Кэт Чо

Жестокие духи

© Скокло И., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Моей сестре,

Дженнифер Магера, – ты мой герой

и мой человек!

Пролог

Как и в любой трагедии, все произошло потому, что он любил.

На пороге зрелости молодой человек встретил девушку. Она была красива, и все в городе желали ее – в том числе и могущественный сансин [1], о чем юноша, впрочем, не догадывался.

Многие ученые и дворяне предлагали ей свою любовь, но она выбрала его, никому не нужного младшего сына из семьи низшей знати. Она призналась ему в любви, и они собирались пожениться.

В подарок своей будущей невесте юноша заказал керамическую вазу.

Он не подозревал, что она готовила подарок ему взамен. Девушка, которую он любил, была не обычной девушкой. Она была лисой, кумихо [2], и она хотела стать человеком ради него. Но сансин, который жаждал девушку, обманул ее. Он убедил ее в том, что она сможет стать смертной, если убьет. Сто печенок съела она за сто дней. Только так могла она забрать ци [3] своих жертв – энергию, которая питает все живое в мире. Одного не знала она – мир требует равновесия. Забирая души других, лисица приносила в жертву свою собственную.

В ночь перед свадьбой она пришла к своему жениху.

Он проснулся, увидел, как омывает ее лунный свет.

И съежился в страхе перед ней. Ибо была она не человеком, а наполовину женщиной, наполовину демоном. Девять хвостов обвились вокруг девушки, открывая ее истинную сущность, а душа ее была окутана тенями.

Он отверг ее любовь. И тогда, отчаявшись, опоенная ци кумихо набросилась на него и в слепой ярости убила.

Но не оборвалась его жизнь: он проснулся вновь. Только не как человек, а как чудище. Токкэби [4]. Шаманка, что служила сансину, прокляла юношу и обрекла его вечно бродить по земле в теле чудовища-гоблина.

В отчаянии он хотел убить шаманку. Но не успел он этого сделать: шаманка соврала, что это кумихо попросила ее проклясть его в отместку за отказ жениться на ней. И тогда шаманка дала юноше шанс отомстить самому. Она помогла ему заточить кумихо до конца ее бессмертной жизни. Та ваза, что должна была стать его свадебным подарком, стала тюрьмой для лисицы.

А Чуну на всю жизнь остался токкэби.

1

Миён любила свою мать.

Миён оплакивала свою мать.

Мать Миён преследовала ее.

Раньше она нечасто видела сны, а когда видела, то они были о ее жертвах. Но теперь, похоже, ей снилась и мать.

Ночью Ку Йена пришла к Миён. Ее кожа была такой бледной, что казалась прозрачной. Возможно, именно так и выглядят кумихо, когда умирают. Они становятся призрачными существами, преследуют вас.

– Омма [5], – сказала Миён. Этим невинным словом маму зовут дети. Миён не называла так Йену с самого детства. Лишь однажды. Однажды, когда Йена умирала у нее на руках. – Прости.

– Прости? – На пороге смерти голос Йены звучал глухо, отстраненно. Дрожь пробежала по спине Миён.

– Я должна была спасти тебя.

– Как ты могла спасти меня, если и себя спасти не можешь? – спросила Йена, и в ее словах, тяжко повисших в воздухе, прозвучала тоска. Это был не вопрос, скорее обвинение.

– Что ты такое говоришь? – По спине Миён холодком пробежал страх.

– Ты не можешь спасти себя, потому что даже не знаешь, в какую беду ты попала. Моя милая девочка. Моя глупая секки-я [6].

Слова задели Миён, но она не могла медлить.

– Какая беда? Ты про то, что у меня нет ёву кусыль? [7] – Миён и до этого беспокоилась, что потеря лисьей бусины худо обернется. Но она и представить не могла, что на ее матери это тоже отразится.

Йена отвела взгляд. Свет в ее глазах запульсировал, а затем исчез вовсе.

– Я плохо подготовила тебя.

– Нет, ты сделала для меня все, что могла.

– А теперь тебе придется справляться самой.

– Как? – Холод проник в Миён так глубоко, что свело кости.

– Хотела бы я, чтобы у нас было больше времени. – Йена вздохнула и начала таять, растворяясь в темноте.

– Омма! – вскрикнула Миён. Холод со спины перетек к ногам и рукам. Она едва могла двигаться, как будто сама ее кровь замерзла.

– Как ты будешь дальше жить без меня? – спросила Йена. – Как ты собираешься выжить?

– Возможно, я не сумею, – ответила Миён за мгновение до того, как ее тело окаменело. До того, как она стала каменной, такой холодной, что не могла даже пролить слезы, стоящие в глазах.

– Возможно, ты не сумеешь, – повторила Йена, прежде чем мир превратился в ледяную пустоту. Пустоту, что была темнее самой тьмы, вакуум, поглощающий все, к чему прикасается.

И когда Миён проснулась, ее глаза горели. Не от слез. Ее щеки были сухими, как кость.

Когда Миён начала сниться погибшая мать, она подумала, что это всего лишь сны. Своего рода защитная реакция. Что так она оплакивает потерю. Но теперь она беспокоилась, что сны означают нечто большее. Что-то было не так. С тех пор как Миён потеряла лисью бусинку, ей казалось, что она живет в каком-то странном пограничном состоянии. Не совсем человек, но и не совсем кумихо. К тому же Йена приходила к ней все чаще и чаще. А ее загадки становились все более угрожающими. Все это наверняка связано.

2

Чуну любил выгодные сделки. Иногда он ненавидел заниматься бизнесом.

Но доллар есть доллар, чья бы рука тебе его ни дала.

Чуну повторял себе это снова и снова, пока… клиент объяснял, что ему нужно.

– Думаю, я понял, – сказал Чуну.

Существо перед ним фыркнуло, обдав Чуну затхлым дыханием. Одето оно было в мешковатые брюки и плохо сидящую рубашку. И в поношенное пальто, хотя на улице стояла изнуряющая августовская жара. С широкого лица с большим носом на Чуну смотрели глубоко посаженные глаза. Кожа у существа была красная, как у человека, который всю жизнь провел у бутылки. Или как у твари, в существование которой верили только семилетние детишки.

Токкэби. Тот самый гоблин, который украшал страницы сказок и мифов.

И Чуну был одним из них. Он первым понял, что существуют разные виды токкэби, хотя, если бы кто-нибудь заинтересовался этим вопросом, он бы тоже наверняка это выяснил.

Чуну был чхонгак токкэби, токкэби-холостяком, единственным видом, способным очаровывать других. Эти токкэби были настолько прекрасны, что захоти они – и любой бы пал к их ногам.

Так что, несмотря на то что мускулистое, туповатое существо перед ним тоже носило имя токкэби, Чуну никогда бы не назвал его сородичем.

– Думаю, у меня должно быть что-нибудь, что поможет с вашей… проблемой, – деликатно проговорил Чуну. Он не хотел давать токкэби возможность посвятить его в свои изуверские замыслы.

– Хорошо, – пробормотал токкэби. – Не думал, что ты согласишься. Я никогда не слышал, чтобы кто-то нашего рода был торговцем.

– А, понимаю, – спокойно сказал Чуну, хотя внутри у него все горело от возмущения и раздражения. Возмущения, потому что большинство токкэби, несмотря на ужасную гигиену и вкус, смотрели на него свысока. И раздражение, потому что он знал, что это не должно задевать его, однако задевало. – Скажите, как вы узнали о моих услугах?

– Я особо не скрывал своих планов, и однажды появился этот парень, определенно не человек. Но я никогда раньше не встречал таких, как он. Он был почти похож на бога.

– Божество рассказало вам о моем бизнесе? – удивился Чуну.

– Нет, он не бог. Просто держался так, словно он выше всех нас.

При этих словах в голове Чуну что-то вспыхнуло.

– В любом случае он рассказал мне о тебе, но я не был уверен. Все-таки покупать что-то у токкэби – затейка так себе. – Гоблин глянул на Чуну.

Он бы оскорбился, не будь это правдой: хотя токкэби и славились своей ненасытной жадностью, зарабатывать им не было нужды. Они могли сыскать богатства с помощью панмани [8] – своего волшебного гоблинского посоха, которым некоторые не самые дружелюбные токкэби заодно и врагов избивали. Единственное, что токкэби любили больше денег, – это обман и шалости. Поэтому токкэби, который ведет бизнес – даже если это продажа талисманов на черном рынке, – определенно выглядит подозрительно. Как мошенник, только и жаждущий прибрать к рукам все твои денежки.

– О, вообще он просил кое-что тебе передать. – Токкэби щелкнул пальцами. – Он велел сказать, что меня послал Хёк, и тогда ты мне точно поможешь.

– Ах вот как, вот как… – отвернувшись к большому деревянному сундуку, Чуну принялся рыться в товарах. Только так он мог скрыть удивление. Хёк. Чосын саджа [9]. И знакомый из прошлого Чуну, которое тот предпочел бы забыть. «Чего хочет от него этот старый жнец?» – в недоумении размышлял Чуну, роясь в десятках маленьких ящичков, в которых хранились разные безделушки и волшебные зелья. Он перелопатил целую кучу, прежде чем нашел то, что искал.

Гоблин загрохотал, и Чуну испугался, что тот собирается напасть. Но потом он осознал, что это смех, и понял, что будет дальше.

– Ты не можешь просто призвать его?

– Мой панмани остался в магазине.

– У тебя его нет? Ни один токкэби в жизни бы не расстался со своей дубинкой, – проворчал токкэби.

– Наверное, я не такой, как другие токкэби, – пробормотал Чуну.

– То есть колдовать ты не можешь? – засмеялся токкэби.

Чуну стиснул челюсти, чтобы не рявкнуть. Так будет лучше. Не стоит терять хладнокровие перед клиентом, даже таким тупым. Ладони горели – он чуть ли не до крови впился в них ногтями. Чуну медленно разжал кулаки и повернулся, изобразив на лице приветливую улыбку.

– Ну, вам повезло: для вашей просьбы магия мне не понадобится. – Чуну поменял конверт, который он выбрал первым, на тот, что был под ним. – Думаю, с этим вы далеко пойдете.

– Странный ты токкэби. Работаешь, как какой-нибудь человек, – усмехнулся гоблин.

Чуну стиснул зубы, но заставил себя улыбнуться. Он вытащил золотой талисман из конверта.

– Я сказал, это должно вам помочь.

Токкэби нахмурился, но наклонился рассмотреть талисман. Пальто на нем слегка распахнулось, и Чуну заметил деревянную рукоять. Панмани токкэби.

Интересно, задумался Чуну, сможет ли он ее выхватить? Да и послушается ли она его? У него так давно не было дубинки…

Ему нестерпимо хотелось потянуться к рукоятке, но токкэби первым протянул руку к конверту. Толстую, мясистую. Эта рука вполне могла бы разорвать Чуну напополам. Если он и мог чем-то похвастаться, так это осмотрительностью.

Чуну отступил назад, не давая токкэби схватить конверт.

– Один миллион вон. – Вдвое больше обычной цены, но гоблин его разозлил.

Токкэби усмехнулся, но достал из-под пальто посох. Он отряхнул его от пыли, и по запаху, который донесся до Чуну, стало ясно, что одежду гоблин стирал нечасто.

Токкэби глухо стукнул посохом о пол, и в руке у него появилась небольшая пачка банкнот. Это была магия посоха гоблинов. Удобный трюк: токкэби мог призвать все, что душе угодно, из своего тайника. В этом Чуну ничем не отличался от своих собратьев, только вот ему приходилось задействовать разум, чтобы зарабатывать деньги, а не магию.

Чуну выхватил наличные из руки токкэби и с вежливой улыбкой протянул конверт. Небольшого обмана с ценой хватит, чтобы проучить надоедливого клиента. Неуклюжий гоблин вышел из дома, и Чуну шепотом взмолился любому богу, который готов был слушать, чтобы талисман унес этого токкэби далеко-далеко от его порога.

Когда дверь закрылась, Чуну подумал о словах ушедшего клиента. Его послал Хёк. Значит, Хёк в царстве смертных. Иначе он не смог бы разговаривать с токкэби. Чуну чуть было не достал телефон, но передумал. Ради чего бы ни оказался жнец в мире смертных, Чуну не хотел иметь с ним никаких дел.

Жил когда-то в бедной семье мальчик, который каждый день ходил в лес нарубить дрова, чтобы продать их в деревне и помочь прокормить семью. Однажды днем он наткнулся в лесу на ореховое дерево. Мальчик взобрался на него и собрал грецких орехов для всей семьи, а затем сел среди ветвей и наелся досыта. Он потерял счет времени, и вскоре стемнело. Зная, что в темноте он не сможет найти дорогу домой через лес, мальчик вспомнил о маленьком заброшенном домишке, стоявшем на обратной дороге. На полу он спать не хотел: вдруг грызуны прибегут? Так что мальчик забрался на стропила и быстро заснул.

В полночь его разбудили непонятные звуки. Внизу он увидел нескольких токкэби. Они хвастались тем, что сумели натворить в тот день. Один весь день висел на хвосте быка. Другой дразнил непослушного мальчика. Третий громко танцевал под полом, пугая обитателей дома. Наконец, еще один токкэби сказал, что пришло время прекратить болтовню и начать пировать.

Он вытащил посох и, стуча им по полу, закричал:

– Тудурак так-так, выходи, еда, выходи, питье!

Не успел он стукнуть посохом в последний раз, как из ниоткуда появились еда и питье. Посох этот был панмани, волшебной дубинкой призыва. Токкэби танцевали и ели досыта. И все это время мальчик наблюдал. Увидев пир, он проголодался. Он достал несколько грецких орехов и начал раскалывать их зубами. Токкэби услышал треск и закричал:

– Крыша ломается! Она сейчас рухнет! – И они все выбежали из хижины.

Мальчик спустился вниз, наелся досыта, а затем забрал панмани, который уронил один из токкэби.

На следующее утро мальчик вернулся домой. Его родители очень волновались за него, думали, что его съел тигр, но мальчик все им рассказал и показал магию посоха. Они возликовали: теперь им никогда не придется беспокоиться о еде.

Но разнеслись слухи о приключениях мальчика и его сокровище. Сын богатого торговца, который ни дня в своей жизни не работал, решил, что тоже хочет панмани, хотя его семья никогда не знала голода и ни в чем не нуждалась. Он упросил бедного мальчика поведать о его приключении, а потом убежал в лес. Сначала он нашел ореховое дерево, наелся досыта и набил карманы грецкими орехами. Затем он побежал к хижине, забрался на стропила и стал ждать полуночи.

В назначенное время пришли в хижину токкэби и устроили пир. Богатый мальчик, увидев желаемое, не дал токкэби даже начать есть и громко расколол грецкий орех в зубах. Но на этот раз токкэби не обманулись. Они посмотрели наверх и увидели мальчишку.

– Опять ты! – закричали они и стащили ребенка со стропил. Они наказали мальчика, заколдовав его язык, чтобы тот вырос на сто метров в длину. А когда он пытался доковылять до дома, то упал в реку. Он бы утонул, если бы бедный мальчик не услышал его крики и не спас его. С того дня бедный мальчик больше не голодал, а богатый мальчик никогда не шел на поводу своих желаний.

3

Сомин ненавидела лето. В первую неделю августа было хуже всего – липко и влажно, а воздух казался слишком густым. А ее волосы до плеч, испорченные множеством домашних покрасок, были не в лучшем состоянии и от летней влажности ужасно пушились.

Иногда она мечтала уехать из Сеула, просто собрать вещи и уехать. И это желание нарастало с неимоверной силой, как только наступало по-настоящему невыносимое лето, как сейчас. Но Сомин знала, что на самом деле она никогда не сможет уехать. Слишком много ответственности на ней лежало.

Одним из якорей, держащих ее в Сеуле, была маленькая квартирка над темным, пустым рестораном. Маленький ресторанчик хальмони [10] Джихуна раньше был оживленным местом, центром района. Но вот уже несколько месяцев он был закрыт. Под предлогом болезни хальмони домовладелец изменил условия аренды. И как только стало ясно, что Джихун не сможет платить, он получил уведомление о выселении. При одной только мысли об этом в Сомин вскипала кровь. Дверь квартиры на втором этаже была не заперта. Воздух внутри казался затхлым, как в капсуле времени. Но Сомин-то знала, что Джихун и Миён живут в этой квартире последние несколько месяцев. Странное стремительное развитие их отношений обеспокоило бы ее, если бы она не подозревала о скрывающихся в тени этого мира ужасах, по сравнению с которыми пара живущих вместе подростков – ничто. В отличие от подростков, эти ужасы без раздумий могут вырвать тебе печень или горло.

Сомин нравилось думать, что она крутая. Что она не из пугливых. Она никогда бы не убежала от драки, особенно если бы пришлось защищать родных. Тем не менее новость о том, что монстры из ее детских книжек действительно существуют, словно током ударила здравомыслящую материалистку Ли Сомин. Ей предстояло полностью изменить свой взгляд на мир. И для девушки, которая всегда считала себя правой, это было нелегко.

Сомин не знала, чего ожидала, закрывая за собой дверь, но точно не Ку Миён в фартуке, вытирающую пыль с полок.

– Я попала в альтернативную вселенную? – удивилась Сомин.

Миён подняла глаза. Она была прекрасна. Черные как смоль волосы, которые ниспадали до середины спины, длинные ноги, густые ресницы, пухлые губы. Но когда Сомин присмотрелась, то увидела беспокойство в поджатых губах Миён.

– Я умею убираться, – ответила Миён. – Я не безнадежная неряха.

– О, я и не сомневалась, – сказала Сомин. – Просто мне казалось, что вытирать пыль ниже достоинства кумихо.

– Ну, на самом деле я больше не кумихо, – пробормотала Миён.

Было странно осознавать, что ее новая подруга когда-то была кумихо, но еще страннее казалось, что теперь она перестала ею быть. Предательство, потерянные лисьи бусины, исчезнувший когда-то отец и чрезмерно опекающая мать…

Сомин выросла на историях о кумихо – девятихвостых лисицах, способных жить вечно, поглощая человеческую энергию. И однажды ночью ей пришлось смириться с тем, что они существуют в реальности и что одна из них хочет убить ее лучшего друга, Джихуна. Мать Миён, Ку Йена, если быть точнее. Кумихо, которая прожила сотни лет и была готова на все, даже убить – или умереть – ради Миён.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Сомин узнала секрет Миён, и порой у нее из головы вылетало, что Миён была не обычным человеком.

Из спальни вышел Джихун – высокий худощавый парень с черными волосами, которые всегда выглядели растрепанными, как будто он только что проснулся после дневного сна, хотя чаще всего так оно и было. Он заметил Сомин и грустно ей улыбнулся. Эта улыбка не шла его красивому лицу. Оно больше подходило для ехидных ухмылок, от которых появлялись ямочки на щеках. Но, вероятно, сегодня у него действительно не было повода для веселья.

– Джихун-а [11], ты заставляешь свою девушку работать, а сам спишь весь день? – усмехнулась Сомин, но в ее словах не было укора.

Его улыбка стала немного шире, и на щеках появился намек на ямочки. Призрачный след приветливого мальчишки, с которым Сомин выросла.

– Миён сама вызвалась. Раз уж она решила взять на себя все скучные заботы, кто я такой, чтобы отказываться? – Он пожал плечами. Джихун никогда не оправдывался, но его откровенная честность только прибавляла ему очарования.

– Уж лучше вытирать пыль, чем пытаться привести в порядок ту черную дыру, которую ты называешь спальней, – отрезала Миён.

– Вот вы смеетесь, а когда правительство будет платить мне миллиарды долларов за изучение беспрецедентного природного явления – черной дыры в центре Сеула, вы пожалеете, – съязвил Джихун.

Сомин закатила глаза, но втайне обрадовалась, что ее лучший друг все еще может шутить в столь тоскливый день.

– Так чем тогда заняться мне? – Она взглянула на пустые коробки, разбросанные по комнате. Джихун с Миён даже кухонные полотенца до сих пор не упаковали. Возможно, потому что это были не просто вещи. Только они и остались у Джихуна от хальмони, которая его вырастила. А теперь ее нет. Сомин понимала, почему коробки все еще пустые: упаковать эти вещи – все равно что спрятать воспоминания.

Она потянулась за коробкой одновременно с Миён. Когда их руки соприкоснулись, она почувствовала искру, похожую на статический разряд. Это часто случалось, когда она прикасалась к бывшей кумихо, как будто скрытые способности Миён все еще жаждали энергии.

– Извини, – пробормотала Миён.

– Ничего страшного, – заверила ее Сомин. – Пока ты не пытаешься высосать из меня ци, можем оставаться друзьями.

Миён поджала губы. Ей все еще непросто было шутить о своей прежней жизни. Сомин не могла ее винить. В конце концов, полагала она, должно быть, очень тяжело выживать, отнимая чужие жизни.

– Тук-тук. – Входную дверь открыла мать Сомин. – Извините, я опоздала. Ужасные пробки! Я думала поехать на метро, но не хотела толкаться в потной толпе. Ненавижу общественный транспорт летом. Но, похоже, все остальные подумали так же и сели за руль. В общем, дорога заняла больше времени, чем я ожидала.

Сомин чуть не рассмеялась. Тяжело сказать, кто о ком больше заботился: она о матери или мать о ней. Ее мама горела, как искра, энергия, свет. А еще она была так рассеянна, что забыла бы где-нибудь собственный мозг, если бы тот не был надежно заперт в ее черепе. И хотя Сомин была всего лишь девятнадцатилетней старшеклассницей, именно она могла похвастаться большей ответственностью.

Никого в мире Сомин не любила так сильно, как свою мать, за исключением, может быть, Джихуна. Конечно, сложно назвать это семьей в традиционном значении слова, но Сомин считала их единым целым.

– Все в порядке, госпожа Мун, мы еще даже не начали, – успокоил ее Джихун.

– Говори за себя, – пробормотала Миён.

– Хорошо, чем нужно заняться в первую очередь? – Мать Сомин хлопнула в ладоши и выжидающе посмотрела на дочь.

Теперь Сомин все-таки рассмеялась. Руководить вечно приходилось ей.

– Джихун, займись-ка ты своей черной дырой. Миён, уберешься в ванной? Мама, можешь взять на себя… – Сомин заколебалась и закончила: – Дальнюю комнату? – Она не могла заставить себя произнести «комнату хальмони».

Мама понимающе ей улыбнулась:

– Конечно. – Подхватив коробку, она направилась в дальнюю часть квартиры.

Джихун уставился вслед матери Сомин. Та зашла в комнату его хальмони и закрыла за собой дверь, но Джихун по-прежнему не двигался.

– Джихун-а, – позвала его Сомин.

– Заняться черной дырой в комнате, принял. – Его голос прозвучал чересчур живо.

– С ним все в порядке? – спросила Сомин у Миён, когда Джихун ушел.

– Кое-как выживает. – Миён взяла коробку и потащила ее в маленькую ванную.

Сомин вздохнула. Она спрашивала не об этом. Но она знала, что первые восемнадцать лет жизни Миён отгораживалась от остального мира. Для нее выживание было главной целью в жизни.

Жилая часть квартиры была небольшой и уютной. Видавший виды диван, провалившийся посередине от десятилетий использования. У дверной рамы трепетали желтые пуджоки [12] – талисманы, отгоняющие плохую энергию.

Сомин пошла на кухню и начала раскладывать по коробкам кастрюли и сковородки. Она подумала, не следует ли забрать еще и кружки с тарелками. Может быть, Джихун вспомнит о них позже? Или она зря заморачивается?

Она вытерла испарину на лбу и открыла холодильник в поисках какого-нибудь напитка, но тот был пуст. Честно говоря, Сомин понятия не имела, как эти двое выживали последние четыре месяца.

Входная дверь открылась. Снаружи раздался шум.

Это, должно быть, О Чханван, последний из их удалой компашки. Опаздывает, как обычно. Бессердечно надеясь выпустить пар на Чханване, Сомин вышла из кухни. Чханван был долговязым и нескладным юношей с короткой стрижкой, которая подчеркивала его слишком большие уши. Он ненавидел эту стрижку, но на ней настоял его строгий отец. Чханван был милым мальчиком, немного нервным, вероятно, потому, что богатый глава семейства слишком многого ожидал от своего первенца. Сомин всегда казалось, что Чханван справлялся бы гораздо лучше, будь в его жизни больше пряника и меньше кнута. Но она также знала, что нельзя совать нос в личные дела чужой семьи.

– Знаю, знаю. Я опоздал. Но я принес американо со льдом. – Чханван пытался удержать в равновесии подставку с напитками, и Сомин чуть не расплакалась от благодарности. В квартире не было кондиционера, и она уже зажарилась. Но вдруг она замерла, увидев, кто стоит за Чханваном.

Если Чханван был нескладным, то второй парень отличался почти атлетическим телосложением. Хотя, надо сказать, Сомин ни разу с их знакомства не видела, чтобы Чуну занимался спортом. Ему прекрасно шла любая одежда. Шелковистые волосы были идеально уложены. Встретившись с ним взглядом, Сомин заметила, что глаза Чуну сияют. Она яростно уставилась на него в ответ.

– Как ты сюда попал? – возмутилась она.

– А что? Ты думала, я существую только в твоих снах? – Чуну подмигнул.

Сомин чуть не зарычала. Она действительно ненавидела этого токкэби.

4

Чуну никогда не притворялся святошей. Скорее наоборот. Даже будучи человеком, он никогда не старался выглядеть более добродетельным, чем остальные. Тем не менее чудовищем он тоже не был, хотя многие бы поспорили с этим утверждением – все-таки он гоблин. Но, честно говоря, соответствовать ожиданиям окружающих обычно было куда проще. Вот почему Чуну был немного озадачен, обнаружив себя на пороге квартиры Ан Джихуна. Или бывшей квартиры, догадался он, осмотрев разбросанные по полу коробки.

Он пожалел обо всех принятых им решениях в тот день. Физический труд Чуну ненавидел. Не так он представлял себе это воскресенье, когда утром проснулся.

А теперь путь ему преградила Ли Сомин, уперев руки в бока. Поза должна была выглядеть угрожающе, но Сомин лишь казалась ниже, чем есть. Чуну знал, что его рост составляет 185 сантиметров и если бы он сделал шаг вперед, то лицо Сомин уперлось бы ему прямо в грудь. Уморительное зрелище, если так подумать.

– И чего ты лыбишься? – ощетинилась Сомин.

Человека малодушного ее атака бы ужаснула. Ладно, ладно, даже Чуну немного испугался. Но за долгие столетия он научился искусству блефа. Да и человеком он не был.

– Держу пари, я бы мог положить тебя в карман, – отпарировал Чуну. Он точно знал, какую реакцию вызовет это у Сомин. И как по команде, та покраснела, мило надула щеки и сжала кулачки. Чуну переступил с ноги на ногу, готовый отпрыгнуть, если она решит наброситься на него. Он на собственном горьком опыте убедился, что Сомин не только лает, но и кусает.

И все же это того стоило: ее глаза вспыхнули. Заискрились, словно внутри у нее горел огонь. Чуну это всегда интриговало. Прямо не девушка, а фейерверк.

– Что он здесь делает? – набросилась Сомин на Чханвана.

– Я пришел помочь. Ищу работу, – ответил Чуну прежде, чем Чханван успел открыть рот.

– Чханван-а, и ты здесь. – Мать Сомин выбежала из комнаты хальмони. – Ой, можно я кофе возьму? – Она сделала глоток и, наслаждаясь напитком, закрыла глаза. – О, и Чуну пришел, – повернулась она к токкэби и ослепительно улыбнулась. – А я и не знала, что ты будешь.

Он одарил ее дружелюбной улыбкой, и щеки ее слегка зарделись. Чуну поклонился:

– Рад снова видеть вас, омони [13] Сомин.

– Ох, меня это слово старит, – хихикнула она.

– Ты и так старая, мама. – Сомин тоже взяла стакан с кофе.

– Да, но необязательно же об этом говорить. – Мама Сомин подмигнула Чуну.

Он рассмеялся, отметив про себя, что Сомин, увы, не унаследовала от матери хорошее чувство юмора.

– Хорошо, чем мы можем помочь? – спросил Чханван, поставив подставку с кофе на стол.

– Запакуете вещи в гостиной? – предложила мать Сомин.

Ворча, Сомин вернулась обратно на кухню. Вскоре Чуну услышал сердитый звон посуды.

– Заверните все хорошенько, – наказала мать Сомин, прежде чем снова исчезнуть в глуби коридора.

Чуну оглядел заполненную безделушками комнату. На упаковку всего этого добра потребуется немало времени. Уж не влип ли он по полной программе? Возможно, зря он согласился на эту авантюру. Он мог бы просто уйти, но Чуну всегда держал слово. И если он сказал, что поможет, то должен помочь. Даже несмотря на то, что августовская жара внутри почему-то казалась еще хуже, чем снаружи.

Когда Чханван снял с полки рамки с фотографиями, Чуну начал заворачивать их в старые газеты. Он не был уверен, хорошо ли справляется, но решил: чем больше набивки, тем лучше.

– Тебе не кажется, что ты слишком много газет кладешь, хён?[14] – спросил Чханван.

– Думаешь, многовато? – Чуну скрестил руки на груди и оглядел коробку, семьдесят процентов которой, судя по всему, занимали газеты и только тридцать – сами вещи.

– Да, может, придумывать стратегии для видеоигр ты и умеешь, но вот с упаковкой вещей мы явно не справились. – Чханван нахмурился, наморщив большой нос.

– Ну, навык упаковки тебе в жизни пригодится, только если ты работаешь перевозчиком, – пожал плечами Чуну. – Вряд ли твою пассию будет волновать, во сколько газет ты фоторамки завернул. Возьми это себе на заметку, Чханван-а.

Как только он это сказал, из кухни вышла Сомин.

– Будешь слушать его советы о делах любовных – по роже получишь.

Чуну прижал руку к сердцу:

– Ли Сомин, как ты жестока! Мне прилетает по лицу только в пятнадцати процентах случаев. Клянусь.

Чханван рассмеялся и словил на себе сердитый взгляд Сомин.

Та посмотрела на их наполовину заполненную коробку.

– От вас двоих никакого толку.

– Ты пришла нас проведать? – спросил Чуну.

– Нет, мне скотч нужен. – Словно в доказательство своим словам, она взяла рулон клейкой ленты. – Но я рада, что вышла. Если так и дальше пойдет, вам на одну книжную полку десять коробок понадобится. Может, лучше посуду помоете?

– Мне не очень нравится мыть посуду, у меня от воды руки морщатся… – Под очередным суровым взглядом Сомин Чханван умолк. – Но опять же, для этого и существуют перчатки для мытья посуды. – Он метнулся на кухню, как испуганный кролик.

Сомин начала разворачивать рамки и раскладывать их на столе. Рядом с ней присел Чуну.

– И что это ты делаешь? – уставилась она на него.

– С мытьем посуды и один человек справится. Я подумал, ты искала предлог, чтобы побыть со мной наедине. – Чуну пошевелил бровями.

– Ладно, потерплю тебя, лишь бы ты не забивал Чханвану мозг нелепыми советами. Почему ты так пытаешься превратить его в своего клона?

– Так разве это плохо? – Чуну поднял руку, прежде чем она успела ответить. – Молчи, я и так знаю ответ. Для тебя такая судьба хуже смерти.

Сомин аккуратно обернула бумагой хрупкие рамки перед тем, как сложить их в коробку.

– Ну, я собиралась выразиться помягче, но да. Пусть Чханван остается самим собой. Он – не ты.

Чуну чуть не рассмеялся, но он знал, что Сомин не поймет иронии своих слов. А рассказывать ей о своем прошлом он не собирался. Пусть лучше оно остается в прошлом: там ему и место.

Вместо этого токкэби пожал плечами:

– Я просто хочу придать ему немного уверенности в себе. Он умный парень и, если захочет, может стать кем угодно.

– Ты ничего не знаешь о Чханване, – резко ответила Сомин. Таким голосом она всегда защищала своих друзей. Почему-то этот голос всегда беспокоил Чуну, возможно, потому, что чаще всего Сомин защищала своих друзей от него.

– Мы с Чханваном друзья! – Это было похоже на оправдание больше, чем Чуну предполагал.

Сомин фыркнула:

– Ты слишком эгоистичен, чтобы у тебя друзья были.

Это прозвучало жестоко, и Чуну уже собирался резко возразить, когда вернулась мать Сомин с новыми коробками в руках.

– Нашла это в дальней комнате, подумала, что они бы нам пригодились.

Сомин вскочила помочь матери с кучей коробок. Чуну раздумывал, не показать ли Сомин язык, как вдруг та метнула в него взгляд, и в ее карих радужках он прочитал невысказанное предупреждение. Если бы Чуну не знал Сомин, то подумал бы, что она квисин [15] или другой злой дух, обрушивший на него какое-то проклятие.

Мать Сомин была не очень высокая, и, судя по всему, ростом Сомин пошла в нее. Ее черные волосы были собраны в пучок, но несколько прядей падали на лоб, создавая иллюзию молодости. Она была энергичной, всегда держала наготове фирменную улыбку, от которой вокруг глаз у нее появлялись морщинки. Но возраста они ей не прибавляли – только делали еще доброжелательнее и милее. Мама Сомин была куда более рассеянной, чем ее дочь, контролирующая все и вся. Однако Сомин тоже иногда нарушала правила – например, она не соблюдала дресс-код в школе и ввязывалась в драки. Кому-то могло показаться, что эти две черты несовместимы, однако Чуну знал: на самом деле Сомин жила по правилам – просто по своим собственным. Она по-настоящему очаровала его.

– Чуну, словами не передать, как мне приятно, что ты пришел нам помочь, – с доброй улыбкой поблагодарила его госпожа Мун.

– Конечно. Я всегда рад прийти на помощь другу. – Он произнес последнее слово с нажимом и подмигнул Сомин.

Она поджала губы, и Чуну представил, как она пытается сдержать грубости, за которые мать отвесила бы ей оплеуху.

Чуну чуть не подмигнул ей еще раз – исключительно чтобы позлить, – но в этот момент из ванной вышла Миён.

Она тащила нечто похожее на доверху полную и очень тяжелую коробку. От одного только вида кумихо Чуну растерял все свои бойкие словечки. Последнее время он не знал, что сказать в присутствии Миён. Каждый раз, когда он видел ее, в животе у него все переворачивалось. В прошлом, когда он чувствовал себя неловко рядом с кем-то, он просто уходил. Но теперь от мысли сбежать ему почему-то становилось только хуже. Впервые за свою бессмертную жизнь он чувствовал себя перед кем-то в долгу. И Чуну терпеть этого не мог.

Несмотря на растрепанные волосы, усталые глаза и легкий блеск пота на лбу, Миён была великолепна. Впрочем, меньшего от бывшей кумихо Чуну и не ожидал. Кумихо всегда были красивы: мужчины мгновенно влюблялись в них, а затем – лишались печени. Когда-то Чуну думал, что они могли бы быть напарниками. Двумя бессмертными, вынужденными нести бремя очарования, пока с людских глаз не спадет пелена и их с Миён не назовут чудовищами.

Но то была старая Миён, и даже в прежние времена хищный образ жизни бессмертного существа, описанный в сказках про девятихвостых лис, ей не особо давался.

При виде Чуну Миён резко остановилась. Она прищурилась, как будто решала, как ей лучше себя с ним вести. Было ясно, что она не рада его видеть.

– Привет, Миён-а, – поздоровался Чуну. – Тебе помочь?

Она наклонила голову, чем напомнила лису, затем поставила упакованную коробку и повернулась к матери Сомин.

– Мне нужна еще одна коробка.

– Вот, держи. – Госпожа Мун протянула ей одну из своей стопки.

Не сказав больше ни слова, Миён исчезла в ванной.

Чуну смотрел ей вслед, задаваясь вопросом, смогут ли они когда-нибудь снова нормально поговорить. Не то чтобы он скучал по беседам с ней. Миён всегда была в лучшем случае колючей компаньонкой. Но он не мог отрицать, что рядом с ней его одинокая жизнь играла новыми красками. Те три месяца, что они прожили вместе, вышли весьма насыщенными. И, если быть честным, он не мог не переживать за Миён.

Но, конечно, он совершил ошибку, которая стоила им их сомнительного союза. Возможно, Чуну мог бы даже назвать эти отношения дружбой.

И все же одна его ошибка стоила чьей-то жизни. Жизни матери Миён. Давным-давно Чуну поклялся себе, что больше не будет участвовать в играх, на кону которых стоит смерть. Так что, хочет Миён того или нет, Чуну чувствовал, что он должен как-то искупить перед ней вину. Он останется рядом, пока не вернет долг. Единственная проблема – он не был уверен, когда это произойдет. Даже бессмертный токкэби не мог знать, когда с его плеч спадет груз вины. Все это было жутко неприятно, но оставить это так Чуну не мог.

– Итак, Чуну, как идут занятия? – вернула его к настоящему госпожа Мун.

Он вспомнил легенду, которую они рассказали матери Сомин.

– Ты в университете Хонъик учишься, да?

– Ах да, – любезно улыбнулся Чуну. – Все здорово. Специальность интересная.

Он всегда выглядел так, словно еще недавно был подростком. Кто-то – например, дочь госпожи Мун – мог утверждать, будто он все еще незрелый ребенок предпубертатного периода, но ему уже давно перевалило за сотню. Тем не менее приходилось мириться с тем, что госпожа Мун причислила его к одноклассникам дочери, хотя, по их легенде, Чуну уже учился на первом курсе. Он даже не помнил, говорили ли матери Сомин название университета, когда врали, что он приходится двоюродным братом Миён.

– Миён переедет обратно к вам, значит? – спросила госпожа Мун, и сначала Чуну даже не понял, о чем она говорит. Он-то предполагал, что Миён найдет себе жилье, но тут он вспомнил, что до совершеннолетия ей еще целый год. Чуну мог бы, конечно, возразить, что эту возрастную планку придумали наобум. Он и половину времени себя «взрослым» не чувствовал.

Сомин оторвалась от коробки и повернулась к ним. Глаза ее были широко раскрыты, словно предупреждая Чуну говорить осторожнее. Поэтому, конечно, он сразу захотел сделать прямо противоположное.

– Омма, не думаю, что Миён уже решила, где будет жить, – сказала Сомин одновременно с тем, как Чуну выпалил:

– Конечно. – Он даже не успел задуматься над своим ответом.

Мать Сомин облегченно вздохнула:

– Ох, хорошо. А я-то беспокоилась, где Миён будет жить.

Услышав свое имя, Миён высунула голову из ванной:

– Вы меня звали?

– Я как раз говорила твоему брату, что рада слышать, что тебе есть где остановиться, – сказала мать Сомин.

– Что? – Миён подозрительно взглянула на Чуну.

– Я сказал матери Сомин, что ты переезжаешь обратно ко мне, так ведь, сестренка? – Чуну нацепил яркую улыбку.

Миён так резко помрачнела, что Чуну на мгновение даже решил, будто это из-за его голоса.

– Я не…

– Прямо камень с души, – рассмеялась мама Сомин. – Я так беспокоилась! Сомин сказала, что понятия не имеет, где будет жить Миён. А у нас дома и так уже тесно из-за Джихуна, и я не представляла, как запихнуть туда еще одного подростка. – Неловкий лепет госпожи Мун выглядел почти мило. Она и вправду не умела фильтровать свои мысли.

– Спасибо за беспокойство. И я ценю твое предложение… братец. – Миён выплюнула последнее слово, словно мерзкое проклятие. – Но я не хочу быть обузой.

– О, ты ничуть меня не обременишь. Я с удовольствием дам тебе кров. – Чуну добавил одну из своих очаровательных улыбок.

На минуту повисла тишина. Даже Сомин, казалось, застыла. Но госпожа Мун, либо совершенно ни о чем не подозревая, либо намеренно притворяясь невеждой, раз уж появился шанс разрешить мучимую ее проблему, заговорила:

– Я думаю, тебе будет лучше остаться с Чуну. Разве рядом с семьей не лучше?

Взгляд Миён говорил сам за себя. «Ты еще пожалеешь об этом».

Не сдержавшись, Чуну еще разок ткнул палкой в осиное гнездо:

– Это верно. Доверься своему оппе [16].

– Конечно, – выплюнула Миён.

5

После этой безмолвной ссоры между Миён и Чуну повисло ощутимое напряжение. Его чувствовали все. Ну, кроме матери Сомин и Чханвана, который был настолько беззаботен, что иногда Сомин задавалась вопросом, как он вообще живет.

Но Чханвану пришлось уехать на встречу с репетитором. Без его бессмысленной болтовни Сомин в любом уголке квартиры буквально физически ощущала накал страстей между Миён и Чуну. Спустя два часа ей начало казаться, что она задыхается. Пока она обдумывала план побега, раздался стук в дверь.

– Омма, – позвала она. – Это, наверное, обед доставили.

Сомин открыла дверь и растерянно заморгала, уставившись на мужчин в одинаковых футболках. Они принесли многоразовые коробки для переезда, которые она видела в более престижных районах, и объемные чехлы для мебели.

– Это дом господина Ана? – осведомился первый мужчина.

– Да, но я ничего не понимаю. Мы не нанимали грузчиков.

– Я нанимал, – сказал Чуну, вставая с горы уложенных им вещей. Затем со стоном наклонился, чтобы размять затекшие ноги. – Заходите. Тут еще в гостиной много работы. – Он повернулся к Сомин. – Я решил, раз Чханван ушел, будет проще позвать на помощь профессионалов.

– Это ты их нанял? – спросила Сомин, когда мужчины прошли мимо нее в квартиру. – Подождите, нет, не трогайте это! – Она выдернула рамку с фотографией у одного из грузчиков. – Нам не нужны грузчики.

– Дело не в том, нужны они или не нужны. Но почему бы не воспользоваться помощью? – заявил Чуну.

– Это не просто вещи. Они имеют особенную ценность. – Сомин потрясла перед ним рамкой.

– Я нанял грузчиков, а не цирковых жонглеров. Они обо всем позаботятся, – посмеиваясь, сказал Чуну.

Гнев Сомин не утихал.

– Как это на тебя похоже! – Она ткнула пальцем в грудь Чуну. – Приходишь, закатываешь сцену, а затем разбрасываешься деньгами ради желаемого. Зачем ты вообще сюда пришел, если не хотел работать?

– Ли Сомин! – Голос ее матери эхом разнесся по квартире, отчего Сомин застыла, не успев снова ткнуть пальцем в грудь Чуну. Миён и Джихун стояли в коридоре позади госпожи Мун, с любопытством наблюдая за происходящим. – Я не позволю, чтобы моя дочь так разговаривала с гостями.

– Гостями? – недоверчиво переспросила Сомин, все же опустив руку.

– Ну, мы не ожидали помощи, но все равно от нее не откажемся. Давайте я покажу кому-нибудь из вас, что нужно упаковать в дальней комнате? – обратилась мать Сомин к грузчикам. – Джихун-а, покажи другому господину, что нужно сделать на кухне.

Сомин ждала, что Джихун поддержит ее, скажет, что им не нужна помощь, но он только пожал плечами и пошел на кухню.

Другой мужчина последовал за матерью Сомин. Бросив последний взгляд на дочь, явно призывая ее вести себя прилично, госпожа Мун исчезла в коридоре.

– Миён-а, – повернулась к подруге Сомин, тщетно ища в той союзника.

Но Миён только пожала плечами.

Со стоном отвращения Сомин обернулась, но заметила, что Чуну наблюдает за ней, скрестив руки на груди. Она решила не говорить ничего, за что могла бы получить нагоняй от матери, и, схватив мешок с мусором, выскочила через входную дверь.

Воздух снаружи был густым и влажным, почти невыносимым, но Сомин нужно было уйти, чтобы сохранить рассудок.

Она неторопливо разделяла отходы по разным контейнерам, время от времени останавливаясь, чтобы вытереть пот со лба. На летнем небе не было ни облачка, и ничто не заслоняло яркие лучи солнца. Как будто погода знала, что сегодня будет тяжелый день, и решила добавить чуть-чуть страданий сверху.

Сомин перевернула пакет с остатками мусора вверх дном. Из него вывалилась банка, ударилась о край контейнера и, отскочив, покатилась вниз по склону. Разгоряченная, потная и все еще раздраженная после ссоры с Чуну, Сомин хотела было просто забить, но воспитание не позволяло ей так поступить, и она побежала. Банка остановилась в нескольких сантиметрах от пары потрепанных мокасин.

– Ой, извините, – сказала Сомин мужчине. У него были волосы с проседью, почти полностью прикрытые бейсболкой. Он стоял к ней спиной, но было в нем что-то до жути знакомое.

Почему этот мужчина ее заинтриговал? Он ведь просто стоял. Возможно, потому, что он стоял так неподвижно, что его можно было принять за каменную статую. Любой другой повернулся бы, наклонился бы поднять банку или по крайней мере поприветствовал бы Сомин, но он просто стоял. Может быть, он ее не услышал. Когда Сомин приблизилась к нему, то учуяла едва различимый запах лакрицы.

Она подняла банку, а когда встала, мужчина исчез. Сомин могла бы поклясться, что он был там всего секунду назад. Она оглядела дорогу, но нигде его не увидела. Она даже не слышала его шагов. Она могла бы убедить себя, что ей показалось и на самом деле она вообще никого не видела, но слабый запах лакрицы все еще витал в воздухе.

– Странно, – пробормотала Сомин себе под нос, подходя к мусорным бакам.

Когда она бросила банку в мусорное ведро, по ее спине пробежал холодок. Такой явный, что волосы у нее на затылке встали дыбом. Увядшие деревья у обочины стояли неподвижно. Ветра не было, но Сомин снова почувствовала холод, покалывающий кожу.

А затем она увидела его – не пожилого мужчину, а юношу. Он как-то выделялся. Как будто ему здесь не место. Не в этом районе, а вообще в этом мире.

Может быть, так казалось потому, что он с головы до пят был одет в черное, а его голову покрывала черная шляпа с полями. Поверх костюма был накинут такого же цвета плащ; ему, наверное, было очень жарко. Но не это показалось Сомин самым странным. Она была почти уверена, что человек смотрит прямо на нее. Хотя он стоял в нескольких метрах от нее, Сомин могла разглядеть его глаза. Они были такими же черными, как и одежда, и он не мигая наблюдал за ней.

Юноша был высок, и, хотя половину его лица скрывала шляпа, облик его поражал. Бледная кожа, полные губы, темные глаза.

– Могу я как-то помочь? – поинтересовалась Сомин.

Парень наконец моргнул:

– Ты можешь меня видеть?

Сомин нахмурился:

– Да, ты стоишь прямо передо мной и пялишься, как какой-то пёнтхэ [17].

– Как странно, – буркнул он, казалось, самому себе. Его даже не волновало, что Сомин назвала его извращенцем.

Роясь в кармане в поисках телефона на случай, если понадобится звать на помощь, она захлопнула крышку мусорного бака.

– Будешь так крышками хлопать – баки сломаешь! – крикнула пожилая женщина, сидевшая напротив.

Сомин развернулась и поклонилась в знак извинения.

– Простите.

Хальмони Хван была знаменитостью в этом районе – ей было уже под сотню, а она до сих пор заведовала магазинчиком лечебного вина через дорогу от старой квартиры Джихуна. Хальмони сидела на деревянной веранде перед магазином, прикрываясь зонтиком от солнца, а из открытой двери дул холодный воздух кондиционера. Дождь ли, солнце ли, жара или холод – будьте уверены, хальмони Хван сидит на своем насесте и наблюдает за окрестностями.

Сомин повернулась к парню, но тот уже исчез. Так же внезапно, как и старик. Странный. Неужели у нее галлюцинации из-за жары?

– Вы видели того парня? – спросила Сомин у хальмони Хван, подходя к ее магазину.

– Которого из? Того милашку Чуну, который все время здесь околачивается? – Хальмони Хван поиграла бровями. – В последнее время он частенько радует своим видом мои старые глаза.

Сомин не хотела говорить о Чуну, так что она беспокойно спросила:

– Стоит ли вам сидеть на улице в такую жару?

Хальмони Хван отмахнулась от Сомин гигантским веером в руке.

– Что внутри, что снаружи. Где б я ни сидела, везде жара. А так я хоть вижу, что по соседству происходит.

Сомин рассмеялась и кивнула.

– Переезжаете? – Хальмони Хван с грустью посмотрела на дом Джихуна.

– Да, – кивнула Сомин. – Упаковываем сегодня вещи.

– Госпожа Нам жила в этом здании более сорока лет. Без нее здесь будет пустовато, хотя я частенько говорила ей, что кимчхиччигэ [18] у нее уж слишком острый.

Сомин засмеялась. Хальмони Хван всегда отличалась своей прямолинейностью и честностью.

– Грустно, что мы с вами больше не поболтаем.

– Ну, ты можешь иногда меня навещать. Одно могу сказать наверняка: отсюда я никуда не денусь.

– Почему же? – полюбопытствовала Сомин. Она знала, что у хальмони Хван есть дочь, которая некоторое время назад переехала на юг, в Пусан, но хальмони Хван осталась тут.

– В молодости нам пришлось покинуть наш дом. Не потому, что мы страну увидеть хотели, а чтобы выжить.

Сомин знала, что хальмони Хван была достаточно старой и помнила объединенную Корею и ее разделение, но поняла, что никогда не слышала, чтобы хальмони говорила об этом.

– Мы много лет не могли вернуться обратно, а когда получилось, все казалось мне другим. Наверное, когда тебя выгоняют из дома, по возвращении ты будешь держаться за него из последних сил. Мне жаль, что Джихуну не разрешили остаться.

Хальмони Хван так посмотрела на Сомин, что та смутилась. Старая женщина как будто заглянула к ней в душу. Как будто увидела тайное желание, о котором Сомин никогда никому не рассказывала, – что иногда ей хотелось просто уехать. Уехать далеко, быть где угодно, только не здесь. Но она знала, что это несбыточная мечта. Куда бы она пошла? И где бы взяла на это деньги? Надо извлечь урок из слов хальмони Хван и ценить то, что есть: хорошая семья, хорошие друзья, место, которое можно назвать домом.

Из квартиры вышла мать Сомин. Поднеся руку ко лбу, она осмотрела местность и замерла, когда увидела внизу Сомин.

– Надо твоей матери найти себе кого-нибудь, – сказала хальмони Хван. – Такая красивая женщина, не пристало ей быть одной.

– Она не одна, – поправила Сомин. – У нее есть я.

– Конечно, у нее есть ты. – Хальмони похлопала Сомин по руке.

– Сомин-а! – воскликнула ее мать, перебежав через улицу. – Здравствуйте, хальмони Хван. – Она склонилась в поклоне.

– Мун Сухюн, ты выглядишь как сестрица Сомин, но никак не мать!

Мать Сомин покраснела. «Так и есть», – подумала Сомин. Ее мать всегда лучилась молодостью. Несмотря на то через что ей пришлось пройти – она забеременела сразу после окончания старшей школы, а когда Сомин была еще совсем малышкой, потеряла мужа, – она всегда была оптимисткой. Сомин удивляло, как она не унаследовала ни капли этой позитивности.

– Сомин-а, я пойду куплю чего-нибудь попить для грузчиков. Они так усердно работают, а внутри так жарко, что хоть яичницу на полу жарь. Можешь последить за всем, пока меня не будет?

– Конечно, – согласилась Сомин. Сколько она себя помнила, мать всегда доверяла ей все дела, и она уже давно к этому привыкла. Мама часто говорила, что Сомин серьезно ко всему относится, всегда стремится к идеалу.

«Как мне повезло, что у меня такая дочь, – повторяла она. – Я понятия не имела, что делаю, но с тобой все стало в тысячу раз проще».

Раньше Сомин нравилось, когда мама так говорила. Она чувствовала себя нужной. Но, говоря по правде, Сомин воспитала свою мать не меньше, чем та воспитала Сомин.

На обратном пути в квартиру Сомин резко остановилась, заметив Чуну на перилах лестницы снаружи – тот обмахивался веером. В голову Сомин пришла мысль столкнуть его вниз. Скорее всего, падение с двух этажей его бы не убило – он все-таки токкэби. Зато это доставило бы Сомин огромное удовольствие.

Чуну поднял голову – возможно, на звук ее шагов, а может, его сверхъестественная чуйка токкэби заставила его посмотреть наверх. Он дерзко усмехнулся.

Сомин решила не обращать внимания и попыталась его обойти, но Чуну преградил ей путь.

– К чему такая спешка? – полюбопытствовал он. – Разве не ты хотела сбежать подальше из душной квартиры?

– Я сбежала, чтобы не видеть тебя.

Чуну рассмеялся. Сомин надеялась на противоположную реакцию.

– Ли Сомин, как больно ранят твои слова!

– Ага, конечно.

– Я серьезно. Ни разу в жизни я не был так… заинтригован человеком. Неужели ты не хочешь дать мне шанс?

Его вкрадчивые речи застали Сомин врасплох. Красота Чуну была одновременно мягкой и грубой. Его лицу крайне шла ухмылка. И Чуну не мог этим не пользоваться, так что насмешливая улыбка практически никогда не сходила с его лица.

Вот почему Сомин ненавидела один только вид его самодовольной физиономии с самой первой их встречи. Чего это он такой самоуверенный? Не то чтобы это была его заслуга. Чуну просто родился с красивой внешностью – нечем хвастаться. И что еще хуже, как только он начинал говорить, он мигом притягивал все взоры. Как будто важнее его речей ничего на свете не было. Вероятно, он так и считал, поскольку в девяти случаях из десяти говорил о себе. Напыщенный осел.

– Нет, даже будь ты последним парнем на земле.

– Хорошо, что я не просто парень. – Улыбка Чуну стала шире.

Сомин изобразила приступ тошноты.

– Меня сейчас вырвет.

– Держу пари, если постараюсь, я мог бы изменить твое мнение.

Сомин саркастично усмехнулась.

– Посмотрела бы я на это, – выпалила она прежде, чем успела подумать. И вспомнить, что токкэби любил воспринимать все буквально, особенно если представлялась возможность позлить ее.

Ухмылка Чуну переросла в полноценную улыбку:

– Значит, хочешь взглянуть?

Казалось, что-то овладело Сомин, какое-то непреодолимое чувство соперничества, с которым она не могла бороться. Она вздернула подбородок:

– Конечно. Постарайся уж.

Чуну сделал шаг вперед, и каждый мускул Сомин напрягся, но она не отступила. Она знала таких парней: они вечно блефуют. В этой игре она не проиграет.

– Я бы сказал, что мне нравится в тебе все. Мне нравятся твои волосы.

Чуну взял прядь ее волос и пропустил сквозь пальцы. Сомин держала голову прямо, и его ладони размытым пятном мелькали на периферии ее зрения. Она отказывалась отводить от него взгляд. Это была игра воли, и ее воля была сделана из стали.

– Мне нравятся твои руки.

Чуну приподнял руку Сомин, рассмотрел ее, и уголки его губ приподнялись в улыбке. Сомин искала в ней насмешку, но Чуну выглядел совершенно очарованным, переплетая свои пальцы с ее. Он был хорош. Но Сомин не провести красивыми слова и этими его улыбочками.

– Я люблю твои губы.

Взгляд Чуну скользнул вверх, остановившись на новом объекте его фальшивой привязанности. Он крепче сжал ладонь Сомин, придвинулся ближе. Она видела только его глаза. Чуну наклонил голову вниз. Сердце Сомин пустилось в галоп. Так быстро, что грудь у нее почти загудела. Удивительно, и как еще ее тело не начало вибрировать? Или оно вибрировало, а она просто этого не чувствовала? Сомин по-прежнему не двигалась. Она ждала. Чуну приблизился еще ближе, и его губы оказались всего в сантиметре от ее.

– Я люблю в тебе всё, – проговорил он, и Сомин почувствовала его дыхание на своих губах. – Вот бы оно было моим.

Сердце у нее бешено колотилось, но она заверила себя, что это из-за жары.

– Ты так эгоистично используешь слово «любовь», – промолвила Сомин.

Может, его шокировали ее слова, а может, он устал от собственной игры, но Чуну наконец отступил. Она победила, хотя и не чувствовала столь вожделенного триумфа: ее сердце по-прежнему не желало успокаиваться.

– Эгоистично? – Чуну отпустил ее руку.

– Ты под этим словом имеешь в виду, что хочешь владеть человеком. А это довольно эгоистично. – Сомин поблагодарила богов за то, что ее голос прозвучал спокойно и ровно. – Ты любишь то, что есть у девушки, а не ее саму.

На мгновение повисла тишина, а затем Чуну откинул голову назад и громогласно расхохотался.

– О, Ли Сомин, с тобой определенно следует считаться. – Чуну вдруг заговорил старомодно. И что еще хуже, из его уст это прозвучало неплохо. – Стоит ли удивляться, что я с нетерпением жду наших маленьких спаррингов?

– Это не спарринг. Я искренне ненавижу тебя, – отрезала Сомин.

– От ненависти до любви… – Чуну пошевелил бровями.

Что бы Сомин ни собиралась ответить, ее прервал грубый голос, раздавшийся позади.

– Здесь живет Нам Сунбун?

– Больше нет, – обернулась Сомин.

– Где мой бесполезный сын? – спросил мужчина, и Сомин удивленно приподняла бровь.

Она смутно помнила отца Джихуна. Но могла сказать, что годы его не пощадили. Когда-то он был высоким – должно быть, Джихун ростом пошел в отца, – но сгорбился, как будто у него не осталось сил держаться прямо. У него были редеющие седые волосы, рябое лицо и морщины, расходившиеся в разные стороны от прищуренных глаз. Меж его пальцев висела все еще зажженная сигарета, как будто он только что вытащил ее изо рта.

Вот уж с кем Джихуну точно сегодня не стоило видеться.

– Не уверен, о ком вы говорите, господин, – сказал Чуну приятным голосом, но в его глазах стоял лед. Еще никогда Сомин не видела в токкэби столько холодности.

– А кем еще может быть мой сын, по-твоему? Только неблагодарным бездельником, которому за пятнадцать лет ни разу не пришло в голову родного отца навестить.

Все. Больше Сомин не могла держать язык за зубами.

– Возможно, он бы и навестил, если бы знал, где вы живете.

– Мы знакомы? – протянул господин Ан, пристально глядя на нее.

– Я подруга Джихуна, и, в отличие от вас, я последние пятнадцать лет присутствовала в его жизни.

– Ах ты дерзкая соплячка, – процедил господин Ан, стиснув пожелтевшие зубы.

Сомин двинулась вперед, но Чуну остановил ее. Он не пытался ее удержать, но его жест заставил ее замяться, одуматься. Впервые в жизни Сомин была благодарна Чуну за то, что он рядом, иначе она не знала, что бы сказала – или сделала – отцу Джихуна.

– Ну, учитывая, что мы встречаемся в первый раз, полагаю, нужно сперва представиться. – Чуну протянул руку. – Я Чуну, а вы?..

Господин Ан проигнорировал его и, повернувшись, крикнул:

– Ан Джихун! Выходи поздороваться с отцом, неблагодарный мальчишка!

Дверь открылась, и наружу вышел Джихун. На лице у него застыло пустое и холодное выражение. Вот только Сомин достаточно хорошо его знала, чтобы заметить, как у него дергается щека. Миён тоже вышла, и взгляд у нее был жестким, как будто она готовилась к драке.

– Что ты здесь делаешь? – тихо и отрывисто спросил Джихун.

– Несколько месяцев назад ко мне заявился частный сыщик, начал что-то вынюхивать. Сказал, что его нанял какой-то важный полицейский из Сеула, чтобы найти меня. Сказал, что это связано с моим сыном. Поэтому я подумал, что самое время проверить, как у тебя дела. – Отец Джихуна затянулся сигаретой и выпустил ленивые клубы дыма.

Важный полицейский из Сеула. Это мог быть только один человек. Хэ Тхэу. Миён сжала кулаки. Должно быть, она подумала о том же, о чем и Сомин. Ее отец – человек, который сблизился с Джихуном, чтобы найти Миён, – даже из-под могильной плиты мешал им спокойно жить. Прошлой весной он пытался убить Миён, а теперь по его вине отец Джихуна снова в городе.

От Сомин также не ускользнуло, что частный детектив нашел отца Джихуна несколько месяцев назад, но тот пришел только сейчас. Видимо, что-то ему понадобилось.

– Ребята, можно нам минутку побыть одним? – спросил Джихун.

Сомин хотела сказать «нет», и, судя по молчанию Миён, та была с ней солидарна.

Джихун, должно быть, тоже это почувствовал, потому что обернулся к отцу:

– Можем спуститься и поговорить наедине?

Вместо ответа мужчина жестом пропустил Джихуна вперед.

Сомин двинулась было за ними вниз по лестнице, но Чуну удержал ее:

– Он хочет разобраться с этим сам.

Сомин хотела возразить. Хотела закричать, что это несправедливо. Что Джихун этого не заслужил. Но она знала, что правильные и справедливые вещи редко случаются в этом мире. Разрушенная жизнь ее друзей служила тому доказательством. Она повернулась к Миён.

– Нельзя же просто тут стоять! Этот ублюдок издевался над Джихуном все его детство!

Взгляд Миён был прикован к верхней площадке лестницы.

– Я бы хотела выкачать из него всю энергию и оставить его тело гнить.

Даже Сомин поразила злоба, прозвучавшая в голосе Миён.

– Ты все еще можешь это сделать?

– Есть только один способ выяснить. – Затем она вздохнула. – Но, когда вернулся мой отец, мне хотелось поговорить с ним наедине. Вероятно, Джихуну нужно то же самое. – Миён вошла в квартиру.

И, оказавшись без поддержки, Сомин последовала за ней следом.

6

Чуну велел Сомин не лезть в разговор Джихуна с отцом, но это не значило, что Джихуна не надо подстраховать. Чуну знал таких людей, как господин Ан: сущие пиявки. Исчезают, когда в них нуждаются больше всего, и возвращаются, чтобы высосать все, что удастся. У такого человека могло быть только две причины объявиться: он от чего-то убегал или ему было что-то нужно. В любом случае, надо с ним разобраться быстро и навсегда.

Чуну прислонился к передней стене здания, вне поля зрения говорящих, но достаточно близко, чтобы с его слухом токкэби он мог все разобрать.

– Здесь для тебя ничего нет, – говорил Джихун.

«Не показывай слабости, – подумал Чуну. – Заставь его думать, что тебе нет до него дела. Не позволяй ему уязвить твою гордость».

– Это не тебе решать. – Господин Ан затянулся сигаретой. Скверная привычка, по мнению Чуну.

– Ты можешь зайти, но не найдешь внутри ничего, кроме грязи. Хотя для тебя в самый раз, – сказал Джихун.

Послышался шлепок. Кожа соприкоснулась с кожей. Такой звук обычно раздается от удара раскрытой ладонью. Даже не удара – пощечины. Пощечины, которой хотят пристыдить так же сильно, как и причинить боль.

Перед глазами у Чуну стала красная пелена. Он сжал кулаки, кожа горела от гнева. Он знал, что это не просто ярость – в нем разгорался огонь токкэби. Но нет: он не пользовался им веками и не собирается сейчас. Даже когда его захлестнули воспоминания о собственном несчастливом детстве. Отец Чуну не гнушался ни бить, ни унижать сына. Но он мертв уже много веков, а отец Джихуна был хоть и ублюдком, но человеком. Не стоит вмешиваться и тем более использовать сверхъестественные силы.

– Больше ты мне ничего не сможешь сделать, – жестко произнес Джихун. В его голосе слышался вызов.

«Хорошо. Не позволяй ему видеть твою боль», – Чуну одобрительно кивнул.

– Неблагодарная дрянь! Я четыре года одевал и кормил тебя и вот чем ты мне отплатил?

– Ты обо мне едва заботился, да и то делал лишь потому, что боялся признать: отец и муж из тебя никудышный! Когда ты загремел в тюрьму, мы только с облегчением вздохнули.

– Что-то я не вижу здесь твоей шлюхи-матери! – закричал господин Ан. – Чем она лучше меня?

– Зачем ты вернулся? – взорвался Джихун. – Тебе деньги нужны?

Послышался звон рассыпавшихся монет. Как будто он вывернул карманы.

– Вот! Больше у меня ничего нет, – заявил Джихун.

– А как же деньги, которые тебе бабка оставила? У нее их полно должно было быть. Вечно твердила: откладывай сыну на учебу! Где эти деньги?

– Нет их больше – я ими за аренду расплачивался, чтобы не пришлось жить на улице. И даже если бы что-то осталось, я бы тебе ни воны не дал.

– Ах так? И что же мне помешает их забрать, щенок? – хрипло расхохотался господин Ан.

– Хочешь узнать? – спросил Джихун.

Теперь Чуну забеспокоился. Ан старший был задиристым подонком, и, если бросаешь ему вызов, нужно быть готовым к атаке. Такие люди хуже бешеных животных, боящихся потерять почву под ногами. Кажется, подумал Чуну, пришло время вмешаться.

– Не думай, что видишь меня в последний раз, – прошипел господин Ан.

Ах, так он не из тех подонков. Он из трусливых.

Чуну услышал приближающиеся шаги и отступил в тень переулка. Дождавшись, когда господин Ан будет проходить мимо, он протянул руку и втянул мужчину за собой в темноту.

– Что за…

– Я предупреждаю тебя первый и последний раз. – Чуну отбросил Ана к стене. Тот рухнул на четвереньки. – Держись подальше от Джихуна и никогда не возвращайся.

Чуну достал из бумажника несколько крупных купюр, и господин Ан удивленно на них вылупился.

– Больше ты ни воны от нас не увидишь, так что будь благодарен и проваливай. Поверь мне, я знаю нужных людей. Стоит мне их только попросить – и твоего исчезновения никто даже не заметит. Усек?

Господин Ан бешено закивал, не отрывая взгляда от денег.

Чуну бросил ему банкноты, и те разлетелись в разные стороны.

Отец Джихуна спешно заползал на четвереньках, стирая об асфальт костяшки пальцев в попытке схватить деньги. Затем поднялся на ноги.

– Я заслужил большего за все заботы об этом мальчишке.

– Сомневаюсь, что ты когда-либо утруждал себя заботами о сыне. И не верю, что собираешься в будущем. Так что бери деньги и уходи.

Взгляд господина Ана метнулся по сторонам, как будто он задавался вопросом, есть ли у него шанс. Он бросился к бумажнику в руках Чуну, но дотянуться не успел – токкэби схватил его за запястье. Старик взвизгнул, вырываясь, на коже у него появился красный ожог.

– Что за хрень?

– Убирайся отсюда. Сейчас же. Пока я не передумал, – процедил Чуну сквозь сжатые зубы.

Господину Ану не было нужды повторять дважды. Развернувшись, он выбежал из переулка.

Чуну уставился на свои ладони. Они все еще горели от гнева. Огонь токкэби разгорался из-за сильных эмоций. И хотя у Чуну отец не был жалким алкоголиком-хулиганом, как у Джихуна, своя жизнь его заботила куда больше, чем воспитание сына. Эгоистичность господина Ана вызвала слишком много воспоминаний, которые Чуну долго старался забыть.

– Ты всегда умел произвести впечатление.

Чуну вздрогнул при звуке знакомого голоса. Он было притворился, что не услышал, но знал, что это все равно бесполезно.

Он пытался избежать этой встречи. С тех пор как на его пороге появился тот тупоголовый токкэби, утверждавший, что его послал Хёк. На самом деле именно тревога заставила его сегодня покинуть квартиру в поисках компании.

Повернувшись, Чуну увидел жнеца. Он был прекрасен. Выше даже Чуну. Стройная фигура. Изящный бантик полных губ. Густые ресницы. Алебастровая кожа, которая делала его похожим на высеченную из мрамора статую. Его красота казалась почти потусторонней. Хотя, подумалось Чуну, оно и логично: Хёк не принадлежал этому миру. Именно это изначально и привлекло Чуну к этому существу с юным лицом, но старой душой. Он напоминал токкэби о его собственных невзгодах. О его навсегда застывшем в закате подростковых лет теле и бремени вечности на душе. Хёка, похоже, бессмертие никогда не тяготило, и раньше Чуну тоже к этому стремился, пока не отказался от попыток обрести внутренний покой.

Хёк был одет с головы до ног в черное, и даже федора у него на голове попадала в тон. Будь он простым смертным, Чуну обеспокоился бы, что парень получит тепловой удар, но он знал, что чосын саджа чувствуют все иначе, даже когда посещают мир смертных.

– Что ты здесь делаешь? – Чуну попытался придать лицу нейтральное выражение. Жнецы никогда не умели распознавать людские эмоции; у них это получалось почти до смешного плохо. Но за то время, что они провели вместе, Хёк научился видеть Чуну насквозь.

– Я думал, ты будешь ждать меня. Ты ведь встречал моего посланника?

– Ну да, я заметил, как ты старался привлечь мое внимание, – ответил Чуну. – Чего ты хочешь?

Хёк неловко улыбнулся, но Чуну знал, что эта неловкость была вызвана лишь его неумением выражать эмоции.

– Мне ничего от тебя не нужно, старый друг. На самом деле я явился, потому что хочу тебе помочь.

– Как мило с твоей стороны, – проворковал Чуну так сладко, что в его голос хотелось упасть с головой. Его терпение подходило к концу. И он знал, что Хёк поймет это тонкое предупреждение.

– Похоже, что-то влияет на наши миры.

– Что-то помимо обычных ужасных болезней? – Чуну приподнял бровь.

– Что-то происходит в Срединном мире. Нечто из мира живых создает разрыв.

– В Срединном мире? – переспросил Чуну. Он провел с Хёком много времени, но так и не научился понимать мир жнеца до конца.

– Срединный мир – это место, где обитают души, прежде чем смогут перейти в загробную жизнь.

Это звучало не очень хорошо.

– Что-то вроде царства призраков? Что его может связывать с миром живых?

– Именно это я и явился выяснить. Слишком многое изменилось. Призраки появляются в этом мире. И мои способности работают не так, как должны. Сегодня я следовал за одним из сбежавших призраков, и меня увидел смертный, хотя я должен был быть скрыт от его глаз.

– Призраки и раньше просачивались в мир смертных, – отметил Чуну.

– Да, но на время и лишь там, где границы между миром живых и миром Срединным истончились. Однако, если призрак пробудет в мире смертных слишком долго, он начнет плохо влиять на живых.

– Ну поразвлекаются они чуток в мире смертных, походят по пятам за людьми, на которых затаили обиду. Что в этом плохого?

– Их долгое присутствие чересчур сильно влияет на психику живых. Смертные начнут медленно сходить с ума, а это может привести к фатальным последствиям, – пояснил Хёк. – Нарушится баланс жизни и смерти.

Чуну не понравилось зловещее предостережение, прозвучавшее в словах Хёка, но он никак не мог понять, причем тут он.

– И что тебе нужно от меня?

– Я мало что знаю, но могу сказать, что источник разрыва находится неподалеку отсюда. Словно некая нить энергии соединяет два мира.

Нить энергии где-то неподалеку. Нить, связанная с кем-то, кто еще недавно мог отойти в царство призраков. Сердце у Чуну упало: он вспомнил некую бывшую кумихо, которая буквально несколько месяцев назад потеряла мать и лисью бусинку. Но он оставил свои мысли при себе и просто пожал плечами.

– Извини, не видал никаких нитей энергии в последнее время.

– Ты забываешь: я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. Мне кажется, тебе что-то известно.

Хёк никогда не играл в игры Чуну. Его всегда раздражало это в жнеце.

– Полагаю, я мог бы предложить свои услуги. В конце концов, я живу в Сеуле уже несколько лет и занимаюсь поиском информации.

– Непременно доложи мне обо всем, что услышишь, – велел Хёк. – Но будь осторожен. В Срединном мире есть не только призраки и неупокоенные души, но и сверхъестественные существа, попавшие в ловушку.

У Чуну екнуло сердце. Он резко втянул воздух.

– Ее удерживает не один вид магии. Она не сможет освободиться.

– Если можно заманить кого-то ловушку, то можно из нее и выбраться. Как бы глубоко и крепко ты в ней ни запутался.

– Она не выберется, – настаивал Чуну. – Мне обещали.

– Надеюсь на это – ради твоего же блага. Мне бы на твоем месте не хотелось, чтобы на свободе оказался кто-то вроде нее, особенно если она мигом начнет за тобой охотиться.

– Со своими проблемами я сам разберусь, – огрызнулся Чуну. – Мне твои советы не нужны.

– Раньше ты так не думал.

– Что ж, ты и сам знаешь: времена меняются.

Хёк кивнул, спокойно принимая отказ Чуну. Эта его черта всегда одновременно восхищала Чуну и разочаровывала.

– Надеюсь, ты поймешь, что я имел в виду. В память о былых временах.

– Конечно, – кивнул Чуну прежде, чем отвернуться. – Ты действительно думаешь… – Он повернулся обратно, но жнец уже исчез. Он разговаривал с пустотой. Чуну грубо провел руками по лицу, словно пытаясь стереть этот разговор.

Он не видел Хёка больше века. Но от встречи с чосын саджа все его чувства спутались в тугой клубок. Он знал, что жнец не является в мир смертных просто так. Вот почему его предупреждения так сильно взволновали Чуну.

Он медленно двинулся обратно в квартиру и остановился на середине лестницы, увидев, что навстречу ему спускается Миён с мешком мусора. Несмотря на тысячи одолевавших его забот, Чуну заметил, что она выглядит измученной. Бледный цвет ее щек ему не понравился.

– Давай возьму, – потянулся он за мешком, но Миён отстранилась.

– Ккоджё [19], – прорычала она сквозь стиснутые зубы. Однако усталость смягчила ее голос.

Вблизи Чуну увидел мешки у нее под глазами, которых раньше не замечал. Миён застряла в каком-то подвешенном состоянии, о котором он никогда не слышал за все столетия своего существования. Кумихо, которая потеряла свою лисью бусинку и больше ста дней не питалась человеческой энергией, но все еще ходила по земле. Он бы в это не поверил, если бы Миён не стояла перед ним. Бледная и растрепанная, с капельками пота на лбу, но определенно целая и живая. Одно было ясно наверняка: Миён не стала полноценным человеком. Она все еще была связана со сверхъестественным миром.

