даже считают, что вы сдружились. – Он помолчал, потом добавил: – Конечно, они могли бы думать по-другому, если бы знали правду.

Адриенн холодно посмотрела на него, не ведясь на приманку, и Берд пожал плечами. Даже если он не мог спровоцировать ее на еще один взрыв, издевка была слишком хороша, чтобы устоять.

– Меня не особо волнует, что думают обо мне жители Коппер Фолз, – сухо сказала она. – Мы с Лиззи нормально общались. Дружелюбно. Мне искренне жаль слышать, что она умерла. Но дружелюбное общение не значит, что мы дружили. Она проводила время в доме, потому что я ей за это платила. И я не общалась с ней круглый год. В последний раз я с ней связывалась… – Она затихла, думая. – Может, месяц назад. Она отправила мне сообщение, что мы можем арендовать дом еще на неделю, прежде чем они закроют его на зиму. Я не знаю, почему. Полагаю, может, я когда-то сказала, что хотела бы посмотреть на озеро осенью, но я не говорила серьезно. Я просто поддерживала разговор. Я сказала, что дам ей знать, и я правда собиралась, но потом было много дел…

Берд немного выпрямился, вспомнив заметку в календаре Лиззи. «АР 7». Не оружие, а гость: Адриенн Ричардс, семь дней.

– Вы должны были приехать вчера, – сказал он.

– Да, но как я уже сказала, я не подтвердила бронь.

– А ваш муж?

– А что он? Он уехал.

– Он мог быть в Коппер Фолз прошлой ночью?

– Нет, – немедленно сказала она, а затем нахмурилась. – То есть я не знаю. Господи. Что вы хотите сказать? При чем здесь Итан?

Берд выглядел серьезным:

– Миссис Ричардс, у вас есть черный «Мерседес»? Большой внедорожник?

– Да.

– Где он?

– Мой муж его взял.

– Ладно. И где он?

– Я… я не помню. – Адриенн начала качать головой, часто моргая. – Или, может, он мне не говорил. Он не всегда мне говорит. Он сказал, что это деловая поездка на день или два, и что позвонит, когда сможет.

Берд вгляделся в ее лицо. Лгала ли она?

– Он звонил?

– Нет, – тихо сказала она.

– И когда он уехал?

Адриенн закусила губу. Ее голос стал едва громче шепота:

– Вчера.

– Вы не пытались ему звонить?

– Итан – важный человек, – сказала она, ее тон стал просительным. – Ему не нравится, когда я беспокою его во время работы.

Берд подавил желание закатить глаза.

– Ладно, – сказал он, смягчив тон. – Я бы хотел, чтобы вы ему позвонили. Пожалуйста. Сделаете это для меня?

Адриенн кивнула и достала телефон, прикоснувшись к экрану. Она встревоженно смотрела на детектива, поднеся его к уху, а затем снова нахмурилась.

– Сразу включается автоответчик, – сказала она, переведя звонок на громкую связь; комнату заполнил электронный голос, говорящий с середины предложения:

…недоступен. Оставьте сообщение после звукового сигнала.

– Хотите, чтобы я оставила сообщение? – спросила она, и в то же время у Берда начал жужжать телефон. Он выудил его из кармана и взглянул на экран. Шериф Райан из Коппер Фолз. Наверное, что-то о вскрытии.

– Повесьте трубку, пожалуйста, – обратился он к Адриенн. Она послушалась, выглядя растерянной.

– Вы меня пугаете, – сказала она, а затем более настойчиво добавила: – Вы меня пугаете. Я думала, вы хотели поговорить со мной. Почему вы спрашиваете об Итане?

Пока Берд взвешивал, что можно ей рассказать, его телефон снова зажужжал в руке. Он взглянул на экран, хмурясь: Райан не только оставил сообщение на автоответчике, но отправил еще и текстовое. Он открыл сообщение и замер.

«НАШЛИ МАШИНУ КЛИВСА. ВНУТРИ ТЕЛО. ПОЗВОНИТЕ СРОЧНО».

– Извините, мэм, – сказал Берд. – Пока что нам придется на этом закончить. – Он встал, выудив визитку. – Если ваш муж позвонит, попросите его связаться со мной.

Адриенн взяла визитку с ужасом на лице. Берд задумался о причине, потом вспомил: Она думала, никто не знает. Потрясенное выражение было не из-за мужа. Она просто беспокоилась, что он узнает, что она потрахивалась на стороне.

– Я не скажу ему, – сказал он, уже зная, что он нарушит это обещание, если у него будет шанс. Как минимум чтобы увидеть выражение лица Итана Ричардса, когда тот обнаружит, что его жена давала никчемной деревенщине, у которого лишь полторы ступни.

Но Адриенн не нужно было об этом знать.

Он вышел, пройдя мимо фоторграфии молодоженов в более счастливые времена. Он чувствовал на себе взгляд Адриенн, спускаясь по лестнице. Дойдя до двери, он услышал ее.

– Детектив Берд, – позвала она ему вслед. – Я в опасности?

Он задержался у входа, оглянувшись.

– Надеюсь, нет, мэм, – сказал он.

Отвернувшись от Адриенн Ричардс и выйдя в ночь, он с удивлением понял, что действительно надеется.

Глава 19

ГОРОД

Она провожала его взглядом, стоя у двери и обнимая себя, чтобы сдержать дрожь. Ночь стояла чудесная, неожиданно теплая, воздух мягко окутывал ее тело. Но она все равно дрожала. Она не могла не думать о том, как Иэн Берд посмотрел на нее при словах: «Я знаю, что у вас с Дуэйном Кливсом были отношения», как уголки его губ приподнялись, когда он описывал фотографию Адриенн как «компрометирующий момент». Самодовольное пренебрежение в его глазах. Он даже не пытался спрятать удовольствие от того, что унизил ее.

Представляю, как он смотрел бы на меня, если бы знал правду.

Она снова вздрогнула, впиваясь пальцами в предплечья. У нее в голове расчетливый голос сказал, что ей нужно быть благодарной, что предрассудки детектива насчет Адриенн сработали в ее пользу, особенно в моменты, когда она теряла контроль, говорила слишком много, позволяла эмоциям взять над собой верх. Радуйся, сказал голос, что он считает, будто уже знает, кто ты. Он думает, что понимает. И думая, будто понимает, Иэн Берд решил, что он увидел стыд, слезы напыщенной богачки, потому что ее поймали на горячем. Но она сдерживала не слезы; это был вой ярости. Слава богу, она смогла его приглушить. Если бы она ослабила контроль, начала кричать, она бы никогда не смогла остановиться.

Это правда: ей нужно радоваться, что все закончилось на этом, что полицейский уходит. Он не оглянулся, и она подумала, что это тоже хороший знак. Когда Берд появился, он был сфокусирован на Адриенн; теперь казалось, что он напрочь забыл о ней. Она наблюдала, как «Крузер» отъехал, исчезая за углом, а затем проследила за мягким движением деревьев в свете фонарей, когда наступила тишина. Она задержала дыхание. Мгновение спустя тишину нарушили приглушенные звуки городской жизни: электрическое жужжание уличных фонарей, отдаленный вой сирены. Но улица осталась пустой, она выдохнула с довольным «фух». Сначала она подозревала, что он попытается одурачить ее, спрятавшись за углом или в нескольких улицах отсюда, но больше так не думала. Пока что, по крайней мере, казалось, что Иэн Берд решил оставить ее в покое. А к тому времени, когда он попытается найти ее снова… что ж, все изменится.

Помогало, подумала она, что она солгала не обо всем. Мой муж уехал: правда. Он забрал «Мерседес»: правда. Адриенн хотела увидеть озеро осенью, а Лиззи, увидев возможность, предложила неделю в пик сезона, когда опадают листья: тоже правда.

Но Адриенн не забыла. Господи, она бы хотела. Это могло бы быть правдой: что Адриенн проигнорировала предложение Лиззи и попросту забыла о нем. Это было очень в стиле Адриенн. Но нет: она сказала Лиззи придержать неделю для них, и они с Итаном приехали в Коппер Фолз предыдущей ночью как раз вовремя. Вовремя, чтобы все пошло совершенно, необратимо не так. И каким это было облегчением, когда Берд наконец сказал слова – Лиззи Уэллетт мертва – и она могла перестать притворяться, что не знает, притворяться, что ее там не было. У нее ушли последние капли самообладания, чтобы не начать прыгать как сумасшедшая и кричать: «Мертва, мертва, и он тоже мертв!»

Я не знаю, где Итан.

Еще одна ложь.

Она заперла дверь. Поднялась по лестнице, не обращая внимания на снимок, привлекший внимание Берда, и решительно прошла мимо. В спальне она подошла к кровати, заправленной чистым бельем всего час назад, когда она все еще представляла, что им светит какой-то счастливый конец. Она осторожно подняла подушку.

Вжалась в нее лицом и закричала.

Весь день она репетировала свои реплики, рассказывала себе историю, повторяла слова, пока они не начали казаться правдой. Вот такая она: женщина, которая проснулась, думая о возможностях. Которая понимала, что ей нужно взять все под контроль. Женщина, которая провела день, строя планы, чтобы обезопасить свое будущее. Я не хочу быть одной из тех женщин, которых жизнь застает врасплох.

И после всего этого она почти такой стала.

Почти.

Но теперь она видела с почти невероятной ясностью. Она знала, как все должно быть, потому что у нее кончились варианты – это осознание должно было пугать, но лишь освободило ее. Все двери захлопнулись, все выходы закрылись, кроме одного. Только одного. Один шанс из этого выбраться, если она достаточно сильная, чтобы им воспользоваться.

Хотя она не могла этого знать, инстинкты ее не подвели. К двум часам ночи Берд был почти в двухстах милях от нее; он не видел большого, черного «Мерседеса» подъехавшего на дорожку за домом Ричардсов и вставшего рядом с «Лексусом». Он не видел высокого, коротко стиженного мужчину с однодневной щетиной, осторожно оглядывающего темные окна ряда домов по обе стороны от дома номер семнадцать и возившегося в поисках ключа от задней двери. Она сказала ему держаться подальше до утра, но он не послушал.

Он никогда, мать его, не слушал.

Она услышала скрип двери и его тяжелые шаги на лестнице, прерывающиеся и нетвердые, шорох его пальцев о стену, когда он потянулся опереться. Она различила, как он ступил на лестничную клетку, а затем увидела его в тени, шатко минувшего фотографию с медового месяца и появившегося в гостиной. Он тяжело дышал и потел; она чувствовала этот едкий, кислый запах, ранний признак приближающейся ломки. Скоро он будет мокрым насквозь, с влажными волосами, подмышками, будет трястись и стонать от боли. Она терпеливо ждала, пока он прошел к спальне, не заметив ее фигуру, появившуюся из теней и прошедшую следом. Он врезался в стену, промахнувшись мимо дверного проема, и вгляделся в сторону кровати.

– Черт, – пробормотал он. Потом громко прошептал: – Эй? Ты здесь?

– Привет, – сказала она позади него, заставив его вскрикнуть и обернуться.

– Господи! Какого хрена?! Я думал, ты спишь. Ты меня до чертиков напугала.

– Ты должен был дождаться утра, – сказала она. – Разве я тебе не говорила?

– Я не знал, куда мне идти. – Он неловко переступил на месте. – Я боялся потеряться, а потом… и я все равно себя плохо чувствую. Я не хотел всю ночь блевать в каком-то дерьмовом мотеле. – Он прищурился в темноте. – Я тебя почти не вижу. Что случилось? С полицией? Они…

– Приходил детектив. Мы поговорили. Я ничего не сказала.

Он прислонился к стене, обмяк от облегчения.

– Пойдем, – позвала она. – Я хочу кое-что тебе показать.

Он последовал за ней со стоном. Из спальни и дальше по коридору. В кабинет. Она прошлсь пальцами по лампе на столе, и комнату озарило мягкое свечение. Он прислонился к дверному косяку, массируя виски.

– Мне хреново.

– Я быстро. – Она исчезла за столом, встав на колени. Прикоснулась к клавиатуре.

Он прочистил горло:

– И что детектив? Как ты и думала? Искал Итана?

– Нет, – сказала она, не поворачиваясь. – Он искал тебя.

Дуэйн Кливс, потеющий, больной и все еще в слишком маленьком ему университетском свитшоте Итана Ричардса, опустил руку ото лба и уставился на нее с раскрытым ртом.

– Видишь ли, он думал, что ты приедешь сюда. – Она сделала глубокий вдох и повернулась с яростью в глазах. – Потому что ты просто не мог удержаться, не так ли? Тебе нужно было рассказать своим идиотским дружкам, включая того долбаного говнюка-наркоторговца, что ты трахаешь богатую городскую суку, которая сняла у тебя дом. Вот что мне сказал полицейский. – Она не сводила с него глаз, пока он глазел на нее. Слева от нее замок сейфа открылся с едва различимым щелчком. Ее голос стал протяжным и певучим. – А и Д, Дуэйн и Адриенн сидели на трубе, Т-Р-А-Х-А-Л-И-С-Ь. Полицейский сказал, что ты хвастался этим. Сказал, что ты показывал фотографии. Это правда? Ты снимал это?

– Послушай, – сказал он паническим голосом. Торопливо отступил назад. – Послушай, просто позволь объяс…

Она повернулась к нему, и он замолчал. Замер на месте. Его глаза, стеклянные и огромные в полутемной комнате, были сфокусированы на предмете в ее руках. Темном, блестящем и заряженном.

Что ж, вы только посмотрите.

– Погоди, – сказал он.

Она отщелкнула предохранитель.

– Лиззи, – сказал он.

Она покачала головой.

– Уже нет, – сказала она и нажала на курок.

Часть 2

Глава 20

ЛИЗЗИ

Я говорила вам, что смерть делает человека честным.

И я сказала правду.

Я просто рассказала не все. Неполная правда это все еще правда, поэтому я опустила несколько деталей. Не только о том ужасном дне на озере, но и о том, что было до. Я не говорила вам, как плохо привязанное бревно скатилось с грузовика на моего мужа, раздробив ему кости, и как когда я ехала в больницу – ту же, где двумя годами ранее я прижимала к себе тело моего мертворожденного ребенка – я почувствовала короткую, насыщенную вспышку удовлетворения, что Дуэйн тоже что-то потерял.

Я не рассказывала вам о первом разе, когда я нашла его в отключке на нашей кровати с резиновым жгутом, все еще обвязанным над предплечьем, или о волне отвращения и презрения, охватившей меня, когда я наклонилась проверить, дышит он или нет. Я не говорила, как поднесла палец к его ноздрям и, почувствовав чертово тепло его поверхностного дыхания, ненадолго задумалась, насколько тяжело будет зажать ему рот и нос рукой и держать, пока он не задохнется.

Я не рассказывала, как в тот момент я наклонилась и прошептала: «Надеюсь, ты сдохнешь», так тихо, что я сама едва расслышала слова, так тихо, что он точно не мог меня услышать, и как я чуть не закричала, когда его веки затрепетали и он пробормотал в ответ: «Я надеюсь, мы оба сдохнем». И потом он повернулся на бок, облевал подушку и отключился, а я стояла с открытым ртом, ощущая себя, будто в тот момент проиграла все интеллектуальные споры, когда-либо возникавшие между нами.

Я не рассказывала вам, как жизнь с ним была похожа на соревнование, где каждый бросал другому вызов моргнуть первым. Как это стало почти предметом гордости, насколько мы делали друг другу больно и все равно оставались вместе. Это как пить яд год за годом, пока не забудешь, каково пить что-либо еще, и тебе даже начинает нравиться вкус.

Я никогда не спрашивала, но думала, что были, вероятно, другие женщины за прошедшие годы. Все изменилось после выкидыша, больше всего – секс. Сначала он прикасался ко мне только пьяным, вернувшись домой из «Стренглерс». От него несло пивом, под ногтями была грязь, он подходил сзади, пока я стояла с тряпкой у раковины. Раздвигал мне ноги коленом, нагибал меня на месте. Я знала, что меня трахают из ненависти; самое грустное, что когда он совсем перестал меня трогать, насколько бы сильно ни напивался, я скучала даже по этому. Электрические разряды, которые я ощущала, когда он подходил ко мне со злобной похотью в глазах, исчезли. Сначала я думала, это из-за несчастного случая, потому что доктор предупредил нас о возможной проблеме – он назвал это «побочными эффектами травмы», просто заумные слова, описывающие обычный вялый член. Но через несколько месяцев на барбекю у кого-то на заднем дворе я пошла в туалет и застукала Дуэйна с Дженнифер Веллстуд. Он сидел на унитазе со спущенными штанами, а она дергала его хер обеими руками, и из того, что мне удалось увидеть, прежде чем она заорала и я захлопнула дверь, там все нормально стояло.

Но я не знала, что он изменял мне с ней. Не наверняка. Не до того, как Иэн Берд бросил это мне в лицо, думая, что унижает Адриенн, когда на самом деле он заставил меня взглянуть на то, чего я старательно пыталась не замечать. Может, мне стоило догадаться. Может, я просто не хотела. Оглядываясь назад, я вижу знаки везде. Запах ее духов у нас дома, такой сильный, что он никак не мог исходить от ее вещей, похороненных у меня в шкафу. Длинные, длинные волосы – рыжеватые, как у меня, но ломкие и с половиной дюйма отросших мышино-серых корней. Забивающие слив в доме на озере, прилипшие к мебели везде, где она клала свою идиотскую голову. Они каким-то образом вплетались в ткань так, что даже пылесос не мог их вытянуть, и мне приходилось вытаскивать их по одному вручную. Когда я нашла их на одежде Дуэйна, в его машине и на подушке, я сказала себе, что просто разнесла их сама. На себе. Это ведь я проводила с ней слишком много времени. А об альтернативе нельзя было и думать.

Мой муж трахался с Адриенн; Адриенн трахалась с моим мужем.

Это все еще звучит невозможно. Смешно. Это звучит как чертовски извращенная шутка.

Но мне стоило догадаться. Я могла бы догадаться. Всегда можно понять, где была Адриенн.

И я знаю, как это выглядит: будто мы с Дуэйном спланировали убить богатую парочку и сбежать с их деньгами. Кажется, что я втерлась Адриенн в доверие, притворилась ее подругой, выучила ее привычки, акцент и пароль от телефона, просто чтобы украсть ее личность после того, как выстрелила ей в лицо. Я даже придумала, как стать больше похожей на нее, так же укладывать волосы и обводить губы вне контура, чтобы они казались больше. Но господи, это не потому, что я желала ей смерти. Это потому, что я хотела ее жизнь. И разве я не говорила вам, что всегда хорошо притворялась? Было так легко представить, как я выскальзываю из своего маленького грустного существования в ее. Я так отчетливо воображала, как это возможно. Вы видели эти фильмы, где замарашка снимает очки, выщипывает брови и – пуф, она магически превращается из серой мыши в кого-то, на кого стоит смотреть. Это были мы, я и Адриенн. Она была «после», а я – «до».

Дуэйн посмеялся мне в лицо, когда я впервые сказала об этом, чувствуя себя ранимой в то первое лето, после доставки им первой закупки продуктов. Слова только слетели с моих губ – «Тебе не кажется, что мы немного похожи?» – как он рассмеялся так сильно, что начал задыхаться, а я смотрела в пол и чувствовала, как краснеют щеки.

– В твоих мечтах, – сказал он. – Может, после пластических операций на миллион долларов.

Но миллиона не потребовалось. Даже не близко. Я знаю точную сумму, которая стерла единственное значимое различие между мной и Адриенн Ричардс: пятьсот долларов. Столько стоили инъекции, заполнившие впадины у меня под глазами, и самое смешное – именно она сказала мне это сделать. Я до сих пор слышу ее голос, как всегда самый приторно-сладкий, когда она оскорбляла тебя под видом комплимента: «Детка, я давно колю себе ботокс, чтобы остановить старение. Хотела бы я быть больше похожей на тебя и просто не заморачиваться, как выгляжу. Эти мешки под глазами сводили бы меня с ума. Знаешь, сейчас это исправляют».

Я сделала это как раз перед Рождеством, пока Дуэйн предпринимал свою единственную вялую попытку завязать. Он нашел краткосрочную реабилитацию в Бангоре, пятидневный детокс; он сказал всем, что уезжает на охоту, чтобы его мать не узнала правду. Я проехала за ним на машине до реабилитационного центра и убедилась, что он вошел. Но вместо того, чтобы вернуться домой, поехала дальше. Вдоль побережья, пока не нашла шикарный маленький городок, о котором прочла на каком-то туристическом сайте, куда приезжали богатые дамочки с подругами на «девчачьи выходные» – чтобы прогуливаться по галереям, дегустировать вина и накачивать лицо филлерами, прежде чем отоспаться в отеле на берегу. Я переночевала там в единственном месте, открытом после окончания сезона, прошлась по милым улочкам, где большинство магазинов и галерей закрылись на зиму, и притворилась кем-то другим. А на следующее утро перед отъездом я воспользовалась деньгами, заработанными на аренде дома Адриенн Ричардс, чтобы стать чуточку больше похожей на нее. Как я могла бы выглядеть, если бы не вышла за наркомана – который, к слову сказать, уже сбежал из реабилитации меньше чем сутки спустя и в тот самый момент разъезжал по чужому городу в поисках другого укола. Если бы я знала, что Дуэйн уже сорвался, может, я бы сказала мужчине со шприцом остановиться. Но я не знала, чему я рада. За одну ночь инъекции стерли десятилетие беспокойства, боли и плохих решений. И это сделал стоматолог. Мне было все равно, у него было дешевле, чем в дорогих медицинских спа, расположенных в маленьком молле на окраине города. Он даже сделал мне бесплатную чистку зубов.

Никто не заметил, конечно же. Когда видишь одинаковые лица каждый день, год за годом, наступает момент, когда это все так знакомо, что уже не замечаешь, как они выглядят. Как давно женатая пара, слишком близкая, слишком неразлучная, чтобы замечать все мелочи, медленно оставляемые временем на их лицах. На меня уж точно никто не смотрел достаточно внимательно, чтобы заметить разницу, – только Дженнифер, но она заметила синяки на следующий день, когда пришла вернуть жаровню, о которой я совсем забыла. Мы не выяснили отношения и даже не говорили о том инциденте на барбекю, поэтому она всегда нервничала в моем присутствии, словно думала, что я начну кричать или бить ее, или все сразу. Я никогда не утруждалась объяснять ей, что у меня не было энергии злиться. Поймать моего мужа на унитазе, когда ему дрочила местная парикмахерша, казалось мне почти поэтичным, еще одним напоминанием от судьбы, или Бога, или кого бы то ни было, что все могло, станет и будет становиться хуже. И вот что я вам скажу: могу поспорить, теперь ей стыдно. Она, наверное, думала, что Дуэйн меня бьет. Не смешно ли? Мне почти хочется, чтобы так было на самом деле. Не потому, что я это заслужила, а потому что, может, если бы он меня бил, я бы ушла.

Правда в том, что я не хотела ее убивать. Вы, наверное, мне не верите, я, возможно, себе бы тоже не поверила. Но вся моя зависть была направлена не на нее. Это была моя безумная фантазия выпутаться из моего дерьмового брака, дерьмового всего: жизни, полной фальстартов, упущенных возможностей и растраченного впустую потенциала, ставшей лишь поучительной историей. Я не хотела убивать Адриенн. Что бы я делала без нее? Как я могла улучшить свою жизнь, если бы не было ее, чтобы показать мне, что такое это «лучше»? Она вдохновляла меня. При каждом взгляде на нее мне все легче было представлять, что еще не поздно, что я могла бы стать кем-то другим. Я представляла, как уношусь из города в большой черной машине с водителем, прихлебывая шампанское на заднем сиденье, или, может, я была бы за рулем кремового кабриолета с опущенным верхом. Я представляла, что подожгу свалку, когда буду уезжать, брошу из окна коктейль Молотова, отправлю воздушный поцелуй расползающемуся пламени, которое бы увеличилось и стало ярче в зеркале заднего вида. Уничтожу последнюю связь моего отца с этим дерьмовым городом в надежде, что он когда-нибудь тоже уедет. Я заплатила тому стоматологу с иглой, чтобы он показал мне другую жизнь, помог мне выглядеть так, как я выглядела бы, приняв другие решения. Если бы я вышла замуж за богача с состоянием, создающим приятный слой между тобой и миром, такой мягкий и толстый, что ничто не может ударить тебя достаточно сильно, чтобы оставить след. Адриенн была на пять лет старше меня, но это у меня были усталые глаза и две борозды несчастья между бровей.

Поэтому да, я представляла, что становлюсь ею. Я жаждала любых деталей, помогавших сделать фантазию более аутентичной. Я практиковалась говорить как она, изображая ее низкий, шелковистый голос, самодовольный, как мурчание кошки. Я двигалась как она, раскачивая бедрами в походке человека, которому никогда в жизни не приходилось спешить и кто знал, что за ним наблюдают с завистью все присутствующие. Я смотрела ее тупые видео в Инстаграме, где она озвучивала свой завтрак или тренировки для аудитории, либо ненавидевшей, либо обожавшей ее в пропорции пять к одному. «Приветики!» – щебетала она.

Я повторяла это шепотом – приветики – и представляла себя во всех местах, где была она. В большом каменном городском доме со столешницами из белого мрамора и подземным бассейном; на широком крыльце где-то под линией Мэйсона – Диксона[6], попивая сладкий чай в тени большого дуба, окутанного кружевным испанским мхом. Я представляла, как протягиваю руку, чтобы полюбоваться красивым маникюром и мягкой кожей. Я представляла, как сплю в ее кровати, ем ее еду, глажу ее кота.

Я представляла, как живу ее жизнью.

Поэтому в моих мечтах Адриенн не могла умереть. Она не могла. Она была мне нужна, чтобы показать, как жить. Мне нужно было, чтобы она мягко ступала передо мной, оставляя миленькие следы, по которым я могла бы пройти. Она была архитектором моей фантазии, и это никогда не подразумевало в себе ее убийство. Я не знала, что сделаю это, не знала, что смогу.

Я не знала, пока у меня в руках не оказался пистолет.

Я не знала, пока не нажала на курок.

И я бы никогда этого не сделала, если был бы другой выход.

