Карстен Дюсс

Мой внутренний ребенок хочет убивать осознанно

Лине и Розе

© И. В. Стефанович, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Пролог

Никогда не бывает слишком поздно для несчастного детства.

Никогда не бывает слишком поздно для счастливого детства.

Но ваше детство – это прежде всего прошлое.

Влияет ли ваше прошлое на настоящее, а если влияет, то как, решать только вам.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Огромный русский выглядел как испуганный ребенок, когда забрался в багажник собственной машины.

– Значит, я скоро увижу Драгана? – спросил меня Борис.

– Ты скоро увидишь Драгана, – успокоил я его.

В согласии с самим собой я закрыл багажник. Безоценочно и преисполненный любви. То есть осознанно.

Я сел за руль машины Бориса и завел двигатель. Я был доволен. Пусть даже я и солгал. Борис никогда не увидит Драгана. Во всяком случае, не в этой жизни. Поскольку Драган вот уже неделю как мертв.

Правда, Борис не умрет. Убийствами я сыт по горло. Иногда стоит побыть хорошим. Для Бориса мы с Сашей придумали другое решение.

Я отъехал с Борисом, лежащим в багажнике, от парковки на автобане. В половине четвертого ночи машин на дороге почти не было. Нас окутывала уютная темнота. Через четверть часа я позвонил Саше.

– За нами кто-нибудь едет? – спросил я.

Саша, жилистый парень родом из Болгарии, следовал на некотором расстоянии за мной, чтобы выяснить это наверняка.

– Никого. Тебя все обогнали.

– Это хорошо. – Я с облегчением выдохнул.

– Больше никаких смертей? – спросил Саша.

– Больше никаких смертей.

Я услышал, что и Саша с облегчением выдохнул.

– Встречаемся в детском саду, – подтвердил я наш план.

– Подвал открыт, – сказал на прощание Саша.

Я отключился.

1. Внутренний ребенок

Душа устроена, как русская матрешка. Когда что-то грохочет в вашей взрослой душе, то этот шум производит ваша израненная детская душа, вложенная в нее.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

В моем детстве совершенно очевидно не удались две вещи: мой отец и моя мать. Во всяком случае, именно это я узнал сорок лет спустя, когда под давлением жены в первый раз занялся своим внутренним ребенком.

Не будь я уже психологически подкован благодаря своему позитивному опыту осознанности, я, вероятно, счел бы все эти заморочки с внутренним ребенком полной чушью. В нас нет ничего такого, что не обнаружил бы проктолог при профосмотре. Таково было мое мнение прежде.

Поэтому еще год назад я бы решил, что книга о внутреннем ребенке – это просто литература для беременных. Одна из тех книг, которая хотя и дает мужчине некоторую информацию о биологических процессах внутри партнерши, но довольно бесполезна для объяснения его собственных душевных процессов.

Теперь я знаю, что психологический подход «внутреннего ребенка» не имеет ничего общего с подготовкой к родам. Эта тема, так сказать, по другую сторону матки. Для обоих полов. Согласно учению о «внутреннем ребенке», эмоционально мы устроены, как русская матрешка. Когда что-то грохочет в нашей взрослой душе, то этот шум производит наша израненная детская душа, вложенная в нее.

Не мы перекрываем себе путь к счастью. Это делает наш внутренний ребенок. Потому что он часть нас, со всеми его детскими травмами. Если мы хотим прекратить этот грохот, нам придется исцелить внутреннего ребенка.

Работа с внутренним ребенком оказалась для меня идеальным методом, чтобы устранить причины тех проблем, последствия которых я ежедневно смягчал с помощью осознанности.

В моем детстве еще не было ни «Сири», ни «Алексы»[1]. Те субъекты, которые включали и выключали свет в доме, обслуживали стереосистему и давали неправильные ответы на каждый глупый вопрос, назывались «мама» и «папа». Значит, если в моем детстве что-то пошло не так, то виной тому эти двое.

Это очень успокаивало – ведь теперь я мог легко свалить на родителей вину за мои супружеские проблемы, мой страх будущего, мою общую раздражительность, а также за несколько убийств.

И вот в возрасте сорока трех лет я стал отцом своего внутреннего ребенка. Наверно, надо было предохраняться, когда я ссорился с моей женой, живущей отдельно. Катарина всегда применяла очень эффективный подход к решению проблем: их должен был решать тот, без кого у нее этих проблем не было бы. Таким образом, предохранять от ссор наш брак, близящийся к концу, должен был я.

Именно в этом я и облажался во время нашего последнего совместного летнего отпуска. Потому что я, вопреки ее ясно выраженной воле, сцепился с официантом в горном приюте. Уже одно это показалось ей достаточным поводом потребовать, чтобы я наконец пошел к психотерапевту и разобрался с моими постоянными перепадами настроения. Причем в тот момент она еще даже не подозревала, что официант по трагической случайности умер вскоре после того, как я применил к нему маленький запрещенный прием.

Будучи хорошим мужем и отцом, я, еще находясь в Альпах, договорился с моим тренером по осознанности встретиться в ближайшие дни после отпуска. Не последнюю роль здесь сыграл и тот факт, что Катарина немедленно уехала бы с нашей дочерью Эмили, если бы я этого не сделал.

Однако совершенно независимо от душевного состояния моей жены, мне и самому к тому времени давно было ясно, что придется поработать над собой. Что-то внутри все еще мешало мне просто наслаждаться жизнью. Если представить себе, что заботы – это жидкость, то, по моему ощущению, хоть они и не плескались большими волнами в бочке моей души благодаря осознанности, эта бочка всегда была полна. И иногда, если туда добавлялась еще какая-нибудь забота, жидкость даже переливалась через край. И тогда я срывался из-за вещей, которые другим людям казались мелочью.

Пока что мои срывы были сущими пустяками.

Я бросил кубик льда в отморозков, орущих ночью в парке возле моего дома.

Я как адвокат намеренно давал неправильные советы клиентам, которые действовали мне на нервы.

Я как-то раз принес еду пленнику в моем подвале с опозданием на два часа.

Все это в подобных ситуациях мог бы делать каждый, если ему действуют на нервы. До тех пор, пока его не застукают.

Однако то, что из-за меня официант в приюте свалился в ущелье, было уже чем-то качественно иным.

Я не хотел такой эскалации.

И вот дождливым вечером в начале сентября я вновь стоял у дверей Йошки Брайтнера. После моего отпуска прошла неделя. После моего последнего тренинга по осознанности – без малого полгода.

Перед тем как нажать на кнопку звонка, я просто встал у двери и прислушался к себе. За последние шесть месяцев я здорово изменился.

Тогда была весна, на пороге стояло лето.

Теперь была осень. Приближалась зима.

Полгода назад я завершил занятия с господином Брайтнером, полный новых сил. При ярком свете дня, вооруженный новыми познаниями об осознанном образе жизни, я буквально влился в расцветающий мир.

Теперь меня опять снесло потоком жизни. Свет уже не был таким ярким, и под ногами шуршали первые пожелтевшие листья.

При этом жизнь моя, собственно говоря, вроде была абсолютно счастливой. За последние полгода я, с большой любовью и осознанностью, переформатировал свое профессиональное и личное окружение так, как всегда мечтал.

Я сменил изнурительную постоянную работу в штате крупной фирмы на частную адвокатскую практику, дающую мне солидный доход.

Мы с Катариной вышли из стрессового тупика брачной рутины и сформировали два параллельных жизненных пути раздельно проживающих родителей.

Наша дочь Эмили с радостью посещала группу «Немо» детского сада, в котором я с таким трудом завоевал для нее место.

В великолепном старинном здании детского сада у меня была не только своя контора, но и квартира. Всем домом управлял я вместо моего главного клиента – Драгана, пропавшего шефа мафиозного клана.

Все эти изменения последних месяцев во многом стали возможны благодаря тому, что полгода назад я убил Драгана. Тот факт, что об этом никому не было известно, имел не такое уж маленькое значение для моего счастья. А чтобы и в будущем никто не узнал об этом, мне не оставалось ничего иного, как руководить деятельностью преступного синдиката Драгана от его имени. И делать вид перед людьми драгановского клана, что их босс еще жив.

Теоретически мне, как адвокату, это было не трудно. В конце концов, я сам сплел легальное прикрытие для драгановских сделок с наркотиками, проституцией и оружием и годами де-факто руководил всем этим в качестве консультанта. И именно эту игру я продолжал вести перед всеми. И только.

Но один-единственный промах, один опрометчивый срыв, один чересчур критический взгляд со стороны на мою жизнь – и вся эта построенная на лжи конструкция рухнет сама собой.

Во всем, что бы я ни делал, я вынужден был оставаться под радаром мафии и полиции. Тот факт, что я стал нечаянным виновником смерти официанта, мог привести к непредсказуемым последствиям. Не только для моей душевной жизни, но и для моей жизни вообще.

В ее устройстве ошибкой было то, что я не имел права совершить ни одной ошибки.

Мое настоящее, может, и было прекраснее, чем прошлое. Но я чудовищно боялся будущего.

Это был стресс, который мне с помощью осознанности удавалось держать под контролем. Но я не мог устранить его причины. Да, осознанность замедляла вращение колеса, в котором я крутился как белка. Но я никак не мог соскочить с него. Из-за этого я теперь вновь стоял здесь, у двери Йошки Брайтнера. Упорядочивая мысли, я уже внес некоторую ясность в свою душу – ее взбудораженные взвешенные частицы немного улеглись. И все-таки я медлил и не звонил. Среди прочего также потому, что был еще не совсем уверен, о каких своих проблемах могу рассказать господину Брайтнеру, а о каких нет.

О насмешливых замечаниях Катарины, которые снова и снова давали мне ясно понять, насколько хрупки и запутанны в принципе наши отношения, я определенно мог бы ему поведать.

О моем чувстве вины перед Эмили из-за того, что мы с Катариной разрушили наш брак, я бы поговорил.

О моем желании иметь помимо семьи и клиентов также чуточку времени для себя я бы хотел рассказать.

О моих маленьких срывах я бы сообщил, пусть даже испытывая при этом неловкость.

Обо всем этом я бы завел разговор. И по всем этим пунктам господин Брайтнер наверняка смог бы мне помочь.

Но о вещах, которые всерьез тяготили меня, я говорить не мог.

Об убийствах, которые совершил прошлой весной, я бы и слова не проронил.

О двойной жизни, которую вел с тех пор, я бы молчал.

И уж совсем точно я бы ничего не рассказал о Борисе.

О Борисе – русском мафиози, которого я держал в подвале детского сада. О Борисе, единственном человеке, который, во-первых, все обо мне знал, а во-вторых, был заинтересован в том, чтобы мой идеальный мир лопнул как пузырь.

О Борисе, которого я полгода назад похитил, чтобы спасти свою жизнь и жизнь моей дочери.

О Борисе, которого я не захотел убивать, потому что мне надоели убийства. Который был живым доказательством того, что я смог сказать «нет» убийству. Но которого я не мог ни держать всю жизнь в плену, ни когда-либо отпустить на свободу. Я все еще не принял решения по поводу его будущего.

О Борисе, чья смерть стала бы для меня таким же стрессом, каким уже была его жизнь.

О Борисе я ничего не мог бы рассказать.

Таким образом, я не обо всем поведал бы господину Брайтнеру. Я бы просто сделал вид, что нахожусь тут для совершенно обычного очередного тренинга, как будто хочу теперь, через полгода, всего лишь посмотреть вместе с ним, что нового появилось в моей жизни. Отрегулировать парочку винтиков. У нас и так будет что обсудить, если я честно расскажу ему, как из множества маленьких мух повседневности мысленно творил эмоциональных слонов. Которые топтались в посудной лавке моей, вообще-то очень хорошо настроенной, души. Я бы открыто признал, что с помощью упражнения по осознанности каждую отдельную проблему у меня получалось относительно быстро свести к ее фактическому ядру. Но что после этого короткого мгновения покоя и удовлетворенности меня снова и снова охватывают беспокойство, неуверенность и холод.

Я бы открыто признал, что хотя и понял, как с помощью осознанности справляться почти со всеми своими проблемами, но мне не ясно, почему вообще у меня все время возникают одни и те же проблемы.

Это была та часть истины, которую имело смысл обсудить. Из-за этого я теперь вновь стоял у двери Йошки Брайтнера. И звонил.

Внутри дома заскрипели петли, и массивная деревянная дверь заскользила по кафельной плитке пола. Сквозь матовое дверное стекло замерцал теплый свет, зажегшийся в коридоре. Послышались спокойные, расслабленные шаги. Через несколько секунд дверь открылась. Передо мной стоял Йошка Брайтнер. Он приветствовал меня как старого знакомого, будто я вышел из этого дома не полгода, а всего лишь две минуты назад.

– Господин Димель! Чудесно, что вы снова здесь. Заходите.

– Спасибо, что нашли для меня время.

Мы пожали друг другу руки. Он отступил в сторону, пропуская меня вперед. Я прошел по длинному коридору в его кабинет. Ничего не изменилось в конечной точке этого пути. Два стула, стол, полка с книгами, приставной столик со стеклянным чайником. Господин Брайтнер был одет так же небрежно, как и всегда. Выцветшие джинсы, хлопчатобумажная рубашка, грубый вязаный жакет. Войлочные шлепанцы на босу ногу.

При этом нельзя было сказать, что время не оставило на нем следа. Скорее он производил впечатление, будто сам он – время и мир – не оставил на нем следа.

Пока я снимал куртку, господин Брайтнер с интересом разглядывал меня.

– Вы изменились, – безоценочно отметил он.

Я оглядел себя. Полгода назад я носил сшитые на заказ костюмы и дизайнерскую одежду. Сегодня же на мне были джинсы, а также футболка, свитер и кроссовки.

– Да… – сказал я с улыбкой и пожал плечами. Мы начали с позитивных изменений – это успокаивало. – Теперь у меня меньше требований в плане одежды.

Но это было не то изменение, которое заметил Йошка Брайтнер.

– Я имею в виду ваши глаза. Когда мы виделись в первый раз, они лучились. Теперь у вас круги под глазами, – честно заключил господин Брайтнер, исполненный любви.

Исполненная любви честность может быть жесткой. Я не пробыл у него еще и двадцати секунд, а уже понял, что у нас не получится легкой беседы на очередном сеансе. Скорее предстоит напряженная работа над собой. Без сомнения, господину Брайтнеру это стало ясно уже тогда, когда я попросил его о встрече. В конце концов, это была его работа. Он указал на одно из удобных, обтянутых вельветом кресел из хромовых трубок. Я повесил куртку на спинку и сел, пока господин Брайтнер наливал мне зеленый чай из стеклянного чайника. Мое молчание в ответ на его слова было достаточным подтверждением его правоты.

– Мы с вами давно не виделись. Что вы пережили за это время? – спросил он.

Я отпил глоток чуть теплого чая и задумался. Я убил четырех человек, шантажировал своих бывших работодателей, вынудил прежних учредителей детского сада продать их акции, чтобы моя дочь получила в нем место, и похитил русского мафиози. Ничто из этого не могло стать предметом нашей беседы. Да и о том, что некий официант из-за меня сломал себе шею в горах, я точно не собирался упоминать.

– Я изменился в профессиональном плане. Я уволился и теперь работаю сам на себя. Моя дочь ходит в детский сад. И мы были в отпуске, – промямлил я вместо этого.

– Тогда прежде всего мои сердечные поздравления с профессиональными переменами. – Господин Брайтнер знал, как я настрадался, вкалывая на ниве крупной адвокатской фирмы. – Это объясняет ваш новый стиль в одежде. Что за печаль оставила круги под вашими глазами?

Я ничего не ответил. Хотел, но не мог. Вместо этого я почувствовал, как печаль, оставившая круги под моими глазами, обратилась в слезы. Один этот вопрос уложил меня на лопатки. Когда в последний раз хоть кто-то замечал, что я опечален? Если он сам не был тому причиной? Мне понадобилось два раза вдохнуть и выдохнуть, чтобы взять себя в руки.

– Я… Это… – Я подыскивал слова, которые, пусть даже и не были правдой, но по крайней мере не противоречили бы ей.

Господин Брайтнер пришел мне на помощь:

– Все хорошо. Вы здесь. Просто скажите – почему?

– Ну, моя жена полагает, что…

– Мой вопрос не об этом, – мягко произнес он.

– Что, простите? – Я был сбит с толку.

– Меня не интересует, что полагает ваша жена, – объяснил мне Йошка Брайтнер с мягкой улыбкой. – Если бы я хотел это узнать, я спросил бы вашу жену. Не вас. Меня интересует, почему вы здесь.

– Потому что… ну… потому что…

Я сложил оружие. Не перед господином Брайтнером. А перед самим собой. Я не был успешным, независимым адвокатом, который урегулировал все проблемы своей жизни и теперь хотел получить лишь маленькое «обновление осознанности». Тут я не мог обмануть ни господина Брайтнера, ни самого себя. Я был здесь, потому что боялся, что вся моя жизнь в ближайшем будущем разлетится на куски. Я сдался, но постарался быть честным насколько возможно:

– Потому что я не имею понятия, что делать дальше со своей жизнью… с моим браком, с моим… профессиональным окружением… и с тем, что еще добавится. У меня нет времени для себя в настоящем, и я боюсь будущего… И я понятия не имею, с чего начать.

Господин Брайтнер посмотрел на меня успокаивающе. Но без сочувствия.

– Что-то случилось, что послужило триггером для вашего звонка мне с просьбой о встрече, не так ли?

– Так. – Инцидент с официантом в горном приюте.

И я начал рассказывать о том, что стало нечаянным триггером для встречи. Не подозревая, что это будет началом очень интенсивной работы с моим внутренним ребенком. С существом, которое в очень скором времени легко и непринужденно продолжит то, с чем я с таким облегчением покончил почти шесть месяцев назад, – осознанные убийства.

2. Отпуск

Смысл отпуска в том, чтобы от всего отключиться. Чем последовательнее вы отключите раздражители, которые негативно влияют на вас в повседневной жизни, тем больше вы расслабитесь. Отключиться не означает быть в изоляции. Просто замените рush-уведомления на мобильнике разговором с кем-нибудь из новых знакомых.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Рассказывать о моем прошедшем отпуске я мог без опаски. Здесь было не слишком много такого, о чем требовалось умалчивать. Определенно, пару моментов мне пришлось бы креативно переписать. Например, смерть официанта, которая меня весьма тяготила. Но если это была верхушка айсберга, к которому прямым курсом направлялся корабль моей жизни, то пусть она остается видимой только мне. Господин Брайтнер, как профессионал, определенно распознал бы опасность столкновения.

– На прошлой неделе мы провели несколько дней в Альпах, – начал я.

– Кто – мы?

– Моя жена Катарина, моя дочь Эмили и я.

– Вы продолжаете жить раздельно? – Полгода назад Йошка Брайтнер посоветовал мне разъехаться с женой, чтобы мы могли более осознанно общаться друг с другом и разбираться с проблемами в браке. И это действительно улучшило наши с Катариной отношения.

– Да, и это работает.

– Настолько хорошо, что, несмотря на вашу пространственную разделенность, вы вместе поехали в отпуск?

– Ну, мы вместе подарили жизнь чудесному ребенку. Две наши разделенные жизни – и один чудесный общий ребенок. Та часть каждого из нас, которая есть в Эмили, навсегда останется любимой частью другого. На этой основе можно очень даже здорово вместе съездить в отпуск.

– Вы и ваша жена занимаетесь сексом? – непринужденно поинтересовался господин Брайтнер.

– Не могу сказать за жену, но если вы спрашиваете про меня…

– Я имею в виду – друг с другом. Вы женаты и вместе ездили в отпуск. У вас есть совместная сексуальная жизнь?

Я задумался, как бы поточнее сформулировать ответ. У нас была фантастическая сексуальная жизнь. В том смысле, что секс существовал только в нашей фантазии. По крайней мере, в моей. Я бы с удовольствием спал с Катариной в любое время. В постели мы всегда хорошо понимали друг друга. Но при нашем разделении в пространстве, которое шло нам на пользу, между нами выходила и телесная разделенность. О чем я сожалел. И выразил это так:

– В отпуске мы жили в одной комнате. Но «спать друг с другом» означало у нас максимум «спина к спине».

Господин Брайтнер кивнул, исполненный понимания:

– Да, эта позиция не упоминается в Камасутре. Вы когда-нибудь говорили с женой открыто об отсутствии у вас сексуальной жизни?

– Моя жена использует очки для сна и беруши, когда лежит рядом со мной в постели. Так что разговоры тут очень односторонние. Однако, честно говоря, отсутствие сексуальной жизни – не та причина, по которой я здесь.

– Две минуты назад вы не могли сформулировать причину, по которой пришли ко мне. Поэтому прежде всего давайте поговорим о поводе для вашего звонка. К причинам, по которым вы пришли, мы еще только приближаемся, – разъяснил мне господин Брайтнер. – Но я больше не буду вас прерывать. Значит, у вас был совместный семейный отпуск. Рассказывайте дальше, пожалуйста.

– Время для отпуска мы выбрали совершенно сознательно. Катарина собирается с первого октября выйти на работу на полдня, в своей прежней должности руководителя отдела в страховой компании. Эмили уже хорошо освоилась в детском саду. В сентябре закончились школьные каникулы, самый большой наплыв туристов позади. Это идеальное время для совместного отпуска.

– А почему Альпы?

Я мог бы ответить, что у нас не было ни малейшего желания околачиваться с трехлетним ребенком в аэропорту среди толп туристов в первый и особенно последний день отпуска – если бы мы поехали, скажем, на Майорку. Но это прозвучало бы слишком банально.

– Нас очень тянуло в горы.

И с того момента, как мы решили ехать в горы, все складывалось превосходно. Алльгойское туристическое агентство рекомендовало нам небольшую семейную ферму, где можно было прекрасно отдохнуть от бешеного темпа городской жизни. И этот вариант оказался идеальным. В этом месте нам подходило буквально все. Усадьба идиллически располагалась в низине между двумя деревнями. В зоне отсутствия радио- и сотовой связи. Цифровая детоксикация была здесь не модным поветрием, а многовековой традицией. Дизельный двигатель использовался по своему прямому назначению: для преодоления – а не создания – дистанции между людьми. Коровы здесь на протяжении тысячелетий считались основой существования, а не убийцами климата. По ночам при открытых окнах было слышно, как шумят деревья, качающиеся на ветру, а не накачавшиеся под завязку гопники. Аккумуляторные батареи использовались для ограждения от крупного рогатого скота, а не для передвижения взрослых скотов на детских самокатах.

Короче: мир здесь был как прежде – в полном порядке.

– Отпуск был отличный. Пока мы не совершили этот поход в горный приют.

После двухчасового похода Катарина, Эмили и я, вспотевшие, мучимые жаждой, голодные, добрались до террасы дивного горного приюта. Хижина примостилась на маленьком плато, прильнув к северному склону Алльгойских Альп, выше границы леса. Близился полдень, и солнце, даром что это были северные склоны, освещало всю террасу. Плато круто спускалось с одной стороны в небольшое ущелье, от которого до приюта можно было добраться по канатной дороге. С других сторон хижина была окружена альпийскими лугами. Звон коровьих колокольчиков производил такой же расслабляющий эффект, как шум моря на побережье: эта звуковая дорожка мягким ковром ложилась на повседневные заботы, приглушая их. В точности так, как я надеялся.

Я уже полтора часа нес Эмили на плечах. Какая радость – глазами дочери заново открывать для себя горную вершину, канатную дорогу, коровье пастбище. Катарина пребывала в удивительно ровном настроении, такой я давно уже ее не видел. Ни капли язвительности. Казалось, она действительно внутренне успокоилась под впечатлением природы и от физической нагрузки. Время обеда еще не наступило, и на альпийском лугу восемь из десяти длинных столов с деревенскими скамьями были свободны и словно приглашали нас присесть. Только за двумя столами сидели туристы и в тишине и довольстве попивали свои напитки. Погода стояла фантастическая, и с любого места открывался вид на живописные горные ландшафты Алльгоя почти на сотню километров.

– Когда я снял Эмили с плеч и рюкзак со спины, мне не хватало для полного счастья только дымящейся тарелки с кайзершмаррном[2] под сахарной пудрой, ледяной бутылки альмдудлера[3] и отполированной до блеска охотничьей колбаски ландъегер. И еще туалета.

– Почему? – спросил господин Брайтнер.

– Приспичило.

– Нет, я имею в виду, почему именно такой набор? Дымящаяся тарелка. Кайзершмаррн под сахарной пудрой. Ледяной альмдудлер. Отполированные до блеска колбаски ландъегер. Это всё очень конкретные, очень наглядные описания.

– Потому что это были картинки из моего детства. Детские переживания, которые я хотел передать Эмили. Поесть кайзершмаррна вместе с дочерью. Уставшей, голодной и счастливой. После потрясающего горного похода. Вот что я намеревался сделать в этот день.

– Вы в детстве часто бывали в Альпах?

Я задумался. Вообще-то, я только один раз отдыхал с родителями в Альпах.

– Нет… Не так уж часто.

– Но вы всегда заказывали в приютах кайзершмаррн, альмдудлер и ландъегер?

Я снова задумался и почувствовал, что даже здесь, у господина Брайтнера, мне вдруг ни с того ни с сего стало нехорошо от этой темы.

– Это важно?

– Может быть. Впрочем, рассказывайте дальше.

Замечание господина Брайтнера на секунду сбило меня с толку. Но я продолжил.

– Как бы там ни было, Катарина уселась на солнце, Эмили бросилась к ближайшей корове на пастбище, а я к туалету – он располагался в хижине.

По пути к санитарным удобствам я встретил Нильса. Он стоял у входа в хижину, пил альмдудлер из бутылки и пялился в свой мобильник. Судя по электронному блокноту для заказов, торчащему из его поясной сумки, передо мной был официант приюта. К тому же у него был бейджик.

Я дружелюбно спросил Нильса, должен ли я сообщить о своих пожеланиях внутри, в хижине, или же мы можем сделать заказ снаружи, сидя за столом. Нервное «да-да, сейчас подойду» – вот все, что он пробормотал мне, не отрывая глаз от телефона. Это не было ни ответом на мой вопрос, ни предупредительным поведением, которого я ожидал в альпийском приюте, будучи гостем.

– Я только вежливо спросил вас, можно ли… – Я попытался привнести какую-то гармонию в этот кусочек своего отпуска, который вынужден был провести здесь с этим парнем.

– У меня перерыв. – Сейчас-Подойду-Нильс отвернулся от меня, очевидно погрузившись в свой перерыв и обслуживая там исключительно свой мобильник.

Я чуть более внимательно осмотрел ту его часть, которая была доступна для обзора.

Хотя Нильсу было лет двадцать с небольшим, выглядел он как человек, которому жизнь надоела до смерти минимум лет сорок назад. Гости приюта носили походные ботинки, походные штаны, намокшие от пота футболки и рубашки, у всех был здоровый загар на лицах. Нильс был бледный, как покойник, и носил лиловые замшевые кроссовки, черные джинсы-скинни и слишком свободную темно-зеленую футболку с V-образным вырезом и яркими камуфляжными блестками. Блестки образовывали красивую надпись «Save the Рlanet»[4]. Нильс с таким же успехом мог бы изображать бариста в Пренцлауэр-Берге[5]. В Альпы он вписывался примерно как Хайди в Бергхайн[6].

При росте примерно метр семьдесят пять он казался при своем весе почти на полметра выше. Единственное в нем, что гармонировало с окружающей картиной, – это прическа. Волосы его выглядели так, будто их корова языком лизнула. А покрытая пушком верхняя губа, в свою очередь, не подходила ни к Альпам, ни к его лицу. Нильс принадлежал именно к тому типу людей, из-за которого вы уезжаете в отпуск в Альпы: чтобы не встречаться с ними по крайней мере неделю.

Чтобы его «сейчас подойду» не натолкнулось на логистические барьеры, я, перед тем как продолжить свой путь в туалет, снабдил его всей информацией, необходимой для того, чтобы нас найти:

– Хорошо. Мы сидим за третьим от входа столом. Но вы и сами увидите нас, когда подойдете после перерыва. Ведь на террасе почти пусто.

– Да-да, – откликнулся Нильс, по-прежнему не глядя на меня.

Для всех причастных к этой истории было бы лучше, если бы мы с Нильсом никогда не встречались.

3. Другие люди

Осознанность устраняет стресс, который вы испытываете из-за других людей.

Осознанность не устраняет других людей.

Но прежде всего: осознанность не устраняет причины того, что вы снова и снова заводитесь из-за других людей. Эти причины лежат в вас самих. Только вы можете раскрыть их и убрать.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Вообще говоря, утомленный нашей прекрасной прогулкой, я должен был внутренне успокоиться. Но почему-то официант Нильс с его неподобающим поведением не шел у меня из головы. Он грубо нарушал ту атмосферу, которой я хотел насладиться в горном приюте в Альпах. Но как человек осознанный, я имел в своем распоряжении инструмент, чтобы хладнокровно справляться с такими мелкими неприятностями. Еще в туалетной кабинке я сделал маленькую медитацию в положении стоя. Я был в отпуске. Я находился в горах с женой и дочерью. Погода стояла чудесная. Мне не хватало для идеального дня только ледяной бутылки альмдудлера, кайзершмаррна и парочки колбасок ландъегер.

На террасе я подсел к Катарине и Эмили, у которой интерес к коровам уже сменился интересом к родителям. Терраса постепенно заполнялась другими туристами, тоже проявляющими явный интерес к приему пищи. Похоже, только одному персонажу не было никакого дела до этого дружного интереса – Нильсу. Следующие десять минут он блистал своим отсутствием. Тем временем Катарина и Эмили стали играть в «я вижу того, чего не видишь ты», используя как огромное игровое поле всю великолепную панораму вокруг нас. При этом Эмили наслаждалась своим любимым лакомством, которое я в поте лица тащил в рюкзаке на гору, – фруктовым пюре в пакетиках. Я же сидел рядом, мучимый голодом и жаждой, и глядел по сторонам.

Теперь уже были заняты все столы, кроме одного. Катарина спросила меня, не хочу ли и я поиграть. Но у меня для этого не хватало свободных глаз. Я не мог одновременно и высматривать отсутствующего официанта, и не видеть то, что видят другие. Практикуя осознанность, отвыкаешь от многозадачности. Официант не приходил, и это действовало мне на нервы.

– Я не вижу того, чего не видишь ты, и это официант, – лаконично отметил я.

Катарина, частенько не разделявшая мой юмор, неодобрительно скривилась в первый раз за этот день.

Эмили понравилось изменение, которое я внес в игру, и она с воодушевлением продолжила:

– Я не вижу того, чего не видишь ты, и это единорог!

Поскольку моя дочь еще не знала, что такое кайзершмаррн, она, видимо, не была разочарована отсутствием официанта в той же степени, что и я.

Последний свободный стол заняла группа из пяти солдат бундесвера[7], они были в штатском, но их профессию выдавали камуфляжные рюкзаки. Я постарался не раздражаться из-за того, что теперь мы – всего лишь один стол из многих и мой кайзершмаррн отодвинулся в голубую даль. Я постарался вместо этого осознанно насладиться моментом. Но почему-то мне показался более прекрасным момент десятиминутной давности. Когда мы еще были единственными новыми гостями. Преисполненными надежды на быстрое обслуживание.

«Мы. Служим. Германии» – этот слоган бундесвера я заметил еще сегодня утром на автобусе на конечной станции канатной дороги в долине. Для меня же в этот момент гораздо предпочтительнее был бы слоган «Мы. Обслуживаем. Германию» в качестве лозунга этого приюта.

– Бьорн, закажешь нам кайзершмаррн с яблочным муссом? Мы быстренько сходим в комнату для девочек. – Катарина вырвала меня из моих мрачных мыслей и исчезла с Эмили в направлении туалета. Эмили оставила на столе пустую упаковку из-под фруктового пюре.

И – да! – наконец на террасу вышел Нильс. Со стопкой меню под мышкой. Он хаотично раскидал карты меню по разным столам. Без какой-либо внятной системы. Он явно плохо представлял себе, в какой очередности обслуживать гостей, так что у меня появился шанс компенсировать его неосведомленность быстротой реакции.

– Мне не нужно меню, я могу заказать сразу. Пожалуйста, кайзершмаррн, альмдудлер и… у вас есть ландъегер?

– Эти мясные хреновины? – с легким отвращением уточнил он. – По мне, так здесь, в горах, надо есть только веганскую пищу. Но пожалуйста. Секунду…

Нильс попытался пристроить свой электронный блокнот для заказов на стопке оставшихся у него в руке меню. Безуспешно. Я попытался понять, что побуждает людей, взявшихся по доброй воле обслуживать других людей за деньги, бесплатно этих других людей поучать. Тоже безуспешно. Я отважился на еще один заход:

– Вам даже не понадобится компьютер. Я хотел заказать только…

– Секунду, сначала я должен раздать меню, – прервал меня Нильс и исчез с картами меню в направлении другого стола, блистая отнюдь не усердием, а только сверкающей надписью «Save the Planet» на футболке. Амбиции насчет спасения мира я счел несколько смелыми для человека, неспособного контролировать даже семьдесят квадратных метров террасы в Альпах. Я остался сидеть, лишившись дара речи и закипая от ярости.

В этот момент вернулись Катарина с Эмили. Эмили радостно уселась ко мне на колени. Катарина устроилась напротив меня, раздраженно посмотрела на все еще пустой стол и с упреком спросила:

– Ты еще ничего не заказал?

Пять минут назад я был этаким букой, потому что жаловался на отсутствие официанта. Теперь меня лично упрекнули из-за поведения этого отсутствующего официанта. Моей расслабленности, обретенной за два с половиной часа похода, как не бывало. Я начал внутренне раздражаться. Прежде всего из-за самого факта, что я внутренне раздражался. И кстати: что это там так хорошо пахнет – не кайзершмаррн?

– Я бы с удовольствием заказал. Но единорог, которого не видела Эмили, и то более организован, чем официант, которого все еще нет.

– Не раздражайся. Мы в отпуске.

– Мы – да. Но официант – нет.

Когда Нильс снова прошествовал мимо нашего стола, он уже не только забыл, чтó я заказывал, но и не помнил, что я вообще собирался что-то заказать. Правда, он увидел пустой пакетик из-под фруктового пюре. Брезгливо забрал его кончиками пальцев. Вместо того чтобы поинтересоваться моими пожеланиями насчет заказа, он высказал нам свои собственные пожелания насчет идеального мира:

– А вы знаете, что при производстве одной-единственной упаковки фруктового пюре выделяется сто грамм углекислого газа? Если бы это зависело от меня, Альпы стали бы зоной, свободной от пластика.

Я приветствую экологически сознательное поведение. И всегда рад узнать что-то новое забесплатно. Но в тот момент я испытывал физический голод и был сыт по горло непрошеными поучениями обслуживающего персонала.

– Полагаю, свободная от пластика зона окружала твоего отца уже при твоем зачатии. Как видно, это оказалось не таким уж удачным проектом.

Я только что произнес это вслух? Катарина в ужасе положила ладонь на мою руку, которой я как раз собрался притянуть к себе официанта. Я сам был немного удивлен тем, что спонтанно сумел объединить два совершенно не связанных между собой обстоятельства в одном прицельном оскорблении. Вообще-то, это был совсем не мой стиль. К счастью, в этот момент вмешался бундесвер, что снизило напряженность. Солдаты громко потребовали напитков. Нильс, не сказав больше ни слова, просто упорхнул к самому громкому столу.

– А где была свободная от пластика зона у отца этого дяди? – заинтересовалась Эмили и своим вопросом защитила меня от немедленного разноса со стороны Катарины.

– Папочка просто пошутил, мое солнышко, – объяснила ей Катарина. Бросив на меня взгляд, в котором ясно читалось, что она абсолютно не расположена к шуткам. Но мы взяли себе за правило никогда не ругаться при Эмили.

Я было стушевался под сердитым взглядом Катарины, но Эмили переключила меня в другой режим, заявив:

– Папочка, я хочу есть.

С этого момента дальнейшее ожидание заказа для меня уже было не вариантом. Меня и мои гастрономические детские воспоминания можно было, так уж и быть, попирать ногами. Но реальные потребности моей дочери в еде и напитках – нет.

Нильс как раз собирался проскочить мимо нашего стола к кому-то из других гостей, когда я начал действовать. Я ухватил его за край блестящей футболки и потянул к себе. И опять несколько удивился, почему это делаю. Я терпеть не мог физические разборки. Катарина смотрела на все это с ужасом.

– Стой! Сейчас наша очередь.

– Я… хочу только быстро… – пролепетал официант.

– Не «я хочу», а «мне бы хотелось». И мне бы хотелось сейчас сделать заказ. Немедленно! – сказал я сдержанно, но очень решительно.

Нильс понял, что я отпущу его футболку, только если он прямо здесь и сейчас выудит свой гастрокомпьютер, и вот наконец наш заказ был принят: два кайзершмаррна, одна ледяная бутылка альмдудлера и один ландъегер с собой.

– Это было неприемлемо и грубо, – упрекнула меня Катарина, когда присмиревший Нильс отошел от нашего стола.

– Ты могла бы предложить более мягкий способ? – спросил я в ответ.

– Нет, но в последние недели ты был таким уравновешенным. Бродить по горам тоже можно осознанно.

– Я бы даже заказывал осознанно. Но для этого требуется обходительный официант. А не этот остолоп.

– Пожалуйста, не порти такой прекрасный день своим плохим настроением. Нашу еду наверняка сейчас принесут.

Прекрасный день портит не какая-то там проблема, а тот, кто указывает на эту проблему. Такова была жизненная установка Катарины.

Нашу еду принесли. Правда, не сразу и не нам. Первые две порции кайзершмаррна получил стол, который заказывал гораздо позднее нас. Мою ледяную бутылку альмдудлера получил один из бундесверовцев и выдул ее между двумя давно принесенными ему бутылками пшеничного пива. Нильс уже явно запутался и не соображал, у какого стола какой номер. Мы с Катариной, сидя все это время на жарком солнце, охлаждали себя ледяным молчанием. Через двадцать минут мы наконец получили наш кайзершмаррн. И тепловатую бутылку альмдудлера. Правда, мой ландъегер все еще пребывал на кухне, когда наши тарелки давно опустели. Зато Эмили уже не пребывала за нашим столом, а весело резвилась на краю террасы возле бачка с ледяной, кристально чистой водой, которую я мог бы выпить прямо сейчас и даром.

А что же я? Я кипел от ярости. Катарина видела это. Она сделала шаг к примирению.

– Кайзершмаррн был очень вкусный, – удовлетворенно сказала она успокоительным тоном.

Я ничего не ответил.

– Что случилось? – спросила она, снова с упреком.

– Этот идиот забыл про мой ландъегер.

– Тогда пойди спроси еще раз и не срывай на мне свое плохое настроение.

– Дело вообще не в этом, – чуть ли не зарычал я. – Я работаю круглый год. А потом в отпуске я должен подчиняться идиотам, которые ничего не соображают.

– Но нельзя же из-за какой-то колбасы так…

– Да не в колбасе дело! Дело…

Я, честно говоря, и сам не понимал, почему эта отсутствующая колбаса меня так невообразимо взбесила и в чем, собственно, было дело. Но глубоко внутри у меня сидело невероятно ясное чувство, что со мной поступили невероятно несправедливо. Быстро поданная дымящаяся тарелка кайзершмаррна, ледяная бутылка альмдудлера, отполированные до блеска колбаски ландъегер – три такие банальные мелочи. Большего я и не хотел. И ничего из этого я не получил. Тоненький, оглушающе высокий голос во мне громко возопил против такой несправедливости. Катарина видела только, что мне не принесли колбасу. Меня же этот официант довел своей беспардонностью до того, что заботы в наполненной доверху бочке моей души перелились через край.

– Дело здесь исключительно во мне! Хотя бы один раз за весь отпуск может что-то получиться так, как я этого хочу?

– Ах, дело опять только в тебе! Ты, вообще-то, отдаешь себе отчет, какой ты единоличник?

– Пока я единолично за все плачу, тебя это, похоже, не колышет.

Нильс стоял через четыре стола от нас и игнорировал подаваемые мной знаки, что я готов расплатиться. Я хотел встать и пойти к нему. Катарина удержала меня:

– Оставь. Ничего хорошего не будет, если…

Моя жена только что удержала меня, как ребенка? Со мной такое не пройдет. Я поднялся из-за стола. Направился к Нильсу. Встал рядом с ним:

– Счет.

– Да-да, сейчас, я…

– Сию же минуту. Вон тот столик.

Я поплелся назад к нашему столу. Гости за другими столами смотрели с пониманием. Правда, теперь, оглядываясь назад, я думаю, они понимали Катарину. А не меня.

– Я заплачу, – заявила Катарина. – А ты пойди пока прогуляйся, может, успокоишься.

Я хотел отдать Катарине мое портмоне, однако она отмахнулась. Раздраженно.

– У меня всегда достаточно наличных. С тех пор, как мой муж живет собственной жизнью.

Ага. Значит, и с финансовой точки зрения я лишний. И большое спасибо тебе, Нильс, за то, что именно в отпуске мы с Катариной снова оказались на тонком льду наших проблемных супружеских отношений.

– Что за дерьмовый приют, – сказал я.

Пусть засунет себе куда-нибудь этот ландъегер, подумал я.