Иногда ему хотелось спросить ее, почему она это сделала. Почему она пожертвовала своей бусинкой, чтобы спасти умирающую мать? А теперь Йена все равно мертва, и бусинка исчезла вместе с ней. Стоило ли оно того?

Затем Чуну вспомнил, что сказал ему Хёк, и внимательнее присмотрелся к Миён. Было ли в ней что-либо, какая-нибудь аура, которая бы указывала на ее связь со Срединным миром? Узнал бы Чуну какой бы то ни было знак, если бы увидел его?

– Как ты себя чувствуешь? – рискнул спросить он.

– Как будто у меня над ухом постоянно жужжит надоедливый жук. И сколько бы я его ни била, он не подыхает.

– Ха-ха, – сухо рассмеялся Чуну. – Ты слишком много времени проводишь с Сомин. Твои оскорбления становятся все более ядовитыми.

– Ты невыносим.

– Миён-а, – начал он, – позволь мне помочь тебе. – Он и сам не был уверен, говорит ли только о мусоре или о чем-то большем.

– Нет, – твердо отрезала Миён. – Я не понимаю, почему ты все еще здесь. Ты притворялся, что тебе не все равно, получу ли я обратно бусину, но все это время тебя волновало лишь, что ты в итоге поимеешь. Что ж, тебе заплатили, и всего-то и нужно было – предать меня да помешать мне найти Джихуна с мамой, пока отец их не схватил.

– Это несправедливо, – начал оправдываться Чуну. – Я сделал то, о чем меня попросила Йена. Откуда мне было знать, что твой отец желал вам с Йеной зла? – Он потянулся к Миён, но та низко зарычала – она так и не избавилась от этой хищной привычки – и оттолкнула его руку.

А затем остановилась.

– Чем ты таким занимался?

– Что? – переспросил Чуну, не зная, как реагировать на ее подозрительный взгляд.

– На тебе энергия смерти, – тихо проговорила Миён. – Словно гнилая ци.

– Ты все еще чувствуешь вкус ци? – удивился Чуну.

– Просто ответь на мой вопрос, – ощетинилась Миён.

– Даже не знаю, – пожал он плечами. Ему не хотелось рассказывать о разговоре с Хёком – сначала он попытается разобраться во всем самостоятельно. – Клиенты у меня порой бывают не самые вкусные. Может быть, ты учуяла одного из них.

Еще секунду Миён пристально смотрела на Чуну, а потом отвернулась.

– А, какая разница, – отмахнулась она.

Но, как только Миён начала спускаться по ступенькам, она споткнулась. Подвернула лодыжку. Вскрикнув от неожиданности, она полетела с лестницы вниз, и мешок выпал у нее из рук. Чуну бросился вперед, но кумихо уже приземлилась на землю.

Ее руки покрывали синяки, а кожа на ладонях была разодрана: она пыталась остановить падение.

Ее вид выбил Чуну из колеи: девушка, в прошлом бессмертная, теперь лежит на земле с кучей синяков и порезов.

Вся эта боль – и зачем, чтобы не чувствовать вины за убийство нескольких душ?

«Стоило ли оно того?» – снова задумался Чуну.

7

Снова оказавшись в лесу, Миён поняла: это происходит вновь. Еще одно осознанное сновидение. Она стояла у мэхвы [20], где установила мемориальную табличку в память о матери. На дереве не было листьев, и воздух казался по-зимнему холодным, хотя Миён знала, что в реальном мире летняя жара буквально сжигает город.

Она начала искать мать, прежде чем услышала шорохи среди дерев. Шелест листьев, как гром, эхом отдавался в ее ушах.

– Омма? – Голос у Миён дрогнул. – Омма, если ты здесь, скажи что-нибудь.

Треснула сухая ветка, мелькнули тени, и Миён развернулась лицом к тому, кто появился из леса. Но там никого не было. И когда чья-то рука опустилась ей на плечо, она с криком подпрыгнула.

– Почему ты продолжаешь возвращаться? – в голосе Йены слышалась тревога.

– Я не хотела. – Миён задыхалась от испуга. – Где мы? Во сне?

– Не совсем, – промычала Йена и не стала продолжать.

– Тогда где? – Разочарование вытеснило наполнявший Миён страх.

– Тебе нельзя больше сюда приходить, – сказала Йена вместо ответа. – Это небезопасно. Они знают.

– Кто знает? – Миён осмотрелась в поисках таинственных «они».

– Уходи. – Йена отступила, ее лицо, становясь прозрачным, сливалось со стволом сливы. – Не возвращайся.

– Омма, подожди. – Миён шагнула вперед, но земля под ногами как будто превратилась в зыбучие пески, и до матери ей было не добраться. – Не уходи. Скажи мне, что ты имела в виду? Кто знает?

Йена не ответила. Ее кожа стала бледной, затем серой, фигура ее слилась с деревом. А потом она исчезла совсем.

– Омма! – звала Миён, отчаянно желая вернуть мать.

Ее голос эхом разнесся по лесу. По этому месту, которое было сном и в то же время им не было. Глубоко в костях Миён засел холод, словно она находилась там, где не полагалось. Словно это место отвергало ее, и, если она не уйдет, неизвестно, что может с ней произойти.

8

Сомин ненавидела ждать, но только это ей и оставалось делать после того, как отвезли Миён в больницу. Врачи разрешили Джихуну посидеть с ней, главным образом потому, что он попросту отказывался ждать снаружи. Но Сомин и Чуну отправили в большую зону ожидания, где перед большим телевизором, по которому крутили новости, рядами стояли десятки стульев.

Сомин притворилась, что смотрит в экран, но на деле даже не вслушивалась в обсуждение ведущих.

Тревожную монотонность ожидания нарушил Чханван, вбежавший в больницу и что-то спросивший на стойке регистрации. Наверное, пробормотал какой-нибудь бессмысленный вопрос.

Его направили в зону ожидания, и он поспешил туда.

– Сомин-а, хён, что случилось?

– Они все еще ждут результатов анализа крови, – ответила Сомин. Она практически чувствовала волны тревоги, исходящие от Чханвана. Он плохо справлялся со стрессом.

– Чханван-а, давай-ка ты лучше сядешь и вместе с нами подождешь? – предложил Чуну. Его голос был мягким и спокойным. Кто-нибудь мог бы даже назвать его успокаивающим, но только не Сомин.

– Я бы лучше что-нибудь поделал, – отказался Чханван. – Кофе хотите?

– Нет, – сказала Сомин.

– Конечно, – одновременно с ней ответил Чуну.

Чуну бросил на нее тяжелый взгляд, подразумевавший, что она не права. Сомин хотела упрямо настоять на своем, но, заметив, как нервно мечется взгляд Чханвана между ней и Чуну, поняла, что дело не в кофе. Просто некоторым нужно что-то делать, а не сидеть и ждать. А ведь буквально парой минут ранее она сама сокрушалась о том же.

– Ладно, – сдалась Сомин. – Мне бы не помешало чего-нибудь выпить.

– Договорились. – Чханван отправился на поиски кофеина, в котором он сам явно не нуждался.

– Послушай, я знаю: ты волнуешься… – начал Чуну.

– Тогда тебе следует оставить меня в покое, потому что ты моим нервам не поможешь. – Сомин отвернулась, чтобы пересесть на другое место.

– Я все понимаю: я тебе не нравлюсь. Но я тоже беспокоюсь о Миён. У меня есть право быть здесь.

– Ах вот как? – Сомин снова повернулась к Чуну. – У тебя есть право быть рядом с человеком, чью жизнь ты буквально четыре месяца назад перевернул с ног на голову своими секретами и ложью?

– Это несправедливо. Я считал, что помогаю ей. В этой игре оказалось больше игроков, чем я подозревал. – Чуну запустил руки в волосы и взъерошил их, и Сомин вдруг поняла, что впервые на ее памяти он выглядит не очень. Рубашка на нем была расстегнута, волосы растрепаны, а между бровями залегла тревожная морщинка.

И все же Сомин отказывалась давать ему слабину.

– Мне трудно поверить, что тот, кто может, по его словам, выяснить все на свете, понятия не имел, что отец Миён вернулся и что-то замыслил. Ты мог бы предупредить ее. Мог бы защитить их обеих.

– Да, я могу выяснить все что угодно, но не стану же я искать информацию, которая меня не касается. Я ищу только то, за что мне платят.

Сомин покачала головой:

– Как скажешь. Делай что хочешь, только меня не трогай.

– Да за что ты так сильно меня ненавидишь? – вскинул руки Чуну.

Сомин насмешливо хохотнула:

– Я же только что сказала.

– Нет, ты вела себя так задолго до того, как с Миён что-либо случилось. Ты ненавидела меня с самой нашей первой встречи. – Чуну приблизился, внимательно рассматривая Сомин, как будто собирал ее по кусочкам.

– Мне просто не нравятся такие люди, как ты.

– Такие люди, как я? – Губы Чуну изогнулись в изумленной улыбке, и Сомин яростно захотелось стереть ее с его лица. – Ты имеешь в виду дьявольски привлекательных людей?

– Ну, слово «дьявольский» ты точно подобрал, – съязвила Сомин.

– Ты же знаешь, мы бы отлично провели время. – Чуну заискивающе улыбнулся.

Сомин издала звук рвотного позыва.

– Поверь мне. Мне противен твой типаж.

– И какой же у меня типаж?

– Ты из тех, у кого за внешней дымкой таится пустота. Ты хочешь, чтобы люди думали, что ты такой весь горячий и загадочный, но держу пари, что за всем твоим блеском и улыбками нет ничего, что могло бы подкрепить твои громкие слова.

Сомин привыкла к тому, что ее слова попадают в цель. Именно так она держала в узде школьных хулиганов. В конце концов, Чуну похож на них – на ребят, крадущих у первоклассников [21] деньги на обед, настолько неуверенных в себе, что приходится прятаться за бравадой. Но ткни их пальцем – и они сдуются, как старый воздушный шарик.

Но вопреки ее надеждам улыбка Чуну стала шире. Он наклонился немного ближе.

– Просто признай: ты заинтригована, что может таиться за этой дымкой. Или ты боишься обжечься?

– Я боюсь заболеть эмфиземой, – ответила Сомин, скрестив руки на груди. Не позволяя ему увидеть ее истинные чувства, хотя пульс у нее участился.

Из-за угла показался Чханван, осторожно несущий три переполненных стакана с кофе, и Сомин использовала эту возможность, чтобы повернуться спиной к непоколебимой ухмылке Чуну. Чханван, должно быть, купил кофе в одном из автоматов, потому что крышек у стаканов не было, а зря – часть кофе уже расплескалась и испачкала ему рубашку.

– Чханван-а, – укорила его Сомин, – вот зачем ты так быстро идешь с кофе в руках?

– Я не хотел, чтобы он остыл. – Чханван поморщился: кофе ошпарил ему голую руку, уже розовую от пролитых ранее капель.

Прежде чем Сомин смогла протянуть руку, Чуну ловко выхватил у Чханвана два стакана и подал один ей. Она засомневалась, стоит ли ей брать его. Или лучше опрокинуть стакан на него? Но она знала, что это ребячество, поэтому приняла стакан, стараясь ни в коем случае не прикоснуться к руке Чуну.

Она подула на свой напиток, но, сделав глоток, буквально зашипела от боли – такой горячий был кофе.

– Осторожнее, неужто ты обжечься решила? – сказал Чуну, наблюдая за ней поверх края своего стакана. Судя по его самодовольному и многозначительному тону, он имел в виду нечто большее, чем кофе.

Громкий голос эхом разнесся по больничной приемной.

– Чханван! – Это не был крик, но прозвучало очень глубоко и властно. – Как ты посмел сбежать с занятий? – К Чханвану подошел его отец и недовольно ткнул того пальцем в грудь.

Как и сын, он был высоким. Но если Чханван выглядел неуклюжим и угловатым, то у его отца от регулярных тренировок была плотная фигура. Однажды Чханвана заставили тренироваться с ним целую неделю. У него все так разболелось, что он едва мог ходить и жаловался, что у него появились синяки в местах, о существовании которых он раньше и не подозревал. Вскоре его отец отказался от попыток заставить сына нарастить мышечную массу, точно так же как он отказался от многих других вещей в отношении сына.

– Но абоджи [22], моя подруга…

Отец отвесил ему звонкий подзатыльник, и Чханван умолк. Сомин хотела вмешаться. Но вместо нее за друга вступился Чуну.

С открытым ртом Сомин наблюдала, как токкэби встал, словно живой щит, между Чханваном и его кипящим от злости отцом.

– Господин, кажется мне, мы до сих пор не встречались. Меня зовут Чуну, – холодно поздоровался он, не удосужившись даже поклониться в знак приветствия – вместо этого он только слегка наклонил голову. Этот жест определенно не ускользнул от внимания отца Чханвана.

Господин О сжал челюсти:

– У меня нет времени вести светские беседы с твоими друзьями, Чханван. Садись в машину.

– Да, абоджи.

– Неужели он не может навестить больную подругу? – спросил Чуну.

– Она умирает? – уточнил господин О.

– Насколько я знаю, нет, – сказал Чуну, и Сомин заметила, что токкэби прижимает к боку крепко сжатый кулак, как будто иначе он мог не сдержаться и врезать в лицо господину О.

– Тогда повидаются, когда она выйдет из больницы. Чханван! – прогремел господин О, направляясь к выходу. Он даже не оглянулся убедиться, что сын последовал за ним, настолько он был уверен в своей власти.

– Увидимся позже, хён, Сомин-а, – пробормотал Чханван, смущенно опустив глаза. Сомин подняла было руку, думая утешить Чханвана, но он, ссутулив плечи, бросился вслед за отцом.

– Что это было? – повернулась Сомин к Чуну.

– Ничего.

– Ты выглядел так, словно хотел ударить отца Чханвана.

– Просто ненавижу таких людей, – пояснил Чуну. – Давят на всех, превращают их в ничто, лишь бы почувствовать свое превосходство. Этот человек – трус и хам.

Сомин вздернула брови к челке. Впервые они с Чуну в чем-то были согласны.

– Ого, а ты умеешь удивить.

– Почему? Тебя разве не бесит то, как отец Чханвана с ним разговаривает? Как он принижает его? – отозвался Чуну, и из-за язвительности в его голосе Сомин подумалось, что, возможно, Чуну возмущает не только грубость господина О, но и нечто большее.

– Конечно, меня бесит, как он разговаривает с Чханваном, но что я могу поделать? Он его отец.

– Даже если ты отец, это не значит, что ты автоматически знаешь, как для твоих детей будет лучше, – пробормотал Чуну.

– И что это должно означать? – полюбопытствовала Сомин, впервые искренне заинтересовавшись токкэби. Похоже, он не так прост, как кажется. Из стакана, все еще зажатом в руке Чуну, повалил пар, а кофе начал пузыриться.

– Эм, Чуну? – позвала его Сомин. – У тебя кофе… кипит.

Чуну взглянул на свой стакан и спрятал его за спину.

– Пойду прогуляюсь. – Он развернулся на каблуках, выбросил дымящийся стакан в мусорное ведро и свернул в первый попавшийся коридор.

Сомин чуть не бросилась за ним. В животе у нее возникло странное чувство. Чуну определенно было больно, даже если он этого не признавал. Но Сомин беспокоило не это. Беспокоило ее то, что ей вдруг почему-то захотелось его утешить.

«А ну прекрати», – велела она себе. Она направилась в зону ожидания, но тут по ее спине пробежал холодок. Сомин повернулась в сторону коридора, где только что скрылся Чуну. Там стоял какой-то человек. Из-под бейсболки, закрывавшей его глаза, торчали волосы с проседью. Тот самый странный мужчина с улицы!

– Извините, – сказала Сомин. Мужчина пошел по коридору, и она последовала за ним. – Эй! Я только хотела вас кое о чем спросить. – Что-то в этом человеке казалось ей таким знакомым… но что?

Сомин шла и шла, пока не оказалась в совершенно другом крыле. Стояла тишина. Похоже, большинство палат здесь были пусты. Не пищали медицинские аппараты, не болтали медсестры, и без этого привычного шума Сомин показалось, будто она слышит какие-то странные звуки. Как шепоток в воздухе.

– Тут кто-то есть? – позвала она, гадая, куда мог подеваться мужчина. Она напрягла слух, надеясь уловить его шаги, но услышала только свист кондиционера.

Сомин уже собиралась сдаться и вернуться, когда заметила старика. Он стоял, практически прижавшись лицом к двери. На нем был больничный халат, и Сомин подумала, что, может быть, его палату заперли. Могут ли вообще запирать палаты в больнице?

– Господин, вы в порядке? – Сомин оглянулась в поисках медсестры или кого-нибудь, кто мог бы помочь.

Он повернулся к ней, и Сомин, невольно вскрикнув, отпрянула назад.

Глаза у мужчины были белыми как снег, и сквозь них был виден другой конец коридора.

Сомин закрыла рот руками, испугавшись, что крик может спровоцировать мужчину. Но тот только свернул в холл. Он не шел; его ноги не касались земли. Он мягко плыл по коридору.

А потом растворился в бежевой стене.

Сомин зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули искры. Должно быть, ей померещилось. Не может же это быть правдой. Просто отсроченный тепловой удар или что-нибудь в этом роде.

Чьи-то руки опустились ей на плечи, и Сомин снова взвизгнула. Резко развернувшись, она встала в оборонительную стойку. Но вместо призрачной фигуры Сомин увидела Чуну.

– Ого, я пришел с миром. Я здесь не для того, чтобы драться. – Чуну поднял руки ладонями вверх.

Сомин закрыла глаза и скрестила кулаки на груди, поверх своего часто бьющегося сердца.

– Не подкрадывайся так к людям!

– Так я тебя звал. Я думал, ты меня слышала.

Сомин глубоко вдохнула, чтобы успокоиться.

– Нет, я… я отвлеклась.

– Отвлеклась на этот совершенно пустой коридор? – спросил Чуну, заглядывая к ней за спину.

– Не твое дело. – Сомин припустила было по коридору, но передумала. Если именно сюда ушел тот… мужчина, то вряд ли она хочет здесь находиться. По крайней мере одна. Она повернулась и посмотрела на Чуну. Попыталась определиться, что лучше: его компания или призраки.

– Я практически слышу, как в твоей голове крутятся мысли.

– Нет, не слышишь, – сказала Сомин, но на мгновение задалась вопросом, может ли токкэби действительно каким-то образом прочитать ее мысли.

– Что ж, точно могу сказать, что ты напугана. Давай-ка пойдем отсюда.

Она кивнула и позволила Чуну отвести ее обратно в главное больничное крыло.

– Ты пыталась за мной проследить? – полюбопытствовал Чуну.

Сомин рассмеялась:

– Конечно, нет. Ты последний человек, с кем я согласилась бы добровольно провести время. Я просто заблудилась.

Чуну остановился, и Сомин тоже пришлось замереть, иначе бы она налетела на него. Он повернулся и склонил голову набок, словно рассматривая ее.

– Ты еще не устала так сильно ненавидеть меня, Ли Сомин? – спросил Чуну.

Сомин раздражало, как приятно звучал его голос. Как его самоуверенные слова походили на мурлыканье.

– Все же очевидно: так я оберегаю себя от сильного влечения к тебе.

Чуну удивленно нахмурил брови:

– Правда?

– Нет. – Сомин покачала головой. – Я ненавижу тебя. Тебе следует научиться доверять своим инстинктам.

Его улыбка вернулась, но стала острой, как бритва.

– Ты действительно ненавидишь меня или все-таки боишься?

Сомин усмехнулась:

– Ты считаешь, я тебя боюсь?

Он многозначительно наклонился к ней:

– Может быть, ты боишься своих собственных чувств.

Снова в ней, как пар в скороварке, поднялся дух соперничества. Она чувствовала нависший над ней вызов и не хотела проигрывать.

Хрипло рассмеявшись, Сомин протянула руку и схватила Чуну за воротник. Впервые за все время он выглядел потрясенным. Несколько секунд она наслаждалась удивлением в его широко раскрытых глазах, прежде чем прижаться губами к его губам.

Ей потребовалось всего десять секунд, чтобы пожалеть о своем решении. Не из-за поцелуя. Ну… да, из-за поцелуя. Потому что он вызвал в ней что-то, чего она никогда раньше не чувствовала. Как будто каждый нерв в ее теле внезапно стал в десять раз чувствительнее. Она слышала, как бешено бьется сердце. Чувствовала, как онемели конечности. Хотелось, чтобы поцелуй продолжался как можно дольше. Поэтому она отпустила воротник Чуну и обвила руками его шею.

Он тоже обхватил ее руками. Сначала нерешительно. Затем положил ладони Сомин на талию, притягивая ее к себе. И, когда их тела соприкоснулись, он наклонил голову, углубляя поцелуй.

Сомин не думала, что поцелуй может оказаться… чем-то большим. Но он оказался. Чуну блаженно застонал, и этот стон эхом отозвался в ней. Заставил ее желать большего.

Затем в голове у Сомин как будто щелкнул переключатель: она осознала, что творит, и оттолкнула Чуну. Секунду назад они так крепко прижимались друг к другу, но, как только она отстранилась, он отпустил ее. Как будто знал, что ей нужно пространство, иначе она не сможет дышать. Или по крайней мере так ей казалось, пока она глотала ртом воздух.

Сомин не хотела смотреть на Чуну, но не могла оторвать взгляда от его лица. Глаза его были затуманены, словно он по-прежнему был погружен в то, что только что произошло. Словно он не знал, что теперь сделать или сказать.

Они оба не знали: Сомин тоже не могла понять, как открыть рот и выдавить хоть слово.

Но, подумав о своем рте, она вспомнила о своих губах. А потом о его губах. А потом о том, что они только что сделали, и ей захотелось растаять и лужицей соскользнуть в канализацию.

– Что ж, похоже, ты доказала, что я ошибался, – проговорил Чуну.

А Сомин даже не могла вспомнить, о чем они спорили. Только знала, что должна уйти. Она не могла сейчас находиться рядом с ним. Вернее, если быть честной, ей хотелось снова оказаться в его объятиях, и с этим Сомин смириться не могла.

– Я пойду проведаю Миён, – сказала она и поспешила по коридору, отчаянно желая сберечь остатки гордости.

9

Как только Миён проснулась, ее ноздри наполнили запах антисептика и уксусная отдушка моющего средства. Поэтому, еще не открыв глаза, она догадалась, что находится в больнице. Она ненавидела больницы. Миён бывала в них лишь несколько раз, когда Джихун был ранен и когда его хальмони умирала. Для нее больницы ассоциировались не с исцелением.

Открыв глаза, она увидела, как по комнате расхаживает Джихун. Его руки были крепко сжаты в кулаки.

– Мог бы и не оставаться, – прохрипела она.

– Миён-а. – В два шага Джихун подскочил к ней. – Ты меня напугала. – Он сел на край кровати. Какое же приятное тепло исходило от его тела.

Миён обняла его за талию. Теперь она чувствовала его запах, крупицы стирального порошка, которые прилипли к его рубашке, а под ними – почти что сладкий аромат кожи, похожий на сливки. Джихун погладил Миён по голове, перебирая пальцами пряди ее волос. Это было приятно – как нежный массаж кожи головы.

Ей хотелось остаться здесь навсегда. Просто сидеть с ним в обнимку. Тишина уютно окутывала их. Миён попробовала его ци, сладкую и шипучую, как сидр, но под ней скрывалась горькая тревога.

– Ты устал и встревожен, – заметила Миён. – Я это чую.

– Эй, мы разве не договорились, что ты не будешь использовать на мне свои оставшиеся лисьи способности, а я не буду заставлять тебя слушать мои тирады о LOL?[23] – напомнил Джихун.

Миён отодвинулась:

– Ляг со мной.

Джихун улыбнулся:

– Могла бы сразу сказать, что хочешь затащить меня в постель.

Она попыталась сдержать улыбку, но не вышло. Джихун знал, как заставить ее смеяться вопреки всему.

– Врачи что-нибудь сказали? – поинтересовалась Миён, когда они улеглись лицом к лицу на узкой больничной койке.

– Они думают, что ты просто переутомлена и обезвожена.

– Когда я могу уехать? – спросила она.

– Тебе здесь плохо? – Джихун нахмурился.

Миён вспомнила все, что он рассказывал ей о тех трех месяцах в больницах. Как сильно он ненавидел это время. Как болезнь давила на его сердце не меньше, чем на тело.

– Нет, со мной все в порядке. Извини, если напугала тебя. – Миён провела рукой по его щеке. Щетина царапала ей ладонь.

– Я люблю тебя, – прошептал Джихун.

Сердце Миён сжалось, но она не могла сказать того же в ответ. По какой-то причине эти слова никогда ей не давались. Вместо этого она подалась вперед и поцеловала Джихуна. Тот удивленно и радостно пискнул. Миён почувствовала, как по ее коже пробежало тепло. И вдруг заметила, что уже не чувствует прежней усталости. Она начала придвигаться ближе, но Джихун отстранился.

– Может, тебе будет лучше немного поспать? – Он прочистил горло, явно взволнованный этим поцелуем.

– Не могу, – сказала Миён.

– Хочешь, расскажу о последней купленной игрушке? Тебя это всегда быстро усыпляет, – усмехнулся Джихун.

Миён закатила глаза и легонько ударила его кулаком.

– Нет, дело не в этом. Я просто… не хочу спать. Не хочу видеть сны.

– Почему? – не понял Джихун. Миён почувствовала, как растет его беспокойство – как будто в его ци затесалась цитрусовая кислинка.

– Там небезопасно.

От мысли, что придется отправиться в то темное место с Йеной, сердце у нее забилось быстрее. Не потому, что она боялась Йену – Миён опасалась, что из желания побыть еще немного с матерью она все больше и больше времени будет проводить во снах, пока в конце концов не останется в них навсегда.

– Но, если ты не будешь спать, тебе не станет лучше. Я не врач, конечно, но это всем известно.

Смех Миён перерос в зевок. Она почувствовала, как тяжелеют веки, как на нее наваливается усталость. А рядом с Джихуном она впервые за неделю чувствовала себя совершенно спокойно.

– Я боюсь снова ее увидеть, – призналась Миён.

– Кого? – Джихун нежно откинул ее волосы назад.

– Маму, – пробормотала Миён, уже засыпая. Как бы она ни пыталась держать глаза открытыми, те отказывались повиноваться. И против своей воли Миён заснула.

10

Чуну стоял у двери в палату Миён. Сомин наконец-то убедила Джихуна перекусить в кафетерии. Время обеда прошло несколько часов назад, но никто из них до сих пор не поел. Чуну решил: раз уж он должен проведать Миён, то нужно сделать это сейчас, только вот не факт, что от встречи с ним ей станет лучше. И все же надо проверить, как она себя чувствует. После разговора с Хёком Чуну понимал, что это происшествие не могло быть случайным совпадением. Если Миён каким-то образом связана со Срединным миром, то это объясняло, почему ей не стало лучше после смерти матери. А если именно из-за Миён произошел разрыв между царством призраков и миром смертных, то Хёк рано или поздно придет за ней. Чуну надо было подтвердить свои догадки.

Когда он зашел, Миён сидела в постели.

– Чего тебе надо? – ощетинилась она.

От ее пренебрежительного тона у него свело живот, но Чуну умел скрывать боль.

– Зашел вот проведать пациента. Вам нужно взбить подушки? Я неплохо это умею. В конце концов, я застал момент их изобретения.

– Я бы с удовольствием накрыла тебе лицо подушкой, пока ты не перестанешь дышать, – пробормотала Миён себе под нос. Но Чуну отчетливо все услышал.

– Ой, да ладно тебе. – Он попытался изобразить самую яркую свою улыбку, но она казалось такой натянутой, что у него разболелись щеки. – Не можешь же ты ненавидеть меня настолько сильно. Согласись, я привношу чуток радости в твою серьезную и мрачную жизнь.

– Почему ты все еще здесь? – спросила Миён.

Его улыбка слегка померкла.

– Я же сказал: зашел проведать пациента.

Миён усмехнулась.

– Нет, почему ты все еще в Сеуле, зачем пристаешь ко мне? Не понимаю, почему до сих пор не уехал? Ты наломал дров, заработал на этом. Думаю, ты и сам знаешь, что я ни в жизнь не воспользуюсь твоими услугами. Так почему ты до сих пор здесь?

Вероятно, подумал Чуну, он это заслужил. Но от этого ее слова слаще не стали. Чтобы выиграть время, он отвернулся налить воды и заодно подумать над ответом. Он протянул кружку Миён, а когда та отказалась ее взять, сам залпом выпил всю воду.

– Я не из тех, кто признает свои ошибки, – начал Чуну. – Но я чувствую вину за то, какую роль сыграл во всем произошедшем.

– Ты ведешь себя так, будто случайно поскользнулся. И тут-то Йена Джихуна и умыкнула.

– Я думал, она хочет защитить тебя. Откуда мне было знать, что твой отец дергает за веревочки, чтобы убить тебя?

– Разве это не твоя работа – знать все? – Миён приподняла бровь.

Она подловила его. И, если быть честным, Чуну не доверял отцу Миён с того момента, как узнал, что этот человек что-то вынюхивает. Но не его дело подозревать. Его дело – выполнять работу, за которую Йена ему заплатила.

– Послушай, я очень долго выживал, прибиваясь к победителям. И мне казалось, Йена точно победит. Я не мог предвидеть действия твоего отца. Не мог предсказать, как сильно твоя любовь к Джихуну повлияет на ход событий.

Миён скрестила руки на груди. Выражение ее лица было холодным, как зима. Понятно, почему в школе ее прозвали снежной королевой.

– Ну и что? Ты хочешь извиниться передо мной? Не трать время зря. Я не приму твоих извинений. Я тебя не прощу.

– Знаю, – кивнул Чуну. – Может быть, поэтому я до сих пор и не извинился.

Миён насмешливо хмыкнула:

– Тоже мне, нашел оправдание. Если бы тебе действительно было не все равно, ты бы извинялся каждый день.

Она была права, и все же Чуну не мог произнести эти слова. Кто-то решил бы, что это гордыня. Но как назвать то чувство, которое росло в нем веками, это желание быть выше других, чтобы чужое мнение не трогало его? Не могло причинить ему боль?

– Я не привык ошибаться, – продолжил Чуну.

Миён фыркнула.

– Хорошо, я не привык признавать, что допустил ошибку, – исправился Чуну. – Но я действительно чувствую, что я перед тобой в долгу. Меня это ужасно гнетет. И пока я не почувствую, что отплатил сполна, я останусь здесь.

– Не пытайся быть тем, кем не являешься, – сказала Миён. – Я долго старалась, но у меня не вышло. Я потеряла почти все, потому что хотела скрыть, кто я есть на самом деле.

Чуну нахмурился:

– И ты считаешь, что на самом деле я эгоистичный и бессердечный гоблин?

Миён пожала плечами:

– Типа того.

– Ну, может быть, я больше не хочу быть таким. – Слова вырвались прежде, чем Чуну успел их обдумать.

– Я тебе не верю, – отрезала Миён. Настолько прямолинейно, что Чуну мог бы и обидеться, не знай он ее бесцеремонного характера.

– Но я серьезно. Иногда я… – Чуну позволил слову утонуть в тишине, не зная, как закончить. Нет, неправда. Он точно знал, как хотел продолжить. И что бы он ни пытался сделать или сказать за последние четыре месяца, Миён его так и не простила. Так почему бы не сказать правду? Раньше он никогда этого не пробовал. – Иногда я думаю, что хотел бы доказать всем: я больше, чем просто чудовище из сказки. Люди придумывают все эти истории про нас и обвиняют нас во всех грехах человеческих. У нас должен быть шанс отстоять свою честь. Ты со мной согласна?

– Я больше о подобном не думаю. Эта жизнь теперь позади.

Провал. Миён по-прежнему смотрела на Чуну с подозрением, пытаясь понять, чем еще он мог руководствоваться.

– Что ж, очень надеюсь, что тебе станет лучше. Я знаю, ты не веришь ничему из того, что я говорю. Но это правда.

Он ушел прежде, чем она успела бросить еще одну колкую насмешку.

Закрыв дверь, Чуну задумался, какого черта он тратит время на все это. У него были дела поважнее. Он запустил бизнес. И хотя деньги у него водились в достатке, не следовало слишком долго пускать дела на самотек.

Затем что-то привлекло его внимание. Что-то, чего не должно было здесь быть. По коридору двигалось с полдюжины человек: медсестры и пациенты, врачи и члены семей. Но, словно легкое дуновение на коже, его внимание притянул образ в черном. Чуну встретился взглядом с Хёком, прежде чем чосын саджа исчез в коридоре.

Чуну не убежал. Жнец явно хотел, чтобы он последовал за ним. И когда Чуну повернул за угол, то он увидел, как в конце коридора медленно закрывается дверь.

Проскользнув в темную комнату, Чуну понял, что это кладовка. В дальнем ее углу Хёк разглядывал коробку с марлей, словно ничего увлекательнее в жизни не видел.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Чуну.

– Разве так приветствуют старого друга?

Услышав слова «старый друг», Чуну заскрежетал зубами.

– Я не в настроении для загадок, Хёк. Что ты здесь делаешь?

– Мне просто интересно, как у тебя дела. Как поживает твоя… подруга?

Инстинкты Чуну закричали. Хёк не из тех, кто тратит свое время на подобные глупости.

– Почему ты здесь? – повторил Чуну.

– Ты знаешь почему.

– Не надо.

– Не надо что?

– Не делай с ней того, за чем ты пришел, – попросил Чуну.

Хёк покачал головой:

– Ты же знаешь: ты не можешь мне ничем помешать.

– Поэтому я прошу тебя не делать этого, – настаивал Чуну. – Пожалуйста. В память о былых временах.

Хёк вздохнул, затем поджал губы. Он всегда так делал, когда раздумывал. Хороший знак – в девяти случаях из десяти жнец был настолько уверен в своих целях, что не давал себе даже секунды на размышления. Эта черта была присущая всем чосын саджа: если им дадут задание, они ни перед чем не остановятся. И ни за что не передумают. Вот почему многие называли их сверхъестественными бюрократами.

– Я чувствую энергию, исходящую от этой кумихо, – поделился Хёк. – Она связывает ее с чем-то в Срединном мире.

– И с чем же, ты знаешь? – спросил Чуну, хотя уже подозревал.

– Ты когда-нибудь спрашивал себя, как кумихо могла выжить, сто дней не питаясь энергией? – сказал жнец вместо того, чтобы ответить на вопрос.

– Конечно, – кивнул Чуну. – Но мы решили, что это из-за пропажи ее бусины. – Вдруг его осенило: – На самом деле бусина не пропала. Она где-то в Срединном мире.

– И все еще связана с кумихо, – дополнил жнец.

– Как нам ее найти? – вслух поинтересовался Чуну. – И что может удерживать ее в Срединном мире?

– Это не моя забота. Я просто хочу прервать эту связь. Не важно как.

Это оно! Чуну в деле.

– Так дай мне шанс.

– Шанс? – Хёк рассмеялся. – Что ты можешь сделать, токкэби без панмани?

Его слова задели Чуну, и он осознал, что их отношения со жнецом больше нельзя назвать близкими. Хёк должен был знать, что упоминание посоха токкэби его обидит.

– Я находчивый. Сам знаешь.

Хёк кивнул:

– У тебя семь дней, чтобы разорвать связь кумихо с бусинкой и со Срединным миром.

Не успел Чуну почувствовать благодарность, как понял, что это было слишком легко. Именно этого жрец с самого начала и добивался. Чуну все не переставал удивляться, почему Хёк сперва пришел к нему, вместо того чтобы сразу отправиться за Миён.

– Почему ты даешь мне шанс? – поинтересовался Чуну.

– Потому что ты можешь дать мне то, что я хочу, без преждевременных смертей. Мы не любим вмешиваться в мир живых. Жнецы не судьи и не палачи, мы направляем души в мир мертвых, когда они умирают. Ради благой цели – восстановления баланса между мирами – я был готов убить девчонку, но сильно удивился, увидев рядом с ней тебя.

Чуну кивнул. Он знал, что раздражаться бесполезно. Хёк не придаст этому никакого значения.

– Так и что? Ты следил за нами?

– По какой-то причине ты привязался к этой кумихо. Сначала я подумал, что это довольно романтично.

Чуну широко раскрыл глаза:

– О нет, определенно нет.

Хёк удивительно тепло усмехнулся:

– Я так и понял. Но ради нее ты все время держишься где-то поблизости. Интересно, что же в ней такого особенного?

– Я в долгу перед ней, – поведал Чуну. – И, по-видимому, у меня есть семь дней, чтобы этот долг вернуть.

– Я даю тебе шанс, потому что знаю, что тебе можно верить, – промолвил Хёк. – Но и я не бросаю слов на ветер, как ты помнишь. Если ты не разорвешь связь между этой энергией и девушкой, мы сделаем то, что должно. Можешь быть уверен.

– И кто это «мы»? – поинтересовался Чуну, хотя ему казалось, что он уже знает ответ. Раньше они с Хёком пытались притворяться, что не имеют отношения к мирам, к которым принадлежат. Мир Чуну – мир сверхъестественных существ, бродящих по земле. И мир Хёка – мир чосын саджа, которые пожинают души умерших и ведут их по Пути Хванчхон в загробную жизнь.

Однако вскоре эти миры заявили свои права на них. И зря они, как сущие дураки, думали, что этого не произойдет.

Чуну был не в настроении встречаться с друзьями-жнецами Хёка. Или наблюдать, как они забирают Миён в загробную жизнь.

– Разберись, – велел Хёк вместо того, чтобы ответить на вопрос Чуну. – Или это сделаем мы. У тебя семь дней.

И он оставил Чуну одного в тесном складском помещении среди бинтов и чистых уток.

Жил-был мальчик по имени Синый, который вырос прекрасным молодым человеком, а затем стал великим генералом.

Он был опытным и уважаемым человеком при жизни, но больше всего он хотел одного: обмануть смерть.

Однажды пришел к Синыю чосын саджа, и тот понял, что жнец явился по его душу. Чосын саджа попытался войти в дом Синыя, но не смог пересечь окружавшие его апельсиновые деревья. В своих изысканиях Синый узнал, что апельсины защищают от зла. Поэтому он посадил их вокруг своего дома.

Три дня не мог войти чосын саджа. Но на четвертый день он нашел персиковое дерево, древо зла. С помощью персикового дерева чосын саджа пересек стену.

Однако, когда он вошел в дом, Синый стоял там с серебряной булавкой, приколотой к головному убору. Синый знал, что серебро защищает от злых богов.

Чосын саджа не ушел, но спрятался под полом. Когда Синый пошел умыться, он снял булавку, и явился жнец, и ударил его железным молотом.

И так Синый отправился в загробный мир, но он еще не сдался. Ибо он был умным человеком и подготовился к такому повороту событий. Сразился он с кэккви – духами, обитающими между подземным миром и миром смертных, которые чинили ему препятствия на пути в мир живых. Но были его навыки в бою так велики, что победил он и вернулся в мир смертных.

Однако когда Синый вернулся в свое тело, то обнаружил, что семья уже похоронила его. Он не подготовил способа сбежать из собственной могилы. Поэтому он задохнулся и снова вернулся в подземный мир.

Потому что, как бы Синый ни сражался, жнецы пометили его смертью. И ни одна душа не сможет вырваться из объятий чосын саджа, если тот положил глаз на нее.

11

Миён чувствовала себя обузой. Всю свою жизнь она старалась быть незаметной, невидимой. А теперь она оказалась в центре внимания, пока госпожа Мун торопливо прибиралась в квартире, чтобы принять неожиданного гостя, и бормотала, что надо бы сходить на рынок да купить бычий хвост для супа. Маленькая белая собачка Джихуна, Дубу, прыгала вокруг, время от времени останавливаясь порычать на Миён. Собаки ненавидели лис, и Дубу всегда видела Миён насквозь.

Сомин с Джихун спорили о том, как лучше накрыть стол для семейного ужина. Именно за этим Миён и привезли сюда из больницы. Госпожа Мун рассказала, что, когда Джихун с Сомин были маленькими, каждое воскресенье они устраивали семейные ужины и она хотела бы возродить эту традицию.

С полдюжины раз Миён вставала и порывалась уйти, но каждый раз чувствовала, как у нее подгибаются ноги. Как кружится голова. Казалось, она никак не может отдышаться. Доктор сказал, что она мало спит. Мало – это еще мягко сказано. Она боялась ложиться спать, так как не знала, что значат постоянные появления матери. Но в глубине души Миён понимала, что Йена ушла не до конца – по крайней мере не для нее. А еще она переживала, что ее сны были вовсе не сверхъестественным явлением, а признаком того, что она медленно сходит с ума.

– Сомин-а, куда ты положила мои туфли, те, что с кисточками? – воскликнула госпожа Мун, роясь в обувном шкафу в фойе. Наружу вываливалось все больше обуви, пока она двигала стопки туда-сюда.

– Ты их выбросила, – крикнула Сомин из кухни. – Сказала, что в них у тебя лодыжки толстыми выглядят.

– Нет. То были мокасины, – отозвалась госпожа Мун, вынув пару белых теннисных туфель, изучив их, затем покачав головой и кинув их к остальным.

Сомин вышла из кухни и начала убирать беспорядок.

– С кисточками и были мокасинами. Ты их выкинула.

– Я их выкинула? – нахмурилась госпожа Мун, уставившись на пару сандалий. – Эх, а мне они нравились.

Сомин начала запихивать обувь обратно в шкаф. Достав пару кроссовок, в которых мать ходила в больницу, она протянула их госпоже Мун.

– На прошлой неделе ты назвала их пустой тратой денег и сказала, что жалеешь, что дала продавщице уговорить тебя на покупку.

Госпожа Мун нагнулась, чтобы надеть кроссовки.

– Да, но это было на прошлой неделе. На этой неделе я вспомнила, что они мои любимые.

– Ну, если через неделю ты все еще будешь по ним скучать, можем пойти за еще одной парой.

– Спасибо, доченька, я с удовольствием, – поблагодарила госпожа Мун. Затем она повернулась к Миён: – Ты отдыхай. Я пока схожу за ингредиентами для миёккука [24].

– Для соллонтхана [25], – поправила ее Сомин.

– Да, для соллонтхана. – Госпожа Мун поцеловала Сомин в щеку. – Звони, если что-нибудь понадобится.

Когда дверь за матерью захлопнулась, Сомин наклонилась собрать вывалившуюся обувь.

– Впервые вижу такую мать, – вырвалось у Миён прежде, чем она сумела остановить себя.

– Да, знаю. – Сомин рассмеялась. – Я частенько боюсь, как бы она не забыла обуться, прежде чем выйти из дома.

– Но она очень любит тебя. – Миён сдавило грудь. – Это видно.

Сомин улыбнулась и села рядом с ней на диван. Подняв позабытый Миён чай, она протянула ей кружку.

– Пей свой чай, а то моя любящая мама будет читать мне лекции, что я плохо ухаживаю за гостьей.

– Знаешь, тебе повезло с матерью, – проговорила Миён, потягивая чай. – Она любит тебя без всяких условий.

– Твоя мать тоже любила тебя, просто проявляла любовь по-другому.

– Да, может быть, – согласилась Миён.

– И послушай… да, у меня веселая и клевая мама, но быть ее дочерью нелегко. Я нередко чувствую себя родителем.

Миён рассмеялась. Она заметила. Госпожа Мун казалась такой беззаботной. И она позволяла Сомин делать практически все, что та хотела. Миён задавалась вопросом, каково это. Каково иметь мать, которая так тебе доверяет.

– Мне правда не стоит оставаться на ночь. Твоя мать говорила, что теперь вам с Джихуном едва хватает места. Я могу поехать в отель.

– Ты не остановишься у Чуну?

Сомин так странно произнесла имя Чуну. Как будто хотела выплюнуть его как можно быстрее. Как будто боялась его произносить.

– Не знаю. Может быть, так и сделаю. Как-никак, а место знакомое. Пожалуй, не самый плохой вариант. Просто не знаю, могу ли я доверять Чуну.

– Ага, он мне кажется не самым надежным парнем.

– Тебе кажется? Я думала, ты президент клуба ненависти к Чуну.

– Так и есть. Наверное, мне просто интересно, есть ли в нем что-то, чего я не вижу. – Сомин повернулась к Миён. – Что ты о нем думаешь? Ну, если по существу?

– Я думаю, что он меня раздражает. Самонадеянный. Утомительный. Назойливый.

– В общем, хуже существа по земле еще не ходило, – кивнула Сомин. И по какой-то причине Миён подумала, что дала Сомин не тот ответ, на который та рассчитывала.

– Ну, не такой уж он и плохой. Но я бы никогда не сказала ему этого в лицо.

– Ты рада, что он все еще здесь? – поинтересовалась Сомин.

– Я бы не сказала, что прям рада, – ответила Миён, но вспомнила, что Чуну сказал ей в больнице. «Иногда я думаю, что хотел бы доказать всем: я больше, чем просто чудовище из сказки». Может быть, все это время он прятал свою неуверенность за бравадой. В этом был смысл. Но это не отменяло всего плохого, что он сделал. – Я думаю, Чуну – сложный человек. Я думаю, что большую часть времени он сам не знает, какой он – настоящий Чуну.

– Как ты думаешь, несмотря на все это, он хороший человек?

– Что такое «хорошо»? – заметила Миён. – Что такое «плохо»? Плохой ли тот человек, что лжет, обманывает и убивает? Если так, то я плохая.

– Ты больше этого не делаешь, – нахмурилась Сомин.

– Но я жила так девятнадцать лет. Я не могу этого забыть.

– Хочешь сказать, что я должна дать Чуну шанс?

– Шанс на что? – не поняла Миён. Если бы она не знала Сомин так хорошо, то сказала бы, что в ее голосе звучит тоска.

– Я имею в виду в целом. – Сомин избегала встречаться с Миён взглядом. – Например, не быть с ним такой суровой и что-нибудь такое. А знаешь что? Не важно. Пойду накрою на стол. – И с этими словами она вылетела из комнаты.

Миён оставалось только гадать, что происходит между Сомин и Чуну. Потом она сказала себе не беспокоиться об этом. Она не станет лезть в чужие дела. Но теперь, когда ее окружали люди, которым она небезразлична, разве не должна она делать то же самое в ответ? Это казалось неестественным – заботиться о ком-то, переживать. Но разве не в этом смысл дружбы?

– Миён-а.

Она резко выпрямилась, затем снова расслабила плечи, когда в гостиную вернулся Джихун и сел на диван.

Миён уронила голову ему на плечо; день выдался слишком длинным.

– Что нам теперь делать?

– Ничего. Просто подожди, пока мама Сомин не вернется с рынка.

– Прости, что доставляю столько хлопот, – пробормотала она, лихорадочно моргая, и вдруг осознала, что сейчас расплачется. Как глупо. С чего бы ей плакать сейчас? Ведь рядом с Джихуном она чувствует себя в безопасности.

– Никаких хлопот ты не добавляешь. Ты больна. Мы все беспокоимся о тебе… И это бесит тебя, да? – Осознание, прозвучавшее в голосе Джихуна, еще больше огорчило Миён. Он так хорошо ее знал. Временами даже слишком.

– Это странно, – задумчиво произнесла Миён. – Я всегда думала, что я сильная. Но теперь понимаю, что внушила себе эту ложь. А сейчас я медленно вскрываю ее, и приятного в этом мало.

Джихун повернулся, и Миён пришлось поднять голову с его плеча и взглянуть ему в лицо.

– Что ты имеешь в виду? Какая еще ложь?

– Например, я говорила, что мне никто не нужен, кроме моей матери. Я говорила, что мне плевать на людей, которых я убивала, чтобы выжить. Я говорила себе, что я сильная. Что сумею справиться со всем, что принесет жизнь, но теперь…

Стоит ли рассказать Джихуну о снах? О том, что к ней приходит мать?

– Ты сильная, – погладил Джихун ее руки. – Один из самых сильных людей, которых я знаю.

Миён покачала головой.

– Я говорю не о физической силе. Хотя, по-видимому, и ее я лишилась. Я имею в виду, что начинаю понимать, от чего защищала меня мать. И не знаю, что делать теперь, когда ее больше нет.

Джихун кивнул:

– Понимаю. Она была твоим миром. Тебе нелегко смириться с ее смертью.

– Значит, ты понимаешь, что я не могу просто забыть о прошлом и двигаться дальше.

– Хочешь сказать, тебе не нравится наша забота? – Джихун нахмурился.

Миён не знала правильного ответа на этот вопрос, поэтому взяла чай, который уже успел остыть.

– Я говорю, что не привыкла к таким вещам. Люди полдня ждут меня в больнице и настойчиво зовут на семейные ужины. Я чувствую себя обузой.

– Ты не обуза. Именно так и поступает семья. И ты тоже часть нашей странной, ненормальной семьи. Ты ведь знаешь это, верно?

Миён не смогла ответить. Если она скажет «да» – значит ли это, что она забыла Йену? Если она скажет «нет» – значит ли это, что она никогда больше не сможет рассчитывать на эти отношения? Она всегда думала, что, стань человеком, это бы все упростило, но каким-то образом все, наоборот, стало сложнее. Она покачала головой.

– Ты возненавидишь меня, если я скажу, что еще не знаю?

Джихун взял ее руки в свои.

– Конечно, не возненавижу. Я тоже многого не знаю. Вон Сомин подтвердит.

Миён рассмеялась и поняла, что именно этого он и добивался. Поднять ей настроение. Джихун делал это лучше всего. Она прижалась лбом к его лбу.

– Я точно знаю одно. Несмотря ни на что, я могу доверять тебе.

– Всегда, – прошептал Джихун, затем наклонился, поколебавшись мгновение, прежде чем коснуться ее губ. Как будто спрашивал разрешения.

Миён улыбнулась и подалась ему навстречу. Поцелуй был сладким. Утешающим. Нежное прикосновение губ, которым он жаждал успокоить ее тревоги. Но сейчас Миён не хотелось ничего сладкого. Не хотелось легкости или уюта. Она хотела перестать думать. Поэтому она повалила Джихуна на спину и села на него верхом. Он удивленно ойкнул, его руки упали на ее бедра. Она прикусила его губу и услышала, как Джихун резко вдохнул. Миён улыбнулась, подумав, какую власть имеет над ним сейчас, и наклонила голову, чтобы углубить поцелуй.

Джихун сжимал руки на бедрах Миён все сильнее, пока она целовала его все настойчивее. Она хотела полностью раствориться в нем, лишь бы больше не нужно было оставаться самой собой.

Она начала задирать ему рубашку, но Джихун положил руки ей на плечи и отодвинул от себя.

– Нельзя. Не здесь. Не сейчас.

– Я чувствую себя намного лучше, – возмутилась было она, но Джихун упрямо стащил Миён с коленей и усадил на диван. Она протестующе зарычала.

– Сомин или ее мама могут войти в любую минуту.

– И что? – Миён надулась. Ее раздражало, ей напоминали о ее безрассудстве.

Между бровями Джихуна залегла тревожная складка.

– Что происходит? Пожалуйста, расскажи.

– Ничего. – Она скрестила руки на груди и откинулась на подушки дивана. – Видимо, ты не в настроении.

Джихун вздохнул:

– Ну, для этого у меня всегда найдется настроение. Просто… Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Он так хорошо ее знал. Временами даже слишком. И в этот момент Миён ненавидела его за это.

– Я в порядке, просто устала.

– Ладно, может быть, тебе стоит отдохнуть перед ужином. – Он встал, и без тепла его тела рядом ей вдруг стало холодно. – Миён-а.

Она не ответила – лишь решительно уставилась на пустой экран телевизора перед собой.

– Я люблю тебя, – прошептал он. Повисла тишина, и она поняла, что он ждет ее ответа. Такая странная рутина у них сложилась: Джихун произносил слова, от которых сердце у нее билось сильнее и пело, но ответить на них Миён не могла. Он ушел, и она услышала звон посуды на кухне: он взялся помогать Сомин.

Миён не хотела закрывать глаза, но она почувствовала себя совершенно опустошенной. И вскоре она погрузилась в сон и грезы, где ее ждала мать.

12

Сомин шла по дороге в сгущающихся сумерках.

«Не следовало приходить сюда», – думала Сомин, уже, наверное, в сотый раз. И все равно она продолжала путь по узкому переулку, который вел к квартире Чуну. Сомин снова прокрутила в голове то, что хотела сказать. Это так глупо: никогда прежде ей не приходилось заранее обдумать свои слова. Раньше она всегда без колебаний говорила людям то, что думает. Но Чуну ее смущал. И это бесило.

Весь вечер Сомин переживала из-за того поцелуя. Ну… «переживала», возможно, не то слово. Волновалась. Стрессовала. Но Миён сказала, что Чуну не такой поверхностный, как они думали. Что, может быть, под всем этим внешним лоском скрывается нечто… большее. Каким он был на самом деле, Сомин не была уверена. Но, узнав о сверхъестественном мире, она пришла к выводу, что на этой планете очень много вещей, которых она не может понять. Так что, возможно, было в Чуну что-то, о чем она пока понятия не имела. Но одно Сомин знала точно: нужно пресечь это – чем бы оно ни было – в зародыше, прежде чем оно выйдет из-под контроля.

Итак, после ужина она сказала матери, что пойдет позаниматься в учебные комнаты, где большинство старшеклассников снимали себе кабинки. Во время коротких летних каникул места в учебных комнатах не оставалось: их заполоняли старшеклассники, готовящиеся к ноябрьскому суныну [26]. Сомин заявила, что после сегодняшних приключений она отстала от учебного графика, опустив, однако, тот факт, что она уже давно все спланировала и выделила целый день, чтобы помочь Джихуну с переездом. Ее матери не нужно было этого знать. И даже если Миён бросила на Сомин любопытный взгляд, когда та выходила, она могла не волноваться: Миён не станет сплетничать.

Тут Сомин налетела плечом на трубу, прикрученную к грязной бетонной стене. Она зашипела от боли, потирая руку и проклиная себя за то, что отвлеклась. Она терпеть не могла этот узкий переулок. Он как будто намеренно чинил препятствия на ее пути, предупреждал, что ничего стоящего здесь не найти. Впрочем, возможно, на то оно и рассчитано, предположила Сомин. Чуну жил в мире, который прятался у всех на виду. В котором существа из легенд были настоящими, хотя никто в них больше не верил. Никто, кроме тех, кто достаточно суеверен, чтобы остерегаться подобных мест.

По переулку пронесся шепот ветра. Странно: любой порыв ветра обычно застревал среди узких высоток и внизу воздух всегда казался застоялым. Но Сомин почувствовала, как затрепетали волосы у ее ушей, и что-то услышала. Шепот. Звуки медленно складывались в слоги, и Сомин вдруг почудилось, будто шепот говорит ее имя. Тихое шипение звало ее.

Она уловила слабый запах лакрицы.

По шее у нее пробежали мурашки. Ощущение такое, будто за ней наблюдали.

«Не оборачивайся, – сказала она себе. – Просто продолжай идти. Ты уже почти у двери».

Но, как типичная героиня фильма ужасов, Сомин проигнорировала свой внутренний голос и медленно повернула голову в сторону. Краем глаза она смогла разглядеть фигуру человека. Он стоял позади нее не более чем в двух шагах. У него было такое бледное лицо, что оно казалось почти прозрачным. Темные волосы, обсыпанные серебром. Ввалившиеся щеки. И кепка, низко надвинутая на глаза.

– Кто?.. – начала Сомин, но, как только слова сорвались с ее губ, человек исчез. И ветерок вмиг утих. На Сомин внезапно навалился летний тягучий воздух, хотя солнце уже заходило. Как будто вся влажность Сеула надавила ей на грудь. У Сомин закружилась голова, все поплыло перед глазами, в ушах зазвенело. Она ударила кулаком в грудь, пока легкие судорожно сражались за воздух, прокашлялась, и, похоже, это помогло, так как ей удалось сделать глубокий вдох.

– Возьми себя в руки, Ли Сомин, – велела она себе, сделав два щедрых глотка воздуха. Ей стало лучше.

Она отогнала странное чувство, которое все еще щекотало ей нервы, и позвонила в дверь Чуну. Она считала свои вдохи и добралась только до тринадцати, когда дверь открылась и перед Сомин предстал Чуну. После больницы он переоделся в простые джинсы и футболку, а волосы у него были немного влажными, как будто он недавно принял душ. По одной из прядей стекла капелька воды и упала ему на плечо. Замечала ли Сомин раньше, какие у него широкие плечи? Не слишком широкие, но явно свидетельствующие, что в этом жилистом теле есть сила.

– Сомин-а? – позвал Чуну, и она поняла, что все это время она молча на него пялилась.

– О, извини. – Сомин прочистила горло, готовясь начать свой монолог. – Я просто…

– Проходи, – прервал Чуну ее отрепетированную речь.

– Что?

– Зайдешь, может? Я только что заварил чай. – Он пошел внутрь. Сомин едва успела поймать дверь, прежде чем та врезала бы ей по лицу.

Он это нарочно? Но нет, она не станет лишний раз на этом зацикливаться. Нужно собраться с мыслями, произнести заготовленную речь и уйти, как только он согласится, что поцелуй был ошибкой. Оплошностью. Неоговоренным пари. Одной из многих игр Чуну. И Сомин пришла сказать ему, что игра закончилась вничью.

Войдя внутрь, она разулась в прихожей. Квартира буквально блестела чистотой. Пол под ногами был прохладным – и освежающим, особенно после уличной жары.

Когда Сомин шла по коридору в поисках кухни, ее внимание привлекла одна из комнат. Внутри она увидела огромный сверкающий рояль и полки с книгами. Полки покрывали все стены, и Сомин изумленно раскрыла рот: так много их было.

Она выбрала книгу наугад. Это оказалась поваренная книга. Вторая – сборник старинных европейских сказок. Сомин пролистала страницы, на которых красовались искусно нарисованные феи, русалки и ведьмы.

Следующей она взяла книгу о мальчике-волшебнике. Она была написана по-английски, поэтому Сомин не смогла прочесть название. Но она узнала обложку; ни один ребенок, родившийся за последние тридцать лет, не мог ее не узнать.

– Это первое издание.

Она развернулась, крепко прижав книгу к груди.

В дверях стоял Чуну с двумя чашками горячего чая. Он поставил их на стол рядом с креслом, которого Сомин не заметила. Оно выглядело удобным – в таком кресле вполне можно провести несколько часов, не сдвинувшись ни на дюйм.

– Эта комната такая… уютная, – сказала она. – Я от тебя такого не ждала.

– Я тоже люблю комфорт, – пожал плечами Чуну.

– Я всегда мечтала о библиотеке, – призналась Сомин, оглядывая высокие полки. – Не хватает только камина, и тогда было бы идеально.

– Никакого камина, – отрезал Чуну. – Я ненавижу огонь.

А вот это странно. Особенно для токкэби. Сомин вспомнила сказки об огне токкэби, высоком голубом пламени, которое возвещало о прибытии гоблинов. Или это просто миф?

– Не знала, что ты любишь читать. – Сомин убрала книгу обратно на полку.

– Кто сказал, что люблю? – усмехнулся Чуну. – Многие из этих книг – просто коллекционные издания, они стоят больших денег.

Сомин вгляделась в него, пытаясь понять, прочесть, но безуспешно. Затем потянулась рукой себе за спину и достала потрепанное и подержанное издание «Ходячего замка Хоула».

– И сколько это стоит? – взглянула она на страницы с загнутыми уголками. – Пятьсот вон?

Чуну ухмыльнулся, довольный тем, что его поймали на лжи.

– Время от времени я действительно почитываю хорошие книжки. В конце концов, я жил во времена без телевизоров. Но ты ведь пришла не для того, чтобы расспрашивать о моих любимых способах скоротать время, да? – Чуну шагнул к ней. Еще один шаг – и он оказался бы чересчур близко. Она услышала его запах – смесь шампуня и лосьона после бритья.

Сомин знала, что ей лучше заговорить сейчас, иначе она забудет, зачем вообще пришла.

– Я пришла, потому что… – Она замолчала, не сумев вспомнить продолжение своего тщательно продуманного монолога.

– Да, пожалуйста, расскажи мне, зачем же ты пришла, – усмехнулся Чуну и сделал к ней еще один шаг. Она попятилась и выставила руку. Это остановило его. Слава богу. Сомин не представляла, что делать, если он прикоснется к ней. Она чувствовала себя пучком проводов под напряжением, готовых вспыхнуть от одного его присутствия.

– Я пришла обсудить то, что произошло. – Сомин почти поморщилась. Она хотела казаться более уверенной в себе, но в итоге выглядела как ребенок, который «играет во взрослого». Но было слишком поздно.

Чуну изумленно усмехнулся:

– Обсудить? И все?

– Да, и судя по тому, что мы, похоже, друг друга недопоняли… я рада, что пришла. – Вот оно снова: ребенок, притворяющийся взрослым.

– Я тоже рад, что ты пришла. – Ухмылка Чуну превратилась в широкую улыбку – слишком злую, чтобы назвать ее дружелюбной.

– Прекрати, – строго сказала Сомин, и Чуну наконец отодвинулся.

Она заметила, что всякий раз, когда она говорила ему, что ей что-то не нравится, Чуну прислушивался. Словно он и правда не хотел без ее разрешения вторгаться в ее личное пространство. Это совсем не вязалось с его образом грязного бабника и мошенника, как она его называла.

– Тот поцелуй… – Сомин снова умолкла, погрузившись в воспоминания. Она жалела, что так хорошо его помнила. И жалела, что где-то в глубине души ей хотелось снова попробовать Чуну на вкус. Как десерт, который не следует есть. На который у нее аллергия. От которого она покроется сыпью.

– Да? – Чуну терпеливо и выжидающе наблюдал за ней. Сомин знала, что это всего лишь маска. Он ждал подходящего момента, чтобы сломить ее решимость.

– Этого не должно повториться, – наконец заявила Сомин.

– И почему же? – любезно поинтересовался Чуну. Слишком любезно.

– Потому что мы не… мы не можем. Этого просто не случится… это не может повториться. – Она запиналась, как будто только училась говорить. Казалось, ей не собрать из слов хоть сколько-нибудь убедительное предложение.

– Понимаю, – кивнул Чуну. – Ну, не могу же я заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Так что, если это все… – Он направился обратно в прихожую.

Сомин не могла поверить, что все оказалось так просто. И переживала, не осталось ли между ними недоразумения. Ей нужно было, чтобы Чуну понял, что этот поцелуй не значил ничего – даже меньше чем ничего. Он непременно обязан это понять. Потому что сама она начинала в этом сомневаться.

– Подожди. – Сомин схватила Чуну за руку, но, должно быть, дернула слишком сильно (она частенько перебарщивала с силой, когда была встревожена), и рывком притянула его к себе. Они бы упали на пол, если бы он не схватил ее за руки, каким-то образом удержав равновесие.

Ей хотелось вырваться из его объятий и вместе с тем еще сильнее хотелось в них остаться. Сомин была их тех, кто всегда следует своим собственным правилам. И ее правила строго запрещали ей вступать в отношения с кем-либо навроде Чуну. А еще она была из тех, кто всегда получает желаемое. И прямо сейчас она желала Чуну.

Поэтому Сомин приподнялась на цыпочки. Этого оказалось недостаточно: она была слишком низкой, а он – слишком высоким. Но в тот же миг Чуну наклонился к ней, и их губы соприкоснулись.

Они вцепились друг в друга, и Сомин попятилась, потянув Чуну за собой. Что-то твердое впилось ей в бедро. По комнате эхом разнесся шум. Но Сомин было все равно: она потянулась и обхватила руками шею Чуну, крепко прижимая его к себе.

Ей нравилось ощущать прикосновение его губ на своих. Все здравые мысли вылетели у нее из головы. Она чувствовала себя невесомой. Только сейчас Сомин вдруг осознала, насколько напряжена была все это время, пока не ослабло давление на ее висках и плечах. Она удовлетворенно хмыкнула и почувствовала усмешку Чуну на своих губах.

Он углубил поцелуй. Они были словно два урагана, столкнувшихся посреди океана. Сомин захлестнули чувства, слишком сильные и слишком разнообразные, чтобы в них можно было разобраться. Да она и не хотела думать. Она только хотела испытать, прикоснуться, почувствовать. Как приятно было просто чувствовать.

Затем Чуну высвободился, отчаянно пытаясь глотнуть воздуха. Сомин прижалась к нему, ноги у нее дрожали, вот-вот грозясь подкоситься. Она наконец поняла, откуда взялся тот шум. Она наткнулась на рояль.

Ее взгляд скользнул к Чуну; они дышали часто, в унисон. Сомин хотелось, чтобы он снова поцеловал ее. Хотелось, чтобы он продолжил. Его глаза сверкнули, заметив ее невысказанную просьбу, и Чуну положил руки Сомин на бедра. Он поднял ее так легко, будто тело ее было из дыма, пара, но не из твердой плоти. Как будто она в следующий миг уплывет прочь. Может быть, она бы и уплыла – ее трясло от предвкушения, – может быть, она бы разлетелась на миллион частиц. Затем Чуну бесцеремонно усадил Сомин на полированную деревянную крышку рояля, и она уперлась пальцами ног в клавиши, на что инструмент отозвался очередной какофонией. Сомин почувствовала, как рояль под ней вибрирует.

Чуну придвинулся к ней. Он тоже уперся ногами в клавиши, и теперь каждое их движение сопровождало звучание нот. Чуну обхватил Сомин рукой за шею. Она держалась за него, как за якорь. И тогда его губы завладели ее.

Сомин чувствовала себя так, словно она горела, словно она вот-вот превратится в пар. Одежда казалась слишком тесной, и она потянула за воротник, пытаясь сорвать рубашку. Чуну опустил ее руки.

– Куда ты так торопишься? – сказал он с улыбкой, которая почему-то не раздражала ее до полусмерти. На самом деле она вроде как даже показалась Сомин милой. – У нас еще много времени.

– Я чувствую, что если ты не будешь меня целовать, то я, возможно, скоро начну слишком много думать, – выдохнула Сомин.

Она попыталась снова поцеловать его, но по коридору эхом прокатился стук в дверь. Сначала Сомин подумала, что это плод ее воображения. Или, может быть, громкое эхо ее собственного сердца. Но стук раздался снова, и на этот раз к нему присоединился рев:

– Чуну, секки-я! Выходи!

Сомин приподняла бровь:

– Твой друг?

Чуну, похоже, понял, кто это, и застонал, прижавшись лбом к ее лбу. Он крепко держал ее за талию, как будто не хотел отпускать.

– Значит, скорее просто знакомый? – спросила Сомин.

– Не ходи никуда, – велел Чуну, прежде чем протопать по коридору.

Сомин подумывала пропустить его приказ мимо ушей и пойти следом, но решила, что от нечистых делишек Чуну лучше держаться подальше. Она осмотрела себя. Волосы выбились из хвоста. А рубашка была помята и наполовину задрана. Сомин одернула ее. Наверное, это к лучшему. Если бы все зашло еще дальше, утром она определенно возненавидела бы себя.

По коридору эхом пронесся громкий треск, а за ним – глухой звук удара. Наплевав на просьбу Чуну остаться, Сомин выбежала в прихожую – и раскрыла рот от удивления.

Если бы она не знала, что ее близкая подруга на самом деле мифическая девятихвостая лисица, Сомин бы не поверила в то, что перед ней предстало. Впрочем, она все еще сомневалась, верить ли собственным глазам.

Стоявший в дверях мужчина походил на неуклюжего зверя с носом картошкой и темными, сверкающими глазами. Волосы у него были жесткие и выгоревшие. Одежда – порванная и изношенная. Ростом он был по меньшей мере метра два. А перед ним на полу, на осколках разбитой вазы, стоявшей раньше в прохожей, распростерся Чуну. Руки его покрывали порезы, и еще один виднелся на подбородке. Сомин недоуменно на них уставилась: крови не было.

Существо, нависшее над Чуну, вытащило что-то из-под своих отвратительных одежд. Что-то, похожее на узкую дубинку. И вдруг до Сомин дошло. Он токкэби. Или по крайней мере то существо, которое она и миллионы корейских детей привыкли называть токкэби.

Когда она только познакомилась с Чуну, она не поверила, что он гоблин. Слишком уж прилизанным он выглядел. Слишком совершенным. Слишком красивым. Но это существо было именно таким, какими она их себе представляла.

И этот идеальный образец токкэби собирался врезать Чуну дубинкой по лицу.

– Эй ты! – закричала Сомин: инстинкт взял над ней верх.

Существо остановилось на полпути, в замешательстве взглянув на нее. Только это Сомин и было нужно. Не успел гоблин воспользоваться дубинкой, как она выхватила ту у него из рук.

– А ну отдай, – прогрохотал токкэби, кинувшись вперед.

Сомин отскочила в сторону и понадеялась, что гигантская тварь не растопчет Чуну, неуклюже гоняясь за ней.

– Невежливо входить в чужой дом и нападать на хозяина, – заявила Сомин.

– Сомин, брось дубинку и убирайся отсюда, – поднялся на ноги Чуну. Он говорил так серьезно, что Сомин чуть было не повиновалась. Никогда прежде она не слышала испуга в его голосе. Но он, казалось, был в ужасе, и, когда их взгляды встретились, она мгновенно поняла, что он боится за нее.

Токкэби гортанно завопил и кинулся на Сомин. А Чуну бросился на гоблина, который превосходил его по размерам. Вместе они накренились в сторону. Тварь вздернула руку, ударила Чуну в живот и отбросила назад.

Чуну не мог не знать, что ему даже с места не сдвинуть эту неповоротливую тушу.

Он сделал это, чтобы отвлечь токкэби от Сомин. И она с широко раскрытыми от ужаса глазами наблюдала, как гоблин прижал Чуну к стене.

– Прекрати! – крикнула Сомин, запрыгивая на спину токкэби. Она попыталась ударить его дубинкой по толстому черепу, но токкэби легко смахнул ее, и Сомин рухнула на мраморный пол.

Перед глазами у нее все закружилось, в ушах стоял громкий звон. На секунду мир превратился в размытое пятно, и она могла различить только разноцветные фигуры вокруг себя.

Над ней кто-то навис. Но не токкэби. И не Чуну. Кто-то, кто выглядел устрашающе знакомым, хоть она и не могла разглядеть его лицо.

– Сомин-а, – прошептал хриплый голос, и что-то зашевелилось у нее в памяти. Она потянулась на звук голоса, но ее пальцы прошли насквозь, не нащупав ничего, кроме холодного воздуха.

Токкэби разъяренно зарычал, и Сомин крепко зажмурилась. Дымка перед глазами наконец развеялась. Токкэби по-прежнему прижимал Чуну к стене мясистым кулаком. Чуну согнулся пополам, но не упал, и тогда токкэби поднял его выше и снова приложил о стену.

Чуну умрет, если Сомин что-нибудь не предпримет.

Она подняла дубинку. От падения та раскололась пополам. Глубоко вдохнув, Сомин рванула вперед и вонзила острый конец дубинки в плечо токкэби. Гоблин взревел и попятился назад, отшвырнув ее через всю прихожую. Голова Сомин ударилась о глянцевую стену, и она услышала громкий треск. Настолько громкий, что она испугалась, не раскололся ли у нее череп. Ошеломленными глазами Сомин смотрела, как токкэби повернулся и прыгнул на нее. Она подняла руки, в одной из которых до сих пор каким-то образом была зажата расщепленная дубинка. И, когда токкэби приземлился, Сомин почувствовала, как пронзила его шкуру.

Морда токкэби была в сантиметрах от ее лица, и, хотя перед глазами у Сомин все двоилось, она заметила, с каким удивлением токкэби на нее вылупился. Затем он заревел – и в тот же миг рассыпался в пыль.

В ушах Сомин звенело от свиста. Исходил ли он от токкэби? Нет, оно превратилось в пыль и воздух. Она убила это. Его, поправила она себя.

Хотя токкэби был чудовищем, он все еще был живым существом. И Сомин убила его. Это совсем не то же самое, что прихлопнуть муху или комара.

Она кого-то убила. Она стала убийцей.

Свист усилился, стал таким громким, что она прижала ладони к ушам. А потом внезапно все прекратилось. Мир как будто разом замолк.

– Сомин-а, – прошептал ей кто-то на ухо, и Сомин вскинула голову.

Она не видела ничего, кроме темноты. Где она? Неужели она тоже умерла? Неужели ее так быстро осудили и наказали?

Затем она увидела в темноте пятно света. Оно начало принимать цвет и форму, которая выглядела странной и знакомой одновременно. Сомин, прищурившись, вгляделась в нее, а затем начала быстро моргать, чтобы прояснить зрение. Потому что у нее, должно быть, начались галлюцинации. Перед ней стояла хальмони Джихуна.

– Сомин-а, – с доброй улыбкой произнесла та. – Не вини себя.

– Что вы здесь делаете? – спросила Сомин. – Мне это мерещится? Или я… я мертва?

– Ты не мертва. И я не знаю, сколько у меня времени. Мне нельзя быть здесь, но я почувствовала, что нужна тебе.

– Вы… вы видели, что я сделала? – Сомин судорожно всхлипнула, и на глаза ей навернулись слезы. Она вытерла их тыльной стороной ладони. Даже если хальмони была галлюцинацией или сном, Сомин хотела посмотреть на нее в последний раз.

– Я видела, но у тебя не было выбора. Не вини себя. Если бы ты не остановила его, он убил бы вас обоих.

– Я не такая, – протянула Сомин руки. Руки той, кто отнял чью-то жизнь. – Я не хочу быть такой.

Хальмони взяла ее за руки. Ладони у нее были теплыми и успокаивающими – именно такими Сомин их и помнила. Сомин поднесла соединенные руки к своей щеке и почувствовала прикосновение тонкой, как бумага, кожи хальмони.

– Мне очень жаль, дитя мое. Но в мире, куда мы волей-неволей попали, жить нелегко. Порой нужно поступиться моралью, если хочешь защитить тех, кто тебе дорог. Включая моего внука.

– Вы видели Джихуна? Вы за ним тоже присматриваете?

Хальмони грустно улыбнулась.

– Я видела его, но прямо сейчас я нужна тебе.

– Он изменился с тех пор, как вы… ушли, – поведала Сомин. – Я беспокоюсь за него.