Конечно, теперь я знаю, что красивая жизнь Адриенн, эти миленькие следы, по которым я мечтала пойти, больше похожи на дорогу разрушения, ведущую в пустую комнату. Мне пришлось буквально провести день в ее обуви – которая, по иронии, оказалась на полразмера меньше моей, – чтобы понять, каким она была вампиром. Суккубом. Черной дырой, всасывавшей внимание, энергию, любовь и выплевывавшей это в виде отфильтрованной, приправленной хештегами рекламой жизни, которую она даже не ценила. Представьте, что у вас все это есть, а вы делаете с этим так мало. Представьте, что у вас все это есть, а вы все еще берете, берете, берете. Даже когда то, что вы хотите, принадлежит другому. Представьте, вы настолько уверены в значимости своего желания, что правила к вам не применяются. Представьте, что всю жизнь вам сходило это с рук. В тот день на озере она пригрозила забрать у меня все.

Представьте, как она удивилась, когда деревенская сучка вроде меня снесла ей всю хренову башку.

Хотите честности? Вот она: теперь, когда все сделано и ничего уже не вернешь, я не сожалею.

Я говорила вам, что Лиззи Уэллетт мертва. Так и есть. Я прикончила ее. Ее больше нет, во всех смыслах, имеющих значение. И она не одна. Четыре жизни закончились в тот день на озере, так или иначе.

Но остался один выживший. Женщина с двумя именами или без имени, смотря как это воспринимать. Я все еще пытаюсь понять, кто она. Поэтому это ее история. Моя история. Правдивая история.

И она не окончена. Даже не близко.

Глава 21

ЛИЗЗИ

ОЗЕРО

Я знала только, что мой муж кричит. Я слышала эти вопли с момента, как ответила на звонок, не злобные, а льющиеся бессвязным потоком сознания со всхлипами, стонами – Лиззитытамдерьмодерьмотебенадоприехатьпрямосейчаспожалуйстачертдолбанаяжехерня – от которого у меня волосы по всему телу встали дыбом, хоть я разобрала только свое имя и еще одно слово. Все дело было в этом «пожалуйста». Этим словом Дуэйн не пользовался, особенно не со мной и тем более не так. В последний раз, когда я его слышала, он кричал на фоне с раздробленной ногой, пока его дружки по работе вопили в трубку, что мне нужно встретиться с ними в больнице.

Я помню это «пожалуйста». Оно напугало меня до чертиков.

Может, поэтому я схватила ружье.

Иногда казалось, что смысл моей жизни – строить маленькие замки, сажать маленькие сады, просто чтобы Дуэйн все растоптал и разрушил. Даже не специально и не из злого умысла; он просто был неуклюжим, эгоистичным, глупым животным, которое не понимало, что у каждого действия есть последствия. Которое никогда не думало, как одно маленькое проявление жестокости или доброты могло разойтись, увеличиваясь, становясь громче, пока не сломает все. Но кто я, чтобы судить? Я тоже никогда не понимала. Пока не было поздно. Дуэйн не играл в бейсбол на уровне штата, потому что остался в Коппер Фолз и женился на мне. Он потерял половину ступни на той работе на лесопилке, которую нашел, потому что у него были беременная жена, счета и не было высшего образования. Он подсел на таблетки из-за несчастного случая. Он перешел на наркотики, когда таблетки кончились.

И Адриенн – эта богатая, самодовольная, заносчивая сука, которая так отчаянно хотела сбежать от скуки своей жизни, что готова была принимать что угодно, даже героин, – она знала, что Дуэйн мог добыть для нее наркоту, потому что я ей об этом рассказала. Я сидела с ней, попивала «Шардоне» и трепалась. Обо всем, что случилось, излагая бесконечную сагу сломанных мечтаний, изломанных тел, таблеток, игл и боли, которая была словно маленький механический театр, просто щелкающий дальше. И если отодвинуть занавес, там была я. Каждый раз. Все разы. До самого начала, до первого момента, где все пошло не так.

Было логично, что в конце тоже была я. Что это я, не Дуэйн, держала ружье. Дергала за ниточки. Делала выбор, как столько раз до этого, прибрать бардак, устроенный моим мужчиной. И я уже лгала ради него, крала ради него. Может, это было неизбежно, что я убила ради него.

Я не помню, как сняла ружье со стены, когда уезжала. Не помню, как зарядила его. Но я подъехала к дому на озере, оглянулась, и оно было там. На пассажирском сиденье. Будто прокатилось за компанию. Дуэйн ждал меня снаружи, расхаживая с безумными глазами. Я ощутила вспышку гнева, а затем страха: большой черный внедорожник Ричардсов был аккуратно припаркован возле дома. Наши гости приехали. И если Дуэйн не был болен или ранен, то панический звонок относился к чему-то – кому-то – еще.

Я вышла из машины с ружьем в руках. Я не помню, что сказала ему; я помню, что он указал на дом и сказал: «Она в спальне». И я побежала сквозь открытую дверь, не зная, что ждет меня внутри. Понимая только, что все плохо, хуже плохого, чтобы мой муж признал, что нуждается во мне.

Адриенн свернулась на краю кровати, держа ноги на полу, по ее медлительности мне сразу стало ясно, что она обдолбана. Передозировка, подумала я. Она что, нашла наркотики Дуэйна? Или он ей их дал? С чего бы еще он так паниковал – и как он мог быть таким идиотом? Я отставила ружье и окрикнула его, спрашивая, сколько она приняла, сколько он ей дал, вызвал ли он «Скорую». Если они приедут быстро, они могли бы вколоть ей Наркан. Я встала на колени, схватила ее за плечо и сильно встряхнула. Она посмотрела на меня огромными черными зрачками, приоткрыв рот. У нее под мышкой виднелось смазанное пятно высохшей крови, темно-красное и круглое, а у ее ног лежал резиновый жгут. Глаза были стеклянными.

– Эй! – закричала я ей в лицо. – Оставайся со мной! Не спать!

Она дернулась. Ее большие голубые глаза широко раскрылись, глядя поверх моего плеча, фокусируясь на Дуэйне.

– Мне, – сказала она и сделала глубокий вдох, прежде чем выдать остаток предложения одним долгим медленным вздохом: – Поооооолный пиииииииииздец.

Ее глаза метнулись в сторону террасы. Я встала и повернулась к Дуэйну, который согнулся, уперевшись руками в колени и тяжело дыша.

– Дуэйн? – сказала я. – Я не понимаю… она что – ты – какого хера происходит?

Адриенн еще раз глубоко вздохнула, снова выдала мягким вздохом:

– Он снаружи. – У нее изо рта кисло пахло; я подумала, тошнило ли ее уже или скоро стошнит.

– Дуэйн здесь, – сказала я, но они с Дуэйном разом замотали головами. Он выпрямился и жестом позвал меня за собой.

– Не я, – сказал он. – Он. Муж.

Адриенн уперлась руками в кровать – уже застеленную бельем из мягкого хлопка, которое я заказала специально для нее, когда она пожаловалась, что белье в доме на озере было слишком шершавым? – и с пыхтением села. Она обнажила зубы в гримасе усилия, поворачиваясь взглянуть в окно.

– Итан, – сказала она. Затем моргнула так медленно, что на это ушло несколько секунд: густые ресницы опустились, потом поднялись лишь наполовину. Она сжала губы? и в ее голосе прозвучала надежда: – Может, он уже не мертвый.

Итан Ричардс лежал на середине длинной лестницы, начинавшейся на террасе и круто спускавшейся по искусственному берегу к озеру. Он упал головой вперед, и хоть крови не было, но неподвижность его тела на оживленном фоне движущихся от ветерка воды и поскрипывающих деревьев не оставляла сомнений. Одна нога под ним была согнута под неестественным углом, а спереди на штанах виднелось темное пятно мочи. Голова была хуже всего: она свисала над краем одной ступеньки под ужасающим углом, болталась, словно кости его шеи раздробились так сильно, что только кожа удерживала ее. Его открытые глаза невидяще смотрели на озеро. Последним, что он увидел, если был еще жив при приземлении, было огненное скопление меняющих окрас деревьев на другом берегу и яркие отблески солнечного света на холодной темной воде.

Даже при учете мертвого тела, неловко распластанного на полпути к земле, было красиво. Аж дух захватывало. То, что я сказала Адриенн, было правдой: это мое любимое время года.

У меня закралось ощущение, что это последний раз, когда я им наслаждалась.

– Как это произошло? – тихо спросила я. Я все еще молилась, даже тогда, что, может, это был несчастный случай, хоть каждый инстинкт говорил мне, что все намного хуже. Адриенн была обдолбана – ей понадобилось бы несколько часов отоспаться, прежде чем я могла ожидать от нее каких-то ответов – но Дуэйн был трезвым и на его лице читался чистый ужас: взрослая версия того, как он выглядел, убив Лоскутка много лет назад. Он все время поглядывал в сторону спальни, и я осознала, что он, должно быть, помог Адриенн уколоться, прежде чем подготовить наркотики для себя. Дамы вперед.

– Я облажался, – сказал он. У него были красные глаза, он то и дело хватался за голову, как будто пытаясь удержать разваливающийся череп.

Я прошла вперед, чтобы получше рассмотреть тело Итана. Даже с высоты, в двадцати футах, я видела едва проклюнувшийся синяк на челюсти. У Дуэйна на щеке был такой же.

– Он первым ударил, – сказал Дуэйн. Я резко обернулась к нему.

– Поэтому ты столкнул его с долбаной лестницы?

– Нет, я… – начал он, но затем яростно замотал головой. – Я не хотел. Я защищался. Просто хотел, чтобы он отстал. Я не думал, что он умрет.

– Почему вы вообще дрались?

Дуэйн отвел глаза. Я думала, ему просто стыдно, но теперь я сомневаюсь. Полагаю, я никогда не узнаю, что случилось, за чем он их застукал. За приемом героина или сексом или, может, и тем, и другим. Мне ответил сладкий голос Адриенн.

– Итану не нравится, когда я пробую что-то новое, – проворковала она. Ей удалось слезть с кровати, и она стояла, опираясь о косяк раздвижной двери, выходящей на террасу, спрятав одно обнаженное колено за другим. – Он не должен был знать. Он должен был быть на лодке. Ему нравится лодка. – Она подняла руку, словно в замедленной сьемке, указала пальцем на Дуэйна, что выглядело как самое томное обвинение. – Ты сказал, что он на лодке.

– Был, – сказал Дуэйн и беспомощно посмотрел на меня. – Я колол дрова, когда они приехали. Я впустил их, как ты и просила, он сказал занести чемоданы, потому что он сразу хотел поплавать на каяке, пока еще было солнечно. Я видел, как он спустил его на воду, но, наверное, передумал. Он вошел прямо когда… но она хотела этого. Это была ее идея!

У Адриенн снова опускались веки.

– Мне нужно прилечь, – сказала она. – Я странно себя чувствую. В этот раз ощущается по-другому. Руки такие тяжелые.

– В этот раз? – спросила я сквозь сжатые зубы, глядя на Дуэйна. – Сколько раз она это делала?

– Не знаю. Несколько, – заскулил он.

– С какого времени?

– С лета, – сказал он. – Она попросила.

– Она много чего просит, – прошипела я.

Адриенн издала квакающий звук, что-то среднее между рвотным позывом и отрыжкой. Я повернулась, увидев, как ее щеки раздулись, а потом вернулись в норму, когда она сглотнула блевотину. Она поморщилась и сделала несколько осторожных шагов, держась двумя руками за перила, чтобы взглянуть на тело внизу. Деревья поскрипывали. Озеро блестело. Итан Ричардс все еще был мертв.

– Ты его убил, – сказала она все тем же медленным, сонным голосом. А затем почти задним числом добавила: – Вау.

Это «вау» стало последней каплей. Я засунула кулак в рот, чтобы подавить взрыв истерического хохота. Мой отец построил эту лестницу своими руками. Теперь Итан Ричардс валялся на ней со сломанной шеей, а его жена была настолько обдолбана, что могла лишь отрыгивать и говорить «вау».

Адриенн поплелась обратно в дом.

– Нам надо вызвать полицию, – сказала я.

Дуэйн побледнел:

– Но…

– Мы должны. Прямо сейчас. Это уже выглядит плохо, что вы не позвонили им сразу, и она это поймет, когда отойдет. Если она не вызовет полицию сама…

– Она уже вырубалась, когда это случилось, – перебил он. – Ты ее видела. Она будет такой еще минимум час. И я все равно отключил телефон после того, как позвонил тебе. На всякий случай.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. Он звучал почти гордым собой, но хуже всего было выражение его лица: мрачное, напуганное и виноватое, да, однако в нем читалась еще и надежда. Мой муж позвонил мне, а затем отключил телефон, зная, что я прибегу, и думая, что я исправлю неисправимое. Мне хотелось его ударить. Хотелось кричать. Зачем он притащил свою зависимость сюда – к Адриенн, на озеро, в дом, который я считала дорогой к лучшей жизни? В дом, который мой отец отдал мне, мне одной, чтобы в любой ситуации у меня была по крайней мере одна вещь, одно место, принадлежащее лично мне.

Теперь оно не будет моим. Не когда все это кончится. Дуэйн об этом позаботился. Я читала мелкий шрифт на договорах об аренде, где говорилось, за что можно попасть под суд, если кто-то пострадает на твоей территории. Несчастные случаи были исключены. Мужья-наркоманы, сталкивающие миллиардеров с лестниц, – нет. Он, наверное, отправится в тюрьму, скорее всего, надолго, но я тоже получу свой пожизненный приговор. Все, над чем я трудилась, жизнь и будущее, которые я наконец-то начала строить в месте, где их так сложно организовать, были на грани краха.

Я тяжело опустилась на один из стульев и опустила голову на руки. Дуэйн присел возле меня.

– Нам просто надо согласовать историю, – сказал он. – Чтобы они поняли, что это был несчастный случай.

– Несчастный случай? – огрызнулась я. – Ты столкнул его с лестницы и сломал ему шею. В какой Вселенной это несчастный случай?!

Дуэйн схватил меня за руку и настойчиво вгляделся мне в лицо:

– Но все было не так! Я не сталкивал его с лестницы. Я его ударил, он вроде как отшатнулся назад, а потом упал с лестницы. Разве это не значит, что это несчастный случай? Типа, юридически?

– Нет, – сказала я. – Господь боже. Юридически ты, мать твою, убил человека. И что насчет наркотиков? Мы скажем полиции, что это тоже несчастный случай? Ты бежал по дому с полным героина шприцом, споткнулся, упал на Адриенн и игла попала в вену?

– Это не смешно, Лиззи.

– Я и не смеюсь, Дуэйн. Что, по-твоему, я должна была сделать, приехав сюда?

– Я не знаю! Я думал, у тебя будут идеи! Ты же такая охрененно умная, да? Ты всегда так себя ведешь, словно ты намного умнее меня! – Теперь он кричал, брызгая слюной, оседавшей в его бороде. Он встал, начал расхаживать, а его голос стал хриплым: – Я не плохой человек. Я не плохой человек! Я просто ошибся! Они не могут меня посадить за одну ошибку!

– О, Ди-Джей, – сказала я надломившимся голосом. Я много лет не называла его этим прозвищем. – Конечно, могут. И ты знаешь, что хорошо? Ты позвонил мне, и теперь я соучастница. Теперь все так выглядит, будто я была частью этого. Поэтому, наверное, мы оба отправимся в тюрьму. Ты и меня подставил.

Дуэйн втянул губы, вздохнул и опустился на стул рядом со мной.

– Наверное так и есть, – сказал он просто. Он посмотрел на меня со странной кривой улыбочкой. – Я подставляю тебя. Ты подставляешь меня. Снова и снова. Это просто вся наша долбаная жизнь, не так ли? Так и делаем. – Он вздохнул. – Ладно. Хочешь вызвать полицию?

Я посмотрела на озеро. Солнце опускалось ниже, отбрасывая длинные, глубокие тени на воду. Где-то на противоположном берегу начала кричать гагара, будто истерически смеясь наедине с собой. Мы сидели, слушая, а затем оба подпрыгнули, когда в ответ ей крикнула птица где-то поблизости. Зовя свою пару. Они вскрикивали вместе, пока бриз усиливался, а деревья скрипели и стонали над нами. Из спальни позади нас донесся тихий храп Адриенн. Я на мгновение задумалась, смогу ли свалить все это на нее. Сказать, что мы приехали в дом их поприветствовать и нашли их в таком состоянии: одну обдолбанной и спящей, другого мертвым. Полиция могла бы в это поверить, подумала я… на пять секунд, пока Адриенн не проснется и не растреплет все.

Я вздохнула.

– Заткнись и дай подумать, – сказала я.

Он послушался.

Два часа спустя, ближе к закату, Адриенн проснулась. Я стояла в дверном проеме, наблюдая за ней. Она с трудом села, но на ее лице больше не было замешательства или сонливости, когда она посмотрела на меня. Я неловко переступила с ноги на ногу. Она прищурилась и кашлянула.

– Я думала, полиция уже здесь, – сказала она. – Мой муж мертв, не так ли? Я знаю. Дуэйн его убил. Я все видела. Почему они не здесь?

Я шагнула в комнату:

– Мы ждали, пока ты проснешься. Нам надо поговорить.

– Поговорить о чем? – выплюнула она, потирая глаза. – Господи, который час? И где Итан? Он что… просто валяется там? Вы оставили его там?

– Об этом мы и хотим с тобой поговорить, – сказала я, оглядываясь через плечо в коридор. Настало время выхода Дуэйна: я позвала, и он вошел в комнату, сделал несколько шагов к Адриенн, прежде чем передумать и неловко остановиться на середине между нами. Он перевел взгляд с меня на нее, а потом обратно.

– Послушай, – сказал он. – Мы все в этом замешаны.

– Что, прости? – моргнула Адриенн.

Я тоже шагнула к ней и сказала:

– Дуэйн имеет в виду, нам нужно решить, что сказать полиции. Учитывая ситуацию. Я знаю, ты попросила его добыть тебе героин…

– О, так ты ей сказал? – спросила она, глядя на Дуэйна с ухмылкой. Ее тон изменился, в голос просочился ее южный акцент.

Я подняла руки:

– Я говорю, что это все усложняет. Для всех нас. Если бы ты не кололась, ничего из этого не случилось бы.

Адриенн вскинула голову, скрестила руки и поджала губы. Долгие секунды ползли, пока я ждала ее ответа. Дуэйн снова запустил руки в волосы.

– Значит, – наконец сказала она, – шантаж. Вы это пытаетесь провернуть? Я притворюсь, что Итан сам упал с лестницы, а вы не скажете им, что я экспериментировала с запрещенными веществами. Я правильно понимаю?

– Никто ничего не говорил о шантаже, – поспешно сказала я, хоть мой внутренний голос сардонически добавил подтекст: По крайней мере не вслух. – Я просто говорю, что были… смягчающие обстоятельства. Здесь многое произошло.

У нее на губах снова появилась ухмылка:

– Смягчающие. Ты даже половины не знаешь.

– Так помоги мне понять, – сказала я. – Когда я приехала, ты была…

– Я была под кайфом от героина, который дал мне твой муж, – сказала она, гневно глядя на Дуэйна, стоявшего с открытым ртом.

– Потому что ты попросила! – сказал он. – Как только Итан ушел, ты спросила, есть ли у меня с собой!

– Разве? – сказала Адриенн. – Не уверена, что запомнила это так же.

– Адриенн, пожалуйста. – Отчаяние начало прокрадываться в мой голос. – Нам нужно рационально об этом подумать. Дело не только в Дуэйне. Если полиция решит, что ты была замешана, у тебя будут проблемы не меньше наших.

На самом деле я не знала, правда ли это. Но тело Итана с отпечатком кулака Дуэйна на челюсти провалялось там уже несколько часов, а Адриенн была здесь, когда это случилось. Это лучшее, что я смогла придумать. План, рожденный часами размышлений, был следующим: поговорить с Адриенн и попытаться убедить ее, что в наших общих интересах выдать смерть Итана за несчастный случай. Я думала, ее нужно будет поубеждать, поуговаривать, но это – странная улыбочка, прищуренные глаза, дразнящий тон и то, как она смотрела на Дуэйна, – нервировало, я ожидала совсем не этого. Я мимолетно задумалась, было ли что-то, что она мне не говорила. Что-то, что кроме меня знали все присутствующие.

Мне стоило задуматься сильнее. Стоило спросить.

Но я этого не сделала.

Потому что в тот момент Адриенн встала, ткнув в меня пальцем, и сказала:

– Дай-ка я тебе объясню, Лиззи. Вам обоим. Я скажу простыми словами, чтобы вы поняли. Я жертва. Я выжившая. Вы думаете, полиция поверит вам, а не мне? Твой муженек, нарик и деревенщина, накачал меня героином и убил Итана, а ты – как по мне, ты все знала. Ты, наверное, спланировала это! Я вообще должна была проснуться?

Настала моя очередь потрясенно таращиться на нее.

– Что, прости? – спросила я, уже начиная неосознанно подражать ей, пользоваться тем же словами, что озвучила Адриенн несколько мгновений назад.

– Этот укол. – Адриенн повернулась к Дуэйну. – В этот раз ощущался по-другому. Разве я уже не говорила? Что ты мне дал?

У него отвисла челюсть:

– Ничего. То есть ничего нового. – Он посмотрел на меня круглыми глазами. – Честно. Я клянусь. Я бы не…

– Что? – взвизгнула Адриенн. – Ты бы не что? Не убил никого? Может, спросим у моего мужа, что он об этом думает?

Я глубоко вдохнула. Мои уши горели, а за глазными яблоками резко пульсировало. Я еще могла все исправить, не так ли? Должна была.

– Адриенн, это был несчастный случай. Никто не пытался тебя убить, – сказала я.

– Я вам не верю! – закричала она. Дико оглядев меня и Дуэйна, она внезапно хохотнула. Качая головой, она сказала: – О боже, да это даже не имеет значения. Посмотрите на себя. Посмотрите на меня и посмотрите на себя. Вы пара гребаных ничтожеств. Когда я расскажу всем, что вы сделали, никто вам не поверит. Если я скажу, что вы заманили нас в эту глушь, чтобы убить, изнасиловать и ограбить нас, они поверят мне. – Она говорила все быстрее, размахивая руками, а голос становился все визгливее. – Полиция, пресса. Черт побери, та еще история. Народ с ума сойдет. Мне, наверное, предложат написать книгу. То есть. То есть, Лиззи. Просто посмотри. Посмотри на меня и посмотри на себя.

Адриенн дышала тяжело, как и я. Я слышала треп Дуэйна где-то на фоне, но не обращала на него внимания. Я сконцентрировалась. Потому что происходило что-то важное: я делала то, что хотела Адриенн.

Я смотрела на нее. Я смотрела очень внимательно.

Ее волосы были растрепаны, макияж размазан. Она была в своем любимом наряде, красном бикини и полосатой футболке, вещах, которые я купила себе, но отдала ей прежде, чем успела поносить, потому что кругом было столько грязи и смолы, а она боялась запачкать свою одежду, которую можно чистить только в химчистке. Ее кожа пошла пятнами. Губы потрескались. На одной коленке даже красовался синяк.

Мы еще никогда не были настолько похожи.

Адриенн торжествующе улыбнулась.

Я потянулась за ружьем.

Когда я была маленькой девочкой и папа учил меня стрелять, он сказал мне, что самое важное в охоте это дождаться правильного момента. Когда дичь вошла в поле зрения, но еще не уловила твой запах и не сбежала. Он научил меня, что точно стрелять ни хрена не значит, если ты не умеешь быть терпеливым. Он сказал, что главное в нажатии на курок, это не нажатие на курок. Нужно ждать. Нужно знать. Нужно видеть, когда время подходящее – но тогда нельзя сомневаться. Когда наступало время, у тебя был один вдох, чтобы довершить дело.

Вдох.

Выдох.

Нажатие.

И нужно быть готовым. Не просто к треску пули и рывку отдачи, но к тому, что будет после. Последний вздох. Последняя судорога. Необратимо замирающее животное, двигавшееся мгновение назад.

Он говорил, что если забрать жизнь, даже у животного, пути назад не будет. Но если ты терпелив, если ты силен, если ты выберешь правильный момент: ты можешь сделать, что нужно. И ты можешь знать сердцем, что сделал правильный выбор.

Я сделала правильный выбор. Даже Адриенн всегда говорила мне, что я заслуживаю лучшей жизни. Я не думаю, что она имела это в виду. Сомневаюсь, что она вообще обо мне думала. Но я полагаю, в какой-то момент я, должно быть, начала ей верить.

Адриенн стояла очень неподвижно, таращась на ружье.

– Дуэйн, – сказала я. – Отойди.

– Что ты делаешь? – с недоумением спросил он. Но в кои-то веки он меня послушал. Отошел назад.

Я передернула затвор.

Адриенн подняла руку, вытянув указательный палец. Я никогда не узнаю, что она хотела сделать, обвинить меня или оттянуть время.

– Ах ты бешеная сука, – сказала она, а затем повернула голову к моему мужу. – Дуэйн, – процедила она сквозь сжатые зубы. – Дуэйн! Скажи ей остановиться! Сделай что-нибудь!

Я вдохнула. Свет в комнате стал из золотого розовым, когда солнце зашло за деревья. Вдох. Выдох.

– Я не знаю, почему ты смотришь на него, – сказала я. Мой голос больше не казался моим.

Нажатие.

Ружье ударило меня в плечо.

Снаружи на пустом озере закричала гагара.

Возле меня мой муж прошептал имя другой женщины.

Было столько крови.

Глава 22

ЛИЗЗИ

ОЗЕРО

Я пыталась думать о том, что передо мной, как о мясе. Ничем большем. Как с белками, которых мы ловили и освежевывали для рагу. Как дичь, которую я разделывала ради дополнительного заработка. Сколько раз я завязывала бандану поверх носа и рта и принималась разрезать тушу! Вырезала анус, удаляла кишки, растягивая их, чтобы вытекла кровь. Срезала филе, бока. Аккуратно упаковывала в пленку: все стерильно, все чистенько. Прямо как в магазине.

Мясо.

После того как я нажала на курок, как Дуэйн назвал имя Адриенн, а потом не сказал больше ничего, мы стояли молча целую вечность. Я должна была паниковать, но нет. Звук выстрела был чудовищно громким, но некому было его услышать. Вокруг были только гагары, а они лишь смеялись и смеялись, их крики эхом отдавались над водой, пока небо из розового становилось фиолетовым. Мы были одни. Что сделано, то сделано. И в моей голове послышался холодный, здравый голос: Ты знаешь, что нужно делать.

Дуэйн топтался на месте рядом со мной. Он был ближе к Адриенн, чем я, когда раздался выстрел, и на его лбу были разбросаны маленькие капли крови, словно веснушки.