– Большое спасибо за поддержку!

В бешенстве я зашагал прочь, оставив столь же взбешенную теперь супругу.

– И зачем только тебе нужен весь этот выпендреж с осознанностью? – брюзгливо бросила она мне в спину.

Да, зачем? Я снова не узнавал себя. Я никогда не был холериком. Совсем наоборот. Прежде я скорее подавлял свой гнев, загонял его внутрь. До тех пор, пока не открыл для себя осознанность, благодаря которой в последние месяцы я чудесно справлялся. И вот отсутствие какой-то сырокопченой колбасы настолько выбило меня из колеи! Но может, именно в этом и было дело. Может, столько месяцев работая над собой, я просто уже наелся досыта этой железной дисциплиной, раз любой нерадивый официант мог неосознанно попрать мои потребности. А моя жена обращается со мной, как с ребенком. Я был вне себя от злости. Но Катарина права в одном. Я должен был сам выбраться из этого тупика, а не устраивать еще одну сцену Нильсу. Поэтому я поднялся из-за стола. Поэтому я поискал такое место, где мог бы успокоиться. И решил обойти вокруг дома.

Я обошел хижину до половины и оказался на погрузочной площадке канатной дороги. Совершенно один. С гостевой террасы погрузочная площадка не просматривалась. Я стоял там среди многочисленных пустых ящиков из-под альмдудлера, которые, наверно, ожидали транспортировки в долину. Площадка напоминала задний двор какой-нибудь забегаловки. Коим она, в сущности, и являлась. Здесь была приятная прохлада, поскольку хижина отбрасывала тень. Тишина, свежий воздух.

– Чтобы остыть и внутренне, я встал у парапета – ноги на ширине плеч, руки свободно свисают вдоль туловища. Посмотрел в долину и прочувствовал свое дыхание. – Эту часть истории я мог рассказать господину Брайтнеру даже с гордостью. – Благодаря вашим урокам я успокоил себя очень быстро. Все не так уж плохо. Здесь и сейчас я сыт. Я больше не испытываю жажды. Моя дочь наслаждается нашей прогулкой. У меня отпуск, и нас ожидает чудесная поездка на фуникулере обратно в долину.

– Вы были раздражены. Это случается почти со всеми. Вы сами сняли свое раздражение. Этого не случается почти ни с кем. В чем же проблема? – поинтересовался господин Брайтнер.

– Проблема в том, что во мне вновь зазвучал тот же голос, который до этого уже возмущался несправедливостью и довел меня до белого каления.

Итак, я рассказывал дальше: тот же самый детский голос, который до этого так высоко и громко, почти оглушительно, кричал во мне, теперь, когда я уже успокоился, сказал мне, изрядно негодуя, что, пожалуй, это еще не все. Нильс испортил мне мой день в приюте. Я должен был испортить хотя бы часть его дня. И без разницы, откуда исходил этот внутренний голос, – у меня было чувство, что он прав. Крошечная месть улучшит мое настроение.

Пока мой взгляд скользил по маленькому заднему двору, мне в голову пришла одна идея. Ограждение грузовой канатной дороги состояло из небольших ворот, которые закрывались на два засова. Возле ворот были сложены ящики с бутылками из-под альмдудлера. А если бы кто-нибудь придвинул ящики к самым воротам, слегка наклонил их и открыл засовы? В этом случае, когда какой-нибудь тупоголовый официант поставит следующий ящик с пустой тарой на башню из этих ящиков, она опрокинется. Ящики попáдают на ворота. Ворота откроются, и несколько дюжин пустых бутылок свалятся в долину вместе с ящиками. Представляя себе, какие неприятности, скорее всего, обрушатся за это на Нильса, я чувствовал немалое удовлетворение.

Я подвинул три стоящих друг на друге ящика с пустыми бутылками на метр влево, к воротам. Накренил маленькую башню в сторону ворот и подложил плоский камень под самый нижний ящик. Башня наклонилась в сторону долины, но еще держалась. Ее опрокинул бы только следующий ящик. Я отпер засовы на воротах. Кто-то во мне довольно хихикнул. По-детски радостно предвкушая несомненный успех своей маленькой шалости, я вернулся на террасу.

Катарина уже успела расплатиться. И тоже успокоилась. Ничего не говоря, я в знак примирения положил руку ей на плечо. Она сбросила ее. Со страдальческим взглядом «дай-мне-время-переварить-твое-поведение-а-пока-что-я-просто-очень-тобой-разочарована». Это укоризненное молчание я счел еще более унизительным, чем высказанные вслух упреки. Из-за гораздо менее укоризненных вздохов моей матери я покончил с ежегодными обязательными звонками в ее день рождения.

Я взвалил рюкзак на плечи и последовал за Эмили, которая уже побежала к канатной дороге. Катарина молча шагала в двадцати метрах за нами.

Вертолет горно-спасательной службы мы увидели, когда через полчаса спускались в кабинке к нижней конечной станции.

4. Самоупреки

Самоупреки бессмысленны. Они не решают проблему.

Они только копируют ее из реальности в ваши мысли.

И там она вырастает до такой величины, какой никогда не достигла бы в реальности.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Вертолет не стал приземляться на альпийском лугу перед хижиной Альпийского союза[8], а завис над верхней станцией канатной дороги. Очевидно, туда были спущены спасательная люлька и горный спасатель. У меня появилось нехорошее чувство, что это может иметь отношение к нескольким шатким ящикам из-под напитков и ненадлежаще запертым воротам. Когда мы прибыли в долину, я спросил в кассе, изобразив чисто туристический интерес, что за спасательная операция проводится там наверху. Мужчина, как и все сотрудники горной канатной дороги, работал также добровольным горным спасателем и слышал обо всем по радио.

– Очень скверное дело. Официант свалился с террасы.

Вот. Ведь. Черт. Пожалуй, с моей шалостью вышел явный перебор. Меня обдало ледяным холодом.

– С ним… все плохо?

– Без понятия. По крайней мере, сам он не может выбраться оттуда. Ребята за ним полезли.

Значит, как минимум сломанная нога. Проклятье. Я не хотел этого. Мелкая пакость была бы в самый раз. Но это, пожалуй, слишком, и я уже бесконечно жалел о содеянном. Поскольку я действительно не хотел, чтобы со мной обращались как с ребенком – ни моя жена, ни я сам, – мне пришлось по-взрослому взглянуть фактам в лицо: я устроил большую пакость. Хотя от моих самоупреков Нильсу не легче. А от моей жалости к себе и подавно.

– Бедняга, – пробормотал себе под нос билетер.

Катарина, которой, в отличие от меня, не было дела до официанта, хотела уже идти дальше, но что-то заставило меня разузнать побольше.

– Вы знакомы с этим официантом?

– Нет, но мой брат знаком. Он управляет тем приютом. Этот официант, он такой городской человек, с севера. Хотел добровольно пройти здесь какую-то экопрактику в гастрономической сфере. Понятия не имею, что это такое. Но теперь-то уж всё.

– А как он упал в ущелье? – все же поинтересовалась Катарина.

– Видимо, решил в свой перерыв присесть на ящик с бутылками и каким-то образом свалился в долину. Наверно, забыл закрыть оградительную решетку.

Сотрудник горной дороги должен был продавать билеты следующим туристам, которые уже ожидали у кассы. Несчастные случаи в горах были для него обыденностью.

Мы покинули станцию канатной дороги и двинулись к автомобилю.

– Бедный официант. А ты еще так по-ребячески раздражался из-за него, – тихо добавила Катарина, подлив масла в огонь.

У меня не было никаких веских аргументов, чтобы отразить этот упрек. Я был с ним согласен. К счастью, о сáмой ребяческой части этой истории – моей мстительной шалости – Катарина совершенно ничего не знала. Так что я лишь промямлил что-то ей в ответ. Но это не улучшило дела.

– Да… наверно… Но он тоже вел себя как идиот. Я имею в виду – ну кто проходит экопракти… – Договорить мне не удалось.

– Я заметила в этом месте только одного человека, который вел себя как идиот. И это ты. Я сыта по горло твоими постоянными перепадами настроения. Ты должен пообещать мне здесь и сейчас, что займешься этим.

– Как ты себе это представляешь?

– Тренинг по осознанности все-таки оказался эффективен. Так что сегодня же вечером ты позвонишь этому господину Брайтнеру и назначишь встречу, чтобы поработать над собой еще…

– А если нет?

– А если нет, отпуск на этом и закончится.

– И тогда я вам позвонил, – закончил я свой рассказ господину Брайтнеру.

– А что с официантом? – поинтересовался господин Брайтнер.

– Перелом ноги.

Что было не совсем ложью. Нога тоже была сломана.

И еще шея.

Как я узнал тем же вечером из интернета, после звонка господину Брайтнеру.

К счастью, Эмили и Катарина к этому времени уже легли спать. Последняя – в очках для сна и берушах. Ни одна из них не стала свидетелем моего морального краха.

Такого я не хотел. Шесть месяцев назад я убил четырех человек. Намеренно. Осознанно. Чтобы защитить свою семью и себя. Это не доставило мне радости, но связанный с этим стресс я отлично устранил с помощью осознанности. Я больше не хотел насилия в своей жизни. И тем не менее молодой человек расстался с жизнью по причине того, что я завелся из-за пустяков. Что-то там наверху подтолкнуло меня, вообще-то, к несвойственному мне поведению. И побудило совершить шалость, которая переросла в нечто большее. Нильс был мертв. Это факт. Он ужасен. И нет пути назад. Мне нужно было как-то справиться с этим.

Когда я, парализованный, бледный, холодный, дрожащий, сел на диван в наших апартаментах и уставился на сообщение местной газеты в интернете, выбраться из этого кошмарного состояния мне опять помогла осознанность. А конкретно – молитва о спокойствии.

В полной тишине я просил дать мне сил, чтобы изменить вещи, которые я мог изменить. Спокойствия принять вещи, которые я не мог изменить. И мудрости отличить одно от другого.

То, что Нильс мертв, я не мог изменить. Значит, тут мне нужна была не сила, а только спокойствие. Достичь которого было довольно трудно. Как я, включив в себе мудрость, распознал.

Но если посмотреть осознанно, мои самоупреки ничего не меняли.

Нильсу не станет лучше, если мне из-за него станет плохо. И как бы ни облегчила исповедь мою душу в краткосрочной перспективе, это облегчение катастрофически ухудшило бы мою жизнь в долгосрочной перспективе. Моя осознанно сбалансированная двойная жизнь быстро и с треском рухнула бы в долину, как Нильс, если бы я добровольно сдался властям.

Только я сам мог обвинять себя. Никто меня не видел. Мы не оставили никаких цифровых следов в этом доисторическом приюте. Катарина расплачивалась наличными. Даже билеты на фуникулер я покупал за наличные. Цена по гостевой карте в любом случае была приемлемой.

О том, что я, несмотря на это, был замечен свидетелями на террасе, запечатлен камерой слежения на горной канатной дороге и идентифицирован через файл данных гостевой карты, мне довелось узнать лишь недели спустя.

Эмоционально я отреагировал на всю эту ситуацию как раньше: слишком остро. В прошлом ничего нельзя было изменить, я мог лишь иначе вести себя в будущем. Я мог поработать над тем, чтобы в будущем не слушать чей-то внутренний голос, который велел мне поставить штабелем ящики из-под напитков к самому обрыву и разблокировать оградительные ворота.

Именно ради этого я сейчас сидел у господина Брайтнера.

– Перелом ноги, – деловито и без упрека заметил господин Брайтнер. – Как вы себя чувствуете при этом?

В конце концов, он был моим тренером по осознанности. А не ортопедом Нильса. Я на минуту задумался, как ответить на этот вопрос.

– Мне жаль, что это случилось. Я не хотел, чтобы так было. Я чувствую себя виноватым, но не могу изменить происшедшего.

Моей первоочередной задачей было удержать господина Брайтнера от дальнейших расспросов о здоровье официанта.

– Моя жена, вообще-то, не в курсе, что я открыл эти предохранительные ворота. Но она уже только из-за той ссоры решила, что мне, наверно, следует еще немного поработать над собой.

– Однако вы позвонили мне не только потому, что так хотела ваша жена? – Йошка Брайтнер смотрел на меня так, будто я обменял свой пенис на носовое кольцо, за которое безвольно позволил таскать себя по манежу моего брака.

– Нет, я…

– Тогда повторю свой самый первый вопрос: почему вы мне позвонили?

Я задумался. Ненадолго. Ведь причина мне была уже ясна.

– Потому что мне совершенно непонятна причина, по которой я так эмоционально реагировал в приюте. Потому что мне плохо от этого. Потому что другим плохо от этого. Потому что я хочу знать, почему, все видя и понимая, я совершаю такое, из-за чего потом чувствую себя виноватым. Вот поэтому я здесь.

Вообще говоря, мой рассказ господину Брайтнеру о травме официанта уже был гораздо большей откровенностью, чем я планировал. Но чтобы анализировать мое поведение, такая откровенность, наверно, была необходима. О чем я не рассказал, так это о своем обоснованном страхе, что очередной срыв привлечет излишнее внимание к тому, как я балансирую на канате своей двойной жизни. Мой страх перед будущим и без того уже был достаточно велик.

5. Картинки детства

Образы детства у вас в голове немного похожи на детские рисунки. Они, как правило, насыщены фантазией, но имеют мало общего с реальностью.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Пока я рассказывал, Йошка Брайтнер выпил свой чай. Похоже, его гораздо меньше, чем мою жену, шокировало то, что я перевозбудился из-за какого-то официанта, который не сразу меня обслужил. Он вновь наполнил свою чашку. Мою – нет.

– Если я прямо сейчас не наполню вашу чашку до краев, некий внутренний голос тоже скажет вам, что вы должны сорваться? – спросил он без какой-либо иронии.

– Простите? Нет! С какой стати? Я ведь здесь не ради чаепития.

– Видите – именно в этом и дело. Ради чего вы были в приюте?

– Я же сказал. Я хотел передать моей дочери одно красивое детское воспоминание. А идиот-официант этому помешал.

– Вот как раз в этом я не так уж уверен, – выразил свое сомнение господин Брайтнер.

– Что вы имеете в виду?

– Вы же адвокат по уголовным делам. Вы знаете, что истинное высказывание всегда богато подробностями. Выдуманное высказывание декларативно. Истина – дело тонкое.

– Я что, в суде?

– Нет. Именно поэтому я не хочу, чтобы вы вынесли себе ошибочный приговор. Я склоняюсь к следующему: вы очень декларативно описываете свои детские воспоминания о желанной еде. «Дымящийся», «ледяная», «отполированная до блеска». Так может сказать каждый, кто хоть раз видел кайзершмаррн, бутылку альмдудлера или ландъегер. Вы помните упражнение по осознанности с яблоком?

Я кивнул. Полгода назад мы вместе ели яблоко и при этом сознательно воспринимали его всеми органами чувств. После этого я мог не только декларативно описать, как выглядит ярко-красное яблоко, но и очень детализированно рассказать, как тихо хрустит кожура при срезании, как пахнет выделяющийся из свежей фруктовой мякоти сок, как ощущается прохладный кусочек во рту, какими звуками сопровождается жевание яблока и какой вкус чувствуется на языке.

– Если бы у вас и в самом деле имелось собственное, истинное воспоминание о кайзершмаррне, вы описали бы, как он восхитительно пахнет растопленным маслом, сладкой сахарной пудрой и свежим яблочным муссом. Как сильно вы желали ощутить во рту его пышность – когда прижимаешь его языком к нёбу и он опадает сам по себе, как подушка. Вы бы запомнили ощущение, как лопается кожица изюма, вызывая настоящий вкусовой взрыв. Вы бы упомянули, как приятное тепло опускается через пищевод в желудок.

Я почувствовал голод, и у меня испортилось настроение.

– Послушайте, не могли бы вы просто показать мне какое-нибудь упражнение, чтобы я справился со следующим срывом, прежде чем травмирую еще кого-нибудь?

– Я с удовольствием научил бы вас, как полностью избежать любых срывов в будущем. Но для этого нам с вами понадобится еще одна, последняя информация.

– И какая же? – с вызовом спросил я.

– Сколько раз на самом деле вы с вашими родителями ели в горах кайзершмаррн?

Теперь я на самом деле занервничал:

– Мне жаль, но у меня на самом деле нет желания мысленно путешествовать в мое детство.

Господин Брайтнер не утратил своей мягкости:

– Здесь не потребуется длинное путешествие. Если только вы перестанете обороняться. Давайте посмотрим короткое слайд-шоу вашего отпуска. Закройте глаза. Я назову три понятия. Вы просто смотрите, какие картины воспоминаний спроецирует память на экран ваших век. Согласны?

Я хотел побыстрее закончить с этой работой над собой. Так что я согласился. И закрыл глаза.

– Так уж и быть.

– Родители. Отпуск. Альпы.

Первый слайд воспоминаний сразу же встал в ячейку диамагазина. Маленький светловолосый мальчик в кожаных штанишках[9] – очевидно, я – самозабвенно бежит к террасе горного приюта. За ним следом – серьезный, насупленный отец с рюкзаком. В двадцати метрах за ними молча шагает мать. За столами сидят семьи, родители смеются, дети едят кайзершмаррн. Следующая картинка. Я спрашиваю отца, не можем ли мы тоже заказать кайзершмаррн. Отец уже смотрит в сторону, говорит, что все это баловство нам ни к чему, и показывает на фонтан, у которого мы сядем. Следующая картинка. Отец открывает старый походный рюкзак. Мать достает оттуда бутерброды, которые она приготовила для нас. В то время как другие дети пьют альмдудлер, мне дозволено черпать руками воду из фонтана. Следующая картинка. Отец ест ландъегер из супермаркета. Мои родители молча жуют, пока я сижу у фонтана, уставившись на других детей за столами, и мне отчаянно хочется попробовать на вкус этот самый кайзершмаррн.

Пустая ячейка. Слайд-шоу закончилось.

Меня охватила глубокая печаль. Неужели все дело было только в еде – или не совсем?

Господин Брайтнер увидел мою печаль и мягким голосом вернул меня обратно в настоящее:

– Поесть кайзершмаррна на альпийском лугу вместе с жизнерадостными родителями после долгой прогулки – это никогда не было вашим детским воспоминанием. Это ваше неисполненное до сих пор детское желание. Верно?

– Ну если так посмотреть…

– Значит, в действительности вы хотели там, в горах, вместе с вашей дочерью исполнить это неисполненное детское желание. А не передать реально пережитое воспоминание.

Я насторожился:

– А какая разница?

– Очень большая. В приюте дело было вовсе не в том, в какое время какой-то официант принесет вам какую-то еду. Дело было в том, что вам снова кто-то не дал осуществить ваше детское желание. На этот раз абсолютно чужой человек. Поэтому и наступила такая сверхэмоциональная реакция.

– И поэтому я сорвался?

– Не вы сорвались там в приюте.

– А кто же?

– Ваш внутренний ребенок.

Так я впервые в жизни услышал о своем внутреннем ребенке. Это изменило мою жизнь.

6. Воспоминания детства

Самое прекрасное в вашем детстве – это тот факт, что вы вытеснили из воспоминаний о нем почти все негативное.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Во мне пробудилось любопытство.

– Кто это такой – мой внутренний ребенок?

Господин Брайтнер ответил образным сравнением:

– Допустим, у вас большой синяк на бедре – он ограничивает вас в повседневной жизни?

– Нет.

– А если кто-то ударит вас именно в это место?

– Тогда мне будет адски больно.

– Вот видите. С внутренним ребенком то же самое. Ваш внутренний ребенок несет на себе синяки вашей души.

Число вопросительных знаков над моей головой во много раз превысило число всех синяков, которые я получил в жизни.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

Господин Брайтнер отставил свою чашку.

– Внутренний ребенок – это образ для объяснения глубинных психологических процессов. Ваш внутренний ребенок – часть вашего подсознания, в котором хранятся душевные травмы из самого раннего детства. Представьте себе последствия этих травм как синяки. Вы совсем не видите и не ощущаете эти старые травмы в повседневной жизни. Вы понятия не имеете о том, что травмированный ребенок вообще существует в вас. Но если кто-то заденет именно это место, то он сделает вашему внутреннему ребенку очень больно. Однако, поскольку вы совсем ничего не знаете о вашем внутреннем ребенке, вы просто услышите крик, но не поймете, кто кричит.

– Какое отношение это имеет к моему срыву в приюте?

– В приюте официант надавил на какой-то синяк, который родители поставили вашему внутреннему ребенку десятилетия назад.

– Какой именно?

– Родители, очевидно, весьма интенсивно транслировали вам в детстве, что ваши желания не в счет. Другие дети имели право наслаждаться кайзершмаррном и альмдудлером. Вы должны были довольствоваться водой из фонтана и бутербродами. Ваше желание испытать такое же наслаждение, как другие дети, игнорировалось. Тем самым ваши родители дополнительно транслировали вам веру в то, что наслаждение – это нечто излишнее. «Наслаждение – это баловство» и «Твои желания не в счет» – вот так называемые догматы этой веры. Эти догматы родители, вероятно, прививали вам на протяжении всего детства, а не только в горах.

– Как мог какой-то догмат поставить мне синяк?

– Вернемся к нашему образному сравнению. Представьте себе, что догматы ваших родителей написаны на таких больших круглых значках. На одном значке – «Наслаждение – это баловство!», на другом – «Твои желания не в счет!». Каждый из этих значков-догматов вам снова и снова вонзали в душу, когда вы выражали свои желания. Так получился синяк. Уж поверьте мне. В вас прямо-таки вколачивали до посинения эти догматы.

– Возможно. Но все это было много лет назад. К тому же неполученный вовремя кайзершмаррн в приюте все-таки не стоит перелома ноги, – скептически заметил я.

– Так сказал бы официант Нильс. И то, что вы видите это так же, вполне понятно. За все годы взрослой жизни вы вытеснили из своего сознания многие травмы, нанесенные родителями. Вытеснили – а не вылечили! Но ваш внутренний ребенок – часть не сознания, а подсознания. Там все травмы и догматы веры хранятся и по сей день. И тот синяк, оставленный догматом «Твои желания не в счет», там тоже все еще присутствует. В приюте ваше детское подсознание очень болезненно напомнило о некоем опыте, который взрослое сознание давно вытеснило.

– Можно поконкретнее?

– Своей дочери вы хотели бессознательно транслировать нечто совсем иное, чем то, что транслировали ваши родители. Вы хотели вознаградить себя и дочь, исполнив этим и свое желание. Ваша дочь – в отличие от вас – должна была узнать, что наслаждение – это нечто прекрасное. Но вот опять там, в приюте, находится кто-то, кто все портит точно так же, как ваши родители почти сорок лет назад. Он игнорирует ваши желания. Кайзершмаррн и альмдудлер? Нет. Мало того. Он еще говорит вам, хотя его никто не спрашивал, что запретил бы ландъегер и фруктовое пюре. И тем самым ударяет в больное место вашей души. Это заставило внутреннего ребенка закричать. Вы описали это очень четко: громкий высокий голос внутри. Этот голос – ваш внутренний ребенок.

– Почему же тогда меня это так раздражило?

– Это раздражило ваше сознание. Ваше подсознание точно знает, почему внутренний ребенок сорвался. Сознание – нет. Ведь оно уже многие годы вытесняло эти взаимосвязи. Поэтому ваше сознание раздражается в ответ на, в общем-то, очень последовательное (подсознательно) поведение.

Это мне нужно было переварить. Звучало все очень логично. И столь же абсурдно. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы все осмыслить.

– Значит, ребенок во мне испытывал стресс из-за какого-то давнего опыта. И этот стресс из подсознания он передал мне?

– Выражено весьма упрощенно. Но верно.

– Но ведь стресс, который передал мне внутренний ребенок, я мог потом снять с помощью упражнения по осознанности – или нет?

– Вы сняли сознательный стресс с помощью осознанности. Ваш внутренний ребенок и его стресс в подсознании остались.

– И… хотя я успокоился, мой внутренний ребенок настоял на том, чтобы устроить эту ребяческую шалость, из-за которой официант потом… ну, что-то сломал себе?

– Это была не ребяческая, а детская шалость, – поправил меня господин Брайтнер.

– В чем разница?

– Ребяческое поведение – это поведение взрослого, не соответствующее возрасту, то есть «ребяческое» – определение принижающее. Детское поведение – это абсолютно понятное поведение ребенка, то есть «детское» – определение объясняющее. То, что произошло на заднем дворе хижины, абсолютно логично, если смотреть глазами ребенка. Дети живут в моменте. Они торжествуют в своем упрямстве, своей неуступчивости. Ни в чем не зная меры. Дети хотят претворить в жизнь все и сразу. Ваш внутренний ребенок сказал: если этот тип испортил мне весь день, я тоже испорчу ему день. О возможных последствиях ребенок не задумывается.

Одной цели я уже достиг на этом сеансе у господина Брайтнера. Открыв для себя моего внутреннего ребенка, я получил отправную точку, чтобы канализировать чувство вины из-за смерти Нильса. И немножко направить его в другое русло. Ссора в приюте случилась не между мной и официантом. Официант сцепился с моим внутренним ребенком. С этим я уже мог мысленно работать. А к чему еще мог привести весь этот выпендреж с фруктовым пюре, ландъегером и «Твои желания не в счет»? Нильс, в принципе, не из-за меня свалился в ущелье. Он свалился в ущелье из-за моего внутреннего ребенка, который начал обороняться, оберегая свои синяки. Моего внутреннего ребенка нельзя было в этом упрекнуть. Во-первых, он еще не достиг возраста уголовной ответственности. Во-вторых, Нильс как бы сам вынудил его к такой реакции. И ведь очевидно же, что и мои родители были не то чтобы совсем не виноваты. В конце концов, это они понаставили моему внутреннему ребенку синяков, на которые надавил Нильс. Однако моих родителей невозможно привлечь к ответственности. Они уже умерли. Не из-за моего внутреннего ребенка, а от рака простаты и сердечной недостаточности. Много лет назад.

7. Базовое доверие

Яблоко падает недалеко от яблони. Если никто не даст ему веры в то, что оно прорастет там или улетит с какой-нибудь птицей на новую родину, яблоку останется одна забота – сгнить под сенью дерева.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Я хотел узнать больше. Я хотел понять, что за парень мой внутренний ребенок. И почему я только теперь познакомился с ним. Но самое главное: как мне справляться с ним, прежде чем он привлечет ко мне всеобщее внимание своими необдуманными поступками, всерьез подвергнув меня опасности?

– И что же мне делать, чтобы в будущем никто не падал в ущелья, из-за того что моему внутреннему ребенку кто-то напомнил о старых травмах?

– Для начала хорошо уже то, что вы снова позитивно смотрите в будущее и, хотя оно несет вам проблемы, вы готовы их решать.

Я посмотрел на него в недоумении:

– Еще не прошло и получаса, как вы сказали, что боитесь будущего. И в приюте вы тоже испытывали этот страх.

Первая часть была правдой. После того как господин Брайтнер рассказал мне о моем внутреннем ребенке, я больше не думал о страхе будущего. Я также больше не думал о Борисе. Я не думал о том, чего не хотел рассказывать господину Брайтнеру. Только вот каким боком горный приют имел отношение к страху будущего, мне было непонятно.

– В приюте я испытывал не страх будущего, а голод!

– Когда вы с вашей семьей были в приюте, у вас не было уверенности в будущем даже на ближайшие двадцать минут. С каждой минутой ожидания официанта ваше непосредственное будущее представлялось вам все более мрачным. Если это не весьма конкретный страх будущего, то что?

– И какое отношение это имеет к моему внутреннему ребенку?

– Родители годами транслировали вам, что ваши желания ничего не значат. И теперь вы оптимистично уповаете на то, что ваши ничего не значащие желания без проблем исполнятся в будущем? Мне трудно в это поверить.

– Значит, в том, что я боюсь будущего, тоже виноваты мои родители?

– По крайней мере, ваши родители не передали ребенку, который теперь живет в вашей душе, оптимальную дозу базового доверия.

– Базового доверия?

– Основополагающее доверие к миру, вера в то, что все хорошо. В то, что с вами ничего не случится. Что кто-нибудь вас всегда защитит. Что для ваших желаний и их исполнения найдется в жизни место, которого они заслуживают. Люди с базовым доверием позитивно относятся к будущему.

Я был поражен до глубины души.

– А есть люди, которые не беспокоятся о будущем?

Существование таких оптимистов я находил едва ли не более удивительным, чем тот факт, что я к ним явно не принадлежу. Господин Брайтнер ответил утвердительно – оптимистической улыбкой.

– И как мне справиться с этим при отсутствии базового доверия?

Господин Брайтнер в полном спокойствии сделал еще один глоток чая. Как будто не играло никакой роли, что драгоценные секунды будущего в это время растворяются в настоящем.

– Мы можем посмотреть, какие конкретные догматы ваших родителей отняли базовое доверие у вашего внутреннего ребенка. И попытаемся исцелить эти травмы. Благодаря этому вы сможете показать вашему внутреннему ребенку, что вы теперь на его стороне. Вы взрослый. Вы можете сами позаботиться о том, чтобы все шло хорошо. Чтобы с вами и вашим внутренним ребенком ничего не случилось. Вы оба сможете в будущем защитить друг друга.

Я нашел эту идею прекрасной. Слишком прекрасной.

– Все так просто?

– Это не просто. Это трудный путь. Но я могу сопровождать вас на этом пути.

Задавая следующий вопрос, я уже встал одной ногой на этот путь:

– И как это будет выглядеть?

– Мы вместе отправимся в ваше детство и посмотрим, какие травмы были нанесены вашему внутреннему ребенку. Какие значки-догматы приколоты к вашей душе и причиняют боль вашему внутреннему ребенку. С какими догматами веры и когда он смирялся и против каких восставал.

Это звучало очень уж замысловато. Но дальше все стало еще более замысловатым.

– Вы вступите в контакт со своим внутренним ребенком и предложите ему вашу помощь как взрослого. Потом мы попытаемся различными упражнениями исцелить его травмы. И в конечном итоге у вас будет внутренний ребенок без синяков. Внутренний ребенок, который не подталкивает вас к шалостям из подсознания.

Если бы я не верил так сильно в способности господина Брайтнера, то в тот момент начал бы скептически смеяться. Но я не засмеялся, а внимательно слушал дальше.

– В конце этого пути ваш внутренний ребенок может стать для вас очень надежным партнером. Тем, кто больше не препятствует счастью, но, возможно, даже способствует ему. Как вам такое?

Господин Брайтнер всегда был откровенен со мной. Я тоже хотел быть откровенным с ним.

– Совсем честно? Пока что все это звучит для меня как полная ерунда.

Господин Брайтнер нимало не обиделся, что я честно ответил на его вопрос. Но он свел на нет мой скепсис одним простым аргументом:

– Проблемы в ваших отношениях с другими, проблемы с работой, страх будущего… Что, если травмы из вашего детства оказались бы причиной всего этого? Что, если ваш внутренний ребенок снова и снова объявляется из подсознания и навязывает вам поведение, которое вы не можете объяснить сознательно? Разве не было бы в этом случае полной ерундой не попытаться это устранить? Что вам терять, кроме своих проблем?

Что, если мой внутренний ребенок оказался бы как-то связан с тем, что я удерживал Бориса в подвале, убил Драгана, а теперь лгал двум мафиозным кланам; с тем, что я вел в высшей степени сложную двойную жизнь? Этой логике я не мог ничего противопоставить. По крайней мере, она была слишком соблазнительной, чтобы ее игнорировать. И я решил с помощью господина Брайтнера открыть для себя моего внутреннего ребенка. Я договорился сразу о шести сеансах подряд, с небольшими интервалами.

8. Реальность

Страх испытывают перед чем-то, что будет. А не перед тем, что есть. Вы боитесь неопределенности, а не реальности. И это хорошо. Когда вы ощущаете страх, то по меньшей мере у вас есть надежда, что события, наступления которых вы боитесь, так и не наступят.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Йошка Брайтнер не преувеличивал – этот путь оказался трудным. В ближайшие недели я усвоил, что содержательные дискуссии и выяснение отношений с моим внутренним ребенком были чем угодно, но уж никак не полной ерундой. Это было болезненно. Это заставляло плакать. Это многое проясняло. И исцеляло.

Я извлек немало рухляди из подвала своей души на дневной свет. Чтобы обнаружить под ней моего внутреннего ребенка. Вместе с господином Брайтнером я совершил путешествие в свое детство и установил, что в нем не все было так «нормально» и «счастливо», как это запечатлелось в моей памяти. Я узнал, что, с другой стороны, будучи ребенком, я не мог воспринимать свое детство как-то иначе, чем «нормальное». Что мои родители не были лучшими родителями в мире. Просто они были единственными в моем мире.

Я увидел, какие догматы моих родителей ранили моего внутреннего ребенка и вселили в него неуверенность.

Я научился понимать, какие наступательные и оборонительные стратегии по сей день использовал мой внутренний ребенок, чтобы защищаться.

Я визуализировал своего внутреннего ребенка. Я дал ему тело, а также место в моем мире.

Я вступил в контакт с моим внутренним ребенком. Я писал ему письма. Я разговаривал с ним. Я находился с ним на островках времени. Я старался достичь доверия между нами. Мой внутренний ребенок стал моим партнером.

После шести интенсивных сеансов на протяжении трех недель «терапия пары» с моим внутренним ребенком закончилась. В теории я понял все, что транслировал мне господин Брайтнер. Но эти знания еще должны были оправдать себя на практике.

Мой курс завершился в пятницу во второй половине дня, и, прощаясь со мной, господин Брайтнер сказал:

– Теперь вы теоретически подкованы. Примените эту теорию на практике совершенно сознательно. Вникайте в желания вашего внутреннего ребенка. Вы не должны исполнять их все. Но каждое его желание – это указание на то, что в вашей жизни чего-то не хватает. Закройте эти пробелы, осознанно и с любовью.

Мне все было ясно. В том числе и задача, которую он передо мной ставил.

– Попробуйте в ближайшую неделю абсолютно всерьез воспринимать вашего внутреннего ребенка. Сознательно рассматривайте следующие семь дней как неделю партнерства между вами. Прочувствуйте, в чем он нуждается. Может, это какие-то мелочи. Может, он хочет стать равноправным партнером. Может, он нуждается в вашем четком руководстве. Вспомните все, что мы с вами проработали. Сначала попытайтесь интегрировать вашего внутреннего ребенка в свою повседневную жизнь в течение недели, затем продолжайте делать это месяц, полгода, всю жизнь. Желаю успеха!

Никто из нас даже не представлял, сколь интенсивной окажется наступающая неделя. Ни господин Брайтнер, ни я, не говоря уже о моем внутреннем ребенке.

Плата за весь курс его исцеления оказалась в конечном итоге сопоставимой с той суммой, которую другие люди выкладывают за искусственное зачатие настоящего ребенка. Но зато я получил в придачу особую книгу Йошки Брайтнера о моем тренинге «Внутренний желанный ребенок». Со всеми результатами и упражнениями. Так что я мог в любую минуту свериться с ней и восстановить в памяти то, что мы прорабатывали. Короче, книга была руководством по эксплуатации ребенка в моей душе.

Кроме того, господин Брайтнер очень стильно упаковал ее – в небольшой конверт, изготовленный из старых газетных страниц. Я и по сей день не знаю, случайность это или сознательная шутка Брайтнера, но на наружной стороне красовалась статья с заголовком «Где спрятан золотой младенец?». Это было прошлогоднее сообщение о сенсационной краже золотой статуи Иисуса с крыши монастырской церкви в земле Гессен. Как оказалось в дальнейшем, эта статья с конверта повлияла на мою жизнь по меньшей мере в той же степени, что и книга, которая была внутри.

Забрав газетный конверт с книгой о моем внутреннем ребенке, я с благодарностью попрощался с господином Брайтнером. Я чувствовал себя более сильным и лучше подготовленным к тому, чтобы вместе с моим внутренним ребенком решать, уменьшать или предотвращать многие из старых проблем и все мои новые проблемы в будущем.

А через три дня моего внутреннего ребенка и меня столкнули в холодную воду реальности.

Было утро понедельника, пять часов сорок одна минута. Я спал в своей кровати, когда мобильник бесцеремонно вырвал меня из фазы быстрого сна. На дисплее высветилось «Саша». Когда-то Саша работал водителем у Драгана. Родился он в Болгарии. На родине он изучал технологию защиты окружающей среды и приехал в Германию в возрасте двадцати трех лет, полный надежд. Вероятно, ему проще было, не предъявляя вообще никаких документов, добиться, чтобы его признали несовершеннолетним, чем, предъявив их, подтвердить свой диплом инженера по технологии защиты окружающей среды. Так что Саша трудился никак не инженером, а работал водителем мафиозного босса и между делом, чтобы не отупеть окончательно, а также потому, что в Германии не признавался даже его аттестат зрелости, получил среднее педагогическое образование.

Саша был единственным человеком, который что-то подозревал о смерти Драгана и знал о Борисе в подвале. Причем полгода назад, после исчезновения Драгана, он помог мне справиться как с нападками со стороны драгановского клана, так и с угрозами Бориса. В результате Саша с моей подачи стал руководить детским садом, который я от имени Драгана мафиозными методами «взял на себя». Ради моей дочери. Так за короткое время Саша превратился из правой руки Драгана в моего друга. Вместе мы учинили довольно много насилия и вместе же отреклись от него.

Саша не только работал в том же доме, что и я. Он жил там. Над детским садом. Весь день напролет он, исполненный любви и с невероятным энтузиазмом, заботился о нуждах детей в детском саду. Необходимую для этого энергию он черпал в ежедневных занятиях спортом. Каждый день еще до работы, в несусветную рань, он пробегал трусцой десять километров. Саша был ранней пташкой. Но его звонок в полшестого утра, еще до пробежки, не был хорошим знаком. Я едва успел поздороваться спросонья, как Саша уже все выложил:

– Он сбежал.

Всего лишь два слова. Но этих двух слов было достаточно, чтобы ледяная волна паники охватила меня, поднявшись по позвоночнику от почек до затылка. Мой великий страх будущего обратился в панику в настоящем.

«Он сбежал» могло означать только одно: Борис исчез из своей подвальной тюрьмы. Я закрыл глаза. Внутренний диапроектор, установленный во мне господином Брайтнером, автоматически, без всякой помощи с моей стороны, начал проецировать на внутреннюю поверхность век очень страшные картины. Картины с ностальгическим налетом. Они быстро менялись.

Я увидел Бориса и Драгана тинейджерами. Лучшие друзья вместе продают первые наркотики.

Я увидел Бориса и Драгана молодыми людьми. Два мускулистых парня отправляют первых девушек на панель и становятся большими людьми на «улице красных фонарей».

Потом Драган трахнул жену Бориса.

Следующая картина показала, как Борис после этого обезглавил свою жену. Щелк. В следующем кадре Борис прибивает ее торс к двери Драгана. Между ними происходит разрыв. Отныне оба управляют двумя отдельными кланами.

Щелк, следующая картина. Драган железным прутом убивает на парковке охваченного пламенем ближайшего соратника Бориса.

Щелк. Я засовываю распиленного мною Драгана в садовый шредер.

Щелк. Борис угрожает убить меня и мою дочь, если я не приведу его к Драгану.

Щелк. Борис взрывает ближайшего соратника Драгана на парковке у автобана.

Щелк. Борис на глазах у своих офицеров забирается в багажник своего автомобиля, чтобы я отвез его к Драгану.

Щелк. Щелк. Щелк. Я вижу быстро сменяющиеся кадры: ошалевший Борис приходит в себя в подвале детского сада. Борис орет и буйствует в подвале. Пустой подвал. Без Бориса.

Последний, очень громкий щелчок. Совершенно четкая картина, без всякого налета, проецируется на внутреннюю поверхность век. Картина будущего. Смеющийся Борис над трупами Катарины и Эмили. И моим.

Я открыл глаза и потряс головой, чтобы прогнать эти картины.

Такое слайд-шоу мне было ни к чему. Я больше не хотел видеть насилие, я отрекся от него. И уж тем более я не хотел видеть насилие, которое еще грядет, я хотел избежать его. Но разве у меня был выбор?

Голова шла кругом. Хорошо, что я еще лежал в кровати. Так хотя бы колени не подкашивались.

– Кто сбежал? – переспросил я для проформы, чтобы хоть что-то сказать.

– Борис. Он сбежал. Подвал пуст.

Мой худший кошмар только что сбылся. Я всегда понимал, что решение с Борисом и подвалом ненадолго. Самой незатейливой и милой альтернативой было бы убить Бориса сразу. Однако и Саша, и я колебались. Убийствам пора было положить конец! Поэтому мы оставили Бориса в живых. Пусть даже это было ошибкой. Как оказалось теперь.

Борис сбежал.

До этих двух слов наш сравнительно ненасильственный план великолепно работал на протяжении полугода. Я никогда бы не подумал, что так просто держать человека в слегка переоборудованном подвале в течение нескольких месяцев. То есть просто для всех, кроме самого этого человека. Борису действительно пришлось кое в чем себя ограничить. Но преступные организации Драгана и Бориса, за недостатком осведомленности, приняли мое решение без проблем. Для них я даже стал героем после исчезновения их шефов. Все они исходили из того, что как Драгана, так и Бориса я успешно и, естественно, живыми укрыл от полиции в надежном месте. Драгана – после убийства подчиненного Бориса. Бориса – после убийства подчиненного Драгана. Это впечатление я всеми силами укрепил, составив от имени обоих послания к ведущим офицерам их кланов и в высшей степени официально, как адвокат, их огласив. Таким образом, вот уже более полугода я управлял двумя преступными организациями.