– Да, я знаю. И потому я вижу, что он в хороших руках. Ты защитница. Ты сделаешь все, чтобы мой Джихуни оставался в безопасности.

– Да, сделаю, – кивнула Сомин.

– Хорошо, но сначала ты должна проснуться.

– Что?

– Просыпайся. – Голос хальмони превратился в эхо. Потом пришла боль. Пульсация в задней части черепа. Сомин низко застонала и открыла глаза. Когда ее зрение прояснилось, она разглядела прихожую в доме Чуну.

Она распростерлась на кафельном полу. Подняв руку к затылку, нащупала шишку, которая пульсировала, если надавить на нее.

Сомин медленно встала и увидела бесчувственное тело Чуну. Дышит ли он еще?

Она наклонилась над ним, но, прежде чем она успела проверить его пульс, Чуну распахнул глаза. Он молниеносно протянул руку и притянул голову Сомин вниз, пока ее лицо не оказалось в нескольких сантиметрах от его.

– Ты спасла мне жизнь, – пробормотал он. – Моя героиня. – Он крепко поцеловал ее. Но не успела Сомин среагировать, как Чуну снова потерял сознание и с глухим стуком уронил голову на пол.

Сомин встала, осторожно ткнув Чуну в ребра носком ботинка.

– Эй, – толкнула она его еще раз. Чуну не двигался.

Она снова толкнула его – так сильно, что это можно было назвать мягким пинком.

Голова Чуну покачнулась, но он не проснулся. Сомин заметила его опухший глаз и поморщилась. Вероятно, он все же не притворяется.

Не видя другого выбора, она подняла Чуну и взвалила себе на спину, как рюкзак. У него были такие длинные руки, что его ладони с каждым шагом били ее по ногам. Она слышала, как его ноги волочатся по полу позади нее. Но лучше идей у Сомин не нашлось. Наверное, Чуну разозлится на нее, когда проснется. Заявит, что она поцарапала ему пол или что-нибудь в этом роде. Но на самом деле это его вина – нечего было вырастать таким высоким.

Бесцеремонно свалив Чуну на его кровать, Сомин застонала и наклонилась размять спину. Что ей теперь делать? Наверное, просто уйти. Но она не могла заставить себя это сделать. Не потому, что она заботилась о Чуну, уверяла она себя. Однако он подставил себя под удар, чтобы защитить ее. Сомин в долгу перед ним, поэтому должна остаться рядом. По крайней мере до тех пор, пока не убедится, что с ним все в порядке.

Но сначала ей нужно что-нибудь от пульсирующей головной боли. В ванной Сомин нашла лекарство и приняла вдвое больше рекомендованной дозы. Осторожно дотронувшись до шишки на затылке, она поморщилась и отправилась на поиски льда.

Когда она вернулась в спальню, Чуну лежал на спине, скрестив руки на животе. Обычно в такую позу кладут окоченевшие тела, которые готовят к вечному упокоению в могиле. Но вместо этого Чуну выглядел спокойным и умиротворенным. Молодым, как старшеклассник или студент. Не в первый раз Сомин задавалась вопросом, откуда вообще появился Чуну. В историях говорилось, что токкэби были сделаны из вещей. Из ваз или горшков. Но Сомин было трудно поверить, что это живое, саркастичное, приводящее ее в бешенство существо раньше было чем-то столь холодным и безжизненным, как ваза.

– Перестань пялиться, пёнтхэ, – сказал Чуну, не открывая глаз.

Сомин подпрыгнула, прижав кулак к сердцу.

– Я просто зашла проверить пациента. Судя по всему, он все такой же раздражающий, как и прежде. Так что я уже ухожу.

– Останься, – открыл Чуну глаза и серьезно посмотрел на нее.

– Зачем?

Он улыбнулся:

– Ты поверишь мне, если я скажу, что боюсь чудовищ?

Сомин не ответила, но подтащила поближе кресло, стоявшее в углу комнаты. Она ни за что не села бы на его кровать – Чуну наверняка воспримет это как приглашение к чему-то большему.

– О чем ты думаешь? – пристально вгляделся он в Сомин.

– На самом деле я думала о том, насколько ты опасен. Мальчик, которому никогда не говорили слова «нет».

Чуну рассмеялся, но, как ни странно, в этом смехе послышалась нотка горечи.

– Я ошибаюсь? – откликнулась Сомин.

– Неужто тебя это волнует? – сказал Чуну вместо ответа. – Тебя волнует то, что я могу получить все, что пожелаю? Или же… – Он сделал паузу и соблазнительно улыбнулся. – Или же тебя волнует, что ты сама хочешь дать мне все, чего я желаю?

– Я не хочу и не должна тебе ничего давать, – возразила Сомин и встала, готовая вот-вот сбежать из этого места.

– Спасибо, – поблагодарил Чуну, и это остановило ее. – За то, что спасла мне жизнь.

Она снова повернулась к нему:

– Ты это уже говорил.

Чуну улыбнулся. Эта улыбка не была похожа на насмешливые ухмылки, которые он обычно ей дарил. Она была короткой и серьезной.

– Извини за то, что случилось. Думаю, у меня в тот момент перед глазами вся жизнь пронеслась. Я бредил.

– Могу в это поверить, – кивнула Сомин и села на край кровати прежде, чем поняла, что делает. Она порывалась встать, но ладонь Чуну легла поверх ее.

– Мне жаль, что тебе пришлось это сделать, – посмотрел он на нее серьезно и твердо.

Сомин взглянула на их соединенные руки. Ей вдруг захотелось сплести с ним пальцы. Но вместо этого она отстранилась.

– Я сделала то, что должна была сделать. – Сомин подумала о словах хальмони Джихуна. Она все еще не была уверена, что та действительно к ней приходила. Может, Сомин это приснилось, но даже если так, то в любом случае это были слова хальмони. – Этот мир суров. Чтобы выжить, приходится иногда изменять нашим моральным принципам.

– Но я не хочу, чтобы ты через это проходила, – пробормотал Чуну как будто больше самому себе, чем Сомин.

– Не тебе решать, что для меня лучше. Только я могу это делать.

Чуну усмехнулся:

– Ну, это я уже понял. Ты никому не позволяешь принимать решения за тебя. Хотя сама ты нередко принимаешь решения под влиянием других.

– И что это должно означать?

Чуну покачал головой, и она поняла, что ответа не последует.

Сомин наконец встала. Не следует здесь оставаться, снова сказала она себе. Но что-то удерживало ее. Незаконченная мысль. Что-то, что целый день не давало ей покоя.

– Я знаю, почему все это происходит, – наконец сказала Сомин. – Это потому, что я тебя ненавижу.

– Ну, ты не первая, кто делает что-то из ненависти к моему виду. И все же мне любопытно знать, к чему ты клонишь. – Чуну терпеливо сложил руки на груди, ожидая ее ответа.

– Я знаю, что мне следует держаться от тебя подальше. Я знаю, что ты плохо на меня влияешь. Это как в детстве, когда мама говорила мне не прикасаться к пламени свечи. Но чем больше я наблюдала за огнем, тем больше мне хотелось узнать, каково оно на ощупь, – объяснила Сомин. – Мама всегда боялась, что однажды мое любопытство доведет меня до беды.

– Ты прикасалась к пламени свечи?

Сомин не хотела отвечать. Она опасалась его реакции, но она уже зашла так далеко…

– Да.

Губы Чуну медленно растянулись в улыбке.

– Так что же мешает тебе… прикоснуться к свече и сейчас?

Сомин нахмурилась: слишком чувственно это прозвучало.

– Ты не понял мораль истории.

– Нет, я все понял. Ты говоришь, все это происходит, потому что ты ненавидишь меня? Поэтому ты поцеловала меня… дважды. – Чуну поднял два пальца и игриво ими пошевелил. – Какие у тебя интересные способы показать ненависть.

– Просто я чувствую что-то, когда ты рядом, – огрызнулась Сомин. Ну вот надо ему было сделать этот разговор в десять раз тяжелее? Она пыталась ему что-то объяснить, а он настойчиво продолжал неправильно все понимать. – Хотела бы я ничего к тебе не чувствовать. Но ты почему-то вызываешь во мне какую-то реакцию.

На этом Чуну остановил ее. Казалось, он над чем-то размышлял, а затем сказал с удивительным спокойствием:

– Мне за это ничуть не совестно. Я бы предпочел, чтобы ты обращала на меня внимание. Мне нравится, когда ты обращаешь на меня внимание. Но разумный человек не целует того, кого ненавидит.

– Я знаю, – разочарованно протянула Сомин.

– Так, может, задумаешься, на самом ли деле ты меня ненавидишь?

– Я не могу, – прошептала Сомин. Горло у нее сжалось.

– Почему?

– Потому что иначе мне придется волноваться из-за того, что я поцеловала тебя. Дважды.

– Верно, – согласился Чуну, снова ложась на спину и закрывая глаза. Сомин уже собралась уходить, когда он снова подал голос: – На ночь останешься?

Сомин колебалась: ее ничто здесь не удерживало. Но с ее губ слетело:

– Да.

13

В лесу было тихо. Так тихо, что Миён сразу поняла, что это сон.

Она шла по тропинке, ее взгляд метался по сторонам, высматривая движущиеся фигуры.

Ей показалось, что она заметила движение слева от себя, и она отпрянула.

– Неужели тебя так сильно пугает то, что я здесь?

Миён развернулась и оказалась лицом к лицу с Йеной. Ее грудь пронзила острая боль. Была она вызвана страхом или предвкушением, Миён не знала.

– Ты не пугаешь меня, мама. – Миён знала, что дрожь в ее голосе выдала ложь.

– Почему ты меня боишься? – спросила Йена. – Я лишь хочу помочь тебе.

– Но ты только говоришь загадками и угрожаешь мне.

– Угрожаю? – Глаза Йены расширились, и она закричала: – Я желаю тебе только лучшего!

Миён отпрянула, закрывшись руками.

Лицо Йены вытянулось, она отступила назад, подняв открытые ладони в знак извинения.

– Мне жаль. Я не… стабильна.

– Кто ты такая? – спросила Миён.

– Я не могу сказать наверняка, – ответила Йена, и казалось, от неуверенности ее фигура немного поблекла.

– Ты действительно здесь, – проговорила Миён. – Но как?

– Я не знаю. Что-то удерживает меня.

– Что? – спросила Миён, чувствуя, как жар разливается у нее в животе.

– Возможно… – Йена опустила глаза.

Миён проследила за ее взглядом и увидела золотую нить между ними.

Йена улыбнулась:

– Ты чувствуешь это, дочь моя? Чувствуешь, что мы все еще связаны?

Надежда расцвела в Миён, как цветок на сливовом дереве, пробивающийся в мир сквозь холод зимы.

– Помоги мне, дочь. Помоги мне снова найти тебя, – взмолилась Йена.

Миён потянулась к нити. Она боялась, что та пройдет сквозь ее пальцы, но нить теплом легла ей в ладонь. Улыбка Йены стала шире, ярче от предвкушения. И тогда Миён потянула.

Струна натянулась, разгорелась так, что ослепила ее. А затем погасла. Исчезла в ночи и оставила Миён в полной темноте.

Она попыталась пошевелиться, но вокруг было ни зги не видно.

Земля содрогнулась, будто рядом упало что-то тяжелое.

Миён показалось, что мир рушится. Что вокруг разбиваются его крошащиеся осколки.

– Что происходит? – закричала Миён, перекрикивая оглушительный шум. Холод начал проникать в ее кожу, кости, пустил там корни. И она поняла: что-то не так.

14

На следующее утро Чуну проснулся с головной болью и такой сухостью во рту, что казалось, будто его язык сделан из песка. Перевернувшись, он заметил на прикроватной тумбочке полный стакан воды. Сомин. Святая девушка. Он проглотил стакан залпом.

Почувствовав себя немного ожившим, Чуну вышел поискать Сомин. Он планировал отблагодарить ее – у него было несколько идей, как бы это сделать. Но когда он направился к кухне, то услышал с противоположной стороны подозрительный глухой стук. Он пошел на шум и увидел, как Сомин безуспешно пытается открыть ящики его древнего сундука. Того самого, в котором он хранил очень хрупкие и очень редкие товары.

– Ли Сомин, и как не стыдно рыться в чужих вещах! – прищелкнул Чуну языком.

– Я подумала, может, здесь найдется лекарство для тебя, – попыталась оправдаться Сомин.

Чуну чуть не рассмеялся.

– Врать ты не умеешь. Поучись на досуге как-нибудь.

– Ты ведь здесь их хранишь, да? – Сомин даже не потрудилась изобразить раскаяние. – Все эти твои волшебные штучки.

– Волшебные штучки? – На этот раз Чуну не смог удержаться от смеха. По ее словам казалось, будто он какой-то второсортный фокусник.

– Стоит ли их хранить вот так? – Сомин уставилась на сундук, словно тот смертельно ее оскорбил.

– Я знаю, что делаю.

– Точно? Тогда почему тот токкэби так разъярился прошлой ночью? Ты ведь продал ему что-то плохое? – Сомин покачала головой, и в каждом ее движении сквозило осуждение. – Одно дело – рисковать из-за бизнеса своей жизнью, но как насчет других людей, которым ты причинил боль?

– Хочешь сказать, ты сожалеешь о прошлой ночи? – тихо спросил Чуну.

– О какой части прошлой ночи ты говоришь?

Он закрыл глаза и попытался не обращать внимания на неприятный огонь, который прокатился у него в груди.

– Наверное, мне интересно, жалеешь ли ты о том, что пришла сюда прошлой ночью.

Сомин прикусила губу. Она слишком много размышляла над этим вопросом. Ей было нелегко ответить, хотя Чуну и хотел бы, чтобы все было наоборот.

– Мне жаль, что тебе пришлось сделать то, о чем ты теперь жалеешь. – Чуну оказался не в силах сдержать ледяной холод в голосе.

– Да дай ты мне минуту поразмыслить! – воскликнула она. – Я вообще-то кого-то убила прошлой ночью.

– Ты защитила нас от чудовища, который хотел нас убить.

– Чудовища? – перепросила Сомин, и глаза ее потемнели. – Ты хотел сказать токкэби. Такого же, как и ты.

Чуну покачал головой, но возразить ему было нечем.

– Он бы убил меня. А потом он бы убил и тебя тоже, просто ради забавы.

– Я знаю, – прошептала Сомин. – От этого не легче.

– Тогда почему ты все еще здесь? – спросил Чуну, чувствуя, как его гложет разочарование. – Почему ты осталась на ночь, если так себя чувствуешь?

– Я не знаю, – призналась она, поворачиваясь обратно к сундуку.

– Ты совсем не подумала обо мне. Я не возражал, когда полагал, что мы просто играемся. Но если я действительно вызываю у тебя отвращение, то, возможно, нам следует положить всему этому конец. Что бы это ни было.

«Ты же этого не хочешь», – сказал ему внутренний голос. Но Чуну привык бежать от проблем, когда все становилось слишком сложно. А отношения с Сомин были похожи на попытку пробраться через минное поле. Похоже, сказал он себе, пришло время уходить.

– Может быть, ты прав, – ответила Сомин, стараясь не встречаться с ним взглядом.

«Скажи что-нибудь, черт возьми. Останови ее!» – снова завопил внутренний голос. Но Чуну ничего не сделал. На его глазах Сомин рывком открыла дверь. Неужто она замешкалась? Или просто удивилась, когда прихожую залил яркий солнечный свет? Но, прежде чем он смог найти ответ, она ушла.

Он сжал кулаки. Отчасти для того, чтобы вылить куда-нибудь свое разочарование, а отчасти – чтобы не рвануть за ней. Что он хотел услышать от Сомин? Что она верит ему? Что ради него стоило переступить черту морали? Так все равно будет лучше. Сомин не принадлежит к его миру. Завершить все сейчас – значит сэкономить им обоим время и избежать душевной боли.

Чуну направился обратно на кухню. Он собирался приготовить что-нибудь на завтрак, потом принять душ и смыть все сомнения прочь.

Он успел наполовину поджарить яйцо, прежде чем выбросил его в мусорку и выбежал за Сомин.

15

Сомин не могла перестать думать о Чуну. О случайных вещах, которые он сказал. О том, как он выглядел, когда наконец заснул. Его лицо было безмятежным, почти невинным.

Но Чуну прав. У них больше не осталось причин видеться друг с другом. Даже если бы Миён жила у него, не ко всем же друзьям Сомин ходит в гости? В конце концов, она дружила с О Чханваном три года и ни разу не переступила порога его дома.

Так будет лучше, сказала она себе, наверное, уже в десятый раз с тех пор, как покинула квартиру Чуну. И она верила в это еще меньше, чем в первый.

Сомин потерла грудь основанием ладони. Казалось, ее туго чем-то связали. Но свободная футболка едва касалась кожи. Сердце все еще глухо колотилось в груди, а дышать было тяжело.

У нее закружилась голова. Наверное, от жары. Только вот жарко ей не было. Она даже не вспотела, как обычно бывало после прогулки от автобусной остановки до здания больницы в середине лета. На самом деле, обхватив себя руками, Сомин поняла, что ей холодно. Мурашки побежали по ее рукам, и она задрожала.

Именно тогда она поняла, что даже для утра понедельника на пустой улице стояла устрашающая тишина. Слышался только глухой стук ее кроссовок о тротуар.

Волосы у нее на затылке встали дыбом.

– Хальмони? – Голос Сомин дрогнул. – Хальмони, это вы? Вы здесь?

Но она уловила запах лакрицы и поняла, что это не хальмони Джихуна еще прежде, чем повернулась и увидела человека, стоящего к ней спиной. Она моргнула.

– Извините? – Сомин неуверенно шагнула вперед. Почему ноги вдруг ослабели? Как будто они боялись приближаться к этому человеку… – Почему вы следуете за мной? Кто вы такой?

Наконец он пошевелился: медленно покачнул головой, как будто предупреждая ее о чем-то. Затем направился вниз по дороге и, не успев сделать и двух шагов, растворился в воздухе.

Сомин прижала руку к бешено колотящемуся сердцу. Что происходит? У нее галлюцинации? Почему ей мерещатся эти люди?

Тишину бесцеремонно нарушил чей-то бег. Мужчина, по возрасту годящийся ей в отцы, выскочил из бокового переулка. Его дикие глаза бегали из стороны в сторону. Сомин подняла кулаки на случай, если он вдруг решит напасть на нее.

– Он вернулся! Он преследует меня! – заикаясь, завопил мужчина. Он упал на колени у ног Сомин. – Не дай ему забрать меня. Пожалуйста, не дай!

Сомин осмотрела улицу в поисках преследователя мужчины. Но никого не увидела.

Она опустилась на колени и подождала, пока мужчина посмотрит на нее. Весь мокрый от пота, он сложил дрожащие руки в молитве.

– Его не должно здесь быть, – бормотал мужчина. – Он должен был уйти.

– Кто – он? – переспросила Сомин. У мужчины было бледное, как снег, лицо, а глаза были так широко раскрыты, что Сомин могла рассмотреть белки вокруг радужки.

– Мой брат. Он вернулся. Он знает, что я сделал. Он хочет меня наказать! – Голова мужчины дернулась в сторону, а взгляд метнулся вверх по дороге.

– Я никого не вижу, – произнесла Сомин, пытаясь придать уверенности голосу.

– Он мертв. Он умер год назад. И он знает, что я сделал. Он вернулся, чтобы забрать меня с собой в могилу. – Мужчина взял ее за запястья. Несмотря на дрожь, держал он крепко, и Сомин не могла вырваться.

Ледяной ужас пробежал по ее венам. Сомин не знала этого человека. Она понятия не имела, на что он способен.

– Что вы такого сделали?

Вместо ответа мужчина уставился куда-то поверх плеча Сомин. Отпустив ее руки, он отполз назад.

– Отойди от меня! – завизжал он. – Не прикасайся ко мне! – Он вскочил и бросился вниз по дороге.

Сомин вздохнула с облегчением, а затем появилось точащее чувство вины. Что, если этот человек действительно оказался в беде? Как минимум он страдает от галлюцинаций, возможно, из-за теплового удара. Он думал, что его умерший брат вернулся в мир живых. Но Сомин вспомнила странный визит хальмони к ней прошлой ночью. И мужчину с седыми волосами, которого она продолжала встречать тут и там. В воздухе все еще витал слабый запах лакрицы. Нет, этим вещам должно найтись вполне разумное объяснение. Это не могут быть призраки.

Вернулись мурашки. Такое ощущение, будто за ней кто-то наблюдает. И теперь она почувствовала не легкое покалывание, а холодок, от которого все ее тело содрогнулось. Как будто за этим холодком стояла сила. Сила ярости.

«Да не может там никого быть», – подумала Сомин, не желая оборачиваться. И все же она заставила себя повернуться. Она всегда была скептиком и не позволила бы бреду незнакомца пошатнуть ее принципы. Поэтому она медленно повернулась, но тут же остановилась, заметив прямо на дороге мужчину. Не уже знакомого мужчину в кепке. Этого человека она могла хорошо разглядеть. Он взирал с холодным удовлетворением, так подходящим его раздутому и гниющему лицу. Лицу, сквозь которое виднелись здания позади… Сомин отшатнулась и невольно выдохнула. Человек перевел на нее взгляд белых глаз и растворился.

– Что это было? – прошептала она сама себе.

– Сомин!

От неожиданности Сомин вскрикнула. Она почувствовала, как у нее подкосились ноги, и упала бы, если бы Чуну не схватил ее за руки.

– Не падай, – сказал он. – Пойдем-ка внутрь.

– Ты видел его? Я схожу с ума?

– Нет, не сходишь. Я видел его. Нам нужно поговорить.

– Я… я не могу прямо сейчас. – Она покачала головой; слишком много мыслей пронеслось у нее в голове. – Я не могу выяснять отношения с тобой прямо сейчас.

– Я знаю, – спокойно проговорил Чуну, мягко на нее посмотрев. – Нам нужно поговорить не об этом. Пришло время кое-что тебе рассказать. Рассказать всем вам.

Сомин наконец взглянула на Чуну, и по его мрачному выражению лица поняла: что-то происходит. Она не понимала, как ей воспринимать увиденное, чем бы оно ни было, однако если есть проблема – Сомин могла попытаться ее решить. С этим она обычно хорошо справлялась.

– Пойдем. – Сомин еще раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться.

* * *

Как только Сомин открыла дверь своей квартиры, в коридор выбежала Дубу, а за ней и Джихун. Подхватив маленькую тявкающую собачку, Сомин крепко прижала ту к себе. Ей сейчас этого так не хватало. Простой, неконтролируемой собачьей любви.

– А он что здесь делает? – удивился Джихун при виде Чуну.

– Джихун, не сейчас. У меня выдалось действительно… странное утро, – отмахнулась Сомин.

– Вот это меня и беспокоит. – Джихун скрестил руки на груди. – Пожалуйста, скажи мне, что ты действительно провела ночь за учебой, а не где-то еще, – последние слова он чуть ли не выплюнул, бросив на Чуну обвиняющий взгляд.

– Я думала, ты ненавидишь ложь, – напомнила Сомин.

– Я не буду против, если ты соврешь, что не провела всю ночь наедине с этим токкэби.

– Ничего не было. – Вранье. – Не волнуйся за меня. – Еще одна ложь. – Я со всем справлюсь. – Еще больше лжи.

– Что ж, как бы мне ни нравилось быть в центре внимания, – вмешался Чуну, – я пришел не на допрос к Ан Джихуну.

– И зачем тогда ты пришел? – в коридор вышла Миён.

Дубу внезапно зашлась таким лаем, что затряслась всем телом.

– Дубу, прекрати, – скомандовала Сомин.

– Все в порядке, – пожала плечами Миён. – Я уже привыкла.

Сомин прошла мимо них, отводя Дубу в комнату матери. Так она надеялась избежать пристального внимания Джихуна, но тот последовал за ней по коридору.

– Что случилось прошлой ночью? Почему Чуну здесь?

– Он сказал, что ему нужно с нами поговорить, – ответила Сомин, закрывая за собой дверь, чтобы заглушить неистовый лай собаки. Она поспешила обратно в гостиную, прежде чем Джихун успел задать ей еще хоть один вопрос шепотом. – А мама моя где? – оглянулась Сомин по сторонам.

– Вышла в магазин за мясом для миёккука. Мы ей соврали, что ты все еще спишь.

– Спасибо. – Благодарность Сомин была приправлена чувством вины.

– Так зачем ты здесь? – повторила Миён. Она не сводила глаз с Чуну с тех самых пор, как он вошел.

– Я пришел помочь. – Чуну невинно поднял руки.

– И во сколько это нам обойдется? – продолжила Миён.

Сомин, наблюдавшая за Чуну все это время, увидела, как он вздрогнул от удивления. А потом по его лицу расползлась улыбка, и на этот раз Сомин поняла, зачем ему эта маска. Не для манипулирования, как она всегда думала, а для того, чтобы скрыть боль. Как она не замечала этого раньше?

– Я сделаю это бесплатно, – ответил Чуну. – По доброте душевной.

– У тебя нет души, – отрезала Миён, прежде чем повернуться и плюхнуться на бугристый диван.

– Я знаю, что мучает тебя, – проговорил Чуну голосом мягким, как масло. Но теперь Сомин была внимательнее. Она увидела, как Чуну прижал кулаки по бокам, как побелели его костяшки пальцев.

– И откуда же ты это знаешь? – осведомилась Миён.

– Такая у меня работа – знать все.

– Твоя работа – манипулировать людьми с помощью того, что ты знаешь, – парировала Миён.

– Давайте просто послушаем, что он хочет сказать, – прервала их перепалку Сомин.

Три пары глаз уставились на нее с разной степенью удивления.

– Ну не покусает же он нас? – Сомин пожала плечами. Но встретиться взглядом ни с одним из них она не смогла и пересела на другой край дивана.

– Конечно, – как всегда, беззаботно отреагировал Джихун. – Давайте послушаем его теорию.

– Это не теория, – стиснул зубы Чуну. – У меня есть достоверные сведения о том, что нечто создает утечку энергии. Нечто мощное вроде ёву кусыль. Ну помнишь, та штука, которую ты таинственным образом потеряла этой весной?

– Я не теряла ее. Это тебе не связка ключей, – огрызнулась Миён.

– Ну, по сути, ты ее потеряла. И понятия не имеешь, что с ней случилось. Но она по-прежнему связана с тобой. Мы все удивлялись, почему ты до сих пор жива, хотя сто дней не питалась энергией. Я думаю, это потому, что твоя бусина больше не в мире смертных.

– Что ты имеешь в виду? – уточнила Сомин. Ей это все не нравилось. Она вспомнила призрачные фигуры, которые видела последние несколько дней.

– Я имею в виду, что бусина находится в царстве призраков. Может, это ничего и не значит, да вот только она все еще связана с Миён, и энергия этой связи создает разрыв.

– Разрыв? – нахмурился Джихун.

– До меня дошли слухи, что мир живых и царство призраков могут пересекаться.

Сомин удивилась. Он об этом знал? Он знал, что по миру ходят призраки? И ничего не сказал? А хотя зачем ему это? Не то чтобы Сомин всем подряд рассказывала о том, что видит странных людей. Тем не менее в животе у нее зародилось странное чувство предательства, как будто она жалела, что Чуну ей не доверился и ничего не рассказал. Когда появилось это желание?

– Связь между кумихо и ее бусинкой очень сильна, – объяснил Чуну. – Если одна находится в мире смертных, а другая – в мире призраков, то энергия связи с бусинкой может повлиять на барьер. Спустя несколько месяцев после того, как эта энергия пробила барьер, возник разрыв, достаточно большой, чтобы призраки проникли в этот мир.

– Так вот почему ты только сейчас нам об этом рассказываешь, – поняла Сомин. – Из-за того, что мы только что видели?

– О чем ты? – спросил Джихун. – Что вы видели?

Беспокойство в голосе лучшего друга заставило Сомин почувствовать себя виноватой. Еще совсем недавно она злилась на Джихуна за то, что он хранил от нее секреты, а теперь и у нее появились секреты от него. Хотела она того или нет.

– Я не придавала этому особого значения. Мне казалось, это никак не связано с Миён. Честно говоря, сначала я подумала, что мне все почудилось, но сегодня возник этот мужчина… И Чуну сказал, что тоже его видел.

– Сомин-а, я тебя не совсем понимаю, – мягко проговорил Джихун. Увидев в его глазах беспокойство, Сомин успокоилась, сделала глубокий вдох и начала все сначала.

– Я начала встречать странных людей. Сначала я подумала, что за мной просто следит какой-то странный парень. – Вдруг, как по мановению волшебной палочки, все сошлось воедино. Волосы с проседью. Потрепанная черная кепка. Ее отец надевал эту кепку каждый раз, когда ложился в больницу, чтобы спрятать залысину. Из-за химиотерапии он лишился половины волос, а другая половина поседела. Но всякий раз, когда он приходил домой, он приносил лакрицы для дочки, словно им было что праздновать. Просто он не хотел, чтобы Сомин волновалась за него.

– Эм, ты так говоришь, будто сталкеры – это нормально. Почему ты никому не сказала? – возмутился Джихун.

– Он не сталкер. Он мой… – Сомин не смогла закончить фразу, но не из-за беспокойных взглядов Джихуна и Миён. – Он призрак. – Как странно об этом рассказывать. Но если она и собиралась рассказать об этом кому-нибудь, то только этим людям. – Потом я увидела в больнице старика, который прошел сквозь стену. И вот сейчас я встретила призрака, который преследует брата. Я просто… Мне нужно это переварить.

– Хочешь сказать, ты видела призраков? – Миён огляделась вокруг, словно ожидая увидеть кого-то прямо сейчас.

– Я пыталась придумать этому другие объяснения, но не могу.

Миён смотрела на Сомин так напряженно, что той захотеть извиниться, как будто она сделала что-то не так, увидев призраков.

– Нет, этого не может быть. – Миён покачала головой. – И даже если это так, как Сомин может их видеть? У нее нет такого зрения, как у Нары.

Сомин никогда не встречала молодую шаманку – бывшую подругу Миён, которая предала ее. Она лишь знала, что Нара могла видеть духов.

– Из-за разрыва призраки стали сильнее, чем должны. Они способны обрести более четкую форму, способны взаимодействовать с нашим миром, – объяснил Чуну. – Не все начнут замечать их сразу: смертные видят только то, что хотят видеть. Вот почему, когда призраки обычно приходят в наш мир, они практически не оказывают никакого эффекта. Но скоро, по мере того как разрыв будет расти и призраки будут прибывать в наш мир, их будет замечать все больше и больше людей. Вероятно, Сомин их видит, потому что она уже знает о нашем мире. Ее разум более охотно принимает то, что предстает перед ее глазами.

– Класс, – пробормотала Сомин. Прямо ирония какая-то. До этого Сомин чувствовала себя бесполезной и лишней в странном кружке паранормальных явлений, в котором состояли ее друзья. Но теперь, когда она могла видеть призраков, она бы с радостью отказалась от этой способности. Классика же: будь осторожным в своих желаниях. – Как нам это исправить?

– Надо вернуть бусину, – ответил Чуну. – Если она будет в мире смертных, то энергия больше не будет влиять на границу между мирами и разрыв затянется сам собой.

– И как нам ее вернуть? – поинтересовалась Сомин.

Чуну покачал головой:

– Я не знаю.

– Если существует разрыв, можем ли мы отправиться в царство призраков? – осведомился Джихун.

– Нет, – проговорила Миён. – В Срединном мире нет места для живых.

– Тогда как мы найдем бусину? – спросила Сомин.

Миён долго молчала. Наконец она подняла глаза.

– Вы, ребята, забываете, что тут две переменные. Удалить бусину из уравнения – не единственное решение.

– О чем ты? – не понял Джихун.

– Если меня здесь больше не будет, то в мире смертных не останется якоря, а значит, разорвется и связь. – Голос Миён пугал своим спокойствием.

– Нет! Не можешь же ты так быстро сдаться. Мы можем найти выход! – возразила Сомин.

– Это самое простое решение. Может быть, этому с самого начала суждено было случиться. Я слишком много раз обманывала смерть, – прошептала Миён.

– Давай-ка притормозим, – остановил ее Джихун. – У нас есть время во всем разобраться.

Чуну покачал головой.

– Нет. Чем дольше разрыв остается открытым, тем хуже. Это позволяет призракам задерживаться в нашем мире гораздо дольше, чем следовало бы. Чем больше они здесь пробудут, тем больше людей начнут их видеть, и тогда они начнут влиять на людей.

– Как? – Сомин вспомнила дикий бред человека на улице.

– Как только люди начнут видеть призраков, они не смогут с этим справиться. В лучшем случае у них немножко поедет крыша, а в худшем… – Чуну сделал паузу. – Это может повлиять на законы самой смерти.

– Сколько у нас времени? – уточнила Сомин.

– Пять дней, может быть, шесть? – предположил Чуну. В выражении его лица скрывалось нечто большее. Как будто он чего-то не договаривал.

– Должен же быть способ найти бусину Миён, – предположила Сомин. – Какой-нибудь талисман. Шаманский ритуал. Вы, ребята, долбаные мифические существа. Вы можете жить вечно, но не знаете, как найти какую-то бусинку лисы? – Она напрягла мозги, пытаясь вспомнить старые истории хальмони Джихуна. О сороках, приносящих хорошие новости. О кроликах, заманивающих тигров в ямы. Но вспомнились ей не сказки, а кое-что из прошлой ночи. Среди хаоса и насилия. Токкэби. И его дубинка. Сомин вдруг осознала, что в сказках это была не просто дубинка. Это был панмани, посох токкэби, и с его помощью можно было призывать предметы. – Панмани.

– Что? – переспросил Джихун, но в глазах Чуну Сомин заметила понимание.

– Посох токкэби, – пояснила Сомин. – С его помощью можно призвать еду и золото, верно? Им ведь можно призвать все что угодно? Здесь-то сказки не врут?

– Я слышала рассказы о панмани, – высказалась Миён, внимательно рассматривая Чуну. – Сработает ли это?

– Можно хотя бы попробовать, – заявила Сомин. – У нас есть одна. Токкэби прошлой ночью…

Чуну покачал головой:

– Нет, она сломана. И ее не вернуть к жизни.

– Проклятие. – Сомин фыркнула. Она-то уж обрадовалась, что нашла выход.

– Мне неприятно поднимать эту тему, но… разве ты не токкэби? – обратился Джихун к Чуну.

– И? – Чуну невозмутимо приподнял бровь.

– Точно! – осенило Сомин. Почему она сама до этого не додумалась? А ведь решение крылось буквально у них под носом! – Разве у тебя тоже нет панмани? Ты же можешь с его помощью найти бусину Миён.

Чуну покачал головой:

– Нет.

– Нет, ты не можешь им воспользоваться? Или нет, ты не хочешь им воспользоваться? – уточнил Джихун.

– У меня его больше нет, – ответил Чуну.

– Больше? Значит, он у тебя все-таки был. Где он сейчас? – допытывался Джихун.

– Не здесь.

– Ладно-ладно, скажи нам, где он, и мы сами сходим! – воскликнула Сомин.

– Нет.

– Почему нет? – Сомин хотелось встряхнуть Чуну. Обычно его было не заткнуть, а сейчас он едва языком ворочал.

– Я не могу туда пойти. – Чуну отвернулся от них. Плечи его сгорбились, словно защищая его. Он уклонялся от ответа.

– Не можешь? Или не хочешь? – предположила Миён.

– Мне жаль, но это невозможно, – отрубил Чуну. – Нам придется найти другой способ.

– Другого способа нет, – возразил Джихун. – Зря мы понадеялись. Ты сказал, что пришел помочь, но ты все такой же эгоистичный придурок. Свали уже.

И Чуну так и сделал. Даже не ответив, он открыл дверь и вышел.

– Джихун-а! – отчитала друга Сомин. – Вот приспичило тебе это сказать?

– Что? Он никогда меня не слушает. Откуда мне было знать, что сейчас послушается?

Сомин покачала головой и погналась за Чуну.

Она догнала его у лифтов.

– Не можешь же ты просто взять и уйти!

– Я не вижу смысла оставаться. Вы мне не доверяете. Мне нечего вам предложить. Зачем я там нужен? – Чуну даже не взглянул на нее.

В тот момент, казалось, им нужно было обсудить куда больше, чем то, что только что произошло. Но сейчас Сомин не могла об этом думать. Она знала, что если Чуну уйдет, то шанс спасти Миён исчезнет вместе с ним.

– Пожалуйста! Твой панмани может быть единственной надеждой на спасение Миён, – взмолилась Сомин.

– А может и не быть. – Чуну наконец взглянул на нее. – А даже если бы и был, то за ним нельзя просто взять и пойти. Это небезопасно.

– Почему?

Чуну покачал головой.

– Я не могу рассказать.

– Пожалуйста, Чуну. Я бы не стала просить об этом для себя, но речь о Миён. Мы нужны ей. У нее отняли все. У нее никого нет.

– И это моя вина, да? Это ты пытаешься сказать? – Чуну отвернулся от Сомин, но не ушел. Он отошел на несколько шагов, а затем вернулся, потирая лицо руками.

– Я не говорю, что… – начала Сомин, но Чуну поднял руку. Он закрыл глаза, и показалось, что он ведет внутреннюю войну с самим собой.

– Да ну проклятие, – пробормотал Чуну, и Сомин поняла, что выиграла. – Что ж, давай вернемся, раз уж решили с этим разобраться. Но поверь, это будет невесело. Уж это я могу тебе гарантировать.

– Спасибо, – поблагодарила Сомин, но Чуну уже ушел в глубь коридора, и ей пришлось бежать трусцой, чтобы поспеть за его широкими шагами.

Он остановился перед ее квартирой.

– Просто открой дверь, пока я не передумал.

16

Миён встала: ей нужно было подвигаться. Нужно было что-то сделать со скопившейся внутри тревожностью.

– Мы что-нибудь придумаем, – успокаивал ее Джихун.

– Я что-нибудь придумаю, – поправила его Миён.

Джихун встал и взял Миён за руку, останавливая ее.

– Когда до тебя уже дойдет, что тебе больше нет нужды сражаться со всем в одиночку?

– Когда дорогие мне люди не будут рисковать собой из-за моих ошибок, – отрезала Миён, высвобождая руку.

Прежде чем Джихун успел ответить, вернулась Сомин вместе с Чуну.

– Если мы собираемся сделать это, то вам нужно кое-что знать, – с ходу начал Чуну. – Во-первых, нет никакой гарантии, что панмани сможет призвать бусину Миён. Магия не всемогуща, у нее есть пределы. Токкэби обычно используют посох, чтобы из тайника поблизости наколдовывать богатства или еду – в общем, мелкие, несущественные вещи. Я никогда не слышал, чтобы кто-то пытался призвать что-то из другого мира. И я никогда не слышал, чтобы кто-то призывал что-то столь могущественное, как ёву кусыль. Так что велика вероятность, что это не сработает.

Сомин открыла было рот, но Чуну покачал головой, прерывая ее.

– Кроме того, я не использовал свой панмани с тех пор, как стал токкэби. Я не знаю, хватит ли у меня навыков, чтобы помочь Миён найти ее бусинку.

– Другой надежды у нас нет, – заметила Миён.

– Я знаю, но даже в лучшем случае это очень призрачная надежда, – напомнил Чуну.

– Но ты ведь пойдешь за ним? Ты хотя бы попытаешься? – спросила Сомин.

– Я уеду завтра утром, – ответил Чуну.

– Почему? – не понял Джихун. – Ты же сам сказал, что у нас всего несколько дней. Почему не поехать сегодня?

– Мне нужно сначала подготовиться, – неопределенно откликнулся Чуну. – И раз уж я взялся, то значит, вы должны мне довериться. Никаких сомнений в том, что я делаю.

– По рукам, – согласилась Сомин.

– Я еду с тобой, – заявила Миён.

– Ты уверена, что готова? – засомневалась Сомин.

– Конечно, – проговорила Миён, но ее голос потерял былую силу и уверенность.

– Без тебя я разберусь со всем быстрее, – попытался отказаться Чуну.

– От этого зависит моя жизнь, – отрезала Миён. – Я должна сделать хоть что-то.

Вместо ответа Чуну толкнул ее в плечо. Миён покачнулась назад и плюхнулась на диван.

– Ты слишком слаба. А мой панмани очень далеко, – проговорил Чуну. – Тебе придется довериться мне, нравится тебе это или нет.

– Ладно, у меня разболелась голова. Пойду прилягу. – Миён знала, что говорит как капризный ребенок, но ей не очень-то хотелось обсуждать, насколько она сейчас слабая и бесполезная.

Поэтому она вбежала в спальню и закрыла за собой дверь.

Она злилась на себя за слабость и устала надеяться, что другие люди решат ее проблемы. Прямо как ее мать. Она всегда видела в себе свою мать.

– Миён, – в комнату проскользнул Чуну.

– Обычно, когда у тебя перед носом закрывают дверь, люди хотят, чтобы ты остался по другую сторону, – съязвила Миён.

– Сама знаешь, я никогда не понимал намеков, – улыбнулся Чуну.

– Да знаю, – пробормотала она.

Чуну стоял у двери, не двигаясь, боясь пройти дальше в комнату, но и не уходя. Казалось, он о чем-то размышлял, поэтому Миён наконец закатила глаза и спросила:

– Ну что?

– Ты должна кое-что знать, – наконец начал он.

Миён гадала, что за игру затеял Чуну. Ей не верилось, что он решил ей помочь и отправиться на поиски своего панмани: наверняка он что-то знает и потом воспользуется этой информацией, чтобы надавить на нее. Миён задавалась вопросом, какую цену он потребует за то, что собирался сказать.

– Есть причина, по которой я знаю о разрыве, – признался Чуну.

– Да-да, один из твоих таинственных конфиденциальных источников, – отмахнулась Миён. – Помню я о твоей политике конфиденциальности.

– Да, только на этот раз она неприменима, – возразил Чуну. – Я пообещал помочь тебе и думаю, что ты заслуживаешь кое-что знать, тем более что это неслабо влияет на твою жизнь. Или по крайней мере на ее длительность.

– Что ты имеешь в виду? – Миён почувствовала, как в груди у нее все затрепетало в тревожном ожидании.

– О разрыве мне рассказал чосын саджа. Потому что этот разрыв влияет на порядок смерти.

– Жнец? – прошептала Миён и почувствовала такую слабость в коленях, что ей пришлось сесть на кровать. – Он придет за мной?

– Жнец? – воскликнул Джихун с порога.

– Неужели никто в этом доме не уважает право на частную жизнь? – пожаловалась Миён.

– Я бы уважал, если бы не знал вас двоих и вашу привычку хранить опасные секреты, – заспорил Джихун.

– Где Сомин? – спросил Чуну.

– Ее мать только что вернулась домой. Сомин помогает ей разобрать продукты.

– Так давайте и их сюда позовем? Раз уж у нас вечеринка, – съязвила Миён.

– Расскажи мне о жнеце, – повернулся Джихун к Чуну.

– Нечего особо рассказывать. Он пришел из-за разрыва между мирами. Но мы все исправим до того, как у них появится повод забрать Миён.

– Вот почему ты сказал, что у нас мало времени, – понял Джихун.

– Времени мало, но мы все исправим, – сказал Чуну. – Я не даю обещаний, которые не могу сдержать.

– Тогда я поеду с тобой на поиски посоха, – решил Джихун.

– Что? Нет! – Миён снова встала.

– Пожалуйста, дай мне это сделать. – Джихун взял ее за руку. – После всего, что ты сделала для меня прошлой весной.

– Наши отношения – это не соревнования «кто кого спасет», – нахмурилась Миён. – Ты мне ничего не должен.

– Но я хочу это сделать, – настаивал Джихун. – В этом мире еще есть люди, которые любят тебя.

– Только не надо использовать этот аргумент против меня же, – недовольно сказала Миён.

– Что? Чтобы я использовал что-то против тебя? – Джихун усмехнулся. – Что-то не припомню за собой такого. Я слишком очарователен и добродушен для столь подлых игр.

– Я не шучу, – заметила Миён.

– Конечно, не шутишь, речь идет о твоей жизни. Я отношусь к ней очень серьезно.

– И я серьезно говорю тебе, что ты не пойдешь. Я не прощу тебя, если ты это сделаешь. – Своим жестким ответом Миён явно пыталась поставить точку в споре.

– Но…

– Брось ты это. – Чуну положил руку на плечо Джихуна. – Этот бой тебе не выиграть.

Джихун стряхнул его ладонь, но спорить больше не пытался.

– Я уеду утром, – сказал Чуну. – Отдыхай, Миён, и не волнуйся.

Миён посмотрела на него, и если бы она не знала Чуну, то сказала бы, что увидела искреннюю озабоченность на его красивом лице.

– Я перестану волноваться, когда мы найдем мою бусинку.

17

Обычно, когда Чуну отправлялся в путешествие, он просто заказывал билеты бизнес-класса на тот вид транспорта, который ему хотелось. Может быть, бронировал пятизвездочный отель. Если было время, заказывал столик в хорошем ресторане.

Но сегодня требовалось добраться быстро, а значит, путешествовать надо было налегке.

День еще толком не начался, а Чуну уже был зол, что пришлось проснуться в такую рань во вторник. Но что поделать: сам на это подписался.

Он заранее забрал со стоянки свою машину – ярко-желтый «Порше-911», одним только видом требовавший штрафов за превышение скорости, но такой любимый. Уж если придется часами ехать через всю страну, то хотя бы стильно.

Услышав стук в парадную дверь, Чуну открыл ее и увидел Сомин. Какое-то дежавю: буквально позавчера вечером она так же появилась у него на пороге, и внезапно Чуну вспомнил продолжение вечера… Хорошо хоть не покраснел, иначе бы это выдало его с потрохами.

– Что ты здесь делаешь? – поинтересовался он. – Решила поехать со мной?

– Нет, я хотела поговорить с тобой наедине. – Сомин вошла в прихожую.

Губы Чуну растянулись в улыбке, и он, не удержавшись, кинул взгляд на дверь в библиотеку.

– Вот как?

– Только о пошлостях и можешь думать, – закатила глаза Сомин. – Мне нужно попросить тебя об одолжении.

– Какого рода одолжении? – пошевелил Чуну бровями.

– Можешь ты хоть минуту побыть серьезным?!

Разочарование в ее голосе не обеспокоило бы Чуну, но он услышал за ним страх и протрезвел.

– Хорошо, что тебе нужно?

– Я знаю, что Джихун поедет с тобой, несмотря ни на что, – заявила Сомин.

– Миён против.

– Ага, только вот о чем бы они ни говорили, слушать он ее не стал. Он сказал мне, что настроен решительно.

– Тогда почему ты здесь? Почему бы тебе не попытаться поговорить с ним напрямую?

– Я пыталась, – сказала Сомин. – Но он же упёртый… – Она умолкла и вздохнула.

Интересно, подумал Чуну, осознает ли она, что она такая же упрямая, как и ее лучший друг? Они все равно что две горошины в до бесячки упрямом стручке.

– Поскольку он настаивает, что поедет с тобой, – продолжала Сомин, – мне нужно, чтобы ты пообещал о нем позаботиться. Только так, чтобы я тебе поверила.

Чуну чуть не рассмеялся. Сомин и правда думала, что, что бы между ними ни произошло, она никогда не сможет доверять ему всерьез. Чуну это только больше раззадорило: он докажет ей, что она неправа. А сейчас ему даже не придется врать, ведь он твердо намерен был защитить Ан Джихуна. Он ни за что не потерял бы лицо, позволив смертному умереть рядом с ним. К тому же, возможно, Чуну иногда нравился Джихун. Конечно, Джихуну об этом знать не стоит. Из них же вышли такие замечательные заклятые друзья.

– Я позабочусь о нем, – пообещал Чуну. – Если я даю обещание, я его выполняю. Именно потому я до сих пор держусь в бизнесе.

Сомин кивнула:

– Спасибо тебе. И, пожалуйста, не говори Джихуну, что я просила тебя присмотреть за ним. Он ужасно разозлится.

– Ну и что? – не понял Чуну. – Ты же его подруга.

– Ему не понравится, что я говорила о нем с тобой за его спиной.

– Неужто я настолько не нравлюсь Джихуну, что он не хочет, чтобы ты говорила о нем со мной? – спросил Чуну.

– Дело не только в тебе, – ответила Сомин. То есть, взбесился Чуну, все-таки частично дело было в нем? – В последнее время Джихуну кажется, что он ничего не контролирует.

– Ну, можно ли его винить? – пожал плечами Чуну. Даже он считал, что Ан Джихуна постигла целая лавина неудач за те несколько месяцев, что они были знакомы. Чуть не погиб. Миён тайно вложила в него свою лисью бусину, чтобы спасти ему жизнь. Эта же лисья бусина чуть не убила его. Потерял свою бабушку. А теперь теряет дом своего детства. Если бы Чуну волновали подобные вещи, ему было бы жаль парня.

– Значит, если бы он узнал, что ты просишь меня о чем-то за его спиной, то он почувствовал бы, будто ты лишаешь его контроля? Чушь собачья, – возмутился Чуну. – Он бы забеспокоился, что ты из-за него страдаешь.

– Я не страдаю. Просто немного волнуюсь, но я с этим справлюсь.

– Ты ведь постоянно это делаешь, да? – Чуну задумался. – Хоронишь собственные чувства и ставишь его выше себя. Это вредно для здоровья. Иногда нужно быть честной с людьми. Так жить намного проще.

– Хочешь сказать, ты поэтому такой честный? – приподняла бровь Сомин.

– Что случилось? – Чуну не дал ей сбить себя с толку. – Что такого произошло, что ты все время ставишь интересы Джихуна превыше своих?

– С чего ты решил, будто что-то случилось?

– Я хорошо разбираюсь в людях.

– Это не твое дело, – отрезала Сомин.

А еще Чуну вовремя понимал, когда человек вряд ли ему откроется. И Сомин захлопнулась, подобно банковскому хранилищу.

– Ладно, можешь ничего не рассказывать, – махнул он рукой. – Но ты точно знаешь, почему отдаешь ему так много себя, и, возможно, тебе пора подумать, хорошо ли это для вас обоих.

– Ты сам не знаешь, о чем говоришь. – Сомин опустила голову, но Чуну успел увидеть блеск слез в ее глазах.

– Мне не нравится видеть тебя несчастной, – признался Чуну. – Во что тебе, возможно, будет трудно поверить. Но поверь хотя бы, что я наблюдателен. Я вижу, что ты скрываешь собственное несчастье, чтобы сосредоточиться на Джихуне, и это гложет твою душу. – Чуну протянул руку и поймал пальцем одну из ее слезинок. Сомин оттолкнула его и вытерла лицо рукавом. Должно быть, она решила так показать раздражение, но Чуну только захотелось обнять ее. Откуда взялось это желание защищать ее? Чуну знал, что Сомин не нуждается в его защите. Но если бы он мог защитить ее, принесло ли бы это ему какое-то удовольствие, как если бы он каким-то образом проявил себя? Но перед кем?

– Ты такой драматичный, – закатила глаза Сомин. – «Гложет твою душу»! Мы не в стихотворении Эдгара Аллана По.

– Ах, какая хорошая отсылка, – улыбнулся Чуну. – А ты внимательно слушаешь на уроках.

– Я знаю, что ты делаешь, – раскрыла его Сомин. – Ты пытаешься отвлечь меня от моих забот своими надоедливыми поучениями.

– И как, получилось? – криво усмехнулся Чуну.

Она выдавила улыбку, и он понял – получилось.

18

– Хочешь кофе? – спросил Чуну, и от такой внезапной смены темы Сомин растерянно моргнула. – Давай я сделаю тебе латте.

Чуну направился на кухню, и Сомин ничего не оставалось, как последовать за ним. Ее взгляд скользнул к двери в библиотеку.

– Я пришла сюда не пообщаться, – напомнила Сомин.

– Конечно, не для этого. – Чуну включил кофемашину. Он подал Сомин кружку, но, когда та потянулась за ней, не выпустил ее из рук. – Чего ты хочешь достичь в жизни?

– О чем ты? – Сомин нахмурилась.

Чуну пожал плечами и наконец отдал ей кружку.

– Меня как-то раз об этом спросили. Я думаю, имеется в виду твое самое тайное и эгоистичное желание.

– Я хочу уехать, – призналась Сомин. Ее удивило, что эти слова слетели с ее губ. Она никогда не думала, что произнесет их вслух. Как будто, говоря о своем желании, она только больше его разжигает. А она так долго ждала, пока оно не потухнет.

– Куда бы ты поехала? – Чуну взял другую кружку и сделал глоток.

– Не знаю, – проговорила она. – Просто куда-нибудь, лишь бы не оставаться здесь. Куда-нибудь, где я могла бы испытать что-то новое.

Чуну улыбнулся.

– Кажется, я понял, что ты имеешь в виду. Это не так уж эгоистично. По-моему, это хорошее желание.

Сомин покачала головой и поставила кружку на стойку. Она вдруг почувствовала себя слишком взбудораженной для кофе.

– Вот, собственно, и все. Все желание. Оно никогда не исполнится. Я никогда не смогу бросить маму и Джихуна одних.

– Я думаю, ты их недооцениваешь. Вы все можете некоторое время прожить друг без друга.

– Тебе не понять, – заявила Сомин.

Ее слова, похоже, огорчили Чуну. Он опустил глаза.

– Возможно, ты права.

Неужели она его обидела? Так странно считать, что у него есть… ну, чувства. Но было нелепо думать, что ее слова имели над ним какую-то власть. Тем не менее Сомин почувствовала грызущее чувство вины, а она ненавидела кого-либо обижать, если только не делала это намеренно.

– Ты поступаешь храбро, помогая Миён, – сказала Сомин, надеясь, что это улучшит настроение Чуну.

– Чего это ты вдруг меня хвалишь? – удивился он.

Сомин пожала плечами:

– Даже если ты меня раздражаешь, я вполне могу признать, что иногда ты делаешь что-то хорошее.

Чуну рассмеялся:

– О, не волнуйся, мне твои комплименты не нужны. Я знаю, что никогда не делаю ничего хорошего. У меня гораздо лучше получается быть плохим. – Он подмигнул, и у Сомин внутри все сжалось.

– Ты так говоришь, будто это хорошо.

– Ну, я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь жаловался, – хитро усмехнулся он.

– Знаешь, есть только три типа людей, которые настолько поглощены собой: придурки, безнадежные растяпы и люди, пытающиеся скрыть какую-то боль.

Глаза Чуну на мгновение потемнели и стали пустыми, но затем он снова налепил свою суперяркую улыбку с легким оттенком насмешки.

– Дай-ка угадаю. Ты убедила себя, что я третий тип, и собираешься спасти меня от моих демонов.

– Ну, ты наполовину прав, – признала Сомин, не давая ему подловить ее. – Я действительно думаю, что ты третий тип. Но я пока не определилась, заслуживаешь ли ты спасения. Может быть, ты сам виноват в своих бедах.

Сомин ждала вспышки негодования на его лице – и она ее получила, но ту так быстро сменил намек на что-то болезненное, что мимолетнее чувство победы сразу померкло.

– А что, если я попрошу тебя это сделать? – Его голос был мягким, как бархат, но в нем слышалась странная серьезность.

– Что? – перепросила Сомин, не уверенная, правильно ли она расслышала.

– Что, если я попрошу тебя спасти меня? – Чуну смотрел на нее так пристально, что, казалось, скоро просверлит в ней дыру. – Ты бы спасла?

– Ты, наверное, шутишь, – выдохнула она, не зная, что ответить.

Чуну широко беспечно улыбнулся, и напряжение развеялось.

– Ты слишком хорошо меня знаешь.

Прежде чем Сомин успела ответить, зазвонил дверной звонок. Чуну направился в прихожую, но Сомин остановила его.

– Не говори ему, что я приходила.

– Оставайся здесь и жди, пока мы не уйдем, – скомандовал Чуну.

– Ты не расскажешь ему, о чем мы говорили? – Сомин озабоченно нахмурилась.

– Я дал тебе слово, – напомнил Чуну. – Не важно, насколько глупым мне это кажется.

Дверной звонок нетерпеливо зазвонил еще раз и еще.

– Я доверяю тебе, – сказала Сомин, пытаясь найти хоть какие-то признаки сомнения на его лице. Но оно было спокойным, непроницаемым.

– И я уверен, что для тебя это чертовски трудно. А теперь, если ты не хочешь, чтобы Джихун узнал о твоем маленьком секрете, оставайся здесь и сиди тихо.

Сомин кивнула, и Чуну направился к входной двери.

– Ах, Ан Джихун, и почему я тебе не удивлен? – поприветствовал Чуну, открывая дверь, и на мгновение Сомин подумала, что токкэби собирается сдать ее.

– Я иду с тобой, – заявил Джихун.

– Я так и думал, – ответил Чуну. – Ну, пойдем, не будем терять время на пороге.

– Ты не станешь меня переубеждать? – удивился Джихун.

Сомин чуть не выругалась. Чуну вел себя слишком беспечно.

– Я мог бы попытаться, но тогда мы минут двадцать потратим на обсуждение: стоит тебе со мной ехать, не стоит. Я бы сказал, что дело касается жизни Миён, а она прямо сказала тебе не вмешиваться. Или что я быстрее доберусь один. Или что ты понятия не имеешь, насколько опасно там может быть.

– Звучит так, словно ехать мне не стоит, – сказал Джихун.

– Что ж, а ты умнее, чем я думал. Тогда пошли. Мы уже потратили впустую три минуты на этот недоспор.

Сомин услышала шарканье, а затем дверь со звоном закрылась. Она осталась одна – беспокоиться, не совершила ли она ошибку, позволив Джихуну пойти с Чуну.

19

Миен снова оказалась у дерева мэхва. На коре был выцарапан большой крест, напоминавший указатель на карте сокровищ. Туман висел такой густой, что и на метр ничего не было видно. Но Миён знала, что Йена где-то рядом. Она чувствовала.

– Мама, что все это значит? Это просто сон или ты действительно здесь?

Из тумана вышла Йена. Ее лицо было пустым, безэмоциональным, но Миён все еще убеждала себя, что видит в его чертах гнев.

– Ты правда хочешь получить ответ на свой вопрос? – спросила Йена, и на этот раз в ее глазах мелькнула какая-то искра.

– Я не знаю. – Если Чуну говорил правду, то неужели мама преследует ее? Миён знала, что квисины были лишь тенью самих себя при жизни. И чем дольше они оставались в мире смертных, тем больше теряли свою человечность. Но, может быть… поскольку Йена с самого начала не была человеком… Может быть, она была другой?

– Что-то еще тебя беспокоит, дочь моя. Расскажи мне. – Йена протянула руку и провела пальцами по щеке Миён; они были холодны как лед.

– Моя бусинка, – ответила Миён. – Ты знаешь, где она?

– Это твоя жизнь, и ты отвергла ее. – Йена посмотрела на дочь свирепо и обвинительно.

– Я не хотела этой жизни, – покачала головой Миён.

– Значит, ты отвергаешь жизнь, за которую я боролась? Жизнь, за которую я умерла? – Йена заговорила громче, стиснув зубы от едва сдерживаемой ярости.

– Нет, прости меня. Прости, – быстро извинилась Миён.

Йена успокоилась, и на ее лице заиграла легкая улыбка. Перемена была столь внезапна, что сердце Миён не успело восстановить ритм и бешено колотилось.

– Дочь моя. Скажи мне, что тебя беспокоит.

Миён нахмурилась, замешательство смешалось с ее тревогой.

– Я… я не знаю.

– Скажи мне. – Глаза Йены сузились от гнева.

– Чуну, – быстро призналась Миён. – Я не знаю, могу ли я доверять ему, но мне кажется, что только он может сейчас мне помочь.

– Эти мальчики понятия не имеют, что их ждет.

От этих слов по спине Миён пробежала дрожь.

– Что ты имеешь в виду?

– Он столкнется с тем, чего больше не сможет отрицать.

– Ты несешь чушь, мама.

– Они приближаются к врагу, который ждал своего шанса.

– Если ты знаешь, что должно произойти, скажи!

У Миён защемило в груди, она не могла нормально вдохнуть.

– Я не знаю будущего.

– Пожалуйста, просто скажи мне, что за опасность.

Миён лихорадочно потянулась к матери, но ее ладонь прошла сквозь воздух. Там, где раньше была рука ее матери, клубился дым. Йена начала растворяться в небытии, как пыльца на ветру.

– Нет, мама! Мне нужен ответ! – настаивала Миён.

Но Йена уплыла, поднявшись в воздух, прямо как в ту ночь, когда она умерла на руках Миён.

– Мама! – Миён резко проснулась и попыталась отпихнуть нечто давящее на нее, пока не поняла, что это руки. И принадлежали они обеспокоенной Сомин.

– Кошмар? – спросила Сомин, присаживаясь на край кровати.

– Все в порядке, – отмахнулась Миён. – Где Джихун?

Сомин молчала слишком долго. В голове Миён снова зазвучали слова Йены: «Эти мальчики понятия не имеют, что их ждет… Они приближаются к врагу, который ждал своего шанса».

– Они приближаются, – прошептала Миён сама себе.

– Что? – не поняла Сомин.

– Джихун поехал с Чуну, да?

– Да, и прежде чем ты что-нибудь скажешь – я пыталась отговорить его.

– Надо было отговаривать старательнее! – Миён боролась со смесью гнева и страха.

– Ты же знаешь, каким упрямым может быть Джихун.

– И я знаю, что однажды он уже чуть не умер из-за меня. Я не собираюсь снова рисковать его жизнью.

– Он не собирается умирать. Чуну о нем позаботится.

Миён вгляделась в Сомин, ища в ее словах насмешку, но не нашла его.

– Ты, кажется, по-другому запела, когда речь заходит о Чуну. Почему это?

– Потому что я должна доверять ему. Другого варианта я не вижу прямо сейчас.

– Ну, прямо сейчас мне нужно побыть одной, – сказала Миён. – А потом я пойду к Чуну и буду ждать их там.

– Я пойду с тобой.

Миён хотела возразить, но она знала, что на самом деле Сомин ни в чем не виновата.

– Ладно, только дай мне немного времени собраться.

– Хорошо, – в голосе Сомин ясно слышалось беспокойство, пусть даже она и согласилась выполнить просьбу Миён.

Оставшись одна, Миён прислушалась к тишине в комнате. Она ничего не услышала. Только свое прерывистое дыхание.

Откуда Йена могла знать? Что это за сны? Чуну сказал, что Миён связана с царством призраков. Могло ли это означать, что Йена действительно навещает ее?

– Мама? – позвала Миён вслух. – Ты здесь?

Она ждала, не зная, хочет ли получить ответ.

Но никто не пришел.

20

Чуну было не привыкать к напряженному молчанию. Он умел абстрагироваться, так что обычно подобные ситуации его не обременяли. Но присутствие Джихуна тяготило, его трудно было игнорировать. Поэтому Чуну решил действовать.

– Мне нравится водить машину, чувствовать ее мощь в руках, – размышлял Чуну, нажимая на газ, чтобы обогнать внедорожник. – Автомобили – великолепное изобретение. Иногда я задаюсь вопросом, понимают ли вообще люди, как им повезло, что машины существуют.

– Ты это к чему? – удивился Джихун.

– Решил, что было бы неплохо узнать друг друга получше. Ну знаешь, у нас ведь так много общих друзей.

Джихун усмехнулся:

– Друзей? И с кем ты дружишь?

Чуну приложил руку к воображаемой ране в сердце, хотя под его ладонью действительно запульсировала боль.

– Как ты жесток! Ты же знаешь, как я забочусь о нашем Чханвани. И Миён для меня вроде младшей сестры. И Сомин… – Он сделал паузу, не зная, как обозначить их отношения.

– А Сомин тебе кто? – поинтересовался Джихун.

– Мы пока исследуем друг друга, – пожал плечами Чуну.

– Почему она тебя так интересует? У тебя с ней нет ни единого шанса.

Обычно в подобной ситуации Чуну выглядел бы самодовольным. Тем более зная, что он уже сделал то, что, по словам человека, никогда не произойдет. Но вместо этого он напрягся.

– Ты действительно так думаешь? – спросил Чуну, возможно, слишком серьезно, потому что Джихун бросил на него растерянный взгляд.

– Я имею в виду, ты просто не в ее вкусе, – уже не так резко пояснил Джихун.

– И какие же парни в ее вкусе? – поинтересовался Чуну, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно. Уставившись на дорогу, а не на Джихуна.

– Почему тебя это волнует? Ты пристаешь к ней только для того, чтобы позлить ее. Это просто одна из твоих странных игр токкэби.

– Ты думаешь, больше я ничего не делаю? Связываюсь с людьми лишь ради развлечения?

– Ну… – Джихун сделал вид, что обдумывает ответ, затем решительно кивнул: – Да. Да, я действительно думаю, что именно этим ты и занимаешься. Хочешь сказать, я неправ?

Чуну нахмурился: в словах Джихуна была доля правды. Миён всегда утверждала, что Джихун куда более наблюдательный, чем казалось, и Чуну начинал подозревать, что так оно и есть.

– Отчасти ты прав, но я не всегда так поступаю. Иногда я искренен.

– Ну, в это трудно поверить. – Джихун пожал плечами. – Может быть, если бы ты тратил столько же времени на честные разговоры, сколько ты тратишь на то, чтобы рассказать всем, какой ты крутой…

– Грубиян, – перебил Чуну.

– Зато честный. – Джихун проницательно улыбнулся. – Послушай, я ничего не имею против тех, кто держит чувства при себе. В конце концов, мы все так поступаем. Но ты всегда ведешь себя так, будто тебе плевать на всех, кроме себя. Так что же нам остается делать, кроме как поверить в это?

Чуну сердито нахмурился. Он слышал, что Джихун нередко рубит правду-матку. Мальчик, который ненавидит ложь. А Чуну-то думал, что Миён преувеличивала.

– Хорошо, давай поговорим начистоту, раз уж мы с тобой не в поход расслабиться едем.

– А походы вообще бывают расслабленными? – пробормотал Джихун, и Чуну невольно улыбнулся. Он нередко думал, что, встреться они как-то иначе, возможно, они с Джихуном и поладили бы. Жаль, действительно жаль, что им уготована судьба заклятых друзей.

– Гора, на которую мы направляемся, – не просто гора.

– А что тогда? Твое логово зла?

– Что? Нет, ты фильмов пересмотрел. – Чуну понял, что проще будет сказать все как есть. – На ней обитает сансин, который меня недолюбливает.

– Сансин? Типа бог? – Джихун повернулся и уставился на Чуну.

– А бывают какие-то другие сансины?

– Почему он тебя ненавидит?

– «Ненавидит» – слишком сильное слово. Он просто не очень-то меня любит. И, честно говоря, он мне тоже не шибко нравится.

– А можно объяснить поподробнее? – спросил Джихун. – Нужно ли мне знать что-нибудь еще?

– Нет, – ответил Чуну. И он не врал. Больше Джихуну ничего не нужно было знать. Чуну и так рисковал, возвращаясь в это место. Место, где все началось. Место, где была она.

– Если он бог, то разве он не узнает, что ты на его горе?

– Даже способностям сансина есть предел. Именно поэтому мне нужно было подготовиться вчера. Вот. – Открыв центральную консоль, Чуну достал пуджок и протянул Джихуну. – Это должно помочь скрыть наше присутствие.

– О, отлично, только пуджоков нам и не хватало, – огрызнулся Джихун, но взял желтую развевающуюся бумажку и осторожно положил в карман.

– Просто будь осторожен, пока мы на горе, и держись поближе. Мы забираем мой панмани и сразу же спускаемся вниз. Никаких крюков. Никаких задержек.

– Меня устраивает, – кивнул Джихун.

Впервые Чуну встретил Синхе на рынке.

Мать и сестра Чуну вытащили его туда, чтобы он таскал за них покупки. Хотя мать уверяла его, что она лишь хочет показать всем женщинам, какой у нее учтивый младший сын.

Он бы ей поверил, не будь у нее другого сына, который многого добился. Незачем было хвастаться вторым, бесполезным сыном. Мать просто хотела, чтобы кто-нибудь носил ее покупки. С другой стороны, она по крайней мере не имела ничего против его компании. Так что Чуну просто смирился.

До войны в их городе встречались разные люди: бедные и богатые, зажиточные и не очень. Теперь же между бедняками и богатеями не было ничего. Если ты не был дворянином, значит, ты был рабом. Лишь на рынке эти два слоя общества смешивались.

Семья Чуну кое-как держалась в рядах благородного сословия. Его родителей всегда беспокоило их место в обществе и то, как бы сохранить шаткие притязания на благородство.

Чуну едва заметил девушку в толпе окружавших ее мужчин.

Он с трудом смог разглядеть ее светлую кожу, длинные и распущенные волосы цвета воронова крыла. Прическу она носила не аристократическую, но все еще держалась с изяществом и благородством. А окружавшие ее мужчины происходили из самых знатных домов города. Ее одежда была сшита из тонкого шелка, раскрашенного ярко, но недостаточно, чтобы отвлечь внимание от ее прекрасной улыбки.

Затем она подняла взгляд и посмотрела на Чуну. Минуло мгновение – и вот ее снова поглотила толпа поклонников.

Чуну почувствовал, как его тянет к ней, но мать положила руку ему на плечо.

– Пойдем, Чуну, на этой улице есть еще продавцы.

Он вытянул шею, чтобы еще раз взглянуть на девушку, но та исчезла.

И нашла его позже.

Когда он ждал, пока его мать и сестры закончат рассматривать обувь, к нему подошла девушка.

– Вы из тех, кто чаще наблюдает, чем принимает участие. – Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

– А вы из тех, кто, кажется, не может и шагу сделать, не привлекая слишком много внимания.

Она тихонько хихикнула и посмотрела на небо, любуясь воздушным змеем в вышине.

– Я завидую этому воздушному змею. Как прекрасно и свободно, должно быть, чувствует он себя, в полном одиночестве паря в небе.

– Но его удерживает веревка. Можно ли на самом деле считать это свободой? – ответил Чуну.

Она кивнула в знак согласия и спросила:

– Чего вы хотели бы достичь в жизни?

Он удивился вопросу, но из вежливости не мог не ответить:

– Мне бы хотелось быть свободным от давления общества. Чтобы я мог быть тем, кем хочу, не оглядываясь на желания семьи и других людей. У меня простое лицо, и моя семья хочет, чтобы я стал ученым, однако меня больше интересует искусство.

– Вы хорошо рисуете?

– Великолепно. Если хотите, я мог бы что-нибудь для вас нарисовать.

– Не могли бы вы нарисовать меня? – спросила она.

Чуну потерял дар речи, поэтому просто кивнул.

И вот они начали проводить время вместе. Он тайком выбирался из дома, чтобы встретиться с ней в ближайшем лесу. Она сказала, что так будет проще – подальше от городской суеты. В лесу хватит и места, и уединения, чтобы закончить картину.

Семья Чуну никогда не замечала его отсутствия, только если ему не нужно было помочь с работой по дому. Так что ему ничего не стоило проводить много часов вдали от глаз родных.

И пока он писал картину, они влюбились друг в друга.

Он возлюбил ее под небом с молодой луной, освещенным только звездами. В ту ночь он предложил ей выйти за него замуж. Когда она согласилась, он привел ее домой, чтобы познакомить с семьей, но те только посмеялись над ним. Они сказали, что такая красивая леди ни за что не захочет выйти за него – невзрачного, нервного, посредственного. Он всегда витал в облаках, а мог бы работать и получить пост, которым его семья гордилась бы.

Кроме того, сыну дворянина, пусть даже и второму, не годилось заниматься искусством.

Чуну поклялся оставить свою семью, как только женится. Ему больше не было нужды терпеть их презрение, ведь у него была Синхе. Он снял маленькую комнатку и ждал дня, когда сможет сочетаться браком со своей невестой.

Но этому не суждено было случиться. Он умер, так и не дождавшись свадьбы.

21

Сомин третий раз подряд открыла шкаф на кухне Чуну, ничего оттуда не вынимая. Раз за разом она открывала его лишь для того, чтобы забыть, что делает, и снова закрыть. Через пять минут она вспоминала, что ей было нужно, снова открывала шкаф и сразу же все забывала.

Обычно она не была такой рассеянной. Забывчивостью отличалась скорее ее мама. Но у Сомин было о чем подумать. Ее снедало не только беспокойство о Джихуне – и о Чуну, хоть и меньше (по крайней мере, так она себе говорила), – но и еще что-то, разъедающее ее и без того натянутые нервы.

Когда Чуну обвинил ее в том, что она жертвует своим комфортом ради Джихуна, в его словах была доля правды – и ее это ужасно бесило. Сомин провела большую часть дня, пытаясь убедить себя, что все это чепуха, но проклятый токкэби был прав.

Ей было невыносимо вспоминать те времена, когда и она, и Джихун потеряли отцов. Можно было бы подумать, что их сблизила общая травма. Но на самом деле она-то и не могла их сблизить. По воле судьбы или, возможно, по трагической прихоти богов похороны отца Сомин пришлись на тот же день, когда арестовали отца Джихуна. Поэтому в день, когда она больше всего нуждалась в лучшем друге, его рядом с ней не было.

У них обоих больше не было отцов, но по разным причинам. Пусть Сомин еще была маленькой, она уже понимала, насколько жестоко обращались с Джихуном родители. И хотя Джихун никогда не говорил этого вслух, она знала, что под крышей отца ему жилось ужасно. Жизнь с хальмони была для него настоящим чудом – наконец-то Джихун почувствовал настоящую любовь. Сомин никогда не приходилось задаваться вопросом, любят ли ее. И из-за этого она чувствовала себя обязанной защищать Джихуна.

Позже Джихун всегда говорил, что почти не помнит отца. И Сомин говорила то же самое, но она врала. Она начала врать, когда еще была слишком мала, чтобы понимать последствия. Она думала, что если расскажет о том, как сильно скучает по отцу, как сильно любит его, то Джихуну станет грустно. Тогда она впервые отложила в сторону свою собственную боль ради Джихуна. И с тех пор никак не могла остановиться.