– Не трогай ее, – начала говорить я, но он не шел к Адриенн. Он отходил, глядя на меня огромными, напуганными глазами.

– Ты ее пристрелила, – сказал он. – Твою мать. Зачем ты ее пристрелила?

Я посмотрела на пол у кровати, куда пулей отбросило Адриенн, или ее останки. Стену за ней покрывали брызги, а под ней расползалась лужа крови. Я почувствовала тошноту и сглотнула.

– Ты ее слышал, – тихо сказала я. – Ты слышал, что она собиралась сделать.

– Да, но…

Я повернулась, протягивая ему ружье обеими руками. Он отшатнулся, будто думал, что оно кусается.

– Возьми его, – сказала я. – Положи в машину. Потом убери его тело с лестницы и положи на пассажирское сиденье. Он не очень крупный. Ты сможешь его сам дотащить. Если увидишь кровь, не вступи в нее. Будь осторожен.

– Но, – снова сказал он, но я шагнула вперед и резко пихнула ружье ему в грудь.

– Возьми. Его. Ты хотел, чтобы у меня были идеи? Вот она. Вот моя идея. Остальное я объясню позже. Сейчас нам нужно закончить с этим, пока еще немного светло. Отнеси ружье и тело в свой грузовик. Жди снаружи. Где твой складной нож?

– В кармане.

– Дай сюда.

Он молча послушался. Я прижала нож к своей груди.

– Сделай, что я сказала, а потом жди снаружи. Сюда не возвращайся.

Я думала, он начнет спорить, но этого не случилось. Он, наоборот, будто испытал облегчение, бросив последний косой взгляд на тело, прежде чем отвернуться, сжимая ружье. Прощальный взгляд любовника. Интересно, о чем он думал, было ли это что-то нежное. Интересно, нравилась ли она ему вообще.

Я дождалась хлопка сетки и хруста его шагов по дорожке. Я не хотела, чтобы Дуэйн видел, что я собиралась сделать, но даже когда он ушел, я поколебалась. Голос в голове подстегивал, но часть меня все еще понимала в тот момент, что я не обязана слушаться. Что были другие способы закончить это, включая версию, где я подключаю телефон к сети, звоню в полицию и позволяю им приехать вовремя, чтобы застать, как мой обрызганный кровью муж заталкивает тело Итана Ричардса на пассажирское сиденье своей машины, в которой лежит только что выстрелившее ружье. Версию, где я говорю всем, что Дуэйн убил обоих, а я либо не успела, либо слишком испугалась, чтобы его остановить. Было бы мое слово против его, но я думала, что смогу заставить их поверить мне. Если пришлось бы. Если бы я хотела. Шансы на это были уж точно выше, чем на успех моего второго плана, едва продуманного и только казавшегося возможным просто потому, что был настолько безумным: Адриенн в свои последние мгновения была похожа на мое отражение в кривом зеркале.

Правда в том, что я не спешила это принимать. Все это время я представляла себе другое развитие событий. Я думала, как это может кончиться: с Дуэйном в тюрьме или, может, даже мертвым, если бы полиция приехала в плохой момент или если он был бы достаточно глуп, чтобы потянуться за ружьем. Со мной, стоящей в одиночестве посреди нашего хлипкого домика и глядящей на продавленный в диване ров, где по вечерам растягивался мужчина, которого я обещала утешать и оберегать в радости и горе. Я представляла взгляды, перешептывания, злость, если его отправят в тюрьму, а я останусь на свободе. Они бы сказали, что это я его довела. Сказали бы, что ему нужно было убить и меня. Может, полиция мне и поверит, возможно, поверит даже суд присяжных, но мои соседи? Никогда. Могла ли я остаться в Коппер Фолз после такого? И если бы я уехала, куда мне деваться? Я представляла, как пытаюсь начать новую жизнь: без денег, образования, почти в тридцать лет, в месте, где никто не знал моего имени, и потом поняла, что после случившегося здесь такого места не будет. Куда бы я ни поехала, я буду той же. Блудницей со свалки. Деревенской сукой. Улизнувшей от правосудия после того, как ее муж убил двоих людей. Адриенн была права: это была чертовски хорошая история. Только в отличие от нее я не получу предложения написать книгу о моем опыте выживания, не буду расхаживать по ток-шоу. Я не из тех девушек. Я все еще слышала ее слова, правду в них, отдающуюся у меня в голове.

Посмотри на меня, сказала она. Посмотри на меня и посмотри на себя.

Я взяла нож и принялась за дело.

Дуэйн не забывал точить лезвие. Родинка под моей грудью отделилась со вспышкой такой резкой и сильной боли, что я охнула. В одно мгновение она была частью меня; в другое это был просто маленький, черный кусок, зажатый между моими указательным и большим пальцами, не оставивший после себя ничего, кроме тупой пульсации. Я беспокоилась, что пойдет кровь, но ее почти не было. Я хранила банку суперклея в одном из кухонных ящиков; тем летом я клеила им отбившуюся ручку на любимую чашку Адриенн. Хватило одной капельки, чтобы родинка приклеилась – вместе со сплетнями, распространявшимися всю мою жизнь. Я вспомнила о мальчиках, гнавшихся за мной по лесу все те годы назад, вздернувших мою футболку и рассказавших всем, что находится под ней. Унижение от того момента никогда не покидало меня, но теперь я была за него благодарна: это упрощало мне задачу выдать чужое тело за свое. Я стащила кольцо с бриллиантом с ее окровавленного пальца и заменила его своим простым золотым ободком. Отошла назад, закрыла глаза, вдохнула. Мое сердце стучало, но в мыслях царило жутковатое спокойствие. Я потянулась к выключателю. Для следующего этапа мне нужно было видеть отчетливо.

Посмотри на меня и посмотри на себя.

Я включила свет и посмотрела.

Красноватый оттенок ее волос с легкостью мог сойти за мой цвет. Ее тело было не совсем таким же, торс длиннее, груди округлее, но это едва ли имело значение, когда никто, кроме Дуэйна, не видел меня обнаженной много лет. На пальцах ног у нее был лак оттенка, которого у меня, кажется, не было, но кто будет проверять? Особенно если они будут уверены, что это я, а я не сомневалась, что так и будет. Родинка на месте. Одежда совпадает. Она была бледной, как я. Голубые глаза, как у меня. Выстрел нанес слишком большие повреждения, чтобы все, что было ниже, имело значение. Хотя ее нос… я прищурилась. Почти. Может, чуть более вздернутый. Разница едва заметна. Нужно было очень пристально всмотреться. Я была почти уверена, что никто не заметит.

Нельзя рисковать с «почти».

Я скривилась. Поколебалась.

Мясо, подумала я. Это просто мясо.

Закончив, я набросила на нее покрывало, стараясь не размазать кровь вокруг, следя за каждым шагом. Слушая расчетливый голос в моей голове, говоривший мне действовать быстро, тщательно, осторожно.

Я включила измельчитель мусора локтем: никаких отпечатков пальцев.

Я подняла сиденье унитаза, прежде чем выблевать.

Я смыла дважды, долив целый стакан «Хлорокса» на всякий случай.

Повернувшись, я увидела платье-комбинацию с длинными рукавами, висящее изнутри двери ванной и пару ботинок для верховой езды, аккуратно оставленных рядом с сумкой Адриенн: вещи, в которых она приехала. Я надела все, включая нижнее белье, засунутое в боковой карман. Мне жали только ботинки; ее кружевные стринги плотно обхватили мои бедра, грудь удобно уместилась в чашках ее бюстгальтера. Платье легко застегнулось и село, приятно ощущаясь на обнаженных бедрах. Я бросила свои вещи в корзину для белья, чтобы любой наблюдатель решил, что я сделала то же, что и она: приехала в дом теплым осенним днем, переоделась в купальник, чтобы понежиться в остатках солнечного света. Все следы пребывания Адриенн отправились в ее сумку, а на ее месте я оставила свою.

Повернувшись оглядеть свое отражение в зеркале, я обнаружила там незнакомку. Женщину, немного похожую на меня, но намного больше смахивающую на нее, словно я начала превращаться в более изысканную версию себя, но появилась из кокона до завершения процесса. Мое зеркальное отражение стояло с расправленными плечами, уверенно держало голову, поджимало губы. Я покопалась в сумке Адриенн в поисках губной помады и прошлась ею по губам, растирая цвет пальцем в уголках, как делала она. Я слегка улыбнулась.

Вот оно.

Из зеркала мне ухмылялась Адриенн Ричардс. Я наклонила голову; она тоже. Я положила руку на бедро, а она повторила движение.

Потом с другой стороны двери послышался приглушенный стук, и в зеркале снова оказалась я: неподвижная, прижавшая руку к сердцу, приоткрывшая рот маленькой «о».

Что-то двигалось в спальне.

Я выглянула из-за двери и выдохнула. Это был всего лишь Дуэйн. Я сказала ему оставаться снаружи, но, конечно, он не послушал. Не только это, но он склонялся над покрывалом, тянулся к нему, готовый его поднять, чтобы заглянуть туда. Я вышла из ванной и кашлянула.

Дуэйн посмотрел на меня, и если я еще не была уверена, что могу сыграть свою роль в том, что приближается, его реакция меня окончательно убедила. Он с криком кинулся назад, вытянув руки перед собой, словно чтобы отогнать меня.

– Черт! – заорал он. Оперевшись о край комода и тяжело дыша, он вгляделся в меня. Я положила руку на бедро.

– Я сказала тебе подождать снаружи, – сказала я.

– Господи гребаный Иисусе, – сказал он. – Я думал, ты – это она. Ты меня до смерти напугала. Честное слово, ты выглядишь совсем как… Погоди. Это что, ее вещи?

– Да.

– Зачем?

– Давай поговорим снаружи. – Он поколебался, снова взглянув на неподвижную груду под окровавленным покрывалом. Я шагнула вперед. Протянула ему нож, уже отертый от крови, и он забрал его с вопросительным взглядом.

– Поверь мне, – сказала я. – Ты не хочешь видеть, что под покрывалом.

После того момента в спальне было сложно объяснить Дуэйну, как все это должно работать. Как это сработает, если нам повезет. Спустя два лета, множество разговоров и несколько дюжин бутылок вина Адриенн неосознанно дала мне – дала нам – всю информацию, нужную нам, чтобы опустошить ее счета и сбежать. Однажды, сильно напившись, она призналась, что они с Итаном были готовы бежать из страны, когда казалось, что ему предъявят обвинения в его преступлениях. Мне даже не пришлось притворяться шокированной, и чем больше я глазела на нее с открытым ртом, тем больше она говорила.

– Детка, ты бы видела свое лицо, – сказала она со смехом, доливая себе вина. – Ты такая наивная. Это умилительно. Ох, у меня были бы жуткие проблемы, если бы Итан услышал, что я говорю об этом, но мне плевать. Кому ты расскажешь, верно? – Она захихикала, сделала большой глоток. – Итан ни за что не сел бы. У него есть связи. Об этом бы позаботились. – Она пожала плечами. – Но потом дело развалилось, так что нам надо оставаться здесь. Ну и хорошо. Я ненавижу гребаную Москву.

– У них всюду припрятана наличка, – сказала я Дуэйну. Мы стояли, прислоняясь к его машине, и покуривали сигареты, которые он достал из бардачка, потянувшись мимо коченеющего тела Итана Ричардса. – Может, даже паспорта, я не знаю. Плюс то, что у нее на счетах – если я заполучу это, мы в шоколаде.

– Ты знаешь пароль от банкомата или что? – нахмурился Дуэйн.

– Дуэйн. Люди вроде них не пользуются банкоматами. У них есть финансовый консультант. Если я пойду к нему, скажу, что мне нужно ликвидировать часть имущества…

– Ты не боишься, что он заметит разницу?

Я сжала губы:

– Нет. Нет, не боюсь. Он видел ее всего несколько раз, и я думаю, это было давно. Если Адриенн Ричардс попросит о встрече, а потом туда приедет женщина на машине Адриенн, в одежде Адриенн, которая будет ходить и говорить как Адриенн… думаю, он увидит, что ожидает. Я достаточно похожа на нее, чтобы даже ты засомневался, верно? А ты знал, что она мертва.

Он затянулся сигаретой:

– О каких деньгах идет речь?

– Больших. Может, даже достаточно, чтобы прокормить нас до конца жизни, если все правильно спланируем. – Мой голос стал громче, сердце начало стучать. После ужасов дня, после всего, что мы сделали, мысль о побеге вскружила мне голову. Позади меня в машине лежал труп, а другой остывал на полу спальни, но я была жива и мой муж тоже. Может, для нас еще не поздно. Может, мы сможем начать сначала и на этот раз сделать все правильно.

– Мы можем поехать куда угодно, Дуэйн, – сказала я. – Нам нужно быть осторожными, залечь на дно на какое-то время. Может, на год. Нам придется действовать хитро. Но мы сможем начать заново. Ты завяжешь с наркотиками… – Он резко посмотрел на меня, но я снова схватила его за руку: – Ты сможешь. Я знаю, что сможешь. Я тебе помогу.

Он в последний раз затянулся, прежде чем бросить окурок и затоптать его о землю. Я наклонилась поднять его, поражаясь, как быстро мой мозг привык к мысли, что нам нельзя оставлять следов. Я потушила свою сигарету и бросила оба окурка в кузов пикапа. Дуэйн пожевал губу.

– Ты правда думаешь, что сможешь это сделать? – спросил он. – Я имею в виду добыть денег.

– Да, – сказала я увереннее, чем себя ощущала. Правда в том, что я не знала точно. Но начав представлять, что это возможно, сколько еще может быть возможно, если я правильно сыграю свою роль, казалось глупым не попробовать. Мы уже бежали. Я все равно рисковала. Почему не пойти на немного больший риск и не получить намного большее вознаграждение?

– Флорида, – внезапно сказал Дуэйн, возвращая меня в реальность.

– Что?

– Мы могли бы поехать во Флориду. Один парень на лесопилке когда-то говорил, что там на болотах можно охотиться на диких свиней. – Он пожал плечами. – Я не знаю. Ты сказала залечь на дно, так что…

– Да, конечно, – поспешно сказала я, игнорируя, что от идеи поехать во Флориду у меня по коже пошли мурашки. Комары, аллигаторы, тараканы размером с долбаный ботинок, бесконечная и неизбежная жара. Но мне нужно было сохранить Дуэйна на своей стороне, а если для этого потребуется перспектива охоты на диких болотных свиней… Я улыбнулась: – Флорида. Идеально.

– Ага, – кивнул Дуэйн. – Они даже не подумают искать нас там.

– Ну если нам повезет, они нигде не будут нас искать.

Он вопросительно взглянул на меня:

– Не будут?

– Никто не придет, если думают, что ты уже мертв.

Было непроглядно темно и ветрено, когда мы уехали после полуночи. Я бросила последний взгляд на дом у озера в зеркало заднего вида, разглядев лишь темные очертания, окруженные колышущимися, поскрипывающими соснами. Я вела машину Дуэйна, крепко сжимая руль и осторожно везя безжизненное тело Итана Ричардса до места его упокоения. Я пристегнула его: последнее, чего мне хотелось, это чтобы он упал мне на колени из-за слишком быстрого поворота, – но я ничего не могла сделать с его головой, которая гротескно болталась туда-сюда каждый раз, когда на дороге попадались камушек или выбоина. Я могла увидеть фары «Мерседеса» позади, следующего на расстоянии с Дуэйном за рулем. Нам не нужно было выстраиваться колонной; мы оба знали дорогу.

На свалке было тихо, кучи вздымались, словно зубчатые горы на фоне полуночного неба. Фары пикапа осветили мне дорогу, хоть я могла бы проехать и с закрытыми глазами. Спустя все эти годы я все еще знала это место, его закоулки и тропки были вырезаны у меня в памяти. Трейлер стоял у ближайшего к дороге конца, темный, закрытый и пустой, как я и ожидала. Папа уже наверняка был в «Стренглерс», где он будет пить до двух ночи и потом отсыпаться в своем пикапе до рассвета. Все это место будет пылать к его возвращению.

Я начала рассказывать историю в доме у озера, и это была последняя глава. Вот она. Однажды давным-давно, спустя десять несчастливых лет вместе, Дуэйн Кливс убил свою жену, а потом себя, замкнув круг, когда вернулся на свалку, где они познакомились. Разжег огонь, прежде чем нажать на курок. Сжег все дотла. Я думала, в такую историю поверят. Не потому, что мы с Дуэйном были особенно несчастными, но потому, что нет – и разве эти пары не всегда кажутся счастливыми, пока первый труп не рухнет на пол?

Я собиралась расставить сцену, поджечь огонь и навсегда попрощаться с Лиззи Уэллетт. С городом, где ей никогда не было места. Со свалкой, которую она называла домом. Делая это, я хотела послать воздушный поцелуй мужчине, который создал, воспитал меня, по возможности дал мне наилучшую жизнь. Который когда-то сказал, что убил бы за меня, и говорил серьезно.

Я подняла сигнальную ракету. Подожгла ее. Вдохнула, выдохнула.

Мне нравилось думать, что папа среди всех людей, понял бы решения, которые я принимала сегодня. Не осудил бы, а понял. Это было моим последним подарком ему. По крайней мере я знала, что у него все будет нормально. Даже выйдя замуж и переехав в город, я все еще иногда помогала с содержанием двора – включая обновление страховки. Папа всегда говорил, что нам нужно перейти на что-то подешевле; я же всегда настаивала на полном покрытии. Сколько раз мой отец шутил, что он заработал бы в два раза больше денег, если бы это место загорелось, чем если бы он его продал. Я надеялась, это правда. Я надеялась, он возьмет выплату, упакует вещи и никогда не оглянется назад.

Может, мне не стоило этого делать. Может, уничтожение всего, что привязывало нас к городку, было моей мечтой, не его.

Но огонь уже горел.

Пламя плясало в открытых глазах Итана Ричардса, пожирая его. Я отошла, глядя, как огонь заполняет машину, дожидаясь, чтобы загорелась ближайшая куча мусора, прежде чем отвернуться и побежать. Я бросилась по коридору между кучами в последний раз, со свистом ветра в ушах и слезящимися глазами, глядя над грудами в небо, усыпанное миллионами блестящих звезд. Я бежала так быстро, что мне казалось, будто я лечу. Не зная, что будет дальше, и в тот момент, не волнуясь об этом. Огонь позади начал вздыматься выше. Передо мной не было ничего, кроме ночи, открывшей для меня объятия.

Глава 23

ЛИЗЗИ

ГОРОД

Дуэйн дернулся, когда прозвучал выстрел, потом ступил вперед, шатаясь, уперевшись ногами, как боксер. У него открылся рот, и на одно ужасающее мгновение я подумала, что он заговорит, что я как-то промахнулась и мне снова придется стрелять. Я не была уверена, что смогу это сделать. Хуже того, я внезапно не была уверена, хочу ли. Мой муж стоял передо мной с крохотной дырой в рубашке на месте выстрела. Края отверстия начинали окрашиваться красным, а я думала только о том, что он сказал мне много лет назад, в тот день, когда убил Лоскутка.

Я пожалел сразу же. Сразу же.

Но со мной было не так. Что бы я ни чувствовала от содеянного, не было таким чистым или простым, как сожаление. Я не пожалела. Я не хотела вернуть все назад. Я просто не хотела выбирать дважды.

И потом мне не пришлось. У Дуэйна подогнулись ноги и он неловко свалился вперед, впечатавшись лицом в угол дорогого стола Итана Ричардса из красного дерева. Послышался влажный хруст, когда его нос сломался, а затем тошнотворный стук его тела, повалившегося на ковер. Его руки безжизненно болтались по бокам, не останавливая падение. Я думаю, он умер до того, как коснулся пола.

Я надеюсь, так и было. Надеюсь, что это было быстро. Как бы я ни злилась на Дуэйна, который так сильно похерил мне жизнь, что умудрился в итоге чуть не сорвать мою смерть, я не хотела, чтобы он страдал. Здесь вообще дело было не в желании. Речь шла о выживании, об осознании, что спасти нас обоих не удастся, потому что я не могла спасти своего мужа от самого себя. Наркотики, вранье, чертов зернистый снимок Адриенн на телефоне, которым он не смог не похвастаться, но и не осмелился признаться мне в измене: он бы продолжал так же, пока не сделал ошибку, которую я не смогла бы исправить, которая уничтожила бы нас обоих. В конце концов Дуэйн бы облажался и попался. И если я сейчас не осмелилась бы пойти другой дорогой, он потащил бы меня с собой на дно.

Отпустить его было единственным вариантом.

Я стояла на месте целую минуту после того, как он упал, вяло держа пистолет, глядя на Дуэйна, не двигавшегося, не дышавшего. Пока секунды шли, я уже знала, что они мне не нужны. После десяти лет, что мы делили дом, кровать, жизнь, я могла различить своего мужа и пустую оболочку, в которой он обитал раньше. Он был мертв.

Настало время начать рассказывать другую историю.

Складной нож все еще был у него в кармане. Я отложила пистолет, вытаскивая нож и прижимая к груди.

Он был в доме, когда я проснулась. У него был нож.

Я схватила пистолет другой рукой и попятилась назад от тела.

Он сказал, что убил моего мужа.

Он сказал, что ему нужны деньги.

Он не знал, что мы храним пистолет в сейфе.

Я уперлась спиной в стену. Сползла вниз. Еще минуту понаблюдала, не двинется ли он, не потому, что считала это возможным, а потому, что она бы так сделала. Холодный голос выжившего у меня в голове просчитывал, описывая другую, правдоподобную версию событий:

Я в него выстрелила. Я взяла нож. Я думала, он еще может на меня напасть.

Я глубоко вдохнула. И еще раз. Хватая ртом воздух, я ощущала, как сердце бешено колотится, а перед глазами заплясали серебряные звезды.

Я подождала. Когда убедилась, что он умер, я побежала.

Я побежала.

Набрала 9-1-1 с телефона Адриенн. Я сказала им адрес и сообщила, что мне нужна «Скорая».

Потом повесила трубку, отрезав оператора, которая сказала мне оставаться на линии, и позвонила адвокату.

Не просто потому, что так сделала бы Адриенн, а потому, что я не полнейшая идиотка.

Адвоката звали Курт Геллер. Я могла бы это запомнить из новостей о почти-суде Итана Ричардса, но мне не нужно было. Адриенн делала заметки для каждого контакта – домработница, макияж, тренер. Ранее днем я нашла Анну, блондинку с занятий на велотренажерах; приписка гласила: тупая сука с вт, но амбассадор Lulu. Типично для Адриенн; у нее не было друзей, только люди, которых она презирала, но держала близко, потому что они могли пригодиться. Мой контакт просто гласил: дом у озера, а номер Дуэйна вообще не был сохранен, отчего я растерялась, но потом поняла, что он ей был не нужен: у нее была я. Все те глупые задачи, которые она непрерывно для него находила, все те разы, когда она просила меня прислать его, а я соглашалась, как самая большая лохушка в мире. Ей нужно было добавить вторую записку к моему контакту: сутенер.

Геллер был подписан «адвокат Итана», и под этим числилось несколько номеров: офис, ассистент, для срочной связи. Я позвонила по последнему и слушала гудки. Он ответил мрачным голосом на втором гудке:

– Курт Геллер слушает.

Я сделала глубокий, нервный вдох и заставила голос звучать тоньше.

– Мистер Геллер, это Адриенн Ричардс. Прошу прощения, если разбудила. Я не знала, кому еще позвонить.

– Адриенн, – сказал он. На фоне послышался приглушенный женский голос: «Кто?» Геллер прочистил горло. – Конечно, жена Итана. Но почему…

– Итан мертв, – сказала я. – И я только что застрелила его убийцу.

Я не знала, чего я ожидала. Может, шокированного оханья или потрясенной тишины. Вместо этого я узнала, почему Курт Геллер был из тех адвокатов, что давали своим клиентам номер на случай получночных неотложных дел.

– Ладно, – ровно сказал он. – Вы звонили в 9-1-1?

– Да.

– Хорошо. Кому-нибудь еще?

– Только вам.

– Хорошо, – повторил он. – Нам нельзя затягивать звонок. Первым делом они посмотрят на ваши телефонные записи. Вот что вам нужно сделать.

Я тяжело опустилась на диван в гостиной и выслушала указания Геллера. Я пыталась не думать о Дуэйне, лежащем лицом вниз в комнате дальше по коридору. Рука, не держащая телефон, начала трястись. Не от акта жестокости или от чувства потери, а от осознания, что я осталась одна. По-настоящему. В первый раз с момента, как все пришло в движение, может, даже в первый раз в жизни. Самое странное, что теперь я должна была полагаться на личность человека, которого едва знала. Я заняла жизнь Адриенн, ожидая, что это представление продлится всего несколько дней, но теперь оно растягивалось на неопределенный срок и разворачивалось перед гораздо большим количеством зрителей. На мгновение я представила, как вешаю трубку, хватаю все, что смогу унести, и бегу. Я убила Лиззи; я могла отпустить и Адриенн. Может, стоило так и поступить. Я могла переродиться где-то в мире, выбрать новое имя, создать новую себя. Я могла вообще стать никем. Спортивная сумка с наличкой и бриллиантами покоилась в шкафу всего в нескольких футах. С момента, как я набрала 9-1-1, прошло меньше трех минут. Я все еще могла исчезнуть прежде, чем они доберутся сюда.

В коридоре что-то двигалось, как раз на границе тусклого прямоугольника света, льющегося сквозь открытое окно коридора. Дыхание застряло у меня в горле, а затем вышло тихим всхлипом, когда появился кот, тихо вышедший ко мне из темноты.

– Адриенн? – резко сказал Курт Геллер. – Нам нужно заканчивать этот звонок.

Кот запрыгнул мне на колени, мурлыкая, и потянулся потереться мордочкой о мой подбородок. Я вдохнула еще раз. Медленно, даже твердо.

Я никуда не собиралась.

– Я понимаю.

Я не знаю, сколько я сидела там, поглаживая мурлыкающего кота и прислушиваясь в ожидании звука сирен или стука в дверь. Сегодня я сама по себе, но я встречусь с Куртом Геллером завтра. Тогда мне стало интересно, много ли он общался с Адриенн, как давно он ее видел. Знал ли он ее достаточно хорошо, чтобы заметить разницу. Я попыталась представить, что сказала бы она. Вы бы тоже изменились, если бы на вас посреди ночи напал маньяк.

В конце концов я встала, сжимая кота, и вернулась в кабинет. Я встала в дверном проеме, на том месте, где был Дуэйн за мгновения до того, как я в него выстрелила. Последним, что он сказал, его последним словом было мое имя.