Драгану все это было, в общем-то, безразлично. Он был мертв и, соответственно, вел себя толерантно. Но Борису такой расклад, похоже, совсем не подходил. Вообще-то, я надеялся, что со временем у Бориса разовьется стокгольмский синдром и он станет воспринимать нас с Сашей не только как террористов, но и в некотором смысле как друзей. Но ничего не вышло. Единственное, что связывало Бориса со Стокгольмом, – это некоторая схожесть с поведением Греты Тунберг[10]: он не выказывал никаких признаков радости жизни и при каждом удобном случае хотел, чтобы мы впали в панику. Теперь это ему удалось. Если члены клана Бориса узнают, что я морочил им голову, это вызовет вопросы и у клана Драгана. А тогда уж без покойников не обойдется. И первыми будем мы с Сашей.

Но если я сейчас поддамся панике, это ничего не даст. Я попытался закрепиться здесь и сейчас. Сел на край кровати и коснулся босыми ногами пола. Чтобы заземлиться. Один раз сознательно вдохнул и выдохнул. Я боялся того, что грядет. То, перед чем мы оказались прямо сейчас, не было таким уж скверным. Прямо сейчас у нас был всего лишь пустой подвал.

– Как он выбрался? – поинтересовался я, когда снова был в состоянии формулировать осмысленные вопросы.

– Замок на двери камеры взломан. Снаружи.

Значит, он бежал не сам, а кто-то его освободил. Если Бориса вытащили из подвала его люди, то ни в коем случае нельзя терять времени.

– Когда ты это обнаружил?

– Только что. Я собрался на пробежку и увидел, что дверь из холла в подвал лишь немного прикрыта. А я был уверен, что вчера закрывал ее. Так что я спустился в подвал посмотреть, все ли в порядке. Оказалось, нет. Дверь в камеру Бориса открыта. Замок выломан и лежит на полу. В комнатах Бориса пусто.

То, что Саша и я жили в том же доме, было очень практично с точки зрения совместной заботы о нуждах пленника. Но этого оказалось явно недостаточно, чтобы пленник продолжал оставаться пленником.

– А вчера вечером Борис был еще там?

– Да. Я заходил в подвал последний раз в половине десятого – принес ему свежие напитки.

Значит, Борис, возможно, был на свободе уже почти восемь часов. Это все равно что вечность. Мой мозг заработал в кризисном режиме. Наихудший сценарий: Борис захочет немедленно отомстить. Мог ли он знать, где моя семья?

Он не только мог, но и знал. От меня. В последние месяцы у меня вошло в привычку произносить перед ним пространные монологи. Так получалось уже по той простой причине, что Борис в подвале переживал не слишком много нового, о чем мог бы поговорить. Даже занятно: десятилетиями я полностью игнорировал внутреннего ребенка в подвале моего подсознания, но при этом уже много месяцев заботился о том, чтобы поддерживать оживленный контакт с русским мафиози в подвале моего дома. Я рассказывал ему о своей работе, о новостях его клана и даже о своей частной жизни. В конце концов, я ведь предполагал, что Борис, сидящий один в подвале, никогда никому ничего не сможет передать.

Однако теперь все было иначе, и я отреагировал очень разумно.

– Так, хорошо. Пожалуйста, немедленно сообщи Вальтеру, – сказал я Саше.

Вальтер в драгановском клане отвечал за безопасность. Официально он руководил охранной фирмой. Неофициально – чрезвычайно прибыльной торговлей оружием в бывшем синдикате Драгана.

– Пусть его люди немедленно предоставят Катарине и Эмили, тебе и мне телохранителей. И обеспечат охрану дома.

– И что мне сказать Вальтеру? Когда он узнает, что мы держали в подвале Бориса, это создаст больше проблем, чем решит.

Этого нельзя было отрицать. Только мы с Сашей знали, как в действительности Борис провел последние месяцы. Вальтер, как и все остальные, полагал, что Борис и Драган жили вместе на какой-то ферме. Было даже забавно, что истории, которые рассказывают детям об их умерших домашних животных, точно так же хорошо прокатывали у мафиози в отношении их умерших или как бы умерших шефов. Знай Вальтер, что ферма Бориса расположена в моем подвале, это наверняка привело бы его в некоторое замешательство. Я не имел ни малейшего представления, как мне со всем этим быть. Пришлось импровизировать.

– Пфф, без понятия… Скажи ему просто… что это я попросил. Ты как бы тоже не знаешь почему. Я потом сам позвоню ему и объясню ситуацию. Если мне к тому времени что-нибудь придет в голову…

– Хорошо. Я позвоню Вальтеру. А что мы делаем с детским садом? – поинтересовался Саша.

Я задумался. Детский сад теперь тоже был в зоне огня. Просто потому, что шесть месяцев он находился между Борисом и нашими квартирами. Не мог же я прятаться за дошколятами, если Борис начнет мстить. Значит, мало было предоставить основание Вальтеру, чтобы он нас охранял. Нужно было еще найти правдоподобное основание, чтобы временно закрыть детский сад.

Почему детский сад закрылся за ночь? Потому что ночью что-то произошло. Что же?

– Выбей стекла в детском саду, – попросил я Сашу.

– Что, прости?

– Мы сделаем вид, будто кто-то пытался вломиться в детский сад, чтобы что-то украсть. – В широком смысле так оно и было. – Тогда детский сад можно сегодня закрыть, тут полиция, детям ничто не угрожает. Для всех родителей это будет вполне приемлемая история.

– Все ясно. Я звоню Вальтеру, инсценирую взлом и уведомляю полицию. Легавые все равно первым делом заподозрят тех отморозков из парка. А родителей проинформируют воспитательницы.

– А я придумаю какое-нибудь объяснение для Вальтера. Как только переговорю с ним, спущусь к тебе.

Еще вчера я надеялся, что на этой неделе начну спокойно, вместе с моим внутренним ребенком, позитивно менять свою жизнь. Чтобы мой внутренний ребенок не развалил ее на части еще одним срывом – рано или поздно. Теперь же, когда Борис исчез, обе мои жизни могли закончиться скорее очень рано. У меня было опасение, что мой страх перед будущим может исчезнуть одновременно с этим самым будущим.

9. Мысленное блуждание

Если вы хотите остановить мысленную карусель, позвольте вашим мыслям свободно блуждать. Начните с той комнаты, где вы сейчас находитесь. Закройте глаза.

Что бы вы увидели сейчас, если бы открыли глаза?

Как обставлена соседняя комната? Как выглядят остальные помещения в доме? Побродите мысленно по всем комнатам. Вернитесь обратно в ту, где сейчас находитесь.

Откройте глаза. Вы увидите, что внешне комната не изменилась. Но вы обнаружите, что внутри вас теперь все выглядит иначе, чем несколько минут назад.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Я положил трубку. У меня дрожали руки. Отчасти от страха. Отчасти от ярости. Я слышал быстрый, холодный стук своего сердца. И зловещий шум в ушах.

Но были еще какие-то звуковые помехи. Тоненький голос во мне неистово кричал, повторяя одно-единственное слово: «Тапси!»

Ах да, это же мой внутренний ребенок. О котором я должен был интенсивно заботиться всю эту неделю. Как это там красиво говорится в инструкции по безопасности в самолетах, когда на борту взорвалась бомба и самолет вот-вот врежется в землю?

«В случае разгерметизации салона немедленно наденьте кислородную маску. Только после этого позаботьтесь о ребенке, путешествующем с вами».

Мой кислород назывался «осознанность».

Я знал, что очень быстро должен привести Вальтеру хоть какой-нибудь довод, почему мы нуждаемся в личной охране. К сожалению, у меня не было ни единой мысли, как это сделать, не подвергая опасности построенную на лжи конструкцию моей жизни. И в состоянии паники я не мог придумать никакой правдоподобной причины. Так что прежде всего мне нужно было с помощью осознанности справиться со своим страхом. А потом уже заботиться о моем внутреннем ребенке. Я накинул халат и босиком прошел в гостиную, чтобы для начала эмоционально успокоиться.

Я распахнул балконные двери и приступил к медитации в положении стоя. Чтобы осознанно заземлиться. Я встал посередине комнаты, ноги на ширине плеч, и вдохнул свежий воздух с улицы. Почувствовал босыми ногами теплые шероховатые доски пола. Ощутил, как твердость пола, на котором я стоял, передается мне. Ощутил, как теплая сила дерева устремляется от ног вверх по всему телу. Мою голову незримо притягивало и удерживало небо. Мой позвоночник выпрямился. Плечи свободно опустились и расслабились. Я ощутил, как очищающая энергия вливается в меня и циркулирует по всему телу. Стоя с закрытыми глазами, я легко покачивался взад-вперед, каждый раз удерживаясь на ногах. Я с шумом вдохнул свежий воздух и проследил его путь от кончика носа до капилляров бронхов. Затем выдохнул. Что за чудесное чувство. Уже через пять вдохов-выдохов я почувствовал себя гораздо спокойнее.

Чтобы сконцентрировать мысли на чем-нибудь хорошем, я выполнил упражнение по осознанности, которому научил меня господин Брайтнер. Мысленное блуждание. С закрытыми глазами я мысленно прошелся по всем помещениям моей квартиры, представляя, что вижу их в первый раз.

Я жил здесь уже шесть месяцев. Гостиная, в которой я сейчас стоял, была площадью пять на шесть метров, потолок – три с половиной метра. На потолке вокруг люстры в стиле модерн была простая красивая лепнина. Две большие стеклянные двери со шпросами вели на маленький балкон с видом на улицу. На противоположной стене была двустворчатая дверь, через которую, когда она была открыта, виднелась проходная кухня.

Комнату я оборудовал по-спартански, но тем не менее комфортно. В углу гостиной вдоль стены с балконом, на полу из отшлифованных деревянных досок, которым было больше ста лет, лежал ковер с длинным ворсом. На нем стоял огромных размеров диван-кровать, на котором было очень удобно дремать. Возле дивана – старый дорожный кофр начала прошлого века в качестве приставного столика. На стене напротив – большой телевизор, под ним – старая стереосистема с проигрывателем. Рядом – полка с пластинками и компакт-дисками. Между диваном и кухней стояли стол из мягких древесных пород и три стула. Больше в комнате ничего не было.

Я мысленно прогулялся дальше. Пройдя через открытую проходную кухню, я заглянул в маленький гостевой туалет слева, где были только унитаз, умывальник и зеркало. Дальше по коридору находилась детская комната Эмили. В ней были маленькая кровать с розовым постельным «бельем принцессы»[11], пестрый игровой коврик, маленький пастельно-розовый шкаф и полка с ящиками для игрушек. На стенах висели вставленные в рамку первые самостоятельные рисунки Эмили.

Последняя комната в конце коридора была моей спальней. Кровать «бокс-спринг», шкаф для одежды. Дверь в смежную ванную. Напротив кровати висел большой постер из «ИКЕА» размером полтора на два метра с изображением подвесной лестницы в первобытном лесу.

Я мысленно прогулялся обратно в гостиную.

Квартира была для меня личным убежищем высоко над улицами города. Единственным недостатком, который, однако, мне действительно досаждал, был шум с детской площадки в парке под окнами моего дома. Причем шум производили отнюдь не дети, а толпа орущих пьяных гопников, которые по вечерам последовательно нарушали все запреты, существующие на детских площадках, а по утрам оставляли ее усеянную бутылочными осколками. За полгода, что я тут жил, в этом парке произошло три вооруженных ограбления и был сожжен так называемый общественный книжный шкаф. Кроме ответственной за все это группы граждан, расположившихся на скамейках детской площадки, в парк после наступления темноты больше никто не совался. В том числе и службы общественного порядка. Именно эти гопники постоянно акустически вторгались в мое тихое и мирное существование, достигнутое благодаря осознанности.

Термин «граждане» был уж точно неприменим к этим отморозкам. Хотя они были совершеннолетними лицами мужского пола, на собеседовании в детских садах, куда мы пытались устроить Эмили, их наверняка приняли бы в группу помладше по причине их духовной незрелости.

Думая об этих отморозках, я всегда так нервничал, что мог довести себя до бессонницы. В данный же момент смысл упражнения был не совсем в этом. Я хотел успокоиться. Так почему же вместо этого я раздражался?

От господина Брайтнера я узнал, что тогда в приюте у меня случился отнюдь не первый срыв, связанный с внутренним ребенком. Однажды, еще до отпуска в горах, я в ярости бросил кубик льда с балкона моей квартиры в темноту парка. В темноту, озаряемую только горящими урнами, сопровождаемую грохотом из акустических колонок и разрываемую ревом пьяных мужских глоток. Если судить по жалобному воплю, который раздался через три секунды после моего неприцельного броска, я попал ледяным кубиком кому-то из супергероев в голову. Что принесло мне некоторое удовлетворение. Но никак не изменило ситуацию.

Теперь-то я понимал, что ярость, испытываемая мною, несмотря на осознанность, – это на самом деле ярость моего внутреннего ребенка. Потому что игнорировалось его желание спать в тишине и покое.

Однако сейчас, когда Борис сбежал из подвала, все это в один миг стало несущественным. Я отметил, что упражнение на расслабление мне не дается. Нужно сосредоточиться. Итак, я мысленно отправился бродить дальше, вышел из своей квартиры и ментально прогулялся по остальным помещениям в доме.

Этажом ниже располагалась моя адвокатская контора.

С Драганом и Борисом – с первым после его кончины, а со вторым после трех дней лишения его пищи – я заключил выгодные договоры о консультативной помощи. Так что контора была в первую очередь необходимым камуфляжем для руководства двумя организациями «полусвета». И для отвода глаз я продолжал принимать клиентов, которые действовали мне на нервы своей мелочностью.

Меня нервировало уже то, что я вообще занимаюсь спорами других людей. Я в принципе не люблю споры. Пожалуй, заметить это через десять лет адвокатской практик – несколько поздновато. Сам смысл существования адвокатов естественным образом заключается в первую очередь в наличии конфликтов между людьми. Но никогда не поздно приспособить профессию к своим жизненным установкам.

Все мои клиенты были, если можно так сказать, «как будто клиентами». Они вели себя так, как будто они самые важные люди на свете. Я вел себя так, как будто меня это интересует.

Не раз и не два я готов был взорваться во время консультаций и спросить у моих клиентов – у них вообще все дома или как? Почему, черт возьми, они едут со скоростью 180 км/час, если на большом, круглом с красной каймой щите черным цветом указано 80? Что с вами, собственно говоря, не так, если вы готовы заплатить 120 евро за то, чтобы адвокат составил вам жалобу из-за разницы 36 евро в счете на коммунальные услуги за квартиру с арендной платой 2200 евро?

Правда, мои срывы из-за таких клиентов были совершенно бесшумными. Я просто припирал их к стене, говоря, что им еще повезло с результатом. Если клиент лишался водительских прав из-за моего злостного бездействия, я мог очень правдоподобно объяснить, что с трудом сумел выторговать уж совсем неизбежное минимальное наказание, а без меня клиент утратил бы эту бумажку на гораздо дольший срок. Хотя это было не так. Но людей, которых напрягало разбираться с простым указанием дорожного знака, содержащего всего лишь две цифры, было очень легко убедить такими аргументами.

Все это тоже во многом было связано с моим внутренним ребенком. Мое желание просто жить в мире и покое игнорировалось каждым отдельным клиентом, желавшим конфликтовать.

Но в данный момент я заново поработал бы для всех этих клиентов, намеренно припертых мною к стенке из чистого ребячества, при условии, что Борис снова оказался бы в своей камере в подвале. Я побрел дальше.

В квартире на этаже между моей конторой и детским садом жил Саша. Я в мыслях миновал ее и спустился этажом ниже. Ко входу в детский сад.

В последние месяцы, несмотря на нервирующих меня клиентов, я испытывал внутреннее удовлетворение оттого, что утром мог спуститься из квартиры всего на один этаж и оказаться в своей конторе. А потом, если заблагорассудится, еще на два лестничных пролета в детский сад моей дочери. В любое время, когда захочу. И что же, теперь с этим всё?

Взять на себя детский сад было первым и лучшим из решений, которые я принял после смерти Драгана. Не только потому, что мне требовалось место в детском саду для дочери. Места в детском саду предоставляли также непревзойденную возможность ставить людей в зависимое положение. Поэтому распределение мест происходило по одному очень объективному критерию: способности ребенка, точнее – родителей ребенка.

Если родители ребенка были способны послужить моим интересам – их дети получали место.

Если родители ребенка были способны навредить моим интересам – они получали место в первую очередь.

Если родители ребенка не только были способны, но и вознамерились бы навредить моим интересам – их дети, увы, потеряли бы место. Но такого за последние полгода еще не случалось.

Взять на себя детский сад и руководить им мафиозными методами – это одно. Быть папой детсадовского ребенка – нечто совсем другое. И это мне нравилось больше всего. Я любил смотреть, как моя маленькая дочка под моей защитой делала все более уверенные шаги в чудесном мире. Чтобы максимально поддерживать ее в этом, я две недели назад избрался в родительский комитет группы «Немо». А моей заместительницей стала очень привлекательная женщина, Лаура, мама Макса. Чтобы подчеркнуть свою отцовскую вовлеченность, я даже пригласил представителей родительских комитетов всех групп на первую предварительную встречу к себе на квартиру сегодня вечером.

До вечера еще надо было дожить. Мои мысли вновь приобрели негативную окраску. Я попытался заново сконцентрироваться на своей позитивной мысленной прогулке по дому. Но я уже почти добрался до конца этого пути.

Ниже детского сада находились протяженные подвальные помещения. Два из которых теперь были свободны.

Все места, где я только что мысленно бродил, все это в одночасье канет в небытие, когда Борис расскажет своим людям, что я шесть месяцев держал его в подвале. Если бы я не отрекся от насилия, то отвесил бы сам себе оплеуху за то, что не был более жестоким человеком. Что просто не убил Бориса сразу, без промедления.

В этот момент я услышал через открытую балконную дверь какое-то звяканье. Не такое громкое, как звон бьющихся бутылок ночью в парке, когда пьяные гопники бросали их на каменные плитки бордюра песочницы. Скорее приглушенное. Как будто кто-то бросил в оконное стекло канцелярии детского сада камнем, завернутым в шерстяное одеяло.

Я открыл глаза. Одного я достиг своим упражнением по осознанности: страх исчез. Теперь я был всего лишь в ярости. И тоненький голос во мне кричал: «Тапси!»

10. Креативность

Ребенок внутри вас – неисчерпаемый источник естественной креативности. В детстве вы еще умели безгранично и беззаботно проявлять свою фантазию во всей полноте. По мере взросления вы вытеснили креативный потенциал из сознания. Но в вашем внутреннем ребенке креативный дар все еще существует. Используйте его!

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Тапси – так звали годовалого котенка, которого я несколько недель тайком подкармливал в подвале нашего многоквартирного дома, когда мне было шесть лет. У него была черная как смоль шерстка и только на четырех лапках белые пятна. Однажды он появился во дворе нашего дома, и мы подружились. Я стал его кормить и устроил ему уголок в подвале. На протяжении нескольких недель мы каждый день играли вместе. Пока мой отец не обнаружил его. И не прогнал. Согласно правилам внутреннего распорядка никакие кошки в доме не разрешались. Мой отец изъял мисочки с кормом и отобрал у меня ключ от подвала. Еще пару ночей я слышал, как Тапси мяукал. Потом он исчез. «Твои желания не в счет» – таков догмат веры, который мои родители постоянно болезненно транслировали мне. Поэтому мне было совершенно понятно, что хотел сказать мой внутренний ребенок, вспомнив Тапси. Он был в ярости из-за того, что кто-то снова надавил на этот синяк в его душе. Этот кто-то против нашей воли выгнал из подвала тайно удерживаемое там живое существо.

Меня исчезновение Бориса напугало. Моего внутреннего ребенка – привело в ярость.

Шел только третий день нашей первой партнерской недели. Но никаких сомнений: проблему «Борис» я буду решать вместе с моим внутренним ребенком.

За последние недели я научился воспринимать всерьез потребности моего внутреннего ребенка. Я научился вступать с ним в диалог. Имеется в виду – буквально.

Господин Брайтнер посоветовал мне найти для моего внутреннего ребенка символический образ вне моей души. С этой целью я выбрал маленькую плюшевую игрушку. Розовую птичку-повторюшку. Вообще-то, я купил ее несколько месяцев назад для дочки. Мягкая игрушка в виде птицы, которая благодаря встроенному голосовому чипу повторяла каждую последнюю произнесенную фразу абсурдно высоким голосом. Птичка удобно помещалась в любом кармане. Правда, голосовой чип сломался сразу после покупки, так что Эмили я не стал дарить эту игрушку. Но мне она нравилась, и я хранил ее в ящике стола. Батарейка уже разрядилась. В поисках какой-нибудь фигурки, в которой мог бы воплотиться мой внутренний ребенок, я снова достал эту птичку.

С тех пор я всюду носил ее с собой в кармане. Всякий раз, когда я занимался с моим внутренним ребенком, я доставал птичку и разговаривал с ней. Если я был в дороге, мне помогало даже просто прикоснуться к ней в кармане, чтобы активизировать контакт с моим внутренним ребенком. Вот и сейчас я извлек дефектную птичку-повторюшку из кармана пиджака, сел на диван и поставил игрушку перед собой на приставной столик-кофр. Я сосредоточился, пытаясь, несмотря на угрозу, открыто, с любовью и бережно позаботиться о нуждах моего внутреннего ребенка. Йошка Брайтнер дал мне четкие директивы относительно коммуникации с ним:

«Коммуникация с вашим внутренним ребенком весьма проста. Спросите, как у него дела. Вслушайтесь в себя. Не оценивайте то, что вы узнáете. Дела у вас и вашего внутреннего ребенка пойдут лучше, как только вы сумеете открыто высказать друг другу свои желания и тревоги.

Немного доверия друг к другу – и вы сможете вместе удовлетворить многие из ваших, казалось бы, разных потребностей».

Я уже успел убедиться в полезности таких диалогов. За это время мы с моим внутренним ребенком образовали самую малочисленную из возможных группу психологической поддержки.

Я глубоко вдохнул. Прочувствовал свое дыхание. Выдохнул. И заговорил с моим внутренним ребенком:

– Как у тебя дела?

Тут же раздался ясный, невинный, светлый голос. За последние недели я неплохо познакомился с этим голосом, хотя никогда еще не слышал его таким рассерженным.

«Я в ярости. Никто не имеет права отнимать у нас то, что мы хотим держать у себя».

«Нас» и «мы». Это было хорошо. В первую же партнерскую неделю. Да и активная ярость внутреннего ребенка была мне всяко милее, чем мой подавляемый парализующий страх. За последние недели я понял, что моя реакция на желания внутреннего ребенка должна быть такой, какую я всегда хотел получить от моих собственных родителей и никогда не получал в реальности. Мои родители ответили бы моему внутреннему ребенку примерно так:

«Держать в подвале других живых существ – это баловство. Нам это не нужно. Твое желание не в счет. Кроме того, это категорически запрещено правилами внутреннего распорядка дома».

Это не привело ни к чему хорошему в моем детстве, не привело бы и сейчас. Так что я ответил моему внутреннему ребенку абсолютно иначе, чем это сделали бы мои родители:

– Обещаю, мы выясним, кто освободил Бориса. Мы вернем Бориса. И предъявим счет тому, кто отнял его у нас.

Я понятия не имел как. И испытывал не такое уж необоснованное беспокойство, что очень скоро мне самому придется заплатить по счету за то, что держал Бориса в плену. Но говорить об этом и без того уже эмоционально взвинченному внутреннему ребенку было бы непродуктивно, это уж точно. Поэтому я предпочел сконцентрироваться на его желаниях:

– Что еще тебя напрягает?

«Позаботься, пожалуйста, о том, чтобы тип, который забрал Бориса, ничего нам не сделал».

Смотри-ка, мой внутренний ребенок тоже немножко боялся. Значит, здесь наши желания совпадали. Мы могли бы вместе поработать над их исполнением.

– Я сделаю все, для того чтобы с нами ничего не случилось. А что, если мы вместе сочиним историю, которую расскажем Вальтеру, и попросим у него защиты?

«Почему „сочиним“? Почему не рассказать как есть?»

Вот так сразу подбивать своего внутреннего ребенка на совместную ложь, пожалуй, несколько непедагогично. Но иногда нужно просто подчинить педагогические требования реальным обстоятельствам. По крайней мере, необходимость солгать я мог преподнести моему внутреннему ребенку в симпатичной упаковке.

– Нам нужно сочинить историю, потому… потому что Борис – он примерно как Тапси. А Вальтер взрослый. Как мой отец. Если Вальтер узнает, что Борис был в подвале, у меня будут неприятности с Вальтером, так же как у нас тогда с моим отцом из-за Тапси.

Это было убедительно.

«И какую же причину мы приведем Вальтеру, если мы не можем ничего рассказать об исчезновении Бориса?»

Тут я мог быть откровенным:

– Понятия не имею.

«Тогда давай я тебе помогу».

У меня имелся внутренний ребенок. И он хотел мне помочь. И то и другое шесть недель назад я счел бы немыслимым. Однако сегодня мой внутренний ребенок и я поставили себе первую задачу, подразумевающую, как и хотел господин Брайтнер, командную работу.

Прежде всего нам нужна была какая-нибудь креативная история, которую мы смогли бы рассказать Вальтеру. О внутреннем ребенке как источнике креативности мы подробно говорили с Йошкой Брайтнером. Я поискал свой справочник «Внутренний желанный ребенок». Он еще находился в конверте из старых газет, который я оставил на обеденном столе. Я извлек книгу и пролистал до соответствующей главы. Быстро нашел нужный отрывок:

«В детстве наша креативность была безгранична. Мы строили из кровати пиратское судно, бегло говорили „по-слоновьи“ через картонную втулку от туалетной бумаги и могли сочинить самую клевую сказку на свете о том, почему валяющийся на ковре ботинок не дает нам быстро заснуть. Все, что нам было нужно, – это кровать, картонная втулка или ботинок. Потом однажды взрослые – скорее всего, родители – объяснили нам, что кровати – это не корабли, слоновьего языка не существует, а ботинки – не помеха для сна. По мере взросления мы разучивались создавать вселенную вокруг отдельного предмета. У нашего внутреннего ребенка эта способность осталась. Нам нужно только пробудить ее».

Господин Брайтнер показал мне несколько упражнений, которые я сначала выполнял из взрослого чувства долга, а через пару недель – испытывая уже совсем не взрослую, а сугубо детскую радость. По его рекомендации я дважды в неделю хотя бы по полчаса креативно играл с моим внутренним ребенком. Упражнения были очень простыми. Я садился на пол в какой-нибудь комнате в своей квартире и ставил рядом птичку-повторюшку. После чего мы с моим внутренним ребенком должны были погрузиться в фантастическую историю, выстроенную с привлечением предметов, которые в данный момент лежали вокруг нас в радиусе двух метров. Мы уже посетили зоопарк из носков, когда я случайно уселся выполнять это упражнение перед платяным шкафом. Мы устроили сафари в кладовке и слетали к другим галактикам на космических кораблях из кастрюль. Все это чудесно работало, сближало меня с моим внутренним ребенком и заново распаляло во мне радость от креативной игры. Почему бы этому не сработать и теперь?

Я захлопнул справочник и огляделся вокруг.

Какой предмет в радиусе двух метров подскажет мне основу для правдоподобной истории, которая убедила бы Вальтера в том, что я нуждаюсь в персональной охране?

Моему взгляду не пришлось долго блуждать. Он сразу же упал на конверт из старых газет. Я увидел заголовок примерно годичной давности:

«Где спрятан золотой младенец?»

Я подвинул к себе газетный конверт и прочел статью. В ней рассказывалось о статуе самого знаменитого младенца в мире. О золотой статуе младенца Иисуса, которая вместе с массивной золотой Богоматерью Марией стояла на куполе монастырской церкви неподалеку от Франкфурта. До тех пор, пока однажды ночью ее не умыкнули: подлетели на вертолете, сорвали с купола при помощи строп и взмыли к небесам. Двадцать четыре килограмма чистого золота. Этот случай привлек внимание СМИ по всей стране, да и во всем мире. Украденный вертолет был найден несколько дней спустя. Со следами ДНК и отпечатками пальцев некоторых ранее судимых преступников, зарегистрированных в картотеке. Они принадлежали к некоему обширному родственному союзу, который мало напоминал маленькую скандинавскую семью. Тем не менее один креативный репортер почему-то назвал членов этой группировки из высших криминальных кругов «семья Хольгерсон». Это не имело никакого отношения к реальности, но репортер, назвав их так, обезопасил себя от вполне реальных нападок. И отныне эта большая семья стала носить такое официальное прозвище.

Сами по себе Хольгерсоны были очень толерантны. Во всяком случае, достаточно толерантны, чтобы принимать в качестве жеста доброй воли достижения социального государства, чьи законы в остальных сферах они полностью отвергали. В этом смысле все четыре с половиной тысячи членов семьи Хольгерсон чувствовали себя лучше некуда практически в каждом крупном городе ФРГ.

Так или иначе, в статье на конверте говорилось об отпечатках пальцев и следах ДНК, оставленных некоторыми членами семейства Хольгерсон в вертолете, с которого они похитили статуи святого семейства из чистого золота.

Тех Хольгерсонов, что были зарегистрированы в картотеке, вскоре схватили. Но они молчали. А младенца Иисуса и след простыл.

Что могли из всего этого почерпнуть для себя мой внутренний ребенок и я? Как сплести из этого фантастическую историю, которая убедит Вальтера, что мне совершенно необходима персональная охрана? Я ощутил, как включается креативность моего внутреннего ребенка и начинает сплетать из идеи газетной статьи некую историю. И вдруг я увидел мысленным взором стойкую креативную связь между газетной статьей и тем фактом, что я оказался в смертельной опасности. Во всяком случае, связь казалась достаточно стойкой для телефонного звонка Вальтеру. Я поблагодарил моего внутреннего ребенка, спрятал птичку-повторюшку в карман халата и взялся за мобильник.

Вальтер ответил после второго гудка. Несмотря на ранний час, голос его звучал вполне бодро:

– А, Бьорн. Саша уже сказал мне, что вы в опасности. Что случилось?

Если мой внутренний ребенок был креативным спецом по сочинению историй, то я, как адвокат, был спецом по впариванию лжи. Я довольно успешно обучил десятки клиентов, как сочинить идеальную ложь. Вы просто берете правдивый факт, который можно легко проверить, и на нем выстраиваете вашу ложь. Соответствующий факт содержался в газете более чем годичной давности.

– Ты помнишь золотую статую Иисуса, украденную с купола той церкви? – спросил я Вальтера.

– Семья Хольгерсон? Дело с вертолетом?

– Точно.

– Какое отношение это имеет к тебе? Это было больше года назад. Статуя так нигде и не всплыла.

После этого вы пробуждаете интерес оппонента к неизвестной части истинной истории.

– Верно. По крайней мере, у Хольгерсонов ничего такого не нашлось. И с сегодняшнего дня я знаю почему.

Интерес у Вальтера пробудился.

– Выкладывай.

И потом уже можно врать напропалую. Если лживая часть истории не поддается проверке, то единственным, на что можно ориентироваться, остается известная всем истина. А историю, которую выдумал мой внутренний ребенок, вообще никак нельзя было проверить.

– Только что Драган сообщил мне, что вчера вечером Борис показывал ему фото украденной статуи.

Сказав так, я как бы лишний раз подтвердил, что Драган и Борис обитают в мире живых. Вероятно, на какой-нибудь ферме.

– При чем тут Борис? У него нет никаких деловых связей с Хольгерсонами.

Вуаля! Непроверяемые вымышленные факты не вызывают вопросов – их только пытаются упорядочить. Начиная с этого момента мой внутренний ребенок и я могли рассказывать любые сказки.

– Если стоишь, сядь! Борис имел договоренность с Хольгерсонами. Именно потому, что между ними нет никакой связи, Борис вызвался спрятать статую на год, пока это дело быльем не порастет. А год закончился вчера.

В этот момент оппонент либо ускользает от вас, недоуменно качая головой, либо погружается в вашу историю.

– А Борис недоступен и поэтому не может соблюсти уговор. – Вальтер подхватил мою импровизацию. Тем самым мысленно он уже добрался до середины моей вымышленной истории.

– Бери выше, – продолжал я. – Борис, изрядно обдолбанный, вроде бы рассказал Драгану, что золотая статуя – это его заначка на черный день. Он никогда и не собирался возвращать ее Хольгерсонам. И с тех пор ничего не изменилось.

Ложь – все равно что брачный обет. В худшем случае и то и другое заканчивается со смертью одной из сторон. Умри первым Борис – ну, значит, это была его ложь. Умри первым я – наименьшей моей проблемой будет то, что перед смертью я еще и солгал.

А ложь насчет Хольгерсонов сразу обнаружила свое совершенно неоспоримое достоинство: Вальтер в нее поверил.

– В таком случае кое-кто из Хольгерсонов может очень рассердиться, – заключил Вальтер.

– Именно. Ни для кого не секрет, что Борис исчез и я, как адвокат, занимаюсь его делами. Борис недосягаем, на него Хольгерсоны не могут спустить всех собак. А на меня могут. И вот только что, пятнадцать минут назад, в мой дом вломились. Неизвестные пытались проникнуть сюда через детский сад. Как раз в срок окончания уговора.

– Вот. Ведь. Дерьмо.

Чтобы добавить эксклюзивный бантик к красиво упакованной лжи, вы придаете жертве обмана некий ВИП-статус как доверенному лицу.

– Пожалуйста, никому не говори – эта информация только для тебя. Драган все узнал вчера. Понятия не имею, кто из людей Бориса замешан в деле. Об этом инциденте знают только Драган, ты и я. И Саша, конечно, потому что он, вероятно, тоже в смертельной опасности. В конце концов, он живет в одном со мной доме. Внутри этого круга лиц пусть все и останется.

– Ясно. Можешь на меня положиться. Я уже отправил к вам персональную охрану. И для Катарины и Эмили тоже.

– Только, пожалуйста, так, чтобы они ничего не заметили. Катарина и Эмили ничего не должны знать. – Вдруг мне пришла в голову еще одна мысль. – Может быть, имеет смысл незаметно последить и за людьми Бориса – не станет ли кто-нибудь около них ошиваться.

К примеру, Борис.

– Ясно. Будет сделано.

Итак, пока никаких дополнительных вопросов.

– Спасибо тебе. Будем на связи.

Существует кардинальное различие между детскими фантазиями во время игры и ложью взрослых. Детская фантазия не имеет никаких последствий, когда время игры заканчивается. С ложью взрослых дело обстоит иначе. С хорошей ложью можно зайти как угодно далеко. Теперь очень скоро передо мной и моим внутренним ребенком неизбежно должен был встать вопрос: каким образом мы вернемся обратно из этого далёка?

11. Плохой банк[12]

С экономической точки зрения внутренний ребенок – это плохой банк вашей души. Если вы сбрасываете туда все негативные эмоции, то остаток на вашем «духовном счете» имеет чисто позитивный баланс.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Я быстро принял душ, оделся, сунул птичку-повторюшку в карман брюк и спустился на первый этаж. На выходе из квартиры меня настигло СМС от Вальтера. Телохранители уже заняли позиции. Это радовало. После первого Сашиного звонка не прошло и сорока пяти минут. Еще не было половины седьмого.

Детский сад на первом этаже не имел отдельного входа, в него, как и в другие квартиры, можно было попасть только через лестничную клетку старинного здания. На массивной дубовой входной двери на высоте замка был отколот кусочек древесины. Как будто кто-то поработал стамеской. Я подошел к двери и открыл ее. Свежий утренний воздух устремился на лестничную клетку. На улице уже припарковался патрульный полицейский автомобиль. Полиция приехала так быстро наверняка по той причине, что комиссар, ответственный за организованную преступность в местном отделении уголовной полиции, водил своего сына в наш детский сад. По критерию «способности-родителей-ребенка» он получил это место в приоритетном порядке.

Я встал у двери. Слева рядом со входом находилось окно канцелярии детского сада. В отличие от расположенных под ним подвальных окон оно не было зарешеченным. Потому и оказалось разбито. Оконная рама и дверь были посыпаны порошком для снятия отпечатков пальцев. Значит, эксперты уже прибыли.

Я вернулся на лестничную клетку и прошел в детский сад через холл. Там было пусто. По левую руку находился Сашин кабинет. С выбитым стеклом. Кабинет был весь раскурочен. Повсюду валялись бумаги. Но в остальном детский сад выглядел мирно и безмятежно, как всегда. Из помещения группы «Немо» слышались голоса. Один принадлежал Саше. Другой Петеру Эгманну. Петер был моим старым товарищем по университету. И комиссаром, который великодушно отказался от расследования исчезновения Драгана в обмен на место в детском саду для своего сына.

– …Не думаю, что мы сможем быстро установить преступников, – как раз говорил он Саше.

– Ущерб, похоже, небольшой, – сказал я, приблизившись к ним.

– Привет, Бьорн, – сказал Саша. – Да, эти типы порезвились только в кабинете.

Петер Эгманн добавил:

– Выглядит так, будто сначала они попытались отжать входную дверь стамеской. Но не получилось. Тогда они выбили окно кабинета и все там раскурочили. Поскольку дверь кабинета была закрыта снаружи, преступник или преступники не смогли проникнуть в детский сад и сбежали, что им еще оставалось?

– Что-то пропало? – Я притворился заинтересованным.

Саша притворился информированным:

– Сущая мелочь. Около пятидесяти евро.

– Кто ж так работает? – вставил я свою реплику в наш импровизированный спектакль.

– Есть три версии, – сказал Петер, которому единственному из нас не было нужды импровизировать. – Первое: профессиональные взломщики. За это говорят следы на входной двери. Против этого – их поведение в детском саду и то, что они все бросили и ушли. Второе: наркоманы. Эти вполне могут иметь при себе стамеску, и они достаточно глупы, чтобы оставить ее снаружи, а потом отказаться от своих намерений из-за тонкой двери, которую можно было бы просто выбить. За это говорит то, что пропала лишь мелочь и не взят даже компьютер. Против – то, что преступники, очевидно, были в перчатках. Третье: вандализм. Хотя против этого говорят стамеска и перчатки.

Интересные теории смог вывести опытный полицейский из такого минимума следов. Четвертый сценарий – фиктивный взлом – явно не пришел ему в голову.

Но мой внутренний ребенок захотел добавить еще и пятый сценарий:

«Может, это были те отморозки из парка».

Я кое-как справлялся со своим гневом на отморозков из парка с помощью регулярного осознанного дыхания. Пока не сорвался с тем кубиком льда. Тот срыв однозначно можно было списать на счет моего внутреннего ребенка. Он ненавидел этих отморозков всем сердцем. Перманентно. И это было столь же понятно, сколь и оправданно. Он же был ребенком. Во всяком случае, за последние недели я понял, что это не я все время завожусь из-за поведения тех типов. А мой внутренний ребенок. Соответственно, моему внутреннему ребенку было совершенно все равно, что отморозки из парка не могли быть виновны во взломе, поскольку его инсценировали мы с Сашей. Я сунул руку в карман брюк и погладил птичку-повторюшку, чтобы успокоить моего внутреннего ребенка.

Однако у нас шла партнерская неделя, так что я не хотел полностью игнорировать его желания.

Поскольку я сам заказал фиктивный взлом, то с моральной точки зрения было бы предосудительно обвинить в содеянном кого-то другого. Поэтому я перевел стрелки.

– Саша предположил, что это могут быть типы из парка напротив, – заметил я. Это было правдой уже хотя бы потому, что Саша на самом деле, заведомо ложно, высказывал такую теорию.

– Каких-либо зацепок для этого нет, – ответил Петер. – Тот факт, что люди по ночам плохо ведут себя в парке, еще не дает оснований подозревать их во взломе.

– А вы не хотите проверить этот след?

– Мы должны экономно расходовать наши ресурсы.

Я был так же неудовлетворен этим ответом, как и мой внутренний ребенок. Тот факт, что полиция страдала от острой нехватки персонала, не давал оснований игнорировать разумное подозрение.

– И как ты теперь оцениваешь опасность для детского сада? – спросил я Петера.

– Дело кончено. При всех трех возможных сценариях преступники не пойдут на это еще раз. Я думаю, завтра детский сад можно будет совершенно спокойно открыть. После того, как сегодня здесь поработают стекольщик и уборщицы. А вы подумайте о том, чтобы поставить решетки на окна первого этажа.

Самозарешечивание. Вполне разумное решение, чтобы снизить уровень преступности в Германии. На деньги, потраченные на добросовестное зарешечивание всех окон первого этажа в стране, несомненно, можно было бы нанять достаточно полицейских, которые стали бы добросовестно бороться с преступниками.

– Спасибо за подсказку. И спасибо, что твои люди появились так скоро, – поблагодарил я Петера.

Он повернулся, чтобы идти:

– Не за что. Речь ведь идет и о безопасности моего ребенка.