Поэтому она оплакивала отца в одиночестве, вспоминала его лишь наедине с собой. Ее отец был добрым, любящим и хорошим. Его забрал рак. Все произошло быстро, по крайней мере по словам ее матери. Сомин задавалась вопросом, утешалась ли ее мать этой мыслью. Мыслью, что он умер быстро. Сомин казалось несправедливым, что его забрали у нее так скоро.

В последний их разговор он кое-что пообещал Сомин. Он сказал, что отвезет ее в Lotte World [27], когда выйдет из больницы. Теперь Сомин знала, что он был слишком слаб, чтобы когда-либо покинуть больницу. Интересно, знал ли он? Врал ли он ей или самому себе? Он умер на следующий день.

Сомин снова закрыла холодильник, не найдя внутри ничего, что привлекло бы ее внимание. Она повернулась и чуть не вскрикнула. В дверях кухни стояла темная фигура, высокая и худая, с седыми волосами и бледной кожей.

– Папа? – прошептала она и только вспомнила предупреждение Чуну. Что ее отец был призраком и было бы неразумно общаться с ним. Но теперь уже слишком поздно. – Почему ты здесь? Ты хочешь меня о чем-то предупредить?

– Сомин?

Она резко обернулась и увидела позади Миён.

– Я думала, ты хочешь вздремнуть.

– Я не могла уснуть, – сказала Миён, протирая глаза, как капризный ребенок. – С кем ты разговаривала?

Сомин бросила взгляд в сторону коридора. Он был пуст.

– Просто сама с собой.

– Что ж, звучало так, будто ты злишься на себя, – ответила Миён, доставая кружку.

Сомин подумала, не рассказать ли Миён об отце, но передумала. У нее и так сейчас хватало причин для беспокойства.

– Я гадаю, не была ли ты права. Возможно, мне стоило все-таки убедить Джихуна остаться.

– Извини, что я так сказала, – перебила ее Миён. – Я набросилась на тебя, потому что чувствовала себя виноватой.

– Виноватой?

– Да, Джихун был прав. Чуну не следовало идти одному. Но это я должна была поехать с ним.

– Ты не могла. – Сомин принялась заваривать себе поричха [28] – привычный успокаивающий напиток. Повернувшись к раковине, она наполнила электрический чайник. – Ты сегодня почти ничего не делала, а уже выглядишь измученной. Поэтому они на гору и поехали. Чтобы ты чувствовала себя лучше.

– Но разве не я должна искать ответы? – От волнения Миён повысила голос. – В прошлый раз, когда я сидела на заднице ровно и ждала, пока меня спасут, моя спасительница умерла.

Сомин оказалась в тупике. Ей хотелось одновременно утешить Миён и накричать на нее, но она не знала, как это сделать. Как сказать Миён, что она идиотка, если все еще винит себя в смерти Йены, и как поддержать подругу, которая до сих пор тоскует по матери. А Сомин знала, что, когда ты скорбишь, слова ничего не значат, если твой разум не хочет им верить.

– Дело не только в тебе – нужно ведь еще убрать разрыв между мирами. А ты для подобных путешествий слишком слаба. Доверься им. С ними все будет в порядке.

– Точно? – не поверила Миён. – Джихуну не стоит сейчас переживать за меня, он до сих пор скорбит по хальмони. Ты знаешь, что в тот же день, как мы переехали, он вечером вернулся к ресторану? Просто стоял у входа, но внутрь не заходил.

Сомин удивилась:

– Откуда ты знаешь?

– Хальмони Хван, – пояснила Миён. – Она заволновалась и позвонила мне. Я попросила, чтобы она держала меня в курсе, когда он снова туда придет.

– Ого, Ку Миён, берешь с меня пример?

– То есть лезу не в свое дело? – расшифровала Миён.

– Так вот чем я, по-твоему, занимаюсь?

Лицо Миён вытянулось:

– Нет, я не…

Сомин рассмеялась:

– Нет-нет, все в порядке, я знаю, что часто вмешиваюсь в чужие дела, но ничего не могу с собой поделать.

– Ты правда думаешь, что с ними все будет в порядке?

– Не волнуйся, – успокоила ее Сомин, хотя сама только и делала, что волновалась. – Чуну умнее и сильнее, чем кажется.

Миён приподняла бровь.

– Вот уж чего я не ожидала от тебя услышать.

– Может быть, не такой уж он и ужасный. – Сомин пожала плечами и отвернулась, чтобы достать кружки и спрятать покрасневшие щеки.

– Я не очень хороша во всех этих дружеских штучках, – призналась Миён, – но, наверное, я должна спросить, не хочешь ли ты о чем-нибудь поговорить.

– Нет, конечно нет, – отказалась Сомин. – В конце концов если бы хотела, то это бы значило, что я слабачка, так? Это бы значило, что меня покорило его хорошенькое личико. И какой бы тогда вышел неловкий разговор, да?.. – Она что-то бессвязно бормотала и, казалось, никак не могла остановиться.

– Я не уверена, риторический это вопрос или нет.

Миён выглядела так, будто только что вошла в горящую комнату и понятия не имела, как ее потушить. Сомин рассмеялась бы, если бы в данный момент не крутилась как пружина.

– Я тоже не знаю, – призналась Сомин, наполняя две кружки дымящимся кипятком.

– Я должна сейчас что-то спросить? – Ее вопрос прозвучал так, словно Миён этот разговор был в тягость, однако для Сомин это многое значило. Потому что, какое бы сильное желание сбежать ни читалось на лице Миён, она осталась.

– Я просто не могу перестать чувствовать… что-то, – призналась Сомин. – Разве не странно, что я что-то чувствую к нему? Ему, наверное, сотни лет.

– Ты действительно хочешь, чтобы я ответила? – Миён все еще выглядела слегка озадаченной.

Сомин протянула ей кружку поричха.

– Да, конечно.

– Ну, даже если ты бессмертный и прожил долгую жизнь, это не значит, что ты повзрослел.

Миён сделала глоток и зашипела сквозь зубы, потому что чай все еще был слишком горячим.

– Ты говоришь обо всех? Или только о Чуну? – уточнила Сомин.

– Бессмертные существа не стареют в обычном смысле этого слова. Они просто продолжают существовать.

– Что это вообще значит? – раздосадованно спросила Сомин.

– Мама как-то мне объясняла. Наверное, хотела, чтобы я была готова к тому моменту, как перестану стареть. Для меня старость ощущалась бы иначе, нежели для обычного человека. Я бы чувствовала себя… вечной. – Миён подула на чай и попробовала глотнуть еще раз.

– Думаешь, Чуну чувствует то же самое?

– Чуну прожил дюжину жизней с лицом двадцатилетнего, – ответила Миён и, когда Сомин бросила на нее непонимающий взгляд, продолжила: – Не может кто-то, кто физически неизменен, вырасти эмоционально так же, как выросла бы ты.

– То есть ты хочешь сказать, что, пусть он и прожил сотни лет, эмоционально он все еще незрелый мальчик? – спросила Сомин, и Миён улыбнулась. – Так, что ли?

– Я имею в виду, что у Чуну больше эмоционального сходства с Джихуном, чем с твоим харабоджи [29].

– Не так уж ты и плоха во всех этих «дружеских штучках», – наконец похвалила ее Сомин, сделав глоток чая. Напиток до сих пор не остыл, но он согревал и успокаивал.

– Может быть, но заботиться о других для меня все еще в новинку, и, кажется, на Джихуне это тоже сказывается. – Миён разочарованно выдохнула.

– Похоже, пора мне задать пару вопросов? – спросила Сомин.

После прошлой весны она перестала беспокоиться об отношениях Джихуна и Миён. Когда два человека готовы рисковать жизнями друг ради друга, кажется нелепым подвергать сомнению их преданность.

– Мне просто трудно сказать ему, что я чувствую. И я думаю, что это его расстраивает. Я переживаю, что именно поэтому он решил пойти с Чуну. В какой-то нелепой, чрезмерной попытке доказать свою любовь.

– А ты сомневаешься в его любви к тебе? – уточнила Сомин.

– Конечно нет.

– Тогда, если, по-твоему, Джихуна вправду обижает, что ты не можешь поведать ему о своих чувствах, то можно попрактиковаться говорить, что он для тебя значит.

– Попрактиковаться? – переспросила Миён.

– Да. – Сомин рассмеялась: наконец-то она снова в своей стихии наставницы и советчицы. – Давай прямо сейчас попробуем. Скажи мне, что Джихун для тебя значит.

Миён начала качать головой:

– Я не думаю…

– Давай, ты можешь мне доверять. Ты его любишь?

– Конечно да, – сказала Миён. – Я просто… мне трудно произнести это слово. Йена его ненавидела. Оно кажется таким неподъемным.

– Хорошо, тогда скажи, что ты чувствуешь к Джихуну, не используя это слово.

– Как? – Миён уставилась в свой чай.

– Просто попробуй. Что для тебя значит Джихун?

Миён поджала губы, размышляя.

– Он мой… зонтик.

– Зонтик? – удивилась Сомин. Может быть, она дала слишком абстрактное задание.

– Да, это у нас такая внутренняя шутка. Когда-то был у нас зонтик, который многое для нас значил.

– Хорошо, и почему Джихун этот зонтик?

– Потому что он… – Миён замолчала.

– Какой? Круглый? Водонепроницаемый?

Миён рассмеялась и наконец-то расслабила плечи.

– Нет, он мое убежище. Даже в самый сильный ливень он сохраняет меня в сухости и тепле. Я знаю, что с ним я в безопасности.

Сомин улыбнулась:

– А это милый способ признаться в любви. Видишь? Не так уж и плохо ты умеешь выражать чувства. – Затем она вздохнула. – Теперь и мне захотелось однажды найти свой зонтик.

– О, тебе не нужен зонтик, – засмеялась Миён.

Сомин прищурилась:

– Ладно, допустим. И кто же мне тогда нужен?

Миён с улыбкой ответила:

– Тебе нужен кто-то, кто будет стоять с тобой под дождем и встречать бурю лицом к лицу.

22

– Мы уже пришли? – спросил Джихун, наверное, в пятнадцатый раз. И сейчас это бесило так же, как и предыдущие четырнадцать раз.

– Когда мы доберемся, – процедил Чуну сквозь стиснутые зубы, – я непременно тебе сообщу.

– Сколько еще? – гнусаво заныл Джихун.

Наконец Чуну остановился и уставился на своего жалкого спутника. Джихун напоминал увядший цветок. Рубашка прилипла к телу, а на лбу под палящим солнцем выступил пот.

Чуну понял, что, возможно, слишком жестоко будет заставлять Джихуна немедленно подниматься на гору – лучше подождать, пока солнце не перестанет жарить. Он не привык к тому, что у человеческих тел есть предел.

Чуну осмотрелся и заметил тенистое место под выступом горы.

– Пошли, – позвал он. – Отдохнем там.

Джихун последовал за ним со звуком, напоминавшим нечто среднее между стоном и хрипом.

– Наверное, не следовало отлынивать на уроках физкультуры.

– Да, или не следовало отказываться от лисьей бусины.

Достав бутылку воды, Чуну протянул ее Джихуну, и тот с благодарностью ее выпил.

– Ах да, ты о той штуковине, которая медленно высасывала из меня жизненные силы и вызывала у меня припадки? Это так весело было! Настоятельно рекомендую, тебе обязательно стоит попробовать.

Чуну засмеялся.

– Я пас. Но я всегда задавался вопросом: если бы ты знал, что находится в твоих руках, мог бы ты покорить эту энергию?

Джихун пристально посмотрел на Чуну:

– Ты слишком много выдумываешь.

Чуну хмыкнул:

– Может быть. Думаю, мы никогда этого не узнаем. Хотя на твоем месте я бы хотел точно знать все издержки того, что в тебе, как в шикарном сейфе, хранилась бусина кумихо.

Джихун закатил глаза, но в них был намек на любопытство и, возможно, крупинка страха.

Чуну хотел снова подразнить Джихуна, чтобы увидеть, поверит ли тот в еще какие-нибудь небылицы, но услышал шарканье и повернулся лицом к приближающемуся человеку.

Это была аджумма [30]. Она медленно и тяжело шагала в их сторону.

– Я вижу, вы нашли хорошее местечко. Найдется и для меня немножко тени?

– Конечно, – заверил ее Чуну, сталкивая Джихуна с козырного места в центре тени.

– Как мило с вашей стороны.

Она похлопала Чуну по руке. На мгновение он почувствовал, как ее пальцы сжались на его запястье, но затем женщина улыбнулась, откинулась назад и протяжно, благодарно вздохнула.

– Тело напоминает, что я уже не так молода, как раньше. Каждый раз взбираться сюда все труднее и труднее.

– Вам нравятся пешие прогулки? – Джихун подал было ей бутылку с водой, но потом заметил, что та пуста.

Чуну вытащил еще одну бутылку из рюкзака и протянул женщине.

Она с натянутой улыбкой покачала головой:

– Я не из тех, кому нравится гулять пешком. Но ради цели могу и пройтись.

Что-то в том, как она говорила, задело Чуну за живое. Сдержанным голосом он спросил:

– И какова же ваша цель?

– О, я думаю, ты уже понял. Такое существо, как ты… Вы обычно наблюдательны.

– Вы призрак или демон? – спросил Чуну.

– А я похожа на кого-то из них? – Она не сводила с него глаз, а ее улыбка становилась все острее.

– Нет, – медленно протянул Чуну. – Тогда шаманка.

Глаза Джихуна расширились, и он сделал небольшой шаг в сторону. Чуну задался вопросом, осознал ли он вообще, что сделал это. Не то чтобы Чуну винил его. В последнюю свою встречу с шаманкой Джихун чуть не умер.

– Странно видеть токкэби и человека вместе. И поскольку вы на моей горе, похоже, мне стоит отнестись к этому серьезно.

– Твой бог – сансин этой горы? – спросил Чуну, бросив взгляд на скалистые вершины.

– Так и есть, – кивнула она. – И если вы пришли безобразничать или создавать проблемы, то, боюсь, мне придется попросить вас уйти.

– Мы не хотим беспокоить вашего бога, – заверил ее Чуну. – На самом деле мы вообще не планировали извещать его о своем прибытии. – Он не стал добавлять, что в последний раз, когда он бывал на этой горе, сансин запретил Чуну здесь появляться.

Шаманка снова повернулась к Джихуну. Тот слабо улыбнулся. Она кивнула.

– Постарайся закончить свои дела до наступления ночи.

– Обязательно, – пообещал Чуну.

Шаманка снова направилась к тропинке. Потом, остановившись и обернувшись, пристально вгляделась в Джихуна.

– В тебе есть какая-то странная энергия, – заметила она. – Как будто в тебе жила не одна душа.

Джихун, казалось, потерял дар речи. Он умоляюще посмотрел на Чуну, прося о помощи.

– Он очень щедрый мальчик, – проговорил Чуну. – Говорят, сердце у него в два раза больше нормы.

Глаза шаманки сузились, она сухо усмехнулась.

– Знаешь, мне никогда не нравились чхонгак токкэби. Слишком вы смазливые, на мой вкус. – Она повернулась, чтобы уйти, и крикнула через плечо: – Срок вам до наступления темноты.

Сансинов в Корее столько же, сколько гор. Обычно они не сходят со своей горы. И если не делать на горе ничего, что могло бы обидеть сансина, то и гнева его на себя не навлечете.

К сожалению, Чуну попал в немилость одного из сансинов.

Он повстречал бога лишь один раз, но и то был не самый приятный опыт.

Потеряв все, что связывало его с человеческой жизнью, Чуну отчаялся и решил выместить ярость на шаманке, превратившей его в токкэби. Она обещала, что месть успокоит его измученную душу. Но она только сломила его дух.

Он нашел шаманку молящейся у высокого святилища из камней, сложенных в честь ее бога.

– Встань и посмотри мне в лицо, ведьма! – крикнул он.

Она сидела к нему спиной и ничего не говорила, лишь продолжала молиться сансину.

– Я сказал встань! Или я ударю тебя! – Чуну подался вперед, крепко сжимая нож в скользкой от пота руке.

На этот раз она заговорила, все еще сидя к нему спиной:

– Я даю тебе один шанс уйти.

Чуну горько усмехнулся:

– Ты думаешь, у тебя есть право выдвигать требования? Сейчас твоя жизнь находится в моих руках.

Тогда она встала и повернулась к нему лицом, и в этот момент деревья сотряс рев.

Из леса выскочил тигр – такой гигантский, что в холке он был почти с женщину ростом. Он прижал Чуну к земле, скрежеща зубами в сантиметре от его лица.

Чуну попытался ударить животное ножом, но его тело пронзила внезапная боль, как будто огонь пробежал по венам.

– Что это? Что за магией ты владеешь? – вскричал Чуну.

– Ты не посмеешь угрожать одному из моих верных шаманов.

Из леса вышел старик.

У него были белые, как луна, волосы. Борода ниспадала на его шелковые платья. Он был одет в одежду дворянина.

Чуну с первого взгляда понял, что это не смертный. Может, сработали его новые способности токкэби, но он знал, что перед ним бог.

– Пожалуйста, прекрати, – закричал Чуну. Его тело, казалось, вот-вот разорвется на части.

Постепенно огонь утих, но тигр все еще сидел у него на груди, давя на легкие.

– Ты покинешь мою гору. И никогда не вернешься. Или поплатишься за свое неуважение жизнью, – приказал сансин.

– Конечно, – пронзительно пискнул Чуну, так как тигр продолжал сдавливать ему грудь.

– Увижу тебя снова – лишишься жизни.

Тигр отступил, и Чуну поднялся на ноги, тяжело дыша. Он потянулся за оброненным ножом, но его ладонь полоснула искра, и Чуну закричал. В центре его ладони виднелась глубокая рана, но крови не пролилось. Он разинул рот: похоже, теперь он правда чудовище. Как и кричал ему отец на последнем издыхании.

– Оставь нож и уходи, – взревел сансин, и от его громоподобного крика у Чуну зазвенело в ушах.

Чуну поклонился, пробормотал извинения, а потом повернулся и убежал.

23

Миён уставилась на свой телефон. Джихун не брал трубку. И Чуну не брал трубку. Они игнорировали ее звонки? Джихун улизнул рано утром, чтобы сделать то, что она просила его не делать. Неужели он игнорировал ее, потому что боялся? Впрочем, не зря он боялся: первым же делом при встрече Миён планировала наброситься на него с кулаками. Но не вела ли она себя лицемерно, расстраиваясь? В конце концов, прошлой зимой она долго лгала Джихуну, думая, что знает, что для него лучше. Но тогда все было по-другому. Миён не хотела расстраивать Джихуна, потому что внутри его была ее лисья бусинка. Она ослабила его, и Миён понятия не имела, справится ли он с мыслью, что из-за нее его жизнь находится в опасности.

Все еще погруженная в свои мысли, она пошла на кухню за стаканом воды и резко остановилась, увидев у холодильника Сомин.

– Сомин-а, что ты здесь делаешь в темноте? – спросила она, прошаркав к шкафчикам за стаканом. – Передай мне воду.

Затем она моргнула, подумав, что, возможно, просто устала от стресса. Потому что ей показалось, что она видит сквозь Сомин холодильник.

В этот момент фигура повернулась. Стакан выпал из рук Миён и разбился о плитку.

– Мама? – прошептала она.

Отпусти меня, дочь моя.

– Что ты здесь делаешь?

Разве ты не хочешь, чтобы я навещала тебя? Разве ты не зовешь меня к себе?

– Нет, я не звала тебя. Клянусь, – проговорила Миён.

Йена протянула ладонь с нитью, которая ярко сияла золотом и рассекала воздух, соединяясь с Миён.

Мы связаны. Поэтому я могу приходить к тебе. Туда-сюда. Туда-сюда.

– Мама?

Миён всхлипнула, делая шаг вперед. Но Йена растворилась в ничто прежде, чем Миён смогла дотянуться до нее.

– Миён? – к ней бросилась Сомин. – Что случилось?

– Что? – Миён ошеломленно обернулась, едва осознавая, что Сомин судорожно тащит ее к барным стульям, стоящим возле островка посередине кухни.

– Ты наступила в стекло. У тебя кровь идет. – Сомин схватила полотенце и склонилась над Миён. – Что случилось?

– Я видела ее, – пробормотала Миён.

– Сиди здесь, я пойду поищу аптечку.

«Нет, этого не может быть», – подумала Миён. Потому что, если это правда происходило, это означало, что Чуну прав насчет призраков, приходящих в этот мир. И что ее мать действительно преследовала ее. И что ее ёву кусыль у Йены – вот почему она могла навещать Миён все это время, ведь они связаны через бусину. Неужели Йена сделала разрыв шире, так часто являясь Миён во снах? Насколько велик был разрыв теперь, когда Йена предстала перед Миён в этом мире?

Ураганом вернулась Сомин с пинцетом, мазью и бинтами. Миён едва чувствовала, как Сомин вытаскивает осколки стекла из ее ног, параллельно отчитывая ее. С таким же успехом она могла бы говорить на иностранном языке; Миён почти не вслушивалась в ее нотации.

– Миён! – крикнула Сомин. – Ты меня слушаешь? Что, черт возьми, здесь произошло?

– Я… я не могу… Я не…

И наконец напряжение, копившееся в груди Миён, вырвалось на свободу, и она разразилась рыданиями.

Не говоря ни слова, Сомин заключила Миён в объятия. Миён вцепилась в нее, дрожа всем телом.

Чуну оказался прав: призракам нельзя задерживаться в этом мире надолго. Как бы Миён ни хотелось этого признавать. Но она несколько месяцев видела Йену в снах и пренебрегала этим. Нет. Она лгала самой себе. Она цеплялась за эти сны точно так же, как когда-то цеплялась за Йену. Ее мать велела отпустить ее, но Миён не знала, как это сделать.

Когда рыдания Миён утихли и превратились в беззвучные всхлипы, Сомин отстранилась.

– Скажи мне, что происходит. Позволь мне помочь. Пожалуйста.

И тогда Миён открыла рот, чтобы всё рассказать Сомин. Что мать преследует ее. Что ее мать стала призраком и, должно быть, из-за нее ёву кусыль оказалась в царстве призраков. Но она не могла заставить себя произнести хоть слово. Потому что сказать было нечего. Нет, потому что Миён знала, что, узнай Сомин о Йене, она скажет Миён отпустить ее. А Миён не знала, сможет ли она это сделать.

24

Джихун пытался расспросить Чуну о шаманке и о том, что она могла иметь в виду. Но Чуну пропускал его вопросы мимо ушей, пока Джихун наконец не погрузился в угрюмое молчание. Теперь до Чуну доносилось только его тяжелое дыхание, зато никто больше не жаловался на дорогу.

В лесу среди деревьев он замечал движущиеся фигуры. Сегодня стояла такая невыносимая жара, что Чуну сомневался, будто кто-то вышел лениво прогуляться. Скорее всего, там бродил какой-то своевольный дух. Однако, если держаться особняком, у призраков не будет причин беспокоить их.

Когда Чуну проходил мимо гигантской сосны, он испытал дежавю. Он ничего не узнавал: ни очертаний скал, ни чего-либо еще на тропинке. И все же что-то внутри его знало, что они близки к своей цели.

– Почему мы остановились? – Джихун заговорил впервые за несколько часов, и его голос был хриплым.

Чуну приложил палец к губам и, прищурившись, оглядел скалу. Потом он увидел их – груды камней. Святилища сансина. Он развернулся, оглядывая деревья в поисках горного бога. Если тот прознал, что Чуну здесь, то их ждут большие неприятности. Боец из Чуну определенно был так себе. И он сомневался, что Джихун, согнувшийся и хрипящий от усталости, сейчас сможет чем-то помочь. Затем Чуну увидел вход в пещеру. Он понял, почему все вокруг выглядело незнакомым: прошли столетия, растения выросли. Но в скалах, под нависающими ветвями, он заметил темную тень. В последний раз, когда Чуну приходил сюда, это дерево было всего лишь маленьким побегом, но теперь тянулось ввысь, в небо. И оно практически скрывало вход в пещеру.

– Ты останешься здесь, – скомандовал Чуну.

– Ни за что, – последовал за ним Джихун. – Я проделал весь этот путь. Я не собираюсь сидеть здесь и приманивать призраков.

Значит, он тоже их видел.

– Прекрасно, – заявил Чуну. – Пойдешь со мной. Но, если из тебя высосут душу, я не виноват.

Он направился в пещеру и услышал нерешительное шарканье Джихуна позади.

– Ты ведь это несерьезно, да? – прошептал Джихун, в его дрожащем голосе ясно слышалось, что нервы у него на пределе.

– По поводу чего? – уточнил Чуну. – Изъясняйся конкретнее, я же так редко говорю серьезно.

– Что из меня высосут душу?

Чуну тихо усмехнулся. Похоже, несмотря на браваду, инстинкт самосохранения у Джихуна все еще присутствовал. Эту черту Чуну мог оценить по достоинству.

– В смысле, – нервно продолжил Джихун, – раньше я бы в это не поверил, но после того, как у меня в груди три месяца пробыла бусина кумихо, я немного опасаюсь, как бы меня не покинуло нечто существенное или, наоборот, как бы что-нибудь не подселилось.

Чуну повернулся к Джихуну и потрепал его по щеке.

– Не волнуйся, я не позволю, чтобы с твоим хрупким человеческим телом что-нибудь случилось.

Джихун отбросил его руку, и Чуну снова рассмеялся. Возможно, не зря он взял Джихуна с собой. По крайней мере, с этим мальчишкой будет весело.

Чуну прошел в глубь пещеры, осторожно обходя камни, выступающие из стен. Чем глубже они заходили, тем темнее становилось, и в конце концов Чуну пришлось вытащить фонарик, который он взял с собой. Он-то пока еще видел неплохо, но вот Джихун к темноте привыкнуть не сможет. Он услышал, как Джихун закряхтел, наткнувшись на низкий валун, который Чуну только что обогнул, но у Чуну больше не было желания дразнить Джихуна. Чем больше они углублялись в пещеру, тем холоднее становилось, как будто что-то вытягивало все тепло из воздуха.

– Здесь нет звука, – прошептал Джихун. И Чуну чуть не подпрыгнул от эха его голоса.

Но Джихун был прав: даже сейчас единственным звуком были их шаги.

«Синхе, ты здесь? – мысленно спросил Чуну. – Ты меня слышишь?»

Чуну почти ожидал, что сейчас у него в голове прозвучит ответ. Но ничего не услышал, кроме тяжелой, бесконечной тишины, которую нарушали только звуки их шагов.

Потолок пещеры опускался все ниже, и вскоре им обоим пришлось идти пригнувшись. Что-то задело Чуну за макушку, но он не осмелился поднять руку и проверить, что это. Если ему повезло, это был просто сталактит. Но если не он… Какие существа могли жить в столь темном месте?

Внезапно плотная тишина отступила. Вместо этого в воздухе разлился низкий гул.

– Держись позади, – велел Чуну.

И, словно по сигналу, они вошли в круглую пещеру. Потолок здесь был достаточно высоко, чтобы они могли с трудом, но выпрямиться.

– Где мы? – прошептал Джихун благоговейным голосом человека, который знал, что находится в священном месте. Или проклятом.

Несмотря на предупреждение Чуну, он вышел из-за его спины, чтобы осмотреть внутренность пещеры. Подняв телефон, он осветил фонариком все пространство. Тогда они увидели, что в центре пещеры что-то стояло.

– Ваза? Мы ради нее перлись сюда?

Чуну не ответил. У него не было времени объяснять Джихуну то, чего не могли видеть его слабые человеческие глаза. Чуну уставился на вазу. Она выглядела слишком новой, слишком блестящей. С узором из ветвей, который из-за положенных на светлую керамику чернил казался скорее синим, чем черным. Точно таким же, как в тот день, когда он ее заказал. А вокруг гладкой керамики лежала тень. Словно поток энергии, который окружает многих сверхъестественных существ. Энергии существа столь сильного, что ее почти ничем нельзя было сдержать.

«Кроме любви». Слова, сказанные ему сотни лет назад. Слова, заверявшие его, что только он может поймать в ловушку женщину, которую он обещал любить больше всего на свете.

Но он пришел сюда не ради вазы. Чуну осмотрел стены пещеры.

– Ты это слышишь? – спросил Джихун.

– Что? – Чуну провел рукой по каменной стене.

– Как будто… шепот. Ты не слышишь?

Чуну уставился на Джихуна, который выглядел одновременно сбитым с толку и зачарованным. Неужели он действительно что-то слышал? Чуну заставил себя напрячь слух, но до него донеслось только эхо его собственного дыхания.

– Наверное, просто ветер, – ответил Чуну, хотя не чувствовал и дуновения ветерка на своей коже. – Просто стой на месте. Мне нужно сосредоточиться.

Он повернулся к стенам, провел по ним руками. Камень был холодным как лед. Казалось, Синхе вытянула всю энергию из пространства вокруг своей тюрьмы. Питалась всем, до чего могла дотянуться.

Он попытался вспомнить события того дня, который пытался забыть сотни лет. Как он последовал за шаманкой в эту пещеру. Как он также поцарапал макушку. Только вот тогда он лихорадочно приложил к голове руку, прежде чем понял, что больше не истекает кровью. И это разожгло в нем огонь. На такую участь его обрекла Синхе, поэтому он должен был ей отомстить.

Поглощенный своей яростью, он даже не вздрогнул, увидев Синхе без сознания посреди пещеры, стены которой были оклеены талисманами. Рядом с ней стояла его ваза. Она должна была стать его свадебным подарком, а станет ее тюрьмой.

То, что когда-то было создано с любовью, будет запечатано ненавистью.

Шаманка вместе с ним провела ритуал. Все закончилось, когда Чуну проткнул большой пуджок, приклеенный к северной стене пещеры. Он ожидал, что упрется в камень, но его панмани прорезал стену, как масло.

Теперь он нашел это место. Но вместо ручки посоха он обнаружил дыру размером с кулак. Пусто.

– Он исчез, – пробормотал он.

– Ты действительно ничего не слышишь? – Джихун как будто и не слышал Чуну, а когда токкэби повернулся, он стоял прямо рядом с вазой. Руки его лежали на крышке. – Она говорит, что он здесь.

Раздался скрежет: Джихун начал поднимать крышку.

С криком ужаса Чуну метнулся через пещеру и с треском опустил крышку. Он думал, что ваза расколется пополам от удара, но она выдержала.

– Глупец! Ты знаешь, что ты чуть не натворил?

– Что? – Голос Джихуна дрогнул. Впервые он уставился на Чуну со страхом.

– Если она выберется и…

Чуну не смог закончить мысль. Его глаза метались по пещере, ища какие-нибудь изменения. Неужели похолодало? Что это за странный ветерок? Или это Джихун прерывисто дышит?

– Как ты вообще ее с места сдвинул? – прошептал Чуну, уставившись на вазу.

– Она должна была быть… заперта? – спросил Джихун.

– Да, иначе это никакая не тюрьма.

– Тюрьма? – пискнул Джихун.

– Да, и нельзя, чтобы то, что в ней заперто, вырвалось наружу.

– Почему?

– Вряд ли она окажется доброжелательным духом.

– Кто она? – допытывался Джихун, и стало ясно, что он этого так просто не оставит.

– Кумихо.

– Почему кумихо заперта в этой вазе? – Голос Джихуна дрогнул.

– Это не важно. Важно то, что она была опасна и я помог заманить ее в ловушку, – пробормотал Чуну, вспоминая ту роковую ночь, когда его жизнь изменилась. Лунный свет, заливающий комнату. Синхе в его сиянии. Такая похожая на демона, пришедшего забрать его душу.

Глаза Джихуна расширились, он сделал шаг назад, вытянув руки, как будто пытался отогнать зло.

– И я прикоснулся к ней. Мне сейчас плохо станет. Меня тошнит. Фу, голова разболелась. – Он ущипнул себя за переносицу и откинул голову назад.

– Давай просто уберемся отсюда, пока тебя не хватил удар.

Джихун огляделся:

– Но мы пришли за твоим посохом. Что нам теперь делать?

– Похоже, придется начинать все сначала, – вздохнул Чуну. – Но здесь нам больше нечего делать. И я хотел бы убраться подальше от этого треклятого места как можно скорее. Но сначала, – Чуну хлопнул рукой по спине Джихуна так сильно, что тот споткнулся, – мы поедим.

Чуну вздрогнул и проснулся. Его мозг затуманился, как будто сквозь него вились струйки дыма, которые пытались сформироваться в какие-то формы, но рассеивались прежде, чем он мог их разглядеть. Воспоминания проскальзывали по краям его сознания и исчезали, стоило ему к ним потянуться.

Потом все прояснилось. Насколько он помнил, он пытался защититься. Но было слишком поздно. Он уже умер. И как бы он ни пытался забыть, он раз за разом видел момент своей смерти.

Женщина, которую он любил. Женщина, которой он доверял. Она оказалась демоном, она убила его.

Он открыл глаза и увидел, что перед ним стоит совсем другая женщина. Не его убийца. Не его Синхе.

Она была шаманкой. И она объяснила, что его возлюбленная наняла ее, чтобы после смерти Чуну заманить его душу в ловушку. Он отверг Синхе потому, что она чудовище – так пусть он станет одним из них, решила она. Пусть он станет токкэби.

Однако она не смогла заставить себя сделать его отвратительным, поэтому подарила Чуну красивое лицо и фигуру. Только так он во всей полноте мог познать ее боль. Его лицо будет привлекать людей, но, как только они увидят его демоническую сущность, они отвергнут его, как он отверг ее.

Не в силах смириться с этим, Чуну побежал домой, отчаянно желая увидеться с семьей. Они не узнали его. У него было новое лицо; он ходил в новом теле. И он стоял за воротами, уставившись на траурные одежды домочадцев, не в силах сказать им, что он все еще жив. Он и сам не был уверен, жив ли он.

Удрученный, без гроша в кармане, одинокий, Чуну вернулся в пещеру, где его ждала шаманка. Она поведала ему, что он может отомстить кумихо, которая заточила его в этом теле. Взамен ему просто нужно отказаться от посоха токкэби.

Чуну ненавидел эту штуку и все, что она для него символизировала. Он не хотел иметь ничего общего с магией токкэби. Поэтому он с готовностью согласился. Магия сотворила это с ним, и он был готов пустить в ход все, чем его прокляли, лишь бы навсегда заключить Синхе в тюрьму.

25

Сомин ненавидела сидеть без дела. Особенно когда люди, которых она любила, где-то далеко рисковали своими жизнями. Она рвалась в бой, хотела сделать хоть что-нибудь, только бы не расхаживать по сверкающим полам квартиры Чуну. Поэтому она отправилась в его библиотеку в надежде найти хорошую книгу, чтобы отвлечься. Когда она пробежала пальцами по клавишам рояля, звук пробудил воспоминания о последнем визите, и она покраснела.

Сомин решительно повернулась спиной к роялю и отошла в противоположный конец комнаты. В расположении книг на полках не было ни логики, ни смысла. Но она могла уверенно сказать, что большинство из них читали, и не раз.

Она с улыбкой покачала головой, вспомнив, как Чуну говорил, что хранит эти книги просто для галочки. Ее мать всегда говорила, что зачитанная книга – это любимая книга. И когда Сомин вытащила несколько штук наугад, то обнаружила, что большинство из них были потрепанными и изношенными. А у некоторых она даже нашла записи на полях. Небольшие заметки, сделанные Чуну. Где-то он размышлял о персонажах. Где-то адресовал кому-то послания – но кому, Сомин могла только гадать.

«Пятачок прав, правила действительно нужны. Иначе как их нарушать? Но какое же дурацкое имя – Пятачок».

«Целое агентство, которое существует только для того, чтобы извиняться? Что за бесполезное начинание». Эта книга была почти нетронутой, за исключением встретившейся ей заметки, и Сомин поняла, что Чуну не понравился этот роман.

«Просто скажи ей, что она тебе нравится. Откажет она быстро, а потом можно напиться вина», – заметка, нацарапанная на полях «Гордости и предубеждения», заставила Сомин рассмеяться. Она ни за что в жизни не поверит, чтобы кто-то мог отвергнуть Чуну.

Она поставила экземпляр «Доводов рассудка» [31] обратно на полку и попыталась вытащить следующую книгу, но та не поддавалась. Стиснув зубы, Сомин дернула снова. С щелчком книга выдвинулась из полки, но не до конца; вместо этого шкаф откинулся на петле, как дверь.

Сомин чуть не рассмеялась. Конечно, у Чуну должна была быть потайная комната. Вероятно, там он хранит свои горы денег, на которых периодически восседает. Но, когда Сомин открыла потайную дверь, она была потрясена увиденным.

Вместо гладкого стального сейфа она обнаружила комнату, заполненную картинами и скульптурами. На столах, выстроившихся вдоль стен, стояла изящная керамика. Стопками лежали холсты. Середину комнаты усеивали пятна краски. Сомин была поражена – она-то видела, как Чуну ратовал за чистоту в своем доме. Но здесь царил хаос. Здесь царили цвета. Здесь царила красота. Сомин с удивлением разглядывала великолепные картины. Зачем Чуну держать их здесь? Почему бы гордо не выставить их напоказ? Это же явно его работы.

Как мог человек, любивший хвастаться всеми своими достижениями, скрывать такой очевидный талант?

Сомин подошла к керамической вазе. Гладкая и изящная, она была украшена птицами и цветами, выведенными синей глазурью. На другой был изображен хищный тигр. И еще на одной Сомин увидела лисицу. Вероятно, на этот рисунок Чуну вдохновила его новая соседка.

Сомин повернулась к законченным картинам, небольшой стопкой прислоненным к стене. Они выглядели так, словно их рисовали в стилях разных веков. Некоторые были написаны размашистой акварелью. Некоторые – жирным слоем акрила и масла. Одна из них выглядела не хуже, чем какая-нибудь из картин Пикассо. Это была единственная абстрактная работа во всей стопке. Возможно, Чуну в тот момент захотелось поэкспериментировать?

На другую кучу работ был наброшен брезент. Когда Сомин сдернула его, в воздух взлетело столько пыли, будто стопку не трогали годами.

Картины были выполнены в приглушенных золотых, красных и землистых тонах, как на древних корейских картинах, которые Сомин видела в музеях. Это всё были портреты. Три разные девушки разного возраста. Мужчина, которому могло быть сколько угодно лет – от шестнадцати до двадцати с небольшим (Сомин всегда с трудом определяла возраст людей на старых картинах). Женщина, достаточно взрослая, чтобы быть матерью Сомин. Было в ее глазах что-то такое, что Чуну смог уловить и изобразить. Какая-то искра, как будто ее душа действительно жила внутри этой картины. Как будто она любила человека, который написал ее портрет. А потом Сомин нашла последнюю картину, если это можно так назвать. В основном это было буйство цветов – черных, красных и коричневых, – разбросанных по холсту, как будто кто-то разлил целые банки краски. Но там, посередине, проглядывался глаз, карий и дерзкий, смотревший так пристально, что Сомин казалось, будто он вот-вот оживет. Она почувствовала, как на загривке выступили капельки пота, словно за ней кто-то следил. На этом холсте явно когда-то был чей-то портрет, и Чуну решил закрасить его, но не выбрасывать…

Внезапно Сомин почувствовала, что вторглась туда, куда не следовало. В этих картинах крылось нечто очень личное. Нечто, что она не имела права видеть без разрешения. Поэтому она отступила назад и, в последний раз бросив быстрый взгляд внутрь, закрыла дверь.

26

Поездка обратно в Сеул была унылой.

Чуну спустил их с горы так быстро, насколько это было возможно, поскольку Джихун шел медленно и постоянно спотыкался. Чуну не хотел задерживаться на горе дольше, чем необходимо. Каждая лишняя минута грозила тем, что горный дух прознает о возвращении Чуну и накажет его.

Но долгая дорога и разочарование вскоре настигли и Джихуна, и Чуну. После ужина Чуну столкнулся с дилеммой. Ехать всю ночь или найти место для ночлега? У Джихуна не было прав, да и Чуну все равно никогда бы не позволил ему рулить «Порше». Поэтому на закате он решил, что лучше снять комнату в маленькой гостинице на окраине города недалеко от горы. Чуну пролежал без сна большую часть ночи, слушая, как Джихун ворочается с боку на бок.

И вот они выехали с восходом солнца за спиной, неся с собой тяжесть неудачи. Если его панмани не в пещере, то Чуну понятия не имел, с чего начинать поиски. Кто владел силой забрать посох? Какой-нибудь токкэби?

Они встали в пробку, что было весьма необычно для этого шоссе, и Чуну разнервничался. Постучав пальцами по рулю, он вытянул шею посмотреть, что могло создать пробку.

У Джихуна зазвонил телефон, и он отключил его. Тот загудел снова, и Чуну краем глаза увидел на экране имя Сомин, прежде чем Джихун сбросил вызов.

– Если ты не ответишь, она только больше разозлится.

– Давай я сам решу, как мне общаться с лучшей подругой, спасибо, – раздраженно бросил Джихун.

– Ладно, – пожал плечами Чуну.

Но голос Сомин эхом отозвался в его памяти: «Мне нужно, чтобы ты пообещал о нем позаботиться. Только так, чтобы я тебе поверила».

– Она очень беспокоится о тебе, – непринужденно заметил Чуну.

– Кто? – спросил Джихун, все еще бодаясь с телефоном.

– Сомин. Она так сильно переживает за тебя, что забывает о собственных заботах, лишь бы ты был счастлив.

Джихун поднял взгляд на Чуну, и лицо его исказило недоверие.

– Это смешно. Сомин может сама о себе позаботиться.

– Конечно, может, – согласился Чуну. – Вот почему единственный человек, который может причинить ей боль, – это она сама. И она постоянно игнорирует свои желания в угоду твоим.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. – Джихун снова уставился в телефон. – Мы с Сомин хотим одного и того же. С чего бы ей отказываться от чего-то ради меня?

– В самом деле? Она хотела, чтобы ты сейчас со мной поехал? – усомнился Чуну.

Джихун, видимо, напрягся.

– Вчера она очень за тебя волновалась, но знала, что ты хочешь это сделать. Поэтому она позволила тебе поехать со мной, хотя ее это и расстроило.

– Откуда тебе знать, что Сомин вчера хотела? Когда вы вообще виделись?

«Проклятие». Сто лет он безупречно выполнял данные обещания, и на этот раз слишком увлекся и допустил промах. Вот почему в бизнесе нет места личным делам. Лучше вообще не иметь ничего личного, так намного проще.

Чуну вздохнул:

– Просто помни, что твои решения влияют на других людей, прежде чем захочешь отправиться навстречу опасности. И я был бы признателен, если бы ты не рассказывал Сомин об этом разговоре. Если выяснится, что я проболтался, может пострадать мой бизнес.

– Конечно, как скажешь.

Джихун зевнул, и Чуну впервые заметил, насколько измученным он выглядит. Может быть, Чуну ошибался и на самом деле Джихун тоже переживает. Похоже, он тоже не выспался.

– У тебя все хорошо? – поинтересовался Чуну.

– Я в норме, просто плохо спал прошлой ночью. Мне снились жутко странные сны, правда, сейчас я ничего не помню, – пробормотал Джихун, словно разговаривая с самим собой.

Наконец они добрались до конца пробки. Затор образовался из-за автомобильной аварии, перекрывшей две полосы движения. Полиция разговаривала с водителями, и ни один из них не выглядел шибко счастливым. Первый оживленно жестикулировал, показывая в сторону дороги, а офицеры смотрели на него так, словно он несет чушь. Но Чуну увидел, что послужило причиной аварии. Посреди полосы стояла женщина-призрак. На лицо ей спадали волосы, с которых капала вода. Утопленница. И, похоже, видел ее только один из водителей. Вероятно, свернул, чтобы не врезаться в нее.

– Становится все хуже, – промолвил Джихун. – Разрыв между мирами.

– Нам нужно домой.

Теперь, когда они миновали затор, Чуну выжал газ.

27

Сомин обнаружила, что, какие бы навороченные кухонные агрегаты ни стояли на кухне Чуну, еды там не было. Когда она спросила об этом Миён, та ответила, что Чуну нравится владеть блестящими вещами, но готовить он ненавидит, поэтому почти всегда заказывает еду на дом.

Взбешенная Сомин неохотно вышла купить еды, чтобы не умереть с голоду. Ладно, ладно, может быть, со «взбешенностью» она и преувеличивала, но лучше было злиться на Чуну, чем беспокоиться за него. Поэтому она упрямо накручивала себя, шагая через соседний квартал к ближайшему рынку.

Она зажарилась под солнцем и запыхалась, пока тащила продукты. Пожалуй, на эмоциях она слегка перестаралась: еды Сомин накупила столько, что хватило бы на полноценный банкет. Пот заливал ей глаза, и, так как обе руки были заняты, она пыталась вытереть лоб плечом. Она слышала крики, но не обращала на них внимания – пыталась поудобнее взять пакеты, впивающиеся в ладони. Поэтому она не осознала, что люди кричали ей убраться с дороги, пока в нее кто-то не врезался. Сомин упала плашмя, продукты рассыпались по асфальту.

Кричали все больше, и Сомин не сразу смогла разобрать слова:

– Ты что творишь?

– Погоди, не надо!

– Кто-нибудь, остановите его!

Сомин привстала как раз вовремя, чтобы увидеть, как на дорогу, прямо навстречу машинам, выбежал мужчина.

Он повернулся к ней всего на секунду, но Сомин разглядела его лицо. Его дико бегающие, широко раскрытые глаза. И в момент, когда она узнала его, он завыл:

– Он преследует меня!

Затем, ударив по тормозам, взвизгнуло и вильнуло такси. Но мужчину задело краем капота, и он отлетел в сторону. На мгновение, когда он взмыл в воздух, Сомин увидела, как прояснилось его лицо. Безумие сменилось ужасом. Сомин отвернулась, не желая видеть, что будет дальше.

Она слышала крики. Люди вопили, что надо вызвать «Скорую», надо помочь ему.

«Это тот человек, – подумала Сомин. – Тот, который сказал, что его преследуют».

– Призрак свел его с ума, – раздался низкий, ясный голос.

Дрожь пробежала по спине Сомин, прежде чем она подняла глаза. Рядом с ней стоял паренек в черном. Тот, которого она встречала возле квартиры Джихуна. С такого близкого расстояния она увидела, как он прекрасен. Гладкая бледная кожа, длинный тонкий нос и полные губы. Он снова был одет с головы до ног в черное, в том числе в черный плащ, слишком жаркий для этой погоды.

– Я видела тебя раньше, – сказала она.

– Это случится вновь, если он не поторопится.

– Кому нужно спешить? Что произошло?

– Духи не должны надолго задерживаться в мире живых. Их влияние может быть… вредоносным.

– Например, они могут вынудить человека броситься под машину?

– Он должен поторопиться, – сказал парень вместо того, чтобы ответить на ее вопрос. – Разрыв между мирами расширяется. Это случится вновь.

– Кто ты такой? – спросила Сомин: она понимала, что этот красивый юноша не может быть человеком.

– Мой список меняется каждый день, каждый час, каждую минуту. Души, которые я должен пожинать, меняются беспрерывно, так быть не должно.

– Ты чосын саджа, – отшатнулась Сомин.

Она никогда раньше не встречала жнеца. Никогда не думала, что может встретить его при жизни. Она только начинала привыкать к мысли, что в мире существуют кумихо и токкэби. Она не была готова встретиться со слугой Йомры, короля загробного мира.

– Что ты хочешь от меня?

– Скажи ему, чтобы поторопился. Скажи, что время на исходе. – И жнец исчез в дымке, как жаркий воздух, плавящийся под солнцем.

Сомин не понимала, откуда, но она точно знала, что жнец говорил о Чуну. Она бросилась вниз по улице, позабыв на дороге свои покупки.

***

Сомин бежала так быстро, что, когда она завернула за угол к дому Чуну, у нее перехватило дыхание. Облегчение и тревога слились в ней воедино, когда она заметила возле входной двери Чуну и Джихуна.

– Чуну! – позвала она.

Он повернулся, и она тут же врезалась в него.

– Я смотрю, ты ужасно скучала по мне, – прогрохотал голос Чуну над ухом Сомин.

Она отстранилась и прочистила горло, пытаясь придумать что-нибудь остроумное в ответ. Но она все еще тяжело дышала, а волосы прилипли к лицу от пота. Не самый достойный вид. Поэтому Сомин повернулась к Джихуну.

– Ты в порядке?

Он с любопытством наблюдал за ней, как будто пытался понять, как реагировать на увиденное. Под его пристальным взглядом Сомин покраснела. Она знала, что Джихун, вероятно, устроит ей разнос позже. Но прямо сейчас он просто кивнул.

– Мы в порядке. Это была очень быстрая поездка. – Его взгляд многозначительно скользнул к Чуну.

– Уверен? – усомнилась Сомин.

Она заметила черные мешки у него под глазами. Ее лучший друг выглядел так, словно не спал с тех пор, как уехал.

– Я в порядке, – настаивал Джихун. – Давай зайдем внутрь. А то я сейчас растаю.

Он повернулся открыть входную дверь, и, как только та запищала, к ним бросилась Миён.

– Слава богам, ты вернулся. – Миён заключила Джихуна в объятия.

– Так… – Джихун колебался. – Ты не злишься?

– Конечно, злюсь, я просто в бешенстве. Я же буквально просила тебя этого не делать. А как же твое «мучеников никто не любит»?

Джихун ссутулил плечи, как делал раньше, когда хальмони ругала его.

– Я не собирался умирать. Мы только пытались отыскать посох Чуну.

– Вы его привезли? – Миён повернулась к Чуну.

Он отвернулся, стараясь не смотреть никому в глаза, и Сомин поняла все еще до того, как услышала ответ.

– Его там не было.

– Не было? – повторила Миён. – Тогда где же он?

– Отличный вопрос, – заметил Джихун.

– Что нам теперь делать? – испугалась Сомин.

– Я не знаю, – признался Чуну.

– Ну надо же сделать хоть что-то, – принялась уверять Сомин. – Я только что видела… это было ужасно. И чосын саджа сказал…

– Подожди, какой еще чосын саджа? – резко переспросил Чуну.

– Не знаю. Просто какой-то мальчик, появился словно из ниоткуда. Он сказал, что тебе нужно поторопиться.

Чуну и Миён обменялись многозначительными взглядами.

– Что такое? – удивилась Сомин.

– Значит, жнецы действительно здесь, – сказала Миён.

– Я же говорил, – кивнул Чуну.

– Ты знал? – не поверила Сомин. – Вы оба знали, что жнецы здесь?

Она повернулась к Джихуну. Тот тоже не выглядел удивленным.

– Вы все знали? – воскликнула она, и сердце у нее сжалась от знакомого ощущения, что она лишняя. В последнее время это случалось так часто.

– Это не важно, – отрезала Миён. – Что еще случилось? Ты сказала, ты видела что-то?

Сомин хотела потребовать ответов. Она чувствовала себя ребенком, которого выгнали из секретного кружка. Но она понимала, что ее чувства сейчас не главное.

– Я только что видела, как на дорогу выбежал мужчина и его сбила машина. Я видела его вчера, и он был напуган, но не настолько, чтобы бросаться под колеса такси. Все становится хуже. Как Чуну и говорил. Мы должны что-то сделать.

– Да, мы знаем, – пробормотал Чуну. – И мы сделаем. Я просто… мне нужно подумать.

– Подумать? Нам нужно составить план. Где еще может быть твой панмани? – воскликнула Сомин немного выше и громче, чем обычно, но, опять же, у нее было оправдание – она только что стала свидетельницей ужасного случая.

– Мне нужна минутка. – Чуну повернулся и удалился в свою комнату, закрыв дверь, несмотря на протесты Сомин.

Она повернулась к Джихуну:

– Что там произошло?

– Мы добрались до пещеры, и там была какая-то ваза. – Джихун пожал плечами и направился на кухню.

Миён и Сомин непонимающе переглянулись. Джихун никогда не упускал возможности поделиться хорошей историей. Они последовали за ним и обнаружили, что Джихун, застыв, пялился на холодильник, как будто не знал, что с ним делать.

– Что ты сказала? – спросил он.

– Я ничего не говорила, – ответила Сомин.

– А… – нахмурился Джихун.

– Ты хотел воды? – Сомин шагнула вперед и открыла холодильник.

Джихун моргнул, его глаза прояснились и сфокусировались на ней.

– О да, было бы здорово.

– Расскажи нам, что еще произошло. – Сомин поставила перед ним чашку.

– Ну, он сказал, что в пещере опасно, потому что… – взгляд Джихуна скользнул к Миён, – потому что он помог поймать в ту вазу кумихо. Для этого он использовал панмани. Вот почему он был убежден, что посох там. Но это оказалось не так.

– Зачем ему это делать? – прошептала Миён. – Зачем ему ловить кумихо?

– Думаю, тебе лучше спросить об этом у него самого. – Джихун опустил голову на руки. – Есть какой-нибудь аспирин? У меня раскалывается голова.

– Конечно, – откликнулась Миён. – У Чуну наверняка найдется в аптечке. – Она ушла в ванную.

– Что еще он рассказывал? – допытывалась Сомин. – Где может быть его посох? Что вы еще делали?

– Не знаю я. Мы почти не разговаривали. Может, тебе лучше снова пойти к Чуну за моей спиной и спросить его, что я делал?

– Что? – Сомин обиженно выпрямила спину. – С чего ты взял, что я так сделаю?

Джихун жестоко усмехнулся.

– Да ладно, Чуну мне все рассказал. Ты считаешь, что я не способен позаботиться о себе. Ты правда думаешь, что я настолько беспомощный?

«Чуну, змея эдакая», – подумала Сомин. Не стоило доверять ему. Но она не ожидала увидеть и ярость в глазах Джихуна.

– Нет, конечно, я так о тебе не думаю, – оправдывалась Сомин. – Я просто волновалась.

Снова уронив голову на руки, Джихун грубо потер лицо.

– Извини. Не следовало так говорить. Я просто… У меня очень сильно болит голова.

– Вот, – вернулась с аспирином Миён. – Выпей и приляг.

– Ага, ладно, – пробормотал Джихун, сунув ей обратно таблетки. – Может быть, так и сделаю.

– А я пойду немного поболтаю с Чуну, – сказала Сомин. Ей было что сказать токкэби насчет случившегося.

28

Чуну натянул свежую рубашку, бросив старую в корзину для белья. На самом деле он подумывал сжечь ее – столько пота в ней скопилось за день… Но это была дизайнерская вещица, так что она отправилась в корзину.

Услышав резкий стук в дверь, он чуть не застонал. Прежде чем он успел ответить, в комнату ворвалась Сомин.

– Послушай, я не…

– Нет, это ты послушай! Не могу поверить, что ты рассказал Джихуну о нашем разговоре. А как же вся твоя ерунда про «мой бизнес держится на конфиденциальности»?

– Больше я Ан Джихуну ничего не расскажу, – пробормотал Чуну.

У него было такое чувство, будто его предали. Он-то думал, что Джихуну можно доверить секрет. В конце концов, тайны Миён он всегда ревностно охранял. Но, видимо, Чуну в его глазах не был достоин подобного отношения. И это задевало.

– Не злись на Джихуна, – бросила Сомин. – Это ты нарушил данное мне слово.

– Я вернул его целым и невредимым, – напомнил Чуну. – Я сдержал обещание. Понятия не имею, чего еще ты от меня хочешь. После последних суток я не в настроении выяснять отношения.

– Так вот почему ты сбежал! Ты прячешься?

– Я не прячусь, – заявил Чуну. – Не совсем так. Я просто… я не знаю, что сказать Миён.

– Я большая девочка, – раздался со стороны приоткрытой двери голос Миён, и Чуну вздохнул. Даже в собственном доме не было ему спасения. – Расскажи, что случилось с твоим посохом. От начала до конца. Ты же знаешь, я бы не стала спрашивать без надобности.

Чуну кивнул. Он все это начал, значит, ему и брать на себя ответственность.

– С его помощью я однажды заточил кое-кого в ловушку.

– Кумихо, – подсказала Миён.

Чуну не следовало удивляться. Конечно, Джихун все им рассказал. Видимо, в его глазах секреты Чуну не имели никакого значения.

– Когда мы впервые встретились, я этого не знал.

– Понимаю. Ты влюбился в нее, а потом, когда узнал, кто она такая, предал, – предположила Миён.

– Нет, все не так просто.

Чуну закрыл глаза, чтобы скрыть разочарование. Вот обязательно Сомин все это слушать? Он не планировал делиться с нею подробностями тех событий. Да и с кем угодно, если уж на то пошло.

– Я считал, что люблю ее. Ты не представляешь, как много это значило для… – Он замолк, не желая раскрывать о своем прошлом больше, чем следовало. Вдохнув, чтобы собраться с силами, Чуну продолжил: – Когда она наконец открылась мне, я испугался. Она разбудила меня посреди треклятой ночи. Да любой бы на мгновение перепугался, увидев в полночь у своей кровати демоническую лисицу!

– Демоническую лисицу? – тихо повторила Миён.

– В тот момент именно такой она мне и показалась. – Чуну пожал плечами. – А у Синхе всегда был вспыльчивый характер. Она убила меня, приняв мой испуг за отказ. А потом я проснулся уже таким.

– Ты был кем-то до того, как стал токкэби? – спросила Сомин.

– Да, когда-то давно я был человеком. Синхе наняла шаманку, чтобы та заточила мою душу в форму токкэби. В наказание за то, что отверг ее. – Чуну саркастично улыбнулся. Ведь, когда он был человеком, его только и делали, что отвергали.

– Вот это наказание. Бессмертие и красота, – фыркнула Сомин.

– Она хотела, чтобы я познал ее боль. Чудовище с красивым лицом. Проклятое разжигать похоть, но никогда настоящую любовь.

Его взгляд скользнул к Миён: та коротко, понимающе кивнула.

– Неужели все токкэби когда-то были людьми? – поинтересовалась Сомин.

– Нет, просто некоторые из нас – особые пленники, – ответил Чуну. – После того как шаманка обратила меня, она почувствовала себя виноватой и предложила мне отомстить.

– И ты согласился? – в голосе Сомин звучало недоверие. – Ты же вроде говорил, что любил ее.

Чуну окоченел, услышав ее обвинение.

– Что тебя расстраивает? Что я искал мести за проклятие, обрекшее меня вечно чудовищем бродить по миру, или что я когда-то любил другую?

– Плевать мне на твоих бывших, – бросила Сомин. – Я просто не могу представить, как можно отвернуться от того, кого ты, по твоим же словам, любил.

– Ну, полагаю, ты плохо меня знаешь.

– Наверное, плохо. – Лицо Сомин, казалось, застыло, как будто она заперла внутри все эмоции.

– И, чтобы заточить в ловушку свою бывшую возлюбленную, ты использовал посох, – тихо продолжила рассказ Миён.

Чуну и Сомин одновременно повернулись к ней. В пылу словесной перепалки они забыли, что она тоже находится в комнате.

– Да, – подтвердил Чуну. – А теперь он исчез. Я оставил его в той пещере. Думал, именно посох ее и удерживает. Но, должно быть, я ошибся, потому что кто-то его забрал.

– Итак… все кончено. – Голова Миён опустилась, плечи ссутулились.

– Нет, – запротестовал Чуну. – Я разберусь с этим.

По выражению лица Миён было ясно, что она все еще не верит в него. Что ему нужно сделать, чтобы поверила? И зачем ему это нужно?

– У нас нет времени придумывать какие-то грандиозные планы. Жнецы уже здесь. Мы должны закрыть разрыв, или они сами со всем разберутся. И предполагаю, у них нет причин сохранять мне жизнь. – Миён умолкла и закрыла глаза, ущипнув себя за переносицу. – Я что-нибудь придумаю. Мне нужно научиться решать свои собственные проблемы или по крайней мере принимать их последствия.

Она ушла, прежде чем Сомин или Чуну смогли ответить.

Чуну сжал кулаки. Он не мог понять, он больше расстроен или раздражен, но это не имело значения. Ему не хотелось ощущать разочарование, тяжелым грузом повисшее в воздухе. Он все ждал, когда Сомин выйдет, но та по-прежнему стояла на месте.

– Еще что-нибудь могу для тебя сделать? – резко спросил Чуну. Как бы он ни сдерживался, в его голосе зазвучала досада. – Может, хочешь послушать еще одну травмирующую историю из моего прошлого?

– Я просто тебя не понимаю, – тихо ответила Сомин. – Я подумала, может, на самом деле ты не такой, как мне казалось вначале. Я надеялась разувериться в своей правоте. Но ты будто специально делаешь все, чтобы я тебя ненавидела.

– Так ненавидь же меня! – воскликнул Чуну. Ему резко захотелось что-нибудь ударить. – Возможно, ты пытаешься найти во мне что-то такое, чего просто не существует.

– Я не хочу в это верить.

– Почему? Потому что иначе тебе будет стыдно, что ты поцеловала меня? Тогда я освобождаю тебя от всякой ответственности за это. Ты мне все равно уже наскучила.

Он начал поворачиваться, но Сомин остановила его, схватив за руку.

– Ты это всерьез? – спросила она, вглядываясь ему в лицо. – Если скажешь «да», тогда все кончено. Но учти, как только я закрою дверь, пути назад не будет.

Чуну открыл рот, чтобы ответить «да»… Но не смог. Охватившая его досада сменилась холодом страха. Он боялся потерять ее. И вдруг весь его гнев улетучился, и он почувствовал себя опустошенным.

– Я не знаю, что тебе сказать. Не знаю, что сделать.

– Ты можешь просто сказать мне правду?

– Я не знаю, поможет ли правда, – проговорил Чуну, хотя уже знал, что расскажет ей все.

– Почему ты это сделал? Почему отвернулся от той, кого любил?

Он выдернул руку, как капризный ребенок.

– Ты не знаешь, каково это – когда все вокруг говорят, что ты ничто. А потом ты встречаешь кого-то, кто клянется любить тебя, несмотря ни на что… и он тоже предает тебя. Даже хуже: превращает в чудовище. И ты думаешь, что с радостью бы вернулся к той жалкой жизни, которую раньше ненавидел, потому что все лучше, чем ад, в котором ты оказался вопреки своей воле. В котором приходится жить вопреки своей воли.

– Ты действительно хотел бы, чтобы она дала тебе умереть?

– Она и дала мне умереть, – напомнил Чуну. – Это по ее вине я умер.

– Ладно, ты действительно хотел бы, чтобы она позволила тебе остаться мертвым? – перефразировала Сомин.

– Я хотел бы, чтобы у меня был выбор.

Может быть, если бы его семья дала ему шанс выбирать будущее себе по душе, он бы не увлекся Синхе. Не был бы так ею очарован.

– Но ты любил ее.

Чуну обдумал свой ответ. Он подозревал, что Сомин хочет заманить его в ловушку, но не понимал какую. И он пообещал Сомин, что расскажет правду. Дурацкие обещания. Чуну нещадно корил себя за то, что держать слово для него было делом чести.

– Это была нездоровая любовь.

– В каком смысле?

– Не всякая любовь хороша, – горько усмехнулся Чуну.

Сомин выглядела сбитой с толку, как будто он говорил на непонятном ей языке. Конечно, как она могла понять его? У нее была любящая мать, хорошие друзья, верная компания. Ей никогда не приходилось сомневаться в том, что ее любят. Не то что Чуну.

– Иногда любовь может быть настолько сильной, что она тебя поглощает, – объяснил Чуну. – И ты больше ничего не замечаешь. Это опасно. Тогда-то любовь и превращается в одержимость.

Сомин покачала головой:

– Ты просто снова включил циника. Ты заскучал за годы бессмертия, и твоя скука искажает твой взгляд на вещи. Любовь – это хорошо.

– Нет, – возразил Чуну. – Я провел немало исследований на этот счет. Даже любовь может служить лишь убежищем. Убежищем, в котором мы прячемся от наших проблем в жизни. Поверь мне. Я знаю.

– От чего прятался ты?

– От всего, чем я был. И всего, чем я не мог стать.

– Я не понимаю.

Чуну покачал головой:

– Тебе и не нужно понимать. Это больше не важно. То, что осталось в прошлом, не должно влиять на настоящее.

– Это смешно. Нельзя же просто игнорировать свое прошлое!

– Можно. Для этого есть виски.

И с этими словами Чуну отправился на поиски упомянутого напитка.

Чуну с раннего возраста знал две вещи. Что отец возлагал на него определенные надежды. И что он никогда не сможет их оправдать.

Не важно, что он был младшим из пяти детей и вторым сыном. Не важно, что не ему предстояло унаследовать обязанности главы семьи. Он был слишком слаб. Слишком посредственен. Слишком одержим легкомысленными вещами вроде искусства. Для своего отца он был недостаточно хорош. А в его семье мнение отца считалось законом.

Поэтому Чуну прятался за спинами матери и сестер. Женщины в семье тряслись над ним. Вероятно, потому, что в детстве он много болел и его отдали на попечение трех нун [32] – старших сестер, которые окружили его заботой.

Когда он повзрослел и стал крупнее и сильнее своих сестриц, он часто сопровождал их на рынок. Носил их покупки. Служил им рукой, на которую можно опереться. Дочерям из состоятельной семьи не пристало бродить по рынку в одиночку.

Но вскоре стало очевидно, что его отцу не нравилось, сколько времени Чуну проводит с девочками. И порой, недовольный сыном, он давал ему пощечину.

Лишь несколько раз в жизни Чуну избивали серьезно, и больше он старался не допускать подобных проступков. Однако куда сильнее Чуну страшился не своего наказания. Больнее всего было, когда наказывали его нун. Порой их наказывали, потому что они давали Чуну подольше погулять и тот не приходил на занятия. Тогда отец Чуну велел их матери отхлестать девочек по голеням. Порой их наказывали, потому что отец слышал, как они слишком громко смеются с Чуну во дворе. В тот вечер их оставляли без ужина. Чуну никто не трогал, но, оставшись один в своей комнате, он слышал крики сестер, которые терпели наказание. И каждый раз они знали, что это из-за него. В тот единственный раз, когда за Чуну вступился его хён, старший брат, он целый день не мог сидеть. С тех пор хён больше никогда не вступался за брата. Чуну быстро понял, что задумал отец. Он хотел вбить клин между младшим сыном и любым, кто пытался его защитить. Любой, кто, по мнению отца, нянчился с Чуну, попадал в немилость. До тех пор, пока Чуну не остался совершенно один.

Так жил Чуну первые девятнадцать лет своей жизни. Вот что привело его в объятия первой улыбнувшейся ему девушки. Первой девушки, которая сказала ему доброе слово. Он был слишком очарован ее прекрасным лицом и ласковыми словами, чтобы вовремя понять, что связывает себя с чудовищем. А потом стало слишком поздно.

29

Когда Сомин и Джихун вошли в квартиру, навстречу к ним из дальней комнаты выскочила Дубу. При виде Сомин она радостно залаяла, но потом ее настроение резко изменилось. Маленькая собачка начала рычать и лаять так сильно, что чуть ли не подпрыгивала. Но рычала она не на Сомин, а на Джихуна.

Удивленная Сомин подхватила собаку на руки.

– Дубу, что на тебя нашло? Не так уж долго Джихуна не было.

– Может быть, я все еще пахну дорогой, – предположил Джихун. – Пойду умоюсь.

– Хорошо, – сказала Сомин. – Я приготовлю обед. Ты голодный?

– Конечно, – ответил Джихун, и Сомин заметила, как он на секунду замер перед первой же дверью, прежде чем повернуться и дернуть ручку двери напротив. Он выглядел растерянным и ошеломленным. Как будто путешествие как-то нехорошо на него повлияло.

Сомин сделала мысленную пометку купить витаминные шоты в продуктовом. Не хватало еще, чтобы и он заболел из-за переживаний о Миён.

– Не обижай его, – сказала Сомин маленькой собачке, все еще трясущейся у нее на руках. – Он через многое прошел. Он поиграет с тобой позже.

Она пошла на кухню, чтобы накормить Дубу, и нашла записку от матери.

«Если вернешься домой к завтраку, в холодильнике есть тосты. Надеюсь, ты училась, а не веселилась, дочь моя».

Сомин чуть не рассмеялась. Прошлую ночь определенно нельзя было назвать веселой. Хотя мама все равно наверняка бы не одобрила. Хорошо, что она редко задавала вопросы, пока Сомин хорошо училась и не калечилась.

Когда она поставила собачью миску на пол, в дверь позвонили. Сомин удивилась, кто бы это мог быть, и решила не открывать. Но звонок раздавался снова и снова, так настойчиво, что Сомин сдалась. Однако, распахнув дверь, она тут же об этом пожалела.

– Джихуна здесь нет, – бросила она свирепый взгляд на отца Джихуна.

– Я знаю, что он здесь. Видел, как вы вместе поднимались. Так что приведи этого парня, пока я не учинил скандал.

– Это частная собственность. Я могу позвонить в полицию.

– Сомин, – раздался голос Джихуна из коридора. – Я разберусь.

– Приятно видеть, что ты делаешь благоразумный выбор, – ответил его отец.

– О да, еще как делаю, – согласился Джихун.

Глаза его блеснули. Так остро, что Сомин немного опешила. Она никогда раньше не видела, чтобы ее лучший друг глядел столь сурово.

А потом Джихун шагнул вперед и ударил отца кулаком по лицу.

Господин Ан отпрянул и чуть не упал, если бы Джихун не схватил его за воротник.

– За подачкой явился? – процедил Джихун сквозь стиснутые зубы. – Вздумал, что я легкая мишень, раз в детстве я был маленьким и слабым? Ну так вот: я изменился.

Сомин схватила Джихуна за руку:

– Джихун, отпусти. Ты не хочешь этого делать.

– Откуда ты знаешь, чего я хочу?

Лицо Джихуна исказилось от ярости. Сомин чуть было не отступила назад, но поняла, что, если она уйдет, Джихун может натворить дел, о которых потом пожалеет. Она разжала его руки и попыталась оттащить. Джихун казался твердым, как сталь, неподвижным. Но хотя бы опустил руки.

– Ты пожалеешь об этом, – пригрозил отец Джихуна, разглаживая воротник.

– Не думаю. – Джихун захлопнул дверь.

– Джихун-а… – приготовилась Сомин отчитать его.

Он повернулся к ней:

– Как ты смеешь?

Сомин была ошеломлена ядом в голосе Джихуна.

– Как я смею? Ты напал на своего отца! На площадке, где могли пройти соседи!

– Так ты расстроена, что меня могли поймать?

– Джихун-а, это на тебя не похоже. Что на тебя нашло?

Джихун покачал головой, поднеся руку к виску, как будто боролся с болью.

– Я не знаю. Я просто так разозлился. Не смог остановиться.

– Я понимаю, меня он тоже злит…

– Нет, ты не понимаешь. У тебя не было такого отца. Который преследовал бы тебя. Ты и своего-то даже не помнишь.

Сомин хотела замять разговор. Даже когда услышала боль в словах Джихуна, она попыталась мысленно согласиться с ним, потому что знала, что ему больнее. Но вместо этого она прошептала:

– Ты ошибаешься. Я его помню.

– О чем ты? – не поверил Джихун. – Ты всегда говорила…

– Я помню, что говорила. Но я врала.

– Зачем тебе об этом врать?

Сомин подумала было сменить тему. Почему она вообще об этом заговорила? У них были проблемы поважнее. Но Чуну прав, черт бы его побрал. Пора перестать игнорировать свою боль в угоду Джихуну.

– Я врала, потому что не хотела причинять тебе боль. Мой отец был хорошим человеком. Он любил меня, и я очень любила его. Но у меня было ощущение, что если я скажу тебе об этом, если ты увидишь, как я по нему скучаю, то это ранит твои чувства. Потому что у тебя отец такой… – Она не придумала, каким словом описать ужасного отца Джихуна.

– Значит, ты врала мне? Больше десяти лет? С чего ты взяла, что так будет лучше? – Он смотрел на нее как на незнакомку. Как будто считал, что она сделала что-то постыдное.

– Я хотела защитить тебя, – огрызнулась Сомин в свою защиту. – Я лгала, потому что тебе это было нужно.

– Тогда, может, прекратишь решать за других, что для них лучше? – отрезал Джихун. – И лучше подумаешь о том, почему тебе нужно всех контролировать, не давая им жить своей жизнью?

Джихун ринулся в свою комнату.

– Прекрасно! – крикнула Сомин ему вслед, и это слово бесполезным эхом отозвалось в пустой комнате.

30

Миён шла сквозь такой густой туман, что практически ничего перед собой не видела.

– Мама! – позвала она. – Мама, если ты здесь, скажи что-нибудь.

– Я заблудилась, – донесся голос Йены из тумана.

– Я тоже. Просто следуй на мой голос.

– Я не могу тебя найти.

– Мама, пожалуйста. У меня так много вопросов, – взмолилась Миён. – Ты знаешь, где моя бусинка? Нам нужно ее вернуть, и если ты можешь помочь…

– Лишь она связывает нас, – ответила Йена.

Руки и ноги Миён задрожали. В животе словно скопилась груда камней.

– То есть она здесь? Моя бусинка у тебя?

– Она потерялась.

– Я знаю, – сказала Миён. – Пожалуйста, помоги мне найти ее.

– Он потерялся.

– Кто? – Справа от нее мелькнула тень, и Миён повернулась в ее сторону. – Мама, остановись. Дай подойду к тебе.

– Ты потеряешь его. Ты уже так много потеряла. Моя бедная дочь.

– О ком ты говоришь? – Перед глазами у Миён все дрожало. – Пожалуйста, мама, ты меня пугаешь.

– Это хорошо, тебе должно быть страшно.

По коже Миён побежали мурашки, но она все равно двигалась вперед, полная решимости найти выход. Полная решимости не позволить загадочным словам матери остановить ее.

– Скажи, о ком ты говоришь, мама? Я ничего не смогу сделать, если не буду знать, откуда ждать угрозу!

Смех Йены прозвенел сквозь туман.

– О, моя глупая дочь. Ты думаешь, у тебя хватит сил все исправить? Хватит сил исправить твою же ошибку, которая и возникла-то лишь из-за того, что вместо себя ты спасала других?

– Это неправда! – крикнула Миён. По ее щекам хлынули теплые дорожки слез. – Я отказываюсь снова оставаться одна. Я отказываюсь отталкивать людей.

– А когда ты притягиваешь их ближе, ты подвергаешь их опасности. Он потерялся, потому что любит тебя.