Об этом я тоже пыталась не думать.

Я говорила вам, что не хотела убивать Адриенн, что я даже не задумывалась об этом, и это правда. Но я обещала быть честной, и если честно, я думала о том, чтобы убить своего мужа. Да. Я все время об этом думала. Был случай, когда я представила, что закрою ему нос и подожду, пока его наркотический сон превратится во что-то более перманентное, но на этом все не закончилось. Его смерть была постоянным «что, если», пульсирующим где-то на задворках моего сознания. И не обязательно его убивала я. Иногда я представляла, что стою на нашем пороге, пока ко мне идет полицейский с серьезным лицом и фуражкой в руке, самый однозначный предвестник плохих новостей. Я думала о несчастных случаях во время охоты. Передозировках. Отказе тормозов на том же заледенелом участке дороги, с которого навстречу смерти слетела моя мать. Я представляла, как я схвачусь за дверную ручку для опоры, когда полицейский спросит, есть ли мне кому позвонить. Вам не стоит быть одной в такое время, сказал бы он, потому что они всегда так говорят.

Никто никогда не задумывается, что «одной» может еще значить «свободной».

И я чувствовала себя свободной. Все те годы, что я плыла по течению с Дуэйном, цепляясь вместе с ним за нашу дерьмовую жизнь, словно без нее мы утонем. Не осталось за что цепляться. Я была в свободном плавании, уже двигалась быстрее, чем когда-либо раньше, уносимая невидимым течением. Одна, но на плаву.

Свободная.

Внизу кто-то начал колотить в дверь. Послышались крики – «Полиция!» – и кот испугался, выпрыгнув у меня из рук и шмыгнув прочь, исчезая в темноте дома. Я повернулась.

– Я здесь! – крикнула я. – Выхожу.

Я никогда не была сентиментальным человеком. Я не чувствовала желания задержаться, чтобы бросить последний взгляд или поцеловать остывающий висок. Я оставлю его позади, как и все остальное: не прощаясь. Я была благодарна, что он умер лицом вниз и его глаза не могли провожать меня по дороге к выходу. Он мог бы показаться спящим, если не считать, как он неловко растянулся на полу. Крови почти не было.

Вот что бывает, если попасть цели в самое сердце.

Глава 24

БЕРД

Берд вернулся на дорогу почти в одиннадцать часов, вовремя, чтобы услышать, как «Сокс» чуть не сдали четырехкратное опережение в девятом иннинге. Он крепко сжал руль, пока за ним растворялись огни города, а впереди открывалось гладкое темное шоссе. В Нью-Йорке одобрительно загудела толпа, когда «Янкис» начали догонять противгика.

Он проехал всего несколько миль, когда Кимбрел, который должен был закрывать, черти бы его взяли, пробил бэттера с заполненными базами и форсировал ран. Он задумался, могут ли «Сокс» проиграть, вырвав поражение из пасти победы, и когда «Янкис» снова набрали очко, сокращая отрыв до одного рана, он позволил себе прикинуть, что проигрыш может быть дурным предзнаменованием. Не просто для «Сокс», но лично для него. Несущегося обратно в Коппер Фолз с поджатым хвостом, проклинающего пустую трату времени, которое ушло на поездку в Бостон. Адриенн Ричардс: многообещающая зацепка, оказавшаяся пустышкой всего из-за одного сообщения.

Берд поморщился. Он должен был знать. Пожар на свалке был просто слишком странным, чтобы оказаться совпадением, и все же он почти смог принять его за таковое. Все-таки свалки часто сгорали. Им просто повезло, что оглядывавший разруху с фонариком Эрл Уэллетт заметил машину Дуэйна Кливса, частично похороненную под грудой металлолома. От пикапа остался обугленный костяк, который практически невозможно было отличить, если не знать, как Эрл, что на свалке никогда не было такой машины. Водительская дверь открылась, а струя из шлангов пожарных своим высоким напором вымыла содержимое, включая кусок обугленного тела, сидевшего внутри. Когда Эрл подошел рассмотреть, что-то хрустнуло в пепле под его ногами; по его словам полиции, он сначала решил, что это стекло, только все стекло расплавилось, а когда он посветил фонариком, он обнаружил, что стоит на обломках человеческой бедренной кости.

Как вам, на хер, такое, подумал Берд. Он провел весь день в поисках убийцы Лиззи Уэллетт, опросил десятки людей, намотал сотни миль на машине и стремительно приближался к середине того, что начинало походить на полные сорок восемь часов без сна. И все это время этот сукин сын сидел в самом Коппер Фолз, уже мертвым, собственноручно превращенным в зажаренный кусок человеческого шашлыка. Не хватало только шампура. Это был удачный прорыв; если бы Эрл не решил в тот момент оглядеть останки дела его жизни, они могли бы найти тело только спустя несколько месяцев.

А потом Глейбер Торрес сделал граунд-аут, блокировав побеждающий ран на базе, и все волнения Берда о бейсболе и дурных предзнаменованиях заглушили разъяренные стоны нью-йоркской толпы и единичные смелые подбадривания присутствующих бостонских фанатов. Освещенный светом приборной панели, Берд вскинул кулак в воздух и поддал газу. «Крузер» ринулся в ночь.

К тому времени, как «Сокс» закончили обливать свою раздевалку шампанским, открывая празднование, которое будет бушевать до рассвета, Берд пересекал границу штата Мэн и чувстовал себя готовым к предстоящему. Смерть Дуэйна Кливса значила окончание, пусть и не справедливость. Полиция предпочитала последнее, но семьи часто придерживались другого мнения, и Берд подумал, что Эрла Уэллетта такое завершение может удовлетворить больше. У суда были свои минусы. Сделки о признании вины, досрочное освобождение, призрачная вероятность, что убийцу когда-нибудь простят и отпустят, не говоря уж о том, что приходится выслушивать во всех деталях, насколько плохо и жестоко закончилась жизнь твоего любимого человека. Отцу Лиззи не нужно было сидеть в зале суда и слушать объяснения судмедэксперта о том, что сделали Кливс и ружье с лицом его дочери. И даже если самоубийство это лучшая, более легкая судьба, чем заслужил этот ублюдок, по крайней мере Эрл мог утешаться тем, что ему не придется жить в одном мире с убийцей его дочери.

Было три часа утра, «Крузер» преодолевал последние пару миль дороги до Коппер Фолз, когда у Берда зажужжал телефон.

– Берд слушает.

– Здорово, Берд, – сказал Брэйди. – Еще в дороге?

– Почти на месте. – Берд подавил зевок.

– Думаю, тебе нужно съехать с дороги.

– Нет, все нормально. Я просто хочу уже доехать. Оглядеть место, пока все еще свежее.

– Я не предлагаю тебе вздремнуть, – сухо сказал Брэйди, и Берд ощутил знакомый зуд плохого предчувствия на затылке. Он почувствовал то же самое несколько часов назад, уезжая после непродуктивного разговора с Адриенн Ричардс, но он думал, что оставил это ощущение позади. Теперь оно вернулось, еще сильнее. Было что-то в голосе Брэйди; его тон казался извиняющимся.

– Что тогда?

– Я только что говорил с полицией Бостона, – сказал Брэйди. – Мне звонил Мюррей.

Берд инстинктивно отпустил педаль газа. Крузер начал замедляться.

– Слушаю, – сказал он.

– В доме Ричардсов стреляли. Один погибший. Мюррей говорит, это наш подозреваемый.

Берд ударил по тормозам и остановился поперек поблекшей белой линии, отделяющей дорогу от обочины; фары осветили пустую темноту.

– Кливс?

– Так сказали.

– Да вы шутите. Как?

– Больше информации нет, детектив. Извини. Тебе повезло, что они вообще связались с нами.

– Они уверены?

– Полагаю, да.

Берд уронил телефон на колени и сжал пальцами переносицу. Он внезапно ощутил, будто на его лице не хватает кожи, будто она слишком растянута по костям, а глаза начали болеть. Пекли по краям, словно веки превратились в наждачную бумагу. Он застонал. Голос Брэйди тихо донесся из телефона, упавшего ему между ног.

– Берд? Ты там?

Он поднес телефон к уху.

– Да. Извините. Просто… – Он замолк. Задумался, покачал головой. – Тогда чье гребаное тело нашли в машине Кливса на свалке Коппер Фолз? – Но признося эти слова, он уже понял, что знает ответ.

Всего пару часов назад он раздумывал, как расскажет Итану Ричардсу об измене его жены. Теперь он был практически уверен, что упустил свой шанс.

Не только потому, что Ричардс уже знал, а потому, что Ричардс уже был мертв.

– Не берите в голову, – вздохнул Берд.

– Серьезно? – изумленно спросил Брэйди. – Ты вот так просто все уже разгадал?

– Скорее всего, – сказал Берд. – Может быть. – Он помолчал, а затем стукнул рукой по рулю. Один раз. Второй. Сильно.

– Берд?

– Я здесь. – Он глубоко вдохнул, а затем шумно выдохнул, сжимая губы. – Черт побери.

Несколько мгновений спустя машина вернулась на дорогу и поехала дальше. В сторону Коппер Фолз, свалки, брошенного пикапа Дуэйна Кливса и обгорелых человеческих останков в нем. Останков, которые не могли принадлежать Кливсу, потому что в двухстах милях от детектива Кливса только что застрелила его любовница. Берд покачал головой. Не было смысла разворачиваться, даже если ему хотелось; полиция Бостона пошла навстречу в наблюдении за домом Ричардсов, но они не будут такими гостеприимными, если полицейский из другого штата вторгнется в дело об убийстве, где еще не остыл труп. Вместо этого он решил закончить это путешествие там, где оно началось, понаблюдать за рассветом над новым местом преступления и, как он надеялся, завершить день, подбив итоги дела или приблизившись к этому. Круг замкнется. Было в этом что-то правильное.

Было приятно, по крайней мере, знать, что инстинкты его не обманули. Должно быть, он просто разминулся с Кливсом в Бостоне, они прошли мимо, как два корабля в ночи, когда Берд выезжал из города. Еще одно странное совпадение, или, может, Кливс просто скрывался неподалеку, наблюдая и дожидаясь, пока полиция приедет и уедет, прежде чем сделать свой ход. Что-то в этом тоже казалось верным, хоть это и значило, что Кливс был гораздо умнее, чем все думали, что совсем не вызывало уверенности.

Берд вздохнул, жалея, что не остановился купить кофе, прежде чем съехал с автострады. Он испытывал раздражающее ощущение, что почти разгадал что-то интересное, заметил конец, за который стоит потянуть, но его мысли не фокусировались, и потом их прервал мощный зевок. Он снова потер глаза, а затем вскрикнул и ударил по тормозам, когда из темноты вырисовалась фигура, замершая в свете приближающихся фар. «Крузер» с визгом остановился. Берд уставился через лобовое стекло на бледного и неподвижного оленя посреди дороги, который смотрел на него в ответ. Это была самка, и он автоматически вгляделся в темноту за ней, ища детенышей или друзей, но она была одна. Берд раздраженно посигналил, но олениха лишь повернула голову, оглядываясь назад. Он снова нажал на клаксон, на этот раз резче.

– Ну же, девочка. Решай, – сказал он, а затем слегка посмеялся, когда олениха снова обернулась, блеснув янтарными глазами в свете фар. Как будто она его услышала и обдумывала свои варианты. На мгновение она замерла без движения. Потом убралась с середины дороги одним грациозным прыжком и убежала в темноту, задрав хвост.

Глава 25

ЛИЗЗИ

– Это была самозащита.

Я держала слова в голове, потому что хотела быть готовой сказать их. Зная, что скажу это, только это, когда меня спросят. Но очень долгое время меня вообще никто ни о чем не спрашивал. Медик проверил мои жизненные показатели, спросил, не ранена ли я, а потом согласно кивнул, когда я ответила: «Я в порядке». Он сказал мне оставаться на месте, и я послушалась. Сидя на тротуаре на темной улице, как неподвижный островок среди мигающих красным и синим полицейских машин и торопливых передвижений офицеров, вбегающих в дом и выбегающих из него, огибая меня, словно я обычный куст или пожарный гидрант. Просто часть ландшафта. Некоторые поглядывали на меня, но никто по-настоящему не смотрел. Я не могла их винить. Я была самой неинтересной вещью в округе, просто тихая груда под пледом; все приехали посмотреть на мертвого мужчину в доме. Я наблюдала за полицейским, расхаживающим по улице, поднимавшимся по низким ступенькам к вычурным входным дверям соседей, окруженным венками или броскими хризантемами в симпатичных горшках. Он методично переходил от дома к дому, стучал, оглядывал окна, чтобы не пропустить, если где-то зажгется свет. Один раз дверь приоткрылась, и кто-то выглянул наружу, пока полицейский указывал на дом за мной и что-то быстро говорил. Наверное спрашивал, слышал или видел ли кто-то что-нибудь, но дверь слишком быстро закрылась, чтобы ответом было что-то кроме «нет». Я беспокоилась, что стайка любопытных соседей выйдет посмотреть, что случилось, вытягивая шеи в поисках материала для сплетен, но все оставались внутри. Наблюдали из удобства своих домов, если вообще это делали, и старались не сдвинуть занавески. Но, может, они все выйдут, когда полиция уедет, забрав меня с собой. Может, будут говорить, что всегда считали эту женщину, эту пару странными. Видели что-то темное или неправильное, указывавшее, что все неизбежно плохо кончится.

Может, город больше похож на Коппер Фолз, чем я себе представляла.

Полицейский, стучащий в двери, добрался до конца улицы и повернул назад, останавливаясь поговорить со своим коллегой в нескольких футах от меня. Он махнул на окружающие дома, покачал головой и пожал плечами. Я поерзала на тротуаре, пытаясь подвигать пальцами ног в туфлях, которые кто-то вынес мне изнутри, когда заметил, что я сижу босиком. Я сама не обратила на это внимания. Но, конечно, я была в шоке. Я знала это, потому что так сказал Курт Геллер.

– Скажите, что это была самозащита и что вы хотите поговорить со своим адвокатом, прежде чем сделаете заявление, – сказал он. – Они попытаются убедить вас заговорить. Не делайте этого. Вы не можете этого делать сегодня.

– Не могу? – спросила я, и Геллер заговорил отеческим тоном:

– Никто в вашем положении не сможет справиться с этим разговором, Адриенн. Не сразу. Вы потеряли мужа и убили человека. Вы травмированы, чувствуете вы это или нет. Когда вас отпустят, уходите.

По правде говоря, я этого не чувствовала. Я не чувствовала ничего, кроме усталости, пронизывающей до костей, как бывает, когда весь день что-то передвигаешь. Раньше я так уставала, когда расчищала заросли, соскребала ржавчину, выкапывала машину из спрессованной груды снега и льда, после того как Дуэйн неосмотрительно въехал в нее и похоронил машину в третий раз за зиму. Тогда я махала лопатой, как молотком, чтобы разломить корку грязного льда, смешавшегося с грязью и гравием настолько, что его было почти невозможно расколоть. Я работала, пока руки не начинали болеть, а подмышки не заливались потом под зимним пальто. Я копала и копала, весь мой мир сужался до движения лопаты и тяжелого дыхания, пока не доводила дело до конца. А потом меня охватывало измождение, наваливалось так, что приковывало к первому месту, где я села и перестала двигаться. Так, что я не могла делать ничего больше, даже наклониться, чтобы расшнуровать ботинки, или поднять руку, чтобы расстегнуть пальто.

Сутки в качестве Адриенн Ричардс не потребовали от меня работы лопатой или соскребания – для этого у нее был персонал, черт, даже у кота был гребаный автоматический лоток, убиравший себя самостоятельно каждый раз, когда тот ходил в него, но усталость была такой же. Я весь день ходила под личиной другой женщины, как во второй коже, и она оказалась тяжелой. Я хотела лишь вернуться в дом, скользнуть в невероятно шелковистую постель и закрыть глаза. Провести ночь, будучи самой собой. Просто Лиззи, живой мертвец, не обремененный тяжестью Адриенн Ричардс несколько коротких часов, пока не придется просыпаться и снова ее надевать.

Но я не могла сбросить ее. Не сейчас, еще нет. Может, еще не долгое время, и усталость навалилась сильнее, когда я поняла, что мне ничего не оставалось, кроме как двигаться дальше.

У меня в голове всплыли слова Геллера: Вы травмированы, чувствуете вы это или нет. В прошлой жизни мне бы пришлось дать пощечину мужчине, сказавшему мне такое. Но теперь я была за это благодарна, как бы снисходительно ни звучали эти слова, или, может, именно поэтому. Это все упрощало. У Адриенн не было друзей, но у нее были люди вроде Курта Геллера или Ричарда Политано, которые с радостью подсказывали ей, кто она, как она себя чувствует. Это напомнило мне жуткую историю, которую я читала в юности, где женщина просыпается посреди ночи от того, что муж осторожно раздевает ее, она тянется к прикроватной лампе, но он останавливает ее руку. Что-то не совсем так, не совсем правильно, но она слишком сонная, чтобы об этом думать; это даже немного сексуально. Они занимаются любовью в темноте, а потом она просыпается на следующее утро и обнаруживает мужа на полу спальни, пролежавшего мертвым много часов подряд. Ее тело покрыто кровавыми отпечатками пальцев, и на зеркале в ванной написано: «РАЗВЕ ТЫ НЕ РАДА, ЧТО НЕ ВКЛЮЧИЛА СВЕТ?»

У Адриенн всегда были люди, держащие ее за руку, ведущие сквозь темноту, чтобы она делала то, что от нее ждут. Теперь они вели меня. Если я хотела знать, каково быть ею, мне нужно было просто попросить – и как с женщиной из истории, я сомневалась, что они поймут разницу.

– Миссис Ричардс?

Я подняла взгляд. Передо мной стоял мужчина. Первыми я увидела его коричневые потертые туфли. На его лице среднего возраста были усталые глаза и жидкая светлая борода, из-за которой мне стало его немного жаль, не потому, что она была ужасной, а потому, что в его жизни, по всей видимости, не было никого, кто любил бы его достаточно, чтобы указать ему на это. У него не было обручального кольца, но на шее висел золотой значок с надписью: «ДЕТЕКТИВ». Я уставилась на него и кивнула, гадая, нужно ли изобразить страх, но потом поняла, что мне не нужно притворяться. Указания Геллера были гениальными; я была травмирована, чувствую это или нет, поэтому травма могла выглядеть как мне вздумается. Если бы я закричала и начала рвать на себе волосы, это было бы травмой. Если бы казалась слишком спокойной, это бы тоже было травмой. Травма выжгла каждую деталь сегодняшних кошмарных событий у меня в уме, если только, конечно, в моей истории не было несоответствий, потому что в таком случае она, наоборот, украла часть моих воспоминаний. Травмой можно объяснить все. Это моя новая религия.

– Миссис Ричардс, я детектив Фуллер, – сказал мужчина. Он протянул руку, и я протянула свою, но вместо того, чтобы ее пожать, он поднял меня на ноги. Плед соскользнул с моих плеч, когда я вставала, и я поежилась, обнимая себя руками. Сзади меня донесся звук колесиков, катящихся по камню: я повернулась и увидела появившуюся в дверях каталку с телом в черном мешке, пристегнутом к ней. Кто-то уже его застегнул, а Дуэйн был всего лишь массой внутри. Я даже не могла точно сказать, где голова. Никаких прощальных взглядов, подумала я. И никаких прощаний: каталка исчезла в фургоне, и один из полицейских захлопнул дверцы.

Я повернулась к детективу, наблюдавшему за мной с приподнятыми бровями.

– Это была самозащита, – сказала я.

– Мы все это обсудим, миссис Ричардс. Но мы бы хотели поговорить с вами в участке.

– Разве мне не нужен адвокат?

– Это просто обычный разговор. Вам не нужно делать заявление. Но криминалисты еще какое-то время будут в вашем доме, поэтому пойдемте. Давайте переместимся в более удобное место, а? Вы можете проехаться со мной.

Он махнул рукой, и я пошла за ним, плетясь в тесных туфлях Адриенн. Я оставила плед там, где он упал, хоть ночь была холодной и я уже скучала по его весу на моих плечах. Я задумалась: хотел бы Геллер, чтобы я с такой готовностью сотрудничала с полицией, но спрашивать было уже поздно. Я намерена была снова звонить ему той ночью, только если меня арестуют.

Участок оказался недалеко, но я потеряла ориентацию, как только мы отъехали от дома Адриенн на несколько кварталов. Я вытягивала шею в поисках знакомых достопримечательностей, но ничего не видела, и у меня в животе стянулся узел клаустрофобии. При солнечном свете и с другими людьми анонимность города предоставляла свободу; теперь же из-за миль пустых улиц я чувствовала себя загнанной и незащищенной, потерянной в море однообразного камня и закрытых витрин, пустых лобби за стеклами, бледно сиявшими в свете уличных фонарей. Затем дорога свернула, и в поле зрения появилась группа зданий повыше.

– Приехали, – сказал Фуллер, и я ответила лишь: «Ммм», потому что не знала, к какому из зданий это относилось и, может, не должна была. Участок оказался огромной, толстой кирпичной коробкой с одним рядом узких окон, гнездящихся сбоку. Он больше смахивал на крепость, чем на тюрьму, как будто был сделан, чтобы не впускать людей, а не удерживать их внутри. Фуллер провел меня ко входу, мимо стойки охраны с зевающим полицейским за ней, в лифт, на котором мы молча поднялись на шестой этаж. Когда двери открылись, мы вышли и повернули направо по длинному коридору, откуда по обе стороны двери вели в пустые комнаты.

– Сегодня у нас маловато работников, – сказал Фуллер, заводя разговор. – Каждый раз, когда мы вырываем победу у «Янкис», некоторые парни излишне радуются и пытаются сжечь город.

– А, – отозвалась я.

– Вы не фанатка бейсбола, а?

– А, – повторила я. – Бейсбол. Нет. Не то чтобы. – Правда в случае Адриенн, ложь – в моем. Просмотр бейсбола был одной из немногих вещей, которые мы с Дуэйном всегда делали вместе; он уже много лет не бросал мяч, но ему нравилось кричать на телевизор, особенно когда один из судей жадничал с зоной страйка. Если бы не события прошлых дней, мы бы смотрели сегодняшнюю игру, и мне было странно осознавать, что я ее пропустила. Мир продолжал вращаться, пока я переворачивала свою жизнь.

– Хотите кофе? – спросил Фуллер.

– Нет, спасибо.

Я хотела его больше всего на свете, не из-за кофеина, но из-за тепла чашки и успокаивающей горечи первого глотка. Кофе это кофе, как бы далеко ты ни поехал, кем бы ни был. Но я когда-то видела фильм, где они так обманули человека, взяв чашку и протестировав ДНК. Я не знала, правда ли это, или даже зачем бы им понадобилось брать у меня ДНК, но голос выжившего – который с каждой минутой звучал все больше как Адриенн, – сказал, что лучше обезопасить себя, чем потом сожалеть.

– Если передумаете, – сказал Фуллер, а потом отвернулся, не закончив предложение. Он указал на ряд стульев дальше по коридору. – Посидите секунду, миссис Ричардс. Я ценю ваше терпение.

Я прочистила горло.

– Адриенн, – сказала я. – Пожалуйста, зовите меня Адриенн.

Она бы ответила именно так.

Мне не пришлось долго ждать, прежде чем Фуллер вернулся с еще одним полицейским в форме, который выглядел, будто выпустился из школы только на прошлой неделе. Он посмотрел на меня, и я ощутила, как волосы на затылке становятся дыбом. На его лице было странное выражение, выжидающее, будто, может, мы должны быть знакомы. По моей спине взметнулась паника: у Адриенн были друзья в полиции Бостона? Или, хуже того, не просто друзья? Меня внезапно осенило, что Дуэйн мог быть не единственным угощением на тарелке Адриенн; насколько мне известно, она могла бы трахаться с этим молоденьким копом и всеми его друзьями.

– К нам присоединится офицер Мюррей, – сказал Фуллер.

– Здравствуйте, – отозвалась я.

– Приятно познакомиться, – сказал Мюррей, и я расслабилась: Он ее не знает. Эмоции, должно быть, отобразились на моем лице, потому что он с сожалением покачал головой: – Я имею в виду, не приятно, я не хотел…

– Не отвлекайтесь, – прервал Фуллер. Он провел нас в комнату, будто созданную, чтобы люди хотели рассказывать полиции все, что те захотят, лишь бы их отпустили. В ней было пусто и слишком светло, только одно грязное окно выходило в коридор. Единственной мебелью были металлический стол и стулья, а высоко в углу висела камера. У меня в голове снова раздался голос Адриенн: С такого ракурса все выглядят плохо.

Я вздрогнула.

– Что ж, миссис Ричардс, – сказал Фуллер, усаживаясь на один из стульев. Мюррей, либо очень вежливый, либо просто притворяющийся таковым, подтащил стул на противоположную от Фуллера сторону и пригласил меня сесть. Я послушалась.

Фуллер улыбнулся. У него были хорошие зубы; жаль, что такая ужасная борода.

– Вы можете уйти в любой момент, – сказал он, и я вспомнила указания Геллера. Это момент, которого я ждала. Он сам сказал. Я могу уйти. Но могла ли я встать сейчас, если только что села? Спешила бы травмированная, напуганная и желающая узнать о судьбе мужа Адриенн вернуться в пустой дом, где только что застрелила своего любовника? Я была уверена, что нет. Не сейчас. Пока нет.

– Так, – продолжил он. – Я знаю, уже поздно и мы все хотим домой, поэтому попробуем закончить быстро. Но будет лучше для всех, если мы сможем услышать вашу версию событий сразу, пока она еще свежа в памяти.

– Это была самозащита, – повторила я. Только это я и должна была говорить, но оба мужчины смотрели на меня, ожидая большего, и затянувшаяся тишина стала неуютной. Это была самозащита; что еще? Я сглотнула, сжимая свои скрещенные руки. Может, мне самой стоит задать вопрос.

– Он убил… он сказал, что убил моего мужа. Вы его нашли? Вы нашли Итана? – спросила я.

Фуллер и Мюррей переглянулись.

– Мы над этим работаем, – сказал Фуллер. – Но пока нет причин верить…

– Но он сказал! – воскликнула я и сама с трудом поверила, когда мои глаза наполнились слезами, может, от чистого истощения. Я хлюпнула носом и вытерла слезы, вспомнив, что Адриенн всегда смахивала слезу к внешнему уголку глаз, потому что если бы потерла его, как нормальный человек, у нее бы размазалась тушь. Фуллер подался вперед.