Когда мы с Сашей остались вдвоем, я осмотрел правдоподобный хаос в кабинете.

– Отлично сработано, – похвалил я Сашу.

– Большое спасибо. Теперь, наверно, я могу это все убрать?

– Я тебе помогу. И кстати, идея – высший класс: сделать вид, будто эти типы сначала хотели взломать входную дверь. Где ты взял лом?

– Нигде.

Я взглянул на него вопросительно:

– Входная дверь на самом деле была взломана.

– А почему же Петер думает, что грабители лажанулись с дверью?

– Потому что замок потом поставили обратно.

– Это ты?

– Нет. Те, кто освободил Бориса.

Меня обдало холодом. Конечно, я должен был понимать, что тот или те, кто вытащил Бориса из подвала, так или иначе побывали в нашем доме. Но лишь сейчас я окончательно понял, насколько близко при этом он или они уже подобрались ко мне. И к Саше. В конце концов, мы жили здесь же, только по лестнице подняться. Защищенные всего лишь двумя квартирными дверями. Почему нас не убили прошлой ночью просто из мести? И почему кто-то взломал входную дверь, освободил Бориса из подвала, а потом починил эту дверь? В этом не было никакого смысла.

К тому времени прибыли первые воспитательницы. Саша уже распорядился, чтобы все родители были информированы по вотсапу, что сегодня детский сад закрыт. Тем не менее он хотел, чтобы на всякий случай воспитатели были на рабочем месте. Он коротко объяснил дамам сфальсифицированную нами ситуацию и попросил их вызвать стекольщика, чтобы заменить разбитые стекла в окнах. Я пока поднялся в свою квартиру и еще раз позвонил Вальтеру.

– Спасибо за охрану. Стало поспокойнее на душе, – сказал я.

– Не за что.

– Есть какие-нибудь новости о людях Бориса? – по возможности вскользь спросил я.

– Мы занимаемся параллельно четырьмя офицерами из клана Бориса. Пока ничего особенного.

– И что это значит?

– Погоди-ка, я всегда получаю доклады от моих людей по вотсапу… Итак, один как раз сейчас гуляет с собакой. Другой только что закрыл свой клуб и идет прямиком домой. Еще один трахает жену своего соседа, а четвертый на пути в суд, на какое-то заседание.

Это и успокаивало, и в то же время удивляло. Если бы Борис вступил в контакт со своими людьми, его руководящий состав сейчас не занимался бы со спокойной душой повседневными делами. По крайней мере, у нас с Сашей появилось немного времени. Я поблагодарил Вальтера и отсоединился.

В ту же секунду позвонила Катарина. Она тоже получила сообщение по вотсапу детского сада и сразу ринулась с места в карьер:

– Ты сможешь взять Эмили?

Я подавил в себе желание быть женатым на такой женщине, которая сначала поинтересовалась бы моим самочувствием с учетом того, что в мой дом только что вломились. Не говоря уже о желании, чтобы это была такая женщина, которой я мог бы рассказать, что взлом – обманка и что я действительно боюсь за свою жизнь.

Но я не мог изменить свою жену. Я мог изменить только свою установку по отношению к ней.

И этой женщине, которая сейчас звонила, было наплевать на оба моих желания. Она предпочитала заниматься в первую очередь своими собственными.

– Завтра мой первый рабочий день, и я договорилась сегодня днем пообедать с одним коллегой. Я не хотела бы отменять это только потому, что детский сад не справляется со своими обязанностями.

– Была попытка взлома. Сейчас здесь полиция. Нам надо сначала прибраться и…

– Я знаю, что был взлом. Иначе у меня не было бы проблем с моей встречей. Так ты можешь взять Эмили?

Конечно, я мог – если к этому времени не буду мертв. Но и этого я не мог сказать Катарине. Для нее ведь речь шла не о моей жизни. Речь шла о власти. И пусть даже только о власти над моим графиком встреч. Я не хотел вовлекать в эти властные игры Эмили. Я заберу Эмили. Пока люди Вальтера нас охраняют, Эмили будет так же защищена или не защищена со мной, как и с Катариной. И если моя жизнь действительно вот-вот закончится, то я хотел бы по возможности большую часть оставшегося времени прожить с моей любимой дочкой. Может, было бы совсем и неплохо просто предаться мелким повседневным заботам. Если уж нельзя обойтись без того, чтобы мою жизнь попирали ногами, то пусть лучше это делает моя жена, а не Борис.

– Да. Я закончу здесь побыстрее и позвоню тебе.

– Мне нужно уйти самое позднее в двенадцать.

– Да, я…

Катарина уже положила трубку. Мои желания были не в счет.

Раздался звонок. Через дверной глазок я увидел Сашу и открыл дверь.

– Заходи. Кофе?

– С удовольствием.

Мы прошли в кухню, и я приготовил Саше кофе в моей капсульной кофемашине. Я взял из шкафа алюминиевую капсулу, сунул ее сначала в машину и сразу после этого в мусорку. Что за прекрасное было время, когда самой большой моей проблемой был вопрос: должен ли я по экологическим соображениям снова вернуться к фильтрованному кофе?

– Кажется, насчет взлома нам все поверили – или нет? – поинтересовался я.

– Никаких проблем. Нескольким родителей теперь придется изменить планы. Но это в любом случае лучше, чем привести детей на место преступления.

Катарина, похоже, была единственным родителем, который смотрел на это иначе.

– Я не хочу подвергать опасности из-за Бориса даже одного ребенка. Ни сегодня, ни завтра, – подчеркнул Саша.

Я кивнул:

– В случае необходимости нам придется на завтра придумать что-то еще.

– Что ты, собственно, наговорил Вальтеру? Почему нам нужна защита?

Я рассказал Саше мою сказочку про Хольгерсонов. Саша нашел эту историю достаточно креативной для того, чтобы нам без лишних вопросов обеспечили охрану по крайней мере на несколько дней.

– Как ты до такого додумался?

– Я сохранил мою детскую креативность, – ответил я, сказав тем самым и все, и ничего.

– Вальтер пасет и людей Бориса? – поинтересовался Саша, пока я наливал ему неспрессо.

– Да. Пока ни один из его офицеров не ведет себя как-то по-особенному – ни намека. Если бы Борис связался с ними, там бы сейчас черт-те что творилось.

Саша посмотрел на меня вопросительно:

– Как такое может быть? Почему Борис сбежал из подвала, а потом не связался со своими людьми?

– Именно это меня и озадачивает. Как и то, что входную дверь починили. Ты уверен, что замок от камеры Бориса был взломан снаружи, а не вырван каким-то образом изнутри?

Саша удивленно на меня посмотрел:

– Ты вообще еще не был внизу?

Я насторожился. Нет, на это у меня пока просто не нашлось времени. Саша был прав. Первым делом я должен был сам осмотреть место происшествия.

12. Минимализм

Как правило, страх потери снимается автоматически, если вам, по сути, больше нечего терять. Это может стать моментом освобождения. Вы удивитесь, как мало человеку на самом деле надо для простой жизни.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

В старинном здании имелся большой сводчатый подвал со множеством смежных и несмежных помещений, расположенных в ряд. Если его расчистить и отремонтировать, то там вполне можно было оборудовать оригинальный винный погребок. Переднее и самое большое помещение служило кладовой детского сада. Здесь стояли деревянные скамейки и столы, игровой инвентарь и детские бассейны-лягушатники. В углу прозябал розовый игровой садовый домик из пластика. К двери домика был прислонен поставленный почему-то вертикально детский веломобиль.

От этой передней комнаты шел длинный коридор во всю длину дома, от которого отходили отдельные выложенные кирпичом подвальные отсеки для трех квартир дома. Последняя дверь в конце коридора вела в котельную. И эта котельная имела одну небольшую особенность. Дело в том, что она состояла из трех смежных помещений, в которые можно было попасть только через единственную входную дверь. Причем догадаться об этой особенности, стоя в коридоре, было совершенно невозможно.

В восьмидесятые годы этот дом принадлежал человеку, который был убежденным приверженцем господствующей тогда базовой триады конца света: атомная война – озоновая дыра – вымирание лесов. Он был твердо убежден, что ни одну из этих трех проблем нельзя решить за десять лет международными соглашениями и техническим прогрессом. Поэтому он решил их, так сказать, локально и выкопал себе два бункера в саду своего дома. И хотя впоследствии оказалось, что постройка этих бункеров была явным излишеством, нам с Сашей она давала решающее преимущество: эти помещения не были обозначены ни на одном строительном плане.

Вопреки ожиданиям, конец света не наступил. Но в убежища по-прежнему можно было попасть через котельную. И таким образом в нашем распоряжении оказалось нелегальное пристанище для незапланированного гостя. Панические настроения прошлого подарили нам идеальную тюрьму в настоящем.

В первом, легальном подвальном помещении десятилетиями располагались жидкотопливная отопительная система, огромный топливный бак, а также старый шкаф «ИКЕА». Я бы охотно модернизировал эту систему из соображений защиты окружающей среды. За счет Драгана, конечно. Причина, по которой я этого не делал, находилась за шкафом «ИКЕА». Шкаф скрывал дверь к двум другим нелегальным подвальным помещениям. Саша, мастер на все руки, снабдил его незаметными роликами и шарниром. Шкаф со всем его содержимым использовался как маскировка для настоящей двери. Для пятнадцатиминутного обслуживания отопления в нашем присутствии такая маскировка была в самый раз. Но если бы тепломонтажник взялся обновить всю установку, то он бы очень быстро понял, что в подвале что-то не так.

В любом случае теперь шкаф лежал в руинах перед дверью, которую должен был скрывать.

Открытая дверь за ним имела свою особую историю. Прежде это была дверь в настоящей тюрьме – дверь первой камеры, в которой когда-то переночевал Драган. Она была снабжена заслонкой, через которую можно было подавать еду, вести разговоры или надеть на заключенного наручники. Несколько лет назад тюрьму ликвидировали, а инвентарь распродали с аукциона. Драган по ностальгическим соображениям приобрел эту дверь и держал в подвале своего старинного здания. Мы с Сашей случайно нашли ее и, недолго думая, решили, что первая тюремная дверь Драгана должна стать последней тюремной дверью Бориса. В сущности, красивая символика, которая теперь, к сожалению, утратила свою символическую силу, поскольку массивный висячий замок, запиравший эту дверь, был срезан и валялся на полу.

Саша оборудовал тюрьму Бориса довольно уютно. В заднем помещении находился санузел, в переднем стояли кровать, стол и два стула. (Предназначение второго стула – заставить Бориса забыть, что он никогда больше не будет принимать гостей.) Вообще мы постарались оформить заточение Бориса как можно более позитивно. Если уж не для него самого, то хотя бы для остального мира. Мы кормили Бориса в основном веганской пищей. У него было две пары джинсов и две футболки из органического хлопка, которые мы сознательно купили через «Справедливую торговлю»[13]. Ни одна швея из Бангладеша ради этого не эксплуатировалась. Если прежде Борис каждый день проезжал как минимум сто километров в лимузине S-класса, то теперь вот уже шесть месяцев он передвигался из одного подвального помещения в другое исключительно углеродно-нейтрально[14]. Пластиковые пакеты для покупок ему тоже были не нужны. Другими словами, благодаря нам экологический след, оставляемый Борисом, был как у одноногого младенца в туфельке на шпильке. Оказалось, что превратить кого-либо из глобализированного расточителя в локального и сезонного потребителя[15] не так уж и трудно. Для этого нужно просто запереть человека в подвале.

Мы все еще стояли возле тюремной двери, и мне не пришло в голову ничего более умного, чем сказать очевидное:

– Дверь действительно взломана снаружи.

– Это да. Но загляни-ка в первую комнату.

В первой комнате на полу лежал разломанный стол. Стул был опрокинут. Борисов графин для воды – многоразовый, из высокопрочной стеклоэмали – тоже валялся на полу, вся вода пролилась.

– Либо Борис тут подебоширил, либо произошла драка.

– Верно, – согласился Саша. – Но с чего бы Борису драться со своим освободителем?

Это было и в самом деле странно. Я основательно проинспектировал обе комнаты, но не нашел никаких намеков на то, что именно здесь произошло.

Саша между тем снова собрал, как мог, разобранный на составные части шкаф «ИКЕА». Мы закрыли тюремную дверь и придвинули к ней шкаф. Несомненное преимущество мебели «ИКЕА»: поломанная или неполоманная, она выглядела почти одинаково.

На обратном пути из подвала мне снова бросился в глаза розовый игровой домик и прислоненный к нему стоящий вертикально веломобиль. Почему-то меня это раздражало. Кто бы ни поставил его так, но это выглядело неаккуратно. Долго не раздумывая, я подошел к домику, чтобы снова поставить веломобиль на четыре колеса.

Отодвигая его в сторону, я услышал такой звук, будто что-то волочится по полу. Это открывалась дверь розового садового домика, к которой был прислонен веломобиль. Ее толкали наружу две мужские ноги в джинсах и носках. В игровом домике явно кто-то лежал.

Я поставил веломобиль на пол и позвал Сашу:

– Взгляни-ка на это.

Саша увидел две ноги и выхватил пистолет.

– Ты носишь оружие?

– Работа такая.

– Ты директор детского сада.

– И наш самый жестокий ребенок с сегодняшнего дня отсутствует. Так что я подумал, оружие не помешает.

Мы приблизились к домику. Саша ткнул ботинком в одну из лежащих ног. Ноги не пошевелились. Увидеть, что внутри садового домика, мы не могли. Окна были закрыты, за ними темно, хоть глаз выколи. Мы переглянулись, Саша указал глазами на крышу домика. Она просто лежала поверху, никак не закрепленная. Мы взялись каждый за одну сторону крыши и осторожно подняли ее. Внутри действительно лежал какой-то мужчина. Связанный кабельными стяжками.

Этот мужчина был живой.

Этим мужчиной был Борис.

13. Детское и ребяческое

Детское поведение – это соответствующее возрасту поведение ребенка. Ребяческое поведение – это не соответствующее возрасту поведение взрослого.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

У меня камень с души свалился – с грохотом, который был приглушен лишь повисшим в воздухе огромным вопросительным знаком. Борис все-таки явно не на свободе. Но что забыл в садовом домике феи Лили этот мафиози – связанный и без сознания? Он, кажется, спал в этом слишком маленьком пластмассовом строении. В джинсах и футболке, в которых должно быть немного холодновато в этой неотапливаемой части подвала. Единственными новыми предметами его облачения были кабельные стяжки на руках и ногах. Но они не греют. А только утихомиривают.

Еще шесть месяцев назад Борис был этакий человек-медведь. Большой, мускулистый, волосатый, загорелый. Шесть месяцев в подвальной тюрьме, без солнечного света, изменили бы любого человека. Перед нами лежал мужчина, похожий скорее на оголодавшего белого медведя на отколовшейся льдине. Борис сильно потерял в весе. Он выглядел осунувшимся. И все равно он не мог развернуться во весь свой рост в садовом домике. Впрочем, он уже в последние несколько недель выглядел каким-то поникшим. Его когда-то густые волосы потеряли пышность, он сильно поседел за последние полгода. Тот факт, что ни Саша, ни я не владели парикмахерским искусством, а только машинкой для стрижки волос, тоже не вполне позитивно сказывался на его прическе. Но я не испытывал из-за этого чувства вины. Если бы я шесть месяцев назад не загнал Бориса в ловушку и не заточил в темнице, мое тело изменилось бы гораздо сильнее, чем его. Полгода назад Борис убил бы меня без колебаний. А так, по крайней мере, мы оба до сих пор были живы. И Борис, лежа здесь перед нами, выглядел почти расслабленным.

Эта его расслабленность, похоже, была связана с чем-то, что было воткнуто в его левую руку. Трубка для инфузий соединяла локтевой сгиб с маленькой коробочкой, прицепленной к оконной раме игрового домика. В коробочке находилась ампула с какой-то жидкостью. Мое замешательство возросло еще больше.

Ликующий детский голос во мне, громко и радостно повторяющий «Тапси!», я успокоил уже почти механически, погладив птичку-повторюшку в кармане.

Саша казался таким же озадаченным, как и я. Мы, наверно, целую минуту молчали, после чего Саша убрал пистолет. Мы приблизились к Борису. Для начала я проверил его пульс. Слабый, но все-таки есть. Саша поближе рассмотрел коробочку с ампулой. На ней была этикетка.

– Что там? – спросил я.

– Тут написано «Мидазолам», – сказал Саша.

– И что это?

– Без понятия. Я изучал технологию защиты окружающей среды.

– Что бы это ни было, но, похоже, именно из-за него Борис в таком состоянии. Мы должны это снять.

– Может, не здесь, не в этой части подвала, куда каждый может войти?

Саша был прав. Мы положили коробочку и ампулу Борису на живот. Потом я ухватил его за ноги и вытянул из садового домика. Саша взял его за руки, и вместе мы отнесли Бориса обратно в камеру, где положили на кровать. Саша разрезал ножом кабельные стяжки.

Борис вроде бы не получил никаких внешних повреждений. Дыхание его было стабильным и ровным. Канюля в локтевом сгибе была обрамлена следами четырех явно неудачных попыток ввести иглу в вену.

– Довольно небрежно втыкали. Обслужили как кассового пациента[16].

– Зато быстро и без вопросов. Кто бы это ни был.

Мы вытащили канюлю из руки Бориса.

Я повнимательнее осмотрел ампулу и коробочку. Ампула была еще наполовину полная. Всю жизнь я спрашивал себя, зачем, собственно, сдавал в школе расширенный экзамен по латыни. И вот наконец я смог впервые применить свое знание на практике.

– На ампуле с мидазоламом написано еще мелкими буквами «Dormicum».

– Что это значит?

– «Dormire» означает «спать». Эта дурь в ампуле, судя по всему, снотворное. Коробочка, кажется, его дозирует. Видимо, кто-то хотел, чтобы Борис проспал точно определенное время.

«Спи дальше, Тапси», – услышал я удовлетворенный шепот моего внутреннего ребенка.

Мой внутренний ребенок избавился от своей ярости, а я, на время, от своего страха. Борис снова сидел в тюрьме. Вместе с изрядным количеством вопросов.

– У нас теперь проблемой меньше или проблемой больше? – поинтересовался Саша.

Я пожал плечами:

– Ну да, хорошая новость, во-первых, заключается в том, что сегодня мы, скорее всего, не умрем. Сам Борис не представляет для нас опасности. – Я попытался для начала подытожить все позитивное.

– Но, может, тот тип, что его освободил, представляет опасность.

– Не имею понятия. Кто бы ни вытащил Бориса из подвала, это явно не его друг. Иначе он забрал бы Бориса с собой, а не оставил бы, усыпленного, в домике феи Лили.

Саша скрестил руки за головой – наверное, чтобы лучше сосредоточиться.

– Неплохо бы привести все в систему, – сказал он. – Что нам известно?

– Кто-то явно узнал, что мы здесь кого-то держим, – выдал я в ответ.

Саша кивнул:

– Он вытащил его из нашего подвала. Но не освободил. И не обратился в полицию. Он его усыпил, связал и засунул в домик феи Лили.

– Не просто засунул. Он его там спрятал. И даже починил замок на наружной входной двери, который до этого взломал, – добавил я.

– Это, наверно, какое-то послание?

Я задумался.

– Скорее даже три послания, – сказал я наконец. – Первое: мне известна ваша тайна. Второе: я с вами играю. И третье: кроме меня и вас, это никого не касается. Поэтому он уничтожил следы взлома на двери.

– Это совсем уж по-детски, играть с нами в такие игры, – отметил Саша.

– По-ребячески, – автоматически поправил я. – Кто играет таким образом с организованной преступностью, тот явно очень склонен к риску.

– И возможно, даже не знает точно, с кем связался.

Саша указал на спящего Бориса. У того из уголка рта тянулась ниточка слюны. Я счел абсурдным предположение о том, что кто-то связал и усыпил Бориса, не зная, кто такой Борис.

– Ты хочешь сказать, у этого кого-то случайно оказались при себе наркотическое средство, болторез, кабельные стяжки и лом? – заметил я. – И потом он в подвале дома, где квартируют адвокат мафии, бывший водитель мафии и детский сад, руководимый мафией, случайно нашел плененного русского. А потом отволок его в домик феи… Может, нам стоит проверить всех детей, не является ли кто-то из них злобным эльфом.

Саша сделал сокрушенное лицо:

– Все нормально. Я понял. Просто пришла такая мысль.

Я попытался еще раз все рационально упорядочить:

– Давай будем считать, что тип, который усыпил Бориса, знал, кто такой Борис и в каких мы с ним отношениях. Тогда он, совершенно очевидно, хотел, чтобы мы хватились Бориса. Чтобы искали его. Чтобы впали в панику.

– Но этот кто-то рассчитал, сколько времени Борис проспит. – Саша начал ходить взад и вперед по маленькой комнате. – Раз Бориса усыпили сегодня ночью, а сейчас ампула пуста лишь наполовину, значит до сегодняшнего вечера он не должен был очнуться. Если бы мы не нашли Бориса до этого времени, он наверняка разорался бы, когда проснулся, а никого, кроме нас, в доме не было бы.

– Что опять же означает, что этот тип знает, когда и кто здесь бывает, – продолжил я Сашину мысль.

– И это еще одно послание.

– Итак, кому в конечном итоге плевать, сколько мы будем паниковать из-за пропажи Бориса? – спросил я.

– Кому-то, кто знает нас и кому плевать на наши желания, – резюмировал Саша.

«Ай!» – крикнул мой внутренний ребенок. Он был тут как тут. Надавили на его синяк «Твои желания не в счет». Свою собственную ярость я сдержал осознанным дыханием и, исполненный любви, ласково похлопал птичку-повторюшку.

– Итак, – заключил я, – этот тип, который сначала освободил Бориса, а потом засунул его в садовый домик феи Лили, беспардонный эгоист, которому плевать на наши желания. Это сужает круг подозреваемых?

– Ни в малейшей степени.

Так оно и было. Данное описание вполне подходило почти каждому человеку, который оказывал влияние на мою жизнь, начиная от Катарины, моих клиентов и отморозков на детской площадке и заканчивая Нильсом-официантом. И при этом только официант Нильс имел алиби.

Но кто бы ни был этот парень, он шагнул в мою жизнь в крайне неблагоприятный для него момент. Я больше никогда никому не позволю попирать ногами ни желания моего внутреннего ребенка, ни мои. Не в нашу первую партнерскую неделю. Благодаря господину Брайтнеру я заключил договор с моим внутренним ребенком.

14. Путешествие во времени

Путешествия в собственное детство должны происходить, как инспекции на предприятии. Их нужно совершать неожиданно, иначе вы сможете увидеть лишь приукрашенную картину.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Причину, по которой я так остро реагировал на тезис «Твои желания не в счет», господин Брайтнер со мной проработал на втором сеансе тренинга «Мой внутренний ребенок». И это было болезненно.

Господин Брайтнер сидел напротив меня очень расслабленный. Я – поначалу очень скованный.

– Сегодня мы совершим путешествие в ваше прошлое. Назад, в детство. Чтобы чуть подробнее рассмотреть ваше отношение к родителям.

– Как хорошо, что мои родители умерли. Они обычно паниковали, когда к ним приходили нежданные гости, – откликнулся я, не погрешив против истины.

– В этом путешествии речь пойдет не о ваших родителях. Речь о вас и вашем восприятии детства. Это путешествие совершенно сознательно станет неожиданным визитом. Неожиданным для вас. Чтобы у вас вообще не было времени заранее мысленно подчистить ваше детство. Мы должны увидеть его в точности таким, каким оно было.

Я напрягся.

– В прошлый раз мы установили, что, образно говоря, в детстве родители вколачивали вам в голову догматы веры «Наслаждение – это баловство» и «Твои желания не в счет». Сегодня мы попытаемся совершить путешествие назад, в тот момент, когда вы в первый раз восприняли эти догматы и связанные с ними травмы.

Господин Брайтнер дружелюбно посмотрел на меня, спрашивая, готов ли я последовать за ним.

– Как это будет происходить? – осторожно спросил я.

– Мы перекинем мостик от тех чувств, которые вы, взрослый, испытали при вашем срыве в Альпах, через те чувства, которые вы, ребенок, испытали в Альпах, когда ваши желания игнорировались, и еще дальше в ваше детство. И по этому мосту пройдем до того момента, когда догматы ваших родителей начали формировать вас. Согласны?

Я кивнул.

– Тогда закройте, пожалуйста, глаза и еще раз перенеситесь в ту ситуацию, из-за которой вы открыли эти ворота за хижиной.

Я закрыл глаза.

– Вы ощущаете, что ваши желания не в счет, что они игнорируются?

Моя ярость на официанта Нильса так никуда и не делась, так что оживить ее я мог без труда. Я кивнул.

– Теперь отправляйтесь в прошлое, в то время, когда вы проводили с родителями отпуск в горах и ваше желание поесть кайзершмаррна проигнорировали. Вы чувствовали тогда нечто похожее?

Я отправился назад, вчувствовался в себя и кивнул.

– Теперь отправляйтесь еще дальше назад. Нет ли какого-то более раннего события, которое вызвало у вас в точности те же чувства, потому что ваше желание игнорировали?

Я отправился еще дальше и встретил там Тапси. И моего отца, который прогнал котенка из подвала. К моей ярости добавилась какая-то очень детская печаль. Я рассказал господину Брайтнеру о переживании с котенком. И о чувстве потерянности, потому что тот, кто должен был меня защищать, проигнорировал мои желания.

– Это чувство потерянности вы ощутили тогда, с Тапси, в первый раз или вы уже испытывали его?

– Я… уже испытывал его. Поэтому мне было так грустно. Уже не в первый раз родители пренебрегали моими желаниями.

– Итак, мы приближаемся к цели, но еще не совсем достигли ее. Пожалуйста, отправляйтесь мысленно еще дальше в прошлое. Какие события вызвали в точности такое же смешанное чувство печали и ярости в первый раз?

В голову ничего не приходило. Хотя… было одно очень расплывчатое воспоминание. Но я не мог его назвать. Как будто пытаешься вспомнить имя одноклассника из начальной школы, но в голове лишь его смутный образ. Таким смутным образом из моего детства был педальный самокат. Совсем блеклый образ. И чуть красноватый. Почему это? Я отпустил мысли в свободный полет. Самокат становился все краснее. Воспоминание медленно обретало форму. И вдруг одним махом я мысленно перенесся в детство.

Мне пять лет. На дворе июль. У меня светлые льняные волосы. Я в коротких кожаных штанишках, на коленях ссадины. Уже несколько дней жарко и сухо. Прекрасная погода называлась тогда просто и исчерпывающе – лето. То лето обещало стать лучшим летом в моей жизни.

Потому что я, тот светловолосый мальчик в кожаных штанишках, только что получил лучший подарок в моей жизни – ярко-красный самокат. Его подарил мне Миха, соседский мальчик постарше. Подарил просто так. Я ему нравился. Он только что получил бонанзарад[17] на свой десятый день рождения и теперь чувствовал себя слишком взрослым, чтобы ездить на самокате. Это был суперский самокат, с белыми шинами и лакированной рамой цвета «красный металлик». С белыми ручками на руле. И с настоящим звонком. Педалью на нижней панели можно было тормозить заднее колесо. Но какому мальчишке нужен тормоз? Этот самокат был «порше» среди детских транспортных средств. Мои родители в жизни не купили бы мне такой. А соседский мальчик подарил мне его просто так.

Тогда считалось абсолютно нормальным, что пятилетний ребенок часами без присмотра играет на улице с соседскими детьми. У наших отцов тогда были не «проекты», а профессии. У наших мам – не термомиксы, а кастрюли. То и другое было достаточным основанием для того, чтобы отказаться от обычного сегодня круглосуточного наблюдения за потомством.

Мой отец был юристом и работал на почте как госслужащий. Сейчас никакой внештатный курьер-румын, после своего восемнадцатичасового рабочего дня, не поверит, что когда-то сотрудники почты были госслужащими[18]. Однако мой отец был тогда заместителем начальника отдела кадров местного почтового управления. С правом на пенсию. Мать, раньше работавшая секретаршей, бросила работу, когда я родился. Чем она занималась целый день, пока я в первой половине дня был в детском саду, а после обеда играл с соседскими ребятами на улице, я, честно говоря, и сегодня не представляю.

Когда вечером того дня я, усталый и счастливый, появился в нашей квартире с самокатом, мои родители были в шоке. Я клялся и божился, что самокат мне подарили, но они не поверили. Никаких дискуссий. Мой отец без промедления поволок меня и самокат к соседям, чтобы вернуть его. Родители соседского мальчика ничего не знали о подарке. Но когда их сын подтвердил мою историю, они были целиком и полностью согласны с ним.

– Это самокат Михи, – сказали они. – Если он захотел его подарить, то все в порядке. Катайся на здоровье!

Мой отец извинился. Не передо мной за недоверие. А перед родителями Михи. За беспокойство.

В последующие дни всякий раз, когда я хотел поиграть на улице с самокатом, мои родители говорили, что я должен быть очень осторожен. Ведь самокат такой дорогой. Они измеряли ценность самоката в деньгах. Я – в радости.

Не прошло и трех дней, как я уже был чемпионом мира по самокату. Я мог ездить, держась одной рукой. Мог ездить вообще без рук. А мог и без ног – то есть я спрыгивал с него, отпускал руль, а самокат все равно продолжал ехать прямо. Хотя потом в какой-то момент опрокидывался.

К сожалению, однажды при таком упражнении он как раз не опрокинулся. А врезался в боковую дверь припаркованного на нашей улице «опеля-кадета» 1963 года. Хотя на руле самоката с обоих концов были мягкие белые ручки, но, когда он задел дверь «опеля», звонок повредил лаковое покрытие, оставив царапину длиной примерно шесть сантиметров. Самокат грохнулся на дорогу с погнутым звонком.

Владельцем «опеля» был сосед, которого мы, дети, знали как Мотцмана. Абсолютно уверенный в собственной непогрешимости учитель математики, ярый католик, который при каждом удобном случае сурово наказывал всех детей. В семидесятые годы это еще не считалось преступным деянием. Короче говоря, я боялся этого соседа и его реакции. Поэтому сразу же все рассказал матери, чтобы она защитила меня.

– Это плохо? – спросил я у нее. Нет, меня интересовало не это. Когда дети спрашивают, плохо ли это, их на самом деле не интересует, плохо ли это. Они хотят, чтобы им сказали, что это вовсе не плохо. Но мать не избавила меня от моего страха. А только от самоката. И она позвонила отцу. Он тоже не избавил меня от страха перед соседом. А только себя – от второй половины рабочего дня. Он пришел домой после обеда и оценил ущерб, нанесенный «кадету». А не моему самокату.

Взяв меня за руку, отец пошел к соседу и заставил меня рассказать, что произошло. Если бы не присутствие отца, то сосед отвесил бы мне оплеуху, я и сегодня в этом уверен. Правда, если бы не присутствие отца, то сосед вообще не узнал бы об этой царапине. На двери его машины и без того уже хватало изъянов. Но именно мой отец, который продавал наши собственные машины строго после ста тысяч километров пробега, иначе потом якобы потребуется дорогой ремонт, теперь сказал Мотцману, чей автомобиль имел пробег определенно больше трехсот тысяч километров, что пусть он, пожалуйста, залакирует царапину и вышлет ему счет.

Я получил в наказание неделю домашнего ареста. Мой самокат был изъят отцом. И в ближайшую субботу продан за пять марок по объявлению в газете. Это денежное поступление никак не соотносилось с моей утратой радости. Деньги родители вложили в ремонт автомобиля. Стоимость лакировки «опеля» составила якобы 180 марок. Мои родители еще много лет утверждали, будто я разорил их своим безответственным поведением.

– Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что, пожалуй, впервые почувствовал, что мои желания не в счет, в этой истории с самокатом.

И это осознание открыло мне глаза почти на все мои проблемы.

15. Родители

Ваши родители не были лучшими родителями в мире. Они просто были единственными родителями в вашем мире.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

– Как вы думаете, почему история с самокатом только сейчас пришла вам на ум? Какое значение она имеет для вас? – поинтересовался господин Брайтнер.

Я задумался:

– Полагаю, что вплоть до сегодняшнего дня я придавал истории с самокатом совершенно другое значение. Десятки лет этот случай был для меня доказательством того, что мои отец и мать – правильные, порядочные родители.

– Ага. Вы можете объяснить это себе?

– Конечно. Само собой разумеется, что порядочные родители обращаются за подробностями к соседям, если их ребенок приходит домой с самокатом соседского мальчика. Естественно, порядочные родители указывают своему ребенку на то, что игрушки стоят дорого. Естественно, порядочная мать информирует порядочного отца, если непослушный ребенок что-то натворил. Естественно, порядочный отец оценивает ущерб и отвечает за это. Естественно, отец берет с собой ребенка, чтобы тот учился на своих ошибках. И естественно, пятилетнего ребенка нужно постепенно приучать к тому, чтобы он участвовал в возмещении причиненного ущерба. Понятия не имею, почему я так долго смотрел на все это под таким неправильным ракурсом.

Господин Брайтнер сделал глоток чая:

– Вы смотрели на это не под неправильным ракурсом. Наоборот. Это совершенно рациональный угол зрения, отвечающий простому принципу выживания. Каждый ребенок должен иметь возможность доверять своим родителям – от этого зависит само его существование. Поэтому почти каждый ребенок утверждает, что у него лучшие в мире родители. Притом что они всего лишь единственные родители, которые у него есть. Когда осознаешь это заблуждение, становится больно. Даже спустя десятки лет.

Такая мысль никогда раньше не приходила мне в голову. Это было и в самом деле больно.

– Как вы сегодня расцениваете поведение ваших родителей?

Я почувствовал, как во мне нарастает ярость:

– Родители попросту попирали ногами мои базовые душевные потребности. Потребность в близости? Мы не поможем тебе, – наоборот, мы тебя подставим! Потребность в свободе? Домашний арест! В радости? Мы продаем самокат.

Я физически ощутил, как из-за инцидента с самокатом душа моего внутреннего ребенка с льняными волосами была так исколота значками, что расцарапанные коленки по сравнению с этим были сущей ерундой. «Ты получил в подарок самокат? Вот тебе значок с изречением „Ты ведешь себя безответственно“. Соседи подтверждают твою историю? Вот тебе значок с изречением „Даже когда ты говоришь правду, нам приходится извиняться за тебя!“ Ты боишься Мотцмана? Мы тоже. Вот тебе значок с изречением „Наш страх важнее, чем твой“. И вот тебе для всего вместе большой значок с длинной иглой и красной, как самокат, надписью: „Твои желания не в счет!“»

Господин Брайтнер, преисполненный понимания, смотрел на меня и ждал, что я скажу дальше. Но я не мог говорить дальше, слова не шли, а только слезы подступали к глазам. Слезы, в которых отражался маленький пятилетний мальчик. Слезы, которые, однако, еще не осмеливались пролиться.

– И вы еще удивляетесь, что ваш внутренний ребенок не имеет базового доверия? При всех этих травмах? Меня удивляет только, что ваш внутренний ребенок не плачет и не впадает в ярость гораздо чаще.

Я наконец-то понял, чтó так глубоко ранило моего внутреннего ребенка. И я в первый раз безудержно разревелся вместе с ним. От этого мне стало неимоверно хорошо.

После этой сессии я смог легко применить теорию значка «Твои желания не в счет» ко всем своим проблемам. Не только к Нильсу. Клиенты, которые действовали мне на нервы, отморозки из парка, Катарина, лишившая меня любви, – все показывали мне своим поведением, что для них мои желания не важны. Что им абсолютно безразличен маленький светловолосый мальчуган с разодранными коленками, живущий во мне. Неудивительно, что мой внутренний ребенок снова и снова кричал от боли, и я снова и снова справлялся с его страданиями только благодаря осознанности. Эти убогие догматы родителей вплоть до сего дня формировали мое отношение к окружающим людям.

Я был бесконечно благодарен господину Брайтнеру за это болезненное осознание.

Даже убийство Драгана можно было свести к тому обстоятельству, что и ему мои желания были не важны. Но этого господин Брайтнер не мог мне подтвердить ввиду своей неосведомленности.

А что же Борис? Как можно было объяснить теорией догматов веры, что он был еще жив? У меня не было больше желания убивать. И по своему собственному желанию я не убил Бориса. Борис был еще жив, потому что я так хотел. Может быть, то, что я оставил Бориса в живых, было всего лишь протестом против моих родителей? Или в случае с Борисом речь шла вообще не о том, чтобы оставить его в живых? А гораздо больше о том, чтобы держать кого-то у себя?

В подвале моего дома обитало живое существо, о котором я мог заботиться. Как когда-то тот маленький мальчик о Тапси. У меня имелся, в самом широком смысле, некий предмет, который представлял для меня ценное имущество. Как когда-то самокат. Котенка и самокат я, тот маленький мальчик, вынужден был отдать. Бориса я, будучи взрослым, мог держать у себя. Потому что никто, кроме нас с Сашей, о нем не знал. До нынешней ночи. И кем бы ни был тот, кто сперва освободил, а потом усыпил Бориса, – этим он показал мне и моему внутреннему ребенку, что обладает такой же властью над Борисом, как когда-то родители над моим котенком и моим самокатом. И этот незнакомец имел кое-что общее с родителями: и ему, и им были абсолютно безразличны желания маленького мальчика в кожаных штанишках, которым я когда-то был и который все еще существовал во мне.

Распознать причину моих проблем – это было одно. Разработать на основании этого какую-то стратегию, чтобы исцелить моего внутреннего ребенка, – нечто совсем другое. И именно этим навыкам господин Брайтнер обучил меня на очередном тренинге.

Что и привело к роковым последствиям для того незнакомца.

16. Догматы веры

Догматы веры – это представления о мире, которые транслировали вам ваши родители. Как и все догматы, они могут быть травматичными. Как и все догматы, они могут быть переписаны. Вами.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Стоя в подвале перед спящим Борисом, мы с Сашей размышляли, что делать дальше. Дом был защищен. Никто не мог войти и выйти незамеченным. Об этом позаботились люди Вальтера. Конкретная опасность немедленной мести со стороны Бориса или его людей потеряла актуальность. Она отступала перед неясной угрозой, исходящей от незнакомца. По крайней мере, мы выиграли время. Которое я бы предпочел потратить на глубокое дыхание. Но не мог. Благодаря моей супруге.

Первым делом я должен был исполнить желание Катарины – присмотреть за Эмили, пока Катарина пойдет с кем-то там обедать. Чтобы у нее было время для себя – а не у меня для себя. Но по крайней мере, у меня будет Эмили.

По дороге к Катарине я смогу заодно купить новый замок для камеры Бориса. Пока сгодится и такая экстренная мера. Саша все равно будет часто заглядывать в подвал. Как только Борис очнется, кто-то должен быть при нем.

В двухкомнатных апартаментах Бориса мы расставили стол и стулья на свои места, заперли дверь камеры старым велосипедным замком и вместе пошли наверх.

На входе в детский сад нам встретился стекольщик, который, очевидно, собирался заменить разбитое стекло. В руке у него был конверт формата А5. Увидев нас, он подошел и спросил:

– Вы здесь живете?

– Мы управляем детским садом с разбитым окном. Прекрасно, что вы пришли, – ответил Саша.

– Ну тогда это письмо, наверно, вам.

Стекольщик протянул Саше конверт. Коричневый, старый, пухлый конверт формата А5. На лицевой стороне была наклейка с адресом и надпись, отпечатанная на машинке: «Жильцам дома». В правом верхнем углу наклеен обрывок иностранной почтовой марки, с левого края на ней можно было прочитать «eoс».

– Где вы его взяли? – спросил я.

– Лежал на тротуаре возле дома. Мне нужно еще кое-что принести, – сказал стекольщик и пошел обратно на улицу.

Мы с Сашей переглянулись. Анонимное письмо? Это не сулило ничего хорошего.

Без лишних слов мы вернулись в пустую игровую комнату группы «Немо». Саша разорвал конверт. Извлек содержимое и положил на столик для поделок.

Три поляроидные фотографии с изображением Бориса, спящего в садовом домике феи Лили, и лист бумаги с отпечатанным текстом. Текст гласил:

«Хорошо, что вы двое сразу же закрыли детский сад, после того как я немножко прибрался в подвале. У вас есть время до конца недели, чтобы убить вашего гостя. Либо в пятницу утром голова Бориса, упакованная в картонную коробку, лежит на ограде парка, либо в пятницу вечером следующая серия фотографий окажется в полиции».

Мы с Сашей весьма неловко опустились на слишком маленькие для нас детские стульчики. Первым обрел дар речи мой внутренний ребенок:

«Мы не убьем Тапси!»

Я машинально сунул руку в карман и погладил птичку-повторюшку. Это, по крайней мере, помогло мне вновь найти слова.

– Нас шантажируют… какой-то идиот, с точки зрения которого мы не стоим даже нового конверта.

– Одно то, что этот тип так открыто нам это показывает, уже говорит о многом, – откликнулся Саша.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– Давай пока оставим в стороне больное содержание этого опуса и обратимся к его форме. Мы можем многое узнать из того, как написан текст.

Саша был прав. То, что нас шантажировали, было не изменить. Однако мы могли подойти к проблеме шантажа рационально.

– Тогда давай соберем воедино наши впечатления. Начинай.