Пульс Миён подскочил: она все осознала.

– Джихун-а? Где он?

– Даже он уже не знает. Бежит и бежит. Грязь и палки.

Темный силуэт придвинулся ближе – так быстро, что Миён не успела моргнуть, как из тумана выплыло бледное лицо Йены. Ее глаза были широко раскрыты, но смотрели в пустоту. Зубы обнажены. Миён попыталась отскочить, но Йена вцепилась ей в плечо, впиваясь ногтями в плоть.

– Он бежит, но не может убежать. Потому что угроза исходит изнутри.

А затем Йена оттолкнула Миён, и та провалилась сквозь туман.

Она вздрогнула и проснулась в тот момент, когда должна была упасть. Пощупав болящее плечо, Миён увидела на ладони кровь. Она вскочила и подбежала к зеркалу над комодом. Повернувшись к нему спиной, она разглядела над лопаткой пятно крови.

Если все это по-настоящему, то…

– Джихун, – прошептала Миён и кинулась к двери.

31

Сомин проснулась от звонка телефона. Взяв его в руки, она увидела имя Чуну и сбросила вызов.

Как раз в тот момент, когда она почти заснула, телефон опять зазвонил. Ткнув пальцем в экран, Сомин села. Ладно, теперь она окончательно проснулась.

Она почти забыла, какой сегодня день. Но жалела, что все-таки не забыла. Похоже, ее разум хотел, чтобы ближайшие сутки Сомин страдала по максимуму, потому что в три часа ночи она внезапно проснулась и заметила дату. Снова заснуть ей удалось только через час.

Сомин уверяла себя, что ее все так раздражает, потому что она не выспалась, но она знала, что врет самой себе. Она ненавидела оставаться одна в этот день. Поэтому она ждала, когда остальные составят ей компанию в царстве бодрствующих. Наконец она хмуро посмотрела на часы на своем телефоне. На экране высветилось девять часов утра, а это означало, что либо все проспали, либо она осталась дома одна. Но этого не могло быть.

Она подошла к комнате Джихуна и поколебалась, прежде чем постучать. Джихун не любил утра. Но разве сегодня не должно быть по-другому? Он бы никогда не бросил ее в этот день. За четырнадцать лет он ни разу этого не сделал.

Так что Сомин постучала в дверь. Когда ответа не последовало, она постучала снова. Потом рискнула приоткрыть дверь на щелочку. Если Джихун разворчится, значит, так тому и быть. Она уже встречалась с сердитым утренним Джихуном. Но, когда она просунула голову внутрь, комната оказалась пуста.

Куда он мог так рано отправиться? Она набрала его номер, но сразу услышала голосовую почту. Как будто он выключил телефон. Или сбросил ее звонок. Мог ли он действительно забыть?

У нее завибрировал телефон, но сообщение пришло не от Джихуна, а от матери:

«Извини, пришлось рано уйти. Позвонили из офиса и попросили меня приехать. Но я оставила суп на плите, или можешь сделать тосты, если хочешь. Увидимся вечером на нашем семейном ужине. Я люблю тебя».

Слабое утешение. Сомин знала, что матери сегодня тоже придется нелегко. И хотя она чувствовала себя эгоисткой, ей стало обидно, что мама не прогуляла работу и не осталась дома. По крайней мере, тогда Сомин не была бы одна. Но ее мать, вероятно, думала, что Джихун составит ей компанию.

У Сомин и Джихуна была традиция в этот день. В день рождения ее отца. Поскольку он приходился на летние каникулы, они с Джихуном выходили гулять и ели мороженое, ходили в игровые центры, может быть, смотрели кино. Каждый раз они выдумывали что-нибудь новое, но Джихун всегда как-нибудь развлекал Сомин. Это был единственный день в году, когда он заботился о Сомин, а не наоборот. Но сегодня его нигде не было. Как он мог забыть?

Или, может быть, он не забыл. Может быть, он все еще злился после их вчерашней ссоры.

От одной только мысли, что Джихун обиделся и бросил ее именно сегодня, Сомин почувствовала себя уязвленной. Но, с другой стороны, она переживала, что заслужила такое отношение. Прощальные слова Джихуна все еще эхом отдавались в ее голове. Разве плохо, что она хочет помочь друзьям? Неужели она так сильно все контролирует, что не дает любимым людям пожить спокойно?

Всю прошлую неделю она чувствовала себя бесполезной, неспособной помочь друзьям. Но, может быть, Джихун прав. Может быть, им не нужна ее помощь. Она сжала кулаки – свои бесполезные кулаки – и засунула их в карманы.

И не успела она опомниться, как расплакалась. Выплеснула наружу все разочарование, страх и гнев. Пару раз даже ударила кулаком в дверь.

Она так сильно плакала, что едва услышала дверной звонок. Но, когда он зазвонил снова, она сердитым рывком открыла дверь.

Глаза Чуну расширились, когда он увидел ее заплаканное лицо, покрытое пятнами.

– Я так понимаю, сейчас неподходящее время.

– Я так понимаю, ты мудак, и я не хочу сейчас с тобой говорить.

Она попыталась захлопнуть дверь, но Чуну протянул руку и остановил ее.

– Слушай, только один вопрос: ты сегодня видела Миён?

Сомин нахмурилась:

– Ты ищешь Миён?

– Да, я проснулся, а ее не было. Она не отвечает на звонки, и ты, по-видимому, тоже.

На секунду Сомин растерялась, но потом вспомнила, что разбудило ее в этот и без того ужасный день.

– Я не знаю. Извини, сейчас неподходящее время. Сегодня неподходящий день.

Сомин внезапно почувствовала себя опустошенной и просто села на ступеньку между прихожей и жилыми комнатами.

– Какой сегодня день?

Она почувствовала, как рука Чуну опустилась ей на плечо, и ощутила тепло его тела, когда он сел рядом.

– Сегодня, – уткнулась Сомин лицом в колени, – день, когда я не хочу быть одна.

Она услышала вздох Чуну, прежде чем он сказал:

– Скажи, что для тебя сделать.

– Ты отвезешь меня куда-нибудь? – спросила Сомин, не поднимая глаз.

– Куда угодно.

32

Миён быстро и тихо бежала по лесу.

Джихун не ответил на десятки ее звонков. И хотя было так рано, что солнце едва выглянуло из-за горизонта, в глубине души Миён знала, что Джихун не спал. Что-то было не так. Йена сказала, что Джихун бежит. «Грязь и палки», – сказала она. Лес.

В лесу слышался гул. Низкий рокот, проникавший в уши Миён. Ей казалось, что каждое дерево, каждый зверь вокруг нее шепчутся. Гадают, почему она здесь. Предостерегают ее. Потому что в этом лесу она совершала чудовищные поступки. Она крала жизни. Она рушила жизни.

Миён попыталась выбросить эту мысль из головы. Но та никак не хотела уходить. Как бы больно Миён ни было, ей следовало об этом помнить, осознала она, когда деревья кончились и впереди показалась поляна. Могила ее матери.

Она уже почти развернулась обратно в глубь леса, но гул здесь показался ей громче, и Миён вышла из укрытия деревьев. Она медленно направилась к мэхве, осматриваясь в поиске каких-либо угроз. От старых привычек трудно избавиться, а Миён знала, что в лесу угрозы могут таиться в каждой тени. Солнечный свет, пятнами падавший на лесную полянку, мог бы показаться кому-то прекрасным, даже волшебным. Но Миён боялась, как бы эти фигуры не превратились в чудовищ и не утянули ее под землю.

И все же она шагнула к дереву и положила ладонь на ствол. Он был теплым на ощупь. Было ли это из-за летней жары, которая проникала сюда, несмотря на тень? Или из-за чего-то другого?

– Мама, – прошептала Миён дереву. – Ты меня слышишь?

Она закрыла глаза, ожидая услышать шепот. Гадая, сможет ли она призвать Йену по первому своему желанию. Но она не услышала ничего, кроме шепота ветра в кронах деревьев.

– Пожалуйста, если ты здесь, помоги мне найти его. – Ее голос дрожал.

Послышался шорох, и Миён посмотрела в сторону, надеясь, что призрачная Йена выйдет из тени. Вместо этого через подлесок пробежал маленький кролик. Миён смущенно рассмеялась. Звук затих, но зато теперь она услышала тихое пыхтение.

Она навострила уши. Возможно, Миён лишилась супер-кумихо-слуха, но она узнала этот звук. Плач.

Она медленно обошла дерево и вздохнула с облегчением:

– Джихун! Я нашла тебя.

Он сидел, привалившись к дереву, прижав колени к груди. И смотрел на нее налитыми кровью глазами.

– Миён-а? – прохрипел он.

– Что ты здесь делаешь? – Она наклонилась к нему.

– Я не могу… не могу… – Джихун прижал руки к вискам. – Моя голова. Она болит.

– Скажи мне, что не так.

– Я не могу уснуть. Все время просыпаюсь, как будто мне снятся кошмары, но не могу их вспомнить.

Под глазами у него чернели мешки – доказательство бессонных ночей.

– Может, съездить в больницу?

– Нет, больше никаких докторов. Я просто… ты мне нужна. Я так нуждаюсь в тебе. – Он схватил ее за плечи, впиваясь пальцами в раны, обжегшие ее болью, но Миён не отстранилась.

– Я здесь, – сказала она. – Я всегда тебя поддержу.

Джихун зажмурился. Миён заключила его в объятия и почувствовала, что он весь дрожит, как провод под напряжением. И еще она поняла, что гул исходил от него. Как будто каждая клеточка его тела вибрировала так быстро, что издавала тихий рокот.

– Больно, – пробормотал он. – Бороться больно.

– С чем ты сражаешься? – спросила Миён.

Она чувствовала вкус его ци, хотя и неспециально. Его энергия была слишком яркой, слишком резкой. Как долго он здесь пробыл?

– Я не могу снова заснуть. Если я засну… меня ждут кошмары.

Жутким эхом он повторял слова Миён, в чьих снах выжидала Йена со своими пугающими заявлениями и обвинениями.

– Что ждет тебя в твоих снах?

– Я не знаю. Ей не нравится, когда я борюсь. Она хочет овладеть мной, – простонал Джихун.

Теперь Миён отстранилась и увидела, что Джихун начал тихо рыдать.

– Не дай ей… Не дай ей забрать меня!

– Кому? – Страх пронзил Миён насквозь. Неужели Йена? Но она не осмелилась задать этот вопрос вслух. Что делала ее мать?

– Нет! Я не хочу этого делать! – крикнул Джихун, вцепившись руками в волосы и качая головой взад-вперед.

– Джихун-а, прекрати! – Миён попыталась остановить его; она боялась, что он вырвет себе волосы.

Он навалился на нее, прижался лицом к ее горлу.

– Обними меня, – взмолился он, шевеля губами по ее коже. – Я так устал. Не думаю, что сумею долго это выносить.

– Что мне для тебя сделать? – Миён отчаянно прижала его к себе. – Скажи!

– Не отпускай меня.

– Не отпущу, – пообещала Миён. – Ни за что.

– Миён-а, – пробормотал Джихун.

– Что?

– Миён-а!

Джихун поперхнулся ее именем и начал хватать ртом воздух, дрожа так сильно, что Миён не удержала его, и он упал на лесную подстилку.

Она снова потянулась к нему, надеясь, пусть и не зная как, удержать его неподвижно, чтобы он перестал дрожать. Но от ее прикосновения Джихун замер, как будто она нажала на выключатель. Его глаза закатились, и он откинулся назад.

– О боги. О боги. Что мне делать? – запричитала Миён. – Больница. Нам нужно в больницу.

Она начала подниматься, но в этот момент Джихун схватил ее за запястье.

Он сел, глаза его снова прояснились, больше не затуманенные страхом и замешательством.

– Миён? – повторил он. И на этот раз его голос был тверже.

– Я рядом. Я прямо тут. Я отвезу тебя в больницу.

– Мне не нужна больница.

Джихун встал и отряхнул пижамные штаны так буднично, будто и не было никакого припадка посреди леса.

– С тобой что-то не так, – потянулась к нему Миён. Но, когда она прикоснулась к нему, по ее ладони пробежала искра. Она отдернула руку. Под кожей словно зашипела чистая энергия.

Джихун усмехнулся, но как-то резковато, в то время как сердце Миён все еще колотилось от страха.

– Я просто заблудился. Думаю, прошлой ночью я бродил во сне и теперь понятия не имею, как сюда попал.

Возможно, сработали инстинкты, но Миён не поверила в эту историю. Только зачем Джихуну лгать?

– Ты не говорил, что страдаешь лунатизмом.

– Это потому, что такое случилось со мной впервые. Поэтому я так и испугался. – Джихун быстро улыбнулся.

– Может, тогда стоит провериться? Я знаю, ты ненавидишь больницы, но думаю, что нам следует на всякий случай обратиться к твоему старому неврологу. – Миён попыталась обнять его за плечи, чтобы ему было легче идти.

– Ладно, если ты перестанешь после этого волноваться за меня, я схожу, – пообещал Джихун, закатывая глаза, как будто она слишком остро реагировала.

– Почему ты так себя ведешь? – недоуменно спросила Миён. Это было на него не похоже. Джихун не был ни злым, ни бессердечным.

Он закрыл глаза, а когда снова открыл их, они были полны слез.

– Я просто… Думаю, у меня стресс. Я каждый день боюсь потерять тебя.

Миён глубоко выдохнула, чтобы хоть немного избавиться от напряжения, сковывавшего ей грудь.

– Ты меня не потеряешь, – заверила она его.

– Конечно нет, – согласился Джихун. В глазах у него больше не было ни слезинки. – Мы ведь любим друг друга. Любовь может победить все.

Он хитро улыбнулся, будто хотел остроумно пошутить, но над чем именно, Миён не поняла.

Она вспомнила свой разговор с Сомин. О том, как трудно бывает произнести те заветные слова, но как сильно Джихуну нужно их услышать. И, похоже, сейчас он нуждался в них больше, чем когда-либо. Поэтому Миён глубоко вдохнула, задержала дыхание и решила попробовать.

– Джихун-а.

– Да?

– Я люблю тебя. Ты ведь знаешь это, верно?

Он криво ей усмехнулся:

– Конечно знаю. А теперь давай поспешим. Чем быстрее мы увидимся с доктором, тем быстрее сможем позавтракать, а я умираю с голоду!

– Хорошо, – нахмурилась Миён.

Не той реакции она ожидала на свое первое настоящее признание в любви. Но она полагала, что в сравнении с тем, через что они прошли, слова не так много значат. Миён попыталась отогнать все еще терзавшее ее беспокойство. Она не из тех закомплексованных девиц, которые предполагают, что их парень болен, только потому, что он как-то не так отреагировал на признание.

Поэтому она позволила Джихуну вывести ее из леса. Однако, когда они уходили, она услышала позади себя голос Йены:

Будь осторожна, дочь моя.

33

– Что-то я не уверен, – осторожно сказал Чуну.

– Ты сказал, что отвезешь меня куда угодно, – напомнила Сомин, таща Чуну через вестибюль. Его ботинки скрипели по блестящему полу. Наконец, вздохнув, он позволил ей отвести его к входу в крытый парк развлечений.

– Я уже слышу визг этих тварей.

– Ты имеешь в виду счастливый детский смех? – Сомин закатила глаза. – Не знала, что ты боишься детей.

– Я не боюсь, – возразил Чуну. – Просто держусь на безопасном расстоянии. У них липкие руки и острые зубы. Они похожи на троллей.

– А тролли существуют? – Сомин широко раскрыла глаза от любопытства.

Чуну рассмеялся. Закинув руку ей на плечо, он сказал:

– Быстрее начнем – быстрее закончим.

С радостным возгласом она бросилась вперед, чтобы отдать билет юноше у входа. Чуну медленно последовал за ней. Когда они поднимались на эскалаторе, Сомин вспомнила, как в детстве разглядывала фотографии этого места, и почувствовала, как порхают бабочки в животе. Когда-то отец обещал отвезти ее сюда. Но он так и не смог сдержать обещание.

Сомин чувствовала себя как героиня фильма, которая в замедленной съемке поднимается на эскалаторе и постепенно перед ней предстает парк. Взбирающиеся на горки вагонетки, огни, цвета. Она увидела под потолком знаменитые воздушные шары, с которых можно было оглядеть парк с высоты птичьего полета. Она видела вьющиеся сквозь парк рельсы, которые вели за пределы павильона, как тропа к новым приключениям. На входе Сомин закрыла глаза, втянула воздух – и почувствовала запах жареных и сладких закусок.

«Я сделала это. С днем рождения, пап».

И на секунду ей показалось, что она увидела в толпе мужчину, протягивающего ей руку, как будто он ждал ее.

– Почему ты захотела прийти именно сюда? Как ты выносишь эту толпу? – заскулил Чуну.

При звуке его голоса Сомин подскочила. Она не сводила глаз с мужчины и не слышала, как сзади к ней подкрался Чуну. Когда она попыталась найти его снова, мужчина уже исчез, как будто его и не было.

Но она увидела, что в толпе движутся другие фигуры. Их было немного, и, казалось, их никто не замечает или, возможно, не понимает, что эти фигуры летали, а не ходили. Призраки. Сомин зажмурилась; она не хотела иметь дело со сверхъестественным. Не сегодня. Но, когда она снова открыла глаза, призраки никуда не делись, а посетители парка по-прежнему почти ничего не замечали.

– Они действительно не могут их видеть, – выдохнула Сомин.

– Во всяком случае, большинство из них.

Чуну указал на маленького мальчика, который с открытым ртом уставился на пожилого призрака рядом с ним. Мальчик казался в равной степени восхищенным и испуганным, как будто он думал, что это часть декораций парка.

– Они не могут тебе навредить. – Чуну взял Сомин за руку и сжал ее ладонь, и это помогло ей успокоиться. – Если их игнорировать.

– Может, это была плохая идея. Может, слишком эгоистично развлекаться, пока мир переворачивается с ног на голову.

Чуну вздохнул:

– Нет, я обещал, что отвезу тебя сюда. Я держу свои обещания. Даже если это влечет за собой день пыток.

От его угрюмого тона Сомин рассмеялась. Чуну говорил так, словно его заставляли на каторге трудиться, а не гулять целый день по парку развлечений.

Сомин задрала голову, чтобы взглянуть на стеклянный купол. Сквозь него можно было увидеть небо и солнце, и при этом он защищал посетителей от непогоды. Она решила забыть все свои тревоги на сегодняшний день – нет, всего на полдня – и повеселиться. А потом можно будет вернуться в реальный мир к проблемам, которые мучили ее друзей.

– Хорошо, но больше никаких жалоб. И я не стану упрекать тебя за то, что ты купил два подростковых билета.

– А что не так? – удивился Чуну.

Сомин бросила на Чуну многозначительный взгляд.

– Ты уже не совсем юноша, Чуну. Перестал им быть сотни лет тому назад.

– Ну, кассирше все равно. – Чуну пожал плечами. – И, кажется, я ей понравился. Она прям хотела сделать мне скидку.

– Сначала ты всем нравишься. Потому что люди от природы поверхностны. – Сомин игриво схватила его за подбородок.

– Всем, кроме тебя, любовь моя. – Чуну не менее игриво сморщил нос.

Сомин замерла. Она знала, что эти слова были сказаны в шутку. Что они ничего не значили. Но они все равно заставили ее сердце трепетать.

– Пошли, я хочу на пиратский корабль. – Сомин схватила Чуну за руку, пытаясь не обращать внимания на свой сбившийся пульс.

– Я не езжу на быстрых аттракционах.

Чуну впился взглядом в раскачивающийся пиратский корабль. Посетители кричали от восторга, когда он взмывал ввысь, каждый раз угрожая перевернуться вверх тормашками.

– Почему? – поддразнила Сомин. – Боишься?

– Не хочу пока расставаться со своим завтраком.

Чуну не смог скрыть страх, и Сомин рассмеялась. А ей по душе эта новая версия Чуну. Она куда более настоящая. Более человечная.

– Смертные любят острые ощущения. Любят, когда им напоминают об их хрупкости. Ничто так не заставляет хотеть жить, как осознание того, что ты можешь умереть.

– Не понимаю, по-твоему, смертность – это хорошо или плохо?

– Я думаю, что она… ограничивает. – Чуну пожал плечами. – Когда-то я знал одного мальчика – ходячее разочарование. Ничего не мог сделать правильно. Навлек на семью много позора. У него было ровно одно предназначение в его короткой жизни – принести честь и славу семье. Все, включая его счастье, стояло на втором месте. А когда он взбунтовался и попытался найти для себя хоть каплю счастья, его выгнали из семьи. И он умер в одиночестве. И теперь его никто не помнит.

– Мне все равно, как другие оценивают мою жизнь. Меня волнует только то, как отношусь к своей жизни я сама.

Сомин указала на призрака, стоявшего у мусорного бака. Вернее, стоявшего наполовину внутри мусорного бака.

– Похоже, сейчас мне больше, чем когда-либо, напоминают, что смерти не избежать. Так почему же страх смерти должен мешать мне жить?

Чуну приподнял брови:

– Не могу решить, впечатлен я твоей беззаботностью или напуган.

– Ну, пока ты решаешь, давай встанем в очередь. Я слышала, что на американских горках всегда приходится долго ждать, – предложила Сомин.

– Нет. – Чуну твердо покачал головой. – Я отказываюсь садиться в эту смертельную ловушку.

– Хорошо, давай сначала сходим на карусель.

Сомин повернулась к большой карусели с мерцающими лампочками и блестящими лошадками. В детстве она считала, что карусель – это аттракцион для принцесс из-за украшений на лошадях. Она всегда хотела на нем прокатиться. И теперь Сомин чувствовала себя глупо от того, как внутри ее все затрепетало при звуках звонкой музыки. Разве она не слишком стара, чтобы так волноваться?

– Ах да, вот это куда более цивилизованный аттракцион.

Сомин рассмеялась:

– Не могу поверить, что ты боишься быстрой езды.

– Это не страх, это здоровое отвращение к потенциальным телесным повреждениям. Я отказываюсь вечно жить с кривым профилем из-за сломанного носа.

– Они абсолютно безопасны, – закатила глаза Сомин, становясь в очередь на следующий круг. – Ты ведешь себя как большой ребенок.

– Возможно, карусель мне и понравится. Ведь во время поездки можно поделать кое-что еще. – Чуну пошевелил бровями.

– Ага, даже не надейся.

– Может, хотя бы минутку поразмыслишь над предложением? – попросил Чуну.

– Не нужна мне минутка. Знаешь, ты твердишь, какой ты весь из себя сердцеед, но я этого не вижу. За столько веков на Земле мог бы научиться быть более убедительным.

Чуну рассмеялся:

– Сомин-а, а ты знаешь, как ударить по самолюбию.

– Спасибо. – Она лучезарно улыбнулась.

– Больше тебе во мне ничего не нравится? – спросил Чуну, когда их впустили на карусель. – Только то, что меня можно использовать как боксерскую грушу?

– Может быть, – поддразнила Сомин, лавируя между лошадьми, застывшими в разных позах.

Она была в странно игривом настроении. Возможно, это все запах жареной еды, типичной для парков развлечений. Или, может быть, смех, витающий в воздухе, звенящий вокруг нее. Она даже не исключала, что это из-за ее спутника. Она не станет, как маленький ребенок, отрицать, что ей начинает нравиться компания Чуну.

Сомин обхватила рукой столб и позволила ногам нести ее вперед. Она бы обошла карусель по кругу, если бы Чуну не поймал ее. Он наклонился вперед, так что их глаза оказались на одном уровне, а носы соприкоснулись.

– То, что я не против твоих «избиений», о многом говорит. Интересно, что в тебе такого, – пробормотал он.

Она непроизвольно согнула руки.

– Почему я позволяю тебе издеваться надо мной? Почему торчу с тобой? – Чуну задумался.

– Может быть, ты втайне мазохист? – выдохнула Сомин дрожащим голосом.

Ей показалось, что мир закружился, а потом она поняла, что карусель тронулась, и вокруг них завертелся парк развлечений. Включились огни, засветив лица других посетителей. Сомин услышала восторженный визг ребенка с другой стороны карусели и подумала: «Понимаю, что ты чувствуешь, малыш. Это потрясающе».

Чуну наклонился вперед, и Сомин в предвкушении закрыла глаза. Но, вместо того чтобы поцеловать ее, он прошептал ей на ухо:

– Может быть, рядом с тобой я забываю о своей боли.

Он прикоснулся губами к ее шее. Сомин откинула голову назад, поощряя его, и почувствовала, как его губы изогнулись в улыбке. Он победил, и он это знал.

Сомин посетила мимолетная мысль, что нельзя так себя вести. Они же в общественном месте. Вокруг маленькие дети. Но, как бы она ни старалась, ей было все равно.

Сомин обвила руками шею Чуну, прижимаясь губами к его губам.

Она снова почувствовала, как он улыбается, когда крепче обнял ее, удерживая на месте. Но ей все равно казалось, что она крутится все быстрее. Как будто ее тело было волчком, танцующим на неровной поверхности. Она бы упала, если бы Чуну не прижимал ее к себе. Затем он отодвинулся, ловя ее взгляд. Она приподнялась на цыпочки, желая большего. Он усмехнулся.

– Поездка окончена. Не думаю, что нас снова пустят сюда после шоу, которое мы устроили.

Его взгляд скользнул в сторону, и Сомин посмотрела следом. Она увидела группу недовольных родителей, торопливо уводящих детей.

Со стоном смущения она высвободилась из его объятий и бросилась с карусели. Она даже не взглянула на оператора аттракциона.

– Не волнуйся, – успокоил ее Чуну, обнимая за плечи. – Это такой обряд посвящения – будучи подростком, привести в ужас парочку родителей.

Сомин покачала головой и спросила:

– Куда теперь?

34

За всю свою жизнь – а жил он достаточно долго – Чуну никогда ни о чем не сожалел.

Как только аттракцион остановился, он соскочил с фальшивого пиратского корабля и протиснулся сквозь толпу к выходу. Направившись прямиком к ближайшему мусорному баку, он наклонился над ним и распрощался с завтраком.

Проходившие мимо дети завизжали. Никогда в жизни Чуну не испытывал большего позора.

– О, бедный малыш, – пожалела его подошедшая Сомин. В ее голосе звучала насмешка, и Чуну поклялся, что отомстит. Так или иначе.

– Зря я дал тебе уговорить меня сесть в эту машину смерти.

– Клянусь, я не знала, что ты так подвержен морской болезни.

Чуну попытался выпрямиться, но у него скрутило живот, и он тяжело оперся на мусорное ведро. Прищурившись, он уставился на Сомин, молча предупреждая: ну же, только попробуй рассмеяться.

– А тебе, смотрю, очень нравится смотреть, как я страдаю.

– Нет. – Сомин серьезно покачала головой. – Я думаю, мне нравится, но не прям очень. – Она не удержалась и фыркнула со смеху.

– Ни слова об этом. Никому. Никогда. Даже между нами, – потребовал Чуну.

– Не знаю, смогу ли я молчать. Я уже планирую всякие ночные посиделки, где я в красках буду об этом вспоминать.

– Какая ты жестокая, Ли Сомин. Я сожалею о том дне, когда встретил тебя.

– Давай сожалей. А я пойду куплю одну из тех фотографий, на которых ты кричишь во все горло. Подожди здесь, – велела она, прежде чем убежать.

Как будто Чуну мог куда-то уйти – у него хватало сил, только чтобы жалко прислоняться к отвратительному мусорному ведру. Он посмотрел ей вслед и увидел мужчину, стоявшего в толпе и тоже наблюдавшего за Сомин.

Чуну чуть его не окликнул. У мужчины были волосы с проседью, прикрытые потрепанной кепкой, и он выглядел достаточно старым, чтобы быть отцом Сомин. Но, прежде чем Чуну успел что-либо сказать, мужчина исчез. Чуну моргнул, оглядел еще дюжину духов, вплывающих и выплывающих из толпы. Некоторые дети, похоже, тоже их заметили. Они тыкали в них или смотрели широко раскрытыми глазами. Но их родители либо не замечали, либо не верили удивленным восклицаниям ребятишек.

Один из призраков проплыл сквозь девочку-подростка, которая взвизгнула и вцепилась в своего парня.

– Чего это ты? – рассмеялся парень.

– Ты ничего не почувствовал? – повисла она на нем. – Стало так холодно, что у меня мурашки побежали по коже.

– Не волнуйся. Я согрею тебя. – Парень крепко обнял ее и повел сквозь толпу.

Призраки становились все смелее. Плавали среди живых, видимые по крайней мере для тех, кто открыт к вере. Разрыв все больше влиял на мир живых.

– Извините меня.

Чуну почти пропустил мимо ушей тихий голос, но кто-то дернул его за рубашку. Снизу на него, все еще сжимая в кулаке его рукав, с любопытством смотрела девочка. Лет шести или семи, не больше.

– Чем я могу помочь? – Чуну разглядывал ее руку и гадал, какими таинственными липкими веществами она может испачкать его рубашку.

– Я никогда раньше не встречала никого из вас. – Девочка наклонила голову, пристально глядя на него.

– Из кого «из вас»? – осведомился Чуну, стараясь, чтобы его голос звучал дружелюбно, а не растерянно.

– Токкэби. Ты гораздо красивее, чем я думала. – Она поджала крошечные губки, как будто обдумывая этот факт.

Чуну украдкой огляделся, опустился на колени и понизил голос до тихого шепота.

– Я не знаю, что тебе кто-то сказал, но…

– Моя хальмони попросила передать тебе это, – перебила она его и протянула визитную карточку.

Чуну так удивился, что автоматически взял бумажку. Девочка была развита не по годам. И, казалось, совсем не боялась разговаривать с самим токкэби из сказок.

На абсолютно белой визитке Чуну увидел только номер телефона. Он перевернул ее, но другая сторона была совершенно пустой.

– Для чего мне это? – поинтересовался он.

– Чтобы позвонить… – Девочка закатила глаза, как будто ребенком был он, а не она.

Чуну бы рассмеялся, но им овладело подозрение.

– Зачем мне звонить по этому номеру?

– Она говорит, ты слишком любопытный, чтобы не позвонить.

Девочка улыбнулась, и Чуну увидел, что у нее не хватает двух передних зубов.

– Обычно я не ищу то, о чем ничего не знаю.

Она хихикнула:

– Моя хальмони говорила, что ты что-нибудь такое скажешь. Тогда, сказала она, я должна передать тебе кое-что еще.

Девочка наморщила нос и подняла глаза к небу, притворяясь, что глубоко задумалась. Затем она улыбнулась.

– А, она сказала, что ты позвонишь, когда найдешь сокрытого от глаз чужих, что желает зла.

И, не говоря больше ни слова, она повернулась и скрылась в толпе.

Чуну уставился на визитку.

– Тридцать тысяч вон!

Чуну развернулся и спрятал карточку в карман, когда к нему, тяжело ступая, подошла Сомин.

– Что? – переспросил он, пытаясь выкинуть странный разговор из головы.

– Одна фотография стоит тридцать тысяч вон. Грабеж!

Чуну усмехнулся:

– Надо было сказать тебе.

– Ну, я свои деньги тратить на это не собираюсь. Даже будь это величайшая фотография всех времен.

– Это же парк развлечений, тут всегда такие цены, – заметил Чуну, уводя Сомин от пиратского корабля. – Знаешь, я мог бы отвезти тебя куда-нибудь получше. Ты говорила, что хочешь путешествовать. Может, мы могли бы уехать отсюда, поездить по миру. Станем известными, как BTS [33] на халлю [34].

Сомин удивленно рассмеялась.

– Знаешь, для парня, которому сотни лет, ты слишком много знаешь о поп-культуре.

Чуну пожал плечами:

– Я бессмертен, но это не значит, что я должен быть скучным.

– На что это похоже? – Сомин внезапно посерьезнела. – Бессмертие.

– А что? Подумываешь сменить образ жизни?

– А у меня есть возможность стать бессмертной? – Взгляд Сомин скользнул к призрачному пятну в углу. Как будто, глядя на призраков, она не могла не задумываться о собственной неизбежной кончине.

– Нет. – Ее слова встревожили Чуну, и он не мог понять почему. – Ты не должна становиться бессмертной. Именно благодаря смертности ты так сияешь, Сомин-а. Никогда и никому не позволяй говорить тебе обратное.

Сомин погрузилась в размышления.

– Ты сожалеешь об этом? О том, что стал бессмертным?

– Нет смысла сожалеть о чем-то, над чем ты не властен, – проговорил Чуну, и на душе у него повис тяжелый груз. Он размял плечи, словно пытаясь избавиться от неприятного ощущения.

– Мне жаль, – тихо сказала Сомин. – Как она могла так поступить с тобой, если и правда тебя любила?

Чуну претила печаль в ее голосе.

– Раньше я задавал себе этот вопрос каждый день. А потом осознал, что я бессмертен. И решил не проводить остаток вечности, переживая о том, что больше не имеет значения.

– Но это имеет значение. – Сомин потянулась к нему, но Чуну не хотел, чтобы его сейчас утешали. Ему казалось, он не переживет. – Она предала тебя. Ты любил ее. Это кое-что значит.

– Я думал, что люблю ее.

Чуну заглянул Сомин в глаза. Но в них он увидел не жалость. Он увидел огонь, такой же, с которым Сомин защищала друзей. И теперь этот огонь горел за него. Но долго ли это продлится? Чуну не был уверен. Он как будто стоял на пороге теплой комнаты после вечности в метели, но слишком боялся войти внутрь.

– Теперь я начинаю думать, что, возможно, то, что я чувствовал тогда, было ненастоящим, – прошептал он.

– Что ты сказал?

Сомин сверлила его взглядом, как будто хотела выведать все его секреты. Чуну не впервые пытались понять, но впервые ему хотелось, чтобы поняли. Это было опасно. Она была опасна.

Они оба остановились, не желая двигаться. Два тела застыли на месте, пока вокруг кружились звуки и огни парка развлечений. Чуну прожил сотни лет. Был с десятками людей. И ни один из них не мог заставить его сердце трепетать так, как заставляла Сомин одним взглядом. Он хотел притянуть ее к себе и никогда не отпускать. Но в то же время он знал, что это было бы неправильно. Сомин сияла, потому что она была далека от его мира. Не тронута тьмой, которая жила внутри Чуну. Если бы она знала хотя бы половину того, что он делал, она бы не смотрела на него так мягко. Так что Чуну придется смириться с тем, что, как бы сильно он ни хотел быть с ней, он не может. И однажды она узнает его достаточно хорошо, чтобы понять, что он ее не заслуживает. Возможно, это к лучшему. Для них обоих.

Мимо проплыл дух, и Сомин отпрянула, невольно ахнув.

– Кажется, пора идти. По-моему, их стало больше.

– Мы можем уйти, – согласился Чуну, но тут же осознал, что ему пока не хочется расставаться с Сомин. – Или можем пойти туда, где нет призраков.

Его взгляд переместился на воздушный шар над их головами.

Сомин улыбнулась:

– Хорошо.

Чуну взял ее за руку и слегка сжал, ожидая ответа. Прошла пара секунд, и Сомин тоже сжала его ладонь. И Чуну пообещал себе, что просто насладится сегодняшним днем. Сделает его идеальным воспоминанием. А потом отпустит ее.

35

Очередь на воздушные шары была одной из самых длинных, и они непринужденно болтали, пока ждали. Не затрагивая в разговоре ничего слишком серьезного. Не обсуждая призраков, которые плавали по парку. Возможно, они оба понимали, что им нужна передышка. Сомин чувствовала, что Чуну напряжен, но это напряжение медленно спадало по мере того, как очередь двигалась. Она так подстроилась под его настроение, что только теперь поймала себя на мысли, что беспокоится о Чуну. Хочет утешить его. Хочет быть рядом с ним. Она не знала, что делать с этой мыслью, поэтому отмела ее до лучших времен.

Когда они устроились на отведенном им воздушном шаре, Сомин сказала:

– Спасибо тебе за сегодняшний день.

– Рад был помочь, – нежно улыбнулся Чуну.

Сомин нравилась эта улыбка. Она преобразила его лицо. Обычно оно казалось хитрым и насмешливым, но теперь выглядело молодо, даже почти что мило.

– Могу я спросить тебя кое о чем? – заговорила Сомин.

– Если бы я сказал «нет», это бы тебя остановило? – поинтересовался Чуну.

Сомин рассмеялась: он был прав.

– Почему ты всегда ведешь себя так, будто тебе наплевать на всех, кроме себя, если можешь быть таким добрым?

– Одной добротой в жизни ничего не добьешься, – ответил Чуну.

– Это неправда. С добротой ты обретешь дружбу, семью, любовь.

– В моей семье ничего этого не было.

Сомин с любопытством взглянула на него. Ей хотелось узнать побольше о том, каким был Чуну до того, как стал токкэби. Что им двигало. Что превратило его в необычайно сложного человека, который сидел рядом с ней. А еще она впервые слышала, чтобы он первый упомянул о своей семье.

– Ты никогда не говоришь о них. Почему?

– Потому что о них нечего говорить.

Чуну попытался отвернуться, но Сомин остановила его, хотя внутренний голос предупреждал, что лучше оставить его в покое. Очевидно же, что Чуну не хочет говорить об этом. Но она должна была знать. Ей нестерпимо хотелось узнать о нем больше. Сомин наконец признала, что ее чувства к нему вышли из-под ее контроля. Она отчаянно желала узнать хоть что-нибудь о человеке, который проникал в ее сердце.

– Но они вырастили тебя.

– Ну, это было сотни лет назад. С тех пор я многое пережил.

– Я ненавижу, когда ты так делаешь, – фыркнула Сомин.

– Что?

– Используешь против меня свое бессмертие. Ты знаешь, что я не могу ничего возразить, так как понятия не имею, каково быть бессмертным.

– О, неужели я наконец заставил великую Ли Сомин почувствовать, что она не может быть правой во всем?

Ее захлестнула досада.

– Рядом с тобой я постоянно чувствую себя так, будто мы в неравных условиях. Даже когда я полностью уверена, что права, это как будто вообще ничего не меняет.

Чуну усмехнулся:

– Потому что я бессмертен?

– И не только. То, как тебя никогда ничего не смущает. И еще то, как ты произносишь мое имя, как будто просто играешься со мной. А я даже не знаю твоей фамилии. Мне как будто чего-то не хватает, когда я на тебя кричу и не могу в споре назвать твое полное имя.

– Меня многое смущает, я просто хорошо притворяюсь. После столетий сделок на черном рынке с ненадежной клиентурой учишься держать свои карты при себе. – Чуну пожал плечами. – И не знаю, что ты там обо мне думаешь, но я не использую фамилию не потому, что так звучит круче.

Сомин думала, что он продолжит, но, не дождавшись, полюбопытствовала:

– Хорошо, тогда почему ты ее не используешь? Шифруешься от своей ненадежной клиентуры?

Чуну покачал головой:

– Нет, просто эта фамилия напоминает о моей семье. А мне не нравится вспоминать о них. Мать была равнодушна ко мне, а отец очень строг. Они особо со мной не церемонились, вероятно, потому что я не был хорошим и прилежным сыном, о котором они мечтали.

Необузданная эмоция, промелькнувшая на его лице, была настолько непривычным зрелищем, что застала Сомин врасплох.

– Извини, – растерялась она.

– Тебе не за что извиняться. Их давно нет. Я уже это пережил.

– Та история, которую ты рассказывал, о мальчике, который разочаровал свою семью, – вспомнила Сомин. – Это был ты?

Молчание Чуну говорило само за себя.

«Отстань от него, – велела себе Сомин. – Не лезь в душу». Но она ничего не могла с собой поделать.

– Если тебя это по-прежнему расстраивает, то, возможно, не стоит больше держать это в себе.

Чуну пожал плечами:

– Я оставил это в прошлом и не собираюсь больше об этом ни думать, ни говорить.

Сомин покачала головой.

– О таких вещах надо уметь говорить. Если ты не можешь, значит, воспоминания все еще причиняют тебе боль, разве нет?

– Чего ты хочешь от меня? – повысил Чуну голос.

Сомин вздрогнула; она никогда не видела, чтобы Чуну выходил из себя. Он всегда был таким уравновешенным, таким сдержанным.

– Ты хочешь, чтобы я открыл тебе душу? Хочешь склеить мое разбитое на осколки сердце, чтобы я понял, что мечтаю стать нормальным парнем, который может влюбиться в нормальную девушку? – Он покачал головой. – Если ты хочешь этого, то впустую тратишь время.

– Что? Нет, я не хочу… В смысле, я не знаю, чего я хочу.

Сомин вспомнила, как однажды Миён ей сказала: «Какой смысл переживать о том, какими мы будем через год? Прямо сейчас мне нужен именно он». Могла ли Сомин сказать, что сейчас ей нужен именно Чуну? Или они обманывали себя, думая, что у них может получиться что-то… что бы это ни было.

– Чего хочешь ты?

Брови Чуну сошлись вместе, как будто этот вопрос поставил его в тупик.

– Что? Не придумал остроумного ответа? – Она не удержалась; сарказм сработал как защитный механизм. Потому что, по правде говоря, она была шокирована. Испугана, что после целого дня, полного мыслей о том, как сильно она хотела быть рядом с Чуну, она непреднамеренно оттолкнула его.

– Я знаю, что мне нравится быть с тобой… – Он мог бы ее этим успокоить, если бы не безмолвное «но», повисшее в конце предложения.

– Но? – продолжила она, несмотря на свой трепет.

– Но еще я знаю, что ты одним своим существованием требуешь от меня быть чем-то большим. Я всегда жил так, как мне заблагорассудится. Я давным-давно пообещал себе, что никогда не изменюсь, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Но, когда я рядом с тобой, мне нужно быть другим. Я не могу понять, хочу ли этого я или мне кажется, что этого хочешь ты.

– Я же сказала, что не знаю, чего я хочу, – прошептала Сомин. Она чувствовала, что от нее что-то ускользает, как песок, просачивающийся сквозь пальцы.

– Но это ложь. – Чуну провел ладонями по ее рукам. Его улыбка была почти грустной, как будто он уже прощался.

Сомин занервничала.

– Я хочу тебе помочь и ничего не могу с собой поделать. Обычно так происходит, когда мне кто-то небезразличен.

Чуну замер, его лицо исказилось.

– Неужели это так плохо? – удивилась она. – Что ты кому-то небезразличен, что о тебе переживают?

– Да, – выдохнул Чуну, и Сомин закрыла глаза, смущенная, что ее так быстро отвергли.

Она попыталась отстраниться, но он сжал руки.

– Это плохо, потому что я этого не заслуживаю, – продолжал Чуну. – Я не заслуживаю тебя. Почему ты всегда отдаешь людям всю себя?

– В отличие от тебя? – заметила Сомин. – Который ничего не отдает людям и пытается убедить себя в том, что сможет жить один, потому что боится изменить в себе хоть что-то?

– Я не боюсь. Я просто знаю, кто и что я, – возразил Чуну. – Мне не следовало начинать это все. Я только разрушу тебя, как разрушаю все, к чему прикасаюсь.

– Что?

Теперь в Сомин разгорелся огонь, гнев на эту затянувшуюся игру Чуну в холодно-горячо. Она отпрянула.

– Разрушишь меня? – возмутилась Сомин. – Я тебе что, какой-то хрупкий маленький цветочек, который можно запросто раздавить в опасных руках токкэби?

Чуну уставился на нее, разинув рот.

– Нет, – пробормотал он. – Я просто имел в виду…

– Мне не нужно слышать, что, по-твоему, ты имел в виду. Ты так долго дразнил меня, гонялся за мной. И теперь, когда я рядом, теперь, когда ты мне небезразличен, ты пытаешься отстраниться, потому что ты возомнил, что знаешь, как для меня будет лучше? Я в состоянии решать за себя сама! Я не слабое, хрупкое создание, которое нуждается в твоей защите.

Чуну покачал головой:

– Я никогда так не думал.

– Ну, похоже, тебе удалось одурачить меня. Знаешь, сколько бы ты ни твердил, что прошлое в прошлом, ты все еще мыслями там. Застрял.

– Кто бы говорил, – огрызнулся Чуну.

– И что это должно означать? – взорвалась Сомин.

– Что за день сегодня?

Сомин не смогла ответить. Нет, она не хотела отвечать.

– Да ладно, я же не слепой. Ты была расстроена этим утром. Сказала, что Джихун забыл, какой сегодня день. А значит, это что-то важное. Ты говоришь, что я застрял в прошлом, но сегодняшний день, похоже, имеет для тебя какое-то значение.

– Сегодня день рождения моего отца, – пробормотала Сомин.

– Ах, – протянул Чуну. – И ты скучаешь по своему доброму папочке.

Его слова разбередили старую рану.

– Ты так говоришь, будто мне нельзя оплакивать его.

– Нет, конечно, можно. Мне жаль, что сегодня такой грустный день. – Но Чуну говорил деревянным голосом, а тело его закостенело.

Сомин невольно застыдилась, что поделилась с ним чем-то настолько личным, хотя его, похоже, это совсем не интересовало.

– Я не просила твоего сочувствия, – огрызнулась Сомин. – И я не заставляла тебя приходить сюда. Я с тобой только потому, что… – Она замолчала и сомкнула губы, но было слишком поздно.

– Ты не хотела быть одна, а я случайно оказался неподалеку. И тебе бы ужасно не хотелось, чтобы нас застукали вместе, верно?

– Неправда! – запротестовала Сомин.

– Если бы я не пришел утром, ты бы искала меня? Ты бы позвонила мне, доверилась бы, попросила побыть с тобой?

– Я не знаю.

Сомин не находила в себе сил посмотреть ему в глаза, потому что он был прав. Она бы никогда не пошла к нему первой. Она бы никогда не доверилась ему и не искала его утешения, но она ошибалась. Именно он ей сегодня и был нужен. Почему она не могла этого сказать? Почему не могла заставить себя произнести эти слова?

– Не стоит цепляться за первого встречного только потому, что ты боишься остаться одна. Люди не понимают, что одиночество – это не только когда ты один, – тихо сказал Чуну. Он произнес это так небрежно, что Сомин не сразу распознала в его словах печаль.

– Чуну, я не имела в виду… – Сомин умолкла: шар остановился, и открылась дверь.

– Надеюсь, вам понравилась поездка, – прощебетал дежурный.

Чуну, не говоря ни слова, встал и вышел. Сомин последовала за ним, слегка поклонившись в знак благодарности работнику.

– Чуну, – позвала было Сомин, но резко остановилась, когда воздух пронзил крик.

Женщина упала на колени, сложив руки в молитве.

– Моя мать! Это моя мать! Она восстала из мертвых.

Она смотрела на призрак пожилой женщины, которая стояла перед ней. Глаза старого призрака были пустыми и безразличными, как будто она не узнавала собственную дочь.

Многие недоуменно и обеспокоенно взирали на истерящую женщину. Но некоторые, похоже, наконец заметили призраков. Как будто ее крик что-то переключил.

Одна из матерей повела своих детей к выходу, разглядывая призрачную фигуру, которая плавала рядом с киоском с мороженым. Ее младший ребенок плакал и жался к ее ногам.

– Вы их видите? – спросил маленький мальчик у родителей, которые тянули его к информационному центру. – Призраки, мамочка! Ты их видишь?

Пожилой мужчина прижимал к себе внучку, пока она прятала глаза в его воротнике.

– Не волнуйся, харабоджи здесь. Никто тебя не обидит.

Внезапно в динамике раздался голос:

– Приносим глубочайшие извинения, но на сегодня мы вынуждены закрыть Lotte World. Пожалуйста, пройдите к выходу и, если у вас возникнут какие-либо вопросы, можете позвонить на нашу линию обслуживания клиентов. Мы приносим извинения за причиненные неудобства.

– Чуну, – испуганно окликнула его Сомин. – Что нам делать?

– Мне нужно найти Миён, – проговорил он.

– А мне?.. – Сомин прервал телефонный звонок. Она взяла трубку: – Мама? Уже? О, хорошо, да, я сейчас вернусь. – Она повесила трубку, уставившись на экран вместо Чуну. – Мама пораньше ушла с работы. Говорит, хочет сказать мне что-то важное.

– Нам пора идти. – Чуну двинулся к выходу.

– Ладно, – сказала Сомин и поспешила за ним, проклиная свой дрожащий голос.

36

Не следовало так остро реагировать, подумал Чуну, шагая к своей квартире. Может, вернуться и отыскать Сомин? Сказать ей, что он сожалеет, был придурком и сожалеет о том, что был придурком. Она сообщила, что сегодня день рождения ее отца, а он, вместо того чтобы утешить ее, сорвался. Нет, он хуже, чем придурок. Но Чуну был слишком поглощен чувством вины, чтобы придумать для себя подходящее ругательство.

Нет, сначала он отыщет Миён. Разрыв явно увеличивался, и Чуну не знал, как жнецы отреагируют на это. Он должен убедиться, что она в безопасности. Его ссоре с Сомин придется подождать.

Проходя по квартире, Чуну почти не заметил человека в гостиной. Но тот встал и произнес его имя.

Чуну отпрыгнул назад.

– Чего ты сидишь в темноте? – Он щелкнул выключателем.

– Тебя жду. – Джихун обошел стол, пока не оказался слишком близко к Чуну.

– Ладно, – протянул Чуну и отшагнул назад. – Слушай, у меня выдался плохой день, так что, может, это подождет до утра?

– Но мне надоело ждать.

– Ну, извини, что меня сегодня не было дома. Может быть, тебе позвонить Ли Сомин? – предложил он, надеясь, что, возможно, этим он хоть чуть-чуть загладит перед ней вину. Напомнив ее исчезнувшему лучшему другу, что он ей нужен.

– Зачем мне ей звонить? – Джихун в искреннем недоумении наморщил лоб.

– Что? – спросил Чуну нерешительно, заметив отсутствие интереса на лице Джихуна. – Потому что ей больно.

– Ах, и ты, конечно же, надумал спасти ее. Я вижу, ты до сих пор не избавился от этой безрассудной идеи, что ты можешь стать чьим-то спасителем. Ты и ее тоже собираешься спасти от одиночества?

– О чем ты говоришь? – Что-то в тоне Джихуна беспокоило Чуну, причем больше, чем непонятные речи. – Что здесь происходит? Где Миён?

– Она пошла на рынок. Наверное, позаботиться обо мне хочет: мне плохо спалось и все такое.

Однако, несмотря на заявление Джихуна, выглядел он прекрасно. Кожа сияла, широко раскрытые глаза внимательно все подмечали. Они всегда были такими темными? Как бездонные черные ямы?

– Джихун-а, это какая-то игра? Я не в настроении для сюрпризов.

– Ах да, помню-помню, ты ненавидишь сюрпризы. У меня был для тебя один. Видишь ли, мне было известно, что ты никогда не примешь мою истинную сущность. Ты был слишком наивен. Слишком труслив.

Джихун провел пальцем за ухом. Чуну уже видел этот жест. Он его знал. И ужаснулся. Этот жест всколыхнул в нем пугающее воспоминание. Он увидел, как она убирала длинные пряди темных волос за бледное ухо. Увидел ее умную улыбку, изогнувшую крошечные губы, похожие на бутон розы. Улыбку, так похожую сейчас на улыбку Джихуна.

– Синхе, – выдохнул Чуну с мрачной уверенностью. – Это невозможно.

– О, Чуну-я, из всех людей в мире именно ты должен знать, что невозможное возможно. Разве я тебя не этому учила?

В глазах Джихуна мелькнула искра, а потом он прыгнул вперед, толкнув Чуну так сильно, что приложил того головой об стену. Его череп громко хрустнул, и перед глазами взорвались огни.

– Я так долго этого ждала. Я от души поразвлекусь, разрушая твой мир.

В сгущающейся дымке Чуну видел, как исказились очертания лица Джихуна. Он попытался ответить, но его слова поглотила тошнотворная тьма.

37

Когда Чуну открыл глаза, над ним стоял Хёк.

У Чуну болела голова, все тело дрожало, а Джихуна нигде не было видно.

– Пожалуйста, скажи мне, что я мертв.

– Ты действительно этого хочешь? – Жнец с любопытством склонил голову набок.

– Ты слишком долго пробыл вдали от мира смертных. Раньше ты лучше распознавал сарказм, – приподнялся Чуну на локтях.

– Ты сказал мне, что сарказм – это форма юмора. Ты только что пытался пошутить? – спросил Хёк.

Чуну покачал головой, и от этого движения у него снова закружилась голова.

– Не бери в голову. Ты здесь, видимо, из-за Синхе.

Брови Хёка приподнялись.

– Нет, но я удивлен, что тебе потребовалось так много времени, чтобы распознать ее обман.

– Прости, но я не живу в царстве бессмертных, где духи рассказывают мне обо всем, что я хочу знать.

Хёк рассмеялся:

– Вот сейчас ты точно пошутил, верно?

Чуну разочарованно закрыл глаза.

– Синхе опасна, – сказал Хёк.

– Я знаю.

– Духи не должны так долго владеть человеческими телами. Это нарушает приказ короля Йомры. Если духу посчастливится найти сосуд-носитель, он будет изгнан в течение двадцати четырех часов.

На этих словах Чуну открыл глаза.

– Но мы ходили в пещеру два дня назад. Как она может так долго сидеть в Джихуне?

– Что-то в этом человеке делает его совершенным сосудом.

– Что? Он же обычный ребенок, – возразил Чуну.

– Что-то создало пространство, энергию, которая идеально подходит для души Синхе.

У Чуну внутри все сжалось, когда он сложил куски пазла вместе.

– Проклятие, ёву кусыль Миён! Из всех людей, которых можно было привести в эту пещеру, я привел единственного человека в этом мире, внутри которого была бусинка лисы. И почему я об этом не подумал?

– А ты мог? Ты, конечно, умный, но мог ли ты действительно это предотвратить?

Чуну знал, что, несмотря на внешнюю холодность, Хёк пытался его утешить. Успокоить Чуну, что он никак не мог этого знать.

– Мог бы меня и предупредить, – заметил Чуну.

– Ты знаешь, что чосын саджа не вмешиваются в дела живых, – напомнил Хёк.

– Но сейчас ты тут, – сказал Чуну.

– Меня не должно здесь быть, – признался Хёк. – Я просто пришел проведать старого друга.

– Что мне теперь делать?

– Когда дух находит идеальный сосуд, чем больше времени он проведет в нем, тем больше их энергии сольются. Чем дольше она остаётся в этом мальчике, тем сложнее будет вытащить ее наружу.

– Что для этого потребуется? – спросил Чуну.

Прежде чем Хёк успел ответить, с писком открылась дверь и в квартиру зашла Миён. При виде Хёка и Чуну она остановилась.

– Не знала, что у тебя гость, – сказала Миён, держа в руках два пакета из местного ресторана, где подавали жареную курочку. – Где Джихун?

– Так ты и есть источник всех неприятностей, – пробормотал Хёк. – Теперь я это вижу. Энергия вокруг тебя пахнет смертью. Ты цепляешься за нее, как за спасательный круг, но знаешь, что должна ее отпустить.

– Кто ты? – Миён приготовилась напасть, если Хёк хотя бы вздохнет неправильно.

Не желая, чтобы жнец и бывшая кумихо подрались посреди его дома, Чуну встал между ними.

– Он уже уходит, – сказал Чуну. Затем снова повернулся к Хёку: – Ты обещал. У меня еще есть три дня.

Жнец замер на мгновение, прежде чем кивнуть:

– Тогда я вернусь через три дня.

– Да, и постарайся дать мне три полных дня. Больше никаких проверок.

– Ее жизнь в твоих руках. Обязательно сдержи свое обещание. Потому что я сдержу свое.

– О чем ты говоришь? – потребовала ответа Миён. Но Хёк пропустил ее вопрос мимо ушей.

– Расскажи ей о своих призраках. И спроси о ее. – И, отвернувшись, он растворился в клубах пара, повисших в воздухе.

Миён от неожиданности отпрянула назад:

– Что здесь происходит? Кто это был? Почему он сказал, что моя жизнь в твоих руках?

Чуну нахмурился, гадая, сколько из этих вопросов он мог бы обойти стороной. Для начала он решил ответить на самый простой вопрос:

– Он чосын саджа.

Глаза Миён расширились.

– То есть чосын саджа уже пришел за мной?

– Нет, время еще есть. Нам просто нужно вернуть твою бусинку.

Миён покачала головой, на ее лице застыло настороженное недоверие.

– Список жнецов не меняется. Когда они приходят за тобой, ты ничего не можешь сделать. Бороться бессмысленно.

– Ты слышала его. У нас еще есть время.

– Откуда ты знаешь этого жнеца? Зачем ему приходить к тебе? Почему он дал тебе время?

– Я знал его в прошлой жизни, – тихо сказал Чуну, не желая вдаваться в подробности. Личная жизнь никогда не была его любимой темой для обсуждения.

– Он поэтому согласился подождать? Потому что ты с ним дружишь?

– Не уверен, можно ли назвать нас друзьями. И он не стал бы ждать, если бы сам от этого ничего не выигрывал. Жнецы хотят решить эту проблему, но не пачкая рук. Они не любят вмешиваться в дела смертных.

– Но, если мы не сможем решить проблему за три дня, он придет за мной, да?

Чуну не мог лгать, поэтому просто кивнул.

– Я не понимаю. – Миён нахмурилась. – Ты всегда говорил, что не вмешиваешься в дела, если тебе это не выгодно. Так почему ты помогаешь мне?

– Я в долгу перед тобой из-за того, какую роль сыграл в смерти твоей матери, – сказал Чуну.

Миён горько рассмеялась:

– Так вот в чем все дело? Ты возвращаешь долг?

– А разве это выглядит как-то иначе?

Она кивнула, поджав губы:

– Может быть, и так. Было бы намного проще, если бы это было так. Но я подозреваю, здесь кроется что-то еще.

– Когда ты наконец поверишь мне?

– Я не знаю, – ответила Миён. – Может быть, никогда.

– Никогда? – Чуну хохотнул, хотя на самом деле ему хотелось что-нибудь бросить. – Из-за одной моей ошибки?

– Одной ошибки? – воскликнула Миён. – Ты так говоришь, будто дело в количестве ошибок, а не в их вопиющих, ужасных последствиях! Твоя ошибка стоила мне матери.

– И я пытаюсь компенсировать это. Я пытаюсь поступать правильно.

– Ты пытаешься поступить правильно по неправильной причине, – отрезала Миён. – Ты делаешь это не для меня. Ты делаешь это, потому что ненавидишь чувствовать себя виноватым. Ты эгоист, Чуну. Ты всегда таким был и всегда будешь.

Она права, понял Чуну. Он оправдывался, что он эгоист, потому что с ним произошло много плохого. Он всегда думал, что, раз всем на него плевать, он позаботится о себе сам. И все равно ему было больно видеть, что Миён не может ему доверять. Словно в насмешку, он вспомнил слова Сомин: «…который ничего не отдает людям и пытается убедить себя в том, что сможет жить один, потому что боится изменить в себе хоть что-то».

Когда она повернулась, чтобы уйти, он предпринял последнюю попытку объясниться:

– Я правда сожалею о том, что сделал.

– Я знаю, что сожалеешь, – сказала Миён, не оборачиваясь. – Но я не хочу тебя прощать.

– Хорошо, – сказал Чуну, в отчаянии всплеснув руками. – Не прощай меня. Но сейчас у нас есть проблемы посерьезнее.

Глаза Миён подозрительно сузились.

– Например?

– Джихун.

Хонгэги была многодетной матерью. Поэтому, когда она умерла и отправилась в подземный мир, она плакала от беспокойства о своих детях. Король подземного мира увидел ее слезы и пожалел ее. Он позволил ей по ночам путешествовать в мир людей, чтобы заботиться о детях. Но с одним условием: она должна была возвращаться в подземный мир до наступления утра. Каждую ночь Хонгэги проводила со своими детьми. Какое-то время они были счастливы. Но вскоре пожилая соседка стала что-то подозревать, видя, что дети всегда ухожены, несмотря на кончину матери, будто о них кто-то по-прежнему заботился. Когда соседка расспросила одного из младших детей, тот сказал, что каждую ночь их мать возвращается из загробного мира.

Соседка, решив, что так жить не подобает, сказала детям, что придумает способ, как не дать их матери вернуться в царство мертвых. Она привязала один конец веревки к своей ноге, а другой конец – к ноге старшего ребенка и велела детям потянуть за веревочку, когда придет их мать. Они так и сделали. И тогда она спрятала дух матери, чтобы оставить ее в мире живых. Когда наступило утро, а Хонгэги все еще не вернулась в подземный мир, король пришел в ярость. Он сам явился в мир живых, нашел ее дух и забрал обратно. А за предательство его доверия он навсегда запретил духам вступать в мир живых.

38

Как только Сомин вошла в квартиру, ее затянуло в вихрь, имя которому – ее мать.

– Сомин-а! – воскликнула ее мама, выбегая из дальней комнаты. На ней был халат, наброшенный поверх майки, которую она часто носила под рабочей одеждой. – Ты его видела?

«Его? Кого? Джихуна?» – не поняла Сомин. Или мама знала, с кем она провела день? Она искренне надеялась, что нет. Ее мать каждый раз задавала странные вопросы, когда Сомин начинала с кем-то встречаться. И сейчас у нее не было настроения для этого.

Может быть, все потому, что ее мама слишком рано забеременела. И, вместо того чтобы воспитывать Сомин как дочь, она воспитывала ее как подружку.

В детстве это казалось Сомин классным. И когда она открыла для себя косметику и моду тоже. Но как только наступило половое созревание, то от вопросов матери ей стало неуютно.

– Он вернулся, и я просто не знаю, что надеть, если он снова зайдет. Я не знаю, что делать, когда мы его увидим, – щебетала мать Сомин, перебивая саму себя.

Она двинулась было в спальню, но Сомин схватила ее за руку и повернула к себе. Ее глаза были чересчур яркими. Как будто она выпила слишком много эспрессо.

– Кто вернулся? О ком ты говоришь?

– Твой отец, – пояснила ее мать.

Сомин в шоке опустила руки. Мама развернулась и убежала в свою комнату.

Твой отец…

Слова эхом отдавались в ее голове, как жестокая шутка. Вот только ее мать никогда бы так не пошутила – только не по этому поводу. Твой отец. Она сказала это с такой убежденностью. С такой надеждой. С такой маниакальной радостью.

– Омма, – окликнула Сомин, войдя в спальню. Ее мать стояла перед шкафом, сжимая в руках платья.

– Какое из них выглядит на мне лучше всего? В смысле, в каком я выгляжу моложе? Мы так давно не виделись. Я не хочу, чтобы он подумал, что я выгляжу старой.

– Мама! – крикнула Сомин, вырывая платья из рук матери. – О чем ты говоришь? Папа… его больше нет.

– Я знаю, что он не должен быть здесь. Но случилось чудо. Я не знаю, как это произошло. Сначала я глазам своим не поверила, но потом он произнес мое имя. А я никогда не забуду голос твоего отца. Это был он. Это правда был он! – воскликнула ее мать и почти панически раскрыла глаза. Как будто ей нужно было, чтобы Сомин ей поверила. Как будто она сломалась бы, если бы Сомин этого не сделала.

– О, омма, – протянула Сомин, поняв, что происходит. – Я должна тебе кое-что сказать. – Ее голос дрогнул; она не была уверена, с чего начать.

Но ее спас звонок в дверь.

– Это может быть он! – Ее мама убежала к двери.

– Омма!

Сомин бросилась было следом, но вдруг у нее зазвонил телефон. Ей пришло сообщение от Миён: «Джихун – это не Джихун».

Сомин нахмурилась. Что это значит?

– Джихун-а, – услышала она голос матери. – Мог бы и не звонить в дверь.

Джихун здесь? Где он был весь день? Она надеялась, он поможет все объяснить ее матери.

– Интересно. – Голос Джихуна эхом разнесся по коридору. – Тебя коснулся дух.

– Дух? – Мать Сомин легко рассмеялась, но в ее голосе чувствовалось напряжение. Сомин знала свою мать достаточно хорошо, чтобы распознать это.

«Что Джихун творит?» – задумалась Сомин. Это плохой способ рассказать ее матери о сверхъестественном мире. Она снова заглянула в сообщение Миён. Что не так с Джихуном? Что значит, что он сам не свой?

– О, понимаю. Ты надеялась, что он настоящий, так? Надеялась, что умерший любимый человек вернулся к тебе с помощью какой-то магии? Магии настоящей любви?

– Джихун-а? – Голос ее матери дрогнул.

– Джихун! – рявкнула Сомин, врываясь на кухню и намереваясь высказать ему все, что она о нем думает.

Но вместо этого она увидела, как он развернулся и швырнул ее мать в большой шкаф для обуви. Ее голова с тяжелым стуком ударилась о дерево, и она упала.

– Омма! – закричала Сомин, кинувшись к матери.

– С ней все будет в порядке, – обошел их Джихун. – Я просто не хотела, чтобы она подслушивала.

Сомин встала между матерью и Джихуном.

– Убирайся отсюда.

Она сжала кулаки. Никогда в жизни ей не хотелось ударить Джихуна. Даже во время их худших ссор. Но она никогда не думала, что ей придется выбирать между безопасностью матери и Джихуном.

Джихун рассмеялся; это был не смех, а низкий рокот, который звучал неестественно жестоко. Впервые в жизни ее друг, обычно такой дружелюбный и улыбчивый, вел себя так жестоко.

– Это на тебя не похоже, – сказала она. – Ты ведешь себя странно с тех пор, как… – У нее перехватило дыхание. «Джихун – это не Джихун».

Губы Джихуна растянулись в мерзкой ухмылке, больше похожей не на улыбку, а на оскал. Он был холоден. Жесток. Это был не ее лучший друг.

– Наверное, пора заканчивать с шарадами, а?

– Кто ты? – спросила Сомин твердым, как железо, голосом.

Она огляделась в поисках оружия. Рядом был только зонтик, который она забыла убрать, и аккуратно разложенная обувь в фойе. Если придется, она сделает все возможное, чтобы не подпустить его к матери.

– Что бы я ни сказала, это не будет иметь никакого значения. – Не-Джихун пожал плечами и принялся расхаживать по гостиной. Его движения выглядели плавными. И ходил он совершенно не как Джихун.

– Откуда ты взялась?

– Это тоже не имеет значения.

– Убирайся из моего друга, – приказала Сомин.

Не-Джихун грубо ухмыльнулся. И сразу стал похож на незнакомца.

– Я не могу этого сделать, пока не закончу начатое.

– Начатое что? – спросила Сомин.

– То, чего я ждала столетиями. – Не-Джихун снова улыбнулся, обнажив зубы. Он был похож на тигрицу, присматривающуюся к добыче.

– Какое мы имеем отношение к твоим планам?

– На самом деле тебе просто не повезло. Против тебя я ничего не имею, но, похоже, причинив боль тебе, я сделаю больно и ему.

– Кому? Джихуну?

Не-Джихун посмотрел на нее с жалостью. Таким взглядом смотрят на маленького ребенка или жука, которого вот-вот раздавят.

– Чуну, – теперь уже уверенно сказала Сомин. – Ты пытаешься навредить Чуну.

– И, когда я это сделаю, он пожалеет, что не умер. Снова.

Сомин сменила позу, подняла зонтик и взмахнула им, как дубинкой.

– Мне есть что сказать по этому поводу.

Не-Джихун грубо рассмеялся.

– Я наблюдала за тобой. Тебе нравится совать нос куда не следует. Тебе нечего делать в нашем мире, малышка. Скажи, ты чувствуешь себя важной, когда притворяешься, что имеешь какое-то отношение к нашим делам?

Ее слова больно задели Сомин, и, если бы это сказал на самом деле Джихун, она бы даже пошла на попятную. Но она ни за что не позволит этому… чему бы то ни было, забить ей голову.

– Да, может, я просто человек. Но, если ты угрожаешь жизням моих друзей, к вашим делам я имею самое прямое отношение.

Раздался звонок в дверь, и они оба замерли.

– Сомин-а! – крикнул Чуну снаружи.

Она потянулась к ручке, но не-Джихун схватил ее за запястье и развернул.

– Не смей.

Сомин попыталась высвободиться, но не-Джихун держал удивительно крепко. Обычно она была сильнее Джихуна. Сомин замахнулась зонтиком, но он легко поймал его и вырвал у нее из рук.

– Похоже, ты не понимаешь, насколько я могу быть опасна. – Не-Джихун рывком притянул Сомин к себе и обхватил рукой ее шею. – Возможно, следует показать тебе, что зря ты меня недооцениваешь.

Он прижал Сомин к двери, и ручка впилась ей в спину. Она вцепилась в его ладони, осознав, насколько они велики, только когда перекрыли ей доступ воздуха. Сомин по пальцам могла пересчитать, сколько раз в жизни боялась по-настоящему. И в этот момент, увидев искаженное от ярости лицо ее лучшего друга, пока он пытался лишить ее жизни, она пришла в ужас.

Звонки в дверь становились все настойчивее.

– Сомин-а! – крикнул Чуну.

Она попыталась выдавить из себя хоть слово, но едва могла дышать – не то что говорить. Что бы ни сидело в Джихуне, оно не отпускало ее, как бы она ни боролась. Поэтому она опустила руки и провела ими по двери позади себя.

– Возможно, если он найдет твое тело, он поймет, что я не играюсь, – размышлял не-Джихун.

Перед глазами Сомин заплясали белые точки. Она боялась, что вот-вот упадет в обморок. Затем ее пальцы нащупали ручку, и она из последних сил повернула ее.

Дверь заскрипела и распахнулась с такой силой, что Сомин отлетела в сторону, столкнувшись с не-Джихуном. Его хватка наконец ослабла, и она судорожно вдохнула. Когда ее свистящее дыхание перешло в кашель, она пошатнулась и на что-то наткнулась – на тело матери. Протянув руку, Сомин хотела притянуть мать к себе, чтобы найти утешение в бессознательных объятиях, но к ней бросился Чуну. Он приподнял ее и уложил к себе на колени.

Сомин зашипела от внезапной боли.

– Сомин-а, ты в порядке?

– В порядке, – прохрипела она.

Миён прыгнула на не-Джихуна, чтобы удержать его. Тот поднял руки, защищаясь или, возможно, сдаваясь.

– Это тело принадлежит не тебе. – Миён встряхнула не-Джихуна, и глаза ее вспыхнули.

– Я смотрю, кумихо без ёву кусыль все еще может поддать огня, да? – со смешком сказала тварь с лицом Джихуна и повернулась сплюнуть кровь. От падения у него на челюсти образовалась ссадина.

– Я даю тебе десять секунд, чтобы убраться из этого тела, иначе ты увидишь, сколько огня во мне осталось, – прорычала Миён.

Сомин с радостью бы взглянула на прежнюю Миён, если бы от ужасной головной боли у нее все не расплывалось перед глазами.

– О, с удовольствием посмотрю на это.

Не-Джихун наклонился вперед, остановившись всего в нескольких сантиметрах от лица Миён. А затем врезал лбом ей по лбу.

Миён отлетела назад.

Не-Джихун вскочил и направился к ней.

– Синхе, – крикнул Чуну, и не-Джихун замер, со злобной ухмылкой обвернувшись к нему. – Отпусти ее. Ты явилась отомстить мне.

– Ты собираешься остановить меня? – спросил не-Джихун, поднимая руку, как будто собираясь ударить Миён. Но в этот момент по коридору промчался мстительный комок меха. С рычанием, которого Сомин никогда раньше не слышала от Дубу, маленькая собачка бросилась на ногу не-Джихуна и вцепилась ему в бедро. Он взвыл и попытался отодрать собаку, но она крепко впилась в него зубами. Резким рывком ему наконец-то удалось отцепить ее, и он отшвырнул Дубу в сторону.

Сомин закричала.

Прежде чем кто-то смог остановить его, не-Джихун вскочил и бросился прочь, к входной двери.

39

Все еще страдая от ужасного головокружения, Сомин подползла к Дубу. Собака стояла, рыча на закрывающуюся дверь. Вокруг ее пасти Сомин увидела кровь Джихуна, и она попыталась стереть ее, но шерсть слишком спуталась.

Сомин подхватила Дубу на руки. Собачка так рычала, что чуть ли не вибрировала, но Сомин было все равно. Она крепко обняла Дубу и опустилась на колени рядом с матерью. Грудь госпожи Мун плавно поднималась и опускалась, а на виске образовался синяк.

– Сомин-а. – Чуну опустился на колени рядом с ней.

– Надо позвонить в «Скорую», отвезти маму в больницу. – Сомин попыталась встать, все еще крепко прижимая к себе извивающуюся Дубу. Но тут же обнаружила, что у нее не получается подняться.

– Сомин-а, нам нужно поговорить.

– Я должна позаботиться о матери. И о Дубу. Она может быть ранена. О боже, что, если у нее внутреннее кровотечение? – Сомин даже не знала, о ком именно она говорит. Ей наконец удалось сесть, по-прежнему прижимая к себе Дубу.

– Сомин-а. – Чуну повернул ее лицом к себе. – У тебя шок. Просто сделай глубокий вдох. Миён вызывает «Скорую помощь».

Она расслабила руки, отпуская извивающуюся собаку на свободу, и мышцы у нее задрожали. Наконец она сфокусировалась на Чуну. И внезапно ее тревога переросла в новую эмоцию: гнев.

– Что, черт возьми, только что произошло?

Чуну поморщился, но Сомин было все равно.

– Она вернулась, – сказал он.

– Кто?

Чуну замялся и нахмурился.

– Кто? – повторила Сомин.

– Моя злая бывшая.

– Твоя кто?

– Эти идиоты открыли какую-то волшебную вазу и выпустили треклятый дух лисицы, – сообщила Миён, убирая телефон в карман. Она шагнула к ним, и Сомин смогла разглядеть на ее щеке намечающийся синяк.

– Сама по себе ваза не волшебная, – начал Чуну, но остановился, когда Миён и Сомин метнули в него обвиняющие взгляды.

– То есть ты отвел Джихуна к какой-то сверхъестественной тюрьме и позволил ему открыть ее? – Сомин прижала пальцы к вискам, пытаясь унять головную боль.

– Когда мы искали мой панмани, Джихун дотронулся до вазы, прежде чем я успел сказать ему, что это такое.