– Послушайте, попытайтесь пока об этом не беспокоиться. Мы найдем вашего мужа. Обещаю. Давайте отмотаем назад, ладно? Почему бы нам не установить немного контекста, побольше узнать о вас. Но мы не будем настаивать. Вы с юга, да?

Я снова хлюпнула носом.

– Из Северной Каролины.

– Хорошо, – сказал Фуллер. – Это хорошо. Роли?

– Нет, – сказала я и услышала голос Адриенн. Сначала раздавшийся у меня в голове, а потом вырвавшийся изо рта: – Западнее. Возле Голубого хребта.

– Country roads, take me home[7], – внезапно пропел Фуллер хриплым, но на удивление музыкальным голосом, и улыбнулся. – Извините, не удержался. Это красивые места. Вы часто туда возвращаетесь?

Я уставилась на него:

– Нет.

Он кивнул:

– Ваши родители еще живут там?

– Только мама. – Я задумалась. Я много об этом знала; Адриенн откровенничала со мной о болезни матери, о своих чувствах, как ей было плевать. Но сказала бы она об этом незнакомцу? Нет. Никогда. – Она… в лечебнице. Альцгеймер.

– Вы не навещаете?

Я покачала головой и для пущего эффекта еще раз хлюпнула носом:

– Она в плохом состоянии. Ее это только расстроит.

– Конечно, конечно, – сказал Фуллер. – И у вас больше нет родственников? Где-то здесь?

– Только муж.

– Вы давно женаты? – Он склонил голову набок.

– Десять лет.

– Давно, – сказал он. – Я сам так далеко не продвинулся. У вас есть советы?

Я чуть не ответила. Вопрос был таким обыденным, таким непринужденным, что я почти не заметила, как мы подобрались к браку Адриенн, ее счастью и отношениям с Дуэйном, о которых они знали. Должны были знать. Я перевела взгляд с Фуллера на Мюррея, гадая, вмешается ли он, но у того, похоже, не было реплик. Фуллер кашлянул, открыл рот, собираясь задать еще вопрос, но потом кто-то постучал в окно и он раздраженно моргнул. Снаружи еще один мужчина в гражданском поднял руку, выставив большой палец и мизинец, подавая универсальный знак, сигнализирующий телефонный звонок.

– Прошу прощения, – сказал Фуллер. – Я на секунду.

Фуллер вышел, закрыв за собой дверь. За долю секунды до этого я услышала, как он прорычал мужчине: «Это должно б…» – но потом замок щелкнул и воцарилась тишина. Я осталась наедине с Мюрреем, который теперь смотрел на меня одновременно нервно и презрительно, словно я была лужей блевотины на ковре, которую ему придется убирать. Он взглянул в камеру, потом снова на меня. Коридор за окном пустовал, Фуллер и прервавший их полицейский уже исчезли. Долгие секунды прошли в молчании. Я крепче обняла себя руками.

– Вы замерзли? – спросил Мюррей.

– Немного.

– Мм, – сказал он. Бросив взгляд в сторону окна и коридора за ним – все еще пустым, он поерзал на стуле. Его кадык то и дело поднимался, будто он собирался что-то сказать, но потом передумывал. Я задумалась, нет ли у него приказа со мной не разговаривать, а если есть, то почему.

– Знаете, – наконец сказал он. – Я вечером был у вашего дома. На самом деле, сидел под ним какое-то время.

Я пыталась не измениться в лице.

– Да? Я вас не видела.

– Ну, я видел вас, – сказал он с ухмылкой. – Как ваш ужин? Вы заказывали японскую кухню?

Я начала потеть. Как долго он за мной наблюдал?

– Да. Нормально. – Ложь: я думала, японская еда похожа на китайскую или хотя бы такая же вязкая и соленая, но конечно же Адриенн такое не ела. Ее ужин оказался одной маленькой коробкой сырой рыбы и другой – водорослей. Я съела это, давясь, чисто от отчаяния. Мюррей все еще ухмылялся.

– Вы сегодня не в первый раз общаетесь с полицией, верно?

Мой желудок сжался: водоросли угрожали вырваться обратно.

– Что? – переспросила я.

– Детектив. Что, думали, мы об этом не знаем? Он считал, что Кливс собирается вас навестить. Полагаю, он был прав.

– Я бы не сказала, что он меня «навестил», потому что он вломился в мой дом посреди ночи, – огрызнулась я, и Мюррей вскинул брови.

– В отчете сказано, что у него был ключ.

– Он, должно быть, его украл.

– Вы его ему не давали? Я слышал о ваших отношениях.

– Что вы… – начала говорить я, уже понимая, что я клюнула и мне нужно заткнуться, но тут ручка повернулась и мы обернулись к вошедшему в комнату Фуллеру. У него на лице было странное выражение, и он держал в руке блокнот. Он закрыл дверь и прислонился к ней, не садясь.

– Миссис Ричардс, – сказал он. – Только что звонила полиция штата Мэн.

– Ладно, – медленно сказала я, моргнув.

– Я надеялся это с вами обсудить. – Он звучал усталым. – Насколько я понимаю, прежде чем вы застрелили Дуэйна Кливса, к вам приходил полицейский, искавший его, и у вас с Кливсом были отношения. Вы планировали поделиться этим с нами?

– Я думала… – Я замолчала. Покачала головой. Это был подходящий момент снова расплакаться, но, к моему раздражению, глаза были сухими. – Я не помню, что говорила или не сказала, – заскулила я. – Я сегодня много пережила.

– Конечно, – сказал Фуллер. Но когда он смотрел на меня, поджав губы, я подумала: Да, вот оно. Я уже видела это выражение. Всего пару часов назад, на лице Иэна Берда. Самодовольное раздражение человека, который считает, что знает тебя, который полностью уверен, что он самый умный в комнате. Что ж, хорошо. Я надеялась, что Фуллер считает Адриенн идиоткой. Чем хуже он думал о ней – обо мне, тем меньше времени он тратил на раздумья о том, на что я способна.

– Ладно, миссис Ричардс, – вздохнул он. – Извините, это трудно говорить. Полиция в… эм… – он заглянул в блокнот, – в Коппер Фолз нашла машину Дуэйна Кливса и человеческие останки.

Я открыла рот, тем временем думая: «Черт». Я допускала эту вероятность, но думала, что инспектор страховой компании наткнется на тело только через недели, когда мы с Дуэйном уже сможем исчезнуть. Я считала себя такой находчивой: зная, как все работает в Коппер Фолз, я думала, никому не придет в голову усомниться, что в машине был Дуэйн. Его мать настаивала бы, чтобы ей отдали тело, чтобы она похоронила его на семейном участке за церковью на холме до первых морозов, а местная полиция тоже поднажала бы из нетерпения поскорее закончить со всем этим мерзким делом. Был бы треп о том, что нельзя все затягивать, чтобы община могла начать процесс исцеления. Уж точно не было бы причин соединять убийство с самоубийством в крохотном городке Мэна с исчезновением мутного миллиардера и его жены в городе в сотнях миль оттуда. И если повезет, думала я, на этом все и закончилось бы: Адриенн и Итан были бы похоронены в могилах под другими именами, а мы с Дуэйном сидели бы на куче денег на каком-то болоте, поедая сушеное мясо диких свиней и обдумывая дальнейшие планы.

Этот вариант отправился к чертям по миллиону причин. Но мне повезло с этим: Иэн Берд наверняка из-за этого так поспешно уехал и не болтался вокруг дома, когда Дуэйн вернулся посреди ночи.

Фуллер и Мюррей смотрели на меня, и я прижала руки к сердцу.

– Человеческие останки? – сказала я. – О боже. Вы имеете в виду… Итана? Это Итан?

– Мы не знаем наверняка, мэм. Был пожар, останки… Ну, потребуется время на опознание. Но в нынешних обстоятельствах и при учете того, что сказал вам Кливс… – Он прервался, кивая и сжимая губы. – Мы думаем, это ваш муж, да.

Я уронила голову в ладони. Слез все еще не было. Все развивалось слишком быстро. Мне нужно было уехать, как только мне разрешили; второй в списке лучших моментов это сделать наступил теперь. Прямо сейчас.

Я опустила руки и гневно посмотрела на Фуллера.

– Вы говорили, мне можно уйти?

– Да, мэм, но… – опешил он.

– Я не могу это сделать. Это слишком. Мне нужно поспать и поговорить с адвокатом, прежде чем я сделаю заявление, и мне нужно домой.

– Мэм, я хочу только спросить, – начал говорить Фуллер, и наконец-то, наконец-то у меня из глаз снова потекли слезы. Потому что последние мои слова были правдой: мне нужно было домой. Отчаянно. При одном лишь слове дом у меня в голове возникла картинка не дома, где жила Адриенн Ричардс, и даже не развалюхи, где я обитала с Дуэйном. Это была свалка, наш маленький трейлер, охраняющий вздымающиеся кучи, папа внутри, лежащий перед телевизором. Смешно задремавший, как обычно по вечерам, с банкой пива в руке и миской арахиса на животе. Дом, которого больше не существовало, потому что я сожгла его дотла.

– Пожалуйста, – сказала я, и как по команде, будто в каком-то чертовом кино, мои глаза одновременно намокли и по щекам скатилось две идеальные слезы. Мужчины поморщились, и я знала, что победила.

У Адриенн в телефоне было приложение, которое могло вызвать тебе машину. Я думала, это будет сложно, но к тому времени как лифт звякнул, добравшись до первого этажа, телефон мигнул сообщением: «Куда вы хотите поехать?» – и я просто нажала на верхнюю опцию. Честный ответ, даже если для телефона это имело другое значение. Маленькая серая машина на экране, в которой теперь сидела я, проехала назад по городу тем же маршрутом, что Фуллер. Куда я хотела поехать?

Домой.

Что бы это ни значило.

Я боялась, что улица будет отгорожена, но вокруг было тихо и почти пусто. Фургон коронера и все полицейские машины уехали. Осталась только одна машина, к которой прислонялись мужчина и женщина в синих куртках криминалистов. Она курила, он смеялся. Они с любопытством взглянули на меня, когда я выбралась из такси. Я помахала рукой с зажатыми в ней ключами.

– Это мой дом.

– О, – сказала женщина. – Да, ладно. Мы закончили. Можете заходить.

– Хорошо, – сказала я. У меня в руке завибрировал телефон, предлагая оценить поездку. Настойчиво. Это напомнило мне о полиции, пытавшейся меня разговорить, когда тело Дуэйна еще не успело остыть. Мы хотим услышать вашу версию событий сразу, пока она еще свежа в памяти. Я поднялась по лестнице, вставила ключ в замок.

– Эй, – позвал криминалист. – Вы же знаете, как там внутри?

Я повернулась, успев заметить, как женщина ткнула его локтем под ребра и прошипела, чтобы он замолчал. Мужчина поморщился.

– Что? – опасливо спросила я.

– Я имею в виду, – сказал мужчина, отступив, чтобы снова не получить локтем, – мы просто собираем улики. Понимаете? Мы не убираем.

– А, да, – я кивнула, будто поняла, и повернула ключ. Дверь распахнулась, затем захлопнулась за мной. Я наблюдала сквозь окно, как женщина затушила сигарету, а потом они забрались в фургон и отъехали. Я поднялась по лестнице в темноте.

Только несколько минут спустя, остановившись у входа в кабинет Итана, я поняла, что имел в виду криминалист. Тело, конечно, исчезло, я видела, как они его вывозили, но в комнате остались следы Дуэйна. Пятно на углу стола, маленькая лужа крови на ковре, почти идеально круглая. Кот появился из темноты и начал тереться о мои ноги, пока я стояла, оглядывая все, что осталось от моего мужа. Кровь, засыхающая на ковре пятном цвета ржавчины. Последний учиненный им беспорядок.

Конечно, убирать его придется мне.

Или, может, с зевком произнес голос Адриенн у меня в голове, ты кому-то заплатишь за уборку. Или сожжешь все это. Выбросишь. Не важно. Я все равно всегда говорила, что ковролин это пошло.

Несмотря на все, я улыбнулась. У моих ног кот встал на задние лапы, мяукая, выпрашивая внимание. Я наклонилась, подняла его на руки, прижала к себе и закрыла дверь кабинета. Через несколько часов рассветет, и тогда у меня будет много дел. Но в темно-синей спальне можно было только спать, что я и сделала. Глубоко. Без снов. Как мертвая.

Глава 26

БЕРД

Огонь поглотил мужчину, как обычно: снаружи внутрь, начиная с конечностей. Самые мелкие куски сгорали первыми, проглатываемые пламенем. Уши, нос, пальцы. Все исчезло. Тело в машине Дуэйна Кливса горело долгое время и лишилось ног, рук и, что самое жуткое, лица, превратившегося в черное месиво с двумя круглыми впадинами на месте глаз. К тому времени, как солнце взобралось над верхушками сосен на восточной границе свалки, криминалистам оставалось только копаться онемевшими от холода пальцами в пепле в поисках упущенных кусков. В основном они не находили ничего. Только пепел на пепле, промокшем и воняющим дымом, смолой, плавленой резиной. Команда криминалистов штата не отрывалась от работы; местная полиция неловко перекидывалась косыми взглядами поверх масок, которые им сказали не снимать, чтобы защититься от токсичных частиц. Настроение в доме у озера предыдущим утром было практически приподнятым в сравнении с этим, когда тот блондинистый придурок чуть ли не со смехом рассказывал о родинке и откуда все о ней знали, о том, какой шлюхой была бедная, мертвая Лиззи Уэллетт. Тот же мужчина был теперь здесь; Берд узнал его по одним только глазкам-бусинкам, и часть лица, виднеющаяся между маской и шляпой, выглядела бледной и потной. Теперь не смеемся, а?

Было сложно понять, что больше нервировало местных: что тело не принадлежало кому-то из жителей или что их дружок Дуэйн Кливс оказался убийцей нескольких людей, а теперь лежал в городском морге. Берд рассказал шерифу Райану, Райан рассказал остальным, и новость легла на них, как мешок кирпичей, когда полицейские Коппер Фолз поняли, что это значит и что будет дальше. Пресса еще не прознала об истории, но это было лишь делом времени. Когда это произойдет, они набросятся на Коппер Фолз, как стервятники, рвущие и рычащие, пока не оторвут последний кусок мяса с костей трагедии этого городка. Коронер сказал Берду, что могли остаться несколько зубов для опознания, зажатые за пятнистой черной маской, когда-то бывшей лицом. Судмедэксперту придется добыть стоматологические записи, но по мнению Берда это была всего лишь формальность. Парни из Августы только подтвердят то, что он уже знал: это обугленное тело со скорченными остатками рук, будто отгораживающимися от огня, принадлежало Итану Ричардсу.

Шериф Райан с покрасневшими глазами, выглядящий лет на пятнадцать старше, чем прошлым утром, опустил свою маску и отер рукой щетину на подбородке.

– Чертовщина, – сказал Райан. – Я знаю, так всегда говорят, но боже, я знал Дуэйна Кливса очень долго. Все мы. Трудно поверить, что он застрелил свою жену. Еще сложнее – что он сделал бы что-то вроде этого. Сжечь человека. Господи.

– Ну, скорее всего, он был мертв до того, как начался пожар, – сказал Берд. – Или, может, был без сознания. Но я вас понимаю.

– Говорят, они почти закончили. Дебби Кливс встает рано. Я бы хотел добраться до нее раньше всех. У нее впереди очень плохой день. – Он покачал головой. – Бостон. Черт. Они уверены, что это он?

– Похоже на то, – сказал Берд. – Ей придется поехать туда на опознание, конечно же.

– Конечно.

Берд наблюдал, как красное солнце поднимается над верхушками деревьев и заливает светом вонючие, почерневшие руины свалки, разгоняя последние завитки висящего в воздухе утреннего тумана. Он смотрел, как криминалисты собираются, местные полицейские неловко пожимают плечами, потирая замерзшие руки и избегая зрительного контакта. Майлса Джонсона среди них не было, и Берд задумался, знал ли он о происходящем. О произошедшем. Они с Дуэйном Кливсом больше не отправятся на охоту, но, может, после нескольких последних дней Джонсону не захочется убивать живых существ ради развлечения. Берд пожал плечами. В любом случае это не его дело. Если у него все получится, он уедет из Коппер Фолз до заката. Он подождал, пока последние машины отъедут, затем сел в свой «Крузер» и проследовал за ними в город, где занял дальнее место парковки перед муниципальным зданием, размещавшим местную полицию. Он не заглушал двигатель, увеличил обогрев и закрыл глаза. Позже придется заново опросить родных и друзей Дуэйна Кливса, заполнить документы и срочно добыть кофе. Но хотя бы ближайший блаженный час он мог подремать.

Через какое-то время – недостаточно долгое, подумал Берд, – его разбудило жужжание телефона и он обнаружил, что прошло всего двадцать пять минут. Это было электронное письмо: предварительный отчет по вскрытию Лиззи Уэллетт. Он быстро пролистал его на крохотном экране. В основном там числились вещи, которые он уже знал или угадал.

ПРИЧИНА СМЕРТИ: ВЫСТРЕЛ В ГОЛОВУ.

ХАРАКТЕР СМЕРТИ: УБИЙСТВО.

Информация, интересовавшая его, была ближе к концу отчета, и он нахмурился, читая ее.

На внутренней стороне левого предплечья имеется след от укола.

След от укола. Значит, Лиззи употребляла. Скорее всего, вместе с Дуэйном – обычно это так работало, но его расстроило, когда он увидел это на бумаге, почти разочаровался в ней. Он попытался это представить: Лиззи в спальне с иглой в руке. Дуэйн, стоящий у кровати с ружьем. А затем появляющийся на картине не в тему – Итан Ричардс. Берд застонал, потер глаза. Ему все еще нужен был кофе, но также и не нужен, чтобы знать, что когда он его выпьет, история, получающаяся из этого дела, не сойдется. Он открыл дверцу и несколько раз стукнул по ногам, чтобы разогнать кровь, а затем проковылял до здания. Сначала он нашел туалет, помочившись рядом с двумя мужчинами, которых узнал со свалки, они старательно избегали смотреть на него или говорить с ним, пока застегивали штаны и выходили. Он прошел следом мгновение спустя, обнаруживая, что в участке тише, чем он ожидал. Может, некоторые разъехались по домам переодеваться или смывать вонь всех часов копания в пепле. В комнате отдыха нашелся чайник со свежесваренным кофе, и он наполнил себе стаканчик до краев. Потом он вернулся в машину и позвонил Брэйди. Через три гудка на линии послышался хриплый голос:

– Здорово, Берд.

– Доброе утро, босс. Вы что, спали?

– Я бы никогда так не поступил, – сказал Брэйди. – Одну секунду. – Послышался шум, когда он положил телефон, а затем донесся звук сливаемого бачка.

– Знаете, для таких моментов есть беззвучный режим, – сказал он, когда Брэйди снова подошел к телефону.

– Приму во внимание, – фыркнул Брэйди. – Что у тебя?

Берд вкратце изложил ему факты и поделился раздражающим чувством, что он что-то упустил. Он подождал, пока старший прочитает пересланный отчет судмедэксперта. Он снова подумал о Лиззи, следе от укола на ее бледной, мертвой руке, о растерянном сожалении в голосе ее бывшего начальника, когда он говорил: «Мне казалось, Лиззи не из этого типажа».

Типаж, подумал Берд. Было что-то в этой мысли о категориях, какой женщиной была Лиззи, какой женой, какой жертвой. А затем:

– О, – сказал Берд. – Вот оно.

– Что? – рассеянно спросил Брэйди. – В отчете? Я не вижу…

– Нет-нет. Я просто понял, что подходил к этому, как к домашнему инциденту.

– Ну, конечно, – сказал Брэйди. – Мертвая жена, исчезнувший муж. Логично.

– Если бы замешаны были только они – да. Но если тело в машине это Итан Ричардс, а я практически уверен, что так и есть, то я неправильно на все это смотрел.

– Не понимаю.

Берд отставил кофе, напряженно думая:

– Адриенн Ричардс сказала, что ее муж не знал об измене. Я думаю, что, если она ошибалась? Что, если Ричардс знал и хотел что-то сделать? Может, все это началось, потому что он учуял, что жена ему изменяет, и приехал сюда, чтобы разобраться с Кливсом.

– Хм, – сказал Брэйди. – Разве он не был банкиром или типа того? Кажется немного прямолинейным.

– Как кое-кто мне недавно напомнил, люди идут на безумную хрень ради любви, – сказал Берд, и Брэйди посмеялся.

– Точно. Или ради денег. Где-то была фотография жены, да? Обнаженка? Дело могло быть в шантаже. Идешь к мужу, говоришь, допустим, «дай нам миллион долларов или мы отправим этот пошлый снимок твоей жены в… эм…»

– TMZ?[8] – подсказал Берд.

– Ага, да. Не важно. И Ричардс едет туда разбираться, все выходит из-под контроля.

– Логично, – кивнул Берд, прижимая телефон к уху. – Но тогда… вы думаете, что Лиззи тоже была замешана.

– Не разочаровывайся так, Берд. Идеальных жертв не бывает, верно? Но нет, не обязательно. Может, она просто случайно вляпалась. Ты же видел примечание о следах от уколов в отчете?

– Ага.

– Так, может, она поехала туда, чтобы уколоться, не зная, что ее муж встречается там с Ричардсом. Может, она узнает об измене. Разгорается спор, накаляется…

– И у Кливса есть ружье, – вставил Берд.

– Точно. Черт, может, он изначально планировал ее убить, взять деньги Ричардса и сбежать.

– Это довольно глупый план, – сказал Берд.

– Верно, – сказал Брэйди. – Но это глупый план, который мог показаться глупцу очень умным.

– Ладно, да. Если Кливс хотел сбежать из своей жизни и ему подвернулась такая возможность… и не забывайте про нос. Кто бы это ни сделал, это были личные счеты.

– Согласен. Но если он ненавидел свою жену настолько, чтобы убить…

Прошло несколько мгновений, пока Берд молча попивал кофе, задумавшись. На другом конце линии Брэйди молчал. Берд начал думать вслух.

– Черт, нос. Полагаю, нельзя узнать…

– Случилось это после смерти или до? – докончил Брэйди. – Нет. Особенно учитывая общие повреждения лица. Но ради ее блага давай надеяться, что это было после. – Он помолчал. – На самом деле, погоди. Я только что понял…

Снова послышался шум, когда телефон положили. Берд услышал скрип открывающегося ящика, шорох бумаги, а затем Брэйди вернулся.

– В отчете бостонской полиции говорится, что они нашли охотничий нож на месте преступления. Жена Ричардса сказала, что Кливс угрожал им ей.

– Ага. Если это тот же, которым он…

– Да, именно, – ответил Брэйди. – Я сделаю запрос. Может, они даже протестируют его для нас, сэкономят нам немного денег на лабораториях. Могу поспорить на что угодно, они найдут на нем кровь погибшей. С этим и ружьем в машине Кливса, я бы сказал, у тебя есть все орудия преступления. Ты можешь это закончить, все сходится. Поздравляю.

– Да. Быстро получилось, – вздохнул Берд. – Но я вам скажу, я все равно хотел бы знать, что там произошло. Кливс убивает двоих людей, затем в него стреляет любовница, а теперь все это отлично сходится. И осталась только она.

– Сыр стоит особняком[9], – с притворной серьезностью сказал Брэйди.

– Кстати говоря, – сказал Берд, выпрямляясь, – сколько, думаете, она сейчас унаследует?

– Неожиданный поворот, – хохотнул Брэйди. – Ты что, думаешь, она это как-то спланировала?

– Нет, – ответил Берд, но затем добавил: – Может быть. Я не знаю. – Он дремал недостаточно долго, а кофеин не помогал прояснить мысли.

– Я просто пытаюсь все сложить. Скажем, ты – Адриенн Ричардс. Ты хочешь смерти своего мужа. Поэтому ты трахаешься с ремонтником в съемном доме, а когда уже закинул крючок, просишь его убить своего мужа. Может, обещаешь убежать вместе после этого. Потом, когда все сделано, уходишь от сделки и пристреливаешь его, а сам остаешься с гигантской кучей денег. – Брэйди помолчал. – Да, вполне. Наверное. Хладнокровно.

– Да, – сказал Берд, но его мысли были уже на несколько шагов впереди, говоря: «Да, но нет». Брэйди прав: это хладнокровно. И также очень глупо – доверить кому-то вроде Кливса задачу, которую можно запороть столькими способами. И Адриенн Ричардс, какой бы раздражающей и коварной ни была, точно не была глупой.

– Ладно, – сказал Берд, – если вот так озвучить, это не кажется правдоподобным.

Брэйди рассмеялся и сказал:

– Послушай, я понимаю. Хвосты это часть работы, но это не значит, что они не будут тебя гложить. И если ты правда думаешь, что здесь что-то есть, я тебя поддержу.

– Но, – сказал Берд.

– Но иногда узнать, кто, что и когда, это лучший возможный результат и нет смысла зацикливаться на «почему». Не говоря уже о том, что люди, которых волнует количество закрытых дел, начнут задаваться вопросом, почему ты смотришь дареному коню в зубы, хотя мог бы повесть на это бантик и забыть об этом. У нас тут работы хватает, знаешь ли. Я хотел сказать тебе, когда ты разберешься с этим делом, но тебе позавчера перезвонили насчет одного из твоих заглохших дел. Тот свидетель, которого ты искал по случаю с Рихтером. Пуллман или как-то так.

– Пуллен, – оживился Берд, вспоминая зернистый газетный снимок из дела. Это было единственное обнаруженное фото Джорджа Пуллена, и он был почти за кадром; его можно было заметить только потому, что он один смотрел в камеру – круглолицый мужчина средних лет, стоящий в толпе зевак, собравшихся посмотреть, как полиция перелопачивает карьерное озеро в поисках тела исчезнувшей Лори Рихтер. Джордж Пуллен дважды позвонил в полицию, заявляя, что знает что-то о деле, но по необъяснимой причине его никогда не допрашивали. Он куда-то пропал в 1983-м; к 1985-му он полностью исчез с радаров. Это одна из самых раздражающих ошибок; к тому времени, как Берд начал искать Пуллена, он понимал, что тот с наибольшей вероятностью находится на кладбище. Но теперь…

– Пуллен, – повторил Брэйди. – Точно, да. Слушай, тебе понравится: он – местная знаменитость на востоке штата. Самый старый житель дома престарелых в Стонингтоне.

– Без шуток. Он все это время был в штате.