– Итак, – начал Саша, – первое, что мне бросается в глаза: ни обращения, ни приветствия. И он с нами фамильярничает. Эрго[19], не умеет себя вести. Тип, который это написал, по своей сути неотесанный хам.

– Мне тоже так кажется. Второе: этот тип за нами наблюдает. Иначе он бы не знал, что детский сад сегодня закрыт.

Саша кивнул:

– Может быть, у него самого ребенок ходит сюда. Тогда сегодня утром он получил эту инфу по вотсапу, и ему нужно было только пройти мимо дома и бросить письмо.

Мне пришла в голову одна мысль.

– Но он не мог знать, нашли мы уже Бориса или нет. Потому и прислал нам фотографии Бориса в домике феи Лили. Этот тип хочет быть уверенным на сто процентов, что мы найдем там Бориса. – И пока Саша молчал, задумавшись с отсутствующим видом, я добавил: – Третье: этот тип как-то связан с Испанией.

– С чего ты это взял?

– Слог «еос» на обрывке почтовой марки. «Корреос» – почта Испании. Этот тип сегодня обнаружил, что у него нет новых конвертов, и просто взял один из старых.

– Значит, мы ищем неорганизованного хама, как-то связанного с Испанией, который за нами наблюдает, – подытожил Саша.

Я кивнул:

– Перейдем к содержанию. Он хочет, чтобы мы убили Бориса и обезглавили его. Отсюда можно сделать три вывода. Первый: он знает, кто такой Борис.

– Второй, – подхватил Саша, – этот тип извращенец. Отрубить Борису голову и положить в каком-то пакете на ограду – это не имеет никакого смысла, разве что у кого-то реально сорвало крышу и он тащится от насилия.

Я смотрел на это иначе. Жизнь Бориса до подвала была полным-полна насилия. И в той жизни – на земной поверхности – отрубание головы играло не такую уж незначительную роль.

– Ты знаешь историю бывшей жены Бориса? – спросил я Сашу.

– Аннастáсии? У которой была интрижка с Драганом? Ясное дело.

Борис и Драган были друзьями детства и вместе начинали криминальную карьеру. Они были неразлучны. До того дня, когда Драган трахнул жену Бориса. Безумно привлекательную бывшую проститутку из их общего борделя. Борис узнал об этом, убил свою жену, отпилил ей голову и прибил ее торс к двери Драгана. Это стало началом вражды их кланов, которую с огромными усилиями закончили мы с Сашей, организовав исчезновение и Драгана, и Бориса.

– Если отрубленная голова Бориса – цитата из истории его бывшей жены, то в этом деле вполне может быть что-то личное, – заключил я.

– Значит, мы ищем неотесанного хама, имеющего какое-то отношение к детскому саду и к Борису, – продолжил Саша.

Кроме Саши и меня самого, мне никто не приходил в голову, кто имел бы какое-то отношение и к Борису, и к детскому саду, – но никто из нас не был неотесанным хамом. Я не выпускал Бориса на свободу. И Саша, я уверен, тоже.

– И третье – мы не должны упускать из виду, что неизвестный действительно хочет понаблюдать, как мы страдаем. Иначе он не устроил бы из этого игру. Выпустить Бориса, но спрятать его, рассчитать время, которое он проспит, прислать нам для верности фото его укрытия – все это элементы жестокой игры. Может, он приметил, что мы по своей сути слишком человеколюбивы, чтобы убить Бориса. Может, он думает, что у нас есть какая-то причина не убивать его. В любом случае он хочет, чтобы мы замочили Бориса против нашей воли.

Вот оно, опять. Давление на синяк, который мои родители оставили в душе моего внутреннего ребенка.

– А если мы просто это сделаем? – спросил Саша.

– Что?

– Ну, замочим его.

«Ты с ума сошел? Мы. Не. Убьем. Тапси!» – возопил детский голос из глубин моей души.

– Ты ведь это сейчас не серьезно?

– Ну так, игры разума. Что будет, если мы убьем Бориса и положим его голову в пакете на ограду?

Тогда мой внутренний ребенок опять почувствует себя изрядно одураченным – вот что я подумал.

– Мы решили, что с убийствами покончено, – вот что я сказал. – Это как с бросанием курить после Нового года. Такой зарок может быть нарушен – если вообще может – только добровольно. А не под давлением окружения. И уж точно не потому, что тебя принуждает к этому какой-то незнакомец. Кроме того, нас бы этим убийством потом шантажировали всю жизнь, уступи мы этому идиоту. У нас есть время до утра пятницы, чтобы выяснить, кто стоит за шантажом. Это время мы должны использовать.

– А если мы не успеем?

– Я живу в моменте. И не заморачиваюсь о том, до чего еще далеко.

Это не совсем убедило Сашу, но хотя бы пресекло на время дальнейшие игры разума на тему смерти Бориса.

Мы с Сашей решили, что попробуем ограничить круг подозреваемых, зайдя, так сказать, с двух сторон. Он проверит всех посетителей детского сада на наличие контактов с Борисом. Я пробью все контакты Бориса в отношении детского сада.

В любом случае мы откроем детский сад на следующий день. Непосредственной опасности уже нет. Мы не смогли бы объяснить родителям, почему сад закрыт.

Охрану Вальтера мы решили не снимать, пока он верил в мою историю о золотом младенце. Кто знает, может быть, наблюдатели приметят шантажиста.

На самом деле четыре дня, что оставались до пятницы, – довольно большой срок, чтобы справиться всего с одной проблемой. В недавнем прошлом я осознанно ликвидировал гораздо больше проблем за более короткое время.

Правда, было два момента, отличающих нынешнюю ситуацию от той, прежней. У моих прежних проблем были имена, и я их знал. И тогда я еще не отрекся от убийств.

Правда, тогда у меня еще не было контакта с моим внутренним ребенком.

17. Вооружение

Без вашей поддержки ваш внутренний ребенок действует так же, как когда-то вермахт. Либо он в одиночку нападает на врагов и при этом крушит все вокруг. Либо в одиночку отступает перед врагами. И при этом крушит все вокруг.

Гораздо лучше, если вы и ваш внутренний ребенок будете действовать совместно – как НАТО.

Не нападайте ни на кого. Но если кто-то нападет на одного из вас, он наживет сразу двух врагов.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Попрощавшись с Сашей, я еще раз вспомнил тот сеанс у господина Брайтнера, когда я рассказал ему о педальном самокате.

Слезы принесли мне облегчение. Я чувствовал себя освобожденным. Сбросившим почти сорокалетнее бремя. Я понял, когда в первый раз родители сознательно подорвали мое базовое доверие. И перед глазами у меня стоял образ моего внутреннего ребенка: маленький, светловолосый, невинный мальчуган с расцарапанными коленками, в детских кожаных штанишках. Теперь мне было интересно, как можно применить эти знания на практике.

– Ну хорошо, теперь я знаю, что мой внутренний ребенок был травмирован. Что он имеет полное право никому не доверять. Я вполне могу понять, из-за чего он так легко раздражается. Но как мне это устранить? Как защитить моего внутреннего ребенка?

Господин Брайтнер «устранил» свою чашку с чаем:

– Не так быстро. Прежде всего, у вашего внутреннего ребенка уже есть две разные защитные стратегии, которые он использует, когда сталкивается с догматом «Твои желания не в счет».

– Сразу две? – скептически спросил я.

– Он использует, в зависимости от потребности, два разных вида вооружения. Как маленький храбрый рыцарь. Наступательное вооружение. И оборонительное вооружение. Оба вооружения должны воспрепятствовать тому, чтобы кто бы то ни было давил на его синяки. Если кто-то все же попытается, ваш внутренний ребенок либо нападет, либо отступит. Однако оба вида вооружения сильно ограничивают свободу маневра.

– Это для меня опять слишком абстрактно. Пожалуйста, нельзя ли поконкретнее?

– Хорошо. Если совсем конкретно: почему в Альпах вы не сбросили в ущелье вашу жену?

Я был ошарашен.

– Потому что… А я должен был?

– Ну, если я вас правильно понял, вашей жене абсолютно безразлично ваше желание близости.

– Да, правда. Но в этой жизни я все равно уже не смогу это изменить.

– Смотрите, это и есть оборонительное вооружение. Когда жена игнорирует ваши желания, вы покорно отступаете. Ваше желание близости, таким образом, не исполняется. Но вы не позволяете прикоснуться к вашей ране, так как отказываетесь от вашего желания.

Довольно понятное объяснение.

– А что с наступательным вооружением?

– Официанту ваши желания тоже были безразличны, и вы намеренно устроили ему пакость, а он потом свалился в ущелье. Тут ваш внутренний ребенок применил наступательное вооружение. И хотя это тоже не привело к исполнению вашего желания горной романтики, но удовлетворило эрзац-желание вашего внутреннего ребенка – желание мести.

Я понял и это весьма образное объяснение.

– Ладно. С оборонительным вооружением я не получаю секса. С наступательным вооружением – кайзершмаррн. И какие выводы из этого следуют?

– А вы как думаете?

– Вообще-то, мой внутренний ребенок может прямо сейчас снять свои доспехи.

– Верно.

– И кто тогда его защитит?

– Может быть, вы?

– Как же я могу защитить моего внутреннего ребенка?

– Покажите ему, что исполнение его желаний не зависит от людей, которые препятствуют этому. И что вы, взрослый, независимо от этих людей, можете исполнить желания вашего внутреннего ребенка.

Господин Брайтнер увидел складку у меня на лбу, в которой выразилось непонимание. Тогда он объяснил свой подход несколько точнее:

– Вы хотите физической близости? Ваша жена – не единственная женщина на свете. Вы хотите кайзершмаррн? Этот официант и этот горный приют – не единственный официант и не единственный приют на свете.

– Я должен обманывать мою жену?

– Вы должны перестать обманывать самого себя. Вы и так уже достаточно давно верите, что ваши желания не в счет. Потому что это вложили в вас родители. Но ваши родители умерли. Так живите! Выходите из своих доспехов. Исполните ваши детские желания. Сделайте это если уже не для себя, то хотя бы для вашего внутреннего ребенка.

Я должен исполнить свои детские желания. Если уже не для себя, то хотя бы для моего внутреннего ребенка. Звучало как хорошая мантра.

– Как вам такое?

– Звучит… неплохо.

– Перепишите негативные догматы веры вашего прошлого. Создайте себе и своему внутреннему ребенку новые, позитивные переживания.

– Хорошо бы. Но как?

– Для начала – простое маленькое задание, выполните его, пожалуйста, к следующему занятию. Вступите в общение с вашим внутренним ребенком. Посмотрите, имеется ли какая-то детская мечта, которая для вашего внутреннего ребенка осталась неисполненной. Но которую вы, взрослый, теперь можете исполнить. И исполните это желание.

В результате уже к следующей сессии я был гордым владельцем «лендровера».

18. Детские желания

Исполните сами свои детские желания. Если уже не для себя, то хотя бы для своего внутреннего ребенка.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Теперь, зная, что нас с Сашей шантажируют, я мог слегка расслабиться и ехать к Катарине. Положение дел было таково, что ни Эмили, ни Катарина, ни я не подвергались непосредственной смертельной опасности. Ранним утром я еще думал, что сегодня жизнь моя закончится. Не прошло и четырех часов, как я уже исходил из того, что у меня есть время хотя бы до пятницы. Чтобы начать радоваться жизни, этого маловато, но, по крайней мере, я мог отодвинуть свой страх будущего – теперь до него было не несколько часов, а несколько дней. Я позвонил Катарине и подтвердил, что заберу Эмили незадолго до двенадцати, так что она сможет соблюсти свою договоренность насчет обеда. По дороге я еще собирался быстро заехать в строительный магазин, чтобы купить массивный железный замок. Такой замок, который нельзя было бы тихонько срезать болторезом, а пришлось бы взламывать как минимум громкой болгаркой. Я уведомил Вальтера, чтобы мои телохранители следовали за мной, а телохранители Катарины пусть незаметно остаются вблизи Эмили, пока я не окажусь рядом с ней.

На всякий случай.

Я вышел из дома и направился к своей тачке, припаркованной в нескольких метрах дальше по улице. Сел в нее и закрыл дверцу. Щелкнул замок, и мое настроение еще улучшилось. Моя проблема отодвинулась на расстояние, увеличивать которое больше не требовалось. Дверцы машины между мной и проблемой было уже достаточно. Моей дверцы. На моей тачке. Мечта детства, которую я исполнил по совету господина Брайтнера. Подержанный «лендровер». Одиннадцать литров дизельного топлива на сто километров, второй экологический класс[20] – не совсем тот автомобиль, чтобы ездить в городе с его экозонами[21]. Но зато без тяжелой аккумуляторной батареи, выбрасывающей в атмосферу семнадцать тонн углекислого газа[22].

Это был именно тот автомобиль, о котором мечтал маленький мальчик в кожаных штанишках.

И сейчас, будучи взрослым, я любил свой автомобиль. Я все еще смотрел на него с детским воодушевлением, как на истинное чудо техники. Эта машина подарила мне свободу и родину. Свободу преодолевать за небольшие время и деньги такие расстояния, которые показались бы моим прабабушке и прадедушке утопическими. При этом находясь в защищенном пространстве, которое воспринимается мною как родной дом. Совсем как когда-то в своей детской комнате я мог просто закрыть дверцу машины и оставить весь прочий мир снаружи. Кстати, моя детская комната по площади была меньше, чем мой «дефендер». И теперь, будучи взрослым, я мог в этой сверхгабаритной детской комнате свободно пересекать континент, не ведая границ. Гениальное изобретение!

В строительном магазине я управился быстро. Вообще-то, после этого я мог бы приехать к Катарине суперпунктуально. По кольцевой дороге расстояние от строймаркета до нашего бывшего общего дома можно покрыть максимум за десять минут. К сожалению, на пути моем встала любовь. Чужая. На середине отрезка между строймаркетом и Эмили мне повстречались люди, которые хотели не только ознаменовать свадьбой свою радость от заключения пожизненного союза, но и укрепить эту радость автокортежем. На кольцевой дороге. Полностью заблокировав всех других участников дорожного движения, которые образовали гигантскую пробку, ставшую декорацией для свадебных фотографий.

Почему-то такое поведение сограждан успокоило мою совесть. Очевидно, не только я относился к автомобилям с душевной теплотой. «Мерседес» S-класса известной фирмы по аренде авто, который, сигналя и петляя, уже пятьсот метров ехал передо мной, окончательно встал посреди проезжей части, как и десяток других транспортных средств экстра-класса не менее известных фирм по аренде авто. Так что я имел счастье из первого ряда вынужденно наслаждаться последовавшим праздничным ритуалом в честь заключения брака и создания новой семьи.

Ни меня, ни моего внутреннего ребенка не беспокоило стояние в пробке. Наоборот. Здесь и сейчас игнорировалось не мое желание пунктуальности. А желание Катарины. Вместе с моим внутренним ребенком я любовался довольно забавным спектаклем, о котором мы обычно узнаем из возмущенных газетных сообщений: свадебный кортеж блокировал автобан.

Около двадцати господ вышли из арендованных автомобилей, стоявших перед нами. Костюмы на всех мужчинах были либо слишком тесные, либо слишком блестящие, либо всё сразу и, надеюсь, тоже арендованные. Женщины выглядели так, будто и их можно арендовать, но в отличие от лимузинов, из которых они повылазили, повреждения лакокрасочного покрытия у них были зашпаклеваны очень плохо, что, безусловно затруднило бы возврат.

Мне никогда не было до конца ясно, является демонстративный показ того, что ты можешь арендовать все, что угодно, признаком богатства или признаком бедности. Но в данном случае это не играло никакой роли. Жених и невеста расположились на капоте своей арендованной тачки. У невесты был повязан красный бант на бедре. Остальная свадебная компания устроилась на крышах других транспортных средств. После того как были сделаны групповое фото и десятки групповых селфи, два маленьких мальчика спрыгнули с крыш автомобилей и полностью заблокировали и без того уже стоявшую колонну, пока водитель жениха не сунул им в руки деньги. В то время как полицейские сирены сзади очень медленно прокладывали путь через пробку, свадебная компания преспокойно рассаживалась по машинам, чтобы отправиться праздновать то, что принято называть счастливейшим днем в жизни. Путь к моей собственной жене наконец был свободен.

Насколько романтика в отношениях между супругами убывает по мере отдаления для их свадьбы, мне очень скоро продемонстрировала Катарина. Опоздав из-за пробки, я оказался у дверей нашего бывшего общего дома не в половине двенадцатого, а на пять минут позже. Катарина открыла дверь с окаменевшей миной, отказалась от какого бы то ни было прикосновения и приветствовала меня словами:

– Один раз я на тебя понадеялась…

Катарина оделась для обеда с коллегой нарочито привлекательно. Туфли на высоком каблуке, короткая юбка, открывающая ее умопомрачительные ноги. Шелковая блузка прекрасно гармонировала с оттенком жемчужных серег. Вокруг нее витал аромат духов, такой же воздушный, как ее блейзер. При этом она почему-то заметно нервничала. Что, естественно, могло относиться к моему небольшому опозданию. Но мне надоело гадать о причинах капризов моей жены или позволять им влиять на мое настроение. Я радовался, что проведу время с Эмили.

Мне вручили мою очаровательную дочку. А также снабдили информацией, что Катарина заберет ее у меня примерно в шестнадцать часов. Какой длинный обед, даже странно. Впрочем, я был женат на странной женщине.

19. Переписывание

Догматы веры составляются родителями. В то время, когда сами вы еще не умеете писать. Теперь вы взрослый. Вы умеете писать. Перепишите те догматы веры, которые вам не подходят.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Пока мы с Эмили ехали ко мне домой, я отправил Саше СМС с вопросом, изменилось ли состояние Бориса. И получил ответ, что Борис по-прежнему спит.

Дома я предложил Эмили пойти погулять в парк с ее беговелом. Днем там не было никаких отморозков. Этот контингент появлялся лишь с наступлением сумерек. А днем на детской площадке повсюду валялись осколки бутылок из-под водки, которые, вероятно, требовалось ритуально разбивать после каждого распития.

В свои три года Эмили ездила по парку, как чемпионка мира. Трогалась с места, звонила, тормозила – и все это на высшем уровне радости. Я следовал за ней легкой рысью. Два месяца назад я снова начал бегать трусцой. Я не был натренированным фитнес-фриком. Но меня все-таки хватало на то, чтобы шестьдесят минут, изогнувшись зигзагом, трусить за моей дочкой, едущей на беговеле.

Спустя час, усталые и счастливые, мы покинули парк. На тротуаре возле нашего дома Эмили начала подозрительно покачиваться. Но она не сбавила темпа и тут же врезалась беговелом в боковую дверцу припаркованного там автомобиля. Я сразу же подбежал к дочке посмотреть, не пострадала ли она. С Эмили все было в порядке. После этого я осмотрел беговел. Переднее колесо у него было проколото. Вероятно, осколками бутылок этих отморозков.

– Этого просто не может быть, – вырвалось у меня.

– Ты сердишься, папа? – спросила Эмили в порыве угрызений совести.

Я не хотел показывать Эмили свою ярость на этих идиотов из парка.

– Нет, мое солнышко, почему я должен сердиться?

– Из-за машины. Я не нарочно.

Эмили показала на то место боковой дверцы «БМВ» третьей серии, куда врезался беговел. Там была царапина. От звонка беговела. Длиной примерно шесть сантиметров.

– Это плохо?

У меня вдруг случился эмоциональный флешбэк. Мне снова было пять лет. Звонок моего самоката проделал точно такую же царапину на машине Мотцмана.

«Это плохо?» – спросил я свою маму. Нет, вовсе нет. Но мне тогда никто этого не сказал.

Здесь и сейчас я стоял с моей дочерью на том же распутье, что и мои родители со мной почти сорок лет назад. Я не знал, смогу ли – и если да, то как – простить когда-нибудь своих родителей. Но я знал, что могу не повторять их ошибок и избавить свою дочь в ее детстве от подобного опыта. Я очень крепко взял ее за руку:

– Нет, мое солнышко. Это вообще не плохо. Это всего лишь микроскопическая царапинка. Но очень здорово, что ты мне ее показала. Чем бы ты со мной ни поделилась, я никогда не рассержусь на тебя. Договорились?

Эмили тоже сжала мою руку:

– Спасибо, папа.

– А теперь бери свой беговел. Дома мы починим переднее колесо. Это просто.

Эмили осмотрела шину и беззаботно, весело толкнула беговел вперед.

Тут во мне объявился ребенок с льняными волосами и предстал со своими разодранными коленками перед моим внутренним взором. С желанием почти сорокалетней давности. С желанием, исполнив которое можно было очень наглядно переписать негативный опыт из прошлого.

Я прислушался к желанию моего внутреннего ребенка, достал из кармана ключ от входной двери, приложил зубцы бородки к маленькой шестисантиметровой царапине на «БМВ» и одним-единственным движением руки сотворил из нее три глубокие, двадцати сантиметров длиной бороздки на лакированном покрытии.

– Вот тебе, долбаный Мотцман, – сказал я вместе с моим внутренним детским голосом.

И мне стало хорошо.

20. Внутренние дети и собственные дети

Если вы знаете, какие догматы веры навредили вашему внутреннему ребенку, то вы всегда сумеете почувствовать, какие догматы веры вредят вашим реальным детям. Воспользуйтесь этим. Не допустите, чтобы негативные догматы веры укрепились во внутренних детях ваших собственных детей.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Едва мы с Эмили занесли в квартиру поврежденный беговел, как позвонил Саша:

– Он просыпается. Ты можешь спуститься?

– Неудачный момент. Со мной тут Эмили.

– Когда у тебя будет время?

Я взглянул на часы – была уже половина четвертого.

– Через полчаса.

– Ладно, я пока побуду здесь с ним.

– Если что, воткни ему в руку канюлю со снотворным еще раз.

Эмили уже была в гостиной и рисовала за обеденным столом. Я принес ей миску со снеками и фруктовое пюре. Ее любимый напиток. То и другое я поставил на стол. Обычно Эмили выдувала такой пакетик в два приема. Но не в этот раз. Она вдруг как будто немного смутилась, прекратила рисовать и отставила фруктовое пюре в сторону.

– Что случилось?

Я снова придвинул к ней пакетик с пюре. Эмили опять отодвинула его. Это было очень странное поведение.

– Да что с тобой?

– Ты и правда не будешь ругаться, если я тебе что-то скажу? – Эмили как будто боялась этого фруктового пюре.

– Солнышко мое! Ты можешь сказать мне все, что тебя огорчает. Я не рассержусь. Обещаю. Что такое с твоим фруктовым пюре?

– Я не хочу, чтобы Земля умерла.

Я ничего не понял.

– Но… Земля не умрет. И… при чем тут твое пюре?

– Фрауке сказала, что Земля умрет, если мы будем пить фруктовое пюре.

Фрауке была практиканткой в группе «Немо». Я очень плохо запоминаю имена и поэтому всегда придумываю людям мнемонические прозвища. И чаще всего я запоминаю вместо имен эти прозвища. Фрауке у меня называлась Леди Капитуляция. Потому что она давно отказалась от борьбы за свое тело. Однако то, что она не могла спасти собственную фигуру, отнюдь не мешало ей стремиться спасти весь остальной мир вокруг ее фигуры. Но не всерьез же Леди Капитуляция рассказывала трехлетним детям, что мир умирает? И не для того ведь, чтобы трехлетние дошкольники, поверив в такую чепуху, почувствовали себя еще и виноватыми в этом? Или всерьез? Из-за фруктового пюре? Такой наивной не могла быть даже Леди Капитуляция. Однако Эмили выглядела так, будто именно это и произошло в детском саду.

– Мне так жалко, – виновато сказала Эмили.

«Где эта Фрауке?» – объявился мой внутренний ребенок и напомнил мне, что последний человек, который хотел запретить моей дочери фруктовое пюре, вскоре после этого трагическим образом свалился в ущелье.

Моей задачей как отца в двух ипостасях было принять всерьез и погасить чувство вины моей дочери, а также подступающую ярость моего внутреннего ребенка. Я попытался успокоить обоих.

Эмили я обнял, а внутреннему ребенку пообещал в ближайшее время разобраться с Фрауке лично. Цивилизованно.

– Солнышко мое, Земля не умирает. Фрауке что-то напутала. А главное, мое солнышко, ничто из того, что ты делаешь, не может убить Землю. Даже если бы тебе помогала вся группа «Немо».

– Но Фрауке так сказала. И запретила нам фруктовое пюре.

Мы с Катариной всегда ограждали нашу дочь от всех семейных неурядиц. Даже в те времена, когда я еще вообще ничего не знал об уязвимости базового доверия у детей. Но мы все-таки не держали Эмили упакованной в вату и рассказывали ей простыми словами, что и животные, и люди умирают, что в этом мире существуют опасности и что мама и папа защитят ее от этих опасностей. И мы старались показывать ей на своем примере, что жизнь прекрасна. Просто потому, что оба мы были убеждены: ребенку очень важно внушать, что жизнь прекрасна, пусть даже это означает пускать пыль в глаза. Несмотря на все проблемы, которые имелись у нас с Катариной друг с другом и у каждого по отдельности. И несмотря на все опасности, которые теперь были связаны с нашей жизнью. Наперекор моему собственному страху будущего я хотел показать Эмили на своем примере самую прекрасную версию этого будущего, какую только мог вообразить. У меня было совершенно четкое ви`дение в отношении моей дочери: если бы я сегодня узнал, что завтра в полдень на детский сад упадет астероид размером с остров Зильт и жизнь на Земле закончится, я все равно наточил бы с Эмили цветные карандаши, чтобы сегодня и завтра, пусть хотя бы до полудня, она могла радостно раскрашивать своих единорогов во все цвета радуги.

И тут приходит какая-то толстая практикантка и сводит на нет все мои старания, транслируя моей малышке кретинские догматы, мол, фруктовое пюре убьет Землю. И Эмили будет в этом виновата. Я не мог этого постичь. Какие найти слова, доступные пониманию ребенка, чтобы избавить его от бессмысленного беспокойства о том, что мир погибнет по его вине? Я попросту попытался сказать правду:

– Солнышко мое… Иногда взрослые говорят глупости.

– Почему?

– Потому что такова жизнь. Иногда невозможно обойтись без того, чтобы не говорить глупости.

– Так Земля не умрет?

– Земля вообще не может умереть. Земля не человек. Земля будет всегда.

О том, что примерно через пять-семь миллиардов лет Солнце расширится и поглотит Землю, я на данном этапе не стал упоминать. Потому что напрямую это не коснется ни меня, ни моей дочери, которая младше меня на сорок лет.

– Значит, мне снова можно пить фруктовое пюре?

– Да сколько угодно!

Эмили обняла меня:

– Спасибо, папочка!

Я поцеловал дочурку в лоб и придвинул к ней пакетик фруктового пюре. Она выпила его взахлеб и принялась рисовать дальше. Я сознательно вдохнул и выдохнул три раза, чтобы успокоить ярость, которую излучал мой внутренний ребенок.

Мой внутренний ребенок предпочел бы немедленно сбежать на три этажа вниз и возмущенно призвать Леди Капитуляцию к ответу. Я сообщил ему, что сейчас это не прокатит. Ведь я должен приглядывать за дочкой. Да и Леди Капитуляции тут нет. Потому что детский сад сегодня закрыт. Потому что из подвала исчез мафиози, который, правда, потом снова объявился, пусть и спящий. И который теперь снова проснулся. Пусть и не в моем присутствии. Потому что я сейчас никак не могу там быть. Потому что моя супруга с кем-то обедает.

Каким-то образом все было связано со всем.

Я пообещал моему внутреннему ребенку предоставить ему желанную возможность для обстоятельного разговора с Леди Капитуляцией в течение нашей партнерской недели.

Полчаса спустя радостную Эмили забрала тоже явно расслабившаяся, по сравнению с ее утренним состоянием, Катарина. Я рассказал ей об инциденте с фруктовым пюре. Катарина возмутилась в точности как мой внутренний ребенок. Я и ей пообещал коснуться этой темы в прямом разговоре.

– У меня все равно сегодня собрание родительского комитета. Там я и подниму этот вопрос.

– Ты и пять матерей? – спросила Катарина развеселившись. Сама она предпочитала держаться подальше от стандартных материнских мероприятий. – Желаю тебе хорошенько развлечься! Я завтра по пути на работу приведу Эмили в детский сад, а днем заберу у тебя, хорошо?

Даже очень хорошо.

Катарина попрощалась со мной, поцеловав в щеку. Эмили поцеловала меня в лоб. Я был рад. Но вообще-то, когда в последний раз меня целовали в губы?

21. Недостающая информация

То, как вы реагируете на недостаток информации, зависит исключительно от вас.

Вы можете заподозрить, что от вас сознательно что-то утаивают, и от этого получить негативный стресс.

Но вы также можете рассматривать недостающую информацию как загадку, требующую решения, и благодаря этому почувствовать, как в вас оживает детская тяга к приключениям.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Прихватив с собой новый замок, приобретенный в строительном магазине, я спустился в подвал. Саша сидел на одном из двух стульев в камере Бориса. Борис, поникший, вялый и обессиленный, сидел на кровати, почти кататонически прислоняясь к стене.

– Он уже что-то сказал? – спросил я Сашу.

– Я пока ни о чем его не спрашивал. Хотел тебя подождать.

Я взял себе второй стул, развернул его и сел верхом. Так я мог положить подбородок на спинку и разговаривать с Борисом как бы на уровне «глаза в глаза».

– Итак, Борис. Кто тебя вытащил отсюда? – спросил я эту бледную тень.

Борис поднял голову. Похоже, он только сейчас осознал, что это я.

– Без понятия, – проговорил он, едва ворочая языком. – Как это – вытащил? Я отключился здесь и проснулся здесь. В промежутке я был где-то в другом месте?

– Ты должен был видеть того парня, – настаивал Саша.

– Ничего я не видел. – Борис начал заводиться. Хороший знак. По крайней мере, для его кровообращения. – В двери открылась заслонка. Но больше ничего не произошло. Я подошел посмотреть, что там.

– И? Что ты увидел? – спросил Саша.

– Ничего! Это-то меня и удивило. Я подумал, кто-то из вас опять хочет устроить мне какую-нибудь фигню.

– Какую еще фигню? – спросил Саша.

– И что значит «опять»? – подхватил я.

– Ну как в прошлый раз, когда вы ночью открыли заслонку и светили мне фонариком в лицо, пока я не проснулся.

Я вопросительно взглянул на Сашу. Он растерянно посмотрел на меня. Значит, прошлой ночью незнакомец не в первый раз побывал в подвале.

– Когда был этот случай с фонариком? – спросил я.

– Да не знаю. Не так давно. Где-то на прошлой неделе. Вскоре после вашей шуточки с этим ужасным детским свистом.

На этот раз Саша взглянул на меня вопросительно.

– Что за детский свист? – спросил он.

– Ну, как-то так…

Борис засвистел. Чертовски паршиво. Но я узнал мелодию. Это был саундтрек детского мультсериала «Марко Поло». Он меня уже порядком достал, но моя дочь любила эту передачу. Поскольку у Бориса детей не было и он не мог смотреть в подвале детский канал, у него, похоже, имелся пробел в знании детских песенок. Я не собирался этот пробел восполнять.

– И что ты сделал, когда услышал свист? – спросил я.

– Парни, ну хватит уже. Кто еще это мог быть, кроме вас? Я заорал, что при случае откушу вам губы, если этот чертов свист не прекратится.

– А потом?

– Чертов свист прекратился, и я стал ждать ужина. Вы же были при этом.

– Нас не было при этом. Именно здесь, кажется, и кроется проблема, – заключил Саша. – Видимо, за последние недели к тебе как минимум дважды являлся кто-то чужой. Один раз с фонариком в руке. И один раз с песней на устах.

– Значит, прошлой ночью снова открылась заслонка. – Я попытался вернуться к тому, с чего мы начали, чтобы Борис излагал факты в хронологическом порядке. – Ты подошел к двери. И что потом?

– Потом отвратительный запах.

– Хлороформ?

– Нет. Какой-то противный парфюм. Хлороформ появился только после этого. Я было просунул голову в заслонку, а меня вдруг схватили за волосы одной рукой, а другой закрыли нос губкой для мытья посуды. Это уже был хлороформ, наверно. Дальше я ничего не помню. Я стал оседать и рухнул на стол. Наверно. Больше ничего не помню. Ну так что произошло?

– Без понятия. Мы и сами не знаем, – честно ответил я.

– Но если у тебя болит задница, ты вправе об этом беспокоиться, – вставил Саша.

Между тем я был уверен, что Борис действительно не имел понятия, что с ним случилось. Такое неведение невозможно было симулировать.

– Может, мне уже кто-нибудь скажет, что тут вчера произошло? – прошипел Борис.

– Мы пытаемся это выяснить, Борис, – сказал я. – Факт, что тебя вчера кто-то усыпил. Затем этот кто-то сбил замок на двери камеры и выволок тебя в главный подвал. Там мы тебя потом и нашли.

– И к чему эта фигня? В чем смысл?

– Смысл нам неясен, по крайней мере на данный момент. Поэтому мы и сидим здесь. Чтобы до него докопаться.

– А тот тип ничего не оставил? Ни сообщения, ни какого-нибудь послания?

– Ну, во-первых, это ведь уже некое послание – то, что он тебя сначала освободил, а потом оставил там лежать, – объяснил Саша. – Это послание гласит: ему чихать на тебя.

– Во-вторых, сегодня утром пришло письмо, – добавил я.

– Дай посмотреть, – потребовал Борис.

– Оно адресовано нам. – Саша показал ему конверт и тут же убрал.

Я посмотрел на Сашу:

– Если честно, оно адресовано «жильцам дома». А значит, и Борису.

Саша секунду подумал, потом пожал плечами. Какой смысл скрывать от Бориса содержание? Никакого. Мы дали ему конверт.

Борис пробежал глазами письмо и уставился на фотографию:

– Я лежал в сраном принцессином домике?

– Мне казалось, отрезание головы должно тебя больше волновать, – удивился я.

– Вы не отрубите мне голову. Это вы могли сделать еще полгода назад. Для этого яйца нужно иметь, а у вас их нет. Так что речь в первую очередь о том, чтобы найти и схватить этого идиота. Так ведь?

«Так!» – триумфально воскликнул мой внутренний ребенок.

– Мы еще не решили окончательно, – уточнил я, взглянув на Сашу.

Мне показалось, в глазах Бориса мелькнула неуверенность.

Саша, похоже, тоже это заметил.

– Мы не исламское государство, – сказал он, успокаивая нашего загостившегося жильца. – Одними детсадовскими ножичками мы твою голову все равно бы не отрезали. И прежде чем потратить немало денег на новые ножи, мы лучше сначала потратим немного времени и выясним, что за идиот мог написать это письмо.

– Мы ищем кого-то, кто тебя ненавидит, кто знает, что ты сидишь здесь в подвале, кто может незаметно проникнуть в детский сад и у кого явно в голове винтиков не хватает. Не припомнишь кого-нибудь, к кому все это подходит?

– Кроме вас двоих?

– Мы тебя не ненавидим. Мы просто не знаем, как разумнее с тобой поступить, – объяснил ему Саша.

– Значит, так – врагов у меня навалом. Однако, кроме вас двоих, мне не приходит на ум никто, кто знал бы, что я здесь. Все, час вопросов и ответов закончен. Хотя с чего вы взяли, что у этого типа винтиков не хватает?

Я указал на письмо:

– Отрубить кому-то голову – это наводит на мысль, что в собственной голове что-то кукукнулось.

– Могу тебе сказать из своего опыта, что отпилить кому-то голову – это очень даже освобождает. Хотя такое убийство – как на скотобойне. Но когда подержишь в руках голову, которая достала тебя больше всего на свете, то потом сможешь выбросить ее из собственной головы.

С тех пор как Борис, не без основания приревновав свою жену, обезглавил ее, стало понятно, что он абсолютно больной на всю голову. Но его слова также подтверждали нашу теорию относительно шантажиста: тот, должно быть, ненавидел Бориса больше всего на свете. Вопрос был только один – почему?

Мы попрощались с Борисом, который все еще сидел на кровати обмякший, как мокрый мешок, и вышли из подвала на белый свет – на первый этаж.

– Ты узнал эту песню? – спросил Саша.

– Да, саундтрек к «Марко Поло». Нам это поможет?

– Детская песенка. Но Борис может слышать, чтó насвистывают в подвале, только когда в его камере включена вентиляция.

Саша был прав. Приточно-вытяжная вентиляция в апартаментах Бориса управлялась электроникой. При закрытом вентиляционном клапане подземелье было звуконепроницаемым. При открытой – к сожалению, нет. Чтобы Борис не орал и не звал на помощь через вентиляционную шахту, вентиляцию включали только тогда, когда по дому уже никто не шатался.

– Днем вентиляцию включают, только когда закрывается детский сад, – размышлял вслух Саша. – И ночью она включена. А свистели днем. Перед ужином.

Я кивнул:

– Значит, Бориса до его псевдоосвобождения кто-то посетил как минимум дважды. Один раз ближе к вечеру. Насвистывая. И один раз ночью. Светя фонариком.

– И это был кто-то, кто насвистывает детские песенки, ненавидит Бориса и использует вонючий парфюм.

22. Опасности

Ваш внутренний ребенок, как правило, настроен скептически. Воспользуйтесь этим. Он заранее очень эмоционально реагирует на возможные угрозы. Воспринимать их как опасность или как шанс – это зависит только от вас.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Всего две недели назад я был избран председателем родительского комитета группы «Немо». Эта должность была для меня честью, но и ко многому обязывала. Я нес ответственность за соблюдение в детском саду интересов всех детей группы моей дочери.

Ладно, это я и без того мог негласно делать как адвокат владельца. Но мне было очень приятно осознавать, что меня избрали другие родители. После насильственного захвата детского сада полгода назад такого чувства не возникало.

Выборы в родительский комитет я выиграл убеждением. И еще потому, что, кроме Лауры, моей заместительницы, и меня, на довольно малочисленном родительском собрании выбирать было особо не из кого. Лаура получила семь голосов из восьми. При одном воздержавшемся. Я получил восемь голосов из восьми. Может быть, и мне следовало из благородства воздержаться при голосовании? Так или иначе, я был избран председателем, а Лаура – моим заместителем.

Председатели и их заместители в группах «Флиппер» и «Рыба-клоун» были избраны при такой же высокой явке.

Два раза в год проводились общие заседания совета детского сада при участии всех воспитателей и представителей родительских комитетов. Ближайшее намечалось в четверг после обеда. На этих заседаниях родители могли озвучить владельцу детского сада свои пожелания. Для меня это было важно. Благодаря господину Брайтнеру я теперь знал почему. Так что я счел целесообразным, чтобы мы, члены родительского комитета, еще до заседания совета могли спокойно обмозговать наши пожелания в отношении наших детей. Поэтому я пригласил всех представительниц родительского комитета к себе домой.

Сейчас много говорится о «родителях-вертолетах»[23]. На мой взгляд, слово подобрано неправильно. Скорее надо бы называть их «родители – ручные гранаты». Дети – только предохранительная чека для таких родителей. Если с предохранительной чекой обращаться неподобающим образом, граната взрывается. Чтобы «родители – ручные гранаты» не взрывались в детском саду, я хотел воспользоваться шансом и выяснить, у каких матерей предохранительная чека разболталась. Возможно, не такая уж маловажная информация для Саши перед заседанием совета.

Итак, по моей инициативе мы встретились у меня в квартире вшестером – пять матерей и я, единственный отец.

Каждая из пяти дам принесла мне в качестве гостевого подарка что-нибудь выпить. Так что за один-единственный вечер в моем владении оказались: бутылка «Граубургундера», бутылка «Риохи» и восемнадцать банок безалкогольного радлера[24]. Я не понимаю, почему женщины, которые до первой беременности в немалых количествах употребляли «Апероль-шпритц»[25], после рождения ребенка приносили с собой исключительно безалкогольный радлер. Но на вкус он был хорош. Даже мне понравился. Таким образом, четыре дамы из пяти и один господин пили радлер, отчего настроение наше неуклонно поднималось. Пятая дама целых полчаса распивала бутылку «Граубургундера». Сама с собой.

Мой план заключался в том, чтобы побыстрее получить общее представление о пожеланиях и настроениях родителей. Через двадцать минут я его получил. Правда, к моему огорчению, по таким вопросам, о которых я вовсе не хотел знать. Будучи мужчиной, я воспринимал эти вопросы прямо-таки как дискриминирующие. Я узнал – хотя и не спрашивал – все о квалификации гинекологов в нашем квартале, о неважном соотношении цены и качества занятий по «йоге для укрепления тазового дна» и о проблемах возвращения в профессиональную жизнь на полставки. Когда мамочка-граубургундер, я уже называл ее Штеффи, начала претворять в жизнь свое желание – а она желала обсудить заживление рубцов после разрыва промежности, – я выскользнул из гостиной под тем предлогом, что хочу принести еще напитков. Я как раз взял в руки «Риоху» и открывалку, когда заметил, что Лаура последовала за мной.

– Красивая у тебя квартира, – сказала она.

– Спасибо. Мне здесь комфортно. – Я поднял бутылку с вином. – Хочешь «Риохи»?

– Лишь бы не рубцы от разрыва промежности.

Я не мог не рассмеяться. Юмор Лауры мне понравился.