– Ах вот как? Или ты намеренно не сказал ему, потому что ты со своей любовью к тайнам подумал, что Джихун не заслуживает знать?

Чуну опустил глаза, и Сомин поняла, что докопалась до истины.

– Обычно человеческое тело – не самый лучший сосуд для духа. Я даже не думал, что Синхе сможет вырваться на свободу, не говоря уже о том, чтобы заполучить идеальный сосуд.

– В каком смысле? – спросила Сомин.

– Джихун уже обладал энергией кумихо. Его как будто специально подготовили для души Синхе.

– Не могу поверить, что ты не рассказал нам об этом раньше.

– До меня самого только дошло, что произошло. Я не знал, что разрыв между мирами ослабил замок на тюрьме Синхе.

– Не надо было мне отпускать Джихуна с тобой, – пожалела Сомин.

– Ты не можешь контролировать всех, – заметил Чуну. – Как бы сильно тебе этого ни хотелось.

Сомин разъярилась:

– Ты бы замолк уже наконец! Это ты вечно всеми манипулируешь. И как я могла об этом забыть!

Ее тираду прервал звонок в дверь.

– Сомин. – Чуну протянул ей руку.

Но она отвернулась от него, чтобы открыть дверь для «Скорой помощи».

40

Сомин не знала, что было сильнее сейчас: головная боль или страх.

В ее друга каким-то образом вселился злой дух. Дух, который хотел причинить боль Чуну. Похоже, она была готова на все, чтобы навредить ему. А что, если из-за нее пострадает Джихун?

Эта мысль так напугала Сомин, что она даже не осознавала, что ходит взад и вперед, пока не врезалась в пустую больничную койку и не ушибла палец на ноге. Она выругалась, затем украдкой посмотрела на мать, спящую на другой кровати.

После ухода врачей она лежала, уставившись в потолок.

– Твой аппа [35] не вернулся, – проговорила тогда ее мать. Это был не вопрос.

– Нет, не вернулся, – ответила Сомин.

Ее мать повернулась на бок и заснула. Как будто бодрствование в мире без мужчины, которого она все еще любила, отнимало у нее всю энергию.

Она оставила Сомин наедине с ее мыслями и беспокойством. Ну, и призраками. Они плыли по коридорам, незамеченные большинством людей. Хотя некоторые медсестры казались более нервными, чем обычно. Дела становились все хуже. Даже если люди не могли видеть призраков, они определенно могли их чувствовать. В воздухе витала напряженность. Стало меньше болтовни и больше людей, с опущенными головами бредущих по коридорам.

Сомин хотела отвезти маму домой, но в больнице настояли оставить ее на ночь для наблюдения. Сомин попыталась возразить, но врачи были непреклонны.

Когда ее мать впервые проснулась, то утверждала, что ничего не помнит. Она даже не знала, что Джихун был у них дома. Сомин задавалась вопросом, говорила ли она правду или мать таким странным способом пытается защитить Джихуна.

Миён и Чуну отправились на поиски Синхе, но Сомин, несмотря на сильное желание пойти с ними, слишком беспокоилась о своей матери. Поэтому она осталась в больнице.

Сомин потирала пульсирующий палец на ноге, когда ее телефон запищал. Увидев, что на экране высветился номер Джихуна, она тихо выскользнула из больничной палаты и нажала на кнопку ответа.

– Где ты? – спросила она, молясь, чтобы Джихун хоть как-то восстановил контроль над своим телом.

– Сомин-а, – раздался бодрый голос Чханвана, – мы сейчас в старом районе Джихуна, у того фургончика с едой напротив ресторана, где кхальгуксу [36] подают.

– Почему ты звонишь с телефона Джихуна? – осторожно спросила Сомин. Чханвана говорил небрежно и спокойно, не так, как говорят люди, которых удерживают против их воли. Тем не менее сердце Сомин билось так быстро, что казалось, оно вырвется из ее груди и упадет на землю.

– А я не могу найти свой. Надеюсь, оставил его дома, а не потерял. Снова. Иначе отец убьет меня – один телефон в этом месяце я уже потерял.

– Почему ты мне звонишь? – Сомин старалась говорить ровно.

– О, Джихун-а попросил позвонить и позвать тебя встретиться с нами. Ты занята?

«В какую игру играет эта злобная лисица?» – задумалась Сомин.

– Нет, не занята.

– Отлично, – обрадовался Чханван. – Мы тогда потусим тут, пока ты не приедешь.

Послышалось бормотание, в котором Сомин узнала голос Джихуна, и она напрягла слух, но слова звучали слишком приглушенно. Ей не пришлось долго гадать, потому что Чханван передал:

– Джихун говорит, что тебе следует поторопиться.

Спеша вверх по улице от автобусной остановки, Сомин снова проверила, не ответили ли ей Чуну или Миён. В чате висело ее сообщение: «Я нашла Джихуна. Он в своем старом районе».

Но ни один из них не отвечал. Сомин начала звонить Миён, когда из круглосуточного магазина на углу кто-то вышел ей навстречу.

– Извините. – Сомин попыталась протиснуться мимо, но человек снова преградил ей путь.

Наконец она подняла глаза, собираясь отчитать незнакомца, и встала столбом. Господин Ан ухмыльнулся ей, держа в руке недопитую бутылку соджу [37].

– Где мой ни на что не годный сын? – Его дыхание было вонючим, а слова невнятными.

«У меня нет на это времени».

– Понятия не имею.

– Я знаю, что он живет у тебя. Живет за ваш счет, а сам себе денежки присвоил.

– Господин Ан, пожалуйста, я не знаю, где он, и мне нужно идти.

Сомин попыталась шагнуть влево, и он двинулся ей навстречу, но она это предвидела и свернула вправо, пробежав мимо него, прежде чем он смог прийти в себя.

– Эй! – крикнул он ей вслед. – Мне нужны мои деньги!

Сомин подняла руку, помахала ему на прощание (хотя на самом деле ей хотелось поднять только один конкретный палец) и помчалась по улице. Она очень боялась опоздать.

* * *

Сомин не была уверена, благодарить ей мироздание или пугаться, что Чханван и не-Джихун дружелюбно болтают на пластиковых стульях рядом с фургончиком с едой. Аджумма за стойкой лениво помешивала бульон, в котором плавал омук [38] – любимая уличная еда Сомин. Она чувствовала в воздухе аромат рыбных котлет, смешавшийся с запахом токпокки [39], маленьких трубочек из рисового теста, варящихся на медленном огне в красном соусе, который обжигал губы и пачкал одежду.

Свет от вывески ресторана, где подавали кхальгуксу, освещал улицу неоновым сиянием:

엄마 손

«Прикосновение матери». Сомин вспомнила о своей матери, лежащей на больничной койке, и гнев в ней разгорелся с новой силой.

Не-Джихун заметил ее первым. Нет, не Джихун, а Синхе – Чуну говорил, что так ее звали, когда у нее еще было собственное тело, а не то, которое она украла у лучшего друга Сомин.

Синхе позволила улыбке расплыться на лице Джихуна – острой, хищной. А затем смягчила ее, как опытная актриса.

– Сомин-а, что-то ты задержалась, – пропела Синхе.

Чханван повернулся, сжимая в руке деревянный шампур с недоеденным омуком.

– Сомин-а! – Он махнул рукой, но забыл, что держит шампур, и омук, слетев, шлепнулся на землю. Чханван поник, как щенок, потерявший угощение.

– Чханван-а. – Сомин намеренно не обращалась к Синхе. – Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен быть на курсах, готовиться к суныну?

– Занятия начнутся только через час. – Чханван ярко улыбнулся, как будто ожидал, что Сомин обрадуется этому факту.

Но ей, наоборот, пришлось лихорадочно придумывать другую причину, чтобы заставить Чханвана уйти. Она не верила, что Синхе ему не навредит. Наверняка она хочет использовать его в своей больной, извращенной игре.

И хотя Сомин не любила обманывать доброго Чханвана, сейчас она поступала так для его же блага.

– Я не в настроении для токпокки и омука.

– У них есть кимпаб [40], – предложил Чханван.

– Я очень хочу «Шин рамён» [41] из продуктового, – надула губы Сомин. – Умираю как хочу.

– Я могу сходить, – предложил Чханван, вскакивая.

Сомин почувствовала, как сердце у нее сжалось от чувства вины. Чханван был таким милым, но, если все пойдет по плану, когда он вернется, они уже будут далеко. Но пусть обижается – лишь бы не пострадал.

– Спасибо тебе, Чханван-а. И не забудь кусочек сыра, – одарила она его широкой улыбкой.

Он выразительно кивнул, давая понять, что запомнил.

– Тебе что-нибудь нужно, Джихун-а?

– Нет, я сыт по горло, – сказала Синхе, не сводя глаз с Сомин.

Они оба подождали, пока Чханван убежит, прежде чем заговорить.

– Могла бы его и не прогонять. Он был таким милым. Я еще не закончила с ним играть. – Синхе ехидно прищурилась.

– Чего ты хочешь?

– Ага, понятно, любезностями обмениваться не будем. – Синхе встала и съела последний кусочек омука, проведя зубами по шампуру. – Вот и прекрасно. Я тоже не против сразу перейти к делу.

– И что у нас за дело?

– Не здесь. Давай прогуляемся.

– Я никуда с тобой не пойду, – отрезала Сомин.

– Если ты со мной не пойдешь, то я очень расстроюсь и мне, возможно, придется выместить гнев на твоем милом друге Чханване.

Сомин не хотелось верить, что Синхе действительно причинит боль Чханвану, но из того, что сказал Чуну, казалось, что эта лисица способна на все, поэтому Сомин кивнула.

– Куда нам?

– Я тут ничего толком не знаю. Так что решай сама. Выбери место поукромнее. И помни: если попытаешься от меня сбежать, я вернусь и заставлю Чханвана помочь мне с моей маленькой задачкой. – Синхе ухмыльнулась, и в этой ухмылке не было доброты.

– Прекрасно, – ответила Сомин.

В голове у нее бешеным вихрем кружились мысли. Она была не из тех, кто добровольно пойдет в ловушку. А это определенно была ловушка. Но времени составить план у нее тоже не было. Впервые она проклинала себя за то, что смотрела свысока на компьютерные игры Джихуна; по крайней мере, они требовали стратегического мышления. И сейчас, когда ей нужно было придумать что-то умное, в голове у нее царила пустота. Однако потом она вспомнила кое-что, что сказала ей Миён. Вряд ли выйдет, конечно, но все же лучше, чем ничего.

– Я знаю, куда мы можем пойти.

Они поднимались по крутой дороге, и Сомин внимательно наблюдала за Синхе. Она пыталась найти какую-нибудь слабость, чтобы воспользоваться ею. Но Джихун выглядел живее всех живых, если это вообще возможно. Как будто его тело подпитывал дух засевшей внутри лисицы.

Сомин уставилась на заброшенное здание. Старый дом Джихуна. Старый ресторан хальмони. В душе она позлорадствовала, что бывший домовладелец Джихуна до сих пор не нашел никого, кто мог бы арендовать помещение. Поделом ему: нечего было повышать арендную плату и выселять Джихуна.

Сомин постаралась как можно незаметнее оглядеть улицу. Она была пуста. Неужели здесь всегда стояла такая тишина? Или так казалось, потому что именно сейчас Сомин отчаянно нуждалась в помощи?

– Это место подойдет, – решил дух лисицы.

– Ну, тогда, пожалуй, оставлю тебя наедине с твоими гнусными планами. – Сомин повернулась, чтобы уйти, но Синхе стремительно схватила Сомин за руку.

– Не можешь же ты уйти, не проведя мне экскурсию? – Едкая улыбка, маниакальная, как у тыквы на Хеллоуин, расколола лицо Синхе.

У Сомин внезапно пересохло во рту. Что с ней станет, если она войдет в здание с этой кумихо? Выйдет ли она когда-нибудь оттуда?

– Гляньте-ка, кто пришел.

От радости у Сомин чуть не подкосились ноги, когда она услышала этот голос.

– Хальмони Хван. – Сомин надеялась, что ее голос звучал ровно.

Нельзя выдавать своего волнения. Не сейчас. Пожилая женщина вышла на платформу перед магазином лекарственных вин.

– Как ваши дела?

Женщина грубовато усмехнулась. Потом села и начала откручивать крышку маленькой стеклянной баночки. Должно быть, ходила за ней внутрь. Обычно хальмони Хван целыми днями сидела на помосте, наблюдая за окрестностями. Сомин рассчитывала ее встретить. Хальмони начала втирать мазь из баночки себе в ноги.

– Что тут творится? – прошипела Синхе, крепче сжимая руку Сомин.

Сомин понизила голос, чтобы могла услышать только лиса:

– Если не хочешь выглядеть подозрительно, повторяй за мной. Было бы странно, если бы Джихун не поздоровался с хальмони Хван.

Синхе всмотрелась в лицо Сомин. Она, в свою очередь, старалась не выдать своих эмоций. Ей казалось, что губы у нее дрожали, но Синхе, похоже, поверила в эту историю, потому что отпустила Сомин и с чрезмерно яркой улыбкой и поклоном повернулась к хальмони Хван.

– Я уж соскучиться по вам двоим успела. – Хальмони Хван тоже перевела взгляд к Синхе. Веки ее лишь слегка дрогнули, а потом она снова повернулась к Сомин. – Какими судьбами в наших местах?

– Решили вот старый дом навестить. Мы скучали, – соврала Сомин, надеясь, что ее голос прозвучал небрежно.

– Творится что-то чудное, – зловеще произнесла хальмони Хван. Сомин почувствовала, как Синхе напряглась рядом с ней. – Ты их видела? Духов? – спросила хальмони, и Сомин вздохнула с облегчением.

– Да, видела, но не волнуйтесь, вы в безопасности, – успокоила она старушку.

– О, не боись за меня, я знаю, как справиться с одним-двумя своенравными призраками. Хотя я никогда раньше не видела так много одновременно, – вздохнула она. – Берегите себя, ребятишки, и заглядывайте-то иногда. Как ресторан закрылся, ко мне больше никто и не заходит.

– Конечно, – улыбнулась Сомин. И замялась. Ей потребовалась вся ее сила воли, чтобы не взглянуть на Синхе. Надо было действовать осторожно. – Я слышала, что в последнее время вы поддерживаете связь с Миён. Я ее тоже приведу.

Хальмони с мягкой улыбкой кивнула, и Сомин пронзила тревога. Неужели она не поняла? Миён сказала, что хальмони Хван должна была звонить ей всякий раз, когда Джихун приходил к ресторану. Позвонит ли она сейчас? Или она забыла о своем обещании?

– Ну пошли уже, – поторопила Синхе.

Сомин едва успела поклониться на прощание, как ее потащили в сторону ресторана.

– Я думала, в ваше время к старшим с большим уважением относились, – пробормотала Сомин, едва не споткнувшись о собственную ногу.

– Я не так уж часто общалась с людьми, – ответила Синхе. – Я же чудовище и все такое.

Сомин могла бы ей посочувствовать, но учитывая, что в настоящее время ее держали в заложниках, она не испытывала особой жалости к этой кумихо.

Большинство дверей здания были заперты, но Сомин знала один трюк с задней дверью. Если пошевелить ее как следует, то она приоткроется. Сомин даже не представляла, сколько раз они с Джихуном уговаривали хальмони починить ее.

Без грязной посуды, скопившейся в ожидании мытья, в подсобке ресторана было непривычно пусто. Теперь это была просто холодная промышленная комната с потертыми стойками и широкой протекшей раковиной. У Сомин с этим местом было связано так много воспоминаний, что она практически слышала эхо голосов. Как будто здесь водились привидения. Взгляд Сомин скользнул к духу лисицы.

– Что теперь?

– Теперь я произнесу свой злодейский монолог, – сообщила Синхе.

От удивления Сомин смолкла.

Синхе прошлась по комнате. Это было так странно. Сомин очень часто видела Джихуна в этом месте, и, казалось бы, сейчас перед ее глазами должно было предстать привычное зрелище. Но дух лисицы двигался так чуждо. Как будто Джихуном управлял кукловод, дергающий за веревочки.

– Я пробыла в ловушке целое тысячелетие. Ты хоть можешь представить, каково это? – Синхе бросила на Сомин пренебрежительный взгляд. – Нет, конечно, не можешь. Преданная тем, кого, как я думала, я любила, удерживаемая в этой проклятой банке его собственной магией, я парила в пустоте. Но я могла слышать шепот других духов. Я слышала, как они разговаривали. И однажды я услышала, что они взбудоражены. Что-то изменилось. Как будто завеса приподнялась передо мной. Я почувствовала энергию этого мира. Я практически ощущала ее вкус. Я знала, что другого шанса открыть тюрьму мне может не представиться. Но я также знала, что придется подождать. Я не хотела парить по миру бестелесным духом. Мне нужен был сосуд. – Она прошлась по комнате, проводя руками по полкам. Открывая пустые шкафы. Сомин вздрагивала каждый раз, когда дверцы снова захлопывались. – Я думала о том, чтобы завладеть телом Чуну. Но тело токкэби – странная штука. Оно уже сосуд, но созданный специально для его души. Оно бы не вместило еще один дух. Но твой друг, – она указала вниз на тело Джихуна, – подошел как перчатка. Я чувствовала в нем энергию другой кумихо. Как все восхитительно и идеально сложилось.

Сомин бы не назвала это развитие событий «идеальным», но решила не отвечать.

Синхе подошла к раковине и поиграла с краном, включая и выключая воду.

– Вам и невдомек, как комфортно вам живется теперь, – пробормотала она.

В этот раз Сомин достаточно разозлилась, чтобы ответить:

– Мне не особо интересно слушать, как трудно было до того, как в домах появилась сантехника.

– Я увлеклась. – Синхе шутливо рассмеялась. – Должна признать, я была очень заинтригована встречей с тобой. Новая великая любовь Чуну.

У Сомин перехватило дыхание, но ни один мускул на ее лице не дрогнул.

– Чувства Чуну ко мне не настолько серьезны.

Синхе рассмеялась:

– Ты думаешь, из-за того, что я несколько веков провела в ловушке, я вдруг резко ослепла? Я наблюдала за вами последние два дня, пока твой друг, сам того не осознавая, носил меня внутри. Я видела, как он смотрит на тебя. Как он говорит о тебе.

Сомин поджала губы в тонкую линию. Это была не совсем та тема, о которой она хотела говорить со злым духом, вселившимся в ее лучшего друга.

– Почему мы здесь? – наконец спросила Сомин. – Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы те, кто заточил меня в ловушку, заплатили за это! – крикнула Синхе. – Начиная с твоего парня.

– Ты убила его, – выплюнула Сомин, не в силах сдержать свой гнев. – Ты поймала в ловушку его душу вместо того, чтобы позволить ему уйти в мир иной. Ты заставила шаманку превратить его в токкэби. Из-за этого он потерял все. Разве этого было недостаточно?

– В этом ваша проблема, люди. Всех, кто отличается от вас, вы считаете чудовищами, ставите их ниже себя. А знаешь, откуда взялся первый токкэби?

– Что? – Сомин нахмурилась.

– Первый токкэби был помесью человека и духа. Король когда-то полюбил даму, но она уже была замужем. Но могущественные люди никогда не могут просто отказаться от желаемого. От чего-то, чего они жаждут. Даже после смерти он желал эту даму. Он пришел к ней в форме духа, и она забеременела. Так появился первый токкэби. От слияния двух миров. Токкэби – чудовища не потому, что они злые; люди считают их злыми, потому что не понимают их. – Синхе пожала плечами. – Что плохого в том, чтобы сделать Чуну токкэби? Что в этом плохого, кроме того что он больше не человек?

Сомин покачала головой. Она не позволит красивым словам Синхе запутать ее. Не даст себя одурачить.

– Ты лишила его выбора. Сделала его тем, кем он никогда не хотел быть.

– А жадные, похотливые мужчины сделали меня тем, кем не хотела быть я, – огрызнулась Синхе, и одного ее взгляда было достаточно, чтобы Сомин отпрянула. – Чуну был далеко не единственной жертвой.

– Что это значит? – невольно вырвалось у Сомин.

– Когда я жила на свете, женщин за красоту и жаждали, и наказывали.

– Мне не нужен урок истории, – отрубила Сомин. Особенно если этот урок истории расположил бы ее к злобному духу внутри ее лучшего друга. Всеми силами она пыталась ожесточить свое сердце. Заморозить его.

– Все, что со мной случилось, произошло потому, что на меня смотрели как на собственность. Меня возжелал сансин, но я любила Чуну. Тогда я отвергла этого горного духа. Я хотела простой жизни, смертной жизни с юношей, которого любила. И за это ужасное преступление… – Она умолкла, давая Сомин осознать сказанное. – За это преступление он проклял меня. Он убедил меня, что я смогу стать смертной, только если съем сто печенок за сто дней. Но это лишь обрекло меня и остальных, кто появился после, на судьбу бессмертных чудовищ.

– Тех, кто появился после? – переспросила Сомин и подумала: «Вроде Миён?» – Так это все? У кумихо нет возможности стать смертными?

– О, есть, – мрачно улыбнулась Синхе. – Я, конечно, сидела тюрьме, но я слышала духов Срединного мира. А они наблюдали за миром живых. Они мне кое-что рассказали. Например, как некоторые кумихо обнаружили, что могут стать людьми, если не будут питаться сто дней, или три луны. А потом, в конце, им надо было разорвать свою связь с бусинкой. Болезненный процесс, судя по тому, что я слышала; некоторые из них этого не пережили. Отрывать себя от ёву кусыль – все равно что пытаться вырвать кусок собственной души. Но те, кто выжил, смогли освободиться от проклятия кумихо. Смогли стать людьми.

Сомин не могла не думать о Миён. Она не питалась сто дней, и все они удивлялись, как она выжила. Может ли она стать полностью человеком, если разорвет связь со своей бусинкой?

– Ты думаешь о своей подруге, да? – догадалась Синхе. – Такое интересное создание. Не совсем человек, не совсем кумихо. Она зависла в хрупком подвешенном состоянии. Все еще привязана к своей потерянной бусине. С ней будет забавно поиграть, когда я закончу играть с тобой.

– Я знаю, что ты страдала, – сказала Сомин, тщательно подбирая слова. – Ты этого не заслужила. Может быть, мы сможем помочь тебе обрести покой.

Синхе на мгновение замолчала. Она обвела комнату взглядом, как бы оценивая ее. Пробежалась пальцами по поверхностям, вырисовывая линии и узоры в пыли.

– Ты действительно думаешь, что сможешь достучаться до меня? – Она подняла полные жалости глаза, и зародившаяся в Сомин капля надежды покинула ее. – Всякая человечность во мне умерла давным-давно. После того как те, кто жаждал и предал меня, на века заперли меня в тюрьме.

Сомин чуть не отступила назад, услышав яд в голосе Синхе.

– А теперь, – проговорила лисица, снова понизив голос, – я отплачу тем, кто проклял меня. И начну с Чуну. Так трудно решить, как именно заставить его страдать больше всего.

Теперь Сомин действительно отступила. Ей не понравилось, как спокойно прозвучал голос злого духа. Как решительно.

– Может, подождать, пока он приедет сюда, и сделать это на его глазах? Или, быть может, просто позволить ему найти твое тело. Так трудно выбрать. – Синхе жутко усмехнулась.

– Он не придет, – заявила Сомин. – Он даже не знает, где я.

– Но разве до него не дошло твое маленькое сообщение? – спросила Синхе.

Сомин замерла. Ее сердце пропустило удар.

– Что?

– Я предполагала, что именно затем ты и говорила с той хальмони у входа, – спокойно сказала Синхе. Как будто не она поймала Сомин на попытке надуть ее. – Вообще-то, я потому и позволила тебе выбрать место. Я подумала, что такая девушка, как ты, не смогла бы устоять перед попыткой передать друзьям сообщение. И теперь они придут за тобой, но будет слишком поздно. Упс!

– Мичхин-нён! [42]

Сомин больше не могла сдерживать свой гнев и замахнулась кулаком. Но она просчиталась. Она так привыкла к тому, что Джихун медленнее, что могла стукнуть его без всяких усилий. Но Синхе оказалась слишком быстра. Она увернулась от удара и замахнулась сама. Сомин растянулась на полу, и звезды взорвались у нее перед глазами.

– Думаю, я определилась, – сказала лисица. – Пожалуй, не могу больше ждать, уж очень хочется свернуть твою хорошенькую тоненькую шейку.

Сомин отползла назад, передвигаясь, как краб, чтобы убраться подальше от Синхе. Но, конечно, это было бесполезно. Она и близко не была такой быстрой, как кумихо. Поэтому она встала. Если ей суждено умереть, то она хотела бы погибнуть, сражаясь. Сомин только подняла кулаки и шагнула вперед, как кухонная дверь распахнулась и, спотыкаясь, вошел господин Ан. У Сомин мелькнула мысль воспользоваться этим, чтобы убежать, но Синхе схватила ее за шею.

– Ну, и во что я только что вляпался? – удивился господин Ан, затуманенными глазами вылупившись на них.

– Убирайся отсюда, или я сверну ей шею, – прорычала лиса, прикрываясь Сомин как живым щитом.

– Ух ты, сынок, я и не знал, что в тебе это есть. Но мне плевать на эту соплячку. – Господин Ан низко и хрипло усмехнулся. – Мне только нужны деньги, которые ты от меня прятал.

– Деньги? – хохотнула Синхе. – Что за чушь ты несешь?

Господина Ана, который и так был на взводе от выпитого, ее слова привели в ярость.

– Я знаю, что у твоей бабки были припрятаны деньги. Даже когда мы просили ее о помощи, она нам ни воны не дала. Говорила, что отложила их тебе на учебу. Так вот, теперь она мертва, и они должны быть у тебя. Я вырастил тебя, так что имею право по крайней мере на половину.

– Господин Ан, убирайтесь отсюда, – выдавила Сомин.

– О, понятно. Я вижу, что ты за человек, – протянула Синхе, и Сомин не понравилось ликование, которое она услышала в ее голосе. – Я вижу, что в твоем сердце так много жадности, что твоя душа почернела. Интересно, какова она будет на вкус.

Лисица отшвырнула Сомин в сторону – прямо в металлическую колонну, на которой держалась одна из промышленных полок. Голова Сомин ударилась о металл с глухим стуком, который эхом отдался в ушах. Зрение затуманилось. Мир вращался и крутился у нее перед глазами, пока она падала. Последним, что она увидела, была Синхе, бросившаяся на господина Ана.

Король Чинджи влюбился в леди Тохву и попросил ее быть с ним, но она ему отказала, так как уже была замужем. Хоть она и не любила своего мужа, она была верна ему. Так король Чинджи был вынужден жить без женщины, которую любил, до самой смерти. Но, вернувшись духом в мир живых, он обнаружил, что муж леди Тохвы тоже умер. Она приняла его в свою постель, и король Чинджи пробыл с ней семь дней, прежде чем снова уйти.

Леди Тохва забеременела и родила сына, которого назвала Бихён. Он был рожден от смертного и духа и потому не был похож ни на кого, кто являлся в мир до тех пор. Он был необыкновенным, и новый король Чинпхён признал это и воспитал его во дворце. Но, несмотря на свое королевское происхождение, Бихён предпочитал проводить ночи на холмах у реки к западу от города, среди призраков, а не людей. Эти призраки были друзьями и наперсниками Бихёна. Когда король приказал Бихёну построить мост, он просил призраков о помощи и закончил его за одну ночь. Как только мост был достроен, его назвали Квигё – Мост призраков.

Но, несмотря на их крепкую дружбу, друзья-призраки Бихёна не остались рядом с ним. В конце концов они бросили его, и он остался один в мире смертных, не совсем человек и не совсем дух. Он был новым существом, которых потом стали звать токкэби.

41

Миён обежала старое здание, которое Джихун раньше называл домом. Ее сердце не могло успокоиться с тех пор, как ей позвонила хальмони Хван.

– Он вел себя так странно. И, кажется, Сомин чего-то боялась. Мне даже показалось, что она, возможно, боялась Джихуна, – сказала хальмони Хван. Она всегда видела всех насквозь.

Миён молилась, чтобы с Сомин и Джихуном все было в порядке.

И эта молитва не сработала, потому что, когда она ворвалась в ресторан, она обнаружила, что Сомин лежит на полу, а от нее в кухню тянется кровавый след. Как будто она выползла сюда, чтобы позвать на помощь.

– Сомин-а! – крикнула Миён, опускаясь на колени рядом с подругой. Когда она перевернула Сомин на спину, та застонала, и Миён поблагодарила разом всех богов на небесах. По крайней мере Сомин жива.

– Не двигайся, я здесь. Я помогу тебе. – Но, прежде чем Миён успела вынуть телефон, Сомин схватила ее за запястье.

– Останови ее, – взмолилась Сомин. – Она убьет его.

И она снова потеряла сознание. Подняв Сомин, Миён вынесла ее на улицу. К ним бросился Чуну.

– Что случилось? – воскликнул он.

– Присмотри за ней, – велела Миён.

– Нет, – запротестовал Чуну. – Я не позволю тебе встретиться с Синхе в одиночку.

Миён начала спорить, но тут позади раздался голос хальмони Хван.

– Оставьте Сомин со мной.

Миён осторожно положила Сомин на деревянный помост.

– Мы вернемся за ней, – пообещала Миён.

– Иди помоги Джихуну, – проговорила хальмони Хван.

– Пойдем, – сказала Миён Чуну и, войдя в ресторан, направилась на кухню.

В этом месте она пережила худшее воспоминание в своей жизни. Хуже был только день, когда она потеряла мать. Она ненавидела эту комнату. Но, похоже, та решила преподнести ей новые ужасы, потому что Миён увидела, как Джихун вгрызается в тело своего бессознательного отца.

– Джихун-а!

Он даже не поднял головы.

– Джихун! – крикнула она, пытаясь остановить его. – Ан Джихун!

– Синхе, – окликнул Чуну.

Лисица подняла глаза, ее лицо было забрызгано кровью, и усмешка, которая застыла на нем, была злобной и голодной.

– Прекрати. – В голосе Чуну прозвучала сталь, которой Миён никогда раньше не слышала.

– Ты что, думаешь, я буду подчиняться твоим приказам? – спросила Синхе. И Миён поняла, что, хотя она говорила голосом Джихуна, звучала она по-другому. В ее речи была какая-то ритмичность и легкий акцент, который Миён не могла определить.

– Я надеюсь, что ты воспримешь это как просьбу. Мольбу, – проговорил Чуну. – Если ты явилась наказать меня, так накажи меня. А не кого-либо еще.

– Похоже, твое бессмертие не принесло тебе особой пользы. – Синхе фыркнула. – Ты все такой же мягкий и слабый. Позволил себе привязаться к этим людям. – Господин Ан лежал у ног Синхе, но Миён наконец заметила, как грудь у него поднимается и опускается при неглубоких вдохах. Он был жив, но Миён не была уверена, как долго он продержится.

– Я ни к кому не привязывался, – возразил Чуну, и Миён что-то уловила в его словах. Он повторял то же, что раньше говорила она. Так же она когда-то лгала себе, уверяла, что может жить без связей. Как она не понимала этого раньше? – Я одинок, – сказал Чуну, и от этих слов Миён стало грустно. – Так что не наказывай больше никого за мои ошибки.

– Ты действительно думаешь, что способен отделить себя от мира, частью которого ты все еще отчаянно желаешь стать? – Синхе засмеялась. – Ты, которого всегда так сильно заботило, что о тебе думают окружающие? Я была неправа; ты уже не тот, что раньше. Ты еще хуже, потому что теперь ты обманываешь себя. Притворяешься сильным, когда внутри ты все тот же испуганный мальчик, которого я знала.

Голос Чуну прозвучал сдавленно, приглушенно:

– Ты меня больше не знаешь.

– Мне не нужно знать тебя, чтобы видеть насквозь. Твоему слабому сердцу небезразличны эти люди.

– Оставь его в покое, – оскалилась Миён. Ей хотелось защитить Чуну от жестокости этого лисьего духа. Потому что, хотела она это признавать или нет, Чуну стал частью ее жизни. Частью, которой она еще дорожила.

– А ты заставь. – Синхе холодно улыбнулась.

Миён сделала шаг вперед, но Чуну остановил ее.

– Я прошу тебя оставить этих людей в покое и отпустить Джихуна, – потребовал Чуну. – И я помогу тебе найти другой способ выжить.

Синхе усмехнулась:

– Ты думаешь, мне нужна твоя помощь? Разве ты не понимаешь? Я не хочу и не нуждаюсь ни в чем от тебя, мне нужна только твоя боль.

– А это, ты думаешь, поможет? Мне плевать на этого человека. – Чуну махнул рукой в сторону господина Ана.

– Да, зато тебе дорог этот человек и его друзья. – Синхе указала на тело Джихуна. – Давай-ка посмотрим, как ты справишься с болью, которую сам им причинил.

– Что?..

Чуну умолк: глаза Синхе закатились, а тело обмякло.

42

Тело Джихуна упало, ударившись головой о твердый пол. Когда Миён подбежала к нему, Чуну крикнул, пытаясь остановить ее. Они понятия не имели, что сделает Синхе, если завладеет еще кем-нибудь. Но Миён не слушала.

Джихун застонал, и Чуну приготовился отбиваться.

– Миён-а? – пробормотал Джихун. Голос его звучал совершенно обычно, как голос Джихуна, но Чуну все еще был на взводе. Он ждал хотя бы малейшего намека на то, что это ловушка. – Что случилось?

– Ничего. – Миён попыталась заслонить собой господина Ана, который лежал посреди пола. Но Джихун, проведя взглядом по кровавому следу, увидел тело отца.

– Это?.. – вздох ужаса вырвался у него из горла. Джихун поднял руки, как будто хотел спрятаться за ними; затем его глаза расширились, когда он увидел кровь, покрывавшую его кожу. – О боже. Это я натворил? Я что, убил…

– Нет, – твердо сказала Миён. – Это сделал не ты.

– О боже мой. О боже мой. – От волнения Джихун задрожал всем телом, провел красными руками по лицу, оставляя кровавые следы на щеках, в волосах, придав себе жуткий вид. Сжав кулаками виски, он всхлипнул: – Я вспомнил. Я помню, что произошло. Я убийца. Я убил его. Я убил собственного отца. – Последние слова были сродни воплю боли, такой мучительной, что даже Чуну это почувствовал.

– Нет, – возразила Миён. – Это сделала Синхе, и теперь она ушла.

– Нет, не ушла. – Джихун отчаянно замотал головой. – Она все еще здесь. Я ее слышу. Она говорит, чтобы я посмотрел, что мы наделали. Она хочет, чтобы я смотрел, как он умирает.

Отец Джихуна дернулся, закашлялся, изо рта у него потекла кровь.

– Он не мертв, – Миён поспешила обрадовать Джихуна. – Смотри, он не умер.

– Пока, – добавил Чуну, и Миён метнула в него сердитый взгляд.

– Помолчи, ты все портишь, – процедила она сквозь стиснутые зубы.

– Ты тоже, если думаешь, что это поможет ему справиться с чувством вины. Мы ничего не можем сделать для этого человека.

И, когда господин Ан умрет, Джихун никогда себе этого не простит. Эта смерть будет мучить его всю оставшуюся жизнь. И это – наказание, понял Чуну. Его наказание – осознавать, что он принес в этот мир еще больше боли. Потому что господин Ан не умер бы, если бы не Синхе, а Синхе не стала бы его убивать, если бы не Чуну.

Он и так чувствовал вину за ту роль, что сыграл в смерти Йены, а теперь она и вовсе грозила задушить его.

«Ты никогда ничего не сможешь сделать правильно, – эхом отозвался у него в голове голос отца. Злой и жесткий. – Мне стыдно, что у меня такой сын».

Чуну чуть не поднял руки, чтобы заглушить голос, но он знал, что тот исходит из его собственной памяти. И как бы Чуну ни старался, от него никуда не деться.

«Давай-ка посмотрим, как ты справишься с болью, которую сам им причинил», – сказала Синхе. И она была права. Это было отличное наказание. Ничего хорошего не случалось с теми, кто общался с Чуну, и она это доказала.

– Никто из нас ничего не может сделать, – наконец произнес Чуну. – Этот человек умрет.

– Ладно. – Миён опустилась на колени рядом с господином Аном, чье хриплое дыхание эхом разносилось по кухне. Из его груди донесся предсмертный хрип, с которым Чуну был слишком хорошо знаком.

– Что ты делаешь? – спросил Чуну.

– Я убью его. Эта смерть будет на моей совести. Ты меня слышишь? – окликнула Миён Джихуна. – Я убила его. Не ты.

Затем она подняла руку, чтобы нанести смертельный удар. Чуну остановил ее прежде, чем она успела что-либо сделать.

– Нет, – запротестовал он. – Ты не можешь этого сделать.

– Отпусти! – крикнула она. Слезы текли по ее щекам, пока она пыталась вырваться. – Я должна!

– Нет. – Чуну опустился на колени, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. – Это не твоя ответственность. А моя.

Он легонько толкнул ее, и, как и ожидалось, она тут же откинулась назад. Чуну посмотрел на дверь, за которой лежала Сомин. После того что он собирается сделать, она никогда не будет смотреть на него как прежде.

Джихун наблюдал за ним немигающими глазами. И за его зрачками Чуну увидел блеск чего-то большего.

– Синхе, если ты смотришь, то надеюсь, ты довольна тем, что сделала с нами обоими. Кем ты сделала нас обоих.

Затем Чуну обхватил горло господина Ана. Его хриплое дыхание превратилось в изможденные, задыхающиеся вздохи. Его тело затряслось. Его руки сжались в кулаки. Его ноги заколотили по полу. Он явно еще боролся за жизнь, которую, хоть он пока не подозревал, у него уже отняли. И Чуну зажмурил глаза, чтобы сдержать жгучие слезы. Он не позволит им упасть. Он их не заслуживает.

Он держал до тех пор, пока господин Ан не перестал двигаться. Он держал до тех пор, пока единственными звуками в комнате не стали рыдания Миён. Он держал, потому что был уверен, что если отпустит, то упадет сам.

43

Чуну сидел один на холодном полу.

Он был на заброшенном складе. Сюда он иногда приходил заключать сомнительные сделки с нежелательными клиентами, которых он не хотел видеть в своем доме. Сюда же иногда приходили городские бездомные, спасаясь от ненастной погоды.

Сегодня здесь было пусто, если не считать нескольких запачканных картонных коробок и кучки потертых одеял. Ну, пусто от живых. Призраки по складу бродили. Казалось, их совсем не интересовал Чуну. Духов часто тянуло в места, наполненные печалью и болью. И смертью. Чуну был уверен, что здесь погибло много людей. Вот почему это было самое подходящее место для обнаружения неопознанного тела. Лучше, чем бывший дом Джихуна – ведь кто-нибудь наверняка видел, как они туда входили.

Чуну не смотрел на тело рядом с собой, но и не уходил. Он не чувствовал себя вправе оставлять его, пока…

Воздух дрогнул. Похолодел. Как будто включился сверхъестественный кондиционер. Температура упала, и изо рта Чуну вырвалось облачко пара. Он закрыл глаза, его кожу покрыли мурашки.

– Я знал, что это будешь ты, – поприветствовал Чуну, не поднимая глаз.

– Прямо как в старые добрые времена, да? – услышал он голос Хёка.

– Нет. – Чуну наконец взглянул на чосын саджа. – Не как в старые добрые времена.

– Тебе не впервые отнимать жизнь.

– Знаю.

– Но я впервые вижу, чтобы это так на тебя повлияло.

Чуну снова закрыл веки, боясь, что на глаза опять навернутся эти чертовы слезы. Он не мог сломаться сейчас. Только не перед Хёком.

– Я уже не тот человек, с которым ты был знаком.

– Я знаю, – сказал Хёк.

Чуну поднялся, и ноги у него закололо от долгого сидения на коленях. Возможно, это была его попытка прочитать заупокойную молитву над жизнью, которую он отнял.

– Можешь идти. – Хёк нежно положил руку на плечо Чуну. – Теперь я позабочусь о нем.

– Он попадет в хорошее место? – поинтересовался Чуну. Он никогда раньше не спрашивал Хёка, куда тот забирает души. Знал только, что жнец забирает их куда-то за пределы этого мира. – Что, если разрыв между мирами позволит ему вернуться? Ты можешь что-нибудь сделать, чтобы его душа… не осталась тут?

– Боишься, что он станет тебя преследовать? – Хёк изогнул бровь.

Чуну покачал головой и натянуто улыбнулся.

– Ты знаешь меня достаточно хорошо и должен понимать, что мертвые меня не волнуют.

Хёк не ответил на улыбку.

– Я знаю тебя достаточно хорошо и понимаю, что все это только разговоры.

– Что это должно означать? – не понял Чуну. Он-то думал, что по крайней мере Хёк будет вести себя непринужденно, не будет говорить ничего важного. Такие ведь теперь у них отношения, разве нет?

– Ты же сам сказал, что ты изменился. Возможно, я понадеялся, что ты достаточно изменился, чтобы наконец принять то, чего никак не мог принять раньше. – Хёк пожал плечами. – Только этого я всегда для тебя и хотел, старый друг.

Затем он повернулся к телу, протянул руки вниз, как будто зачерпывая что-то из земли, но вместо грязи у него на руках появилась прозрачная фигура человека. Дух отца Джихуна.

Чуну вспомнил, как однажды спросил Хёка, каково это – вытаскивать душу из тела. Жнец объяснил, что для этого требовалась сверхчеловеческая сила. Вот почему все чосын саджа были такими сильными. Душа – тяжелая штука.

Но Хёк занимался этим с давних пор, и у него получалось легко, как будто он поднимал спящего ребенка. В конце концов он поставил душу на ноги. Положил руку ему на плечо, словно будя кого-то, кто ходил во сне.

– Возвращайся к друзьям, Чуну. Ты должен быть с ними.

– У меня нет друзей. – И Чуну костями почувствовал, что это правда. Он был один. Он всегда был один.

– Возвращайся к ним, – снова велел Хёк, прежде чем повернуться и исчезнуть в тени вместе с духом, оставив Чуну позади. Его всегда оставляли позади.

Повернувшись, Чуну вышел из склада, на ходу набирая номер 119.

– Мне нужно сообщить о происшествии.

44

У Сомин болело все тело. Ее мир был залит белым цветом и болью.

– Сомин-а, – окликнул ее кто-то.

– Эй! – крикнула она, и ее голос эхом отозвался в огромной бездне. – Кто там? Где мы?

– Сомин-а. Будь осторожна.

– Где ты? Я тебя не вижу. Я ничего не вижу.

– Мне жаль, что я не могу защитить тебя. Что я бросил тебя.

Нет, этого не может быть. Это невозможно. Как он мог быть здесь?

Рыдание вырвалось из груди Сомин, когда она прошептала:

– Папа?

– Дочка. Мне жаль, что тебе больно. Мне жаль, что тебе будет еще больнее.

Сомин медленно просыпалась. Сквозь отголоски сна она ощутила, как слезы потекли по ее щекам.

Придя в себя, она почувствовала пульсирующую боль в спине и повернулась на бок, чтобы найти более удобное положение. Но от этого движения у нее разболелась дюжина синяков, и она резко подскочила.

Воспоминания о пережитом нахлынули на нее, принеся с собой весь ужас и боль этого дня.

Сомин заморгала в темноте комнаты. В углу горела единственная лампа, и она поняла, что лежит на диване Чуну. Она встала и направилась к спальням. Все двери были закрыты, но к дверному проему комнаты Миён было прилеплено полдюжины пуджоков. Странно. Зачем Миён их сюда приклеила?

Сомин пустилась на поиски друзей. В квартире по большей части стояла темнота, и только путеводный свет на кухне указывал ей, куда идти.

Где все? Что случилось в ресторане? Что случилось с господином Аном?

Она потянулась к шкафу, когда услышала шаги позади себя. Сомин развернулась, подняв кружку, чтобы при необходимости защищаться или обороняться – или и то и другое вместе. Но тут же опустила ее, увидев Миён с аптечкой в руке.

– Ты проснулась. – Та бросилась вперед и швырнула аптечку на стол. – Как ты себя чувствуешь?

– Хочу пить, – прохрипела Сомин и моргнула, услышав странный лягушачий голос, который вырвался из ее горла.

– Я принесу тебе воды. Садись. – Миён взяла кружку. Обычно Сомин не нравилось, когда люди заботились о ней – это была ее прерогатива, – но она уже еле держалась на ногах, поэтому села за кухонный стол.

– Я должна позвонить маме, – сказала она. – Она же не знает, где я.

– Я уже звонила ей прошлым вечером. Сказала, что ты останешься здесь. Она не против. Она не хочет, чтобы ты всю ночь только и делала, что беспокоилась о ней.

– Прошлым вечером? – переспросила Сомин.

– Сейчас утро. Ты проспала всю ночь.

Сомин прерывисто вздохнула.

– Где Чуну? – поинтересовалась она.

Миён умолкла, чтобы налить воды.

– Он еще не вернулся.

В ее тоне было что-то такое, что навевало на тягостные мысли.

– Что случилось? – осведомилась Сомин. – Как мы сюда вернулись?

– Мы принесли тебя после… – Миён покачала головой, не в силах продолжать, и протянула кружку.

Вместо того чтобы взять воду, Сомин вцепилась в запястье Миён и потянула ее за окровавленный рукав.

– Ты в порядке? Где ты ранена?

Сомин приподняла ткань, чтобы найти рану. Миён вскрикнула от удивления и отдернула руку, но Сомин уже двинулась дальше, заметив кровь, забрызгавшую рубашку Миён.

– Что это? – в отчаянии спросила она. – Пожалуйста, расскажи, что случилось. Скажи мне, кто ранен. Или… – Сомин не могла заставить себя закончить: «Или кто мертв».

– Я не могу.

– Это Джихун? – наконец выдавила Сомин, страшась ответа.

– Нет. Он жив.

– Где он? Как нам выбить из него этот лисий дух? Могу я его увидеть?

Миён, казалось, замкнулась в себе под шквалом вопросов. Она упорно избегала взгляда Сомин, и ее руки дрожали, прежде чем она сжала их в кулаки.

– Ну что? – спросила Сомин, чувствуя, как от подруги волнами исходит напряжение.

– Я просто… Я не знаю, что для него сделать. Я не знаю, как вернуть его, и что, если это все моя вина? – Ноги Миён задрожали, и, всхлипывая, она опустилась на корточки перед Сомин. Это разорвало Сомин сердце. Она никогда раньше не слышала, чтобы в голосе ее подруги звучало такое отчаяние. Поэтому она притянула Миён ближе.

– Нет, ты не должна так думать. Вы оба здесь жертвы; в этом никто не виноват. – Она погладила Миён по волосам, нежно обнимая ее, пока та выплескивала наружу свой страх и бессилие.

После того как Миён выплакалась, она обмякла от усталости, и Сомин настояла, чтобы она отдохнула.

– Ты вообще спала прошлой ночью?

– Я отдохнула… немного. Всего несколько минут, – призналась Миён.

– Ты идешь спать. Без разговоров. – Сомин подвела Миён к дивану.

– Но я должна заботиться о тебе, – невнятно промямлила усталая Миён.

– Ты позаботилась, – успокоила ее Сомин. – Я уже чувствую себя намного лучше.

– Врешь, – пробормотала Миён, закрыв глаза. Вскоре ее дыхание выровнялось, она уснула, и Сомин накрыла ее одеялом.

Сомин оглядела тихую квартиру. Замечала ли она когда-нибудь раньше, какой холодной та казалась? Из-за дизайна она выглядела слишком гладкой, слишком искусственной. Как возведенный Чуну фасад. Как чересчур лощеный, напыщенный придурок, каким Сомин считала его вначале. Взгляд Сомин невольно переместился в библиотеку, единственную комнату, в которой проблескивали хоть какие-то частички его личности. Ту комнату, что, казалось, отражала настоящего Чуну, которого Сомин понемногу начинала понимать. Эти проблески заставляли сердце Сомин тосковать. И при мысли о нем ее охватило беспокойство.

Она оглянулась посмотреть на окровавленные рукава Миён. Надо было уговорить ее переодеться. Но по крайней мере Сомин уверилась, что это не кровь Миён. И не Джихуна.

«Токкэби не истекают кровью, – напомнила себе Сомин. – Это не кровь Чуну, этого не может быть».

– Так он тебе действительно небезразличен.

Она обернулась на голос и уставилась на красивого парня, стоявшего позади нее. Темные, коротко подстриженные волосы. Темные, почти черные глаза на бледном лице. Черные одежды. Тот жнец с улицы.

– Как ты сюда попал? – Ее взгляд переместился на пуджоки, облепившие дверной проем Чуну.

– Против меня они не работают, – ответил он, проследив за ее взглядом. – Я не призрак и не демон.

– Я знаю, кто ты такой. Что я хотела бы знать, так это почему ты по-прежнему здесь околачиваешься? – потребовала ответа Сомин.

– У тебя есть дух. – Он кивнул. – Хорошо. Ему это понадобится.

– О чем ты говоришь? – Сомин раздраженно фыркнула.

– Но ты нетерпелива. – Он вздохнул. – Что может стать для него проблемой.

– У меня нет времени…

– Я мог бы остановить его ненадолго. Давай поболтаем без времени.

«Без времени?» – подумала Сомин. Что именно умеет делать этот жнец? И откуда ей знать, что он пришел не для того, чтобы причинить вред ей и ее друзьям?

– Будь с ним поосторожнее, – предостерег жнец. – Он более чувствителен, чем кажется.

– Кто? – спросила Сомин.

– Я и представить не мог, что такой человек, как ты, подойдет, но теперь вижу, что именно ты ему сейчас и нужна.

На этот раз Сомин поняла, что он говорит о Чуну.

– Я не хочу быть тем, кто кому-то нужен. Я хочу быть тем, кого кто-то хочет. Тем, кого кто-то выбирает. И он ясно дал понять, что не выбирает меня.

– Даже он не знает, чего хочет его сердце, – ответил жнец. – После всего, что случилось с его семьей, Чуну не сумел справиться с жизнью, которую подарила ему судьба. Он замкнулся в себе. Терял себя на века во всем, что могло заглушить боль. Если бы он был человеком, это убило бы его. Но вместо этого он, бессмертный, был вынужден искать все новые и новые способы избавиться от боли, которая не отпускала его. Тогда-то мы с ним и встретились. В то время он брался за любую работу, лишь бы быстро получить плату и купить еще одну бутылку. Каждый раз, когда я приходил забрать душу того, кого он убил, я видел его. И познакомился с ним. И он стал мне небезразличен.

– Что случилось с его семьей? – спросила Сомин. – Что случилось, что заставило его страдать так долго?

– К сожалению, даже я не знаю всей этой истории. Насколько мне известно, он никому об этом не рассказывал.

Сомин прижала руки к груди, словно пытаясь защитить собственную душу.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Чуну знает, что ты пришел со мной поговорить?

– Конечно не знает. Он бы никогда не захотел, чтобы ты узнала эту его отвратительную сторону. Но я думаю, тебе нужно знать. Сейчас ты будешь нужна ему больше, чем когда-либо. Его душа в шаге от того, чтобы разбиться.

– Откуда тебе это известно?

– Души – моя работа.

У Сомин по коже побежали мурашки.

– Что я, по-твоему, могу для него сделать?

– Будь с ним, – сказал жнец.

– Что? – начала говорить Сомин, но жнеца уже не было. Секунду назад он стоял перед ней, такой же реальный, как и все остальное. А в следующее мгновение он исчез из ее жизни.

Она повернулась на звук открывающейся входной двери и увидела, как внутрь вошел Чуну. Его брюки, рубашка, руки – все было запачкано кровью.

– Ты в порядке? – Сомин потянулась к нему, но он отстранился.

– Не надо, – это было все, что он сказал, прежде чем попытался пройти мимо, но Сомин встала у него на пути.

Поэтому Чуну повернул в библиотеку и захлопнул за собой дверь.

Сомин раздумывала, не оставить ли его в покое. Он явно был в ужасном настроении, но беспокойство за него сбросило все сдерживающие ее рамки. Медленно открыв дверь, она заглянула внутрь.

Комната была пуста.

Сбитая с толку, Сомин открыла дверь шире и вошла. Она повернулась по кругу на случай, если что-то пропустила, но даже у нее за спиной никого не было.

Потом Сомин вспомнила и шагнула к дальнему книжному шкафу. Только с третьей попытки ей удалось снова найти нужную книгу, и потайная дверь бесшумно открылась.

Она колебалась. Действительно ли она сейчас нужна Чуну? Откуда ей знать? Что бы между ними ни происходило, оно казалось таким непостоянным. Однако она отбросила эти сомнения прочь. Потому что прямо сейчас Чуну нуждался в ком-то, и этим кем-то вполне могла быть она.

Пролив в библиотеку свет, Сомин вошла в потайную студию. Чуну, закатав рукава рубашки, стоял среди своих полотен, и Сомин успела заметить, как напряглись мышцы на его жилистых руках, когда он разорвал одну из картин напополам.

Другие картины лежали у его ног, разорванные в клочья. Загубленные.

Тревожно вскрикнув, Сомин попыталась остановить его:

– Чуну, что ты делаешь?

– Убирайся, – велел Чуну. Он взял керамическую вазу, покрытую нежными голубыми листьями и линиями, и кинул ее на пол, разбивая на множество осколков.

– Я не могу…

– Я сказал, убирайся! – крикнул Чуну. И, если бы его лицо искажала только ярость, Сомин бы так и сделала. Но там была такая невыразимая боль. Это разрывало ей сердце.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего.

Чуну повернулся обратно к куче разрушенных произведений искусства. Сомин пришло на ум, что он с удовольствием сжег бы это место дотла, если бы только мог. Но нет, он ненавидел огонь. Так что, возможно, он просто решил исколотить все в пыль.

– Я не удивлен, что ты нашла это место, – заявил Чуну, беря холст с закатом, который можно было бы увидеть только с высокой горы. Он разорвал его на мелкие клочки, и вокруг посыпались оранжевые и красные пятна. – Ты любишь влезть не в свое дело.

Он задел ее, но Сомин знала, что, когда людям больно, они нападают. А Чуну вдобавок был экспертом в словах. Он искусно умел ими атаковать. Но Сомин не позволит ему ранить ее.

Она обхватила его запястья. Чуну все еще зажимал в кулаках обрывки холста.

– Чуну, прекрати это сейчас же.

Он покачал головой, но не отстранился.

– Я не знаю, как остановиться. Я не знаю, как стать лучше.

Из его рук повалил дым, из ниоткуда вырвались маленькие языки пламени, которые так и норовили превратить в пепел остатки холста.

– Чуну! – пискнула Сомин, когда его кожа стала обжигающе горячей. Она отпрянула назад, зашипев: он обжег ей руки. Она взглянула на свои ладони – красные, с раздражением.

Спотыкаясь, Чуну подошел к раковине в углу. Он отчаянно дергал за ручки, пока по его дымящимся кулакам не потекла вода.

– Чуну, что только что произошло? – Сомин, заикаясь, уставилась на его гладкие ладони. На них не было ни следа ожогов. Как будто не он только что держал в руках языки пламени.

– Ты должна оставить меня в покое, пока я тебе еще больше не навредил, – тихо проговорил Чуну. Что-то в его словах навело Сомин на мысль, что он говорит не только об огне.

– Нет, по-моему, тебе не следует оставаться одному. Если я могу помочь тебе исправить что-то…

– Ничего нельзя исправить! – закричал Чуну, взмахнув рукой над стойкой рядом с раковиной. Чашки с грохотом и звоном полетели на плиточный пол, посыпались кисти, ручки и ножницы. А то, что еще оставалось, разлетелось в разные стороны, когда Чуну ударил по стойке кулаками, сжимая их до побелевших костяшек. – Неужели ты не понимаешь? Иногда людей невозможно исправить. Даже великой Ли Сомин.

Сомин хотела сказать ему, что он ошибается. Никогда она не сталкивалась с проблемой, которую не могла бы преодолеть одной лишь силой воли. Но раньше она не знала никого, у кого было бы так много тьмы внутри. Накопленной столетиями. В этой битве слишком многое было поставлено на карту, но она не была уверена, что может сражаться. Только Чуну мог. А он, судя по всему, собирался сдаться.

– Ты не обязан рассказывать мне, что случилось, – начала Сомин. – Но если я могу помочь…

Чуну ядовито усмехнулся, и от этого едкого звука у Сомин внутри все сжалось.

– Мне ничем нельзя помочь. Я много веков был проклят. И я дурак, если думал, что теперь все может измениться. – Он ступил на покрывавшие пол обломки, хрустя тапочками по битому стеклу и керамике. – Какой толк мне от подобных вещей? Какая мне от них польза? – Он поднял наполовину законченный бюст и швырнул его в дальнюю стену. Осколки дождем посыпались на брезент, и под их весом тот съехал вниз, обнажая выцветшие портреты.

Чуну уставился на нарисованные лица, которые смотрели на него темными глазами.

Он взял в руки картину с изображением женщины, с любовью взирающей с портрета. Бумага была такой тонкой, словно она могла раствориться от одного только прикосновения. Чуну пристально посмотрел на женщину. Как будто потерялся в портрете. Как будто погрузился в какое-то давно забытое воспоминание.

Сомин запротестовала. Она не знала, кто это, но чувствовала, что она важна. Но, вместо того чтобы разорвать картину в клочья, Чуну медленно опустился на землю, сжимая бумагу так крепко, что она измялась в его руках.

Сомин не знала, что сказать, чтобы облегчить его боль. Поэтому она ничего не сказала. Она просто опустилась на колени рядом с ним и обняла его, положив его голову себе на плечо. Его нерешительность казалась Сомин натянутой струной. В любой момент он мог сорваться или высвободиться. Но Чуну со вздохом расслабился. Уронив портрет на колени, он обнял ее за талию и выдохнул. Содрогнулся. А затем затрясся от беззвучных рыданий. Сомин прижала его крепче, словно надеясь поглотить шок от его боли. Словно пытаясь взять на себя часть боли, чтобы та не сломила Чуну.

45

Сомин повела Чуну в его комнату. Она ожидала, что он будет сопротивляться, но, похоже, Чуну был слишком измучен для протестов. Она понятия не имела, где он пробыл всю ночь, но точно знала, что он не спал.

Она хотела спросить Чуну, не хочет ли тот переодеться, но он просто упал лицом вниз на кровать.

– Ты хотя бы укройся. – Сомин попыталась вытащить из-под него одеяло. Но вместо этого Чуну схватил ее за запястье и потянул вниз, так что она упала рядом с ним.

– Мне не нужно одеяло, – пробормотал он, проводя рукой по ее щеке. Она ощутила покалывание на коже от его прикосновений.

– Ты не знаешь, что тебе сейчас нужно.

Чуну приподнял бровь:

– А ты знаешь?

– Сейчас да.

Он усмехнулся и, притянув ее ближе, обнял. Сомин вдохнула его терпкий аромат, который не могла точно опознать. Но он напомнил ей о его библиотеке, пергаменте и дереве. Аромат успокаивал, и Сомин расслабила плечи. Она даже не осознавала, насколько была напряжена до этой минуты. Не знала, что ей тоже было это нужно. Лежать в объятиях, чувствовать себя в безопасности.

– Чин, – проговорил он ей в волосы.

– Что? – не поняла Сомин.

Чуну откинулся назад, чтобы посмотреть на нее.

– Моя фамилия Чин.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Сомин вгляделась в его непроницаемое лицо.

– Потому что ты спросила, – ответил Чуну. – Я не думал, что заслуживаю эту фамилию. Вот почему я ей не пользуюсь.

– С чего ты так решил? – спросила Сомин.

– Потому что это правда. Это было правдой еще до того, как я умер и стал таким. – Он кивнул вниз, на себя. – Мой абоджи все время мне это повторял.

– Тогда он был жестоким человеком, – сказала Сомин.

Чуну рассмеялся:

– Ты даже не представляешь насколько.

– Почему ты мне сейчас об этом говоришь?

– Потому что хочу, чтобы ты узнала меня. Всего меня. Ты однажды спросила, почему я пытаюсь понравиться Чханвану.

– Да, – протянула Сомин, не уверенная в том, в какое русло ушел разговор.

– Потому что он – это я. Кем я был раньше.

Сомин молчала слишком долго.

– Ты мне не веришь, – пробормотал Чуну.

Она покачала головой:

– Нет, я верю. Просто пытаюсь представить, как это выглядело.

– Мое человеческое обличье полностью отличалось от того, как я выгляжу сейчас. Я был короткой тонкой палкой. Хоть убей, не мог нарастить мышцы. И у меня было довольно много прыщей. Хотя, когда меня совсем обсыпало, люди думали, что это оспа. О радости жизни до появления современной дерматологии! – саркастично воскликнул Чуну. – Телосложение у меня было хрупкое. В детстве я постоянно болел. Я никогда не был достаточно хорош для своего отца. Никогда не был достаточно хорош, чтобы носить его фамилию. И он напоминал мне об этом каждый день. Наверное, я пытался помочь Чханвану найти щит, чтобы его жизнь не сложилась так же плохо. Чтобы она не закончилось так ужасно.

– Как это закончилось? – спросила Сомин.

– Они умерли, – тихо ответил Чуну. – Из-за меня.

Сомин молчала: у нее не было нужных слов. Может быть, вообще не существовало слов, которые могли бы ему помочь.

– После того, как я изменился… Я несколько недель набирался храбрости. Но я должен был увидеть их снова. Я хотел посмотреть, может быть… может быть, я мог бы вернуться домой.

Его голос был полон тоски, когда он произнес слово «домой».

– Сначала они не узнали меня, поэтому я рассказал им то, что мог знать только я. Я думал, они будут рады меня видеть. Я думал, они примут меня обратно с распростертыми объятиями. Я ошибался. Моя мать потеряла самообладание. Сказала, что я превратился в демона. Мои нуны озлобились. Говорили, что мне не следовало возвращаться. А мой хён… – Чуну на мгновение умолк, глядя куда-то вдаль. Как будто видя свои воспоминания наяву. – Он пошел за абоджи.

– Что сделал твой абоджи? – мягко спросила Сомин.

– Я думаю, в нем всегда было что-то такое, на грани срыва. Думаю, в ту ночь он сорвался окончательно. Он был в ярости. Сказал, что его семья проклята. Что я тому доказательство.

Сомин больше не была уверена, хочет ли услышать оставшуюся часть истории.

– Он заставил их уйти в дальнюю комнату, подальше от меня. Может быть, если бы он этого не сделал, они бы выбрались вовремя.

– Что? – Голос у Сомин дрожал. – И что он сделал?

– Это был не он, – сдавленно прохрипел Чуну. – Это был я. Я не знал, что могу сотворить нечто подобное. – Он поднял руки, уставившись на них, как на заряженное оружие. – Я все еще не привык к этому телу, не знал, как контролировать его. Я уже забыл истории о том, на что способны токкэби. Но даже в историях не рассказывалось, что наши способности связаны с нашими эмоциями, особенно в начале.

– Чуну, можешь не рассказывать, – сказала Сомин. Она видела, что ему больно говорить об этом.

– В одной из историй говорится о том, откуда возникает огонь токкэби. Мы можем создавать его из самой нашей плоти. Гоблинский огонь горит так ярко, что кажется голубым. И, когда комната загорелась, я слышал, как мои родные стучали, умоляя отца выпустить их, но он не захотел. Он сказал, что лучше все они сгорят заживо, чем будут жить с проклятием, которое я наложил на семью. Я пытался спасти их. Я пытался, – в отчаянии сказал Чуну, как будто пытался убедить ее. – Но он закрыл дверь на засов, и, когда я попытался ее открыть, он каким-то образом вырубил меня. Я проснулся среди пепла и тел. Он хотел, чтобы мы умерли вместе, но огонь токкэби не причинил мне вреда. Я так долго жалел, что он не убил и меня тоже.

– Ты ненавидишь огонь, – прошептала она, вспомнив слова Чуну.

– Да, мне потребовалось много времени, чтобы научиться контролировать его, много времени, чтобы запереть его в себе. С той ночи я ни разу им больше не пользовался. До сегодняшнего вечера.

– Твои руки. Огонь, – поняла Сомин.

– Я впервые за столетия вот так потерял контроль, – признался Чуну.

– Ты не виноват. – Казалось, этих слов недостаточно, но больше Сомин ничего не могла придумать. Хотелось бы ей сказать ему в этот момент что-нибудь грандиозное, утешительное. Хёк говорил, что Чуну никогда никому не рассказывал эту историю, но ей – рассказал. Сомин не могла легкомысленно к этому относиться.

– Я убил их. Они бы жили, если бы не я. Если бы я не был таким эгоистом. Мне не следовало возвращаться, чтобы с ними повидаться.

– Желание повидаться с семьей не эгоистично. Ты любил их. – Сомин захотелось снова прижать его к себе, но, прежде чем она успела это сделать, Чуну уткнулся лицом в подушки.

– После этого я возненавидел себя, – услышала она его приглушенный голос. – Я ненавидел то, чем я стал. Потому что оно убило мою семью, и мне пришлось жить без них. – Чуну перевернулся на спину, уставившись в потолок. – Знаешь, я никогда не нуждался в друзьях, пока не встретил вас. Пока не встретил Миён. В этой девушке есть что-то такое, что заставляет меня хотеть быть лучше. Она придерживается таких высоких стандартов, что я невольно беспокоюсь, что не могу ей соответствовать.

Сомин кивнула, хотя он и не смотрел на нее.

– У Миён действительно довольно высокие требования к себе. Но она не судит своих друзей так же строго. Поверь мне, она бы не влюбилась в Ан Джихуна, если бы не давала близким поблажек.

Чуну покачал головой, но на его лице промелькнул намек на улыбку, и сердце Сомин успокоилось.

– Но не Миён заставила меня надеяться, – тихо проговорил Чуну.

Сомин почувствовала, как учащенно забилось ее сердце. Она предвкушала его слова, хотя и говорила себе, что ей все равно.

– Я уверял себя, что продолжаю бесить тебя, потому что это весело. Но на самом деле я надеялся, что, возможно… возможно, смогу доказать тебе, что я не тот, за кого ты меня принимаешь. Что во мне каким-то образом кроется… нечто большее. Я не знаю. – Чуну нахмурился, но даже так его красивое лицо было идеальным. Сомин хотелось провести по нему кончиками пальцев. Хотелось запомнить его облик.

– Я знаю, что, когда мы только встретились, я вела себя ужасно по отношению к тебе. И знаю, что ты лучше, чем я думала о тебе вначале, – медленно произнесла Сомин.

– Но я все еще не настолько хорош, как ты бы хотела, – дополнил за нее Чуну.

Сомин замялась, потому что не знала ответа.

– Я знаю, что, как бы сильно я этого ни хотела, я не могу перестать думать о тебе, – призналась она.

Чуну повернулся к ней, и его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от ее. Он протянул к ней руку, провел пальцами по ее щеке. По коже Сомин пробежали мурашки. Она не смела пошевелиться, не смела моргнуть. Его пальцы скользнули вниз по ее шее, рисуя какой-то невидимый узор. Она попыталась запомнить их путь, попыталась сконцентрироваться на каждом ощущении.

– Это потому, что ты такая маленькая? – прошептал Чуну, нежно приложив ладонь к ее щеке.

Сомин бы разозлилась, если бы он не наблюдал за ней так пристально.

– Думаю, из-за того, что ты такая маленькая, я и могу вместить тебя в свое сердце.

– Чуну-я! – в смущении воскликнула Сомин. Она не знала, что хотела сказать, но Чуну покачал головой.

– Я устал. Давай поговорим попозже.

Сомин позволила ему снова притянуть себя, так что ее голова оказалась у него под подбородком. Ей больше не казалось странным, как идеально подходили они друг другу. Она просто крепко обняла Чуну и утонула в утешении его теплых объятий. Его сердце ровно билось у нее под ухом. И, лежа так, она заснула.

46

Теперь Миён не боялась спать. Ей нужны были ответы. Ей нужно было что-то сделать. Йена однажды велела ей выбирать. Даже если это плохой выбор, по крайней мере она не будет сидеть сложа руки в ожидании, пока все разрешится само собой.

Ей нужно найти способ помочь Джихуну. Помочь Чуну. Помочь себе.

– Мама! – крикнула она в туман.

Теперь всякий раз, когда она видела сны, лес покрывал туман. Как будто зрение Миён закрывала завеса. Было ли это дурным предзнаменованием?

– Мама, где ты? – позвала Миён.

– Я не знаю, где я. Я заблудилась, – ответил бестелесный голос Йены.

– Мне нужно найти тебя. Мне нужна моя бусинка. Нам нужно закрыть этот разрыв между мирами.

– Без бусины я больше не смогу присматривать за тобой. Мое бедное, никудышное дитя.

– Я знаю, – ослабевшим голосом сказала Миён. – Но не могу же я быть эгоисткой. Я не могу быть с тобой, пока другие страдают.

– Зачем беспокоиться о них сейчас? Не этому я тебя учила.

– Но ты говорила, что о многом сожалеешь. Разве ты не жалеешь, что закрылась от людей? Я не хочу испытывать те же самые чувства.

– Тогда зачем ты закрываешься от меня? – спросила Йена. – Ведь я единственная, кто любит тебя.

– Неправда. – Голос Миён дрожал.

– Может, и неправда, – раздался задумчивый голос Йены сквозь туман, который стал таким холодным, что Миён поежилась. – Но любить тебя опасно. Любовь к тебе убивает людей.

– Нет, – покачала Миён головой. – Это неправда. Я пыталась спасти тебя. И я спасу его.

– Попробуй. Но тебе не хватит сил.

– Я стала сильнее. Я стану сильнее, если понадобится.

– Тогда приди же за мной, – сказала Йена. – Посмотрим, сможешь ли ты отправить меня в ад!

Миён резко проснулась, с глухим стуком упав с дивана. Со стоном потирая копчик, она села и попыталась выпутаться из скрученного одеяла.

В квартире стояла тишина, из-под двери Чуну пробивался теплый свет. Миён заглянула в другую комнату. Туда, где спал Джихун. Вся рама двери была оклеена пуджоками. Эти талисманы должны были удержать внутри злых духов. Заманить их на время в ловушку. Но Миён уже заметила, что чернила начинают тускнеть, как будто сила Синхе была слишком велика.

Слова матери эхом раздались в ее голове. Миён станет сильнее. Она сделает все, что придется, лишь бы защитить Джихуна.

Миён чуть не постучала в дверь спальни, прежде чем поняла, что, вероятно, от этого не будет никакого толку. Она повернула ручку и почувствовала, как та слегка сопротивляется. Как будто пуджоки поняли, что Миён все еще связана со своей бусинкой, как будто она не полностью избавилась от своего лисьего нутра. Она медленно открыла дверь на всякий случай, если Джихун до сих пор спал. Надеясь, что это был Джихун – и только Джихун.

Она ничего не услышала и чуть было не покинула комнату, но в этот момент Джихун перевернулся на кровати и посмотрел на нее.

– Миён?

Он моргнул, его взгляд был затуманен сном. Он выглядел взъерошенным, волосы с одной стороны торчали. Миён очень нравился такой Джихун.

Сев на край кровати, Миён провела пальцами по его волосам.

– Джихун-а? – Ее голос дрожал, в нем ясно читалась нерешительность.

– Да, это я. – Он мягко улыбнулся, и она заметила, как подмигнула его ямочка. Это было все равно что снова увидеть старого друга после слишком долгой разлуки.

– Я так рада, что ты все еще здесь. – Она облегченно расслабила плечи.

– Правда? – Джихун улыбнулся шире. – Насколько рада?

– Что? – не поняла его Миён. Косой свет, проникавший в комнату из коридора, придавал его чертам резкость.

– Насколько ты рада, что я действительно я? – Джихун наклонился вперед. И тогда Миён увидела острый блеск в его глазах.

– Синхе. – Миён встала и попятилась.

– О, а я надеялась поиграть еще немного. – Надувшись, Синхе выпятила губу.

Мышцы Миён напряглись.

– Почему ты все еще здесь? Чего ты хочешь от нас?

– Я хочу поиграть. – И лисица плюхнулась обратно на кровать, сложив руки за головой. – Мне так наскучило сидеть в этой вазе. Можешь себе представить? Быть запертым на века, и даже поговорить не с кем и не с чем.

Она снова села и усмехнулась.

– Конечно, не можешь. Ты настолько не ценила свою силу, что добровольно отдала ее.

Миён стиснула челюсти, отказываясь попадаться на удочку. Она знала, что Синхе просто пытается задеть ее.

– Держу пари, мамочке нравится наблюдать, как ее эгоистичная, слабая дочь отказывается от всего, даже от собственной матери, ради шанса на скучную смертную жизнь.

– Заткнись, – выплюнула Миён, толкнув Синхе так сильно, что та упала на кровать.

– Ну-ну, – засмеялась она. – Может, ты все-таки не совсем скучная.

– Мы найдем способ вытащить тебя из Джихуна. И, когда мы это сделаем, твоя душа может отправиться хоть в ад, мне все равно. А поскольку в этом мире ты никому не нужна, то, когда ты уйдешь, тебя забудут навсегда. – Миён начала поворачиваться, чтобы уйти, но тут Синхе вцепилась ей в руку.

– Не стоит тебе враждовать со мной, – предостерегла лисица. – Эти пуджоки не смогут держать меня здесь вечно. А я помимо всего прочего все еще могу причинить боль этому телу.

Миён медленно повернулась и замерла, оказавшись лицом к лицу с духом лисы, который носил лицо Джихуна.

– Ты этого не сделаешь. – Ее сердце бешено колотилось от обмана, но она должна была верить, что желание Синхе остаться в этом мире сильнее, чем ее желание причинить боль Миён и ее друзьям. – У тебя есть незаконченное дело. Разве не ты поклялась отомстить тем, кто заманил тебя в ловушку? Так вот, на мой взгляд, тебе духу не хватит напасть на сансина, и я не буду тебя в этом винить. Горные боги не на шутку сильны, судя по тому, что я слышала. Да и та шаманка, что тебе помогла, давно мертва. Так что тебе только и остается, что Чуну доставать. Но у него есть кое-что, чего нет у тебя.