– Ага, и если ты хочешь с ним поговорить, тебе бы лучше поспешить. Ты знаешь, что говорят о рекордсменах по возрасту.

– Они не долго такими остаются, – ответил Берд со смешком. – Да. Хорошо подмечено. Я съезжу туда.

– Думаю, это хороший план, – сказал Брэйди. – И еще просто скажу, что если ты не найдешь что-то железобетонное – и я имею в виду железобетонное, мы все равно, скорее всего, не сможем убедить судью разрешить нам погнаться за делом против Адриенн Ричардс. У нее куча денег и связей. Люди следят за этим, а если один из наших полицейских начнет доставать скорбящую вдову, только что пережившую вторжение в дом… это называется «плохо для имиджа».

– Понимаю, – вздохнул Берд. – Просто из любопытства, когда вы говорите «железобетонное»…

– Ты случайно не обнаружил в ее измельчителе мусора отрезанного члена и яиц?

Берд расхохотался, но затем ему стало стыдно, хоть остановиться было сложно. Бедная Лиззи. Мертвая, изуродованная, а теперь предмет шуток, которые знаешь, что нельзя шутить, не говоря уж о том, чтобы над ними смеяться, – шуток, которые выдают полицейские, потому что это иногда это единственный способ заставить себя встать и продолжить делать свою работу, день за днем смотреть в адские врата на худшее, что есть в человечестве. Она заслуживала большего.

Но для Лиззи было слишком поздно. Она мертва, к лучшему или худшему, как и мужчина, убивший ее. С другой стороны, мужчина, убивший Лори Рихтер, может еще быть на свободе. Спустя сорок лет, если на то пошло, что тоже казалось слишком поэтичным, чтобы быть совпадением. В 1983-м дело Рихтер отдавало таким же деревенским дерьмом, как это: местные, которые знали что-то, но не хотели говорить, или лгали, прикрывая свои секреты. Были шепотки о парне или, может, нескольких, призрачные зацепки, которые растворялись каждый раз, когда кто-то пытался их расследовать. Слухи, что машина Лори затонула в каком-то карьере возле Гринвилла, в Форкс, может, даже так далеко на запад, как Рэнджли; поиски, которые посетил Джордж Пуллен, были одними из нескольких, проведенных в лето ее исчезновения. Но тогда было слишком много озер и сплетен, слишком много закрытых ртов и дверей. Если сейчас правосудие может свершиться и можно принести облегчение семье, слишком долго ждавшей ответов…

Он потер переносицу большим и указательным пальцами. Значит, на восток. Если действовать эффективно, он может отправиться на побережье уже через день. Узнает, помнит ли Джордж Пуллен, что хотел рассказать полиции в 1983-м. Может, остановится за Бакспортом на обратном пути. Там есть место, куда он когда-то любил ходить с родителями. У них подавали морепродукты, которые были вкуснее всего не в сезон, когда туристы уже уехали и не знали, что теряют. Лобстеры были намного слаще зимой.

На другом конце линии Брэйди закончил смеяться над собственной ужасной шуткой. Повисла длинная, лишенная неловкости пауза. Затем Брэйди кашлянул.

– О господи, – сказал он.

– Что?

– Жена Ричардса. На сколько хочешь поспорить, что она напишет гребаную книгу?

Глава 27

ЛИЗЗИ

Все это время я думала, что хорошо знаю Адриенн Ричардс. Достаточно хорошо, чтобы предугадать ее нужды, чтобы хотеть себе ее жизнь. Очевидно, достаточно хорошо, чтобы занять эту жизнь, словно она принадлежит мне. И я думала, я думала, что знала о плохом столько же, сколько о хорошем. Об одиночестве. Презрении. Жажде – внимания, принятия, стабильности. Мечтах о ребенке, которого не хотел ее муж.

Я и половины не знала.

Я проснулась в полдень, когда телефон Адриенн свалился на пол. Я резко села, чувствуя, как болит голова, колотится сердце, а внутренности сжимаются от внезапного инстинктивного ужаса. Кот, спавший в изгибе между моими бедрами и животом, спрыгнул с кровати и унесся из комнаты с возмущенным мяуканьем. Второй день подряд я просыпалась в этой комнате, ее комнате, но лишь чувствовала себя более тревожно и не на своем месте, чем прошлым утром. В первый день Дуэйн спал со мной рядом и мы еще были нами, а я была собой. Но не теперь. Уже нет. Вся комната казалась минным полем: один только комод был уставлен фотографиями мест, где я не была, украшениями, которых я не носила, сувенирами из жизни, которой я не жила. Я уставилась на него, ощущая мурашки по коже. На маленьком подносе стояло пять парфюмов в тяжелых стеклянных флаконах, и меня охватила абсурдная, но всепоглощающая паника, что я не знаю, как они пахнут. Казалось невозможным, что прошло всего два дня с момента, когда я направила на Адриенн Ричардс ружье, пока она тыкала в меня пальцем. Со времени крови, огня, долгой и молчаливой поездки на юг, когда Коппер Фолз остался позади.

Я опустила ноги на пол и глубоко задышала, пытаясь успокоиться, но каждый вдох только наполнял мой нос запахами, не принадлежащими мне. Постели, вещей на мне, даже моих волос; я пахла салоном, где красилась, чтобы быть больше похожей на Адриенн, где стилист хмурился и спрашивал, уверена ли я, действительно ли, ведь у меня такой красивый натуральный цвет. Я натянула футболку на нос и еще раз глубоко вдохнула, а затем с облегчением выдохнула. От меня воняло, но это был совершенно знакомый запах, дрожжевой и немного кислый, будто что-то внутри меня подпортилось и начинало просачиваться сквозь поры. Хотя бы мои подмышки все еще знали, чьи они.

Телефон провалился в узкую щель между кроватью и стеной, а когда я заползла под кровать, чтобы достать его, я поняла причину: он то и дело светился от оповещений и непрерывная вибрация подталкивала его все ближе к краю тумбочки, пока он не упал. Совершил самоубийство, подумала я внезапно – отчего мне стало смешно, но потом телефон снова засветился новым посланием.

Оно большими буквами гласило: «УБЕЙСЯ».

– Какого хрена? – сказала я вслух, но, конечно, ответить было некому. Я была одна в доме Адриенн, и только я получала сообщения, которые ей хотел послать мир. Я снова оглядела комнату, ища вещи, не принадлежавшие мне, но теперь мои. Рука, сжимавшая все еще вибрирующий телефон, бессильно повисла. Я вышла в коридор и направилась в переднюю часть дома.

Снаружи что-то происходило. Я услышала это, приблизившись к кухне, – ропот голосов, поднимающийся с улицы. Я подошла к окну и выглянула; внизу собралась стая репортеров, сражающихся за место поближе к двери. Один из них смотрел вверх, когда я выглянула. Он закричал, указывая пальцем, и ко мне повернулась дюжина голов. Уставилась на меня. Я ринулась назад, но было поздно. Они меня заметили. Вот оно что: пока я спала, кто-то, должно быть, слил прессе историю о Дуэйне. Не обращая внимания на сообщения, я открыла браузер. Найти историю оказалось несложно, потому что за ночь она разнеслась. «ПОЛИЦИЯ СПЕШИТ В ДОМ ИТАНА РИЧАРДСА ПОСЛЕ СООБЩЕНИЯ О СТРЕЛЬБЕ». Кто-то, может, сосед, сфотографировал меня, ссутулившуюся в пледе на обочине посреди ночи, пока вокруг сновали полицейские. Фотография была плохого качества, сделана с большого расстояния; не видно ничего, кроме моих волос, падающих медной завесой по обе стороны лица. Подпись назвала меня: «жена Итана, Адриенн», что было облегчением, хоть я и знала, что Адриенн это взбесило бы: спустя все это время самой интересной вещью, связанной с ней, была дурная репутация мужа.

– А теперь он мертв, – пробормотала я. В отношении этого новости были неопределенными: тот, кто сделал снимок, знал о трупе, но не кому он принадлежит, и в описании произошедшего журналист пользовался словами типа «по сообщениям». Но комментаторы под историей не осторожничали. Они были абсолютно уверены, что Адриенн Ричардс убила своего мужа, и немалую их часть, похоже, раздражало, что она не застрелилась сама. Эта сука виновата не меньше его.

Я задумалась, станет ли лучше или хуже, когда все узнают правду. Не настоящую правду, конечно, но «правдивую историю» о грязной интрижке светской львицы с деревенщиной, которая закончилась чередой выстрелов. Наверное, хуже. Адриенн была права в одном: это та еще история. Но в ее версии она стала бы жертвой. Выжившей. Героиней.

Может, и должна была. Может, настоящая Адриенн нашла бы способ понравиться людям, желающим увидеть ее страдания. Но пока ее телефон вибрировал у меня в руке и я читала все сообщения, накатывающиеся, словно лавина злобы, я подумала, что она себя обманывала. Неудивительно, что она трахалась с Дуэйном и принимала наркотики; неудивительно, что она никогда не жаловалась на отсутствие мобильной связи или WiFi в доме у озера. Должно быть, только там она могла сбежать от самой себя – или той себя, какой ее представляли люди, гротескной и жуткой, лишь отдаленно напоминающей настоящую Адриенн. Настолько омерзительной женщиной, что вы, незнакомец, не раздумывая сказали бы ей убить себя. Я невольно покачала головой. Адриенн Ричардс была самодовольной сукой, но черт, она не была чудовищем. Я наблюдала за сообщениями, возникающими на экране ее телефона, как будто за пожаром в чужом доме, только вот я не могла просто смотреть. Я была внутри пылающего здания. Это мое лицо ощущало ужасающий жар, моя кожа покрывалась волдырями.

Телефон в моей руке начал настойчиво вибрировать, и я чуть не швырнула его через всю комнату, прежде чем поняла, что он звонит: на экране высветилось имя Курта Геллера. Я тяжело опустилась на пол и нажала на экран.

– Алло?

– Адриенн, вы в порядке? – Геллер звучал раздраженным. – Я оставил вам несколько сообщений.

– Извините, – сказала я дрожащим голосом. – Я… я не видела. Кто-то сфотографировал меня вчера, когда я сидела у дома в окружении полиции, и выложил это в сеть. Мой телефон – это ужасно, что мне отправляют люди.

– А, мне жаль это слышать, – отозвался Геллер, смягчаясь. – К сожалению, это должно было случиться. Вы же помните, как это было с Итаном.

Я не имела ни малейшего долбаного представления, как это было с Итаном.

– Я пыталась это забыть, – осторожно сказала я, и Геллер издал смешок.

– Что ж, мы будем решать это так же. Я отправлю кого-нибудь за вами, он выведет вас из дома. Вы можете приехать ко мне в офис к трем? У меня был долгий разговор с другом из офиса прокурора. Нам есть что обсудить, но у меня оптимистичный прогноз.

– Ладно. Пресса…

– Не разговаривайте с ними, – отозвался Геллер. – Ни с кем не разговаривайте. Я напишу все заявления за вас после нашей встречи.

Закончив звонок, я осталась на месте, беспомощно глядя на все новые оповещения. Телефон на столе зазвонил, и я подползла на коленях к нему, услышав женский голос:

– Миссис Ричарс? Это Рэйчел Лоуренс, репортер из…

Я повесила трубку. А затем отключила телефон из розетки.

Пролистывая сообщения Адриенн, я внезапно осознала, насколько странно, что ее телефон не разрывается от звонков. У нее были сотни контактов, но не считая трех пропущенных и двух голосовых сообщений от Курта Геллера, ни один человек, имеющий прямую связь с Адриенн, не попытался ей позвонить или написать. Ее лишь затопили сообщениями незнакомцы. Под фотографией, которую я опубликовала с ее аккаунта днем ранее, появлялись десятки комментариев. У нее было больше ста новых писем, самые последние в основном от репортеров и телепродюсеров, жаждущих интервью. Полиция, похоже, ничего пока не говорила, во всех попадающихся мне историях говорилось только о неизвестном мужчине, объявленном мертвым на месте преступления, но это не продлится долго. Как бы все ни было в тот момент, поняла я, все станет только хуже. Спустя все те годы в Коппер Фолз я думала, что знаю, каково ощущать себя ненавидимой. Но это…

Сюрприз, сказал голос Адриенн у меня в голове. Ты бы видела сейчас свое лицо.

Машина от Курта Геллера прибыла без пятнадцати три, пристроившись вдоль тротуара, пока журналисты рассыпались по местам. Я была готова, искупалась и оделась, добавив еще широкополую шляпу и большие солнцезащитные очки, найденные в шкафу Адриенн. Те же самые, в которых их с Итаном фотографировали несколько лет назад, когда они выходили из дома на пике финансового скандала – я знала это, потому что всего за час до этого нашла снимок в интернете. Костюм поверх костюма: я, переодетая в Адриенн Ричардс, переодетую в безликого человека. Я выглядела смешно, но опять же, она тоже. Ни одной из нас не шли шляпы, а мне, наверное, придется носить эту неделями. Эту конкретную шляпу, каждый раз выходя из дома, пока прессе не расхочется дежурить у меня на пороге.

На том старом фото Адриенн с Итаном частично загораживал от камеры огромный широкоплечий мужчина с темно-коричневой кожей и короткими волосами. Выглядывая из окна, я увидела того же мужчину, теперь с немного поседевшими висками и расширившейся талией, выбравшегося из-за руля машины. Он с легкостью протолкался сквозь толпу к двери. Мой телефон снова зазвонил. Я ответила, все еще глядя вниз. Он стоял на пороге, поднеся телефон к уху и подняв взгляд на меня. Его губы сформировали слова, донесшиеся из микрофона.

– Миссис Ричардс? Это Бенни. Ваш водитель.

– Я готова.

– Спускайтесь, я провожу вас до машины.

Я осторожно спустилась по лестнице, держась за перила и неестественно ступая на каблуках Адриенн. Я гордилась, что подумала наперед, примерив все пары туфлей, чтобы найти ту, которая лучше всего сидела, но забыла, что мне придется в них ходить. Было сложно не шататься. Снаружи я облокотилась на Бенни так сильно, насколько осмелилась, качая головой, когда репортеры ринулись со всех сторон, выкрикивая вопросы и тыча диктофонами мне в лицо. Вокруг меня защелкали объективы камер. Я держала голову опущенной, смотрела под ноги и ощущала, как сердцебиение подступает к горлу, пока мы спускались и шли по тротуару. Я увидела перед собой дверцу машины и не раздумывая потянулась к ручке.

– Мэм?

Я повернулась: Бенни стоял слева от меня, открыв мне дверь. На его лице было странное выражение.

– Ой. Точно. Спасибо, – сказала я, и он моргнул, нахмурив брови, словно я сказала что-то не то, потому что так и было. Конечно, Адриенн бы его не благодарила. Я слышала ее удивленный голос в голове прямо в тот момент: С каких это пор ты благодаришь людей за то, что они делают свою работу? Для этого существуют деньги. Но неловкий момент был лишь моментом, и Бенни отошел в сторону. Я практически нырнула мимо него на заднее сиденье, подтягивая свои пульсирующие ноги. Дверь захлопнулась. Я снова была в безопасности, невидимая за тонированными окнами. Спереди открылась водительская дверца, а затем снова закрылась.

– Эй, – сказал Бенни. Я поймала его взгляд в зеркале заднего вида. Он все еще хмурился. – Вы меня не помните, не так ли?

У меня внутри все оборвалось. Я задумалась, что сказала Адриенн этому мужчине при последней встрече; я даже представить не могла, но думала, что это, вероятно, было что-то ужасное. Но Адриенн не задумалась бы. Адриенн было бы все равно. Я пожала плечами и отвела взгляд.

– Полагаю, нет. А должна?

Я чувствовала, что Бенни смотрел на меня еще несколько секунд. Потом он пожал плечами и завел машину.

– Полагаю, нет, – сказал он. – Полагаю, помнить это не ваша работа.

Поездка до офиса Курта Геллера в центре города заняла двадцать минут, сопровождаясь еще одним неловким моментом на тротуаре, когда Бенни открыл мне дверь и протянул руку, чтобы помочь мне выйти из машины. На этот раз я сдержала желание поблагодарить его. Я задумалась, не сможет ли Геллер попросить отвезти меня домой кого-то другого, но потом решила, что это еще хуже; Адриенн могла и тому человеку насолить. Может, еще больше, чем Бенни. У меня снова заболели ноги, пока я цокала мимо дверей в лобби. Кто-то позвал Адриенн, и я повернулась к машущей мне стройной женщине в костюме с юбкой.

– Я Анна, ассистент мистера Геллера, – сказала она. – Он послал меня встретить вас.

– Мы уже встречались? – осторожно спросила я, все еще нервничая после встречи с Бенни, но она лишь вежливо улыбнулась.

– Я так не думаю. Я здесь еще не работала, когда ваш муж… – Она спохватилась и умолкла на середине предложения, сочувственно глядя на меня. – Простите, мне так жаль. Вам, должно быть, очень тяжело.

– Спасибо, – сказала я.

– Пройдемте за мной, – ответила Анна и позвала меня к лифтам. Мы долго ехали вверх молча. Когда двери разъехались, я снова пошла за ней. Мимо секретарши, взглянувшей на меня с узнаванием – я кивнула ей, она кивнула в ответ – и в кабинет, где у стола меня ждал Курт Геллер, пожавший мне руку. Я видела и его фотографии, но все равно его вид меня поразил. В Коппер Фолз люди были молодыми, среднего возраста или старыми, и это всегда легко было различить; каждый болезненный год был вырезан на лицах, как шрам от когтей. Геллер был словно с другой планеты; он мог быть либо рано поседевшим тридцатипятилетним, либо хорошо сохранившимся шестидесятилетним мужчиной, с вневременной красотой, которой я ни разу не видела в реальной жизни. Он кивнул Анне, и она вышла, закрыв за собой дверь.

– Присаживайтесь, – сказал он, и я рухнула в ближайшее кресло. Я сняла шляпу и очки, все еще боясь, может, даже ожидая, что Геллер укажет на меня пальцем и завоет, как долговязый парень в конце «Вторжения похитителей тел». Он указал, но на пустое кресло рядом со мной.

– Можете положить свои вещи туда, – сказал он. Его улыбка осталась на месте, но смягчилась. – Я рад вас видеть, Адриенн, хоть мне ужасно жаль, что при таких обстоятельствах. Я ценил отношения с вашим мужем и намерен заниматься вашим делом лично. – Он сжал губы. – Насколько я понимаю, Итана… нашли?

– Они сказали, что пока не уверены, – ответила я. – Но Дуэйн… вломившийся ко мне человек, которого я застрелила… сказал…

– Я понимаю. Мне ужасно жаль. Нам, конечно, нужно будет все это обсудить, но давайте сначала разберемся с деловыми вопросами. Мой гонорар за досудебную работу увеличился со времен дела вашего мужа…

– Сумма не имеет значения, – сказала я, слыша голос Адриенн. Она говорила эти слова мне столько раз, всегда с шокирующей беззаботностью, что они показались мне чужеродными. Но Геллер просто кивнул. Он нацарапал цифру на клочке бумаги и пододвинул его ко мне через стол. Я посчитала нули, сохраняя бесстрастное выражение лица. Притвояясь совсем не шокированной тем, что услуги мужчины передо мной стоили как дом с тремя спальнями.

– Хотите, чтобы я сейчас выписала чек? – спросила я.

– Не нужно, – махнул он рукой. – Нам надо со многим разобраться. Расскажите все, что произошло прошлой ночью.

Я так и сделала. То есть рассказала ему историю. Не правдивую, но хорошую. Сказку, в которой красивая принцесса просыпается одна в замке посреди ночи и видит приставленный к горлу кончик ножа злодея. Только с современной модификацией, способной удовлетворить толпу: в этой истории принц исчез, а принцессе пришлось спасаться самой с помощью быстрого мышления и точно пущенной пули.

Он сказал, что Итан мертв.

Он сказал, что ему нужны деньги.

Он не знал, что мы храним пистолет в сейфе.

Я рассказала историю. Рассказала хорошо. Я рассказала ее так хорошо, что даже сама себе поверила, а почему бы и нет? Эта игра всегда нравилась мне больше всех, именно она занимала меня на целые часы в те пыльные летние дни на свалке. Я всегда умела убеждать себя, что являюсь кем-то другим и нахожусь в другом месте, и я всегда любила делать это в одиночку. Другие люди всегда все портили, пробивали дыры в фантазии, пока она не разваливалась. Другие всегда хотели рассказать тебе, почему ваша история неправильная, лживая и глупая, что ты себя обманываешь и никакое притворство не изменит, кем и чем ты являешься. Принцесса? Героиня? Жили долго и счастливо? Мечтай. Может, после пластических операций на миллион долларов.

Курт Геллер слушал, периодически что-то записывая, но в основном просто кивая. Когда я закончила, он постучал ручкой по бумаге с записями.

– Когда вы купили пистолет? – спросил он.

Я нахмурилась, ощущая вспышку презрения к этому дорогому мужчине, делающему дыры в моей истории. Задающему вопросы, на которые я не знаю ответа.

– Не могу вспомнить, – сказала я. – Мы владели им законно. Именно это важно, не так ли?

– И когда вы выстрелили, где он стоял? Относительно вас.

– В нескольких футах от меня. Между мной и дверью.

– Преграждал вам дорогу. Понятно, – кивнул Геллер. – И вы выстрелили ему в грудь?

Я закрыла глаза, увидев перед собой, как Дуэйн шагнул вперед. Дыру у него на рубашке, окрашивающуюся по краям красным.

– Да.

– Хорошо, – снова кивнул он, а затем заглянул в свои записи. – До этого вы были дома в одиночестве почти два дня, верно? Вы не задумывались, где Итан и почему он не позвонил?

– В этом нет ничего необычного. Точнее, не было. Он часто уезжал. Иногда, особенно если это короткая поездка, он не утруждался со мной связываться. – Я поколебалась. – А иногда я сама не хотела, чтобы он звонил или писал.

Постукивание ручки Геллера по бумаге прекратилось. Он вскинул брови. Я позволила молчанию затянуться на несколько лишних мгновений. Было логично, если казалось, что мне неловко рассказывать дальше, но мне не нужно было изображать нерешительность. Я не хотела это говорить. Потому что чтобы это озвучить, мне нужно было думать о них вместе. Я поморщилась.

Геллер подался вперед и улыбка исчезла.

– Адриенн, я скажу вам то, что говорю всем своим клиентам. Не лгите мне. Когда вы лжете своему адвокату, вы делаете меня самым глупым человеком в комнате. Это плохо, когда нас двое. Еще хуже, если дело дойдет до суда. Что бы там ни было…

– Вы знаете, что у меня были отношения на стороне, – ляпнула я и адвокат откинулся в своем кресле.

– Продолжайте.

– У меня был роман с Дуэйном Кливсом. Он был рабочим в доме у озера, куда мы ездили летом. Я была несчастна, заскучала и действовала импульсивно, я просто… я даже не знаю. – Я думала, Геллер отругает меня за то, что так долго утаивала это, но он просто кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – И к вам вчера наведалась полиция штата Мэн, верно? Потому что Дуэйна Кливса уже разыскивали для допроса касательно убийства его жены?

– Так сказал детектив. Иэн Берд.

Геллер выдохнул, разжав губы.

– Ладно. Послушайте, Адриенн, ситуация следующая. – Он откинулся в кресле со странным выражением лица, и я ощутила затянувшийся в животе узел. Собралась с силами. Сейчас он укажет на меня и закричит: «Ситуация следующая. ВЫ НЕ АДРИЕНН».

Вместо этого он слегка пожал плечами и сказал:

– Я не переживаю.

Я моргнула:

– Вы… не переживаете.

– Дуэйн Кливс убил двух человек, включая вашего мужа. Он приехал на машине Итана в город, вломился в ваш дом с украденным ключом, угрожал вам оружием и пытался вас ограбить. Это очевидно была самозащита. Поэтому если баллистика подтвердит историю и если верить моим источникам в участке, так и есть, то я не переживаю. Окружной прокурор будет переизбираться в следующем месяце, и руководство уже подостыло к ней после проверки, которую она устроила летом. Последнее, что ей нужно, это ворошить осиное гнездо, втягивая полицию в еще одно громкое проигрышное дело.

– Я не понимаю, – сказала я, потому что это правда, но Геллер пожал плечами.

– Я не хочу показаться бестактным. Но вы должны понимать, что как подзащитной вам будет легко вызвать сочувствие. Вы красивая женщина, только что потерявшая мужа, которой хватило смелости застрелить убийцу, вломившегося в ее дом посреди ночи.

– А как же измена?

– Снова не хочу показаться бестактным… но сейчас эра женской свободы и движения против абьюза, Адриенн. Если кто-то попытается использовать это против вас, мы его размажем.

Я со всей силы сжала подлокотники кресла. Геллер сочувственно смотрел на меня.

– Это все сложно осознать, – сказал он. – Принести вам салфетку?

Я просто кивнула.

Но я не сдерживала слезы. Я пыталась не рассмеяться.

Геллер пересек комнату и достал пачку бумажных салфеток с полки, а затем протянул их мне.

– Соболезную вашей утрате, – сказал он. – И мне жаль за все, что вы пережили. Я знаю, это был непростой разговор, и я ценю вашу честность. Редко клиент с такой готовностью идет навстречу.

– Спасибо, – сказала я, беря салфетку. Я поднесла ее к лицу, а затем поняла, что Геллер все еще стоял надо мной, разглядывая меня.

– Мне очень интересно, – сказал он мягко, – почему я так уверен, что вы от меня что-то скрываете.

Мир сузился до одной точки. Кровь загудела в ушах, от чего они словно загорелись, когда я взглянула на Геллера круглыми глазами, открыв рот. Салфетка выскользнула из моей руки на пол. Он наклонился ее поднять, аккуратно вернув мне. Мои пальцы автоматически сжались, но, похоже, только эта часть моего тела работала. Моя челюсть все еще болталась, а ноги полностью онемели. Геллер просто вернулся за стол, усаживаясь обратно в кресло. Его лицо, мгновение назад казавшееся таким красивым, теперь было ужасающим, как маска, из-за которой за мной наблюдал Курт Геллер. Видел меня. Видел все. Только его взгляд был знакомым: такой же, как у Бенни, полицейских, даже у осторожной Анны, пока мы вынужденно болтали на улице. Я была слишком отвлечена своей ложью, слишком беспокоилась, что меня уличат, чтобы понять его значение. Теперь я не могла понять, почему я так долго этого не осознавала: люди не доверяли не мне. А Адриенн.