– Да, я охотно выпью бокальчик, – добавила она. – Это мое любимое вино.

– Какое совпадение.

– Нет. Я поэтому и принесла его.

Значит, у нее были вкус и хорошие манеры. Уже при нашем совместном избрании она показалась мне интересной женщиной. Ей было тридцать с небольшим, и она была привлекательна. Я был женат. Обычно уже одно это обстоятельство мешало мне проявлять дальнейший интерес к женщинам. Но в тот момент я в первый раз осознал, что, пожалуй, она тоже воспринимает меня как интересного мужчину. И я вспомнил совет господина Брайтнера – просто наслаждаться жизнью. Если уже не ради себя, то хотя бы ради моего внутреннего ребенка.

– Как прекрасно, что вино прибыло в такой компании, – сказал я и улыбнулся Лауре.

«Забудь об этом, она все равно не захочет с тобой спать», – возвестил о себе мой внутренний ребенок.

«Эй, мне кажется, я еще имею право пофлиртовать с привлекательной женщиной», – был мой внутренний ответ.

«Для нее твои желания будут тоже не в счет. Все женщины такие. Так что лучше брось это прямо сейчас. К тому же ты женат».

Я и в самом деле со времени женитьбы на Катарине даже ни с кем не флиртовал. Вначале – потому что был счастлив с Катариной. В последнее время – потому, что мне с лихвой хватало одной женщины, которая могла причинить боль. Но в тот момент мне стало ясно, что в последние годы это, возможно, было во многом связано с моим внутренним ребенком, который в плане флирта, пожалуй, совершенно очевидно использовал оборонительное вооружение. И вот благодаря Йошке Брайтнеру он снял свои доспехи. Сейчас я защищал моего внутреннего ребенка. И в партнерскую неделю настало время прояснить наше с ним отношение к другим женщинам.

«Чего ты боишься, когда я флиртую с Лаурой: ранить Катарину или быть раненым самому?»

«Быть раненым», – прозвучало как пистолетный выстрел.

Тем не менее это было что-то, с чем можно работать.

«Обещаю, что буду защищать тебя от любой травмы, идет? Я просто немножко пообщаюсь с привлекательной женщиной, которая, возможно, тоже находит меня не совсем уж непривлекательным».

«Обещаешь?»

«Честное слово».

Мой внутренний ребенок на это повелся.

Может, мне и впрямь пойдет на пользу просто чуть-чуть пофлиртовать. Мое желание, чтобы меня воспринимали как мужчину, достаточно долго игнорировалось женой. Сейчас я просто хотел попробовать вести себя по-другому.

Итак, я посмотрел на Лауру несколько более раскрепощенно, но и более напряженно. Она была в точности мой тип: ниже меня на голову, стройная и спортивная. Не хрупкая, а натренированная, но в меру. Чуть-чуть тайского бокса и много зумбы. И при этом невообразимо женственная. С легкой тенью грусти в морщинках вокруг глаз. Я тут же на это купился. Она убирала свои русые волосы в хвост и была одета без претензий, но со вкусом. Джинсы, кроссовки, футболка и темно-синий блейзер. Серебряная цепочка с единственной темной жемчужиной. Чуть-чуть макияжа. Губы слегка тронуты темной губной помадой. Я налил нам обоим «Риохи», и мы чокнулись.

– Ты тоже одинокий родитель? – поинтересовалась она, когда мы сделали по первому глотку.

Должно быть, она поймала мой вопросительный взгляд – и тут же объяснилась:

– Это типично мужская квартира. Хотя и с детской комнатой.

– Ах так. Верно. Что касается этой квартиры… Мы с Катариной временно проживаем раздельно. Так у каждого есть свой островок времени. Но Эмили мы воспитываем вместе.

«Класс! Расскажи побольше о своей жене. Лучшего вербального защитного доспеха уж точно не придумаешь», – влез мой внутренний ребенок.

Я не дал сбить себя с толку и продолжил:

– Но я живу в моменте, безоценочно и преисполненный любви, и наслаждаюсь каждой новой встречей и каждым новым опытом.

Мой внутренний ребенок тихо пробормотал «о боже», но в остальном придерживался нашего пакта и больше ничего не сказал.

– Ты разбираешься в осознанности? – спросила Лаура.

– С чего ты взяла? – От такого вопроса я действительно опешил.

– Островки времени. Сознательные пространства свободы.

Она только что подмигнула мне?

– Верно. А ты?..

– У меня достаточно опыта в прошлом и достаточно доверия к будущему, чтобы наслаждаться настоящим.

Я счел, что это сформулировано чудесно. Правда, мурашки по мне, очевидно, побежали еще и потому, что мой внутренний ребенок только что всплеснул руками и схватился за голову, тщетно пытаясь нащупать шлем.

– А ты как живешь? – поинтересовался я.

– Маленькая спальня, большая детская. Итого – мать-одиночка. Общение с отцом Макса не так чтобы очень… – кратко добавила она, явно не желая углубляться в эту тему.

Я не настаивал.

– А кто сейчас присматривает за Максом? – вместо этого спросил я.

– Мой брат. Он охотно выручает, когда надо. Сегодня даже целый день, детский сад ведь закрыт. И каждая среда у нас – «день любимого дядюшки», с утра до вечера.

– У вас с ним близкие отношения?

– Так уж случилось. Курт – мой единственный родственник здесь. К бабушке с дедушкой я, к сожалению, не могу обратиться.

– Мои соболезнования, – сказал я смущенно.

– Что? Нет! Мои родители не на небесах, а на Тенерифе. Причем по тому, как они описывают свою эмиграцию, небеса для них будут безусловным шагом назад.

– Какие родители оставляют своих детей одних? – с интересом спросил я. И самое главное: какое вооружение использовал ее внутренний ребенок, когда ее родители и прежде ставили собственные потребности выше потребностей дочери? Судя по манерам и поведению Лауры, это было скорее наступательное вооружение.

– Родители, которые полагают достаточным, если брат рядом. – Она подняла бокал, предлагая мне присоединиться. – Вернемся обратно? Мы можем продолжить разговор и позже.

Она снова подмигнула. Нет, это точно не оборонительное вооружение.

23. Капсула времени

Эмоции вашего внутреннего ребенка истинны. Ключевые переживания свободны от влияния времени. Они как образцы вечных льдов, только эти капсулы времени – эмоциональные. Обратите это себе на пользу. Если ваш внутренний голос говорит, что нечто является извечной обманкой, то, скорее всего, так оно и есть.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

В гостиной я поставил на стол новую упаковку банок безалкогольного радлера. Штеффи, кажется, успешно утопила в последнем бокале «Граубургундера» свое беспокойство о рубцевании разрыва промежности. Лаура со своим вином снова уселась на диван. В данный момент строились догадки, кто мог вломиться в детский сад прошлой ночью. Саша уже ответил на все открытые вопросы своим сообщением в вотсапе и маленьким постом на домашней странице сайта детского сада: полиция ведет расследование, преступники неизвестны, и взлом в конечном счете не удался благодаря уже имеющимся мерам безопасности, которые отныне будут еще усилены. Этим тема была исчерпана. Завтра детский сад снова откроется. Непринужденная беседа плавно свернула к теме изготовления фонариков ко Дню святого Мартина[26]. При этом я немного внимательнее присмотрелся к другим гостьям.

Штеффи-Рубцы-Промежности, похоже, была единственной из женщин, которая не делала никакой тайны из того, что жизненные мечты и плодный пузырь имеют нечто общее: они, бывает, лопаются. На своей прежней работе в сберегательном банке Штеффи восстановилась лишь частично, после того как ее сын достиг детсадовского возраста. Судя по ее рассказам, дома ее дражайшая половина, фигурально выражаясь, все еще не оправилась после беременности и исполняла свою отцовскую роль в основном лишь в предусмотренный для этого праздник[27]. Однако, в отличие от мужа, Штеффи замечала в семейном бюджете дыру, образовавшуюся из-за отсутствующей зарплаты. Штеффи была человеком добросердечным. Только, к сожалению, фрустрацию в связи с ее жизненной ситуацией она преодолевала теперь деятельной вовлеченностью в жизнь своего сына.

Трех других женщин звали Тина, Беате и Клаудиа. Три дуплекса[28] в лучших жилых районах. Жизнеутверждающий верхний слой среднего класса. Бабушки и дедушки в городе, собака в саду, муж на постоянной работе. Все они хотели самого лучшего. Для своих детей. Они жили по классической модели семьи. С шиком и блеском. Я разрывался между завистью и облегчением, слыша, как разговаривают эти три женщины. Когда-то я тоже грезил о стабильной жизни в конфигурации «папа – мама – ребенок». Но я был рад, что все подспудные проблемы, которые я распознал у них, у нас с Катариной давно уже прорвались наружу. Так что больше не было нужды их отрицать. И это, при всей сопутствующей меланхолии, давало нам некоторую честную свободу.

Я воспользовался паузой в разговоре, чтобы разлить напитки по бокалам и повернуть разговор в нужное русло – в направлении родительского совета.

– Теперь, когда все мы подружились, я бы хотел перейти к настоящей причине этого вечера. В четверг состоится первое заседание совета детского сада. И думаю, было бы прекрасно, если бы мы, родители, заранее обговорили те пожелания и темы, которые для нас важны.

Всеобщее одобрение. Я придвинул к себе тетрадь для заметок и держал в руке карандаш наготове. Я хотел услышать и записать все пожелания – безоценочно и преисполненный любви.

– Итак – каковы ваши пожелания?

Никакой реакции. Хороший знак. Определенно, наш детский сад был пределом всех желаний. Но я считал невероятным, что полдюжины собравшихся здесь родителей счастливы просто так, без всяких желаний. Я счел, что надо бы их немного подтолкнуть:

– Ну, давайте. Должны же у вас быть какие-то желания касательно детского сада. Всегда есть что-то, что можно улучшить, разве нет?

Тина, Беата и Клаудиа одновременно глотнули безалкогольного радлера. Лаура поднесла к губам свой бокал с «Риохой». Штеффи уставилась в пустой стакан из-под «Граубургундера». Поэтому я воспользовался созданной мною же самим возможностью и первым выразил свое желание:

– Я бы хотел затронуть тему, очень мне близкую. Кто-нибудь из вас замечал, что в некоторых группах существует запрет на фруктовое пюре? Эмили сегодня обронила что-то такое.

Четыре женщины взглянули вопросительно.

Слово взяла Лаура и сообщила, что ее сын Макс тоже рассказывал, будто Фрауке запретила ему фруктовое пюре.

– А чем был обоснован этот запрет у Макса? – поинтересовался я.

– Если я правильно поняла – тем, что Землю лихорадит и она скоро умрет, – ответила Лаура.

Эти слова показались мне знакомыми. Я с облегчением понял, что, очевидно, могу полагаться на Эмили в том, как она излагает положение дел. И отреагировал на эту, абсурдную на мой взгляд, идею соответственно – непринужденно и с иронией.

– Ну наконец-то мы нашли виновников климатической катастрофы. Думаю, Макс и Эмили должны компенсировать причиненный ущерб. Пока ледники не достигнут своих прежних размеров, тот и другая, в качестве наказания, будут отправляться спать без фруктового пюре. И так в ближайшие пять тысяч лет.

Лаура насмешливо фыркнула. Не считая этого, в гостиной царило молчание.

– Я не вижу здесь повода для веселья, – возразила в конце концов Беате – правда, не с точки зрения детской психологии, а из экологических соображений. – Пластиковый мусор виноват в том, что у наших детей больше нет будущего.

Похоже, дискуссия досадным образом свернула не в ту сторону, куда я стремился, а в прямо противоположную.

– Как это нет будущего? И почему в этом виноваты трехлетки? Это все же скорее… – Я попытался подчеркнуть абсурдность дискуссии о вине дошкольников. Но укоризненные взгляды взрослых матерей быстро заставили меня умолкнуть.

– Никто не может быть слишком юн, чтобы сделать мир лучше, – проинформировала меня Беате.

– Может быть, имеет смысл конкретно запретить весь пластик в детском саду, – подхватила Клаудиа.

– Что, простите? – неконкретно поинтересовался я, застигнутый врасплох.

– Ну, все: коробки с завтраками, тарелки, контейнеры с фруктами для перекусов, – ведь все это сделано из чистого пластика. Тут нам имеет смысл прямо сейчас, ради будущего наших детей, показать на своем примере важность этого запрета.

– До сих пор я считал важным то, что с введением пластиковой посуды у нас значительно сократилось количество порезов осколками фарфоровых тарелок, – наивно сказал я.

На мою сторону переметнулась Лаура.

– И количество отравлений пищевыми продуктами тоже благодаря герметичным пластиковым контейнерам, – сказала она, имея некоторое представление о микробах. Но безуспешно.

– С чего-то мы должны начать борьбу с глобальным потеплением. Я тоже за запрет пластика. – Таким образом Штеффи закончила нежелательный ввод информации. Не объяснив в деталях, какое отношение к климату имеют пластиковые контейнеры с фруктами для перекусов. Но удостоившись одобрения.

«Ну супер!» – саркастически заметил мой внутренний ребенок. Не так уж несправедливо.

Определенно, я не продвинулся с оправдательным вердиктом для фруктового пюре. А наоборот, выпустил дискуссию о климате из детсадовского ящика Пандоры. Мне бы закрыть его в этот самый момент. В смысле, ящик. Но к сожалению, я этого не сделал. Если уж мне не удалось убрать эту тему со стола переговоров, то я решил по крайней мере передвинуть ее на другую сторону стола.

– Я, конечно, тоже за защиту окружающей среды и климата. Но тогда давайте начнем хотя бы не с детей, а со взрослых, – осторожно предложил я.

Тина подхватила столь же быстро, сколь и восторженно:

– Тогда я бы пожелала запретную зону для дизелей.

– Как это связано с детским… – Продолжить мне не удалось.

– Рядом с детским садом, – перебила меня Тина.

Пять пар удивленных глаз воззрились на нее.

– Почему? – спросил я, хотя, вообще-то, собирался просто безоценочно записывать все пожелания.

– Ну, из-за мелкодисперсной пыли. Именно дети нуждаются в особой защите. Здесь мы, взрослые, можем сделать что-то конкретное для будущего наших детей. Нет дизелям рядом с садиком!

«Ты и правда адвокат? – осведомился мой внутренний ребенок. – Грандиозная тактика ведения переговоров!»

– Хорошая идея! – заметила Беате. – С этими дизелями пора кончать. С позапрошлой недели тут вообще каждый день стоит какой-то старый «лендровер». Прямо у детского сада.

– Хотелось бы знать, что за человек в наши дни водит такой неэкологичный автомобиль, – заметила Штеффи.

«Мой внутренний ребенок», – чуть было не ответил я. Но воздержался. Среди прочего потому, что в этот момент внутренний ребенок во мне совсем разбушевался:

«Скажи-ка, они совсем офонарели?! „Лендровер“ – мое только что исполненное желание детства! Мне тогда приходилось ездить в детский сад в крошечном „фольксвагене-жуке“ вместе с пятью соседскими детьми. Десять литров этилированного бензина на сто километров. Без катализатора. Облако выхлопных газов вылетало уже при запуске, но мы его не чувствовали через приоткрытую треугольную форточку – потому что мамаша за рулем курила как паровоз. Мы вдыхали не только самую мелкодисперсную пыль, какая только может быть. И это считалось совершенно нормальным. И мне никак не повредило!»

«Наверняка Нильс-официант расценил бы это иначе, если бы не умер после того, как ты сбросил его в ущелье», – беззвучно шепнул я ему в ответ.

Вслух я сказал:

– Итак, запрет на пластик внутри и запретную зону для дизелей снаружи детского сада я записал. Хотя я лично предпочел бы бороться с изменениями климата в более глобальном контексте.

Лучше бы я воздержался от своего замечания. Ибо оно, к сожалению, снова привело к нежелательной реакции.

Петра с готовностью ухватилась за это предложение:

– А что, если наш детский сад будет первым климатически нейтральным детским садом в городе? Никакого пластика, никакого бурого угля, никакого мазутного отопления!

– В детском саду мазутное отопление? – возмутилась Беате.

«Да, и оно тут останется. Ведь как раз позади него я держу в плену одного русского» – вот как я хотел бы ответить.

– Конечно, его нужно убрать в первую очередь. На этого монстра нам лучше всего пойти взглянуть прямо сейчас, – выдала Беате.

Этого мне только не хватало: чтобы Борис был обнаружен по причине борьбы с глобальным потеплением, начавшейся из-за того, что я решительно выступил за оправдание любимого лакомства моей дочери.

Пришлось быстро вмешаться:

– Итак… Отопление принадлежит дому. Детский сад здесь только арендатор. Собственнику не очень понравится, если полдюжины посторонних побегут вечером в котельную. И я даже не знаю, где ключ. Может, сегодня нам пока отложить тему отопления…

– Тогда посмотрим на отопление в четверг вечером вместе с собственником. До тех пор ключ наверняка отыщется, – предложила Клаудиа.

Я вынужден был поскорее закончить дискуссию, прежде чем четыре женщины в апокалиптическом угаре, прихватив Лауру, меня и лом, немедленно бросятся в подвал, чтобы выломать отопление и вынести его на улицу. И теперь не так-то легко будет предотвратить в четверг вылазку родительского совета в полном составе в логово Бориса.

– Так, хорошо, записываем: запретная зона для дизелей, никакого пластика, климатически нейтральный детский сад и убрать мазутное отопление.

Мои собственные желания я, будучи, как мужчина, в меньшинстве в родительском комитете, попросту придержал.

– Еще какие-то пожелания?

Штеффи пожелала обсудить предстоящую фотосессию детей.

– Я считаю проблемой, что руководство детского сада запросто назначает какую-то встречу, не обсуждая с нами заранее содержание съемки.

Я был озадачен. Последняя известная мне и моему внутреннему ребенку съемка в детском саду случилась в те времена, когда я сам ходил в садик. Тогда фотографии еще экспонировались. Недоэкспонированные фотографии, соответственно, было сложно представить публике. Содержанием групповой фотографии детского сада, как правило, являлись дети одной группы. Но тогда еще не было и передач про модельные кастинги, от которых у вас возникало чувство, что сделать правильное дакфейс-фото – более сложная задача, чем выучиться на нейрохирурга.

Даже сегодня при фотографировании в детском саду мне казалось совершенно достаточным, если двадцать два ребенка из двадцати пяти при фразе «сейчас вылетит птичка» посмотрят действительно в камеру. Оставшиеся три ребенка, которые посмотрят вниз, вверх или назад, наверняка позже найдут свою удачу на каких-нибудь кастинговых шоу. Так в чем же проблема с детсадовскими групповыми фотографиями?

– Расскажи мне вкратце, что конкретно ты хотела бы обсудить? – спросил я Штеффи.

– Ну, защита данных и все такое. Не могут же они просто так выложить в сеть фотографии наших детей и нарушить их права.

– А кто это сказал, что детсадовские фотографии будут выложены в сеть? – поинтересовалась Лаура.

– Ну, моя группа в «Фейсбуке». Мы там всегда обмениваемся всеми детскими фотографиями.

– Допустим… Но тогда просто не обменивайтесь групповыми фотографиями. Тогда не будет и проблемы с конфиденциальностью, – предложил я свой вариант решения.

– Мне казалось, я еще имею право обмениваться фотографиями своего ребенка в интернете.

– Тогда… очевидно, у тебя лично нет никаких проблем с конфиденциальностью.

– Но я не хочу, чтобы другие родители выкладывали в сеть фото моего ребенка.

Лаура попыталась подвести итог:

– Ты хочешь сказать, родители детей, чьи групповые фотографии ты имеешь право выкладывать в сеть, не должны выкладывать групповое фото с твоей дочерью в сеть, куда ты уже давно его выложила?

– Верно. Из-за прав личности.

«Нельзя ли мне ненадолго шлем и копье?» – в ярости, хотя и вежливо, спросил мой внутренний ребенок.

– А если ты просто не пустишь своего ребенка фотографироваться для группового снимка? Тогда ни у кого не будет изображения с ним, – предложил я еще одно решение проблемы.

– Ты знаешь, насколько важны детсадовские фотографии как воспоминания? – возразила Штеффи.

– Хорошо. Похоже, мы и в самом деле должны обсудить эту тему на совете детского сада, – закрыл я вопрос и записал также пожелание Штеффи, прежде чем у меня закружилась голова от этого бесконечного хождения по кругу.

Изначально хорошее настроение группы заметно упало из-за грядущей климатической смерти наших детей, а также опасностей, исходящих от групповых фотографий. Лаура попыталась немножко разрядить атмосферу, выразив веселое пожелание:

– Я желаю, чтобы Губной монстр в подвале был наконец-то пойман.

Во мне пронзительно зазвучал сигнал тревоги.

– Какой Губной монстр? – задала Штеффи вопрос, который и у меня вертелся на языке.

– Ах, Макс утверждает, что в подвале детского сада живет монстр, который откусывает детям губы, если они насвистывают саундтрек «Марко Поло».

Пять женщин разразились громким хохотом. Меня же бросило в холодный пот.

Это была точь-в-точь та самая история, которую буквально несколько часов назад мне рассказал Борис. Только с другого ракурса – с другой стороны подвальной двери. Но песня была та же. И угроза та же. Значит, это сын Лауры Макс насвистывал в подвале детского сада свою песенку, за что Борис на него рявкнул.

– Как твой сын додумался до такой чуши? – поинтересовалась Клаудиа.

– Даже не представляю, – рассмеялась Лаура. – Может, потому, что я ему сказала: если еще раз засвистит эту ужасную песню, я ему рот зашью.

К концу вечера я не добился реабилитации фруктового пюре, но записал на своем листочке более чем достаточно пожеланий, наверняка направленных на то, чтобы хоть немного улучшить мир, в котором жили те, кто их высказал. Пожеланий, которые, правда, рассердили моего внутреннего ребенка в его мире. И которые в моем мире таили в себе угрозу обнаружения Бориса.

Все эти пожелания я бы сначала обсудил с Сашей, до того как они будут озвучены в следующий четверг на заседании совета детского сада. Без последующей групповой вылазки в подвал. Не в последнюю очередь потому, что после этого заседания нам с Сашей предстоит отпилить Борису голову. Чтобы положить ее, упакованную в картонку, на ограду парка возле детского сада. Чтобы спасти наши собственные головы. Разумеется, после этого тепломонтажник спокойно сможет переоснастить подвал углеродно-нейтральным отоплением.

Только прежде надо узнать у Лауры, чтó в точности ее Максу известно о Губном монстре и кому он рассказал об этом.

24. Руководство

Ваш внутренний ребенок хочет, чтобы им руководили. Поэтому рассматривайте желания вашего внутреннего ребенка как желания вашего настоящего ребенка: вы должны признавать их, обсуждать и оценивать. Но будут ли они выполняться, решаете вы как взрослый. Преисполненный любви, осмотрительности и уважения.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Клаудиа, Тина и Беате наконец-то собрались уходить. Тина предложила Штеффи подвезти ее до дома. Когда входная дверь захлопнулась, в квартире остались только Лаура и я. И мой внутренний ребенок.

– Я подумала, может, мы выпьем еще вина, нет? – сказала Лаура с дразнящей улыбкой на губах.

В этот момент информация о Губном монстре была для меня более заманчивой, чем губы Лауры.

– С удовольствием. Не поможешь мне убрать пустые бутылки? – спросил я, скрывая свой интерес.

Лаура взяла пару пустых бутылок из-под радлера, чтобы унести их на кухню.

– Этот Губной монстр – как твой сын додумался до такого? – спросил я как бы между прочим.

– Ах, у него всегда была живая фантазия. – Для Лауры эти россказни, кажется, не имели никакого значения.

– Но то, что монстр живет прямо под детским садом, все же странно, нет? С какого времени он тебе это рассказывает?

– Не могу сказать точно, когда это началось. Может, недели две назад.

– А… был какой-то повод?

– Не то чтобы я знала. Но с тех пор мне, по крайней мере, больше не приходится слушать эту песню из «Марко Поло». А почему ты спрашиваешь? Ты тоже боишься Губного монстра?

– Ну да, я ведь живу в этом доме.

Мое расследование на данный момент зашло в тупик. Мы с Лаурой вернулись в гостиную. Я попытался расслабиться и сфокусироваться на приятных аспектах этого вечера.

Быть взрослым прекрасно среди прочего потому, что вещи, которые в юности считались китчем, с возрастом становятся очень стильными. Песни на пластинках «Kuschelrock»[29], к примеру.

Я поставил на проигрыватель старую пластинку «Kuschelrock», и комнату наполнили красивейшие баллады старых добрых восьмидесятых. Каждый раз я заново открывал для себя, насколько же выразительны были любовные песни в те времена, когда певцы отзывались своими произведениями на весьма реальную опасность – опасность ядерной войны. По сравнению с ней такие опасности, как микропластик в зубной пасте, казались мне не особо прочной основой, чтобы творить на ней нечто воспевающее мировую скорбь, если вообще можно сказать, что современные исполнители выходили за рамки воспевания собственной незначительности.

Мы сели на диван и тут же завели довольно доверительный разговор.

Лаура и ее пятилетний сын Макс всего полгода как вернулись сюда. Лаура работала врачом в ортопедической клинике. Она выросла в этом городе, но после окончания средней школы уехала в Баварию, чтобы изучать медицину. Там она тоже работала по своей специальности в одной клинике. На протяжении двух или трех лет у нее был роман с главврачом ортопедического отделения. Однако тот больше понимал в межпозвоночных дисках, чем в контрацепции, и однажды при их совместных упражнениях по укреплению тазового дна Лаура забеременела. Главврач, уже двадцать лет женатый, отец двоих детей, уклонился от своей ответственности производителя. А Лаура – от предложения бесплатного аборта. В итоге Лаура получила Макса, и больше ноги ее не было в той клинике. В конце концов она вернулась в родной город. Который ее родители как раз покинули, эмигрировав на Канары.

Правда, ее брат с любовью заботился о Максе. Лаура обосновалась здесь и была теперь одинокой матерью классного мальчугана. И врачом. И безумно привлекательной женщиной. Уже одно то, как двигались ее губы… Слова, которые получались при этом, были, по сути, побочным продуктом. Губы Лауры при каждом втором слове создавали восхитительные складочки в уголках рта. Классная женщина. И одна. И осталась со мной не из-за меня, а из-за своего брата. Как я только что узнал от моего внутреннего ребенка.

«Что ты сказал?» – спросил я его.

«Она сама только что сказала, что ей твои желания не в счет. Слушать надо».

– Извини, что ты только что сказала? – переспросил я Лауру.

– Что, вообще-то, я осталась тут подольше только из-за моего брата. У меня к тебе просьба.

– Ах… ну, это… о чем речь?

– У моего брата есть правовая проблема с его фирмой, и ему бы пригодилась консультация адвоката…

В этот момент я бы и сам охотно надел оборонительные доспехи моего внутреннего ребенка. Мотивированный советами господина Брайтнера, я наконец-то повелся на то, что привлекательная женщина воспримет меня как мужчину. По крайней мере, таково было мое желание. И это желание, по-видимому, опять было кое-кому безразлично. На этот раз Лауре. Мы не проговорили еще и десяти минут, а я опять был только адвокатом, который должен кому-то оказать какую-то услугу. Но я попытался оставаться открытым и внимательно слушал. Я предотвращу все уколы, прежде чем они ранят моего внутреннего ребенка.

– …А я ведь каждый день вижу на дверях табличку твоей конторы, когда привожу и забираю Макса, поэтому пообещала брату просто спросить тебя, можно ли ему тебе позвонить.

Возникшее у меня к тому моменту желание интимных прикосновений было не совсем равнозначно желанию Лауры установить контакт между мной и ее братом.

«Опять кто-то, кому плевать на наши желания!» – протестовал во мне внутренний ребенок. Явно обиженный. «Скажи ей, пусть пьет свое вино дома. Пусть этот брат ищет себе адвоката с регулярной сексуальной жизнью, а нас оставит в покое».

Нет, я не буду этого делать. Я пытался не реагировать ни нападением, ни защитой. А просто быть взрослым мужчиной, у которого, с одной стороны, имелись некие желания, но, с другой стороны, на его двери висела фирменная табличка.

«Ну давай сделаем ей одолжение. У нее ведь больше никого нет», – убеждал я.

«И она выглядит такой ранимой, с этой тенью грусти вокруг глаз. И родители не здесь… – отвечал мой внутренний ребенок. – Посмотри-ка в справочнике господина Брайтнера на букву „С“ – синдром помощника. Тогда ты узнаешь, что это как раз та самая фигня, с которой мы хотели покончить».

Точно. В справочнике Йошки Брайтнера описывался синдром помощника как возможный вариант вооружения внутреннего ребенка. Если в семье было слишком мало гармонии, внутренний ребенок пытался отразить уколы значка «Твое желание гармонии не в счет!» тем, что сам творил гармонию, которой никто другой его не обеспечивал. Мои родители никогда сознательно не ссорились при мне. Но в нашем доме не напевал весь день напролет влюбленный Нил Даймонд[30]. Я также никогда не видел своих родителей держащимися за руки. Гармония царила в доме, если еда вовремя стояла на столе, а я мыл посуду, пока мои родители спокойно смотрели новости. Потом меня хвалили. Может быть, этот недостаток живой гармонии был причиной того, что я снова и снова хотел помогать другим людям. И что я снова и снова брал клиентов, которые меня изначально не интересовали по определению. И что я был так восприимчив к женским проблемам. Как и к проблемам Лауры. Которые к тому же касались не ее, а ее брата.

С другой стороны, я также узнал от господина Брайтнера, как важно, принимая всерьез заботы моего внутреннего ребенка, тем не менее не позволять ему руководить. С желаниями внутреннего ребенка надо обращаться так же, как с желаниями настоящего ребенка: их нужно признавать, обсуждать и оценивать. Но решает потом, что делать, взрослый, преисполненный любви, осмотрительности и уважения.

Я попробовал выразить это знание в некоем внутреннем диалоге:

«Ты боишься разочарования. У меня есть потребность в одобрении. Я действительно хотел бы познакомиться с Лаурой поближе. Если для этого нужно один раз поговорить по телефону с ее братом, то и ладно. Я понял твой намек, что это может быть патологическим последствием отсутствия гармонии в родительском доме. Как насчет такой сделки: я не играю с огнем. Я всего лишь ищу тепла. Если я при этом обожгу себе пальцы, то это мои пальцы. Идет?»

«Пффф… Ври себе и дальше. Из нас двоих взрослый – ты».

Внутренние дети иногда кажутся умными не по годам.

Моим вниманием вновь завладела Лаура.

– Конечно, я дам тебе номер моего мобильника. Можешь передать его брату, – сказал я, преодолев сопротивление моего внутреннего ребенка.

Лаура положила свою руку на мою и быстро погладила ее:

– Это мило. Ты просто сокровище.

«Прекрасно, что это твои пальцы. Но только не забудь: я больше не ношу доспехи, которые меня защищают», – неслышно пожаловался мой внутренний ребенок.

«Но ведь сработало. Посмотри-ка. Она уже погладила меня!»

«Погладить в качестве ответной услуги? Ты знаешь, как это называется, а? Вышвырни ее отсюда».

«Вышвырнуть? Я согласился тебя защищать. Для этого мне не обязательно травмировать каждого, кто тебе не подходит».

«Но это был бы самый эффективный метод. Вот увидишь».

Упрямство моего внутреннего ребенка начинало действовать мне на нервы. Я просто хотел спокойно продолжать беседу с Лаурой.

«Ладно, что ты хочешь? Чтобы наконец уже успокоиться».

«Я хочу, чтобы когда-нибудь исполнилось одно мое желание».

«Какое желание?»

«Пока не знаю. Это я узнаю когда-нибудь потом», – надулся мой внутренний ребенок.

«Ладно, когда-нибудь я исполню одно твое желание. А сейчас оставь меня в покое».

И мой внутренний ребенок оставил меня в покое.

А я тем временем опять посвятил себя Лауре:

– Что за парень твой брат?

– Вообще-то, он полная противоположность мне.

– Буду рад узнать, кто же ты, – откровенно флиртанул я. – Опиши своего брата.

– Он на пятнадцать лет старше меня. Меня родители, вообще-то, не планировали.

Ага, это звякнул довольно большой значок «Тебя не хотели» в душе Лауры.

– То, что он существенно старше тебя, все же мало что говорит о его характере.

– Но то, что он существенно старше меня, существенно повлияло на его характер. Мои родители, как я сказала, не ожидали еще одного ребенка. Я вообще не вписывалась в их жизненные планы. И поэтому брат уже в моем раннем детстве много заботился обо мне. Из избалованного единственного ребенка он за девять месяцев превратился в номер два. Его одноклассники получали от родителей мопеды. А Курт – маленькую сестричку.

Значит, потом у ее брата появился большой значок «Ты должен расплачиваться за наши ошибки» в душе внутреннего ребенка. Было так классно, что с помощью новых познаний «от Йошки Брайтнера» я мог психологически анализировать совершенно незнакомых людей.

– С тех пор как мои родители эмигрировали на Канары, Курт очень много времени уделяет Максу. Почти как раньше мне.

– Курт бескорыстный человек?

– Бескорыстный? Нет. Это последнее слово, которым я бы его описала. Но он… жутко увлеченный.

О. Мой. Бог. Только не это.

– В каком смысле?

– Изменение климата, экологическая устойчивость, углеродно-нейтральная жизнь.

Значит, все-таки именно это. Человек, которого можно описать модными лозунгами.

– Ага. А ты? Ты тоже… увлеченная?

– Как я уже сказала – я человек осознанный. Мне нравится жизнь в равновесии. Иногда я вдруг ни с того ни с сего отбрасываю свои негативные привычки, и чаша весов с моими позитивными притязаниями очень быстро и жестко ударяется о почву реальности.

Какая интеллигентная женщина. Свободная от модных лозунгов.

– А как твой брат реализует свою увлеченность?

– В делах – толком не знаю. Но в личной жизни он отказался от машины, а еще ему домой доставляют региональные биоящики[31].

Вероятно, фермерским транспортом на дизельном топливе.

– У него есть дети?

– Нет. Он очень тяжело сходится с женщинами.

– Это эвфемизм того, что он гей?

– Нет. Ему нравятся женщины. Но много лет назад у него была большая любовь, и как-то все там не задалось. Грех молодости. С тех пор он больше не заводил отношений. А также детей. В сущности, у него и друзей-то нет. Он живет ради своей работы. Он даже поселился в квартире над своей фирмой. Но, может, как раз из-за отсутствия других социальных контактов он – лучший в мире крестный для Макса.

– Чем он занимается?

– Он управляет стартапом с электросамокатами.

При слове «самокат» в душе моего внутреннего ребенка начали зудеть шрамы от множества уколов значками.

«С самокатами я больше не хочу иметь ничего общего!» – раздалось из глубин моей души.

– У твоего брата есть самокат?

– Электросамокат. Штук пятьсот. Он крупнейший прокатчик в городе.

Ага. Брат Лауры был одним из тех парней, которые бесплатно использовали в качестве коммерческих площадей тротуары, оплачиваемые из моих налогов. Одним из тех, чья продукция замусорила весь город. Никому бы не пришла в голову идея без разрешения властей сдавать напрокат электродрели на тротуаре. А для электросамокатов неизвестно почему действовали другие стандарты.

Когда-то у меня отобрали самокат, потому что он случайно испортил внешний вид одного-единственного автомобиля. Брат Лауры своими пятьюстами самокатами испортил внешний вид всего города – и сохранил их все. Мне нужно было послушать моего внутреннего ребенка. Этот клиент мне уже не нравился. Но я ведь пообещал Лауре. Этой беспомощной привлекательной женщине. Я дал ей свою карточку.

– Я всегда хотел познакомиться с кем-то, кому принадлежат пятьсот самокатов, – соврал я, чтобы закрыть тему.

– Тогда тебе нужно встретиться с банковским консультантом Курта. Насколько я знаю, самокаты покупаются исключительно в кредит.

Значит, Курт был совершенным нищебродом.

Убирая карточку, Лаура взглянула на часы:

– О, уже двенадцатый час. Я должна идти.

«Ну и гуд бай», – сказал мой внутренний ребенок.

– Жаль, – сказал я. – Вечер был славный.

– Но ведь не последний. – Она подмигнула мне, вставая. Потом достала свой мобильник и заказала такси через приложение.

– Можно еще раз воспользоваться твоим туалетом?

– Конечно, первая дверь слева за кухней.

Лаура удалилась в гостевой туалет, а я в это время убрал бокалы и поставил их на посудомоечную машину. Завтра помою.

Это у меня только что было первое свидание или меня только что использовали? Я не знал. Одно ощущалось как нечто непривычное. Другое – как привычное.

Лаура вернулась:

– Пока. – Она легко поцеловала меня в щеку, взяла за руки и задержала их на секунду дольше, чем это приемлемо для двух родителей, которые просто встретились на заседании родительского комитета.

Она ушла. Дверь захлопнулась, и скрип деревянных ступеней стихал, по мере того как она спускалась по лестнице.

Я выглянул через балконное окно на улицу – Лауру уже ожидало такси.

Я подошел к стереоустановке и еще раз прослушал «You go and save the best for last» Ванессы Уильямс[32], после чего снял иглу с пластинки и открыл балконную дверь, чтобы проветрить комнату. И тем самым впустил в квартиру максимально возможное климатическое изменение, если иметь в виду мое настроение.

– В ма…дуууу! – послышался рев из парка. Сопровождаемый звоном разбивающейся бутылки.

За секунду до этого я все еще предавался воспоминаниям о том времени, когда был влюбленным подростком.

А в следующую секунду я снова был страдающим от недотраха супругом, парнем, которого использовали, навязав ему очередного нежелательного клиента, а мои реальные эротические переживания ограничивались тем, что на мой балкон доносились вульгарные названия женских половых органов, недавно выученные культурно чуждыми асоциальными типами. Если бы Лаура не заказала такси, она бы угодила в лапы к этим отморозкам.

Между толчками взбесившегося пульса прорвался голос моего внутреннего ребенка.

«Сейчас я бы хотел исполнить свое желание».

«Какое еще желание?» – Я что-то не догонял.

«Ты позволил навязать тебе нежелательного клиента вопреки моему совету. За это ты обещал исполнить одно мое желание».

«Ах да. Конечно. Чего ты хочешь?»

«Чтобы ты позаботился о тишине в парке. Я хочу, чтобы мне не мешали спать».

«Так… – Я был немного удивлен. – Ладно, я позвоню в службу общественного порядка, но не знаю, что это даст. В прошлый раз…»

«Служба общественного порядка вообще ничего не даст. Звони Вальтеру».

«Что, прости?»

«Позвони Вальтеру, и пусть его ребята успокоят отморозков в парке».

Я остолбенел. Какая гениальная и простая идея. А ведь я и сам мог бы до нее додуматься. Если полиция и службы общественного порядка не могли позаботиться о спокойствии в одном жилом районе, то охранники Вальтера – могли.

Похоже, мой внутренний ребенок гораздо активнее, чем я, занимался решением проблемы спокойного сна. С нашей историей об угрозе от Хольгерсонов не так уж трудно будет убедить Вальтера, чтобы он поручил своим людям прибраться в парке. Причем несколько более эффективно, чем сумел бы один кубик льда или один испуганный сотрудник службы общественного порядка.

Маленький светловолосый мальчик в кожаных штанишках, с его детской интуицией, нашел простейшее решение.

Я позвонил Вальтеру. Он сразу взял трубку.

– Вальтер, это я.

– Что случилось?

– Я не уверен… В парке возле моего дома сейчас слоняются несколько личностей, которым там делать нечего. Может, твои ребята проверят, вдруг эти типы из семьи Хольгерсонов?

– Заметано. Это все?

Для меня это было все. Для моего внутреннего ребенка – нет.

«Спроси, есть ли у его людей изолента и кабельные стяжки».

«С чего вдруг?..»

«Спроси!»

– Есть у вас изолента и кабельные стяжки?

– Конечно.

– Тогда вот что нужно сделать…

Мой внутренний ребенок рассказал мне в деталях, как люди Вальтера, следуя сюжету нашей истории про Хольгерсонов, должны проверить личности отморозков из парка. А потом связать этих люмпенов, которые не были Хольгерсонами, но тем не менее нервировали меня по ночам, и оставить их там с кляпами во рту до тех пор, пока они сами не сообразят, что в будущем им бы лучше не соваться в этот парк.

Конкретно такое исполнение плана мне показалось несколько грубым. Лично я внутренне отрекся от насилия. Но тогда я еще не подозревал о существовании моего внутреннего ребенка. Что касается содержания его рекомендаций, то как раз из-за их грубости они были весьма обнадеживающими. И ведь я все равно уже пообещал моему внутреннему ребенку исполнить одно его желание. Поставленный перед выбором между физической целостностью парковых отморозков и душевной целостностью моего внутреннего ребенка, я не раздумывал ни секунды. И в точности передал Вальтеру это желание. Правда, ни мой внутренний ребенок, ни я не знали в тот момент, что два отморозка и в самом деле принадлежали к семье Хольгерсонов. И из-за этого очередная шутка моего внутреннего ребенка оказалась опасной для жизни.