Челюсти Синхе сжались, а рука, держащая Миён за руку, напряглась.

– И что же это?

– Люди, которые любят его и готовы ему помочь. Вот почему ты здесь, беспомощная, неспособная что-либо сделать. На самом деле я вдруг поняла, что ты попала в ловушку. Снова.

Синхе взметнула руку, схватив Миён выше локтя.

– Не провоцируй меня, девчонка.

Миён так быстро развернулась, что у лисы не было времени отреагировать. Ее кулак врезался в висок Синхе, и она рухнула на кровать, потеряв сознание.

– Нет. Это ты не провоцируй меня, – ответила Миён.

47

Чуну медленно проснулся и потянулся к Сомин. Но кровать рядом с ним была пустой и холодной.

Прошаркав в коридор, он услышал тихие бормочущие голоса. Миён и Сомин сидели за кухонным столом, обе держали в руках дымящиеся кружки поричха. Но ни одна из них не пила. Чуну уже собирался присоединиться к ним, когда Миён спросила:

– Что ты собираешься делать с Чуну?

– Я не знаю, что для него сделать. Я и не подозревала, как много всего он таит. Это меня немного пугает, – призналась Сомин.

Чуну прижался к стене, отступив в тень коридора.

– До встречи с нами он прожил сотни лет. Неизвестно, какие призраки его преследуют.

– Иногда я забываю, что он столько всего пережил. Потом я слышу, как он говорит или думает, и начинаю переживать, что мы выросли в разные времена. Может быть, слишком разные. Я со многим умею бороться, но не знаю, как бороться с этим.

Миён грустно улыбнулась:

– Бессмертие – тяжелое бремя. И для бессмертных, и для людей, которые их любят.

– Ты поэтому больше не хотела быть кумихо? Потому что знала, что, останься ты бессмертной, это было бы слишком тяжело для тебя и Джихуна?

Миён горько усмехнулась:

– Я не знаю. Я отказалась от той жизни не только ради Джихуна. Я сделала это ради себя. Но мне нравится представлять, каково было бы состариться вместе с ним. Да и вообще состариться.

– Синхе не сможет сидеть в нем вечно. Мы найдем способ вытащить ее из Джихуна.

– Она так сильно ненавидит Чуну. Эта ненависть придает ей сил, – прошептала Миён. – Я боюсь, что она скорее уничтожит себя и Джихуна, чем отпустит его.

– Мы не позволим ей этого сделать, – сказала Сомин. – Джихун не просто мой друг. Он моя семья. Я не могу потерять его.

– Мы не потеряем, – уверила ее Миён. – Я не отпущу его. И сделаю ради этого все, что потребуется.

– Мы все сделаем всё, что потребуется, – сказала Сомин.

Чуну ускользнул: ему было некомфортно подслушивать дальше. На душе у него стало тяжело. В равной степени его обременяли беспокойство и вина. Он сомневался, что кто-либо когда-либо говорил о нем с такой преданностью, с какой Миён и Сомин говорили об Ан Джихуне. Но опять же, сделал ли он что-нибудь, чтобы заслужить такое отношение? Такую любовь?

«Она так сильно ненавидит Чуну. Эта ненависть придает ей сил».

Миён права. Синхе не причинила бы им всем вреда, если бы не Чуну и ее ненависть к нему. Он навлек беду на них всех. Это из-за него они страдали.

Его захлестнуло разочарование, и он засунул руки в карманы. Кончиками пальцев он нащупал какую-то визитную карточку и вытащил ее. На Чуну все еще была та же одежда, в которой он вчера ходил в парк развлечений. Это оказалась визитка от той девочки. С таинственным номером, по которому, по ее словам, он обязательно позвонит. «Ты позвонишь, когда найдешь сокрытого от глаз чужих, что желает зла».

Скрытый от глаз чужих, что желает зла. Синхе.

Чуну выругался себе под нос. И достал телефон, чтобы позвонить по указанному номеру.

48

Чуну сидел на автобусной остановке, вглядываясь в разные стороны улицы каждый раз, когда приближалась машина. Было слишком поздно для часа пик, но слишком рано для заката. Чуну уже не в первый раз задавался вопросом, что он здесь делает. Но, как и в любой другой раз, он напомнил себе, что на помощь Миён у него остался только один день. Он должен был что-то сделать. И он ждал еще немного, постукивая визитной карточкой по ноге.

– А ты расторопен.

Женщина была моложе, чем он ожидал, но, пожалуй, все же достаточно взрослая, чтобы у нее уже были внуки. В ее черных волосах виднелись белые пряди. Лицо у нее было таким худым, что под загорелой кожей выступали скулы. Что-то в ней чудилось Чуну знакомым, но он никак не мог понять, что именно.

– Я никогда раньше не получал такого… интересного сообщения, – сказал Чуну, все еще пытаясь вспомнить женщину и восстановить этот пробел. – Надеюсь, вы не нарушали никаких законов о труде несовершеннолетних.

– Я слышала, ты часто защищаешься с помощью юмора. Приятно знать, что мои источники точны. – Женщина села рядом с Чуну.

– Почему бы вам не передать мне сообщение, а не тратить впустую наше время?

– Ты ищешь ответы, – сказала она.

Когда она не продолжила, Чуну спросил:

– У вас они есть?

– Ты ищешь то, что потерял.

Ей удалось заинтересовать Чуну, и он выпрямился.

– Вы знаете, где мой панмани?

Женщина усмехнулась:

– Я знаю, как ты ведешь бизнес, токкэби. И я знаю, что ты ничего не отдаешь бесплатно. И я тоже.

Чуну усмехнулся. Независимо от того, доверял он этой женщине или нет, она по крайней мере заслужила его уважение.

– Сколько стоит ваша информация? – Деньги для него не были проблемой.

– Цена – это сделка.

– Какого рода сделка? – спросил Чуну с растущим подозрением.

– Дух лисы за твой панмани.

– И чего вы хотите от Синхе?

– Не я – сансин моей семьи.

– Вашей семьи?

Теперь женщина повернулась к нему лицом, и, увидев ее под этим углом, увидев ее взгляд, Чуну понял, почему она показалась ему знакомой.

– Вы родственница той шаманки. Той, которая обратила меня.

– Она была моим предком. И моя семья верно служила этому сансину множество веков.

– Тогда почему вы здесь? Этот дух меня недолюбливает.

– Я просто передаю сообщение. В прошлый раз, когда ты ездил на нашу гору, ты встретил мою эмо [43]. Она будет ждать тебя завтра у пещеры. Если ты все еще ищешь свой панмани, то она отведет тебя на аудиенцию к сансину. Но взамен он хочет дух лисы.

– Есть небольшая проблема, – признался Чуну. – Этот треклятый дух сейчас засел в моем друге. Я отдам ее вам, но хочу, чтобы сначала ее извлекли из его тела.

– Если она вселилась в человека, то она и так скоро будет из него изгнана, – заметила шаманка.

Чуну покачал головой:

– Нет, он идеальный сосуд для нее.

Шаманка озабоченно помычала.

– Как долго она владеет им?

– Почти три дня.

– Значит, надо порвать ее связь с телом, – промолвила шаманка. – Есть один способ, если ты готов заплатить эту цену.

– Какую цену? – уточнил Чуну.

– Для этого потребуется жертва.

– Типа жизнь за жизнь? – Чуну задался вопросом, сможет ли он это сделать, сможет ли снова заставить себя убить кого-то, даже если это спасет Джихуна.

– Нет, не все так просто. Душа, которую ты хочешь отделить от тела, бессмертна, поэтому душа, которой ты должен пожертвовать, тоже должна быть бессмертной.

– Бессмертной, – медленно повторил Чуну.

– Да, чтобы изгнать бессмертный дух из твоего друга, другой бессмертный дух должен разорвать свою связь с миром живых. Равная сделка.

– Равная сделка, – пробормотал Чуну.

Он придумал, как вернуть Миён долг. Как спасти Джихуна. Как не лишить Сомин лучшего друга.

Он должен умереть.

49

Чуну тихо вернулся домой через заднюю дверь, о которой никто, кроме него, не знал. Чтобы избежать нежелательных вопросов, он направился прямо к двери спальни, обклеенной кучей пуджоков. Когда он открыл ее, то не удивился, увидев Синхе, сидящую на краю кровати, как будто она ждала его.

– Привет, любимый. – Синхе сверкнула острой улыбкой.

– Нам нужно поговорить. – Чуну закрыл за собой дверь и щелкнул замком.

– Конечно.

Она похлопала по кровати рядом с собой. Но Чуну сел в кресло в другом конце комнаты.

– Хочу предложить тебе сделку.

– Ах, а я все гадала, когда мы до этого доберемся.

– Хорошо, если не хочешь меня слушать, могу уйти. – Чуну было поднялся, чтобы уйти, но лисица быстро встала.

– Может, расскажешь о ней сначала? – предложила она.

Он услышал любопытство в ее голосе и понял, что пробудил в ней интерес.

– Я помогу тебе отомстить. Я помогу тебе убить сансина.

Взгляд Синхе ожесточился. Она застыла совершенно неподвижно, как будто ждала подвоха.

– И с чего ты вдруг решил, что я этого хочу?

– Потому что ты мечтаешь отомстить тем, кто поймал тебя в ловушку. Но ты никогда не думала, что сможешь сразиться с горным богом. Точно не с этим смертным телом. Я могу тебе помочь.

Чуну думал об этом всю дорогу домой. На карту были поставлены две вещи: его панмани и Джихун. В этом танце нужно быть осторожным. Синхе должна пойти с ним на гору, если он собирался обменять ее на панмани, но она не может прознать о второй части плана, иначе она попытается убежать или причинить вред телу Джихуна.

– И чем же ты собрался убить сансина?

Чуну колебался. Если он сейчас это скажет, пути назад не будет. Но ему нужно сделать все, чтобы убедить ее пойти с ним. Если она не придет, весь его план развалится.

– Огонь токкэби.

Теперь Синхе впервые выглядела по-настоящему удивленной.

– И ты рискнешь его использовать после того, что он сделал с твоей семьей?

– Откуда тебе об этом известно? – Чуну так удивился, что отвлекся от своей задачи.

– Духи разговаривают. А я долгое время была заперта в их мире. Твои мать и отец не были спокойными душами. Они долго упивались своей ненавистью. Возможно, до сих пор упиваются.

Чуну искренне надеялся, что Синхе просто насмехается над ним. Он понятия не имел, что случится с его душой после его смерти, но знал, что не хочет встречаться с мстительными духами своих родителей, если или когда это произойдет.

– Да и зачем тебе делать такую опасную вещь? Это не похоже на моего трусливого Чуну.

– Ты больше не знаешь, какой я. Тебе нужна моя помощь или нет?

– Я все еще не понимаю, почему ты хочешь мне помочь.

– Потому что я ненавижу этого сансина так же сильно, как и ты. Я от него тоже добра не видел. К тому же. – Чуну сделал паузу. Здесь нужно быть осторожнее: слишком острую тему он поднимал. – У этого духа мой панмани, и мне нужно его вернуть.

– Ну и что? Мы получим твой посох токкэби и я отомщу? – Синхе сказала это так, как будто она не поверила в историю Чуну. И он не мог ее винить. Они оба предали друг друга. Они оба доказали, что им нельзя доверять.

– В общем-то, да. А если это не сработает, ты можешь просто вернуться к своему первоначальному плану сделать меня несчастным.

– Ты всегда был убедителен. – Синхе усмехнулась. – Это звучит забавно.

***

Чуну прошел через темный гараж, миновав ярко-желтый «Порше». Это был красивый автомобиль, но не тот, который был ему сейчас нужен. Сейчас не время красоваться. Не сегодня. Он нажал на брелок солидного черного седана «Хендай». Вспыхнули фары, осветив темную фигуру.

Чуну едва сдержал вскрик, но ускорившийся пульс успокоить было не так просто.

– Хёк! – воскликнул Чуну. – Что ты здесь делаешь?

– Что бы ты ни планировал, – сказал Хёк, – ты не должен этого делать.

– Другого выхода нет. Я делаю то, что должен, чтобы закрыть этот разрыв.

– Ты не должен отдавать за это свою жизнь, – заявил Хёк.

– И с чего ты взял, что я рискую своей жизнью? – соврал Чуну.

– Я не знаю, что ты задумал, но знаю, каков будет результат.

Хёк протянул Чуну потертый кожаный блокнот.

– Это то, о чем я думаю? – посмотрел на блокнот Чуну.

– Это мой список. Души, которые я должен собрать. И пять минут назад в нем появилось твое имя.

Чуну покачал головой:

– Может быть, он изменится.

Хёк придвинулся ближе, внимательно всматриваясь в Чуну.

– Похоже, ты не удивлен.

– Что? Конечно, я удивлен. Не каждый день чосын саджа предупреждает кого-то о надвигающейся смерти.

– Да, это правда. А значит, ты должен был расстроиться гораздо сильнее.

– Наверное, я просто крутой парень, – попытался Чуну отмахнуться от подозрений Хёка.

– Что ты задумал?

– Я же сказал тебе, все в порядке. Мой план сработает.

– Да, я верю, что так и будет. Я верю, что, каков бы ни был твой план, в конце концов ты хочешь умереть.

Пульс Чуну подскочил от этого обвинения, и он попытался шагнуть в сторону, чтобы сесть в машину. Но жнец преградил ему путь.

– Это просто смешно, – заявил Чуну. – Ты же меня знаешь. Я всегда в первую очередь забочусь о себе. С чего бы мне хотеть умереть?

– Ты знаешь, не так ли? – сказал Хёк. – Ты знаешь, какую цену придется заплатить, чтобы изгнать ее душу из этого человеческого тела.

Чуну понял, что с таким же успехом он мог бы сам во всем признаться. Хёк был жнецом, а это означало, что, когда он чего-то хотел, его было не остановить.

– Ты знал, как это сделать, и не рассказал мне. Почему?

– Потому что ты теперь другой. Сколько я тебя знал, ты всегда в первую очередь заботился о себе, но сейчас все изменилось. Я не знаю, из-за человеческой ли это девушки или из-за кумихо. Но ты так сильно их любишь, что я обеспокоен, не сделаешь ли ты то, что собрался сделать.

– Это мое решение. – Чуну снова попытался подойти к машине. Хёк остановил его, положив руку на плечо.

– Пожалуйста, не делай этого. Я не хочу пожинать твою душу.

– Когда ты придешь за моей душой, могу я попросить тебя кое-что доставить?

Хёк фыркнул:

– Это не моя работа.

– Знаю, но мне все равно нужно, чтобы ты это сделал. Миён нужно вернуть ее бусину, а тебе нужно, чтобы с ее помощью она закрыла разрыв, – сказал Чуну. – Я доверяю тебе, старый друг. – Он снова шагнул к машине, и на этот раз жнец пропустил его.

50

Сомин почти привыкла к изящной кухне в квартире Чуну. Теперь она по крайней мере знала, как пользоваться сложной эспрессо-машиной. Было еще достаточно рано, все спали, но Сомин не могла: она была слишком встревожена. Ей хотелось придумать новый план, найти бусинку Миён, вытащить Синхе из Джихуна. Хотелось помочь друзьям. Но как бы она ни прокручивала все в голове, она не могла найти решения. В этом сверхъестественном мире таилось слишком много тайн. Ей нужна была помощь Чуну, его знания, его ресурсы. Она не сдастся – ради своих друзей.

Сомин осторожно отнесла дымящийся кофе в другой конец квартиры. Легонько постучав, она медленно приоткрыла дверь спальни.

– Чуну? – прошептала Сомин, тихо подходя к кровати. Но когда она приблизилась, то поняла, что там пусто.

– Он ушел, – произнес голос позади нее.

Вскрикнув, Сомин уронила кружку. Та разлетелась вдребезги, разбрызгав кофе по всему ковру. Сомин, прижав руку к бьющемуся сердцу, пристально посмотрела на жнеца, который теперь стоял у края кровати.

– Предупреждать же надо, прежде чем так делать! Если только ты не хотел довести меня до сердечного приступа и забрать мою душу.

– Нет, я бы никогда не спровоцировал смерть, если бы только это не требовалось для поддержания порядка вещей.

– Что? – Сомин нахмурилась. – Нет, я же пошутила… – Она покачала головой. – Знаешь что, не бери в голову. Куда делся Чуну?

– Он в опасности. И тебе нужно быть с ним.

От этого зловещего предупреждения сердце Сомин пропустило удар, но она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Какого рода опасность?

– Я не должен быть здесь. Мы не вмешиваемся в дела живых. Я чуть не раздумал приходить. Но он умрет, если ты не будешь с ним.

– Как?

– Он думает, что может пожертвовать собой, чтобы помочь твоему другу. Мне кажется, он решил, что заслужил это.

Сомин покачала головой:

– Я не понимаю.

– Он и Синхе собираются встретиться с сансином, который проклял их обоих.

– Он бы этого не сделал. Чуну не настолько глуп, – возразила Сомин.

– Сансин забрал панмани Чуну. И, насколько я понимаю, он планирует пожертвовать собой.

– Ты точно лжешь. Чуну никогда бы не стал так рисковать своей жизнью.

Но пустая кровать казалась вопиющим доказательством.

– Он узнал, как вытащить Синхе из твоего друга. Необходимо принести в жертву бессмертную душу. Его душу.

Сомин замерла и наконец подняла взгляд на чосын саджа. Хёк смотрел на нее так непоколебимо, что она была вынуждена поверить его словам.

Она влетела в соседнюю комнату. Она тоже была пуста. Синхе исчезла.

– Миён-а! – крикнула Сомин, вбегая в гостиную. Миён уже была на ногах.

– В чем дело? Почему ты так шумишь?

– Они ушли. Они оба исчезли!

– Как? Почему?

– Он сказал, что Чуну собирается пожертвовать собой. – Сомин обернулась, но Хёк исчез. Она думала, что он пошел прямо за ней.

– Притормози. Объясни все с начала.

Когда Сомин рассказала, Миён выругалась.

– Вот глупый токкэби. Решил стать мучеником, потому что возомнил, будто что-то мне должен.

– Меня не волнует, почему он это делает. Мы должны остановить его, – настаивала Сомин.

– Хорошо, надо выходить сейчас же, если хотим наверстать упущенное время.

– Как? Мы не знаем, как долго его не было. И у нас нет машины. – Сомин почувствовала, как горло у нее сжалось от отчаяния.

– Машина, – пробормотала Миён. – Думаю, я могу это устроить.

– У тебя есть машина? – удивилась Сомин. Она даже не знала, что у Миён есть водительские права.

– Нет, но у Чуну есть машины, и много. И он любит быстрые.

– Да, только мы не знаем, где Чуну держит машины.

– Ну, – протянула Миён и пожала плечами, как будто ничего не могла с собой поделать, – когда живешь с кем-то, кому не полностью доверяешь, то приходится подглядывать. Пока я тут все разнюхивала, я выяснила, где находится гараж.

Сомин рассмеялась:

– Что ж, слава богам за твою паранойю.

– Пошли, – сказала Миён. – С каждой минутой они уезжают все дальше.

51

Корея – страна гор. О ее скалистых пейзажах было сложено множество народных сказок. Но о горе, от которой теперь зависела жизнь Чуну, не было написано ни одной. О ней не говорилось в рассказах или стихах, как о горах Куксабон [44] или Пэкту [45]. Но для Чуну эта гора была вершителем его судьбы. Происхождением его проклятия. И теперь именно здесь было суждено закончиться его долгой и непредсказуемой жизни.

Возможно, Чуну следовало не торопиться, ведь ему оставалось жить считаные часы. Следовало вспомнить деревья и то, как детьми они карабкались вверх по скалистому склону горы. Как разрежен становился воздух при приближении к вершине. Как маленькие камешки ударялись о его лодыжки и мешались в обуви.

Но Чуну ничего этого не вспоминал, потому что слишком хорошо осознавал, как быстро идут минуты. Казалось, они текли быстрее обычного. Возможно, они станут его последними минутами на этой земле.

– Это место… – пробормотала Синхе.

Чуну удивился. Они молчали всю дорогу. А потом еще шли два часа, не говоря друг с другом. Он погрузился в тишину. Это было проще, чем разговаривать с Синхе – все-таки он планировал предать ее. После того как он вернет панмани и призовет бусинку Миён, он собирался попросить сансина лишить его жизни в обмен на то, чтобы вытащить Синхе из тела Джихуна.

– Ты в порядке? – осторожно спросил Чуну.

– В порядке, – задумчиво произнесла Синхе. – На самом деле мне здесь комфортнее, чем в городе. Я не знаю, как ты там живешь. Так много шума и суеты. У меня бы от этого болела голова.

– К этому привыкаешь, – пояснил Чуну. – Через некоторое время это становится белым шумом.

– Что такое белый шум? – поинтересовалась Синхе.

Чуну только покачал головой; он был не в настроении давать ей уроки современных выражений.

– Тебя не беспокоит, что ты вернулся сюда? – спросила лиса. – Не могу представить, чтобы у тебя тоже остались какие-нибудь приятные воспоминания об этом месте.

Чуну пожал плечами. Он не хотел разговаривать с ней по душам. Он не хотел, чтобы его захлестнули воспоминания о прошлом. Он просто хотел сделать то, за чем пришел, и обрести хоть какой-то покой. Что бы это ни значило.

– Я не просила их делать тебя чудовищем, – снова подала голос Синхе.

Чуну сначала подумал, что ослышался.

– Не просила кого?

– Шаманку. И сансина.

– Ппончхиджи ма [46], – пробормотал Чуну.

– Я говорю правду, – настаивала Синхе.

– Тогда почему они сделали меня таким? – Чуну не верил ни единому ее слову.

– Он хотел наказать меня.

Теперь Чуну действительно остановился. Он уставился на Синхе, пытаясь разглядеть хоть какой-нибудь намек на обман в ее лице. Но не мог его найти. Неужто это потому, что у нее было лицо его друга?

– Зачем ему использовать меня, чтобы наказать тебя?

– За то, что я осмелилась любить тебя, а не его. Он мог бы заманить меня в ловушку и без тебя, но он хотел, чтобы это сделал ты, чтобы я почувствовала, каково быть преданной единственным человеком, которого я любила.

Чуну покачал головой; он не хотел этого слышать. Не хотел чувствовать, как у него сжимается сердце.

– То, что было между нами, не было любовью.

– Это все, что я знала о любви! – воскликнула Синхе. – До тебя я знала только ложь. Я знала жадность. Я знала похоть. Но ты был моей первой любовью. Вот почему мне было так больно, когда ты меня предал. Вот почему я так сильно ненавижу тебя.

Вот. Впервые Чуну ей поверил. И это укрепило его решимость. Он поступал правильно. Ему просто нужно двигаться вперед и доделать все до конца.

– Ну, тогда, я думаю, мы оба отомстим. Пошли, – сказал он, снова поднимаясь по тропинке. – Нам еще многое предстоит сделать, прежде чем мы доберемся до пещеры.

52

Сомин проснулась, когда машина резко остановилась. Миён не была лучшим водителем в мире, но она доставила их целыми и невредимыми.

Страх охватил Сомин, когда она вылезла из «Порше» и уставилась на гору.

– Мы должны подняться сюда?

– Ага. Давай, путь не близкий, – скомандовала Миён. Она прикрыла глаза ладонью от солнца, которое поднималось все выше в небо. Казалось, что оно движется слишком быстро. Как будто время играло против них.

Сомин пыталась отрепетировать в голове то, что она хотела сказать Чуну, но ничего не придумала. Ей хотелось одновременно накричать на него и обнять. Она все еще не была уверена в своих чувствах. Она злилась на Чуну за то, что он сделал. За то, что он даже не поговорил с остальными, прежде чем принять это решение. Но вместе с тем Сомин была благодарна, что он готов пожертвовать собой ради Джихуна.

– Ты в порядке? – услышала Сомин голос Миён и поняла, что Миён говорила с ней все это время.

– Со мной все будет в порядке, когда мы их найдем.

– Тогда пошли.

53

На этом подъеме деревья казались еще более зловещими, чем на предыдущем. Возможно, потому, что Чуну знал, что они, скорее всего, станут стражами его могилы. Как это странно – идти навстречу смерти. Он вспомнил, как когда-то мечтал об этом каждый день. Но в конце концов он научился заглушать эти депрессивные мысли, живя так, как ему заблагорассудится. И все же он никогда не ощущал себя по-настоящему счастливым.

Только сейчас, в последние несколько месяцев, он начал чувствовать, что действительно живет. Последние несколько месяцев больше походили на жизнь, чем последние несколько столетий. Больше, чем когда он был человеком. Это время он провел с этими странными ребятами, которые каким-то образом стали значить для него все. Ради которых он пожертвовал бы всем. Возможно, он не знал иного способа придать цель своей непутевой жизни. Он не сделал ничего хорошего, пока был на этой земле. Так пусть совершит хоть один достойный поступок, прежде чем покинуть ее.

Чуну остановился и полез в свой рюкзак.

– Почему мы остановились? – спросила Синхе.

– Потому что нам надо подготовиться.

– Что нам нужно подготовить? Мы видим сансина, забираем твой панмани, а потом ты сжигаешь его дотла. Ничего сложного.

– Сначала он должен нам поверить. Огонь токкэби не причинит ему вреда, если я не смогу подойти достаточно близко. – Чуну достал из рюкзака клейкую ленту и веревку.

– Не знаю, зачем мы, по-твоему, сюда приехали. Но тебе лучше убрать это подальше.

– Он не поверит, что ты пришла добровольно. Скорее всего, он поймет, что что-то не так, если ты просто придешь со мной рука об руку.

Синхе нахмурилась, но не стала опровергать его заявление. Она взглянула на гору, затем обратно, туда, откуда они пришли. Как будто подумывала о том, чтобы сбежать.

Чуну почти затаил дыхание. Может быть, он слишком надавил на нее. Может быть, он был глупцом, полагая, что она согласится. Что ему делать, если она уйдет? Но лисица, вздохнув, протянула руки.

Он начал обматывать ее запястья клейкой лентой.

– Не так туго! – пожаловалась Синхе.

– Должно выглядеть убедительно, – объяснил Чуну.

И даже если ему было приятно завязывать ей руки очередным мотком ленты, нельзя было этого показывать. К тому же он не был уверен, насколько Синхе сильна. Взяв веревку, он обмотал ее петлей поверх ленты, затем вокруг талии Синхе, плотно привязав ее запястья к туловищу.

– Хорошо, теперь пойдет, – кивнул он, держа кусок веревки, как поводок.

– Ну, тогда пойдем, – выжидающе посмотрела на него лисица. – Раз уж мы готовы.

Они шли медленнее, так как Синхе со связанными руками было сложнее сохранять равновесие. Дважды она чуть не споткнулась, но когда Чуну попытался помочь ей, она оттолкнула его локтем.

«Ладно, пусть справляется сама», – подумал он.

Деревья немного поредели. Чуну начал узнавать места. И слишком скоро они добрались до места встречи. Отчасти Чуну надеялся, что не увидит там шаманки, хоть она и обещала. Но она стояла у входа в пещеру, одетая в простой льняной ханбок [47]. Вокруг нее стояли колонны из камней, сложенных друг на друге. Святилища горного бога.

– Я уж думала, ты не придешь. – Она говорила так безразлично, что Чуну усомнился, было ли ей какое-нибудь дело до него.

– Я обещал вашей племяннице, что буду, – сказал Чуну.

– Я не настолько глупа, чтобы доверять слову токкэби, – ответила шаманка.

Вместо того чтобы направиться в пещеру, как ожидал Чуну, она прошла мимо. Он последовал за ней, а Синхе, спотыкаясь, поспешила за ним.

– Я вижу, ты связал кумихо, – заметила шаманка. – Ты уверен, что этого достаточно?

– Она в человеческом теле. Это ее сдерживает, – ровно проговорил Чуну, и ни один мускул на его лице не дрогнул.

Шаманка кивнула и двинулась через лес. Они прошли почти километр, прежде чем она остановилась.

– Дух придет сюда? – поинтересовался Чуну.

– Я пойду предупрежу сансина, что вы прибыли. Вы ждите здесь.

– Он скоро будет? – снова спросил Чуну.

– Будете ждать столько, сколько потребуется. Не наша работа – указывать богу, когда появляться.

– Хорошо быть богом, – съязвил Чуну с кривой улыбкой.

– Следи за своим языком, токкэби. Мой сансин плохо воспринимает юмор.

– Не волнуйтесь, я помню, – не удержался Чуну.

Бросив последний хмурый взгляд в его сторону, шаманка исчезла в лесу.

54

Миён изо всех сил старалась не сбавлять темп. Это было чертовски тяжело, но необходимо. Они никак не могли узнать, насколько далеко продвинулся Чуну. И не встретился ли он еще с сансином. Миён хотелось разозлиться. Но сейчас она не могла дать волю эмоциям. Не так давно она сама готова была сделать нечто подобное. Погибнуть, но любой ценой защитить Джихуна. Она поняла, что было глупо держать все в себе, как сейчас делал Чуну. И надеялась, что, когда они найдут Чуну, он прислушается к голосу разума.

А если он не прислушается, они найдут другой выход, потому что Миён не собиралась терять еще одного дорогого ей человека.

«Не рискуй собой из-за его ошибок», – прошептала Йена ей на ухо, но Миён проигнорировала мать.

Миён знала, что должна была сделать. Осознав, чем Чуну собирался пожертвовать, она сумела ясно взглянуть на вещи. Раньше она думала, что, потеряв мать, она расколется на мелкие кусочки и разлетится, как разбитая вдребезги ваза, потеряв часть себя. Но теперь она поняла, что то, что в ней разбилось, было лишь внешней стеной, за которой она пряталась от мира.

Джихун прорвался сквозь нее. Как и Сомин, и даже Чуну.

Сначала она обрадовалась. Поверила, что, будучи смертной, она сможет жить более полноценной жизнью.

Потом ее мать умерла.

И она почувствовала себя виноватой за то, что мечтала о другой жизни. Ее мать так усердно трудилась, чтобы защитить и обезопасить дочь. Миён пыталась освободиться от такой жизни, и из-за этого Йена умерла. А ведь все, чего она хотела, – это защитить свое дитя. Поэтому Миён сама похоронила себя в чувстве вины. Так было легче, чем терпеть боль потери. Она решила, что все, что ей нужно, – это не дать Йене кануть в забытьи. Только так она могла выжить. Только так она могла жить. Но чем сильнее она цеплялась за прежнюю жизнь, тем больше та тянула ее вниз.

Так что Миён решила ее отпустить. Ей придется. Пусть даже она лишится какой-то частички себя, по крайней мере в конце концов она останется жива. И она придумает способ пережить эту боль. Лучше всего Миён умела выживать.

Она поскользнулась на рыхлом щебне и чуть не врезалась лицом в молодое деревце. Успела вовремя спохватиться. Ее ослабленное состояние не сыграет им на руку, если сегодня все пойдет наперекосяк. Уже не в первый раз Миён пожалела о том, что потеряла прежние способности кумихо.

Сделав еще один шаг вперед, Миён внезапно замерла. По ее спине как будто пробежали мурашки. Странное ощущение, похожее на то, когда в небе над ее головой висела луна. Искорка силы. Энергия.

– Что такое? – спросила, подходя, Сомин.

Миён подняла руку, давая Сомин знак замолчать. Она вслушивалась в звуки леса и злилась на свой более не совершенный слух. Иногда ей казалось, что она находится под водой, настолько хуже были ее нынешние способности по сравнению с обостренным слухом кумихо. Но в конце концов она уловила странное жужжание.

– Мы близко к чему-то.

– Это они? – спросила Сомин.

– Я не уверена, – прошептала Миён. Она покрутилась, пытаясь сориентироваться, затем повернулась лицом на восток. – Туда. Он доносится оттуда.

55

Миён привела их к пещере, которую было почти невозможно найти за густыми деревьями. Вокруг были нагромождены каменные святилища. Миён опустилась на колени рядом с ними, обыскивая землю.

– Здесь следы, – сказала она.

– Правда? – спросила Сомин. – Откуда ты знаешь?

– Просто знаю. Я провела много времени в лесу. Я могу выследить их даже без своих обостренных чувств. Слава богам, что мне известны и другие методы.

– Это их следы?

– Судя по размеру обуви, да. Однако тут были три человека, а не два. У одного из них шажки меньше, и он как будто шаркает. Кто-то постарше?

– Может, сансин?

– Я не уверена, но не похоже, чтобы они дрались; они ушли по собственной воле. Последовали за тем, у кого шаги поменьше. Они пошли в ту сторону. – Миён поднялась и повернулась лицом к небольшой тропинке.

– Мы найдем их, – напомнила Сомин, но Миён не была уверена, успокаивала ли она себя или ее.

– Я не могу не гадать: будь я добрее к Чуну, пошел бы он на такие крайности? – озвучила свои мысли Миён. – Может быть, если бы я простила его, когда он просил меня об этом, он пришел бы к нам посоветоваться, прежде чем решиться на эту безумную затею…

Сомин покачала головой:

– Ты не можешь винить себя.

– Я не виню себя, – успокоила ее Миён. – Я просто задаюсь вопросом.

– Когда мы с Чуну разговаривали в последний раз, он признался мне в любви, – поведала Сомин. Глаза Миён расширились от удивления. – Я не сказала того же в ответ, – призналась Сомин. – Теперь думаю, доверился бы он мне, если бы ответила…

– Мы найдем его. – Миён свернула на тропинку. Идя по следу, она спросила: – Каков план?

– Мы найдем Чуну, и, если он все еще будет жив, я задушу его, – заявила Сомин.

Миён рассмеялась:

– Хорошо, а что после?

– Пока не придумала, – проговорила Сомин. – Конечно, нам все еще нужно вернуть твою бусину. – Она на мгновение замолчала, на ее лице появилось странное выражение. – Синхе сказала мне кое-что в ресторане. Столько всего случилось, что я не сразу об этом вспомнила, и я не уверена, правда ли это. Но если это так, то, думаю, это может быть важно.

Миён охватил трепет. Она не была готова к новым плохим новостям. Не сейчас.

– Говори.

– Синхе сказала, что, если кумихо не будет питаться в течение ста дней, она может разорвать свою связь с бусинкой и полностью стать человеком.

– Я не питалась еще дольше, и все еще связана с ней.

– Да, но Чуну говорил, что ты в каком-то подвешенном состоянии, так как твоя ёву кусыль находится в Срединном мире. Как только ты воссоединишься со своей бусинкой, ты сможешь разорвать с ней связь. И окончательно станешь человеком.

– Я никогда не думала, что это действительно возможно, – призналась Миён. – Как ты думаешь, разрывать связь больно?

– Я буду с тобой все это время, – сжала ее плечо Сомин.

Миён слабо ей улыбнулась:

– Я не хочу думать об этом прямо сейчас. У нас есть более важные дела – например, спасти Джихуна. И не дать Чуну совершить непоправимую ошибку.

Сомин кивнула:

– Жнец сказал, что спасти Джихуна можно, пожертвовав бессмертной душой. Я думаю, у меня есть кое-какая идея на этот счет.

– Да? Какая?

– Ты ведь все еще ощущаешь энергию. Как ты думаешь, сможешь ли ты перекачать ее?

Миён удивленно приподняла бровь:

– Я полагаю, что могла бы, так как я не разорвала связь с бусинкой. А зачем?

– Думаю, нам придется убить бога.

56

– Ты точно не пойдешь на попятный? – спросила Синхе. Она сидела на земле рядом с Чуну. По мере того как тянулся день, тени становились все длиннее. Если шаманка не вернется в ближайшее время, будет слишком темно, чтобы что-то разглядеть.

– Я не хочу с тобой сейчас разговаривать, – бросил Чуну, рисуя палкой бессмысленные рисунки в грязи.

– О, не волнуйся. Я не пытаюсь бередить старые раны. Просто хотела напомнить, что тебе нужно выполнить свою часть сделки. Ты всегда позволял эмоциям и неуверенности брать над тобой верх. Если ты сделаешь это и сейчас, то мы оба покойники.

«Именно на это я и надеюсь», – подумал Чуну.

Деревья зашелестели, и из леса снова вышла шаманка. Одна.

– Что происходит? – Чуну оглядел деревья в поисках еще кого-нибудь. Где же сансин?

– Следуйте за мной, – велела шаманка.

И они последовали за ней по тропинке, пока не вышли на небольшую поляну, где в окружении деревьев лежал низкий плоский камень.

Чуну узнал в нем естественный алтарь, который использовали во время церемоний для жертвоприношений. Когда Чуну был мальчиком, он и сам принимал в них участие, принося вино и мясо в жертву их местному богу.

Женщина вытащила что-то из рукава. Желтую бумажку с красной надписью. Пуджок. Она подошла к Синхе, и та, оскалив зубы, зарычала.

– Не подходи ближе, если хочешь остаться с руками, – предупредила она.

Но шаманка не колебалась; она протянула руку и прижала пуджок к груди Синхе. Когда бумажка прилипла, буквы, казалось, на мгновение засветились.

Лисица рыкнула, извиваясь и поворачиваясь, как будто ее удерживали на месте цепи.

– Вы сковали ее? Для чего?

– Для себя, – ответила шаманка. – Мой хозяин приближается.

Она повернулась лицом к северу.

Чуну сделал то же самое, и вскоре он разглядел в лесу очертания человека. Он выглядел как столетний старик, но Чуну знал, что лучше его не недооценивать. Он бог; его физическая форма никоим образом не отражала его силу. У него была длинная белая борода, а одет он был в традиционный ханбок, более распространенный двести лет назад. Шелк и атлас, сшитые вместе, образовывали похожий на халат верх, который почти скрывал белые штаны. Но, хоть он и продвигался сквозь кусты, ни грязь, ни листья не прилипали к безупречным одеяниям.

Он ехал на спине гигантского оранжевого тигра. Чуну задумался, тот ли самый это тигр, которого он повстречал много веков назад.

– Мой хозяин решил дать вам аудиенцию, – объявила шаманка.

Чуну шагнул вперед и согнулся в поклоне на девяносто градусов.

– Я пришел, чтобы принять ваше предложение.

– Ты храбр, раз вернулся сюда. – Голос бога звучал как эхо, будто он разносился по каньону, а не исходил из уст немощного старика.

Чуну снова напомнил себе, что этот бог сильнее, чем он мог даже представить. И у него вспыльчивый характер. Нужно действовать очень осторожно.

– Я надеюсь на ваше снисхождение, ведь прошло много времени, и я раскаялся в своих поступках, – заявил Чуну.

– Я подумаю над этим. Слышал, у меня есть кое-что, что тебе нужно.

Сансин спустился так грациозно, что казалось, будто он плывет к земле. Тигр опустил голову в поклоне, прежде чем вернуться в лес.

– Я привел дух лисы, как вы и просили, – сказал Чуну. – Ваша шаманка сказала, что взамен я могу попросить вернуть мой панмани.

– Понимаю, – ответил бог.

Когда он не продолжил, Чуну прочистил горло. Похоже, сансин не стремился завязать разговор.

– Но у нас также есть больной друг. Тот, которым завладел дух лисицы.

Синхе рядом с Чуну застыла. Вот и всё. Он это произнес. Пути назад больше нет.

– И почему это должно меня беспокоить? – спросил сансин.

Чуну сглотнул, чтобы смочить внезапно пересохшее горло. Он привык блефовать и сейчас чувствовал себя совершенно не в своей тарелке. В последний раз, когда он встречался с сансином, тот вывел Чуну из строя одним движением запястья. Если Чуну не будет осторожен, он может оказаться в ловушке на тысячелетие, как Синхе. Пожалуй, подходящее наказание после того, как он растратил свое существование впустую. Но сейчас нельзя терять мужество.

– Она привязана к этому телу, но оно ей не принадлежит. Я прошу вас спасти жизнь моего друга. Я принес всё, что, как мне сказали, понадобится, чтобы изгнать ее из этого сосуда.

Горный бог низко, раскатисто захохотал, и от его смеха, казалось, затряслись деревья вокруг.

– Душа, которую ты хочешь изгнать, бессмертна; для этого нужно пожертвовать другой бессмертной душой.

– Именно. – На дрожащих ногах Чуну шагнул вперед. Он правда надеялся, что этот план сработает. – У меня бессмертная душа. Принесите меня в жертву.

57

Тихо пробираясь сквозь густую листву, Сомин задумалась, не в первый и даже не в десятый раз, обречен ли их план на провал. Что ж, это вполне вероятно. Но другого у них не было. Так что придется хотя бы попытаться.

Сомин и Миён расстались на тропинке, решив, что так от них будет меньше шума. Кроме того, разумнее было атаковать по отдельности. Сил противостоять сансину им не хватит, поэтому придется пустить в ход смекалку.

Миён спорила, что она лучше подготовлена и что это ей надо нападать со спины. Но это должна была сделать Сомин. На эту мысль ее навели слова Синхе. Сомин не была частью этого мира. Ей в нем не место. А если она не принадлежит этому миру, то никто ее не заметит. Она куда эффективнее могла атаковать сзади, а Миён пока убедила бы Чуну помочь ей ударить спереди.

Сомин снова помолилась, чтобы это сработало, когда услышала голоса. Кто-то говорил так тихо, что она могла разобрать только тембр, но не слова. Но в одном из говорящих Сомин узнала Чуну. Значит, она уже близко.

58

– Ты готов пожертвовать собой ради этого человека? – Сансин перевел взгляд с Джихуна на Чуну.

– Предатель, – пробормотала Синхе себе под нос. – Ты это с самого начала планировал. Ты вообще не собирался убивать его, трус.

Чуну пропустил ее претензии мимо ушей.

– Готов, но сначала прошу вас вернуть мой панмани, потому что только я могу им управлять, а нам нужно вернуть бусину лисы, чтобы закрыть разрыв между миром живых и Срединным миром.

– Ах, так тебе известен источник этого разрыва между мирами, – промолвил бог. – Я чувствовал его.

– Тогда вы знаете, насколько он ужасен и что мы должны немедленно его закрыть.

– Почему меня должны волновать подобные заботы? Здесь, на моей горе, духам меня не достать.

Чуну на мгновение замолчал, удивленный ответом, но он был бы не он, если бы не отличался быстрым умом.

– Но люди, которые молятся вам, могут пострадать и вскоре перестанут приходить. Их ведь и так уже не много осталось?

Чуну затаил дыхание, ожидая ответа. Он затеял опасную игру: его слова могли так же легко оскорбить сансина, как и убедить его.

– Хорошо, я верну твой панмани. – Горный бог протянул руку.

Чуну шагнул вперед, не смея взглянуть на Синхе.

Вблизи старик уже не выглядел таким хрупким. Возможно, это была его похожая на холодные волны аура, которую почувствовал Чуну. Мощь и сила в чистом виде, настолько густая, что она казалась удушающей. Этот бог был стар, а чем старше бог, тем он могущественнее.

– Скажи мне, – тихо пробормотал он, так что только Чуну мог слышать, – почему я должен доверять тому, кто готов предать женщину, которую любит? Дважды.

Чуну не ожидал такого поворота.

– Я не уверен, что могу назвать это любовью, – честно ответил он. – Уже нет.

– Значит, это не любовь украла у меня то, чего я желал? Она предпочла тебя из-за банального увлечения? – Голос сансина возвысился до раскатистого рева.

– Когда-то мы действительно любили друг друга. Но со временем все меняется. Столь древнее существо, как вы, должно это понимать. – Чуну склонил голову, чтобы выразить почтение и скрыть страх в своих глазах. После столетий переговоров он знал, что стоит только проявить страх – и сделка, считай, сорвалась.

– Возможно, ты прав, – сказал дух уже спокойнее. – Но тебе не мешало бы помнить, что я бог этой горы. Мое слово здесь закон.

– Конечно, – согласился Чуну.

– Я возвращаю посох, потому что его магия не может причинить мне вреда. Так что не думай, что можешь предать меня и использовать его против меня.

Сансин щелкнул пальцами, и появился посох. Он манил Чуну, как тихая песня на ветру, похожая на голос сирены, зовущий заблудших моряков.

Чуну протянул руку, пальцы у него зудели от желания дотронуться до него. Вышло слишком просто, подумал он. Он почти ожидал, что бог отступит, скажет, что нужно заплатить другую цену. Но Чуну удалось взять посох.

– Теперь призови свою бусину, и я освобожу твоего друга. Но предупреждаю: если передумаешь, то я все равно лишу тебя жизни и заставлю твоего друга страдать, пока я забираю свою награду. – Жадный взгляд сансина переместился на Синхе.

Чуну схватил посох обеими руками и закрыл глаза. Он мысленно представил себе Миён. Представил ее ёву кусыль. Блестящую бусину, похожую на большую жемчужину. Маленькую, но мощную. Он чувствовал притяжение, связь в пространстве. Он чувствовал, как вокруг него пульсирует ветер, как будто магия давила на него тяжелым грузом. Его пульс участился. Воздух зашипел. Еще чуть-чуть – и Чуну бы схватил бусину. Он почти протянул руку, когда она исчезла.

– Не сработало, – заключил сансин.

– Видимо, я не смогу найти ее сам, – пробормотал Чуну, а затем выругался себе под нос. – Она где-то за пределами этого мира, и мне нужна помощь, чтобы добраться до нее. Если бы вы дали мне немного времени…

– Я устал ждать, – заявил сансин. – Если ты не можешь найти бусину, тогда пора переходить к следующей части сделки. Я уже горю от предвкушения, ведь сейчас ты умрешь.

– Нет, – сказала Миён, выходя из леса. – Сегодня никто не умрет. – Затем ее взгляд переместился на сансина. – Кроме тебя.

59

Чуну в шоке уставился на Миён.

– Что?! – взревел дух.

Миён рванула, целясь в сансина. Но тот перехватил ее и отшвырнул прочь.

Нырнув вперед, Чуну зажал его голову руками. Однако сансин вырвался на свободу и замахнулся на Чуну, который увернулся и тут же схватил его за руку.

Прежде чем бог успел снова взбрыкнуть, из леса вылетела Сомин. Она вцепилась в спину сансина и заколотила его кулаками по голове. Тот отвлекся, давая Чуну возможность укрепить захват.

– Что ты здесь делаешь?! – крикнул Чуну.

– Спасаю твою неблагодарную задницу! – воскликнула Сомин.

Чуну чуть не ослабил хватку. Она действительно пришла сюда за ним?

В это мгновение Миён пришла в себя и возникла рядом с Чуну.

– Держите его неподвижно, – велела она.

Хотел бы Чуну ёмко выразиться на этот счет, но он слишком запыхался, удерживая сансина на месте. Поэтому он просто смотрел сквозь пот, заливающий глаза, как Миён прижала ладонь к груди сансина.

– Чуну! – крикнула Синхе у него за спиной.

Чуну повернулся и увидел, что шаманка приставила к ее горлу нож. Из-за пуджока на груди Синхе все еще стояла на месте, не в силах сопротивляться. В этот момент сансин схватил Чуну за плечо. Он не мог высвободиться и почувствовал, как кожа его натянулась – сначала на руке, затем напряжение перебежало вниз по туловищу к пальцам ног. Как будто его растягивала невидимая сила.

Боль пронеслась по всему его телу, как бенгальские огни, и Чуну закричал в агонии.

Горный дух поднял кулаки, готовясь обрушиться на Чуну. Нанести последний, смертельный удар.

Но, прежде чем он успел это сделать, воздух изменился. Сгустился. Накатили волны тепла.

Сансин замер в замахе. Разжал ладонь. Чуну упал в грязь; мышцы у него горели.

Миён возвышалась над ним, так сосредоточенная на сансине, что ее глаза казались темными, как ночь. На лбу у нее выступили капельки пота.

Воздух заискрился энергией. Затем сансин заревел, из груди его повалил пар, обвиваясь вокруг вытянутой руки Миён, киша вокруг нее, как змеи из дыма.

Она высасывала его ци.

– Подожди! – крикнул Чуну. – Его энергия слишком сильна. Она убьет тебя!

– Просто помоги Джихуну, – еле выдавила Миён: все ее силы уходили на то, чтобы удержать сансина.

Бросившись на шаманку, Чуну выкрутил ей руку так, что нож выпал из ее ладони. Но, все еще слабый после нападения бога, Чуну потерял равновесие, и они упали на землю. Синхе закричала, упав вслед за ними.

Чуну откатился от шаманки и пополз к Синхе, чтобы снять талисман. Но шаманка схватила его за волосы и дернула назад.

Звезды вспыхнули у Чуну перед глазами. Он чувствовал, как шаманка своей железной хваткой вырывает ему волосы.

Сансин позади него гулко завопил, подняв в небо стаи запаниковавших птиц.

– Чуну! Сними с меня эту проклятую штуковину, – процедила Синхе сквозь стиснутые зубы.

Чуну добрался до нее как раз в тот момент, когда позади раздался рев.

Он обернулся и увидел, как из леса выпрыгнула оранжевая молния. К нему метнулись когти и зубы. Чуну распластался на земле рядом с Синхе. Тигр пролетел над ними, едва не задев когтями ему нос.

Поднявшись на ноги, Чуну повернулся лицом к гигантской кошке.

Шаманка закричала и бросилась на Чуну, застигнув его врасплох – он-то полностью сосредоточился на тигре. Он схватил шаманку за руки, едва успев защитить глаза от ее ногтей. Услышав низкое рычание позади себя, Чуну развернулся, таща шаманку за собой. В этот момент тигр прыгнул. Его зубы впились в плечо шаманки вместо горла Чуну.

Она закричала, падая под тяжестью животного, и Чуну, откатившись в сторону, отвернулся: он был не в силах переварить это зрелище.

– Приведи ее ко мне, – крикнула Миён, протягивая руку к Синхе.

Чуну сначала не понял, но потом увидел волну энергии, перетекающую от горного духа к Миён, и наконец осознал: они собирались пожертвовать душой сансина, чтобы развеять власть Синхе над Джихуном. Они хотели спасти его, не жертвуя Чуну.

Теперь, когда Миён крепко держала сансина, Сомин спрыгнула с его спины и помчалась к Синхе, подбирая брошенный шаманкой нож.

– Давай! – крикнула она. Но Чуну мог только смотреть на нее.

– Зачем вы это делаете? Почему рискуете жизнями ради меня? Это слишком опасно. Дали бы мне сделать…

– Ты правда думаешь, что мы дали бы тебе пожертвовать собой без боя? Мы не хотим терять дорогих нам людей! Так что будь любезен, помоги мне донести ее, – ответила Сомин.

– Ты собирался предать меня, – выплюнула Синхе.

– Тебе не место в этом мире, – сказал Чуну, поднимая ее на руки. Но лисица набросилась на него, вцепившись ногтями в лицо.

Чуну с криком упал назад. Он перекатился по грязи и оказался лицом к лицу с шаманкой. Ее кожа была изуродована когтями и зубами. Открытые глаза смотрели в пустоту. Пуджок на Синхе был связан с ней, но теперь она мертва. Тогда где же тигр?

Чуну встал, зовя Сомин, когда уловил какое-то движение.

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как тигр прыгнул. Чуну нырнул с его пути, едва не повалившись снова на землю, однако тут тигр изменил курс, но повернулся он не к Чуну, а к Сомин и Синхе, которые боролись в метре от него.

– Эй!

Чуну бросил камень, и тот отскочил от плеча тигра. Зверь зарычал, обратив взгляд к токкэби.

– А ну поймай меня! – крикнул он и бросился в лес.

Но тигр был быстр, а Чуну вскоре достиг обрыва, где земля стала слишком крутой, чтобы бежать. Если бы он пошел еще дальше, то упал бы. И падал бы без остановки.

Чуну услышал быстрые скачки тигра у себя за спиной. Он повернулся лицом к существу, которое двигалось на него. У Чуну был только один шанс. Ему потребовалась вся его сила воли, чтобы не броситься прочь. Не уйти с пути тигра слишком рано. Иначе гигантское животное успеет сменить направление прыжка.

Поэтому он стоял и ждал, пока тигр мчался к нему. Обнаженные клыки. Острые когти. И когда Чуну перестал видеть что-либо, кроме шерсти и зубов, то он прыгнул в сторону. Тигр пролетел мимо него и с ревом рухнул в пропасть. Подкравшись к краю, Чуну взглянул вниз. Тигр, кувыркаясь, летел по отвесному склону.

– Сомин! Быстрее! – раздался издали крик Миён. Умоляющий крик.

Чуну помчался обратно к ним, молясь о том, чтобы они были целы и невредимы. Молясь, чтобы сансин не взял над ними верх.

Миён из последних сил пыталась удержать горного духа, который извивался и корчился, надеясь вырваться. Он запел на древнем языке, который звучал так, словно существовал еще до времен трех королевств.

Сомин наконец добралась до Миён, волоча за собой обмякшее тело Джихуна.

Миён взяла Джихуна за руку. Энергия, как дым витавшая вокруг нее, начала окружать Джихуна. Она подёрнула его очертания, и Джихун как будто начал расплываться, вытягиваться, пока из-за его спины не появилась другая фигура. Призрачная девушка с длинными волосами и бледной кожей. Синхе.

– Работает, – обрадовалась Сомин.

Но, когда душа Синхе была извлечена из тела Джихуна, сквозь лес пронеслись дымчатые призраки. Духи, притянутые этим местом. Привлеченные приближающейся смертью.

Чуну показалось, что в одном из несущихся духов он заметил знакомое лицо – белое, изумленное.

– Омма? – прошептал Чуну. Он чуть не пошатнулся, увидев ее.

Солнце почти село, и деревья окрасились в оранжевые и красные цвета. Казалось, свет танцевал. Как пламя. Чуну почувствовал жар на своей коже. Почувствовал, как горит его тело.

– Омма? Ты действительно здесь? – прошептал он. Но она исчезла, снова растворившись в тенях.

Чуну направился к ней, но сам не знал, хочет ли он последовать за ней или прогнать. Он почувствовал, как все его естество горит, и, споткнувшись, упал на четвереньки. Трава под его руками загорелась. Вскрикнув от удивления, Чуну вскочил.

Синхе почти было покинула тело Джихуна, но Миён оглянулась на крик Чуну и на мгновение отвлеклась. Сансин гортанно закричал, и гора затряслась от его вопля. Земля под их ногами пошла трещинами. Деревья начали падать, вырывая из-под земли корни.

Миён швырнуло на землю, и она потеряла контроль над сансином и Джихуном.

– Миён! – воскликнула Сомин за секунду до того, как сансин замахнулся на нее рукой. Она отпрянула назад и подняла нож. Оскалив зубы, присела на корточки.

– Не надо! – крикнул Чуну, но было слишком поздно.

Сомин прыгнула на спину бога. В свирепой ярости она опустила нож и вонзила его между плечами сансина. Тот взревел.

– Этого мало! Сансина не убить человеческим оружием, – выпалил Чуну, но, прежде чем он успел добраться до них, сансин оттолкнул Сомин.

Миён вскочила на ноги, и Сомин врезалась в нее. Обе девушки, кувыркаясь, покатились по полю.

– Вы осмелились напасть на бога? – прогремел сансин. – Вы будете наказаны за свою дерзость! – Он поднял руки, и камни дождем посыпались со скал.

Один из них скользнул по виску Миён, и она вскрикнула. Из глубокой раны брызнула кровь.

Последовал еще один залп, и Сомин скривилась от боли, когда один из камней ударил ее по руке. Она упала рядом с Миён, истекая кровью.

– Нет! – Чуну бросился на бога, готовый пустить в ход все, что у него было, – хоть кулаки, хоть зубы.

Но старик, глаза которого сияли, как солнце, повернулся и схватил Чуну за шею.

Чуну в отчаянии засучил ногами в воздухе.

– В последний раз ты переходишь мне дорогу. Надо было убить тебя еще тысячелетие назад. Я обратил тебя для своего развлечения, но ты стал угрозой.

Зрение Чуну затуманилось. Уши наполнил звон.

Тени леса поплыли. От этого листва, казалось, превратилась в туманный зеленый дым. И Чуну увидел фигуры, просачивающиеся из темноты. Нет, не просто фигуры. Они стали непрозрачными, их лица – плотными. Лица, которые преследовали Чуну во снах. Лица, которые смотрели на него с тем же отвращением, что и за несколько мгновений до смерти. За мгновение до того, как они сгорели.

Чуну в ужасе смотрел, как из тени деревьев вышла его мать.

Нет, это невозможно. Он начал еще отчаяннее вырываться из хватки сансина. Его кожу начало покалывать, жечь.

Чуну видел, как из леса, хромая, вышли его сестры – с ожогами, изуродованными телами – и встали рядом с матерью.

«Простите меня», – попытался выдавить он. Несомненно, это были мстительные духи, явившиеся утащить его с собой в ад.

«Огонь и смерть», – сказала его мать, хотя ее губы не двигались. Чуну узнал ее голос.

«Я не хотел вас убивать! – подумал Чуну, даже когда почувствовал, как внутри него зарождается предательский огонь, как его наполняет удушающий жар. – Пожалуйста, знайте: я никогда не хотел причинять вам боль».

«Огонь и смерть. Конец», – хором произнесли его нуны.

«Я не могу. – У него закружилась голова. Он взглянул на Сомин и Миён, лежавших на земле всего в нескольких метрах от него. – Я не хочу причинять им боль. – Страх наполнил его, как пар. Он почувствовал, как огонь внутри него разгорается все сильнее. Питаясь его страхом. – Нет, – подумал Чуну. – Я не могу».

«Другого способа нет. Принеси огонь и смерть. Положи этому конец», – сказала его мать, и, когда звезды начали взрываться у него перед глазами, Чуну почувствовал, как по его конечностям пробежали искры. Он закрыл глаза и сосредоточился на том, чтобы удержать огонь. Он не мог его остановить, но, возможно, мог еще контролировать. Чуну чувствовал, как его наполняет сила, как растет пламя, порожденное страхом и агонией.

А затем услышал вой сансина, когда пламя вырвалось у Чуну из-под кожи и поползло по богу, поглощая его целиком.

Чуну упал. Земля понеслась ему навстречу. Он почувствовал запах дыма. Он почувствовал жар пламени, а затем потерял сознание.

60

Чуну медленно очнулся. Горло у него горело. Тело болело. Он открыл глаза. Они слезились и болели, будто их высушил дым.

Над ним нависали деревья. Небо было таким ясным, что Чуну видел мигающие в сумеречном небе звезды. Забавно, раньше он их не замечал. Он так сосредоточился на своей миссии. Но вечер стоял на удивление прекрасный.

Когда он повернул голову, к его щеке прилипли листья. Он увидел шаманку, лежащую там, где она упала, а в метре от нее валялся его панмани, все еще не тронутый.

– Чуну, – раздался голос Сомин.

Он сел и посмотрел на обугленную землю вокруг себя – идеальный круг с тускло мерцающими угольками. От почерневшей земли, как пар, поднимался дым. А рядом с ним лежала груда обгоревших одежд. Больше ничего от сансина не осталось.

Сомин сидела рядом с ним, на ее рубашке засыхала кровь.

– Сомин-а. – Чуну протянул к ней руку. – Ты ранена? Огонь тебя не задел?

Она покачала головой, отталкивая его руки.

– Я в порядке. Но Джихун… – Ее голос стал хриплым, и она отвернулась.

Чуну проследил за ее взглядом. Миён держала на руках потерявшего сознание Джихуна, а по его рубашке расползалось свежее пятно крови.

61

– Мы должны что-то сделать, – сказала Миён, пытаясь остановить кровотечение.

– Нужно отвезти его в больницу, – предложила Сомин.

Чуну, прихрамывая, подошел.

– Дай мне посмотреть. – Он покачал головой. – Рана недостаточно глубока, чтобы убить его. Но его тело ослабло из-за того, что в нем жила душа Синхе.

– Что это значит? – спросила Сомин.

– Это значит, что, если вы не выгоните меня из этого человека, он умрет, – прохрипела Синхе.

– Лучше не пытайся говорить, – перебил Чуну. – Побереги силы.

– Поверь мне, я именно это и пытаюсь делать, а вот вы все пихаете меня и ворочаете, и мне от этого больно.

Миён подвинулась, чтобы Синхе села самостоятельно.

– Что мы будем делать?

– Мы должны вытащить Синхе. От присутствия двух душ в теле Джихун ослабел точно так же, как тогда, когда внутри его была бусина. Из-за этого он не может сейчас исцелиться.

– И как нам вытащить ее без сансина? – Сомин яростно вытирала струящиеся по лицу слезы.

– Ты знаешь, что надо делать, – сказал Чуну.

Сомин повернулась к нему в смятении. Затем переменилась в лице.

– Нет. Это не вариант.

Ее возражения согрели душу Чуну. Однако и обеспокоили тоже. Он никогда не думал, что сможет умереть, зная, что по нему кто-то будет скорбеть. Но он понял, что не хочет для Сомин этой судьбы. Не хочет, чтобы она грустила из-за него.

– Это к лучшему, – проговорил Чуну, стараясь, чтобы его голос звучал легко и убедительно. – Я всегда все портил, а другие теперь расплачиваются за это.

– Нет, – повторила Сомин. – Я не могу тебя отпустить. Не так скоро.

– Может быть, мы встретимся в следующей жизни, – тихо сказал Чуну.

– Я не хочу ждать так долго.

– Я сделаю все, чтобы оно того стоило. Обещаю. – Чуну улыбнулся. – В следующей жизни я изо всех сил буду стараться стать человеком, достойным тебя.

Сомин покачала головой, но ничего не сказала; вместо этого она крепко обняла Чуну. Он боялся, что если она не отпустит, то у него не хватит мужества сделать то, что нужно было сделать.

– Просто будь самим собой, ты уже достоин.

Теперь Чуну почувствовал, как на глаза навернулись жгучие слезы, но он сдержал их. Он знал, что, если она увидит, как он плачет, ей будет только больнее.

– Знай я, что ты начнешь говорить такие приятные вещи, я бы с радостью пожертвовал своей душой раньше.

Сомин подавилась смешком:

– Конечно, ты не мог не сказать сейчас какую-нибудь нелепицу.

– Будь умницей. – Наклонившись, Чуну нежно поцеловал ее и почувствовал на губах соленый привкус ее слез.

Она отодвинулась всего на сантиметр, так что их разделяло всего одно дыхание, и сказала:

– Не указывай мне, что делать, Чин Чуну.

Его смех вышел низким, сдавленным. Затем Чуну наконец отпустил Сомин, и после минуты напряженного колебания она тоже отшагнула.

– Ладно, сначала самое главное. Давайте призовем бусину.

– Чуну, я не могу… – начала Миён, но Чуну покачал головой.

– Это не подлежит обсуждению, я уже все решил.

– Мне кажется, что это неправильно.

Чуну рассмеялся:

– Ну, что бы я ни делал, тебе это никогда не нравилось.

– Прекрати. Я правда не думаю, что тебе стоит это делать. Мы найдем другой способ.

– У Джихуна нет времени ждать. Это из-за меня ты потеряла мать. Я не хочу, чтобы из-за меня ты потеряла еще и парня.

– Это случилось не из-за тебя. Я никогда по-настоящему так не считала. Я просто все время злилась, а ты оказался легкой мишенью. И моя мать… – Миён прервалась, чтобы глубоко вздохнуть. – Моя мать сделала собственный выбор. Это не твоя вина.

Чуну печально улыбнулся:

– Спасибо тебе за это. Но ты не единственный человек, которого я обидел в этой жизни. Я прожил ее с позором, и теперь пришла пора расплачиваться. И это – моя цена.

Он протянул посох:

– Хватайся за ручку.

Миён мгновение колебалась, прежде чем повиноваться.

– Теперь подумай о своей бусинке. Подумай о том, как она выглядит, какой она формы. Четко представь ее в своем сознании.

Миён зажмурила глаза.

Сначала ничего не происходило. Чуну даже задался вопросом, не потерял ли он умение пользоваться дубинкой. Возможно, он не заслуживал ее после того, как гнушался ее большую часть своей жизни. Но потом панмани, казалось, потеплел. Через него будто прошел слабый поток энергии. И воздух рядом с Миён задрожал.

Он сгущался, словно на пространство вокруг наслаивали пленку. Затем застыл и начал меняться, пока не обрел форму.

– Я думала, что она маленькая, – прошептала Сомин позади них. Она высказала вслух мысли Чуну. Бусина должна быть размером с крупную жемчужину. Что бы здесь ни формировалось, оно было размером с человека или зверя.

В воздухе образовались голова и тело, которые медленно наливались цветом. Пока не сформировались до конца. Пока не превратились в Йену.

– Дочь. – Ее голос звучал словно тысяча шепотов, сливающихся в один. – Ты сделала это. Ты снова нашла меня.

62

На дрожащих ногах Миён поднялась. Ей столько всего хотелось в этот момент. Плакать от ярости, от страха, от счастья. Хотелось обхватить руками эту штуку с лицом матери, хотя она знала, что на самом деле это не ее мать – по крайней мере не вся она.

– Омма, – проговорила Миён дрожащим голосом. – Мне так жаль. Но ты не можешь остаться.

Красивые брови Йены нахмурились.

– О чем ты говоришь, дочь?

Миён покачала головой:

– Тебе здесь не место. Больше нет. И удерживать тебя здесь эгоистично.

– А что, если я не хочу уходить?

– Будь осторожна, – прошептал Чуну Миён, встав рядом с ней.

Миён кивнула, и ее лицо окаменело.

– Ты не можешь остаться, – повторила она матери. – Ты должна двигаться дальше. Ты должна вернуть мне мою бусину и уйти.

– Бусину? – Йена развела руками.

Миён могла бы поклясться, что секунду назад они были пусты, но теперь в ее левой ладони лежала светящаяся жемчужина.

– Это она? – выдохнула Сомин, уставившись на бусину. Как будто она никогда раньше не видела ничего настолько мощного. И конечно, не видела. Это было удивительное зрелище. Душа кумихо.

– Пожалуйста, верни ее, – попросила Миён.

– Нет. – Йена сжала руку.

– Что? – удивилась Миён.

– Она не должна быть у тебя. – Йена нахмурилась еще сильнее.

Ее слова резанули Миён по сердцу: она всегда боялась, что мать сочтет ее недостойной, чтобы зваться кумихо.

– Это моя бусина, мама. Она мне нужна.

– Нет. – Йена отступила назад.

– Если ты не отдашь ей бусину, то с твоей дочерью может случиться что-то плохое, – предупредил Чуну.

Глаза Йены метнулись к нему, острые и злые. Она зарычала и отступила еще на шаг.

– Ты мне не союзник. Ты предал меня.

– Да, ты права, – согласился Чуну. – Верность никогда не была моей сильной стороной. Но сейчас я пытаюсь помочь твоей дочери. Разве не этого ты всегда хотела?

Это остановило Йену. Ее взгляд метнулся обратно к Миён, и ее глаза снова смягчились.

– Дочь. Я хочу, чтобы ты жила.

– Тогда, пожалуйста, верни мне мою бусину. – Миён протянула руку.

Йена потянулась ей навстречу.

– Пожалуйста, омма, – прошептала Миён, поймав взгляд матери. – Она нужна мне.

Йена уставилась на Миён немигающим взглядом. Миён стояла неподвижно, вытянув руки, в то время как ее мать двигалась к ней рывками.

Она была так близко. Миён почти чувствовала пульс бусинки. Та звала ее, желая воссоединиться. Взгляд Миён скользнул к бусине. Она светилась. Так ярко, что Миён больше никуда не могла смотреть. Она нуждалась в ней. Она не представляла, как сумела так долго прожить с ней в разлуке.

Сзади раздался громкий крик. Звук вырвал Миён из ее экстаза перед слиянием со своей душой. Она увидела, как Синхе, морщась от боли, согнулась пополам на боку.

Миён обернулась обратно и увидела, что Йена пристально смотрит на Синхе.

– Омма, нет, просто смотри на меня, – взмолилась Миён. – Верни мне мою бусину.

– Нет, – прорычала Йена. – У тебя ее не должно быть. – И она повернулась, снова превращаясь в ничто.

– Мама! – крикнула Миён. Она повернулась по кругу, ища Йену. Затем подняла отчаявшийся взгляд на Чуну: – Она ушла.

63

– Мама! – снова крикнула Миен.

Но Йена не вернулась. Что теперь делать?

– Омма! – Она закричала так громко, что эхо отразилось от скал.

– Это не сработает, – сказала Синхе.

– Откуда ты знаешь? – спросила Миён, изучая бледное лицо, которое должно было принадлежать Джихуну.

– Как тот, кто долгое время существовал как дух, – выдохнула Синхе, – я могу точно сказать, что крики не заставят ее вернуться.

– Тогда что заставит? – спросила Сомин.

– Ты должна дать ей повод вернуться, – пояснила Синхе. Она поманила Миён пальцем.

– Что? – Миён шагнула ближе.

– Иди сюда, – подозвала лисица.

– Зачем? – Миён опустилась на колени рядом с Синхе.

– Я собираюсь дать ей повод.

И без всякого предупреждения Синхе бросилась вперед и обхватила руками шею Миён.

Несмотря на ранение, Синхе держала крепко. Миён судорожно боролась, хватая ртом воздух. Но, несмотря на сопротивление, лисица не отпускала ее. Перед глазами у Миён заплясали точки.

– Отпусти! – услышала Миён крик Сомин. Ее потянули чьи-то руки, но хватка Синхе оказалась стальной.

– Духи реагируют только на сильные эмоции. – сказала Синхе, сжимая крепче. Миён чувствовала каждый палец, что впивался ей в горло. – Страх. Гнев. И потеря. Подвергни опасности того, кого она любит больше всего, и она отреагирует.

Мир начал вращаться. Яркие огни вспыхнули перед глазами Миён. И как раз в тот момент, когда она почувствовала, что вот-вот потеряет сознание, холод пробежал по ее коже.

В ушах у нее стоял рев. Неужели это кровь пыталась прилить к ее лишенному кислорода мозгу? Нет, это был вой.

«Остановись!» – разнесся эхом вокруг них голос Йены эхом. И Миён наконец освободилась из захвата Синхе. Она упала на спину. И падала. И падала. Пока ее не окружила тьма.

Она попыталась ухватиться за что-нибудь, но ее руки были такими тяжелыми, что она не могла их поднять. Наконец она перестала падать. Нет, она никуда не приземлилась. Ощущение падения просто прекратилось.

– Эй? – позвала Миён, и ее голос эхом отдавался в пустоте. – Эй? Кто-нибудь меня слышит? Сомин? Чуну?

По-прежнему ничего. Потом она услышала шаги. Обернувшись, Миен увидела, как из темноты вынырнул лес. Деревья и ветви извивались и тянулись вокруг нее, пока не превратились в знакомое место из ее снов.

– Мама? – прошептала она.

– Миён-а. – Йена стояла перед ней. И впервые за долгое время она казалась… настоящей.

– Омма, это правда ты? – спросила Миён.

– Я не знаю, как уйти, – призналась Йена. – Я не знаю, смогу ли.

– Ты сможешь, – уверила ее Миён. – Это из-за меня ты все еще здесь. Я не отпускала тебя, потому что боялась потерять. Я была эгоисткой.

– Нет, дочь. Это я построила вокруг тебя клетку, в которой ты могла положиться только на меня. Я сожалею об этом.

Миён не была уверена, насколько правдивы эти слова, но что-то в ее сердце подсказывало, что это действительно говорила Йена, а не ее искаженный призрак.

– Ты делала все, что могла, – сказала Миён. – И ты сделала меня сильной. Достаточно сильной, чтобы я смогла выжить без тебя. Теперь я понимаю это. Я могу отпустить тебя.

Йена кивнула с легкой улыбкой на губах.

– Пожалуйста, могу я увидеть свою бусину?

И на этот раз, когда Йена достала ее, она протянула ее дочери:

– Ты должна сделать выбор сейчас.

Взяв бусину в руку, Миён закрыла глаза. Она ощутила пульс. Она почувствовала притяжение. Было бы так легко снова воссоединиться с ней. Но она также ощутила голод. Он растекался по ее венам, желая поглотить ее. Он хотел соединить ее с луной, чтобы дать ей силу и вместе с тем заточить ее.

А Миён знала, что не хочет такой жизни.

Теперь, когда бусина оказалась у нее в руках, она чувствовала свою связь с ней. И, когда Миён представила себе эту связь, появилась золотая нить, соединяющая ее с бусинкой. Она взяла ее в руки. Нить выглядела тонкой, но натянулась туго и крепко, как сталь. Миён дернула за нее и почувствовала укол боли. Она потянула снова, и боль усилилась, как огонь, поднимающийся вверх, чтобы охватить, наполнить ее тело.

Она дернула в последний раз – и закричала. Когда нить наконец оборвалась, ей показалось, что тысяча ножей вонзились в ее кожу. И она почувствовала, как бусинка растворилась, превратившись в пыль у нее на ладони. Ее тело онемело, энергия иссякла. Сила вытекала из Миён, пока она не почувствовала себя опустошенной. Пока она не перестала чувствовать что-либо.

64

Чуну уставился на неподвижное тело Миён. Она не просыпалась, сколько Сомин ни трясла ее и ни звала по имени.

Рядом с ним Синхе застонала от боли:

– Чуну.

Она была бледная и вся в поту. Опустившись на колени рядом с ней, он положил руку ей на лоб.

– Ты вся горишь.

– Это тело слишком слабое, – сказала она. – Я чувствую, как оно ломается.

– Что произойдет, если он умрет, а ты все еще будешь внутри его? – спросил Чуну.

– Я не знаю. Но я чувствую, как тьма тянет меня вниз. Я чувствую, как угасаю.

– Отпусти его. Пожалуйста, Синхе. Или вы оба умрете.

Она покачала головой, затем поморщилась, как будто даже легкое движение причинило ей боль.

– Не могу. Я как будто приросла к этому телу. Не могу отпустить его сама.

– Сомин-а, – позвал Чуну напряженным от волнения голосом.

Сомин ничего не ответила. Она все еще пыталась привести в чувство Миён.

– Сомин, пожалуйста.

Возможно, именно отчаяние в его голосе наконец заставило Сомин поднять глаза. Она подобралась к ним и опустилась на колени рядом с Синхе.

– Ты в порядке?

Но, когда Сомин протянула руку, Синхе отпрянула.

– У нас не так много времени, – привлек Чуну внимание Сомин. – Нам нужно вытащить душу Синхе из Джихуна, чтобы его тело могло снова набраться сил.