Каждый человек, которого знала Адриенн, от ее знакомой с велотренажеров до ее адвоката, попросту ее ненавидел.

– Как я уже сказал, я не беспокоюсь о вашем деле как таковом. И если прокурор попытается развить его, я могу попытаться отбить у нее желание дюжиной разных способов. Но я бы хотел знать правду, Адриенн.

Наконец-то мне удалось закрыть рот. Я сглотнула.

– Что ж, вы ее получили, – сказала я, и Геллер вскинул брови. Я слышала ярость в своем голосе, ярость, которая принадлежала только мне и совсем не была похожа на Адриенн. Но я не могла сбавить обороты. Не собиралась. Мне нужно было увидеть, узнать, что будет, если я неправильно сыграю свою роль. Люди всегда с готовностью говорили Адриенн, чего от нее ожидают. Что, если она изменит ожиданиям?

– Даже если бы я хотела все вам рассказать, то не смогла бы, – сказала я. – Я знаю, что Итан умер где-то на сгоревшей свалке. Я знаю, что его убил Дуэйн. Но я не знаю правды. Я не знаю причины, и никто никогда не узнает, потому что я спустила курок, не дожидаясь, пока Дуэйн объяснит мне свои мотивы или придумает оправдания. Вы хотите знать всю историю? Единственный человек, способный ее рассказать, мертв. Меня это устраивает. Если вы не выносите неопределенности, может, мне нужно найти другого адвоката.

Он моргнул. Я затаила дыхание.

Затем он улыбнулся и удивление мгновенно исчезло с его лица:

– О, в этом нет нужды. И да, не забудьте выписать чек.

Когда все закончилось, деньги перешли в руки Геллеру, и не оставалось ничего, кроме как ждать, прятаться и надеяться, я снова и снова думала о том безрассудном моменте в кабинете адвоката. О той минуте, когда я приоткрыла дверь в свою старую жизнь и позволила Лиззи выглянуть, заговорить, быть увиденной. Совершенно ненужный и опасный риск, но мне нужно было на него пойти – как минимум чтобы доказать себе правду. Потому что мне кажется, я знала еще до того, как попыталась, что никто ее не заметит. Думаю, я знала это давно, еще раньше, чем нажала на курок, может, раньше, чем Адриенн появилась в моей жизни. Я хорошо притворялась, воображала. Когда я смотрела на себя, я видела возможности. Но мне кажется, я знала, что никто другой их не заметит.

Люди видят то, что ожидают, когда думают, что знают тебя. Их представления призраком плывут перед тобой, дожидаясь твоего прибытия, а потом цепляются к тебе, темные, непрозрачные. Они строятся вокруг тебя всю жизнь, слой за слоем, пока все не начинают замечать только призрачного тебя, созданного из чужих суждений. Деревенская девка. Блудница со свалки. Привилегированная сука. А ты застреваешь посередине, оказываясь невидимым. В ловушке. Кричишь, что ты еще здесь, но твоя репутация такая громкая, что тебя никто никогда не услышит. К тому времени, как Лиззи Уэллетт взяла ружье в руки, она была костюмом, который я не могла снять, и никто никогда не будет скучать по девушке, жившей в нем. Никто даже ее не знал.

Может, мой новый костюм сядет лучше.

Может, мне удастся быть Адриенн Ричардс лучше, чем самой Адриенн Ричардс.

Я взяла ее телефон и несколько раз прикоснулась к экрану. Засомневалась. Под моим зависшим пальцем окошко спросило: «Вы уверены? Это действие необратимо». Из-за этого я снова вспомнила, как нахмурился стилист, когда я объяснила, что хочу сделать. Уверена ли я?

Нет. Я совсем не была уверена. Я ступила на неизведанную территорию. До того момента я руководствовалась вопросом, что сделала бы Адриенн, потому что важно было несмотря ни на что делать как Адриенн. Я знала это. Я знала с момента, когда нажала на курок, что я смогу уйти безнаказанной, только если не буду сбиваться с курса. Буду оставаться в роли. Если я собиралась быть Адриенн, мне нужно было принимать ее решения, не свои. И это решение не из тех, что приняла бы Адриенн. Ни за что.

Но в то же время Адриенн в последние дни была сама на себя не похожа. Она была в шоке. Пережила травмирующее событие, поэтому разве у нее не было права вести себя странно? Можно ли ее винить? Задумается ли кто-то о причинах?

– К черту, – сказала я, ткнув пальцем в экран. Окно исчезло, сменившись новым сообщением.

Ваш аккаунт удален.

Шесть месяцев спустя

Глава 28

БЕРД

Нож был в пакете, помеченном номером дела и красной защитной лентой, отмечавшей, что его не открывали с прошлого года. Упаковали, подписали, забыли. Он выглядел как обычный охотничий нож, ничем не примечательный – если не знать, как Берд, что не так давно им отрезали женщине нос.

Полицейская за столом была в опрятной униформе, но смахивала больше на библиотекаршу с ее маленьким пучком на затылке и большими глазами за маленькими круглыми очками. Она подтолкнула к Берду планшет.

– Распишитесь, и он ваш, – сказала она. – Долго же вы за ним ехали.

Берд пожал плечами:

– Как-то не бывал поблизости. Надеюсь, он не занял слишком много места на полках.

– Не проблема, – улыбнулась женщина. – Вы все? Форма о цепи обеспечения сохранности нужна?

– Нет, – ответил Берд. – Мы закрыли дело, я просто разбираюсь с хвостами. Эта штука, – он помахал ножом, – отправится прямиком в коробку.

В городе стоял прохладный апрельский день, ветреный и сероватый. Солнце время от времени выглядывало из-за туч, едва теплое и бесцветное, как плохо заваренный чай. Берд все равно поднял к нему голову. Штат Мэн все еще оттаивал после долгой, мрачной зимы, но в нескольких сотнях миль к югу от него уже чувствовалость наступление весны. Дни становились длиннее, температуры – выше, в воздухе витал запах сырой земли. «Сокс» играли первый домашний матч сезона в Фенвее. Берд мог остановиться на ранний ужин, посмотреть конец игры и вернуться домой до темноты.

Он выехал из города, отдалившись от шума бостонского часа пик. Ровно шесть месяцев назад он проехал этой дорогой, покинув дом Адриенн Ричардс и направляясь на север, оставляя ее застрелить Дуэйна Кливса, что по мгновенному решению бостонской полиции было однозначной самозащитой. Берд в то время удивился, как мало внимания это привлекло, особенно в прессе, когда в центре всего была такая несносная, жаждущая внимания, чрезвычайно телегеничная выжившая, как Адриенн Ричардс. Нельзя было отрицать, что это сочная история. Жители Коппер Фолз еще долго захлопывали двери перед надоедливыми журналистами с севера, надеющимися на комментарий о Лиззи и ее семье. Никто не заговорил, конечно. В конце концов журналисты уехали. Можно было подумать, что Адриенн будет доить свои пятнадцать минут славы до последнего, но она отклонила все приглашения на интервью и буквально ичезла из вида общественности. Таблоиды какое-то время кричали, где она была и что скрывала, но потом им наскучило и они нашли другую историю. Вопли прекратились. Жизнь продолжилась. Но не у Итана Ричардса, конечно, но никто даже не пытался делать вид, что расстроился.

Не то чтобы Берд за этим следил. После закрытия дела Лиззи Уэллетт у него хватало проблем, чтобы себя занять, он потратил месяцы на проверку зацепок после разговора с Джорджем Пулленом. Долгожитель не мог сказать, чем завтракал в то утро, но все еще предельно отчетливо помнил ранние восьмидесятые и Лори Рихтер. Лучше всего он помнил, что его приятель странно вел себя тем летом и стал еще более странным после пропажи девушки. Он смотрел в пустоту, не спал по ночам, исчезал сразу на несколько дней. Пуллен не знал что думать, сказал он; даже не был уверен, знал ли его друг Лори, которая была намного младше их и в основном держалась особняком. Но было очень странно, что когда он спросил, куда его друг все время сбегал, у парня был просто дикий взгляд – «как у напуганной лошади» выразился Пуллен, и сказал, что рыбачит в карьерном озере в Форкс. Он описал это место скрупулезно, почти с благоговением. Прозрачность воды, пятнистую расцветку камня, как можно присесть на краю и заглянуть в глубины. Такое умиротворение. Когда Пуллен спросил о рыбе, приятель странно на него посмотрел и сказал, что не знает, ни разу ничего не поймал.

Благодаря этому разговору Берд определил четыре сланцевых карьера в округе, которые на его взгляд нужно проверить.

Они нашли затопленную машину Лори Рихтер в третьем месте из списка. Ее тело, точнее то, что от него осталось, было в багажнике.

Впереди еще были месяцы работы, прежде чем Берд мог передохнуть, усложненные тем, что в отличие от Джорджа Пуллена его друга уже не было в живых, чтобы его допросить. Но обнаружение машины снова разожгло интерес к делу и в итоге Джордж Пуллен прожил достаточно долго, чтобы узнать, что его друг не был виновен, но не хотел разбивать сердце своей младшей сестре. Но его племянник – сын сестры приятеля – был долбаным убийцей. Хотя лжец из него никакой, подумал Берд с ухмылкой. Когда они задержали его, он во всем признался в считаные минуты. Он просто устал, сказал он. Все эти годы он хранил ужасный секрет, ждал и гадал, раскроет ли его кто-то. Было облегчением наконец-то рассказать правду.

Берд все еще перебирал воспоминания последних шести месяцев – Лиззи Уэллетт, Дуэйн Кливс, Адриенн Ричардс, Лори Рихтер – когда он съехал с шоссе и по указателям направился к сетевому ресторану, где с наибольшей вероятностью сможет съесть приличный бургер и сесть перед телевизором. Если бы он не думал о ней, он бы мог так и не узнать женщину у бара. Она сидела у стены через четыре стула от него, немного повернувшись в его сторону и подняв голову. Она попивала пиво и смотрела в телевизор, где «Сокс» отставали на один ран. У нее изменилась прическа – рыжевато-каштановые волосы, обрезанные до плеч – но невозможно было не узнать ее лицо. Берд потрясенно покачал головой.

Когда Адриенн Ричардс исчезла с глаз общественности, все решили, что она роскошно живет на каком-то морском курорте. Но вот она: попивает «Миллер Лайт» и смотрит бейсбол в пригородном «Чилис».

Он почти решил развернуться и уйти. Дело было не только в том, чтобы избежать неизбежной неловкости, когда она его заметит, если вообще заметит. А и в выражении ее лица: не то чтобы счастливом, но удовлетворенном. Расслабленном. Как дома. Каким бы безумным это ни казалось, Берд ощутил себя, будто вторгается в ее пространство.

Потом она посмотрела на него, ее глаза округлились, а пиво, которого она собиралась отхлебнуть, пролилось на ее рубашку.

– Черт, – прошипела она, отставив бутылку на бар и хватая салфетку. Берд подошел, подняв руки в извинении.

– Эй, – сказал он. – Простите.

Она промокнула пролитое пиво с рубашки и мимолетно взглянула ему в глаза.

– Здравствуйте, детектив Берд, – сказала она. Уголки ее рта опустились; она не была рада его видеть.

– Здравствуйте, миссис Ричардс, – ответил он, и она поспешно покачала головой, оглядываясь по сторонам. Боясь привлечь внимание.

– Не надо, – сказала она. – Теперь моя фамилия Свон.

Берд тоже огляделся; ее нервы были достаточно ощутимы, чтобы передаться ему, но другие посетители смотрели либо в телевизор, либо на свои напитки. Он все равно понизил голос.

– Вы сменили фамилию?

– Вернула девичью. У Адриенн Ричардс было… сложное прошлое, – сказала она, и он невольно рассмеялся.

– Адриенн Свон, – сказал он, испытывая имя. – Конечно, логично. Звучит неплохо. Свон. Красивые птицы[10].

– Они убивают по дюжине людей в год, – заметила она.

– Вы это придумали, – ответил Берд, но на самом деле он не был уверен и это его обеспокоило. Когда он опрашивал эту женщину шесть месяцев назад, он с легкостью считывал ее мысли; он все еще помнил момент, когда она вышла из себя, сболтнула лишнего, и он был уверен, что услышал правду. Теперь он смотрел в ее лицо и понятия не имел, шутит она или нет. Она бесстрастно взглянула на него в ответ, а затем уголки ее рта дернулись, и она пожала плечами.

– Проверьте в интернете, если не верите. – Она сделала большой глоток пива и повернулась к нему, хмурясь. – Боже, извините. Это вообще… разрешено? Нам можно разговаривать? Это странно.

– Послушайте, это вы меня извините. – Берд поморщился. – Правда. Мне не стоило подходить. Я вообще собирался уйти, но сначала даже не был уверен, что это вы. Выглядите… по-другому.

– Да, что ж, такой уж выдался год, – сказала она. – После Итана. После всего. От подобного дерьма появляются такие морщины, что никакой ботокс не поможет.

– Я не это хотел сказать. – Она просто снова пожала плечами. – В общем, извините, что напугал вас.

Серьезно. Не буду вам мешать. – Он повернулся к выходу, но до него донесся ее голос:

– Разве вы не собирались сесть?

– Я могу пойти в другое место.

– Нет, – сказала она, но заколебалась, когда он обернулся к ней. Она закусила губу, обдумывая следующий ход, затем резко кивнула на ближайший стул. – Послушайте, я приехала сюда, потому что никто меня не знает. Шансы нашей встречи… это слишком странно. Это будто, не знаю, какой-то тест. От Вселенной или типа того. Поэтому садитесь, если хотите, я куплю вам выпить. Если хотите. И если вы не при исполнении.

Берд помедлил. Даже если бы он ожидал встретить здесь Адриенн Ричардс, нет, Свон, он уж точно не ждал приглашения сесть и выпить с ней. Он был не особо добр к ней при последней встрече и не слишком об этом сожалел. Дело закрыто, но если подумать – а он иногда об этом думал – то она могла знать больше, чем признавала. Он думал, она за что-то не понесла наказания.

Но он также тогда думал, что она жутко противная. Прямо заносчивая сука. Чрезвычайно неприятная личность.

Теперь он не знал что думать.

– Ладно, спасибо. Звучит заманчиво, – сказал он и с удивлением осознал, что это правда.

Адриенн позвала бармена и смотрела на телевизор, пока Берд делал заказ.

– Я буду то же, что и она, – сказал он, изумленно наблюдая, как бармен сказал «Конечно» и поставил перед ним бутылку пива, даже не взглянув на сидящую рядом мелкую знаменитость. Ни проблеска узнавания. Он сделал глоток и взглянул на Адриенн, смотревшую на него.

– Вам кажется странным, что он меня не узнает.

– Немного, – ответил Берд, и она улыбнулась.

– Люди видят то, что ожидают увидеть. И если не знают, чего ожидать, видят то, что вы им покажете. Я не сразу это поняла. Когда все произошло, журналисты всегда за мной следили, и у меня был специальный наряд, чтобы избегать камер. Большие солнцезащитные очки, широкополая шляпа, мешковатая шерстяная накидка, знаете, как будто свитер из одеяла. «Анонимный» прикид. – Она показала пальцами кавычки. – И по какой-то причине я думала, что это сработает.

Берд посмеялся вместе с ней.

– Это было глупо, – сказала она, поднеся руку тыльной стороной к лицу и поднимая подбородок, как модель: – Ой, нет! Пожалуйста, не фотографируйте! Я знаменита! Не смотрите на меня!

– Смешно, как это работает.

– Это какой-то секретный код. Что носить, когда хочешь выглядеть на фотографиях так, будто не хочешь, чтобы тебя снимали.

– Похоже, вы все разгадали.

– Похоже на то, – сказала она. – На какое-то время. Думаю, еще через шесть месяцев не останется внимания, от которого мне нужно будет уклоняться.

– Как будто это плохо, – пошутил Берд.

– Нет, нет, – покачала головой она. – Я этого хочу. Только этого. – Она повернулась, пристально глядя на него. – Детектив Берд, как вас зовут?

– Иэн.

– Иэн. Почему вы здесь, Иэн?

– Разбирался с хвостом, – сказал он. Ему не хотелось говорить ей о ноже, все еще лежавшем в своем пакете под замком в багажнике машины. Может, она бы даже его не узнала, подумал он. Согласно полицейскому отчету, она проснулась около двух часов ночи от того, что над ней с ножом стоял Дуэйн Кливс.

– Что-то связанное…

– Да, – сказал он.

– Полагаю, вам нельзя об этом говорить.

– А вы хотите об этом поговорить?

– Нет. – Она отпила пива. – Я бы с радостью больше никогда об этом не говорила. Поздравляю, кстати.

Берд допил свое пиво.

– Спасибо. С чем?

– Лори Рихтер? Я где-то читала, что вы поймали убийцу. Это дело было… – Она покачала головой, замолкая. Ему было интересно, что она хотела сказать, откуда она вообще узнала о деле. Адриенн Ричардс не казалась поклонницей преступлений, но, может, его просто подвело воображение. Люди видят то, что ожидают увидеть, подумал он.

– О, да. Что ж, спасибо. Мне повезло.

Она странно на него взглянула:

– Думаю, дело не только в этом. Хотите еще пива?

Он посмотрел на часы, на ее лицо.

– Буду, если вы будете, – ответил он.

Разговор пошел легче, когда он рассказал о Лори Рихтер, о череде удачных прорывов, и да, ладно, о многих часах полевой работы, которые сначала привели его к ее телу, а затем к сукиному сыну, убившему ее. Он рассказал ей о признании, о том, как старик немного выпрямился, сбросив груз с плеч, наконец-то освобождаясь от ужасного секрета, который так долго хранил.

– Сорок лет, – сказала Адриенн. – Господи.

– Долгое время, чтобы хранить подобное, – кивнул Берд. – А как насчет вас? Я имею в виду, как вы справляетесь?

– По большей части все решили адвокаты. Итан был очень организованным, у него все было спланировано на случай, ну, вы знаете, если что-то случится. Когда они опознали тело, мне нужно было только подписать документы.

– Похороны были?

– Закрытая церемония, – покачала она головой. – Только я и адвокаты. Просто после случившегося казалось…

– Не нужно объяснять, – поспешно сказал Берд, но она, похоже, не услышала его.

– Было так странно, – тихо сказала она. – Пришло столько открыток с соболезнованиями, столько цветов, но все от… корпораций. Людям было грустно терять деньги Итана. Не думаю, что кого-то вообще расстроила его смерть.

Берд ничего не сказал, а она отпила, с тихим звоном опустив бутылку на бар.

– Не важно, все закончилось. Или закончится. Адвокаты сказали, что скоро все уладят.

– Ездили куда-то на праздники? – спросил Берд, надеясь сменить тему, и губы Адриенн дернулись.

– Я ездила на юг. Повидаться с матерью. Она этого не заметила. Она в лечебнице. Альцгеймер.

– Жаль это слышать. Как она?

– В порядке, – ответила она. – Но я думаю… думаю, я хочу ее перевезти. Она должна быть в месте получше. Поприятнее.

Какое-то время спустя Берд выглянул наружу и понял, что солнце уже зашло. Теперь бар заполонила толпа освободившихся с работы посетителей, а фанаты спорта давно разошлись после разочаровывающего проигрыша «Сокс», который они с Адриенн упустили. Они выпили еще по одному пиву, и еще – в какой-то момент Адриенн перешла на воду, пока Берд отбросил осторожность и заказал виски – и их стулья каким-то образом сильно сблизились, так сильно, что их колени соприкасались и он ощущал запах ее духов. Что это, что происходит, подумал Берд, а затем подумал, может, ему просто кажется. Может, вообще ничего не происходило. Может, он просто немного пьян, или не немного, потому что немного исчезало в зеркале заднего вида, пока он поворачивал за угол и выезжал на длинную полосу к в стельку, но она смотрела на него широко распахнутыми глазами и с немного приоткрытыми губами, это имело место быть, как и то, что внизу его живота было ощущение, будто воздух наэлектризован. Он поднял руку, двигавшуюся так медленно, что казалось, будто она принадлежит кому-то другому, и смотрел, как она сокращает расстояние между ними, прикасаясь к колену Адриенн. Она опустила глаза, взглянула на руку на своей ноге, подняла взгляд на него. Ее приоткрытые губы начали двигаться.

– Хочешь уйдем отсюда? – спросила она.

Что происходит, что происходит, что на хер происходит, сказал его мозг.

– Да, – сказал он. – Да, хочу.

Ее колено выскользнуло из-под его руки, когда она встала и накинула свою куртку. Он пошел за ней на улицу, но неловко остановился, осознав, что не представляет, куда ехать. Повисла тишина, прерываемая звуком проносящихся по дороге машин и тиканьем переключающегося с зеленого на красный светофора.

– К тебе? – спросил он.

– Нет, – сказала она. – Не туда. Не могу. И это все равно далеко.

– Ко мне в… машину? – рассмеялся он, и она подхватила, рассеивая напряжение между ними. Она прижалась к нему, а он обхватил ее рукой.

– Дни, когда я трахалась на заднем сиденье машины, прошли. Но смотри. – Она указала на знакомый логотип дешевого сетевого мотеля, маячащий на светящейся вывеске над их головами. Прямо по соседству, меньше чем в пятидесяти ярдах от них.

– Это судьба, – сказал он, и она прыснула.

– Шутка Вселенной.

– Недостаточно шикарно для тебя?

– Да иди ты. Пойдем. Здесь холодно.

Через десять минут Берд вставил карточку в электронный замок, пока Адриенн ожидала прямо позади него. Он собирался снова пошутить – что-то о вероятном отсутствии шампанского и икры в меню обслуживания по номерам, но, когда он повернулся впустить ее, она была совсем рядом, а затем дверь закрылась, она прижалась к нему, их губы жадно соприкоснулись, пока он пытался нащупать выключатель в темноте.

– Оставь так.

За окном висела вывеска мотеля, как овальная луна. Она отступила от него, выделяясь темным силуэтом, и стянула с себя рубашку. Он сбросил пиджак.

– Я хочу тебя видеть, – сказал он.

– Может, я не хочу, чтобы меня видели, – рассмеялась она.

Он потянулся к ней, положил руки на плечи, а затем скользнул ими по талии. Он ощущал теплый, сладкий запах ее тела под более легкими нотками ее духов или шампуня, и тянущее ощущение внизу его живота превратилось в пульсацию. Он притянул ее на кровать, провел губами по мягкой коже, спиной чувствуя шероховатость дешевого мотельного пледа. Она расстегнула его пояс, спустила штаны. Он почувствовал прикосновение ее пальцев, охнул, и больше они не разговаривали.

Когда они закончили, он потянулся включить прикроватную лампу. На этот раз она не возражала, только поудобнее устроилась под его рукой. Он посмотрел на ее макушку. Рыжеватые волосы были красивыми, но ему всегда казалось забавным, что для женщин настолько другие правила; если не нравился цвет, данный Богом, можно выбрать любой другой из коробки. Но для мужчин это не работало. Было что-то смутно подозрительное в мужчинах, красивших волосы, даже если просто в попытке скрыть седину. Что-то постыдное. Он зевнул, ощущая тепло, сонливость, но и первые намеки на головную боль, зарождающиеся в уголках глаз. Пить виски было ошибкой, но в то же время если бы он не выпил виски, он мог бы не оказаться здесь, в настолько же диком и неожиданном, насколько и приятном моменте после секса. Было действительно приятно. Последние несколько месяцев были для него продуктивными в профессиональном плане, но он был одинок. Он сходил на пару первых свиданий, заполучив одну ночь посредственного секса, ноль повторных встреч и чувство, что это, скорее всего, было его виной. Он снова зевнул. Может, он немного поспит, прежде чем отправиться дальше. Адриенн тоже зевнула.

– Это твоя вина, – сказала она. – Это заразно. Мне пора. Я не могу переночевать здесь.

– Но ты могла бы.

– Нет, – улыбнулась она. – Это плохая идея.

– Полежи хотя бы еще немного, – сказал он, крепче прижимая ее к себе. – Мне нравится с тобой лежать. Ты очень… теплая.

– Пять минут.

– Хорошо, – кивнул он. – Пять минут. – Какое-то время они молчали. Берд повернул голову, прислонившись подбородком к ее макушке.

– И чем ты теперь собираешься заниматься? – наконец спросил он.

– Ну ближайшие пять минут – ничем, – пошутила она.

– Нет, я имею в виду…

– Я знаю, что ты имеешь в виду. – Она вздохнула. – И я не знаю. Мне разное предлагают. Столько вариантов. Но мне ни один не нравится.

– Некоторые думают, что ты заключишь контракт на книгу.

– Это один из многих вариантов, – рассмеялась она. – Мне предлагали. Точно нет.

– Ты не хочешь прославиться?

– Господи, нет, – поморщилась Адриенн.

– Ну же, давай честно.

– Я серьезно. Наверное тебе это кажется странным. Но Адриенн Ричардс хотела быть известной. А я – не она. Она осталась в прошлом.

Берд закрыл глаза. Его дыхание начало замедляться, и он подумал, что будет не так уж плохо просто заснуть. Заснуть и проснуться в одиночестве. Его пять минут шли и хоть никто из них этого не озвучил, но они чувствовали приближающийся спад. Конец не начало чего-то. Ему нужно все закончить, но веки казались такими тяжелыми.

– Хочешь честности, – сказала Адриенн. – Хочешь услышать кое-что действительно ужасное?

– Ммм.

– Однажды я сказала мужу, что желаю его смерти.

Берд открыл глаза и перекатился на бок, чтобы взглянуть на нее. Она лежала на спине, глядя в потолок.

– Господи. Серьезно?

– Дело в том, что я до сих пор не знаю, говорила ли правду. Я так не думаю. Но потом все полетело к чертям. И теперь его нет.

– Ты думаешь, что это твоя вина.

– Это точно моя вина, – сказала она так небрежно, что Берд мог лишь молча согласиться. Не то чтобы смерть Итана Ричардса была полностью на ее совести, так не бывало. Но нельзя не признать, что все могло сложиться иначе, если бы она приняла другие решения. Если бы все это сделали. Вины хватало на всех.

– Ты скучаешь по нему? – спросил Берд, и теперь она посмотрела на него.

– Это чертовски странный вопрос.

– Да. Я не знаю, почему я…

– Нет, я рада, что ты спросил, потому что я хочу это сказать. Я хочу кому-то сказать, что да, я скучаю по мужу. Я скучаю по нему, и в то же время я знаю, что мы не смогли бы дальше жить вместе. Что-то всегда должно было случиться, может, не это, но что-то. Мы были как домашняя бомба. Понимаешь? Когда есть две вещи и по отдельности они безвредны, но если их соединить, получится ядовитая жижа, убивающая все на своем пути.