25. Знание

Знание – это сила. Однако перед незнающим, который не знает, что он ничего не знает, знающий бессилен. Вы можете обогатить других своим знанием только в том случае, если они хотя бы смутно подозревают о своей собственной духовной бедности.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Этой ночью я спал как ребенок. Наверно, надо бы сказать – как некий внутренний ребенок. Через двадцать минут после звонка Вальтеру под моими окнами царило абсолютное спокойствие. Тишь да гладь.

Я был благодарен моему внутреннему ребенку за такое креативное решение.

Мой внутренний ребенок был благодарен мне за то, что я исполнил его желание. Вместе мы спали глубоким и спокойным, оздоровительным сном.

До тех пор, пока утром меня не разбудил звонок в дверь. Я взглянул на часы: четверть девятого. Обычно я просыпался сам не позднее семи.

Я надел халат, прошаркал к двери и посмотрел в глазок. Это была Катарина. Хотя у нее был ключ от моей квартиры, равно как и у меня – от нашего дома, но, уважая личное пространство друг друга, мы звонили, если не знали наверняка, что другого дома нет.

Катарина, видимо, только что привела Эмили в детский сад.

– Доброе утро! – приветствовал я ее и попытался поцеловать. Вместо губ мне подставили щеку.

– Хорошо, что хотя бы тебе удалось выспаться, – сказала она, окинув взглядом меня в халате.

Нет, не удалось, звонок в дверь разбудил меня, мысленно пробормотал я сквозь свои оборонительные доспехи.

– Мне нужно в туалет. И можно потом эспрессо?

Неприятие. Упрек. Требование. Ее желание сходить в туалет и выпить кофе было важнее моего желания гармонии. Или желания выспаться. Мой внутренний ребенок тоже проснулся и был в плохом настроении. Он хотел, чтобы я вербализировал свое желание выспаться.

«Я позабочусь об этом, когда она выйдет из туалета», – попытался я успокоить моего внутреннего ребенка. Однако до этого не дошло.

Сонный, я заложил капсулу эспрессо в неспрессо-машину, поставил под нее чашку и нажал кнопку, как вдруг из гостевого туалета раздался сначала крик, а потом лязг и звон. Не успел я посмотреть, что случилось, как Катарина уже выскочила оттуда как фурия.

– Изволь соблюдать приличия, если водишь сюда шлюх! – зашипела она на меня.

– Что за?..

Катарина показала на бокалы в раковине. И взяла один из них, с отпечатком губной помады Лауры.

– И это в мой первый рабочий день после рождения нашей дочери! Ты… ты…

Она с грохотом швырнула бокал в неспрессо-машину. И пока взбитая в результате этого пенка капсульного эспрессо медленно стекала по стене кухни, Катарина уже в лихорадочном возбуждении неслась вниз по лестнице.

Я лишился дара речи. Чтобы понять, в чем тут дело, я прошел в гостевой туалет. Сам я никогда им не пользовался. Моя собственная ванная комната примыкала к моей спальне.

На покрытых лаком деревянных досках пола валялись осколки керамической мыльницы. Зеркало над раковиной было покрыто бесчисленными трещинами, хотя и не выпало из рамы. И на нем было кое-что написано губной помадой: «Спасибо за чудесный вечер. Л.» Катарина прицельно швырнула мыльницу в слово «спасибо».

В тот момент я был убежден, что качество жизни мужчины обратно пропорционально доле женщин в его окружении, обученных грамоте. Как Лауре взбрело в голову написать такую бредятину на зеркале? И как Катарина могла подумать, что я разрешил женщине, которую привел к себе, пользоваться моим телом, но не моей ванной, и потому она исписала зеркало в гостевом туалете?

Женщина, которая не хотела заниматься сексом со мной, рассердилась, потому что другая женщина выразила благодарность за то, что тоже не занималась сексом со мной. И кто ходил на тренинг, чтобы совладать со своим якобы иррациональным поведением? Я.

Мой мобильник зазвонил и, вырвав меня из путаницы мыслей, вернул в не менее запутанное настоящее. Номер на дисплее заканчивался на 2211970 и был мне незнаком. Он не выглядел похожим на номер одноразового предоплаченного мобильника, какие обычно использовались в среде организованной преступности. К тому же он напоминал чью-то дату рождения: 22 января 1970. Такие номера, как правило, хотели получить от своих консультантов в телефонной компании некреативные бизнес-клиенты.

– Да, слушаю.

– Привет, это Курт.

– Курт… кто это?

– Брат Лауры.

Так. У моей вчерашней дамы имелась не только разрушительная губная помада, но и действующий на нервы брат. Новый клиент, который меня не знал, но уже вынуждает называть его по имени. Миленький наезд – вразрез с моим желанием соблюдать дистанцию. Это мы уже проходили. Я ощутил укол значка в моей детской душе.

– А… Господин Фрилинг.

– Может, все же просто на «ты»? Я Курт. Когда мы сможем поговорить?

– Мне нужно свериться с моим графиком…

– Знаешь что? Давай я просто за тобой заеду сегодня в полдень и приглашу на ланч. Идет?

Для меня это было слишком настырно и слишком спонтанно. С другой стороны, я хотел поскорее завершить и оставить в прошлом все, что касалось Лауры. Чем раньше все выяснится, тем быстрее я смогу спасти Катарину, утопающую в стакане воды, где она устроила бурю.

– Ну хорошо. Вы знаете, где я живу?

– «Ты». Меня зовут Курт.

– Да, хорошо, Курт. Итак… ты знаешь, где я живу?

– Конечно. Над детским садом. Я несколько раз забирал своего крестника оттуда. Буду в половине первого. Отзвонюсь.

Поскольку я все еще держал в руке мобильный, то попробовал дозвониться до Катарины. Может, мне и по телефону удастся уладить это дело с зеркалом. Телефон Катарины был выключен. За ней такое водилось. Она могла часами оставаться недоступной для меня. Ну и ладно. Сегодня у меня было достаточно дел. После этой совершенно ненужной трапезы с Куртом я бы встретился с Сашей и составил список лиц, имевших связь как с детским садом, так и с Борисом. Я не особенно много ждал от этого списка. Но с чего-то же надо было начать. Кроме того, я должен был пересказать Саше историю сына Лауры о Губном монстре в подвале детского сада, весьма похожую на то, что рассказывал нам Борис.

Я кое-как убрал осколки, а затем долго принимал душ. Стоя под душем и наслаждаясь журчанием водных струй, я немного помедитировал. При этом мир снова стал выглядеть значительно посвежевшим. Мой внутренний ребенок предостерегал меня насчет Лауры и ее брата. Если бы я послушал моего внутреннего ребенка, Катарина не сорвалась бы. Или если бы и сорвалась, то не из-за зеркала. А из-за чего-нибудь другого. Когда-нибудь в другой раз. Мой внутренний ребенок был прав. Но у нас с ним речь шла не о правоте. Речь шла о руководстве и доверии. Руководил я. А мой внутренний ребенок должен был мне доверять. Мне вспомнилось одно упражнение, которому я научился у господина Брайтнера.

26. Чувства

Внутренний ребенок, проведший десятилетия один в подвале вашей души, вынужден прежде всего выстроить доверие к вам и вашим чувствам. Поэтому сначала проясните для себя ваши собственные чувства. Запишите свои чувства. А затем честно поделитесь ими с вашим внутренним ребенком.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Господин Брайтнер настоятельно подчеркивал, что открытие в себе внутреннего ребенка – это не прогулка в солнечный день. А тяжелая работа. Он привел один пример, даже не подозревая, насколько он будет для меня «в тему».

– Вы извлекаете вашего внутреннего ребенка из подвала вашей души на дневной свет. Представьте себе, что вас годами держали взаперти в подвале и игнорировали. А потом однажды приходит тот, кто закрыл вас там, и говорит: «Ах, ты все еще здесь? Прости, что я так долго тебя игнорировал. Давай будем друзьями!» Как бы вы отреагировали?

– Думаю, я был бы рад выйти на свет. Но вряд ли я бы так уж доверял тому, кто меня оттуда вытащил, – честно ответил я.

Господин Брайтнер кивнул:

– Поэтому очень важно, чтобы ваш внутренний ребенок мог выстроить стойкое доверие к вам.

– Допустим. И как? – поинтересовался я.

– С помощью открытости и честности. С истинным пониманием ваших чувств.

– Может быть, сначала я сам должен прояснить для себя свои чувства к моему внутреннему ребенку.

– Верно. В этом и есть подлинный смысл следующего упражнения: вы обстоятельно попросите прощения у вашего внутреннего ребенка. Письменно. Черным по белому. Вы дадите себе время, чтобы облечь свои чувства в правдивые и серьезно продуманные слова. Эти слова вы перенесете на бумагу. Это придаст вес вашим извинениям. Тогда ваш собеседник, в данном случае – внутренний ребенок, сможет буквально взять ваши извинения в руки – принять их, отложить в сторону или перечитывать снова и снова.

– Я должен написать письмо моему внутреннему ребенку?

– В точку. Ради того, чтобы сформировать доверие. А для вас – ради возможности исследовать, упорядочить и зафиксировать ваши собственные чувства.

– Когда я должен написать это письмо?

– Когда вы будете готовы.

Стоя под душем, я как раз размышлял о таком письме. Спустя три недели после того сеанса я все еще не был готов к тому, чтобы написать приемлемое извинительное письмо. Но у меня имелся его фрагмент, написанный от руки. Этот листок был вложен в справочник господина Брайтнера под задней обложкой. Я вышел из душа. Оделся. Прошел в гостиную. И достал рукописный фрагмент письма, чтобы прочесть его еще раз.

Мне ужасно жаль. Я так долго игнорировал тебя, не понимая, с каким сокровищем живу одной жизнью уже многие годы. Лишь теперь я понял, как сильно мы усложняли эту жизнь друг другу. Я хотел бы отпустить тебя на свободу, не травмируя. Я хотел бы дать тебе возможность жить собственной жизнью. Со мной в качестве друга. А не в качестве того, кто тебя ограничивает. Этот вариант мы уже пробовали довольно долго. Я вижу, что он не работает. Я желаю тебе найти счастье на свободе. Может быть, балласт нашего прошлого станет основой для нашего свободного партнерства…

Дальше я так и не продвинулся.

27. Случайности

Нет никакого смысла раздражаться из-за «глупых случайностей». Возможно, все на свете происходит по велению какой-то высшей силы. Тогда ей едва ли можно приписать глупость. А возможно, все происходит действительно случайно. Тогда за это никто не ответствен. Так что опять же нельзя утверждать, что этот «никто» глуп.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Я оставил письмо на обеденном столе и решил приготовить себе эспрессо. При этом обнаружилось, что содержимое последней капсулы эспрессо я, к сожалению, уже смыл со стены кухни. Но я не собирался отказываться от своего желания начать день с эспрессо и решил исполнить его для себя и моего внутреннего ребенка в кафе на другой стороне парка. Надев куртку и ботинки, я отправился в путь. Небольшая прогулка подействует на меня благотворно.

Парк сиял чистыми красками под лучами сентябрьского утреннего солнца. Листья на деревьях напомнили мне знаменитых гостей субботнего вечернего шоу на ZDF[33]. Лучшие дни у них были позади, и вот теперь растеряв былую яркость, они рассказывали о теплых часах солнечного прошлого. Ритмично покачиваясь, они по старой памяти приводили зрителя в беспричинно хорошее настроение, до последнего пытаясь удержаться на месте, но в конце концов капризный ветер срывал их, уносил с собой и ронял где-то в забвение. А новой весной вырастали новые почки, чтобы потом тоже неизбежно увянуть.

Я пересек детскую площадку, на которой не осталось и следа вчерашней ночи. Осколки стекла, как и ответственных за них отморозков, уже убрали. И только подпалины на деревянных горках и качелях, граффити на скамейках и выбитое стекло в общественном книжном шкафу напоминали, что здесь большие дяди, при полном бездействии государственных органов, слишком долго чувствовали себя хозяевами. Во всяком случае, бóльшими хозяевами, чем маленькие посетители, для которых, вообще-то, и предназначалась эта безопасная игровая зона. И которые уходили с детской площадки, волоча за собой свои беговелы с лопнувшими шинами. Но, полагаясь на результаты вчерашнего вечернего рейда, я надеялся, что по крайней мере в ближайшее время здесь будет царить спокойствие.

Как только я миновал детскую площадку, позвонил Вальтер. Хоть какой-то просвет. Так я подумал. Выдуманная история об угрозе от семьи Хольгерсон подарила мне вчера тихую, спокойную ночь. И надежду, что отморозков выгнали из парка навсегда. Первая проблема, которая полностью разрешилась бы благодаря моей работе с внутренним ребенком.

Не тут-то было.

– Привет, Бьорн. Я хотел лишь вкратце рассказать о вчерашнем вечере. Твое подозрение оправдалось.

– Какое подозрение?

– Два типа из парка связаны с Хольгерсонами. Мелкие сошки, но они из этого семейства.

Это было последнее, что я мог бы просчитать. Я резко остановился и рухнул на скамейку. Какова была вероятность того, что один из четырех с половиной тысяч членов преступной семьи, разбросанных по всей Германии, будет околачиваться у моего дома как раз в тот момент, когда я наобум заявлю об этом, ткнув пальцем в небо? Теперь я знал ответ: двести процентов.

– Как так – сразу два? Как вы это выяснили?

– Вчера после твоего звонка мы, четырьмя «двойками», отправились в парк. На детской площадке околачивались восемь типов. Изрядно навеселе, отчасти под кайфом. Очень агрессивные. Мы с ними управились, связали кабельными стяжками и заклеили рты изолентой. Было непросто, но для моих ребят – хорошее тренировочное занятие.

Я окинул взглядом детскую площадку и мысленно представил себе изумленные лица этих типов. Обнаружить, что нарушение правил, оказывается, вообще может иметь какие-то последствия, – это, наверное, стало для них прямо-таки сверхъестественным опытом.

– Очень хорошо. А потом?

– Потом мои ребята проверили у всех документы. Шестеро – просто какие-то обалдуи с дисфункцией тестостерона. Вероятно, все совершеннолетние.

– Что значит «вероятно»?

– Думаю, рентген костей запястья это подтвердит.

– Почему им понадобится рентген?

– Потому что трое из них, наверно по недосмотру, сломали запястье.

– Ой.

Это точно было насилие, которого я, вообще-то, больше не хотел.

– «Ой» в основном было потом, от осколков. Шестерых из восьми идиотов мы красиво уложили на землю по трое в два ряда. Давно их не приводили в такой порядок. Возможно, эти граждане испытали несколько неприятные ощущения из-за того, что до этого усеяли землю осколками.

Вплоть до нынешнего дня только маленьким детям дозволено было узнать, что осколки стекла на игровой площадке – вещь болезненная.

– Что ж, теперь эти господа смогут письменно пожаловаться в городскую администрацию на слишком долгий уборочный цикл на наших детских площадках. – Так я попытался безоценочно нейтрализовать свой внутренний раздрай между жалостью и удовлетворенностью.

– Сомневаюсь, что эти господа способны хотя бы прочитать слова «уборочный цикл». Во всяком случае, в семь часов утра шесть замерзших связанных личностей с кляпами во рту были обнаружены мальчиками-уборщиками. Те вызвали полицию.

– А двое других? – Я почуял недоброе.

– Насчет них подтвердилось именно то, что ты и подозревал. Члены семьи Хольгерсон. По документам. Мы их прихватили с собой.

– Куда?

Вопрос был излишним. В подвале главного офиса охранной фирмы Вальтера имелась хорошо известная мне комната для допросов. Там шесть месяцев назад я сам в первый раз заставил кое-кого говорить. Свое изначальное внутреннее сопротивление против пыток я тогда довольно успешно преодолел благодаря соответствующему упражнению по осознанности, предназначенному как раз для преодоления внутренних сопротивлений. И только что мне стало ясно, что история Хольгерсонов, которую я сочинил вместе с моим внутренним ребенком для защиты от насилия, породила довольно много насилия в той точке, где она соприкоснулась с реальностью. Насилия, пока направленного не на меня. Но все же нежелательного.

– В мой подвал, – ответил Вальтер на мой вопрос так, как я и опасался. – Оба притворяются, будто не понимают, почему мы их прихватили. Утверждают, что незнакомы ни с Борисом, ни с Драганом, ни с тобой.

– Вы их допрашивали насчет нас троих?

Конечно допрашивали. Ведь после моего звонка Вальтер исходил из того, что мальчики были в парке из-за меня, а значит, все равно меня знали. Но до этого вопроса они не притворялись. Впрочем, и после тоже.

– Конечно. Ты ведь из-за этого и хотел, чтобы мы пошли в парк. И оказался прав.

Нет, не прав. И из-за этого мне теперь грозило множество неприятностей. Эти два господина отныне вынуждены разделить судьбу Бориса: еще двое подвальных детей, с которыми я не знал, что делать. И которые весьма ухудшили бы качество моей жизни, если бы снова покинули подвал.

В отличие от моего внутреннего ребенка никто из этих троих после выхода из подвала не захочет провести со мной партнерскую неделю с позитивным результатом.

Но вообще-то, проблема с Хольгерсонами возникла у меня только потому, что в партнерскую неделю я откликнулся на желание моего внутреннего ребенка.

При всех моих трудностях – с браком, личной жизнью и сбрендившим незнакомцем-шантажистом – взвалить на свои плечи еще и неприятности с тысячеглавым семейством Хольгерсон – это был уже явный перебор.

Почему-то у меня возникло чувство, что за эту партнерскую неделю с моим внутренним ребенком количество моих проблем не особенно уменьшилось. Но может, это было нормальное ухудшение поначалу – перед настоящим исцелением.

– И что ты собираешься теперь делать с этими двумя типами? – спросил я Вальтера в надежде, что у него есть какой-то план.

– Дай мне час, и оба ответят нам на кое-какие вопросы.

Нет, не ответят. Потому что ответов не существует. Оба отморозка просто оказались не в том месте и не в то время – и не с теми именами. В сущности, они всего лишь несчастные идиоты.

– У них что-нибудь есть при себе?

– Пятнадцать граммов кокса, два пистолета, три ножа.

Ладно. Тот, кто с пятнадцатью граммами кокса, двумя пистолетами и тремя ножами околачивался на детской площадке моей дочери и чьи крики «в ма…дуууу!» доносились до моего балкона на четвертом этаже, не достоин сострадания. Вальтер прихватил их с собой из-за фамилии. Теперь им было известно мое имя, так что их нельзя отпускать. И еще Вальтер не должен был узнать о том, что всего этого контекста – Хольгерсоны – Борис – золотой младенец – вообще не существует. Так что не надо спонтанного допроса с пытками.

– Вальтер, сделай одолжение, брось-ка ты это, с дальнейшим допросом. Оставь обоих запертыми. Пусть никто с ними не разговаривает. Я приеду, и мы выясним все на месте.

Мне нужно было разобраться с проблемой двух родственников Хольгерсонов в подвале Вальтера.

Мне нужно было разобраться с подозрениями Катарины насчет моей измены.

Мне нужно было разобраться с неизвестным шантажистом, требующим, чтобы мы отрезали Борису голову.

Не говоря уже о том, что мне придется убедить сборище «матерей – ручных гранат» отказаться от идеи вынести мазутное отопление из подвала детского сада ради спасения климата, иначе они обнаружат темницу Бориса.

И вдобавок мне придется обедать с чокнутым братцем Лауры.

Слишком обширная программа. И проблемы как раз такого рода, что каждая из них сама по себе безмерно действовала мне на нервы. Стресс, который они причиняли, я мог уменьшить с помощью осознанности. Но вообще-то, я бы лучше избежал самого их существования в будущем. Ведь именно ради этого я и начал заниматься с моим внутренним ребенком.

28. Ирреальное и реальное

Если вас мучает некая ирреальная тревога, сфокусируйтесь всеми органами чувств на каком-нибудь реальном предмете. Какой он формы? Какого он цвета? Сколько он весит? Какой он на ощупь? Какой звук получается, когда вы постукиваете по нему? Как он пахнет? Какой он на вкус? Когда вы ответите на все эти реальные вопросы, ваша ирреальная тревога в значительной степени лишится своего драматизма.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

На другом конце парка находилось кафе «Мейер-Деннхард». Примерно за сто лет существования этого заведения интерьер и весь штат в нем менялись всего лишь раза три. И это было очень хорошо. Последний ремонт состоялся в начале восьмидесятых годов, и персонал продолжал придерживаться стандартов сервиса того времени. Здесь я чувствовал себя как дома, и визуально, и чисто по-человечески. Хотя я жил в этом квартале всего только полгода, официантки знали мое имя, а также знали заранее, что я закажу.

– Доброе утро, господин Димель. Двойной эспрессо и воду? – приветствовали меня при входе.

Думаю, если бы официант Нильс из Альгоя вышил блестками на своей футболке такую фразу, все сложилось бы куда лучше. Я дружелюбно кивнул, подтверждая заказ, и сел за маленький столик на двоих в глубине зала. Мой эспрессо подали незамедлительно, и, сделав два глотка, я почувствовал себя достаточно взбодрившимся, чтобы позвонить Саше. Я хотел рассказать ему о Губном монстре и о Хольгерсонах в подвале Вальтера, однако он опередил меня:

– Хорошо, что ты звонишь. Только что проявился шантажист.

– Опять письмо у дверей?

– Нет, мейл. Имя не спрашивай – оно вымышленное. IP-адрес филиппинский. Я уже проверил.

– И что он пишет?

– Я тебе перешлю. Прочти и перезвони мне, идет?

– Хорошо.

По соображениям осознанности на моем смартфоне не был установлен электронный почтовый ящик. Я не хотел каждые двадцать минут проверять почту. И расстраиваться либо из-за того, что писем нет, либо из-за того, какими мелочами мне опять докучают. Двадцать лет назад никому бы не пришло в голову каждые двадцать минут бегать к почтовому ящику, чтобы посмотреть, нет ли там писем. Почтальон приходил один раз в день. Этого было вполне достаточно. После его прихода тема «вам почта» была закрыта на следующие двадцать четыре часа. Точно так же я поступал теперь со своими мейлами. В моем мире осознанности это называлось «цифровой детокс». Даже мой профессиональный электронный ящик на домашнем компьютере был у меня на отдельном пользовательском интерфейсе. Я переключался на него строго два раза в день в определенное время. Чтобы проверить свою почту. Тем самым я избавился от прежней абсолютной и перманентной доступности для всякой бредятины.

Однако сейчас был особый случай. Поэтому, чтобы прочесть Сашин мейл, я вошел со смартфона в интернет и открыл домашнюю страницу моего почтового провайдера. Несколько раз я ввел неправильный пароль. Почему для паролей необходимо использовать так много цифр и особых знаков, что их невозможно запомнить, – этого мне было не постичь. Раньше почтальон вручал вам почту, потому что лично знал получателя. А не потому, что вы выдыхали ему в ухо «K@tz3nfee!». Хорошо хоть, что мой домашний компьютер считал меня достаточно престарелым, чтобы сразу предлагать мне пароли, которые, вообще-то, наоборот, я должен был ему сообщать.

Но мой мобильник этого не делал. Поэтому мне пришлось, как в игре «Mastermind»[34], выяснять, какой у меня пароль почты – «emi!y», «EMI!Y», «3mi!y» или «3MI!Y». Через пять минут я это знал: пароль оказался «kathar1n@».

Письмо шантажиста Саша переслал мне без комментариев.

Хорошо, что детский сад снова открылся. Голова – к пятнице. Ухо – к завтрашнему дню. Иначе один милый детсадовский папа (фото прилагаются) узнáет, кто живет под игровой комнатой детсадовской группы, в которую ходит его сын. Завтра в семь часов утра ухо должно лежать на ограде парка напротив детского сада, завернутое в титульную страницу актуальной иллюстрированной газеты. Перед этим вы должны сфотографировать отрезанное ухо со всех сторон. Вместе с газетной страницей. Фото шлите на этот адрес.

Во вложении к письму были две фотографии. На обеих – милый детсадовский папа, которого я слишком хорошо знал: Петер Эгманн. Комиссар полиции.

Итак, нам предписывалось менее чем за двадцать четыре часа отрезать Борису ухо. Что за больная фантазия! Я попытался подавить подступающую панику из-за этой совершенно ирреальной идеи.

Существовало одно упражнение по осознанности, которое всегда хорошо работало в обычных случаях. Надо было сконцентрироваться на реальном предмете, который я мог воспринять всеми органами чувств, и описать его. Когда мозг будет занят тем, чтобы воспринимать что-то реальное, у него не останется свободных мощностей, чтобы размышлять о таких совершенно ирреальных вещах, как отрезание чьего-то уха. Поэтому я просто сконцентрировался на прикрепленных изображениях Петера Эгманна. Как оказалось, JPEG-файл действительно не был подходящим предметом, чтобы воспринять его всеми органами чувств. Файл не обладал ни весом, ни запахом, ни вкусом. Но само изображение имело форму, цвет и содержание. Так что я осознанно сконцентрировался на последних.

На первой фотографии можно было видеть, как Петер Эгманн доставляет своего сына в детский сад, очевидно сегодня утром. Во всяком случае, на это указывала дата на снимке. Машина Петера, как и машины многих других родителей, была припаркована на улице вторым рядом. Петер нес сына на руках, чтобы защитить его от дорожного движения.

На второй фотографии можно было видеть, как Петер пять минут спустя, уже без сына, вернувшись к машине, разрывает на клочки квиток на штраф за неправильную парковку, засунутый под стеклоочиститель.

Фокусирование на этом изображении, вместо того чтобы успокоить меня, тут же вызвало раздражение. Не из-за Петера. И наверняка шантажист даже не подозревал, насколько сильно вскипит во мне кровь от этой картинки. Дело было в парковке перед детским садом.

Из-за недостатка парковочных мест в часы пик, то есть как раз когда детей приводили и забирали, никакой альтернативы неправильной парковке не существовало. Каждому ларьку, торгующему мобильными телефонами, предоставлялась специальная парковочная зона для доставки. Детским садам, к сожалению, нет. Соответственно, служба общественного порядка регулярно приезжала и засовывала под стеклоочистители штрафные квитанции. Именно это и вызвало у меня раздражение при рассматривании фотографии Петера. Когда я в десять часов вечера названивал в службу общественного порядка, чтобы сообщить, что детская площадка используется не по назначению взрослыми людьми, это ни на йоту не заинтересовало государственные органы. А когда жильцы ближайших домов в восемь часов утра звонили в службу общественного порядка, чтобы сообщить, что трехлетних детей родители несут на руках от припаркованных вторым рядом машин, государство было тут как тут.

Если бы власти занимались отморозками в парке столь же активно, как нарушителями на парковке, двое олухов из первой категории не сидели бы сейчас в подвале у Вальтера, на мою голову.

Но очевидно, считалось, что мы, родители, сами виноваты в ситуации с неправильной парковкой. Почему бы нам не привозить наших малышей в садик на электросамокатах, что решило бы все проблемы дорожного движения? На самом деле время от времени, с определенной регулярностью, на тротуаре перед детским садом стоял один электросамокат. И что за идиот возил на нем ребенка по проезжей части в часы пик?

Думаю, всем заинтересованным сторонам помогло бы, если бы в часы, когда детей приводят в детский сад или забирают из него, соответствующую улицу каждый раз блокировал бы свадебный кортеж. Застряв в такой пробке, родители могли бы, не опасаясь никаких штрафов, выйти из машин и доставить своих детей в садик. Но я еще не нашел ни одного стартапа, который на основе шеринг-модели предоставлял бы напрокат свадебные кортежи.

Как минимум одного результата я все-таки добился, раздражившись из-за ситуации с парковкой: вот уже несколько минут я не думал об ухе Бориса, которое нужно было отрезать. И о Хольгерсонах.

Совсем другое дело – мой внутренний ребенок. Он попросил слова.

«Извини, если мешаю, но в письме речь идет не о неправильной парковке. Речь идет об ушах».

«Об одном отдельно взятом ухе, если быть точным», – подкорректировал я.

«Даже если бы речь шла лишь о половинке ушной мочки, мы не отрежем от Бориса ни малюсенького кусочка. Мы этого не хотим. Из-за Тапси. Тут ведь мы единодушны?»

«Я тоже этого не хочу. Но мне не приходит в голову никакого решения ad hoc[35]. А тебе?»

У моего внутреннего ребенка нашлась одна идея. И в сложившихся обстоятельствах она была не так уж плоха.

29. Сомнение

Сомнение в ваших собственных решениях совершенно нормально. К каждому варианту решения имеются как минимум два альтернативных: один получше и один похуже. Воспользуйтесь этим. Если кто-то высказывает сомнение в вашем варианте решения, попросите его – преисполнившись любви – предложить вариант получше. Если он не в состоянии сделать это, озвучьте ему вариант похуже.

В результате вы избавитесь не только от сомневающегося, но и от своих собственных сомнений.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Вообще говоря, парковка вторым рядом была наименьшей из моих проблем. Я позвонил Саше, чтобы обсудить наибольшую из проблем первого ряда: шантаж.

– Нам нужно встретиться.

– Мне подняться к тебе?

– Я не в офисе. В кафе в парке.

– Я заскочу за тобой, и мы прогуляемся. Ты ведь понял – этот идиот явно наблюдает за нами, как и когда ему вздумается. Если немного повезет, ребята Вальтера обнаружат кого-нибудь, кто последует за нами.

– Это пальцем в небо.

– Ты можешь предложить что-то получше?

– Да. Но это мы должны обговорить лично. Заскакивай, и пойдем гулять.

– С охраной или без?

– С охраной. Не повредит.

Я уже расплатился за двойной эспрессо и ждал у дверей, когда появился Саша. Мы решили немного прогуляться по улицам нашего квартала, в первой половине дня здесь было почти безлюдно. Нам было что обсудить. Для начала я рассказал Саше, что произошло сегодня ночью.

– Другими словами, – отозвался Саша, озабоченно наморщив лоб, – выдуманная история с Хольгерсонами развивается своим ходом.

– Ты видишь здесь какую-то проблему?

– Когда речь шла о том, чтобы нас защитили от сбежавшего Бориса, я счел эту историю действительно хорошей. К счастью, Борис не сбежал. Развивать ее сейчас, ради того чтобы заснуть вечером в тишине, было, наверно, немножечко… как бы это сказать? По-ребячески.

– По-детски, – поправил я.

– Я помню, что немецкий – не мой родной язык. Но в чем разница между ребяческим и детским, на которую ты мне указываешь уже второй раз со вчерашнего дня?

– По-ребячески – это незрелое поведение взрослого. По-детски – это соответствующее возрасту поведение ребенка.

Саша воззрился на меня:

– Прости, но, если я не ошибаюсь, тебе сорок три года и ты адвокат.

– И в каждом взрослом прячется ребенок, которым он когда-то был.

Саша не стал углубляться в стоящую за этим психологическую концепцию. А я не имел намерения распространяться сейчас на эту тему.

– Как скажешь. Тогда объясни, пожалуйста, ребенку в тебе, насколько наивно полагать, что не каждый поступок влечет за собой последствия.

Я успокоил ласковым поглаживанием птичку-повторюшку в кармане.

– Думаю, точно такой же опыт приобрели вчера ночью ребятки из парка, разве нет? – Это я защитил перед Сашей вчерашнее желание моего внутреннего ребенка.

Правда, он не сразу постиг эту логику.

– Не пойми меня неправильно, рев этих идиотов по ночам мне тоже бьет по нервам. И я уже много раз был близок к тому, чтобы спуститься и лично им накостылять. Но мы же хотели отказаться от насилия в будущем? И что нам дало насилие со стороны Вальтера? Сейчас у нас на шее еще две огромные проблемы. Меня весьма тревожит то, что помимо Бориса в нашем собственном подвале два родственника Хольгерсонов гостят в еще одном подвале на другом конце города. Два типа, с которыми мы ни черта не знаем, что делать.

– Может, что-то уже изменилось и мы все-таки сообразим, что с ними делать…

Я озвучил Саше идею моего внутреннего ребенка касательно уха Бориса. Саше потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить это предложение.

– Мы должны отрезать им уши? – Саша был шокирован.

– Не им и не уши. Речь только об одном ухе. – Я попытался придать дискуссии деловой характер.

– Не думаю, что это так уж умно, продолжать раскручивать выдуманную историю с Хольгерсонами. Отрезание ушей – это уж чересчур…

Смешно. Когда мой внутренний ребенок поделился со мной этой идеей, она звучала очень убедительно. Наверно, я должен был сам объяснить Саше, что такого хорошего я в ней нашел. А именно что она соответствовала желанию моего внутреннего ребенка оставить нашего подвального гостя в целости и сохранности. И что осуществление этого желания могло бы переписать негативный опыт детства. Но я чувствовал, что при объяснении лучше отказаться от таких понятий, как «партнерская неделя», «негативные догматы веры», «укрепление базового доверия», «вооружение» и прежде всего «Тапси», чтобы не грузить Сашу.

– Одно ухо, – еще раз уточнил я. – И ведь это одно ухо будет отрезано даже не в наказание за то, что они ошивались вечером в парке и орали «в ма…дуууу». Это одно ухо будет отрезано у засранца, который торговал коксом, вооруженный огнестрельным и холодным оружием, и усыпал детскую площадку осколками, сделав ее непригодной для детей.

Саша все еще сомневался.

– У тебя есть вариант получше? – спросил я. У него не было. – Слушай, Саша, что тебе больше по вкусу – сегодня вечером собственноручно отрезать одно из двух ушей Бориса или сегодня во второй половине дня интеллигентно получить в маленькой жестяной баночке от ребят Вальтера одно ухо, отрезанное у этих идиотов?

– Ну я не знаю…

– Сводя это к простой формуле: в нашем распоряжении имеется шесть ушей. Четыре незнакомых уха и два знакомых. С одним из этих шести нам придется расстаться. Как ты это решишь?

«Хорошо аргументируешь. В первый раз я чувствую себя в безопасности без вооружения», – похвалил меня мой внутренний ребенок.

– Если ты так ставишь вопрос…

– То-то и оно.

– И как ты себе это конкретно представляешь? Я имею в виду, что с отсутствующим ухом мы уже никогда не сможем выпустить их из подвала.

– А с двумя целыми ушами у каждого смогли бы? Этим типам известны наши имена. Они знают, кто захватил их в парке. Не знают только почему. И захотят узнать это любыми способами – они и их родственники Хольгерсоны.

– И как нам потом поступить с этими двоими и их тремя ушами? Я думал, мы больше не хотим убивать.

Слово опять взял мой внутренний ребенок.

«Сейчас мы не будем об этом думать. Мы живем в моменте, безоценочно и преисполненные любви. Если нам требуется ухо, то нам требуется ухо. Если у нас какая-то другая проблема, значит у нас какая-то другая проблема», – заметил мой внутренний ребенок, мудрый не по годам.

Выходит, в те времена, когда я еще и понятия не имел о моем внутреннем ребенке, он внимательно прослушал и усвоил вместе со мной весь курс осознанности. Но он был совершенно прав. Сейчас, в данный момент, проблема была одна-единственная, и заключалась она в том, что мы вынуждены в кратчайшие сроки сдать одно ухо. А не в том, что произойдет потом с этими парнями в подвале Вальтера в долгосрочной перспективе.

– Сейчас я не буду об этом думать. Я живу в моменте, – ответил я на Сашин вопрос.

– А я в моменте спрашиваю себя, что конкретно мы должны сказать Вальтеру. На каком основании одному из Хольгерсонов следует отрезать ухо?

– Пффф… Почему преступники отрезают уши другим преступникам? – риторически спросил я в ответ.

«В качестве послания, – тут же ответил мой внутренний ребенок. – Этим ухом Драган довольно четко скажет Хольгерсонам: что бы ни сотворил Борис с вашим золотым младенцем, держитесь подальше от моих людей! Этой угрозой он защитит нас».

Поразительно быстрое и поразительно убедительное объяснение. Кроме того, оно могло стать первым шагом к тому, чтобы последовательно снизить градус опасности от Хольгерсонов, выдуманной для Вальтера.

– Указание Драгана. Как маленький знак Хольгерсонам – что произойдет, если они приблизятся к тебе или ко мне.

– Но ведь Хольгерсоны нас вообще не… – начал было возражать Саша.

Я не дал ему договорить:

– Об этом известно тебе, мне и Хольгерсонам. Для Вальтера мы должны оставаться убедительными в истории, в которую он пока еще верит.

– Ну ладно, звучит приемлемо. Но для исполнителя это станет весьма неприглядным делом.

– Совсем необязательно. Есть у меня одна неплохая идея… – Тут я солгал, ибо и эта идея принадлежала моему внутреннему ребенку. – Итак, что мы имеем: два мелких уголовника, пятнадцать граммов кокса, два пистолета и три ножа. Что нам нужно: одно ухо. Решение состоит из трех простых шагов. Первое: мы выдаем мальчикам по одному грамму кокса. Второе: когда они его употребят, мы выдаем мальчикам по ножу. Третье: мы выдаем мальчикам несколько лживое задание – тот из вас, кто первый отрежет другому ухо, выйдет на волю с двумя ушами.

– А что будет, если оба не захотят кокса?

– Какой-нибудь вклад в решение проблемы смогут внести и ребята Вальтера. Доведи до их сведения, что я ожидаю от них креатива. – Я хотел наконец завершить эту утомительную дискуссию. Драгану наверняка не стали бы задавать так много вопросов. – Так ли уж трудно вынудить двух дилеров употребить их собственную дурь?

Я, со своей стороны, находил план моего внутреннего ребенка гениальным. Во всяком случае, на данный момент. Пока я еще не понимал, что Сашины сомнения на самом деле указывали на одну немаловажную проблему.

30. Раздражение

Креативность вашего внутреннего ребенка может растревожить других людей. Впрочем, так было и с изобретением колеса.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

– Ничего себе. – Саша явно был впечатлен. – Этому учат адвокатов?

– Нет, это из справочников. Долгая история. Ты смог бы написать соответствующее письмо Вальтеру?

– Почему бы нам просто не поехать прямо к Вальтеру?

– Я договорился сейчас пообедать с возможным клиентом.

– С кем?

– С братом Лауры.

– Лауры?

– Лаура Фрилинг. Мать Макса. Моя заместительница в родительском комитете группы «Немо».

– Симпатичная врачиха? Ты подбираешься к брату, чтобы заполучить сестру?

Я не хотел втягивать Сашу в мой супружеский кризис.

– Чисто профессиональный интерес. Новый клиент, – увильнул я.

– Я думал, ты не берешь новых клиентов. К тому же такого законченного идиота, – сказал Саша.

Очевидно, мой внутренний ребенок был не одинок в своем сомнении по поводу этого нового клиента.

– Ты что, знаешь этого Курта?

– Ясное дело. Он раз в неделю забирает Макса. И регулярно опаздывает. И иногда приезжает на своем дурацком электросамокате. На позапрошлой неделе он явился через час после закрытия детского сада. И как-то так глупо получилось, но никто не заметил, что Макса еще не забрали. Наверно, он спрятался, когда воспитательницы уходили. Макс мог делать что угодно. Пока этот Курт не позвонил ко мне. Хорошо, что я тут живу.

Начиная с позапрошлой недели Макс рассказывал о Губном монстре, о чем я в последние полчаса вообще позабыл в пылу дискуссии об ушах. Позапрошлая неделя. Когда Борис слышал в подвале детский свист. Я рассказал Саше, что, видимо, это Лаурин сын Макс первым нанес визит Борису в подвале.

– У Макса была возможность в пределах того часа сходить в подвал? – спросил я.

Саша задумался:

– Не могу сказать. Но… это не исключено. Дверь в детский сад не была заперта. Дверь в подвал тоже. Ведь кроме нас, тут никто не живет. Когда этот брат ко мне позвонил, мы обнаружили, что Макс в полном одиночестве играет в группе «Немо». Где он был после ухода воспитательниц и до этого момента, не могу сказать.

– Курт об этом знает?

– Этого опять же я не знаю. – Саша пожал плечами. – Но этот парень кажется мне абсолютно несерьезным. Может, и неплохая идея – прощупать его на предмет истории с Губным монстром. Я имею в виду, сестра выглядит круто, но настолько ли круто, что ты хочешь иметь брата в клиентах? Ну, ты взрослый человек, в конце концов.

Вот бы и Катарина была столь же толерантной. Во всяком случае, теперь я знал, что Курта следует очень пристально рассмотреть с очень многих точек зрения.

Мы уже находились на нашей улице, когда под конец разговора решили бегло обсудить результаты наших поисков связей между детским садом и Борисом. Результаты были более чем скромные.

Я составил список, Саша тоже.

Со стороны драгановского клана отношение к детскому саду имели два офицера. У сестры Вальтера, который нас уже охранял, сын был записан в детский сад «Как рыбка в воде». И новая подружка Станислава, драгановского офицера, водила свою дочку в группу «Флиппер». Но ни у того, ни у другого не было никакого мотива мстить Борису, Саше или мне. Они не имели ни сведений о Борисе в подвале, ни интереса нам навредить.

Что касается «цивильных» родителей, то о тесной связи Саши и меня с мафиозным кланом определенно знали двое: Петер Эгманн, комиссар, и господин Бройер, глава строительного управления. Еще троим родителям мы предоставили места в детском саду для их детей по упоминавшемуся выше принципу «способности-родителей-ребенка». Эти родители хотя и имели некоторое представление о структуре детского сада, но о существовании Бориса – ни малейшего.