– Но это означает… – Она замолчала, как будто не могла произнести эти слова. – Должен быть какой-то другой способ.

– Нет, и у нас нет времени на обсуждения, – возразил Чуну.

– Тебе не нужно этого делать, – взмолилась она. – Пожалуйста, я не хочу, чтобы ты это делал.

Чуну крепко прижал Сомин к себе, и ее рыдания сотрясли их обоих.

– Я не могу позволить тебе потерять Джихуна. Он слишком важен для тебя. А еще он невиновен. Он не заслуживает ничего этого.

Сомин крепко схватила его за плечи:

– Ты тоже был невиновен. Ты тоже никогда не выбирал того, что с тобой случилось!

– Даже если когда-то я был невиновен, теперь все иначе.

– Это не значит, что ты заслуживаешь смерти, – всхлипнула Сомин.

– Может, и нет, но она сейчас необходима.

Сомин обхватила ладонями его лицо, ее глаза изучали его, сверлили, как будто могли видеть все внутри его.

– Ты кое в чем ошибся.

– Сомневаюсь. Обычно я не ошибаюсь.

– Ты говорил, что сломлен. Ты говорил, что тебя нельзя исправить. Но тебя не нужно исправлять. Ты хороший человек, Чин Чуну.

– Я не человек, Ли Сомин.

Она бросила на него сердитый взгляд:

– Сейчас не время для шуток.

– А я думаю, что сейчас лучшее время для шуток. Зачем быть угрюмым занудой, когда я вот-вот умру?

Чуну ухмыльнулся своей дьявольски беззаботной улыбкой. Он не хотел, чтобы Сомин запомнила его отчаявшимся. Возможно, это было эгоистично, но он хотел, чтобы она вспоминала его с радостью.

Он ничего не желал так, как остаться с Сомин. Но он не мог. У него не было даже нескольких минут на то, чтобы показать, как много она для него значит. Не хватало времени. Даже если бы он прожил еще сто лет, ему бы все равно не хватило времени. Поэтому он прижался губами к ее губам. Пытаясь вложить в поцелуй каждую частичку своего сердца. Пытаясь показать ей, что, даже если его дух покинет эту землю, часть его останется здесь, с ней.

Наконец, отстранившись от Сомин, он повернулся к Синхе.

– Мы собираемся разорвать твою связь с этим телом, – объяснил Чуну. – Если ты попытаешься задержаться в нем, я не знаю, что с вами обоими станется. Но меня ты этим не накажешь: к тому моменту меня здесь уже не будет и оплакивать его я не смогу.

Синхе нахмурилась, затем кивнула.

– Я отпущу его. Мне больше нет нужды оставаться здесь. Сансин мертв. Ты будешь мертв. Я не боюсь уйти в иной мир.

Чуну не был уверен, может ли он доверять Синхе на слово. Но других вариантов у него не было, как и времени препираться. Поэтому он помог ей сесть.

– Теперь я вижу, – прошептала Синхе ему на ухо.

– Что ты видишь? – спросил Чуну.

Отстранившись, она так внимательно его осмотрела, что он задумался: что она в нем искала?

– Я вижу, что чувства между нами не были той любовью, которой, как я полагала, они являлись.

– У нас нет на это времени.

Она зажмурилась, пытаясь заглушить боль.

– Ты готов пожертвовать всем ради этой девушки. Мы же только притворялись, что готовы всем пожертвовать. Я бы отказалась от своей бессмертной жизни, а ты бы отказался от своей семьи. Но на самом деле ни то ни другое не имело для нас особого значения. Вот поэтому мы с тобой были глупцами. Да и не только из-за этого – из-за много чего еще.

Чуну кивнул, подтверждая правдивость ее слов.

– Прости меня, – извинился он. – Я любил тебя, потому что благодаря тебе забывал, какую жалкую влачил жизнь. И я хвастал тобой перед семьей, как заработанным трофеем. Это было эгоистично с моей стороны.

Внутренний конфликт Синхе проявился в морщине на лбу Джихуна, который теперь был таким потным, что волосы прилипли к коже.

– А я наслаждалась тем фактом, что была единственной, кто мог сделать тебя счастливым. Но, думаю, я всегда знала, что просто была единственной, кому ты позволял делать тебя счастливым.

– Ты права.

– Я рада, – сказала лисица, – что теперь мы наконец-то можем быть честны друг с другом.

– Надеюсь, что однажды наши души тоже смогут простить друг друга.

Синхе кивнула.

Чуну повернулся к Сомин и вытащил нож, который она прятала за поясом.

– Целься в сердце, как тогда с тем токкэби. Это проще всего.

– Проще всего? – Сомин задохнулась. – В этом нет ничего простого. Я не могу этого сделать.

Когда она взяла нож, он накрыл ее ладони своими, как будто они молились вместе.

– Я бы хотел, чтобы эта участь выпала не тебе. Но больше никого нет.

Слезы беззвучно катились по ее щекам. Но лицо ее было воинственным, как будто Сомин готова была сжечь весь мир дотла, чтобы получить желаемое. Именно этот взгляд привлек к ней внимание Чуну. Именно этот взгляд заставил его влюбиться.

– Ты нужна Джихуну, – сказал он.

Сомин глубоко вздохнула, затем кивнула.

Чуну протянул руки к Синхе.

– Сделай это, – велел он Сомин.

– Я не могу, – прошептала она.

– Ты должна.

Синхе крепко сжала руки Чуну. Ее глаза закатились, а тело задрожало в конвульсиях. Все мышцы напряглись в агонии.

– Сделай это, – повторил Чуну, подхватывая бьющееся тело Синхе. – Сомин, сделай это.

Он услышал, как она всхлипнула у него за спиной. Почувствовал кончик лезвия между лопатками. Закрыл глаза. Крепко прижал к себе Синхе.

Лезвие пронзило его кожу. Чуну прикусил губу, чтобы сдержать крик.

«Быстрее, – взмолился он. – Закончи все прежде, чем я попрошу тебя остановиться». Он хотел быть благородным. Хотел пасть храброй смертью. Он прожил грязную, трусливую жизнь. Эгоистичную жизнь. И он знал, что никогда не сможет стереть столетия позора. Но по крайней мере он мог совершить один храбрый поступок. Один бескорыстный поступок в качестве последнего знака препинания в его постыдной жизни. И он хотел умереть, зная, что искупил свои грехи. Зная, что в нем по-прежнему есть что-то, что может любить и быть любимым.

Все его тело содрогнулось, зубы застучали так сильно, что он подумал, что сейчас откусит себе язык.

Почувствовав, как лезвие глубже вонзилось в его плоть, Чуну попытался расслабиться. Он почти ощущал, как его душа освобождается. Он практически чувствовал, как разваливается на части. И он обрадовался этому. Чуну крепко держал Синхе, лежащую без сознания. И когда он подумал, что его тело вот-вот поглотит пламя агонии, его накрыла холодная рука. Похожая лед. Похожая на смерть.

Острие лезвия пронзило его, и Чуну, закричав, распахнул глаза.

Рядом с ним на коленях стояла Йена. Ее тело выглядело настолько плотным, что он почти решил, будто она вернулась к жизни. Но ее ладони, державшие его и Синхе за руки, были слишком холодными, чтобы принадлежать кому-то живому.

Чуну понял, что все вокруг было холодным. Воздух вокруг него стал неподвижным и тяжелым. Мир подернулся дымкой; горы выглядели выщелоченными и безжизненными. Чуну все еще держал Синхе за руки, только теперь она сидела перед ним в том виде, в каком он ее помнил. Красивая девушка с длинными волосами цвета черного дерева и светлой фарфоровой кожей. Она растерянно моргнула и подняла руку, чтобы взглянуть на свои тонкие пальцы. Они все еще были на горе, но на них как будто был направлен прожектор – свет освещал всего три метра вокруг них, а за его пределами лежало темное пространство. Что крылось там, во тьме, Чуну не знал.

– Сомин! Миён! – позвал Чуну; его голос звучал искаженно, как будто он находился под водой.

– Не думаю, что они здесь, – таким же искаженным голосом ответила Синхе.

– Где это мы?

– Вы находитесь в Срединном мире.

Из темноты вышел Хёк, вокруг которого танцевали тени. В этом странном размытом мире он выглядел почти живым в своем черном наряде. Но теперь вместо костюма, который он носил последнее время, на нем был традиционный черный ханбок, распространенный во времена Чосона, и черный кат [48] – высокая шляпа, которую Чуну тоже носил в свое время, лет сто назад. Ее широкие поля затеняли глаза Хёка, но они, казалось, светились, наблюдая за Чуну и Синхе.

– Итак, ты решил пожертвовать своей душой, чтобы доставить Синхе в подземный мир, – заговорил Хёк угрюмо. Как будто он скорбел.

– Да. – Раздавшийся голос не принадлежал ни Чуну, ни Синхе. Он принадлежал Йене. Ее лицо было безмятежно, глаза ясны. Она походила не на сумасшедшего квисина, появившегося на горе, но на прежнюю себя – спокойную и прекрасную даже после смерти.

– Что ты делаешь? – выдохнул Чуну. В этом месте было трудно дышать. А еще казалось, что ему и не нужно было этого делать. Духам не нужен воздух.

– Даю своей дочери то, что ей нужно.

– Я не понимаю, – сказал Чуну.

Йена не ответила. Вместо этого она протянула руку Синхе, которая посмотрела на Чуну в замешательстве, прежде чем принять предложенную ладонь Йены. Они встали вместе, и Хёк подошел к ним.

– Подожди, что происходит? – заволновался Чуну. – Я думал, что должен умереть, чтобы Синхе покинула тело Джихуна.

– Для того чтобы освободить душу Синхе из тела Джихуна, должна быть принесена в жертву бессмертная душа. Энергия этой жертвы освободит ее душу. Поскольку душа Йены все еще была привязана к царству смертных, ее жертвы достаточно, чтобы разорвать связь между душой Синхе и телом Джихуна.

– Тогда что мне теперь делать? – спросил Чуну. – Если я здесь, значит, я тоже умер?

– Нет, ты лишь оказался на грани смерти, – пояснил Хёк. – Если есть кто-то, кто хочет удержать тебя в том мире, тогда ты можешь вернуться туда, откуда пришел.

Жнец указал на окружавшие их тени, и Чуну понял, что Хёк хочет, чтобы он ступил в это неизвестное место.

– Как мне вернуться?

– Если она не отпустит тебя, то ты найдешь дорогу.

Чуну хотел задать еще вопросы, но Хёк взял Йену и Синхе за соединенные руки. Он повел их в тень, и вскоре они растворились в темноте.

Теперь Чуну остался наедине с угнетающей тишиной. Он вгляделся в темноту, прежде чем протянуть руку. Его ладонь поглотили тени, и он отдернул ее, чтобы убедиться, что она все еще цела. Рука была на месте.

– Эй? – позвал он, но ничто не отозвалось эхом, даже его собственный голос. – Э-эй? – попытался он крикнуть еще раз. И на этот раз Чуну показалось, что он что-то услышал. – Кто-нибудь меня слышит? Есть здесь кто-нибудь?

И тогда он заметил движение в темноте. В окружавшей его пустоте что-то появилось. Двинулось. Подошло ближе. А потом Чуну увидел мужчину. Под его темной кепкой проглядывались волосы с проседью. Но его лицо было моложе, чем ожидал Чуну. Это был молодой мужчина с исхудавшим лицом, изуродованным болезнью. И все же что-то блеснуло в его взгляде. И Чуну узнал форму его глаз.

– Вы отец Сомин.

– Я пришел отвести тебя к ней. – Он протянул Чуну руку. – Она не хочет отпускать тебя. Она ждет тебя.

Чуну кивнул и шагнул в темноту вслед за отцом Сомин.

65

Сомин не могла отпустить его, даже когда Миён позвала ее по имени. Даже когда она услышала, как Джихун застонал и пришел в сознание. Даже когда друзья сказали ей, что не могут нащупать пульс. Что они должны оставить тело Чуну. Она не отпускала его.

– Сомин-а, – настаивала Миён. – Мы должны отвезти Джихуна к врачу. Надо убедиться, что с ним все в порядке.

На этих слова Сомин наконец посмотрела на своего друга. Джихун тяжело прислонился к валуну. Кровотечение остановилось, но он выглядел ужасно – у него было изможденное лицо, глаза налились кровью. Сомин знала, что они не могут остаться. Знала, что надо уходить. Но она не могла заставить себя отпустить Чуну. Он выглядел так, словно просто уснул. Крови не было, когда лезвие вошло в него, и не было, когда она вытащила его. Так что Сомин почти убедила себя, что Чуну спит.

– Он не превратился в пыль, как тот, другой токкэби. Значит, что он все еще жив, – утверждала Сомин. Она спорила по этому поводу почти полчаса. Пока восходила луна. Пока вокруг сгущалась ночь.

Она обняла Чуну, надеясь найти способ попрощаться. Но вместо этого она просто шептала его имя, тихо всхлипывая, и сжимала его все крепче.

– Чуну. Чуну.

Сомин-а.

Ее имя защекотало ей ухо. Знакомый голос. Вспомнившиеся ей волосы с проседью. Проблеск глаз, обрамленных морщинками улыбки.

– Папа? – прошептала она.

Моя доченька. Будь счастлива.

– Сомин-а. – На этот раз голос раздался возле ее шеи.

Дрожь надежды пробежала по телу Сомин. Но она не давала слезам пролиться, пока не отстранилась и не увидела, как Чуну, моргая, смотрит на нее.

– Ты не отпустила меня, – сказал он.

66

Сомин не знала, что с собой поделать. Прошла неделя с тех пор, как они вернулись с горы. Неделя, которую Джихуну пришлось провести в больнице, несмотря на все его возражения. Сомин и Миён придумали для ее матери ужасное оправдание, мол, они отправились в поход, и Джихун упал, чуть не наколовшись на ветку дерева.

Никто не стал упоминать, что Джихун в жизни бы не отправился в поход.

Миён тоже выздоравливала, набиралась сил и все больше походила на девушку, которую Сомин впервые встретила почти год назад. А Чуну… Она не видела Чуну с тех пор, как они вернулись в Сеул. Сомин приходила к нему домой по меньшей мере дюжину раз за последние семь дней. И в конце концов перестала, потому что было слишком больно чувствовать себя отверженной каждый раз, когда его дверь оставалась закрытой.

В середине августа, когда закончились каникулы, она попыталась отвлечь себя учебой. Но сегодня было воскресенье, и она застряла дома наедине со своими мрачными мыслями.

– Знаешь, если ты станешь хоть немного поднимать ноги, то и шаркать так ужасно не будешь, – посоветовал Джихун с дивана, когда Сомин вышла из кухни.

– Знаешь, ты тут не постоянный жилец, и я с радостью переселю тебя на балкон, – огрызнулась Сомин.

– Я ненавижу унылую Сомин. Она такая злая.

Джихун надулся и продолжил щелкать каналы на телевизоре. Он остановился на дораме, выходившей по выходным, – слезливой, с мелодраматичным сюжетом, множеством пощечин и стаканами воды, летящими в лица.

– Поверить не могу, что ты это смотришь.

Сомин плюхнулась на диван рядом с ним. Она еще не переодела пижаму, хотя был почти полдень. Просто не видела в этом смысла.

– Меня на них Миён подсадила. Ей нравятся дорамы.

– Где она? Вы двое не отлипали друг от друга последние дни.

– Ушла на могилу матери. Сказала, что хочет сходить туда одна.

Сомин кивнула. Она знала, как необходимо одиночество в подобных случаях. Иногда она приходила к отцу в колумбарий одна. Матери она об этом не рассказывала: не знала, расстроится ли та, узнав, как часто Сомин туда наведывается.

Она ходила к нему и на этой неделе. В тот день на горе Сомин почувствовала присутствие отца. И почему-то она была уверена, что это отец помог ей вернуть Чуну.

– Ты вообще видел Чуну? – поинтересовалась она. Ее бесило, что этот вопрос прозвучал так жалко.

– Нет, – ответил Джихун. – Но, когда он будет готов, я уверен: он с нами свяжется.

– Что-то я в этом сомневаюсь, – откликнулась Сомин.

– Ты ему небезразлична. – Джихун стиснул зубы, как будто эти слова дались ему неохотно. – Даже я это вижу. Он сделал то, что сделал, не только ради меня. Он сделал это из-за своих чувств к тебе. А они так просто не исчезают.

– Он прожил дюжину жизней; может быть, любовь значит для него что-то иное.

Джихун пожал плечами.

– Может быть, – признал он. – Но я не думаю, что тебе следует сдаваться и отказываться от него.

– Не знаю, по-моему, я не могу похвастаться твоим раздражающим упорством, – подколола его Сомин. – Если кто-то не хочет, чтобы я была рядом, я быстро понимаю намек.

– Это не та Ли Сомин, которую я знаю, – нахмурился Джихун. – Ты никогда не сдаешься так просто.

– Даже я иногда устаю. Не могу же я бороться за душу каждого.

– Извини, – сказал Джихун.

– Почему? Это не твоя вина.

– А я думаю, что моя. В конце концов, последние пятнадцать лет ты боролась именно за мою душу. И, по-моему, тебе пора остановиться.

– Что? – Сердце Сомин дрогнуло. Подступила тошнота. – Я не понимаю.

– Сомин-а, – тихо проговорил Джихун. – Почему ты солгала мне о том, что не помнишь своего отца?

– Потому что я не хотела причинять тебе боль, – медленно сказала Сомин. Она не знала, хочет ли поднимать эту тему, но, с другой стороны, она определенно устала от секретов.

– Почему ты думала, что это причинит мне боль?

– Потому что твой отец был таким ужасным. Мне казалось, если я буду вспоминать при тебе, каким хорошим и любящим был мой папа, ты посчитаешь, что я хвастаюсь. Но я действительно помню его. И скучаю по нему каждый день. – Слезы потекли по ее щекам, обжигая кожу.

– Сомин-а, извини, что меня в тот день не было рядом.

– Ты не виноват.

– Что ж, кто бы ни был виноват, сейчас я здесь. А Чуну был прав.

– Ух ты. – Сомин сдавлено усмехнулась. – Ад, должно быть, замерз, раз ты так говоришь.

– Ну, этот токкэби так много болтает, что статистически он должен хотя бы пару раз сказать что-то стоящее.

Сомин снова рассмеялась и вытерла последние слезы.

– В чем он был прав?

– Ты должна перестать отодвигать собственные чувства на задний план ради того, чтобы оберегать других. Мне это не нужно. Твоей маме это не нужно. И Миён тоже не нужно.

– Я просто… не хочу тратить время впустую.

– Почему жить своей жизнью значит тратить время впустую? – Джихун нахмурился.

– Когда мой отец был жив, я не ценила его так, как он того заслуживал. А потом он ушел. Мне кажется, я никогда не понимала, насколько он был для меня важен, пока не лишилась его. И я не хочу больше упускать шанс провести как можно больше времени с людьми, которых люблю.

– О, Сомин. – Джихун наклонился вперед и заключил ее в объятия. Ей хотелось оттолкнуть его, она чувствовала себя неловко из-за пролившихся с ее губ слов. Как испуганный ребенок. Но Сомин больше не могла это скрывать. Словно весь страх, пережитый этим летом, прорвался сквозь скрывавшие его стены.

Она вылезла из объятий Джихуна и отвернулась.

– Я не знаю, откуда берется это беспокойство. Оно всегда жило где-то внутри меня.

Джихун кивнул.

– Даже когда меня бросили родители, я знал, что они все еще живы. Знал, что они не совсем исчезли из моей жизни, как бы сильно так ни казалось. Но теперь… когда умерла хальмони, когда отца действительно больше нет…

Сомин подняла на него полные ужаса глаза. Она не собиралась бередить эти раны.

Она хотела было сказать, что им необязательно говорить об этом прямо сейчас.

Но Джихун увидел выражение ее лица и положил руку ей на плечо, успокаивая ее, хотя ему самому на глаза навернулись слезы.

– Кажется, я понял, – сказал он. – Я каждый день жалею, что не осознал вовремя, как много сделала для меня хальмони. И я каждый день жалею, что не успел сказать ей, как я горжусь тем, что меня вырастила именно она. Наверное, я тоже немного этого боюсь, боюсь потерять тебя. Потому что я тоже тебя сильно люблю.

Это была последняя капля. Слезы, которые Сомин сдерживала все это время, хлынули наружу.

Она наклонилась к нему, и они обнялись.

– Но, – проговорил он ей в волосы, – я также доверяю тебе. И я знаю, что если ты все-таки уйдешь, то когда-нибудь обязательно вернешься.

Сомин в замешательстве отстранилась:

– Я никогда не говорила, что хочу уйти.

– Я твой лучший друг, – сказал Джихун. – Ты думаешь, я не знаю, что ты хочешь уехать, как только мы окончим школу?

– Не навсегда, – быстро сказала Сомин, как будто ей нужно было защитить эту свою тайную мечту.

– Я знаю. – Джихун ободряюще кивнул. – И думаю, тебе следует рассказать об этом матери.

– Сейчас не самое подходящее время. – Сомин почувствовала нервный трепет в животе при одной только мысли об этом.

– Если ты так и будешь откладывать, то никогда ей не скажешь.

– А если она расстроится?

– Ты и раньше ссорилась с матерью, – напомнил Джихун.

– Я просто не знаю, как ее оставить, – сказала Сомин. – А что, если я уеду, а с ней что-нибудь случится?

– А что, если ты останешься и начнешь на нее обижаться? – парировал Джихун.

Сомин надулась, потому что в его словах была определенная логика.

– Поговори с ней, – сказал Джихун. – Не создавай поводов для сожалений.

– Ишь ты, раскомандовался, – подивилась Сомин. – Не могу сказать, что мне это нравится…

Джихун рассмеялся:

– Я люблю тебя, Ли Сомин.

– Я знаю, – откликнулась она.

– Ты должна была сказать это в ответ. – Джихун захлопал ресницами.

– Не хочу. Ты ведешь себя просто нелепо.

– И ты меня за это любишь, – подмигнул Джихун.

– Да. – Сомин вздохнула. – Наверное, я действительно люблю тебя.

67

Чуну уставился на упаковочные коробки. Они прибыли раньше грузчиков, которые должны были появиться только завтра. Может быть, стоит перенести встречу. Он хотел убедиться, что все его хрупкие вещи были подготовлены к транспортировке. Нет, он просто ищет повод задержаться. Он решил уйти, и он уйдет.

Чуну понимал, что причинит Сомин боль, но так будет лучше. Она не принадлежит к его миру. Он всегда знал это. Она могла умереть на той горе, потому что не смогла отпустить его, и он никогда бы себе этого не простил. Чуну любил ее и потому должен был ее отпустить. И, может быть, однажды она поймет, что это к лучшему. А может, не поймет никогда и будет ненавидеть его всю оставшуюся жизнь. Может быть, и это к лучшему.

В прихожую вошла Миён и резко остановилась при виде коробок.

– Что это? – спросила она.

– Хочу собрать огромный картонный домик, – съязвил Чуну. – А на что похоже? Я переезжаю.

– Переезжаешь? – нахмурилась Миён. – Почему?

– Просто чувствую, что пришло время. Думаю, я пробыл здесь слишком долго. Но не волнуйся. Здание принадлежит мне. Можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь.

– О-о, – протянула Миён, понимающе кивнув. – Я поняла. Ты сбегаешь.

– Что? – сказал Чуну, застигнутый врасплох. И удивленный улыбкой, которая появилась на лице Миён. – Я не сбегаю, – возразил он. Но его сердце бешено колотилось, как будто его поймали за чем-то постыдным. – Я всегда таким был. Прихожу куда-нибудь, околачиваюсь, пока мне не станет скучно, и ухожу.

– Только на этот раз тебе не скучно. Ты напуган. – Миён пожала плечами и достала пару туфель из обувного шкафа.

– Разве тебе не нужно в школу? – Чуну нахмурился.

– Сегодня воскресенье, – напомнила Миён.

– Тогда разве ты не должна убивать все силы на сунын? Ты же теперь полностью человек, так веди себя соответственно.

– Ты просто не хочешь слышать от меня, что ты напуган.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – фыркнул Чуну. Но он не мог придумать, как убедить Миён в том, что она ошибалась. Она просто… ошибалась. Больше ему нечего было сказать.

– Я точно знаю, что ты делаешь, потому что первые восемнадцать лет жизни занималась тем же. Убегала от проблем. Или ждала, пока кто-нибудь другой решит их за меня. Но ты забываешь, что однажды я буквально уехала из страны, а мои проблемы остались со мной. Не имеет значения, где ты находишься – твои проблемы все равно здесь. – Миён указала на свою голову.

– Я не… Я имею в виду, это просто не… От чего мне убегать?

– Судя по всему, ты бежишь от того, чего хочешь, потому что считаешь, что заслуживаешь иного.

Чуну нахмурился:

– В твоих словах нет никакого смысла.

Миён наклонилась вперед, так что ее лицо оказалось на одном уровне с лицом Чуну, и произнесла, чеканя каждое слово:

– У тебя есть чувства к людям, которые живут здесь, и ты убегаешь, потому что думаешь, что заслуживаешь одиночества.

– Что? – практически выкрикнул Чуну, отшатнувшись от нее. – Это просто смешно!

– Нет, не смешно. Тебе небезразлична судьба Чханвана. Ты не можешь этого отрицать.

Чуну пожал плечами:

– Может быть. Но он прекрасно справится и без меня.

– Конечно, – согласилась Миён. – Вероятно, все у него будет отлично.

Миён так легко признала, что Чханван в нем не нуждается, что Чуну чуть не обиделся. Но разве не этого он желал? Он хотел иметь возможность уйти, не чувствуя никакой вины.

– Но здесь остается не только Чханван, – продолжила Миён. – Ты говорил, что пытаешься помочь мне, потому что ты у меня в долгу. Кэсори [49].

Чуну поднял брови. Миён так редко ругалась.

– Моя судьба тебя тоже заботит, – сказала она. И это был не вопрос; она казалась такой уверенной в себе. – И должна признать, хоть и нехотя: мне ты тоже, пожалуй, небезразличен. По крайней мере, я рада, что ты не умер, а это уже прогресс.

Чуну фыркнул. У него сдавило горло, и он глухо кашлянул, чтобы прочистить его, но, похоже, это не помогло.

– А еще ты заботишься о Ли Сомин. Ты заботишься о ней больше, чем о самом себе, – проговорила она. – Разве нет?

Чуну криво улыбнулся:

– У тебя в голове явно что-то помутилось, раз ты думаешь, что меня кто-то заботит больше, чем я сам. В этом мире я никого не люблю больше себя.

Лицо Миён скептически скривилось.

– Нет, я на это не куплюсь. Ты говоришь с тем, кто всю свою жизнь лгал всем, включая саму себя. Я вижу вранье насквозь. И ты полон этого вранья до краев.

Улыбка Чуну дрогнула. Обмануть ее было невозможно.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – наконец спросил Чуну, от досады принимаясь расхаживать по комнате. – Я не привык заботиться о людях. Или чтобы на меня кто-то полагался. Я эгоистичный придурок, который в первую очередь думает о своей безопасности и интересах. Я не тот, с кем стоит водить компанию.

– Да, а я раньше каждое полнолуние поглощала человеческую энергию. Люди меняются.

– Я не человек, – упрямо сказал Чуну, скрестив руки на груди.

– Я тоже когда-то им не была. Но это тоже может измениться. – Миён слегка улыбнулась ему. – Давай. Не узнаешь, пока не попробуешь. Считай, что это новое приключение.

Чуну застонал:

– Пожалуй, мне больше нравилось, когда ты игнорировала меня. По крайней мере, тогда ты не заставляла меня решать мои проблемы. А ведь мы могли бы просто быть двумя сломленными людьми, плавать друг вокруг друга в блаженном покое.

– Ага, только я не собираюсь больше этим заниматься. – Миён закатила глаза и потянулась к двери. – Ты хочешь пойти со мной?

– А куда ты идешь? – поинтересовался Чуну.

68

Весь день Сомин ютилась в своей комнатке, пока не убедила себя все-таки поговорить с матерью. Джихун был прав этим утром; она должна что-то сказать, иначе всю жизнь будет сожалеть. И в конце концов Сомин всегда предпочитала сталкиваться с трудностями лицом к лицу. Это был ее излюбленный прием.

Раз уж она сразила сансина, то с собственной матерью точно справится… надеялась она.

Ее мать смотрела какую-то слезную дораму выходного дня, в которой было больше мелодрамы, чем сути. По крайней мере, Сомин они всегда казались именно такими.

Она три минуты посидела на диване, притворяясь, что смотрит сериал, а потом заговорила:

– Омма?

– М-м? – Мать не отрывала взгляда от экрана.

– Как ты смотришь на то, чтобы я поступила в университет не в Сеуле?

– Университет? – Ее мама перевела взгляд на нее. – За пределами Сеула? Например, в Кёнгидо?

Сомин нахмурилась:

– Нет, дальше.

Похоже, ее мать наконец поняла, что Сомин хочет полноценно поговорить, и выключила звук телевизора.

– Ты имеешь в виду за пределами страны?

Сомин поджала губы. Ей послышались нотки неодобрения? Может быть, стоит оставить этот разговор на другой раз. Вот только она не была уверена, когда наберется смелости спросить снова.

Ее мать встала и направилась на кухню, и Сомин забеспокоилась, что расстроила ее. Но та вернулась с папкой. Сев, она положила ее между ними на диван.

Сомин открыла папку и обнаружила кучу смятых брошюр университетов со всего миру. Она выбросила их в начале лета.

– Зачем тебе это?

– Я нашла их некоторое время назад, когда убирала у тебя в комнате, чтобы подселить к нам Джихуна. Я хотела поговорить с тобой, но ты последнее время казалась такой рассеянной. Вижу, теперь ты готова это обсудить.

– Мне даже в голову не приходило, что ты знаешь. – Сомин уставилась на города, изображенные в брошюрах, места, где все казалось таким другим. Таким новым.

– Слушай. Может быть, я немного рассеянна, но я все еще твоя мать. А матери знают, чем занимаются их дети.

Сомин очень надеялась, что нет. Она была уверена: узнай госпожа Мун, чем ее дочь занималась во время летних каникул, у нее случился бы сердечный приступ.

– Почему ты их выбросила? – поинтересовалась ее мама.

– Я просто не знала, стоит ли мне подавать заявление в такие места.

– Почему? Дело в деньгах? У меня все хорошо на работе. Так что не переживай об этом.

– Наверное, я больше переживала о том, как ты отреагируешь, если узнаешь, что я хочу уехать. Я нужна тебе здесь.

Ее мать тяжело вздохнула:

– Сомин-а, думаю, я была плохой матерью.

– Что? – Сомин в жизни не слышала ничего более нелепого. Насмотревшись, как страдают ее друзья, Сомин теперь больше, чем когда-либо, понимала, как ей повезло с матерью. Не все выросли, зная, что их любят так, как любили ее. Ей никогда не приходилось сомневаться в материнской любви.

– Давным-давно надо было с тобой об этом поговорить. – Мать взяла Сомин за руку. – Ты – ребенок в этих отношениях. Не мать. И тебе нужно перестать все время заботиться обо мне.

– Что? – Сомин нахмурилась. С чего она завела об этом разговор?

– Ты в этом году выпускаешься из школы. Я хочу, чтобы ты начала думать о том, чего ты хочешь от жизни.

– Я хочу иметь возможность заботиться о тебе. Мы – команда, ты и я.

Ее мать кивнула:

– Да, мы – команда. Но ты должна понять, что у людей в команде разные роли. Моя роль – быть матерью. Твоя – быть ребенком.

Сомин улыбнулась, хотя и была сбита с толку.

– Мы не обычные мать и дочь. Мы другие. Мы особенные.

Ее мать поморщилась:

– Я так тебе говорила, потому что боялась, что иначе ты увидишь: я понятия не имею, что делаю. И мне жаль, что я слишком сильно полагалась на тебя, когда ты была совсем ребенком. Раньше у меня не было возможности быть для тебя сильной матерью. Но теперь я научилась ею быть.

– Не говори так. – Сомин чуть ли не плакала. – Ты идеальная мать. Ты всегда была такой.

Госпожа Мун заправила волосы Сомин за ухо и приложила ладонь к ее щеке.

– Я не идеал. Но я твоя мать. И тебе нужно выслушать меня. Ты должна делать то, что лучше для тебя. А со мной все будет в порядке. Мать жертвует собой ради ребенка, а не наоборот. Ты понимаешь?

Сомин кивнула, целуя ладонь матери:

– Я люблю тебя, омма.

– Я тоже люблю тебя, доченька. Вот почему я хочу, чтобы отныне ты думала о том, чего ты хочешь для себя. Хорошо?

Сомин кивнула.

– Взглянешь еще разок на брошюры? Подумай, не хочешь ли ты подать заявление в какое-нибудь из этих мест?

Сомин улыбнулась. В одном она точно права: у нее действительно была идеальная мать.

– Конечно, омма. Давай попозже их вместе посмотрим?

69

В лесу было тихо.

Они стояли у дерева мэхва. Миён держала в руках букет лилий. Она не хотела, а может быть, и не могла пока отпустить его.

– Она спасла мою душу, – произнес Чуну.

– Она спасла и мою тоже, – хрипло прошептала Миён.

– Она была хорошим человеком.

Миён вытерла слезы:

– Не нужно мне врать. Я знаю, кем была моя мать. Можешь не притворяться, что она жила добродетелью.

Наконец она положила лилии под табличку, на которой было вырезано одно только имя Йены в иероглифическом написании.

Она приняла верное решение, отпустив Йену. Верное не только для всего мира, но и для ее сердца. И все же это было больно. Как тупой нож, вонзающийся все глубже и глубже в грудь. И боль жила в ней достаточно долго, чтобы теперь перерасти в постоянную тупую пульсацию.

– Послушай, – тихо сказал Чуну. – Мы с Йеной были знакомы очень давно. Достаточно давно, чтобы мне были известны десятки ее имен, которыми она пользовалась до Йены. С твоим появлением она сильно изменилась. – Он сумел привлечь внимание Миён, и она наконец подняла на него глаза. Его губы были поджаты, брови задумчиво нахмурены. – Раньше она была холоднее. И в ней было что-то куда более пугающее.

– Что? – поинтересовалась Миён.

– Ей было все равно. На все вокруг наплевать, – объяснил Чуну. – Но в один прекрасный день она появилась у моей двери – и она была совсем другая. Сказала, что вернулась в город и ей нужно безопасное место. Безопаснее, чем все, что я когда-либо ей предоставлял.

– Хочешь сказать, ты был риелтором моей матери? – удивилась Миён.

– Я нахожу все, что требуется моим клиентам, если только мне не нужно для этого никого калечить или убивать. – Чуну пожал плечами. – Я привык находить дома для твоей матери всякий раз, когда она возвращалась в Сеул. Но на этот раз все было по-другому. Я хорошо делаю свою работу, но в этот раз ее ничего не устраивало. И наконец я спросил ее, почему она такая придирчивая. Я спросил ее, не потому ли она придирается, что не доверяет мне. И она посмотрела на меня и сказала: «Я никому не доверяю, когда дело касается безопасности моей дочери».

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Я говорю тебе, что Йена жила только ради тебя и это было хорошее решение. Потому что до того, как ты появилась, ей не для чего было жить. Если существам вроде нас незачем жить, мы становимся опасны. Уж я-то знаю.

– Она не должна была посвящать мне свою жизнь. – Теперь Миён прижала руку к дереву, как будто могла оказаться ближе к матери. Как будто, надавив достаточно сильно, почувствовала бы ее тепло.

– Ты спасла Йене жизнь. Я никогда не видел ее такой счастливой, как в последние восемнадцать лет. Ну, настолько счастливой, насколько могла быть Йена.

Миён покачала головой, но часть напряжения, вызванного чувством вины, растаяла.

– А что, если я не знаю, смогу ли я быть счастлива без нее? – прошептала Миён.

– Ты сможешь, – подбодрил Чуну. – Но будет нелегко.

– Мне пришлось отпустить ее, – наконец сказала Миён.

– Пришлось. И дело было не только в разрыве между мирами. Пока она оставалась здесь, ты не могла по-настоящему оплакать ее. Ты все еще цеплялась за ее призрак. Точно так же, как это делал я. – Чуну глубоко вздохнул. – Я слишком долго позволял своим призракам тащить меня во тьму. Учись на моих ошибках. Воспользуйся этой возможностью, чтобы оставить прошлое позади.

Миён знала, что поступила правильно, отпустив мать. Но она чувствовала себя так, словно Йена только что снова умерла. Казалось, боль никогда не утихнет. Как будто она будет жить с ней вечно.

– Когда мне станет лучше? Когда я перестану чувствовать боль каждый раз, когда я думаю о ней?

– Может быть, никогда. Возможно, боль так никогда и не пройдет до конца.

– Почему? – прошептала Миён, и она не знала, спрашивала ли она Чуну или какого-то бессердечного бога.

– Невозможно смириться с потерей. К прошлой жизни уже не вернуться, – сказал Чуну. – Ты просто учишься жить по-другому.

– Ты все еще хочешь уйти? – тихо спросила Миён. Она ненавидела себя за то, что боялась потерять его. Чуну стал странной частью ее жизни. Не совсем друг, хотя она думала, что может доверять ему как другу. И не совсем семья, хотя он раздражал ее точно так же. Может быть, что-то среднее? После того как она столько всего потеряла, она не хотела отпускать его просто так, ни о чем не спросив. Она обязана была хотя бы спросить.

– Я не уверен, – медленно проговорил Чуну.

– Что ты скажешь Сомин? – продолжала Миён.

– Я не знаю, – признался он. – Я боюсь прощаться с ней.

Миён рассмеялась:

– И правильно. Она из тебя отбивную сделает.

– Она заслуживает лучшего, чем я.

– Разве не ей решать, чего она заслуживает? – спросила Миён.

Чуну нахмурился, и Миён узнала этот взгляд. Это был взгляд человека, который знал, что он неправ, но не хочет этого признавать.

– А если она не хочет, чтобы я оставался? – Его голос дрогнул, и сердце Миён немного смягчилось.

– Я не уверена, чего хочет Сомин. Но, как бы то ни было, я хочу, чтобы ты остался. – Произнося эти слова, она не смотрела на него. Слишком неловко она себя чувствовала. И не хотела надеяться, что он согласится.

– Правда? – Чуну, казалось, был удивлен.

На этот раз Миён подняла голову и встретилась с ним взглядом. Он с опаской наблюдал за ней. Как будто тоже боялся надеяться.

– Да. Я бы хотела, чтобы ты остался.

Чуну кивнул:

– Тогда, может быть, мне стоит остаться.

70

В понедельник Миён сидела за партой, уставившись на чистенькую страницу рабочей тетради. Теперь, когда снова начались занятия в школе, дни ее были полностью заняты. Хотя в начале учебного года она сильно отстала из-за опозданий.

Другие ученики ходили туда-сюда по кабинету, так как сейчас был свободный урок. Многие старшеклассники использовали это время для учебы, так как до сунына было рукой подать.

Миён все еще не привыкла к мысли, что она учится в той же школе, что и в прошлом году.

Обычно она никогда не задерживалась дольше нескольких месяцев, не говоря уже о целом годе.

По правде говоря, прошлой зимой она вообще некоторое время не появлялась в школе. Искала лекарство от пропавшей ёву кусыль. Миён потерла рукой грудь. Под ребрами все еще ощущалась странная пустота, как будто у нее вырезали часть сердца. Но она чувствовала биение под своей ладонью и знала, что с ней все будет в порядке. Теперь она была смертной. По-настоящему смертной. Именно этого она и хотела. Пусть даже она все еще скучала по некоторым особенностям своей прежней жизни.

Чьи-то руки опустились ей на плечи, и Миён подпрыгнула. А потом раздался веселый смешок Джихуна.

Миён даже не слышала, как к ней кто-то подкрался. Раньше такого бы никогда не случилось. Но она предположила, что есть вещи и похуже, чем когда твой парень решает устроить сюрприз посреди урока. Особенно если еще неделю назад она чуть не потеряла этого самого парня.

Она повернулась на стуле и увидела улыбку Джихуна с ямочками на щеках.

– Все снеки купил, которые хотел?

– И тебе взял. – Он протянул ей чипсы с медом и маслом.

Миён расплылась в улыбке и полезла рукой в пакет. По какой-то причине еда теперь казалась вкуснее. Забавно: она думала, что все будет наоборот, так как многие ее чувства притупились после разрыва связи с бусинкой.

– Ты не выходила на связь прошлой ночью, – сказал Джихун. Его голос звучал буднично, но глаза смотрели на нее не мигая. Как будто он выискивал в ней любые признаки душевного смятения.

– Мне нужно было немного побыть одной после визита к матери, – призналась Миён. – И я хотела пройтись по магазинам – нужно было кое-что закупить для моей комнаты.

– Твоей комнаты? – Джихун нахмурился.

– Ага, я подумала: раз я, видимо, осела здесь надолго, то хотела бы обустроить комнату под себя.

– То есть ты остаешься там. С ним? – Джихун казался удивленным.

– Я думаю, он заслужил передышку. – Она пожала плечами.

– Я рад, – сказал Джихун.

– Да? – удивилась Миён. – С каких это пор ты в команде Чуну?

– Я никогда против него и не возражал. – Джихун пожал плечами. – Я просто не знал, стоит ли ему доверять. Но, пожалуй, когда кто-то спасает тебе жизнь, можно сделать ему поблажку.

– Я благодарна ему. Не хочу даже думать, что делала бы, если бы лишилась тебя. – Миён все еще было неловко делиться чувствами с людьми, даже с Джихуном. – Мне бы не хотелось потерять тебя, прежде чем смогла бы сказать тебе… – Она поперхнулась словами: те встали у нее поперек горла жирным комком.

Джихун сжал ее руки:

– Тебе необязательно это говорить. Я и так знаю.

– Нет, – яростно воспротивилась Миён. – Я хочу. Я хочу сказать тебе, что люблю тебя, – быстро проговорила она. Как будто признавалась в преступлении, а не в любви.

Но Джихун рассмеялся радостным смехом.

– Ты говоришь о любви так, будто тебя пытают, – пошутил он.

– Эй! Я стараюсь вообще-то. – Миён нахмурилась.

– Я знаю. – Джихун легонько чмокнул ее в нос.

Миён ссутулилась, ее глаза метнулись к другим ученикам в классе.

– Не делай так посреди школы.

– Что? Я не могу поцеловать свою ё-чхин?[50] – Джихун повысил голос.

Кое-кто оглянулся на них, закатывая глаза, как будто им наскучили выходки Джихуна и Миён. А затем они вернулись к своей домашней работе или разговорам, забив на Джихуна.

– Видишь? – сказал он. – Никого не волнует, что мы делаем. Мы абсолютно нормальные старшеклассники.

Миён нахмурилась. К этому тоже еще нужно было привыкнуть. Но, похоже, общение с Джихуном сделало ее «нормальной». Она улыбнулась при этой мысли. Было бы здорово стать обычным подростком, который не таскает на своих плечах груз смертоносных секретов.

В коридоре внезапно возникла какая-то суета. Миён проверила время. Свободный урок еще не закончился. Но ученики бегали и шептались, торопливо сбиваясь в небольшие группки. Миён охватила тревога. Ей слишком хорошо было это знакомо. Ученики о ком-то сплетничали, и обычно жертвой их сплетен становилась она. Но сейчас они заглядывали не в класс. Они смотрели в конец коридора.

А потом она увидела его. По коридору мимо окон их кабинета прошел Чуну. Девушки захихикали, когда он поравнялся с ними. Но Чуну, словно забыв о своей извечной кокетливости, сейчас, казалось, ничего не замечал.

Все взгляды были прикованы к нему, пока он уверенно двигался по коридору. Его глаза скользнули в сторону их класса, осматривая места. Заметив Миён и Джихуна, он кивнул в знак приветствия. Миён неловко взмахнула рукой.

– Ты его знаешь? – полюбопытствовала одна из одноклассниц, наклоняясь через стол к Миён.

Когда-то эта девушка мучила Миён, а теперь наблюдала за ней с неподдельным интересом, ожидая ответа.

– Эм, да, он вроде как мой двоюродный брат, – Миён посмотрела на Джихуна, который ободряюще ей кивнул. – Мы живем вместе.

– Тэбак [51], – сказала одноклассница. – У него есть девушка?

Миён поджала губы:

– Думаю, он пришел сюда, чтобы это выяснить.

Ее одноклассница в замешательстве нахмурилась, и Миён сжалилась над ней.

– Да, я почти уверена, что у него есть девушка.

Вздохнув, одноклассница повернулась обратно к своему столу, бормоча о том, что милых мальчиков всегда быстро разбирают.

– Как по-твоему, что он на самом деле здесь делает? – тихо спросил Джихун у Миён.

– Я думаю, он ищет Сомин, – ответила Миён, снова открывая свою рабочую тетрадь.

– Надеюсь, она задаст ему жару.

Миён улыбнулась про себя. Вот, значит, каково это – быть довольным? Знать, что все, кто тебе небезразличен, могут быть счастливы? Заботиться о ком-то? Если это так, то возможно, подумала Миён, все эти страдания того стоили. Раз теперь ей позволено жить такой жизнью. И, может быть, ей больше не нужно было выживать. Может быть, теперь она могла позволить себе жить по-настоящему.

– Я уверена, она даст ему именно то, чего он заслуживает.

71

Сомин смотрела на свой учебник по математике и ничего не понимала. Обычно она преуспевала в этом предмете. На самом деле после разговора с матерью она даже решила принять участие в предстоящей олимпиаде по математике, чтобы увеличить свои шансы на поступление. Но, как она ни старалась, она не могла заставить себя учиться.

Кабинет, где она сидела, обычно пустовал, потому что он находился рядом с туалетом, который постоянно заливало из-за плохих труб. Когда все становилось совсем плохо, вода просачивалась и в этот класс. Поэтому большинство учеников брезговали сюда приходить. Но Сомин отчаянно нуждалась в тишине. Однако даже это не помогло.

Она закрыла учебник и с глухим стуком уронила на него голову.

– Ай… – печально застонала она в книгу.

– Это нормальное человеческое поведение?

Сомин резко выпрямилась и, нахмурившись, уставилась на Хёка.

– Почему ты здесь? Пришел играть в новые игры с нашими жизнями?

– Чосын саджа не играют. И мы не должны вмешиваться в дела мира смертных.

– Не должны, – согласилась Сомин. – Но ты вмешался.

– На то существовали смягчающие обстоятельства. Мы должны были сделать все, что в наших силах, чтобы закрыть разрыв между мирами.

– Но ты не просто помог нам закрыть разрыв. Ты хотел, чтобы я спасла Чуну.

– Я только сказал тебе, куда он направляется. Я не говорил, как остановить его.

– Однако ты и этого не должен был говорить. Так почему?

Когда Хёк не ответил, за него это сделала Сомин:

– Потому что он тебе небезразличен. Он для тебя кто-то особенный.

– Чосын саджа не строят отношений. Ни в каком из царств. – Хёк снова нахмурился. – Но мы тоже когда-то были людьми. Хотя воспоминания о наших человеческих сущностях отняты, мы знаем, откуда произошли.

– И Чуну напоминает тебе о твоей человеческой сущности? – поинтересовалась Сомин.

– Он особенный. Я всегда хотел помочь ему победить преследовавших его призраков. У меня не получилось. Но ты сумела, – сказал Хёк. – Я рад, что оказался прав насчет тебя.

Сомин не была уверена, прав ли он. В конце концов, она уже целую неделю не могла связаться с Чуну. Но она не хотела говорить об этом жнецу. Отчасти потому, что боялась разочаровать его.

– Мы еще встретимся? – спросила вместо этого Сомин, хотя и не знала, какой ответ хотела бы услышать.

– Я надеюсь, что нет, – откликнулся Хёк. – Это не мой мир.

Сомин заметила легкую тоску на его лице – первый и единственный намек на то, что жнец тоже испытывает какие-то эмоции.

– Я должен идти.

Сомин думала, что он просто растворится в парах, как раньше, но вместо этого он направился к двери. Когда он открыл ее, с другой стороны стоял Чуну и тянулся к ручке. При виде него Сомин вскочила, ее стул заскрежетал по полу. Чуну замер и с удивлением уставился на жнеца.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Уже ухожу. И желаю тебе всего наилучшего, старый друг, – ответил Хёк.

Затем он повернулся и исчез там же, где и стоял. И Сомин поняла, что жнец пришел увидеться с Чуну, убедиться, что с ним все в порядке.

Чуну уставился туда, где только что растворился Хёк. Когда он не сдвинулся с места, чтобы войти или выйти из кабинета, Сомин многозначительно откашлялась.

Чуну поднял глаза и, похоже, наконец-то вспомнил, что она здесь. Как он посмел забыть о ней? Это больно ударило по самолюбию Сомин.

– О чем он с тобой говорил?

– Это личное. – Сомин чопорно уселась обратно на стул. Не торопясь, разгладила форменную юбку. Как будто для нее вообще не имело значения, что в последний раз, когда они виделись, она пыталась проникнуть за завесу жизни и вернуть душу Чуну обратно. И что с тех пор Чуну ни разу с ней не разговаривал.

Она почувствовала, как в ней разгорается огонь. Гнев, который напоминал ей, что она все еще Ли Сомин, туз этой школы, а не чья-то игрушка.

– Знаешь, я была бы признательна, если бы ты ответил на одно из моих сообщений или звонков. Если хочешь с кем-то порвать, будет вежливее сказать ему об этом напрямую. – Слова вырвались наружу, как горячий воздух, и Сомин внезапно почувствовала себя опустошенной. Ее губы задрожали, а глаза наполнились злыми слезами.

Она повернулась к учебнику и склонила голову, чтобы он не увидел, как она плачет. Сомин изо всех сил надеялась, что Чуну просто уйдет. Она чувствовала себя униженной. Расплакаться из-за парня!

– Сомин-а, – окликнул ее Чуну. Но она подняла руку, чтобы удержать его на расстоянии. Если бы он подошел ближе, то увидел бы, насколько она расстроена. – Я не пытался с тобой порвать.

Она издевательски усмехнулась:

– Тогда у тебя забавный способ сказать, что тебе не все равно.

Чуну вздохнул и, несмотря на протесты Сомин, сел рядом с ней.

– Я не планировал рвать с тобой, не поговорив для начала.

– Но ты планировал порвать.

Чуну задумчиво прищурился:

– Я не привык к… отношениям. В моем бизнесе легче быть одному.

Сомин насмешливо фыркнула:

– Конечно, бизнес для тебя всегда на первом месте.

– Ну, может быть, еще я убедил себя, что вам всем лучше без меня и моих проблем. Я подумал, что так будет лучше…

– Конечно, ты подумал! – крикнула Сомин, и Чуну удивленно отпрянул. – Конечно, ты решил, что знаешь лучше. Почему? Потому что ты лет так на тысячу старше? Что ж, у меня есть для тебя новости. Проблемы у нас были не только из-за тебя. Не ты заставил Миён потерять бусину. Не ты заставил Йену пожертвовать собой ради дочери. Не ты создал разрыв между мирами. На самом деле ты пытался все исправить, хоть и по глупости взялся за это в одиночку. Но знаешь что? Мы решили наши проблемы, потому что работали вместе. Вот почему ты не должен держать все в себе, как последний пабо [52], всезнайка проклятый.

Она глубоко вдохнула, расширяя легкие, затем медленно выдохнула. Это было приятно. Как будто она избавилась от гнева, который всю неделю копился внутри.

– Я знаю, – сказал Чуну.

Сомин открыла было рот, чтобы возразить, прежде чем до нее дошел смысл его слов.

– Что?

– Вчера я выслушал лекцию от Миён. Конечно, менее суровую. Но я понимаю, что ты злишься, – признал Чуну. – Что у тебя есть право злиться, – добавил он.

– Я не просто злюсь, – заявила Сомин. – Мне больно. На горе ты сказал, что не хочешь оставлять меня, а сам на прошлой неделе именно это и сделал. Бросил меня одну после всего, что случилось.

– Я испугался, – прошептал Чуну, опустив глаза. – И я все еще боюсь того, как сильно меня к тебе влечет.

Сомин вдруг обнаружила, что не может злиться на него так же сильно, как злилась всю прошедшую неделю, но ей не хотелось так легко спускать ему это с рук.

– И вот ты явился ко мне. Но с чего мне верить, что ты снова не испугаешься и не уйдешь?

– Я и сам не уверен, – сказал Чуну. – Но я действительно хочу остаться.

– О да? Решил попробовать пожить в трущобах с людьми?

– Нет, – улыбнулся Чуну. – Я решил, что хочу жить по-настоящему. Что хочу позволить себе почувствовать боль, которую сдерживал веками. Потому что если я смогу чувствовать боль, то, может быть, однажды я смогу почувствовать и счастье. И честно признаюсь: я не думаю, что в этом мире найдется что-либо, приносящее мне больше счастья, чем ты.

Сомин заставила себя поджать губы. В противном случае она бы улыбнулась, как влюбленная школьница, а она не хотела доставлять Чуну такое удовольствие. По крайней мере пока. Она страдала целую неделю. Пусть он пострадает еще хотя бы пять минут.

– И что же ты предлагаешь? Встречаться? Я очень занята подготовкой к суныну. Все мои летние каникулы ушли на всякие нелепости вроде спасения мира.

Чуну рассмеялся, но в его глазах была признательность. Он взял ее руки в свои.

– Я предлагаю изо всех сил стараться сделать друг друга счастливыми. Не совсем уверен, как это будет выглядеть. Но я знаю, что мне нравятся твои руки. Я люблю, когда они держат мои.

Он поднес ее ладони к своим губам и поцеловал их. У Сомин перехватило дыхание.

– Я люблю твои глаза. Мне нравится, когда они стреляют в меня огнем, как будто ты ударишь меня, если я буду вести себя упрямо или эгоистично.

Он поцеловал ее в висок рядом с уголком глаза. Сердце Сомин подпрыгнуло, забившись так быстро, что она испугалась, как бы оно не вырвалось у нее из груди.

– Я люблю твои губы. Я люблю, когда они говорят мне, что я не прав. Когда они говорят мне, что тебе не все равно. Когда они кричат на меня.

Он запечатлел легкий поцелуй на ее губах.

– Не смей говорить, что хотел бы, чтобы все мое было твоим, – угрожающе сжала его ладони Сомин.

– Никогда. – Чуну улыбнулся, и эта улыбка осветила его красивое лицо, ослепила Сомин, словно солнце. – Я люблю в тебе всё. Я люблю это, потому что оно твое. Потому что я люблю тебя.

Теперь Сомин больше не могла сдерживать улыбку.

– Умеешь ты обращаться со словами, – сказала она. – Я не понимаю. Все, что ты сказал, должно звучать банально и ужасно, но почему-то из твоих уст оно звучит так приятно.

Чуну наклонился вперед, так что они оказались лицом к лицу и Сомин видела перед собой только его теплые карие радужки.

– Я научу тебя говорить так же.

– Уж постарайся, – проговорила Сомин, когда их губы соприкоснулись. Она почувствовала, как он поднял ее со стула и усадил к себе на колени.

– Ты не сказала того же в ответ, – напомнил Чуну.

– Чего? – переспросила Сомин, но, не удержавшись, улыбнулась.

Он оторвался от ее губ, поцеловал ее в щеку, в подбородок, в чувствительную мочку уха. И прошептал:

– Неужто ты вынуждаешь меня сказать это вслух?

– Да, – ответила Сомин, хотя это прозвучало скорее как хриплый вздох, чем как приказ.

– Ты любишь меня, Ли Сомин?

Она снова повернулась к нему лицом. Их носы соприкоснулись.

– Люблю. Я люблю тебя, Чин Чуну. Да поможет нам бог.

Эпилог

Выйдя из школы вместе с остальными учениками, Сомин прищурилась от солнца.

Чуну заявил, что будет преступлением сидеть внутри в такой прекрасный день. И пригласил их всех на обед, после которого им предстояло вернуться в школу – учиться до глубокой ночи. Тяжела жизнь старшеклассника в Южной Корее.

– Не знаю, стоит ли мне ехать… – Чханван нервно оглянулся на других учеников. Большинство из них учились в первом или во втором классе. А вот третьеклассники все еще сидели взаперти внутри.

– Когда ты голоден, то не можешь сосредоточиться. Это же основа основ. – Чуну обнял Чханвана за плечи.

Сомин закатила глаза:

– Мне неприятно это признавать, но он прав.

Чханван и Джихун уставились на нее.

– Ого, никогда не думал, что доживу до этого дня, – не поверил своим ушам Джихун.

– Что? Ты удивлен, что она согласна со мной? – Чуну обнял Сомин другой рукой, и она попыталась скрыть улыбку. – Знаешь, я так-то довольно умный парень. И Сомин это признает.

– Я никогда не говорила, что считаю тебя умным, – парировала Сомин. – Я только сказала, что из миллиона произнесенных тобой вещей одна оказалась правдой. Это, знаешь ли, не такой уж большой процент.

– Да уж, тест с таким результатом ты бы не прошел, – пропела Миён с улыбкой. Чуну покачал головой.

– Никто меня не поддерживает. Я в меньшинстве.

– Я тебя поддерживаю, хён, – воскликнул Чханван, забыв о своем страхе уходить из школы.

– Ты все, что у меня есть, Чханван-а. – Чуну вздохнул.

Именно в этот из всех возможных моментов желудок Сомин решил заурчать.

– Поехали, я умираю с голоду. А ты обещал еду.

Сомин схватила Чуну за руку и сбежала вниз по школьной лестнице. Она не останавливалась, пока они не оказались за школьными воротами.

– Пытаешься побыть со мной наедине? – Чуну многозначительно приподнял брови. Сомин только рассмеялась.

– Нет. Как я уже сказала, я голодна.

– Ну да, конечно.

Чуну подошел к ней. Она отступила назад – и уперлась спиной в стену.

– Скажи честно. – Чуну наклонился ближе. Сомин в предвкушении приоткрыла губы. А он прошептал: – О чем вы с Хёком говорили?

– Эй! – Сомин шлепнула его по голове.

Он засмеялся и попятился, потирая рукой голову, и в этот момент из-за угла вынырнули остальные.

– Я вижу, до тебя до сих пор не дошло, что не стоит поддразнивать Сомин, – сказала Миён, но глаза ее понимающе блеснули.

Она взяла за руки Джихуна и Чханвана и повела их вверх по улице.

– А как же Чуну и Сомин? – вытянул Чханван шею.

– Они догонят, – успокоила Миён, увлекая их за собой.

Чуну с улыбкой повернулась к Сомин:

– Ты действительно не хочешь рассказывать?

– Это личное, – ответила Сомин. – От этого может зависеть судьба мира смертных.

– О, правда? – По лицу Чуну расползлась игривая ухмылка. – Держу пари, я сумею тебя расколоть.

– Тебе придется быть очень убедительным. – Сомин обняла его за шею.

– Что ты имеешь в виду? – Чуну наклонился к ней, и его губы оказались в сантиметре от ее.

– Есть у меня несколько идей, – сказала Сомин. – Но я плохо умею объяснять. Так что придется мне все тебе показывать.

Она прижалась губами к его губам, безмятежно мурлыча. Блаженная дрожь, зародившись где-то на кончиках пальцев ног, пронеслась по ее позвоночнику.

– Эй! Поторопитесь! – сердито крикнул Джихун с другой стороны улицы. Сомин рассмеялась.

– Итак, я поговорила с матерью, – начала Сомин, когда они, держась за руки, двинулись к друзьям.

– Правда? – удивился Чуну. – О чем?

– Сказала ей, что хочу попробовать поступить в несколько университетов за границей.

Чуну остановился:

– Правда?

– Да, – ответила Сомин. – Когда Джихун поступит в универ, он наверняка останется тут, так что я ему буду не нужна: у него есть Миён и моя мать. Отец Чханвана подумывал отправить его в Чеджу, чтобы до поступления он поработал на заводе их компании, так что его ждет свое приключение. И я начала задумываться, а что хотела бы я. – Сомин начала мямлить, но Чуну просто смотрел на нее. Она внезапно занервничала.

Затем улыбка сорвалась с его губ, и он спросил:

– Ну? И что она сказала?

Сомин расплылась в улыбке:

– Что она считает это отличной идеей.

Вот, значит, каково это – быть довольным? Иметь возможность поделиться хорошими новостями с кем-то, кого любишь. Отложить учебу, чтобы пообедать с друзьями. Целоваться украдкой. Такие простые вещи – но оказывается, только они для счастья и нужны.

– Так куда мы подаем заявление? – осведомился Чуну.

– Мы? – повторила за ним Сомин, когда они подошли к ресторану, где их уже ждали все остальные.

– Ну, я тут подумал… – Чуну притянул Сомин ближе, пока она снова не оказалась в кольце его рук. – Я давно не путешествовал.

– Вот как? – спросила Сомин. – Ну, у меня есть несколько идей.

И она приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его.

– Ой, да ладно вам, – простонал Джихун.

Но Сомин было все равно. Она хотела продлить это чувство. Эту любовь. Все происходящее было ей в новинку, и она не знала, долго ли это продлится. Она не знала, кем они станут через месяц или год. Но один хороший друг однажды велел ей не беспокоиться о том, кем они будут через год.

Прямо сейчас ей был нужен только он.

И прямо сейчас все, кого она любила, были счастливы.

Сомин знала, насколько редко такое бывает. Так что она благодарила судьбу за все, что имела в этот момент. И если бы ей пришлось встречать с кем-то бурю лицом к лицу, она знала, кому позвонить.

Примечания

• В Южной Корее учебный год делится на два семестра. Первый семестр обычно начинается второго марта, если это не пятница или выходной день, и заканчивается в середине июля. Летние каникулы длятся с середины июля до конца августа (начальные и средние школы) или с середины июня по август (старшая школа). Второй семестр обычно заканчивается в середине февраля. Учащиеся третьего класса старшей школы (что эквивалентно старшеклассникам в западных странах) в ноябре сдают тест на академические способности, или CSAT (대학수학능력시험), который часто называют суныном.

• Когда кореянки выходят замуж, они не меняют фамилию на фамилию мужа. Поэтому у Сомин и ее матери разные фамилии (Ли Сомин, но Мун Сухюн).

• В Корее считается, что на момент рождения ребенка его возраст составляет один год, а с наступлением нового года каждому человеку добавляется еще год. Таким образом Джихун, Миён и Сомин говорят, что им восемнадцать лет, в то время как по «международному возрасту» им еще семнадцать. После нового года им всем исполнится девятнадцать лет по «корейскому возрасту».

• Пуджоки – это талисманы, способные отгонять злых духов и предотвращать беду. На желтых бумажках красными чернилами рисуют буквы или символы, способные отпугнуть злых духов и предотвратить напасти. В корейской народной традиции талисманы делают вручную, однако в наши дни иероглифы разбирают на части и собирают в абстрактные формы на бумажке. Пуджоками часто запасаются перед экзаменами или интервью.

• В корейской мифологии чосын саджа – это гонец, посланный королем Йомрой, правителем подземного мира, чтобы собрать духов недавно умерших и провести их по Пути Хванчхон в загробную жизнь. В некоторых мифах чосын саджа изначально были людьми. Герою Кангрим Дорён, по легенде, было приказано захватить короля Йомру, но вместо этого он стал первым чосын саджа.

Благодарности

Спасибо всем, кто помог мне воплотить этот цикл в жизнь! Во-первых, я хотела бы поблагодарить моего удивительного и талантливого редактора Стейси Барни. Она помогла мне разобраться в куче идей, которые я изначально собрала воедино, чтобы попытаться создать эту книгу. Она помогла мне разобраться в моих бреднях и создать историю, которой я могу гордиться!

Моему потрясающему агенту, Бет Фелан. Я бы не смогла выжить, дебютировав и войдя в эту индустрию без вас. Ты больше, чем просто мой агент, ты мой друг и мое доверенное лицо, и я так тебя ценю!

Ванессе Дехесус, спасибо за всю работу, которую вы вложили в то, чтобы мои книги вышли в свет и воплотили в жизнь некоторые из моих авторских мечтаний!

Благодарю Фелисити и Шеннон и всю команду Penguin Teen! Мне нравится вся ваша удивительно творческая работа, и я с нетерпением жду каждого письма от Фелисити, которое начинается с «Итак, я пишу по электронной почте, потому что вы готовы заниматься странными вещами в социальных сетях…» (Также извините, что я так долго играю с кофеваркой каждый раз, когда прихожу.)

Всем остальным в Penguin Random House, Кери, Кейтлин, огромное спасибо за вашу поддержку «Злой лисицы» и «Злобных духов»; это очень много значило для меня! Моим друзьям Ребекке Кусс, Дибе Заргарпур, Эмили Бёрдж и Алексе Вейко. Вы буквально помогли мне пережить некоторые из самых мучительных профессиональных лет в моей жизни. Так трудно войти в новую роль, и с вашей помощью все прошло намного лучше! Я бы сделала все это снова, только чтобы встретиться с вами и подружиться!

Моей чикагской команде: Рене Барон, Ронни Дэвис, Самире Ахмед, Глории Чао, Анне Ваггенер, Лиззи Кук. Спасибо вам за вашу постоянную поддержку и дружбу!

Моим друзьям Каруне Риази и Нафизе Азад, вы каждый день вдохновляете меня своим прекрасным талантом!

Моим друзьям-писателям из Нью-Йорка, Свати Тирдхале и Лиз Лим, я всегда так счастлива, когда мы встречаемся и говорим о книгах и писательстве! Вы такие замечательные таланты!

Моему писательскому культу: Джанелла Анхелес, Эрин Бэй, Эшли Бердин, Алекс Кастелланос, Мэдди Колис, Мара Фитцджеральд, Аманда Фуди, Кристин Линн Герман, Мег Кольманн, Кэти Роуз Пул, Акшая Раман, Тара Сим, Мелоди Симпсон. Нас легион, но это потому, что мы все действительно обожаем и уважаем друг друга, и это так драгоценно! Я не могу придумать группу писателей, с которыми я бы предпочла отправиться в это издательское путешествие! Вам всем суждены удивительные вещи, и я рада, что получила место в первом ряду!

Моему лучшему другу и партнеру-писателю Кларибель Ортеге. Мне так повезло, что ты была рядом со мной, когда я дебютировала, и я польщена, что смогла увидеть твой дебют в этом году! Хороший друг – это тот, с кем вы можете весело провести время. Отличный друг – это тот, кто поддерживает тебя, когда тебе плохо. А семья – это тот, кто подталкивает вас к тому, чтобы быть лучше, даже когда вы думаете, что достигли предела своих возможностей. И ты для меня – все эти три вещи! Спасибо моему двоюродному брату и любимому автору Акси Ох. Спасибо тебе за то, что всегда поддерживаешь меня и мое творчество. Спасибо за то, что являешься рупором и всегда хочешь убедиться, что мы можем быть как отличными друзьями, так и отличными двоюродными братом и сестрой друг для друга! Я люблю тебя!

Моей семье, бабушке, тете Хелен, дяде Дусангу, тете Саре, дяде Уоррену, дяде Джону, тете Хиджонг, тете Мэри, дяде Барри. Спасибо вам за то, что вы всегда поддерживаете меня и всегда рядом со мной!

Моим двоюродным братьям и сестрам: Адаму, Алексу, Саки, Саре Кен, Уайатту, Джейсону, Кристине, Кевину, Брайану, Джошу, Скотту, Камилле, вы лучшая семья, о которой я когда-либо могла мечтать, и я вас всех так сильно люблю!

Спасибо Джиму и Люси, я люблю вас!

Моей сестре и моему человеку, Дженнифер Магера. Ты мой самый любимый человек в мире (ну, вместе с Люси). Я не смогла бы пережить последнее десятилетие без тебя. Ты так талантлива, умна и хороша, и мне так повезло, что в моей жизни есть такой образец для подражания, как ты. Ты навсегда останешься моим человеком. И я тебя очень сильно люблю!

Спасибо маме и папе. Я люблю вас. 보고싶어요 [53].

Примечания

1

Сансин (кор. 산신) – горное божество.

2

Кумихо (кор. 구미호) – букв. «девятихвостая лисица», мифическая бессмертная лиса из корейского фольклора.

3

Ци (кор. 기) – человеческая энергия, также известная в культуре восточноазиатских стран как ци, чи и джи.

4

Токкэби (кор. 도깨비) – гоблины; существа из корейского фольклора, обладающие магией и умеющие общаться с людьми. Иногда они помогают людям, иногда обманывают их.

5

Омма (кор. 엄마) – мама, мамочка.

6

Секки, или секки-я (кор. 새끼) – букв. «детеныш», часто используется сленговое ругательство, которое точнее всего будет перевести как «ублюдок», хотя иногда могут ласково называть так ребенка (зависит от ситуации).

7

Ёву кусыль (кор. 여우구슬) – лисья бусина.

8

Панмани (кор. 방망이) – огромная дубинка токкэби, которую те используют в драках, а также чтобы материализовать все, что они пожелают.

9

Чосын саджа (кор. 저승사자) – в корейской мифологии мрачный жнец (см. также Примечания). Одет обычно в свободный черный халат и кат – черную шляпу, которую носили во времена династии Чосон.

10

Хальмони (кор. 할머니) – бабушка, а также уважительное обращение к женщине старшего возраста.

11

-а/-я (кор. – 아 / – 야) – суффиксы -а и -я в конце имени обычно используются в общении между близкими людьми, как уменьшительно-ласкательные.

12

Пуджок (кор. 부적) – талисман на удачу, любовь или для успокоения нервов. Пуджоки создают шаманы или монахи (см. Примечания).

13

Омони (кор. 어머니) – мать.

14

Хён (кор. 형) – старший брат, также может использоваться при обращении к старшему товарищу и другу. Может употребляться с добавлением уважительного суффикса – ним (님).

15

Квисин (кор. 귀신) – призрак.

16

Оппа (кор. 오빠) – обращение, которое используют лица женского пола по отношению к старшим братьям либо (в неформальной обстановке) по отношению к молодым людям старше их.

17

Пёнтхэ (кор. 변태) – извращенец.

18

Кимчхи (кор. 김치) – остро приправленные квашеные овощи, обычно пекинская капуста. Считается в Корее основным блюдом. Ччигэ (кор. 찌개) – корейское рагу.

19

Ккоджё (кор. 꺼져) – груб. «отвали», «исчезни».

20

Мэхва, или мэйхуа (кор. 매화나무) – азиатское цветущее сливовое дерево. Также иногда называют мэсиль (кор. 매실나무).

21

Образование в Южной Корее делится на начальную, среднюю и старшую школы. В начальной школе шесть классов, в средней и старшей – по три.

22

Абоджи (кор. 아버지) – отец.

23

LOL – компьютерная игра League of Legends.

24

Миёккук (кор. 미역국) – суп из морской капусты, часто подают на день рождения и во время болезни.

25

Соллонтхан (кор. 설렁탕) – суп из воловьей ноги, который варят много часов до приобретения молочного цвета.

26

Сунын (кор. 수능) – экзамен на академические способности, или CSAT, который в ноябре сдают выпускники третьего класса старшей школы. Чтобы ученики не опоздали на экзамен, многие компании в этот день открываются на час позже, а автобусы и метро ходят чаще.

27

Lotte World – парк развлечений в Сеуле.

28

Поричха (кор. 보리차) – ячменный чай.

29

Харабоджи (кор. 할아버지) – дедушка.

30

Аджумма (кор. 아줌마) – женщина средних лет.

31

«Гордость и предубеждение» (1813 г.), «Доводы рассудка» (1818 г.) – романы английской писательницы Джейн Остин.

32

Нуна (кор. 누나) – обращение младшего брата к старшей сестре.

33

BTS – южнокорейская кей-поп-группа.

34

Халлю́ (кор. 한류), или корейская волна – распространение современной культуры Южной Кореи по всему миру.

35

Аппа (кор. 아빠) – папа, папуля.

36

Кхальгуксу (кор. 칼국수) – вручную нарезанная на полоски пшеничная лапша, которая подается в большой миске с бульоном и различными ингредиентами.

37

Соджу (кор. 소주) – традиционный корейский алкогольный напиток, который обычно делают из риса, пшеницы или ячменя.

38

Омук (кор. 어묵) – жареные во фритюре рыбные котлетки.

39

Токпокки (кор. 떡볶이) – острые рисовые клецки, которые тушат с мясом, овощами и приправами.

40

Кимбап (кор. 김밥) – корейское блюдо; роллы, завернутые в нори и наполненные рисом и начинкой (квашеными овощами, рыбой, морепродуктами и так далее).

41

Рамён (кор. 라면) – лапша быстрого приготовления. «Шин рамён» – марка лапши.

42

Мичхин-нён (кор. 미친년) – сумасшедший, психопат.

43

Эмо (кор. 이모) – тетя.

44

Куксабон (кор. 국사봉) – 728-метровая гора в провинции Кёнсан-Пукто на востоке Южной Кореи. На китайском ее название может писаться разными иероглифами в зависимости от легенды, и переводиться, соответственно, тоже может по-разному: как «проблема национального значения», как «государственный ритуал» или как «государственный наставник» (высокий государственный пост, выдающийся буддистским монахам).

45

Пэкту (кор. 백두산) – активный стратовулкан на границе Северной Кореи и Китая. В высоту имеет 2744 метра; это самая высокая гора в Чанбайшань и Пэктудэган. Корейцы считают священным этот вулкан и озеро в его кратере и полагают, что он духовная родина Кореи.

46

Ппончхиджи ма (кор. 뻥치지마) – сленговое выражение, значащее «не ври».

47

Ханбок (кор. 한복) – корейский традиционный костюм.

48

Кат (кор. 갓) – корейский традиционный головной убор.

49

Кэсори (кор. 개소리) – жарг. «бред», «чепуха».

50

Ё-чхин (кор. 여친), сокращение от «ёджа чхинку» (кор. 여자 친구) – девушка, возлюбленная.

51

Тэбак (кор. 대박) – круто, офигенно.

52

Пабо (кор. 바보) – дурак, дурачина.

53

Я скучаю.

Content

Кэт Чо
Жестокие духи

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

Эпилог

Примечания

Благодарности

Примечания