– Фу, – отозвался Берд, и она рассмеялась, качая головой.

– Да, знаю. И таким был наш брак. Но нас уже соединили. В этом и дело. Даже если бы мы расстались, мы бы не смогли… разъединиться.

– Пока смерть не разлучит вас, – сказал он.

– Ага. Именно. Мне пора.

Она откинула одеяло и села, отворачиваясь от него. Он положил руку ей на спину.

– Мне жаль.

– За что?

– За твою утрату. Что бы это для тебя ни значило.

Она повернулась к нему, наклонилась и поцеловала в губы.

– Спасибо.

Он наблюдал, как она встала, накинула лямки бюстгальтера на плечи и потянулась за спину, чтобы застегнуть его. Под ее правой грудью виднелся маленький шрам, бледнее окружающей кожи и немного сморщенный.

– Ветрянка? – Он указал на него.

– Боевое ранение, – невозмутимо ответила она.

– С прошлой жизни, – пошутил он в ответ. Может, он просто был нетрезвым и сонным, но он так никогда и не понял, что случилось следом: она моргнула, потом откинула голову и расхохоталась так, словно это самая смешная шутка на свете. Но если он что-то и усвоил в ту ночь, это что он многого не понимал в Адриенн Ричардс. Она обулась и накинула куртку на плечи. Достала резинку из кармана и завязала волосы в узел, оглянувшись напоследок.

– Ну что, в следующем месяце в этот же день? – сказал он, потому что ему казалось, что он должен был что-то сказать, но на этот раз она не рассмеялась.

– Вот это было бы что-то, – сказала она с улыбкой, говорившей: «Мы оба знаем, что этому не бывать». На мгновение она задержалась, переступив на месте, и он подумал, что она все же попросит у него номер телефона или хотя бы поцелует на прощание. Потом она пожала плечами, отвернулась и открыла дверь.

– Адриенн, – позвал он. Она остановилась, не отпуская ручку. Не поворачиваясь, но взглянув через плечо. Губы приоткрыты, щеки все еще розовые от пыла, волосы небрежно завязаны в пучок. Широко распахнутые бледно-голубые глаза в обрамлении длинных ресниц. Будто он застал ее врасплох.

– Удачи. Правда.

Она кивнула.

Дверь за ней закрылась.

Глава 29

ЛИЗЗИ

Меня зовут Лиззи Уэллетт, или звали до того, как я отдала это имя. Теперь оно у другой женщины; выбито на памятнике в шести футах над ее головой на кладбище Коппер Фолз, где она похоронена в том, что показалось наиболее подходящим жене владельца похоронного бюро. Старая миссис Дорси наверняка прошерстила мой гардероб в поисках платья, как сделала для моей матери много лет назад, пробуя варианты на вес и крепость своими скрюченными от артрита пальцами, пока мой отец молча кивал, со всем соглашаясь. Она, наверное, сделала все аккуратно, хотя это не имело значения. После того, что я сотворила с лицом новой Лиззи, закрытый гроб был единственным вариантом. Но иногда мне интересно, что она выбрала. В моем гардеробе из красивого были только вещи, подаренные Адриенн. Интересно, так ли закончилось ее существование: гниением в могиле под чужим именем, в своих же обносках.

Я приехала в Коппер Фолз поздней весной, когда трава на кладбище была свежей и зеленой. На мне был наряд «Адриенн Ричардс под прикрытием», и я сидела за рулем ее нелепой машины. Было рискованно возвращаться на место преступления, как в каком-то клишированном детективе, но думаю, я всегда знала, что вернусь. Я должна была. Мне нужно было кое-что сделать, кое-что доказать. Мне нужно было показать себе, что Лиззи умерла, настолько исчезла, что она могла оставить шлейф духов прямо под носом этих глупцов и они даже не заметят. Мне нужно было приехать туда как минимум чтобы убедиться, что я никогда не смогу вернуться домой. Положить руку на памятник и провести пальцами по имени, которое никогда не напишу. Проехать мимо всех мест, где я жила, увидеть, что меня там больше нет. Посмотреть чужими глазами, как движется жизнь без меня.

Оказалось, что я была наполовину права: в тот день никто не видел Лиззи. Не в проходах продуктового, где я когда-то устроила сцену, накричав на Элизу Хиггинс. Не в местном магазине мороженого, где Мэгги все еще накладывала его, все еще хмурилась и все еще бросала недовольные взгляды на каждого, кто просил сначала попробовать разные вкусы. Не на кладбище, где я лишь быстро нашла свою могилу и сразу отвернулась. Не на почте, где я засунула открытку и конверт с деньгами в другой конверт побольше, не подписав его и не оставив обратного адреса. Я бросила его в ящик, а потом засомневалась, стоило ли это делать. Я задумалась, чего я боюсь больше: что он не поймет или наоборот.

Никто не видел Лиззи. Но я забыла, что Адриенн в этой идиотской шляпе и гигантских очках привлекала всеобщее внимание так, как мне никогда не удавалось.

Я не понимала, что она едет за мной, пока не остановилась заправить «Мерседес» на выезде из города. Я не услышала ее шаги сзади; я не поняла, что «Эй, ты» относилось ко мне. Но потом мое плечо сжала рука, и я повернулась, обнаруживая Джениифер Веллстуд, расставившую ноги, упершуюся руками в бока и смотревшую на меня с чистым презрением.

– Помнишь меня? – сказала она, и мне пришлось сдерживать смех, потому что конечно же я ее помнила. Я помнила и хотела сказать: «Я все помню, сука».

Я помню, как ты закусывала внутреннюю поверхность щеки, завивая мне волосы в день моей свадьбы, и сказала мне, что у меня красивое платье, хоть и не белое.

Я помню глупое выражение на твоем лице, когда я застукала тебя с моим мужем, и когда я перестала злиться, я не могла прекратить смеяться, думая, с чего ты взяла, что тебе нужно две руки для дрочки.

Я помню тот раз, когда ты напилась на вечеринке и поспорила с Джорданом Гибсом, что он не разрешит тебе эпилировать воском его спину, а он был настолько пьян, что согласился это сделать.

Я помню, как тащила тебя домой, несмотря ни на что.

Я помню, что ты вела себя порядочнее других.

Но Адриенн Ричардс не запомнила бы Дженнифер, а если да, она бы никогда в этом не призналась. Поэтому я одарила ее напряженной улыбкой Адриенн, не сняла очки и самым заносчивым тоном Адриенн ответила:

– Нет, прости, не помню.

Дженнифер грубо хохотнула и процедила сквозь зубы:

– Зато я тебя помню. Гребаная высокомерная стерва. И тебе еще хватило наглости вернуться сюда. Как будто ты мало натворила.

– Что?

– Лиззи и Дуэйн умерли из-за тебя! – закричала она. – Никто не хочет тебя здесь видеть. Так что садись в машину, уезжай и никогда не возвращайся!

– О, я и так собиралась, – язвительно ответила я, хоть сердце у меня панически колотилось. – Не беспокойся, дорогуша. Ты меня никогда больше не увидишь.

Я отвернулась и забралась в машину. Когда я поворачивала ключ в зажигании, она стукнула по окну с моей стороны так, что я вскрикнула. Дженнифер стояла возле машины, гневно глядя на меня сквозь стекло. Ее лицо странно исказилось, и на одно безумное мгновение я подумала, что она меня узнала. Но она открыла рот и завопила:

– И волосы у тебя до сих пор хреновые!

Я смеялась большую часть дороги на выезде из города.

И немного поплакала.

Как сильно бы меня ни ненавидел Коппер Фолз, чужаков местные все равно ненавидели больше.

Но я могу с этим жить. Я в этом уверена. В этом плюс быть мертвой. Мне больше не нужно переживать ни о ком из них, не считая одного – а с ним все будет в порядке. Я убежусь в этом. Я думаю, он знает, что я в лучшем месте.

Я просто хотела бы, чтобы мне было не так одиноко.

Я не солгала Иэну Берду в том, что ездила навестить мать Адриенн. Это правда. Я хотела этого. Пресса перестала меня донимать незадолго до Дня благодарения. К середине декабря выпал снег, и на моем пороге в нем оставались только редкие следы ног журналистов, надеявшихся меня сфотографировать. Это было превью момента, который неизбежно настанет, когда в один прекрасный день никого больше не будет интересовать Адриенн Ричардс. Курт Геллер странно на меня посмотрел, услышав мой план, но я начинала привыкать к тому, как люди в жизни Адриенн вздрагивали, если она делала что-то неожиданное. Я училась давать отпор.

– Есть причина, почему мне не стоит навещать мать? – спросила я, и он поджал губы.

– Полагаю, нет, – наконец ответил он. – На вашем месте я бы не выезжал из страны, но в Южную Каролину…

– Северную, – немедленно поправила я.

– Конечно, – невозмутимо ответил Геллер. – Ошибся.

Я сказала, что не нужно извиняться, но задумалась. Подозревал ли он что-то, испытывал ли меня. Игрался ли со мной. Я не думаю, что Курт Геллер доверяет мне. Кто знает, может, он и Адриенн не доверял. Я также не думаю, что его это сильно заботит, пока он продолжает обналичивать чеки и получит комиссию за распределение наследства Итана. Но я все еще вспоминаю его слова, сказанные перед моим уходом в тот день:

– Вы выглядите усталой, дорогая. Конечно же, трагедия всегда старит. Может, вам подумать о ботоксе? Просто чтобы снова стать похожей на себя. Я могу порекомендовать отменного косметолога.

Я снова улыбнулась. Поблагодарила за предложение, игнорируя скрытое оскорбление и вес (или мне показалось?) слов «похожей на себя».

По крайней мере я теперь, знаю почему у Геллера нет мимических морщин.

Путешествие на юг было моим первым полетом в самолете, и когда шасси оторвались от взлетной полосы, я ощутила смесь ужаса и восторга. Невесомость. Я летела первым классом, потому что так поступила бы Адриенн, но также и потому, что хотела. Стюардесса налила мне бокал шампанского и спросила, возвращаюсь ли я домой на праздники. Я сказала, что лечу навестить мать, и забавно, но это не показалось такой уж ложью. И до сих пор не кажется. Глава лечебницы встретила меня у входа и предупредила, что визит может быть сложным, и это оказалось правдой, но не в том смысле, которого она опасалась: Маргарет Свон заключила меня в объятия и воскликнула: «О, это ты!», а я обняла ее в ответ, крепко, ощущая, будто внутри меня что-то треснуло. Я прижалась щекой к ее плечу. Услышала, как надломился мой голос: «Мама», хоть в тот момент я вспомнила, что Адриенн называла ее матерью.

Из всего, что Адриенн никогда не ценила, всех ее обносков и отброшенных вещей, эта злит меня больше всего. И вызывает благодарность. И страх.

Когда часы посещения закончились, я зашла в туалет. Одна из медсестер, проводившая меня, стояла у раковины в своих белых резиновых тапках и униформе, ковыряясь ногтем в передних зубах. Она одарила меня гаденькой улыбкой из тех, что изгибает губы, но не добирается до глаз, и сказала: «Вы же знаете, что она притворяется? Они все такие. Мы говорим им за несколько минут до встречи, кто к ним пришел, а потом они притворяются, что узнают свою дочь, сына, жену или кого там. Вы же это знаете?»

Я знала. Конечно я, мать ее, знала. Я видела в глазах Маргарет перед тем, как она обняла меня, этот страх оступиться. Страх незнания, чего от нее ожидают. Это как пытаться подпевать песне, забыв слова и надеясь, что издаваемые звуки будут звучать достаточно похоже, чтобы остальные не заметили; гадая, выдает ли тебя движение губ, когда ты делаешь «оооо» вместо «аааа». Да, я знала, как отличить притворство.

Но ради бога, даже я знаю, что нельзя такое говорить человеку. Не вслух, не в таком месте, не о чьей-то матери. Адриенн бы взбесилась. Не из-за своей мамы, а за себя. Господи, как грубо. Неуважительно. Она бы подобралась, выпрямилась как величественная снежная королева, взглянула бы на женщину свысока и фыркнула бы: «Карен, я бы хотела поговорить с вашим менеджером».

Вот что сказала бы Адриенн.

А я сказала:

– Поди на хер, злостная манда.

Я все еще слышу голос Адриенн у себя в голове, но это не значит, что я всегда им пользуюсь.

Я правда хочу перевезти ее куда-то получше. Маргарет. Мать.

Маму.

Перед моим уходом в последний день поездки Маргарет Свон потянулась и взяла мои руки в свои.

– Ты такая милая девочка, – сказала она. – Напоминаешь мне мою дочь.

Я убеждаю себя, что могу так жить. Кристофер Политано говорит, что вопрос с наследством скоро уладится и когда средства Итана Ричардса будут распределены, я смогу отправиться куда угодно, куда захочу. Знаю, я должна испытывать облегчение. Даже нетерпение. Но в этом «куда угодно» столько возможностей, слишком много, что это меня парализует, особенно когда за этим следуют следующие два слова. Куда угодно, куда захочу. Как будто я знаю, чего хочу. Как будто знаю, кто я. Могу ли я все еще погнаться за мечтами Лиззи Уэллетт и стать счастливой? Я боюсь проверять. Я боюсь копать глубже. Я боюсь, что настоящая я задохнулась и умерла внутри, съежилась и забылась, пока я наряжалась в Адриенн. Что если я попытаюсь снять эти слои, она сгниет и развалится на куски, как только на нее попадут лучи света.

Я все еще сплю в доме, где жила Адриенн, где умер Дуэйн, и да, я тоже этого боюсь. Боюсь оставаться, боюсь уезжать. Я знаю, это жутко, что я до сих пор не переехала, но теперь это единственное место, хоть немного напоминающее дом. Хоть немного мое. Я пробыла здесь с Дуэйном слишком мало, чтобы воспоминания о нем преследовали меня на каждом углу. Я не открываю дверь в кабинет. Притворяюсь, что за ней ничего нет. Я так и не убрала кровь, а теперь прошло слишком много времени; ковер нужно будет заменить, пол заново отполировать там, куда просочилась кровь.

Мне не стоит оставаться. Я это знаю. Может, даже не в этом городе, но точно не в этом доме. Я знаю, людям кажется странным, что Адриенн Ричардс до сих пор живет в доме, где она застрелила своего любовника. Я знаю, что мне нужно найти место поменьше. Мне стоит прислушаться к людям, так жаждущим мне помочь, и последовать их указаниям. Советники и консультанты. Риелторы вроде того, кто продал этот дом Итану много лет назад и позвонил мне на следующий день после новостей о его смерти. Он хотел выразить свои соболезнования… и свое честное мнение, что этот дом слишком большой для одного человека. Я сказала, что еще слишком рано такое обсуждать, пробормотала что-то о воспоминаниях, живущих в этих стенах, и всякую сентиментальную хрень вроде той, что Адриенн публиковала в соцсетях, когда ей нечего было сказать. Но по правде говоря, мне нравится пустота дома. Во всем этом пространстве есть что-то утешительное, словно это подушка между мной и миром. По вечерам я наливаю себе бокал вина и смотрю на блестящий город. Я могла бы затеряться здесь или, может, найти себя.

Или, может, кто-то найдет меня первым и все это закончит. Я вспоминаю Дженнифер Веллстуд, глядящую мне в лицо и не видящую меня. Я вспоминаю Иэн Берда, поглаживающего мое тело, его горячее и учащенное дыхание, когда он шептал имя Адриенн мне на ухо. Я думаю о мужчине, которого он поймал, убившего Лори Рихтер и так отчаянно желавшего сбросить груз вины за содеянное, что признание принесло ему облегчение.

Если бы я верила в судьбу, я бы сказала, что это было послание от Вселенной. Предупреждение о будущем. Но если бы я верила в судьбу, я бы, наверное, решила, что всему этому суждено случиться. Что я всегда должна была спустить курок, а затем сделать это снова. Что Адриенн появилась в моей жизни, чтобы я могла занять ее, и разве это моя вина, что такой путь проложен мне судьбой?

Но я во все это не верю. Мои руки держали ружье, моим выбором было забрать ее жизнь. Я не жертва обстоятельств. И я выдерживала ношу потяжелее этой.

Однако я перестала ходить в «Чилис». На всякий случай.

Я не знаю, как долго это продлится. Пока мне везло, и может быть так будет дальше. Может, я так и буду сидеть в огромном доме, попивать «Сансер» мертвой женщины, гладить кота, который совсем не против новой хозяйки. У него не было именного ошейника, поэтому я назвала его сама; как бы они его ни называли, теперь он Бакстер. Я знаю, чего вы ожидали, и нет, я не назвала его Лоскутком. Вы издеваетесь, что ли? Господи, будто я хотела бы переживать те воспоминания каждый раз, когда открываю банку кошачьего корма. Будто я хочу снова думать о Лоскутке, свалке или Дуэйне.

Но я все равно до сих пор думаю о Дуэйне.

Спортивная сумка Адриенн все еще лежит в шкафу, набитая деньгами, бриллиантами и зубной щеткой, на случай, если мне придется бежать. Думаю, я отправлюсь на север. После всего этого я все равно предпочитаю холод. Мне нравятся суровые зимы, ощущение темного, морозного утра, когда небо на востоке только начинает озаряться светом. Стон озера под затвердевающим льдом. Одеяло свежевыпавшего снега, отягощающего деревья, когда весь мир такой чистый и блестяще белый. Я взяла бы с собой кота. И оставила бы все остальное. Вот что я бы сделала, сделаю, если кто-то начнет любопытствовать. Или если я оступлюсь. Или если не смогу больше этого выносить.

Но я попытаюсь. Жизнь, которую я забрала, должен кто-то проживать; пусть этим человеком буду я. А о Лиззи Уэллетт скажу вам: от нее были одни проблемы. Она была мусором, который нужно было вынести много лет назад. Эта деревенская сука, девка со свалки. Ее больше нет, и это к лучшему.

Никто не будет по ней скучать, даже я не буду, и это правда.

Я почти в это верю.

Эпилог

БЕРД

Свалка, которая была домом Лиззи Уэллетт, теперь пустовала, оставшись черной пустотой на месте выпавшего гнилого зуба. Берд съехал на обочину, вышел из машины и посмотрел на пустое пространство через дорогу, оперевшись о капот. Ему не нужно было подходить ближе, чтобы убедиться, что это место заброшено и оставлено для завоевания подкрадывающейся линии окружающих деревьев. Лес был буйным и зеленым, несколько осторожных побегов сорняков начинали просачиваться сквозь трещины и ухабы, когда-то похороненные под грудами металлолома. Скоро это будет просто часть ландшафта, и только местные никогда не забудут, что было на этом месте. Берд глубоко вдохнул и улыбнулся, выдохнув. В последний раз, когда он стоял на этом месте, в воздухе витал пепел и дышать было почти невозможно даже сквозь маску. Теперь запах изменился. Сладкий, немного резкий аромат скошенной в жаркий июльский день травы.

Эрл Уэллетт жил в городке, в маленькой квартире над гаражом Майлса Джонсона. Берду показалось, что он заметил силуэт Джонсона за сетчатой дверью дома, когда выбирался из машины. Он помахал. Силуэт исчез. Берду стало интересно, как он, но он понимал, что пытаться узнавать нет смысла. Полицейские, которых он встретил во время этого визита, говорили с ним вежливо, но было осязаемое чувство, что присутствие Берда только напоминает то, о чем город пытается забыть. Справедливо, подумал он. Если ему повезет, это будет его последнее появление в Коппер Фолз.

Эрл вышел и помахал ему рукой, пока Берд поднимался к двери. Берд прищурился против солнца.

– Эрл. Как жизнь?

Эрл пожал плечами и отступил, пропуская его:

– Нормально. У вас?

– Хорошо. Спасибо, что нашли время.

Эрл прошел за Бердом внутрь. Квартирка была аккуратной, но скудно обставленной. Продавленный диван у стены был единственным предметом мебели, и Эрл сел с одной стороны, пока Берд оглядывал комнату: в одном углу лежала стопка одежды, в другом были столешница с ворохом бумаг, плиткой, раковиной и небольшой холодильник. Его взгляд скользнул по бумагам – похоже, из страховой компании, и большой белый конверт с напечатанным в углу именем «ПОЛИТАНО И ПАРТНЕРЫ» – и наклонился взглянуть на холодильник. К нему магнитами были прикреплены две фотографии, между визиткой страхового инспектора и старомодной открыткой с надписью: «ПРИВЕТ ИЗ ЭШВИЛЛА, С.К.». Один из снимков Берд уже видел: Лиззи в желтом платье, обернувшаяся через плечо. На другом она была моложе, еще маленькой девочкой с побитыми коленками, и сидела на ступеньках трейлера, не улыбаясь и держа на руках грязного кота.

Позади него кашлянул Эрл, и Берд оглянулся.

– Милые фотографии, – сказал он.

– Ага. У меня всего две, – ответил Эрл.

Берд указал на открытку:

– А что в Эшвилле?

У Эрла странно дернулись губы, будто он начал улыбаться, а потом передумал и сдержался.

– Друг.

Берд ждал дополнительного объяснения, но Эрл молчал. Не любитель пустых разговоров, подумал Берд. Что ж, это ничего. Его отец был таким же. И здесь не нужно было задерживаться. Он выудил конверт из кармана.

– Тогда перейдем к делу. Как я говорил по телефону, компенсацию наконец-то одобрили. Прошу прощения за задержку. Обычно это не занимает так много времени.

Эрл взял конверт, кивнув, и отложил его.

– Я это ценю. Вам не нужно было приезжать лично.

– Так лучше, – пожал плечами Берд. – Это дает мне возможность узнать, как живут родственники. Надеюсь, деньги вам помогут.

Губы Эрла снова дернулись, и он кивнул:

– Каждая копейка помогает.

Но Берд не мог не заметить, что он все еще не взглянул на чек. Словно это не имело значения. Странное проявление уверенности от человека, живущего над гаражом и спящего на диване. Он снова взглянул на холодильник.

– Что со страховкой вашего бизнеса? Вам ее выплатили?

– Мы это улаживаем. Они говорят, в случаях поджога дело решается дольше, даже если не ты это сделал.

– Думаете, отобъете стоимость?

На этот раз Эрл слабо улыбнулся:

– Сложно сказать. С тем местом связано много воспоминаний. Такому нельзя назначить цену.

– Что ж, если я могу помочь еще чем-нибудь…

– Нет нужды, детектив. За мной здесь присматривают. – Он поджал губы, едва заметно кивнув.

– Это хорошо, – сказал Берд, но Эрл, похоже, его не слышал. Он все еще кивал.

– Моя Лиззи всегда за мной присматривала, – сказал он.

Берд тоже кивнул.

– Мне очень жаль, – сказал он.

– Ага, – ответил Эрл, вставая.

Вот и все, подумал Берд. Короткий разговор, учитывая обстоятельства, но иногда так бывало. Не только местная полиция, но и семьи погибших не всегда рады были его видеть, особенно если прошло не так много времени. Некоторые утруждались лишь парой минут вежливой беседы, прежде чем их взгляд становился жестче, и Берда выпроваживали за дверь. Некоторые даже не открывали. Он понимал. Не всем нравилось напоминание об утрате. Для некоторых людей единственным выходом было оставить все в прошлом, позволить мертвым покоиться с миром и жить дальше без них. Эрл Уэллетт выбрал это. Берд собирался поступить так же, но ему нужно было заехать перед отъездом еще в одно место. Ненадолго наведаться на ее могилу, чтобы поздороваться, попрощаться и принести соболезнования.

Мне жаль, Лиззи.

Он пересек комнату, пройдя мимо холодильника и в последний раз взглянув на открытку и фотографии.

– Берегите себя, Эрл, – сказал он, но его взгляд задержался на свадебной фотографии Лиззи. Где она оглядывалась через плечо, немного приоткрыв рот, словно ее застали врасплох. На лице читалась осторожность, но бледно-голубой взгляд был острым. Она выглядела настороженной, осознанной, живой, и что-то в его памяти шевельнулось. Что-то знакомое. Силуэт женщины. Волосы, завязанные пучком, румяные щеки. Но она уходила от него, уже растворялась. Фантом. Призрак призрака.

– Вы тоже берегите себя, – сказал Эрл. Открывающаяся дверь скрипнула.

Берд вышел в теплый день, и на мгновение у него на кончике языка завис вопрос. Что-то недосказанное, может, даже что-то важное. Но было слишком поздно: дверь за ним уже закрылась, а от жаркого, яркого, слепящего солнца ему захотелось чихнуть. Он прищурился, втянул воздух носом, затем спустился к машине, завел ее. Налево с подъездной дорожки, еще раз налево на главную улицу, а затем он летел. Мимо магазина мороженого, где женщина с кислым лицом принимала заказы через окошко. Мимо муниципального здания, возле которого стоял шериф Райан, махнувший рукой проезжающему «Крузеру». Мимо церкви на холме с тенистым кладбищем за ней и хоть Берд планировал заехать туда, он этого не сделал. Внезапно ему показалось ненужным останавливаться на могиле Лиззи Уэллетт. Пустой жест, стук в дверь, хоть ты уже знаешь, что никого нет дома. Он решил, что мыслей об этом было достаточно, и поехал быстрее. Дальше, дальше.

Мне жаль, Лиззи.

Пока он ехал по Коппер Фолз, это случилось еще один раз: мимолетное чувство, что он что-то забыл. Но когда он покопался в памяти, где что-то шевельнулось, что бы это ни было, там была лишь пустота.

Примечания

1

В ориг. squitten – коты с генетическим дефектом, из-за которого лучевая кость формируется частично или полностью отсутствует. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Букв.: «пот – это золото».

3

Букв.: «осенняя прическа и меня не волнует»; «тыквенный сезон»; «кофеиновый торчок»; «послеобеденный заряд энергии».

4

«Поздняя публикация из Ксанаду (метафора идиллического, роскошного места)».

5

Спортивная радиостанция.

6

Демаркационная линия между штатами США (Пенсильвания, Западная Вирджиния, Мэриленд и Делавэр).

7

Строка из песни «Take Me Home, Country Roads», наиболее известной в исполнении Джона Денвера.

8

Онлайн-таблоид.

9

Идиома, произошедшая от детской песни. Используется для обозначения одинокого человека.

10

В ориг. swon – лебедь.

Content

Кэт Розенфилд
Никто не будет по ней скучать

Пролог

Часть 1

Глава 1

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть 2

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Шесть месяцев спустя

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Примечания