– В настоящий момент эти списки нас никуда не продвинули, – заключил я.

– К сожалению, нет. Шантажист должен иметь отношение и к Борису, и к детскому саду. Я попробовал составить еще один – к сожалению, с тем же успехом.

Саша протянул мне еще один список имен.

– Я тут подумал, кто из родителей мог иметь доступ к рецептурному снотворному, которым усыпили Бориса.

– Хорошая идея. Она нам что-то дала?

– Тоже не особо. Двое управляют аптеками. Четверо врачи и могли бы выписать рецепт.

Я просмотрел список. Лаура в нем тоже была, как врач. Но она никоим образом не была связана с Борисом. Она лишь полгода назад переехала в наш город. Борис тогда уже сидел в подвале. Ни у кого другого из этого списка тоже, насколько было известно, не имелось никакой связи с Борисом.

Между тем мы подошли к детскому саду. Для того чтобы обсудить темы заседания родительского совета, у нас не оставалось времени. Но это я еще наверстаю. Мы попрощались в холле, и я вовремя оказался в своей квартире, чтобы ожидать звонка Курта. На улице мы еще быстренько поинтересовались у наших охранников, не следил ли кто за нами. Нет, не следил.

31. Переработка

Не все в жизни приятно. Не все приятно даже в пределах одного дня. Но от нас зависит, как мы распределяем свое время между приятным и неприятным. Не откладывайте неприятные обязанности. Переработайте неприятное и распрощайтесь с ним, тем самым освобождая пространство для приятного.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Курт, однако, позвонил не в половине первого, как мы договаривались, а в двадцать минут второго. И спустившись на улицу, я отметил, что Курт явился не пешком – как я ожидал, основываясь на словах Лауры, – а в лимузине S-класса из местного сервиса по прокату автомобилей. С водителем. Курт сидел на заднем сиденье при открытом наполовину окне и потягивал электронную сигарету. Одну из этих штуковин, которые выглядят так, будто инсулиновый шприц и бензиновая зажигалка в пьяном угаре произвели на свет ребенка.

Впрочем, это устройство подходило Курту. Он и внешне был противоположностью своей сестры. Под пятьдесят. Нескладный. Бледный. Рыхлый. Начинающий лысеть. Килограммов двадцать лишнего веса. Курт не вылез из машины, когда я приблизился. Он подождал, пока я сяду к нему на заднее сиденье.

Все остальные детали его облика не изменили моего первого негативного впечатления об этом человеке. На нем были дорогие кроссовки, дизайнерские джинсы, слишком обтягивающая футболка и очень дорогой пиджак. Максимальное несоответствие между количеством денег и наличием вкуса. Как раз такой сверхдорогой спортивный прикид чрезмерно, до неловкости, подчеркивал абсолютную неспортивность человека, надевшего все это.

Неожиданно в голове у меня мелькнула мысль: а хотел бы я завести ребенка с его сестрой, имеющей те же гены, что и у него? Но к счастью, речь об этом не шла. Я порой перебарщивал в своих мыслях.

Я встретился с братом Лауры по куда более реалистичным причинам.

Потому что я не смог сказать «нет», когда Лаура, сидя на моем диване, попросила о помощи.

Потому что я все еще не мог сказать «нет», когда уже прочувствовал на себе последствия ее писанины на зеркале.

Потому что я просто хотел побыстрее переработать эту проблему, которую мне вдруг взвалили на плечи.

И потому, что я и в самом деле находил его сестру очень интересной – вопреки или благодаря ее писанине на зеркале.

Все эти причины имели место до разговора с Сашей. Теперь же меня дополнительно интересовало, был ли Курт как-то связан с Борисом, то есть нужно ли было принимать в расчет его как шантажиста. В конце концов, история с Губным монстром, рассказанная его племянником Максом, до сих пор была единственным указанием на то, что кто-то обнаружил Бориса в подвале. Возможно, в тот день, когда Курт слишком поздно забрал своего племянника. Но все это было настолько неопределенно, что я и в самом деле теперь хотел лично, уже независимо от Лауры, посмотреть на Курта.

– Привет, Бьорн! – Курт ухмыльнулся мне. – Отлично, что мы так быстро познакомимся.

– Да, Лаура сказала, это срочно.

– Разве не круто – иметь младшую сестру, которая обо всем позаботится?

У меня не было младшей сестры, а на Лауру я смотрел в первую очередь как на самодостаточную женщину. Что касается ее брата, то смесь запахов новой кожаной обивки салона автомобиля, пара от электронной сигареты и довольно тошнотворного лосьона после бритья сразу же вызвала у меня отвращение. Но я не подал виду. Один обед с этим типом – и больше я его никогда не увижу.

– Лаура – классная женщина. Но честно говоря, я удивлен, что ты заехал за мной на машине. Я думал, ты не водишь авто.

– Так я и не вожу. Мехмед водит. Не так ли, Мехмед?

Курт покровительственно похлопал водителя по плечу.

– Меня зовут Мурат, – деловито и с прохладцей отозвался тот.

– Я лишился водительских прав. Бывает.

Точно. Если водить слишком быстро. Или пьяным. Или слишком быстро и пьяным. И если к тому же у тебя плохой адвокат. Продать такое собственной сестре под видом «добровольного отказа от потребления ради спасения мира» – это кое-что говорило о Курте.

– Только не говори Лауре. Это подпадает под адвокатскую тайну или нет?

– Можно и так сказать. – Но не нужно. – Что же случилось?

– Два раза за год засекли превышение скорости на двадцать шесть километров в час.

Это была мелочь, за которую водитель получал запрет ездить сроком ровно на один месяц. Если Курт уже несколько месяцев вынужден был обходиться без своей машины, значит тут было больше километров в час или больше промиле[36]. То есть он солгал не только своей сестре, но и мне.

– Что еще моя сестра рассказывала обо мне?

Про это он от меня уж точно ничего не узнает.

– Не много. Мне любопытно, что я могу для тебя сделать.

– Это я объясню за обедом. Я зарезервировал нам столик в «Гаучао-Родизио».

«Гаучао-Родизио» был бразильским стейк-рестораном. Лучшим в городе. Мясо такое нежное, что тает во рту. Хотя – или, может быть, как раз потому что – оно совершило длинный перелет в десять тысяч километров, чтобы попасть с расчищенных в девственном лесу пастбищ Бразилии на наши тарелки. Это был топ-ресторан. Единственное, чего вы не нашли бы у них на кухне, – это региональных биоящиков.

Наш столик располагался в тихом дальнем углу ресторана, уставленного множеством тропических деревьев. Одного у Курта нельзя было отнять: он был хорош в светской болтовне. На протяжении всей трапезы разговор вел он.

Началось все с закусок. Маленькие, легко усвояемые кусочки, которые производили классное впечатление. Пока вы не задумывались, откуда они взялись. Но я задумался. Как относительно закуски – это было фуа-гра, – так и относительно того, что сообщил Курт.

Курт позиционировал себя так, как и описывала его Лаура, – спасителем мира. По крайней мере, на словах. Но не на деле.

Курт точно знал, насколько сократился бы выброс углекислого газа при ограничении скорости на немецких автобанах до 130 км/час, и возмущался, почему ее до сих пор еще не ограничили[37]. Какая безответственность! Тезис интересный в устах лихача без водительских прав, которому, вообще-то, никто не запрещал в любое время добровольно ездить на скорости не больше 130 км/час.

Курт мог разволноваться из-за перевозки животных и кастрации поросят без наркоза, при этом с удовольствием заказывал в качестве закуски печенку принудительно откормленных гусят пяти месяцев от роду. То, что продажа гусиной печени в Бразилии запрещена по соображениям защиты животных, похоже, не интересовало ни его, ни учредителей «Гаучао-Родизио».

Курт был против упрощения политического контента и огрубления политической культуры. Однако он говорил с набитым ртом, за что популисты были вынуждены, где бы это ни происходило, аккуратно получать по морде.

Курт был за государственное субсидирование всех железнодорожных билетов. Железная дорога – она ведь мало того что климатически нейтральна, но еще и такое транспортное средство, которое лишено статусных символов. Однако сам он не ездил поездом, потому что не мог там разговаривать по телефону так же спокойно, как в автомобиле.

Он был за равноправное, открытое, разнородное, свободное общество. Правда, как я узнал позднее, на своем собственном предприятии он имел квоту на инвалидов – ноль, квоту на женщин – десять процентов и квоту на мигрантов – пять процентов.

Я утвердился в мысли, что Курт не видел этой трещины в своем мировоззрении, самовлюбленно глядя в моральное зеркало. И кстати: он был не в состоянии смотреть в глаза собеседнику, что меня чем дальше, тем больше веселило.

Петь дифирамбы своей компании он начал, как только мы приступили к основному блюду. Каждому из нас подали четырехсотграммовый стейк идеальной средней прожарки. Курту – с картофелем фри. Я бы тоже с удовольствием заказал картофель фри, но мне не хотелось обнаруживать еще одну общую черту с Куртом, пусть даже она состояла в одинаковом гарнире. Поэтому я заказал себе кукурузный початок на гриле. Я пил воду без газа. Курт – белое вино.

– Я владелец известной компании «CN-Mobility». – Курт прервал паузу в разговоре, возникшую после закусок, одновременно принявшись за стейк.

– Мне неизвестной.

– Мы сдаем в аренду большинство электросамокатов в этом городе.

– Сколько?

– Штук примерно семьсот пятьдесят.

Или, как сказала Лаура, пятьсот. Но очевидно, погрешность округления в пятьдесят процентов иногда допустима в дискуссии о средствах передвижения, спасающих мир.

«Как так – у меня забрали мой единственный самокат, а у этого полного придурка сразу семьсот пятьдесят?» – вмешался мой внутренний ребенок.

«У него только пятьсот. Остальное – выпендреж».

«Отлично. На двести пятьдесят уколов меньше. Разберись, пожалуйста, с этим типом. Ты – мое вооружение».

Ну хорошо. Я попытался, худо-бедно аргументируя, немножко разобраться с Куртом. Повинен в этом был мой внутренний ребенок.

– Почему «CN-Mobility»?

– Потому что мы хотим сделать наше общество устойчивым, многообразным и открытым.

– Ах. А я-то думал, вы просто сдаете напрокат самокаты.

Курт не понял мое замечание, так же как и мой вопрос до этого. Поэтому я сформулировал его иначе:

– Я имею в виду, что означают эти буквы С и N в названии «CN-Mobility»?

– Они означают «climate neutral» – то есть «климатически нейтральная мобильность».

– Климатически нейтрально? Электросамокат?

– Именно.

– Объясни-ка мне. Если кто-то идет пешком из пункта А в пункт В, то это климатически нейтральная мобильность. Если кто-то, вместо того чтобы идти пешком, передвигается на электросамокате, то он использует агрегат, который состоит из большого количества пластика, каких-то металлических деталей и весьма ядовитой батареи. И все это сначала нужно изготовить. Где здесь климатическая нейтральность?

– Ну мобильность же. Мы ведь не называемся «CN-производство». Батарея заряжается экологически чистой энергией[38].

– Ах. В этом городе уже существует собственная сеть такой энергии?

– Нет… Но у нас заключен договор с поставщиком экологически чистой энергии. Он подает электрический ток в сеть.

– А в твоей розетке есть фильтр для обычного тока от бурого угля – а то вдруг какой-то из самокатов по недосмотру зарядится именно им?

– Возможно ли, что ты понятия не имеешь, как работает электросеть?

Таким образом, мы подошли к поворотному моменту любой современной дискуссии: как только кто-то задает каверзный вопрос, ему приписывается отсутствие профессиональной компетентности.

Я, правда, обещал моему внутреннему ребенку стать его оружием и защищать в разговоре. Мне, правда, было непонятно: я наступательное вооружение или оборонительное? Я просто забрасывал Курта фактами.

– Ну, если я правильно понимаю, электросеть работает так же, как канализация. То, что отдельная особь написает наверху, собирается и смешивается с тем, что внизу, и выводится наружу. Вряд ли мне бы пришло в голову испить шампанского из сточных канализационных вод только потому, что кто-то в праздничном настроении опрокинул бокал шампанского в туалет.

Видимо, с электросетью дело обстояло как-то иначе. Подключаешь одну солнечную батарею или ветряк и получаешь экологический ток в чистом виде из любого произвольно взятого провода. Даже ночью. И при полном безветрии.

Курт открыл рот. Чтобы поскорее запихнуть в него большой кусок мяса и тем самым скрыть, что ему не приходит в голову никакой контраргумент. Жевал он с таким видом, будто и сказал бы что-то, но просто вот сейчас жует. Я выдержал это молча. И внутренне посмеиваясь. Пока из вежливости не избавил Курта от его неловкости:

– Ну хорошо, значит, ты предоставляешь эти… как ты говоришь… климатически нейтральные самокаты. Как это работает с точки зрения логистики?

Курт был рад снова ощутить твердую почву под ногами, и его тут же опять понесло:

– Предельно просто. Ты скачиваешь мобильное приложение. Оно показывает тебе, где стоит ближайший самокат, и ты едешь на нем. Когда прибываешь, куда тебе надо, то просто оставляешь там этот самокат.

– А там его может взять уже кто-то другой, через приложение.

– Правильно. Называется шеринг – совместное потребление.

На протяжении нескольких столетий английское слово «sharing» означало совершенно конкретное понятие «поделиться». Но это, по-видимому, не помешало Курту вольно интерпретировать его как расплывчатое «взять». Как в случае с акционерной стоимостью. Прежде всего Курта ни капли не заботило, что его самокаты валяются повсюду и что он своей частной бизнес-моделью захламляет общественное пространство.

– А если никто не захочет взять припаркованный самокат в том месте, куда его привез последний клиент? – осторожно спросил я.

– Тогда мы забираем его. Мы ведь все равно должны это сделать. Чтобы зарядить.

– Это был мой следующий вопрос: кто следит за тем, чтобы самокаты всегда были заряжены?

– Ну мы. Мы ведь знаем через приложение, где они стоят.

– То есть кто-то бежит туда и вечером, перемещаясь климатически нейтрально, относит каждый разрядившийся самокат к розетке?

– Нет. Это делает по ночам наша служба возврата.

– Как она работает?

– Мы едем на фургоне к отдельным самокатам, отвозим их на нашу базу и подключаем к розеткам.

– И что это за фургон? Такой электровэн, как у почтовой службы?

– Это пятнадцать «мерседесов-спринтер».

– С дизельными двигателями?

– Они самые экономичные.

– Значит, каждую ночь пятнадцать дизельных автофургонов доставляют семьсот пятьдесят ваших электросамокатов для зарядки обратно на центральную базу?

– Да. В две смены. В девятнадцать часов фургоны развозят по парковочным пунктам самокаты, зарядившиеся за день, и забирают первые партии разрядившихся. Тогда они, самое позднее до двадцати двух часов, будут подключены к зарядным устройствам. Следующая смена в четыре часа утра привозит заряженные самокаты обратно на парковки и забирает остальные разрядившиеся самокаты, которые потом заряжаются в течение дня. Так что в двадцать два часа и в четыре часа у нас на центральной базе активный трафик. Убийственная логистика, говорю тебе. Но благодаря этому в любое время суток по всему городу всегда достаточно заряженных, углеродно нейтральных самокатов.

– Потому что ваши пятнадцать дизельных автофургонов развозят их дважды за ночь?

– Ты понял систему. Приходи к нам работать!

Курт покровительственно похлопал меня по плечу. Ни я, ни ребенок во мне не почувствовали себя польщенными. Однако у моего внутреннего ребенка возник еще один вопрос, который я с удовольствием передал Курту:

– Хм… Не проще было бы вашим клиентам через приложение заказать один из пятнадцати фургонов? Прямо на нем и поехали бы, куда захотят.

Я не совсем понял, Курт взглянул вопросительно или всего лишь тупо. Поэтому я конкретизировал вопрос:

– Я имею в виду, если пятнадцать автофургонов все равно два раза в день катаются туда-сюда с самокатами, то они ведь могли бы сразу брать с собой и клиентов?

– А? И что это даст?

– Вы бы смогли сэкономить на всех расходах с самокатами, а ваши клиенты добирались бы до места назначения гораздо безопаснее и за те же деньги. И количество углекислого газа было бы меньше, потому что не пришлось бы сначала эти самокаты производить.

– Но это не наша бизнес-модель. Ведь мы сдаем в аренду самокаты.

– Ну да, ради экологической устойчивости. Правильно.

На короткий момент воцарилось молчание, пока Курт жевал свой бразильский стейк, донор которого еще несколько дней назад пасся там, где несколько месяцев назад был вырублен экологически устойчивый тропический лес – ради быстрого разведения крупного рогатого скота.

– Значит, ты зарабатываешь деньги тем, что пытаешься предотвратить климатическую катастрофу, – сказал я, примирительно скругляя разговор.

– Нет. Я зарабатываю свои деньги на климатической катастрофе. – Он поднял свой бокал, предлагая мне присоединиться.

К счастью, мой бокал был пуст. Изменения климата как бизнес-модель. По крайней мере, в этом пункте он был честен.

Несмотря на его спортивный прикид, еда и вино, похоже, нарушили тепловой баланс в организме Курта. Он снял пиджак и повесил его позади себя на спинку стула. Его дорогая дизайнерская футболка была не только слишком тесна на животе, но и слишком коротка в рукавах. И моему взору открылось кое-что интересное. На его дряблом правом плече красовалась татуировка, какие накалывают себе на Майорке люди, проигравшие пари, будучи пьяными в стельку. Ярко-красное сердце с черным кантом. Вокруг сердце – лента. На ней одно слово – «Анна». Если Анна была юношеским грехом Курта по обоюдному согласию, то эта Анна определенно совершила гораздо бо`льшую ошибку.

Курт говорил без остановки, но о его предполагаемой правовой проблеме речь пока не зашла. Поэтому за десертом я направил разговор в нужное русло, чтобы узнать истинную причину, по которой я здесь.

– Лаура сказала, у тебя какая-то юридическая проблема?

– Верно. У меня проблема с моим арендодателем.

Курт достал из внутреннего кармана пиджака несколько документов в прозрачном файле.

– Что за проблема? – спросил я.

– Нам, естественно, требуется довольно много электроэнергии для зарядки аккумуляторов. Электропроводку в нашем центральном офисе я уже модернизировал за свой счет. Но этого недостаточно. Надо еще раз вызвать электрика и принципиально переустановить всю кабельную систему в доме. Пожарная безопасность и все такое. Согласно договору я могу и это тоже сделать за свой счет, когда захочу.

– И в чем проблема?

– Мне не подобраться к основному кабелю. Он в подвале. За толстой стальной дверью. И ключ имеется только у хозяина дома.

Я был несколько раздражен. Все-таки я адвокат. А не слесарь в мастерской по изготовлению ключей.

– Тогда пусть хозяин дома откроет дверь. – Таков был мой бесплатный совет на этой первичной консультации.

– В этом-то и проблема. С хозяином не связаться уже несколько месяцев.

– А домоуправления нет?

– А как же, есть – но они тоже не могут связаться с хозяином.

– И кто же хозяин?

Курт протянул мне копию договора аренды. Имя арендодателя было отпечатано жирным шрифтом на первой странице.

– Я не знаю его лично. Какой-то русский предприниматель, и он уже шесть месяцев как сквозь землю…

Мне не надо было дослушивать. Я знал арендодателя. Он жил в моем подвале. Это был Борис.

32. Диалог

Способность общаться со своим внутренним ребенком – это подарок. Начиная с этого момента вам больше не нужны сомнение в себе, самоупреки, разговоры с самим собой. Теперь все это вы можете уладить в дружеском диалоге с вашим внутренним ребенком.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Курт знал Бориса. Это мне нужно было еще переварить. Хотя, вообще-то, он его не знал. Вроде бы он его никогда не видел. Но при этом его крестник Макс чисто случайно никем не замеченный, услышал Бориса в подвале. И с тех пор рассказывал о Губном монстре. Нет, это не могло быть случайностью.

«Вряд ли это случайность. Самокатный пижон играет с нами в игры», – тут же объявился мой внутренний ребенок.

«Но зачем? Это ведь не имеет никакого смысла. Зачем этой воплощенной климатической катастрофе нас шантажировать? А потом еще вдобавок встречаться со мной?» – спросил я и себя, и его.

«По той же причине, по которой он, не имея ни стыда ни совести, строит бизнес-модель на климатической катастрофе. Потому что он наглый и уверен, что все может», – высказался мой внутренний ребенок.

Или у него есть внутренний ребенок, о котором он ничего не знает, но который внушил ему, что он все может. Однако я был не психологом, а адвокатом. Поэтому попытался подойти к этому вопросу юридически.

– И что я, как адвокат, могу для тебя сделать? – спросил я Курта. – Я тоже не знаю, где пребывает твой арендодатель.

– Не лучше ли будет подключить полицию, раз мой арендодатель исчез? – несколько по-ханжески спросил Курт.

– Зависит от того, чего ты хочешь добиться, – ответил я с непроницаемой миной.

Мы говорим о двери в подвал с электрооборудованием или о шантаже?

– Я подумал, ты можешь потребовать от арендодателя открыть подвал в какой-нибудь срок, иначе… подашь на него в суд. Ну, не знаю. Что там делают адвокаты в таких случаях?

– Хорошо. Допустим, мы подадим на него в суд, тогда самое раннее через девять месяцев у тебя будет судебное постановление, которое даст тебе право изготовить дубликат ключа и открыть дверь. Это как-то поможет решить проблему, учитывая, что новая кабельная система нужна тебе в ближайшее время?

– Скажу так: если за эти девять месяцев хата сгорит из-за того, что полетит какой-нибудь предохранитель, я буду избавлен от всех финансовых забот.

Я в недоумении посмотрел на Курта и тут же получил от него хвастливое объяснение:

– Я так хорошо застрахован, что сгоревший бизнес для меня даже прибыльнее, чем процветающий. Но так ли уж обязательно тратить девять месяцев, чтобы навязать арендодателю мою волю? Хотя что мне еще остается?

– Если сумеешь обосновать срочность всего этого, мы быстрее получим предварительное судебное решение. Тогда это займет максимум недели две-три.

– Еще быстрее никак?

– Возьми стамеску и взломай дверь. Называется самопомощь.

– Ты хоть представляешь, как это тяжело – взломать железную дверь в подвал? – спросил Курт почти наивным тоном.

– Нет, а ты? – спросил я в ответ, почти провоцируя его.

Курт пропустил мой вопрос мимо ушей:

– Если это твой юридический совет, то я охотно ему последую.

Мы оба ходим вокруг да около или это всего лишь глупое совпадение? Возможно, я просто хотел, чтобы у меня был хоть какой-то подозреваемый. Курт по совпадению состоял в неких деловых отношениях с Борисом. И Макс просто выдумал Губного монстра. И ничего более.

Ах да, еще Курт мог раздобыть наркотическое вещество для Бориса через свою сестру.

Но при этом у меня не было ответов на многие более существенные вопросы: какой личный интерес мог иметь Курт к голове Бориса? И зачем ему нужно было вдобавок сближаться со мной?

Все же у нас с Сашей оставалось еще целых три дня, чтобы все выяснить.

Пока я мог сказать одно: Курт был мне глубоко антипатичен. Я уже собирался заканчивать нашу трапезу.

– Ты все-таки подумай, должен ли я подавать в суд на твоего арендодателя, и просто сообщи мне. А обед в любом случае был очень вкусный. Спасибо, что пригласил.

«Ты хочешь еще раз увидеть этого типа?» – возмутился мой внутренний ребенок.

«Держи друзей близко, а врагов еще ближе», – ответил я.

«Ах, цитата из „Крестного отца“».

Я мог разыгрывать что угодно перед всем миром, но только не перед моим внутренним ребенком.

Мы еще выпили по эспрессо, и Курт оплатил счет. Предложение подбросить меня обратно к детскому саду я, поблагодарив, отклонил. Я был рад расстаться с этим типом как можно скорее и поехал домой на общественном транспорте.

По дороге я попытался дозвониться до Саши, чтобы рассказать ему про Курта. Саша не ответил.

Я попробовал еще раз позвонить Катарине. Она должна была забрать Эмили из детского сада. Иногда Эмили желала перед уходом домой ненадолго зайти ко мне, в квартиру или контору. Конечно, мы с Катариной не стали бы ссориться перед дочкой. Но я бы предпочел заранее устранить также и невербальную напряженность между нами.

Вопреки моим ожиданиям, Катарина ответила после трех гудков.

– Катарина, – осторожно начал я, – я бы хотел объяснить тебе то, что ты увидела на зеркале в моем туалете.

– Ты не должен ничего объяснять, – возразила она.

Я не совсем понял, было это сказано в позитивном ключе или в негативном.

– Но нам надо хоть раз спокойно обсудить это. И не в дверях, – попытался я развить наш диалог.

Если смотреть безоценочно, то последовавшее в ответ молчание было, по крайней мере, позитивнее, чем если бы Катарина вообще не взяла трубку или снова бросила бы ее.

– Катарина?

– Да. Ты прав. Давай поговорим.

– Когда ты заберешь Эмили сегодня?

– Я… немного устала после первого рабочего дня. Сегодня хочу просто забрать Эмили и поехать сразу домой. Но завтра вечером я могу подъехать на полчаса пораньше. Где-то в половине четвертого, пойдет?

– Хорошо, так и поступим. А… как твой первый рабочий день?

– В целом очень хорошо. Приятно снова чувствовать себя человеком, а не только матерью.

– Есть разница?

– А кто у нас в родительском комитете вместе с пятью матерями?

– Туше́.

Едва я закончил разговор, как мой мобильный снова зазвонил. Но эта была не Катарина – высветился незнакомый номер.

– Бьорн Димель.

– Ну и как, плохо было? – спросила Лаура.

«Одно хуже другого! – закричал мой внутренний ребенок. – И надпись на зеркале, и этот брат».

– Что конкретно ты имеешь в виду? Надпись твоей губной помадой на зеркале или обед с твоим братом?

– Что такого плохого в надписи? Меня замучила совесть, что я повесила тебе на шею своего брата, и я просто хотела сказать, что и без брата с удовольствием осталась бы у тебя подольше.

Звучало очень мило.

– Я бы тоже наверняка порадовался этой надписи, если бы прочел ее раньше моей жены.

Короткое, честное, смущенное молчание на том конце провода. Это было интересно – как разные женщины используют молчание в общении. А потом:

– Мне очень жаль. Я как-то не подумала, что кто-то еще, кроме тебя… Должно было получиться классно. Извини, правда. Надеюсь, у тебя не возникло неприятностей?

– Ну да, зеркало можно и новое купить. А вот с семью годами несчастий[39] придется что-то делать.

– Могу я как-то загладить вину?

Неприятности за неслучившуюся измену на меня уже свалились. Так, может, меня еще ждут недополученные радости?

«Убей своего брата и вернись в Баварию». – Мой внутренний ребенок явно придерживался другого мнения.

– Может, нам поговорить об этом наедине в спокойной обстановке?

Лаура, к счастью, не уловила ничего из моего внутреннего диспута.

– С большим удовольствием. Как насчет завтрашнего вечера? Я свободна. Курт приглядит за Максом.

Наверно, мне стоило сначала все прояснить с Катариной, прежде чем договариваться о следующем свидании.

– Я пока не знаю, получится ли. Позвоню тебе завтра после обеда, идет?

– Звучит неплохо. И мне действительно очень жаль, что так получилось с зеркалом. Это было как-то по-ребячески.

По-детски, чуть не поправил я. Но тут я был не совсем уверен.

33. Скрытность

Открытие в себе и освобождение внутреннего ребенка – это ваш самый глубинный интимный опыт. Позитивные изменения, происходящие в вашей жизни вследствие этого опыта, вскоре заметят другие люди и начнут вас расспрашивать. Отвечайте по возможности расплывчато и не раздражайте ближних слишком большим количеством деталей. Вам будет довольно трудно говорить о вашем внутреннем ребенке с кем-то, кто незнаком с лежащими в основе принципами.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Около трех часов дня я подошел к своему дому. У входа в детский сад стоял Петер Эгманн с сыном на руках, и он опять припарковался вторым рядом.

– Привет, Петер, – поздоровался я. – Тебе мало было штрафа сегодня утром?

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

«От одного типа, который меня шантажирует и собирается рассказать тебе, что я держу Бориса в заточении, если не отрежу Борису ухо» – таким был бы содержательно правильный, но тактически неумный ответ.

– Я тут живу, так что кое-что невольно видишь, – увильнул я, сглаживая свое опрометчивое замечание.

Петер не стал заострять на этом внимание:

– Как хорошо, что есть еще люди, которые могут позволить себе торчать в окне и играть в шпионов.

– Своего рода «Инстаграм», – улыбнулся я. – Есть что-то новое о взломе детского сада?

– Напрямую ничего. Вот только вчера ночью муниципальные уборщики в парке нашли связанными шесть парней с детской площадки, которых ты подозревал. Забавная история.

– Что в ней забавного?

– Ну, не считая того, что они лежали там как аккуратно перевязанная посылка, эти господа утверждают, что, вообще-то, их было восемь.

– Зачем кому-то понадобилось утаскивать из парка двух отморозков?

– Может, по той же причине, по которой он связал шестерых? – Петер испытующе посмотрел на меня.

Я выдержал его взгляд с совершенно наивным видом:

– И?

– А, забудь, – отмахнулся Петер. – Но раз уж я тебя встретил… У тебя не найдется полчаса времени завтра в первой половине дня? Есть кое-какие вопросы.

– Из-за этих типов?

– Нет, объясню потом в спокойной обстановке. Сейчас мне надо уже…

– Конечно. Поднимись ко мне завтра, когда приведешь сына.

– Так и сделаю. Впрочем, это чистая формальность…

У меня закралось нехорошее подозрение. Разводы, скрининг на рак кишечника и смертные казни – это тоже чистые формальности.

Дома я заново просмотрел документы Бориса – как его адвокат, большую их часть я держал у себя, – чтобы обнаружить другие возможные связи между ним и Куртом. Но ничего не обнаружил. Курт фигурировал только в договоре аренды коммерческой недвижимости своей компании по прокату электросамокатов.

В любом случае я должен был рассказать Саше об этой связи. Детский сад к этому времени уже закрылся. Я позвонил Саше:

– Можешь меня выслушать хоть вполуха?

– Если честно, даже четырьмя целыми.

– Ты о чем?

– Ну… Только что звонил Вальтер. План по взаимному отрезанию ушей пошел немного наперекосяк.

– Насколько немного?

– Наверно, нам надо самим посмотреть.

Резиденция фирмы Вальтера располагалась в неприметном здании неизвестного назначения на окраине города, примерно в двадцати минутах езды от детского сада. Мы с Сашей отправились туда на моем «дефендере». За нами следовали телохранители. По дороге я рассказал Саше об обеде с Куртом. Так же как и я, Саша не знал, зачем Курту заставлять нас увечить Бориса. В любом случае было непонятно, в чем причина ненависти Курта к нам или к Борису.

Вальтер лично встретил нас в подземном гараже. Выглядел он слегка озадаченным.

– Парни, я не понимаю, зачем мы на самом деле повязали этих мальчиков в парке. Мне-то без разницы – мои люди просто повеселились, наводя порядок. И я понятия не имею, случаен ли тот факт, что двое из этих лузеров с детской площадки – из семьи Хольгерсон. И мне без разницы, потому что эти типы в комнате для допросов – довольно-таки мерзкие придурки. Еще меньше я понимаю, почему одному из них надо отрезать ухо. Правда, мне и это без разницы, потому что подход к решению данной проблемы я счел очень креативным. Заставить типов, которые околачивались с наркотой на детской площадке, употребить их же дурь – это прямо-таки освежает.

Мой внутренний ребенок радовался такой оценке его подхода к решению проблемы. И отношению Вальтера к наркотикам на детских площадках.

– Во всяком случае, когда речь идет о чужих дилерах, а детская площадка на нашей территории, – очень по-деловому продолжил Вальтер, отчасти утратив симпатию к себе, только что зародившуюся у моего внутреннего ребенка.

– Только вот, к сожалению… – заключил Вальтер, – и поэтому я хотел, чтобы вы заехали лично, – к сожалению, эта задумка с потреблением собственной наркоты сработала не совсем так, как мы ожидали.

Что бы и как бы там ни сработало, один момент Вальтер мне своей речью уже прояснил: он был тот еще хитрец. Как и все офицеры драгановского клана. По крайней мере, те, что еще были живы. Я осознал, что нам следует как можно скорее сказать ему, чтобы он отозвал телохранителей. И притом до того, как сотрудники Вальтера смогут, основываясь на собственных наблюдениях, ответить на его законные критические вопросы по поводу смысла всего этого действа.

Впрочем, здесь и сейчас я не ставил себе задачу за несколько минут приобщить Вальтера к тому, что я узнал за несколько недель работы с моим внутренним ребенком.

Вместо этого я попытался осознанно отнестись к заботам Вальтера и с полным пониманием разделить их.

– Вальтер, я благодарен тебе и твоим ребятам за нашу охрану в эти два дня. Я точно так же, как и ты, удивлен результатами. Если бы это не было распоряжением Драгана, я бы тоже усомнился по каждому отдельному пункту. Но Драган видит в Хольгерсонах угрозу. И он хочет ответить на нее своей угрозой. Путем отрезания уха. Чтобы поставить Хольгерсонов на место. Ты ведь знаешь Драгана, и тебе известно, каким он может быть жестоким. Чем быстрее Хольгерсоны поймут, что они должны отыграть назад, тем быстрее мы покончим с этим вопросом. Так что это дело с ухом служит исключительно для того, чтобы избежать эскалации насилия. Так считает Драган.

Еще полгода назад Драган, с его иррациональным поведением и склонностью к эскалации насилия, игнорировал желания моего внутреннего ребенка. Как я понял с тех пор, он был уничтожен в том числе и из-за этого. Мною. Не прошло и шести месяцев, как его поведение и взгляды радикально изменились – таким образом, чтобы послужить предлогом и оправданием для действий моего внутреннего ребенка. Характер человека может очень даже измениться после смерти. Что в данном случае играло мне на руку.

– Но, – продолжал я, – мы ведь собрались здесь определенно не для того, чтобы обсуждать смысл распоряжений Драгана. Как мы знаем, это пустое. Итак, что пошло не так в нашем плане?

– Идемте со мной.

Вальтер повел нас через пожарный выход в подвальный этаж своего главного офиса. Двое охранников остались в подземном гараже. В конце прохода располагалось звукоизолированное помещение для допросов. Перед ним была комната наблюдения с односторонним зеркальным стеклом. Нас привели в эту комнату, там стояли еще два сотрудника охранной фирмы. Вместе с ними мы посмотрели через большое окно размером два на три метра в так называемую переговорную.

В центре помещения стоял прямоугольный стол, за которым могли бы с удобством пообедать четыре персоны. Но за столом сидели только две персоны. Каждый на своем торце стола. «Сидели» – не совсем верное описание. Действительно, задницами они сидели на стульях и как бы что-то ели. Правда, не ртом. У того и другого торс лежал на столешнице. Предплечья были зафиксированы на столе скотчем. Торсы тоже. И головы были зафиксированы на столешнице клейкой лентой – так, что одна щека касалась стола, а нос как бы неподвижно завис в воздухе всего в паре сантиметров от поверхности.

Рты у них тоже были заклеены. На столе рядом с каждым носом лежали пластмассовые прищепки для белья.

У того и у другого на верхней губе, точнее, на клейкой ленте виднелись отчетливые следы белого порошка. Маленькие горки этого порошка были насыпаны под носом. Оба парня не шевелились. У того, что слева, был однозначно припухший глаз. У того, что справа, – вроде бы разбитая нижняя губа.

Впрочем, главное сходство между ними нельзя было не заметить: оба были мертвы.

Опять два покойника.

И все потому, что я повелся на идею моего внутреннего ребенка.

На какие-то минуты мои мозг и сердце утратили согласованность между собой. В то время как сердце разогналось, будто на холостом ходу, и исступленно колотилось, мозг был абсолютно спокоен. Я попытался не впадать в панику из-за двух новых трупов, а разглядеть в этой ситуации что-нибудь позитивное.

Эти два Хольгерсона больше ничего никому не расскажут.

Мне не придется больше ломать голову, как поступить с ними в будущем.

Эти два Хольгерсона не окажут сопротивления, когда дело дойдет до отрезания уха.

Вальтер никогда не узнает, что эти два господина лишь по чистой случайности оказались в парке возле моего дома.

В общем, позитивного было довольно много. Неистовое сердцебиение у меня замедлилось до нормального ритма.

Пока эти мысли проносились в голове, я молча и с непроницаемым лицом смотрел через стекло. Саша первым нарушил тишину.

– Славная картина, – обратился он к Вальтеру и обоим его сотрудникам.

– Я не искусствовед, – высказался я, – но, может, кто-нибудь из вас объяснит мне общую композицию?

Чего не знали ни Саша, ни я, так это того, что и в фирме Вальтера трудились не по своей специальности люди с законченным университетским образованием. Один из этих двоих сотрудников действительно изучал историю искусств и, согласно моему желанию, взялся интерпретировать сцену в комнате за стеклом.

– Давайте я попробую поместить этот моментальный снимок в исторический контекст. За десять минут до представленной здесь инсталляции мы – в соответствии с вашими пожеланиями – передали обоим главным персонажам в этой комнате по одному грамму кокаина, упакованного в два маленьких целлофановых пакетика. В ответ на нашу просьбу употребить кокаин сначала ничего не произошло.

«Вот черт, я представлял себе это иначе», – разочарованно подумал мой внутренний ребенок.

– Мы выждали пять минут. Вежливое предложение с нашей стороны не привело к активизации потребительского поведения. А только к опухшему глазу у одного и разбитой губе у другого.

Вообще-то, я не хотел ничего слышать об этих проблемах, я только хотел узнать, почему два приклеенных к столу господина представляли собой вариант решения.

Слегка нервничая, я спросил работающего не по специальности искусствоведа:

– А потом?

– Поскольку Саша заранее предупредил, что именно в вопросе потребления кокаина от нас, в случае затруднений, ожидается креативное решение, мы немного занялись искусством.

Я вновь посмотрел через стекло на это деструктивное произведение искусства. И вот наконец, после вступительного слова, последовала собственно интерпретация:

– В правой и левой половинах картины вы видите зеркальные, одинаковые по содержанию результаты нашего творчества. Так что будет вполне достаточно сосредоточиться на левой половине в качестве примера. Поскольку мы не хотели применять дополнительного внешнего насилия, чтобы подтолкнуть этого господина к потреблению наркотика, то зафиксировали его голову на столе так, чтобы он сам неизбежно вдохнул лежащий на столе кокаин. Для надежности мы положили перед ним сразу три грамма.

– А для чего рот заклеен? – поинтересовался я.

– Это лучше вписывалось в общую картину – сначала полностью перекрыть этому господину доступ воздуха. Рот заклеен, на носу прищепка. Когда вы через минуту снимаете прищепку, нос автоматически и подчистую всасывает то, что лежит в непосредственной близости. Эффективнее, чем настольный пылесос «Дайсон».

– Я нахожу, что это так себе идея, – сказал Саша, глядя на бельевые прищепки.

– Что именно? – осведомился художественно одаренный сотрудник, который, вообще-то, ждал похвалы за свое занимательное объяснение.

– То, что вы использовали пластмассовые прищепки. Пластик замусоривает наши моря. Существуют ведь и деревянные.

– Каким образом именно эти две прищепки могут попасть в какое-нибудь море? – поинтересовался я.

– Не знаю, но в группе «Немо» как раз сейчас много говорят об охране окружающей среды, я слышал краем уха.

– Про это я хотел бы с тобой поговорить… – начал я, но меня остановил Вальтер.

– Вы меня, пожалуйста, извините, – вмешался он, – но истинная проблема – это не материал, из которого сделаны прищепки. Истинная проблема в том, что наш план сработал. По крайней мере, первая его часть. Каждый из этих двоих втянул две полные ноздри кокса. Но к сожалению, после этого оба временно впали в кому.

– Это я уже понял, – ответил Саша. – Но данная проблема слишком сложна для меня. Поэтому я предпочитаю от нее уклониться и вести дискуссию о пластмассовых прищепках.

– Что значит «временно впали в кому»? – спросил я вдогонку.

– Это значит, что хотя они и отключились вскоре после употребления кокаина, но еще некоторое время жизненные функции у них сохранялись. Сейчас уже нет. Потому и временная кома. Сейчас-то все уже кончено. С обоими.

– Проблема была в качестве или количестве? – спросил я, чтобы тоже несколько отвлечься.

– Без понятия, – ответил Вальтер. – Но думаю, этим можно объяснить, почему Хольгерсоны не хотели потреблять свою собственную наркоту. Потому что они знали, что она – дерьмо. В малых количествах это не так уж опасно. Но три грамма, наверно, уже смертельная доза.

«Вот черт. Это значит, нам придется самим отрезать у них ухо», – проворчал мой внутренний ребенок.

«Это значит, что из-за твоей распрекрасной идеи мы сейчас имеем на своей шее два трупа, которые нам придется как-то устранить», – проворчал я.

«Если речь идет лишь об устранении трупов, то у меня найдется одна идея».

«Пожалуйста, не надо», – пробормотал я.

Однако идея, которую мой внутренний ребенок презентовал мне как блестящую, и в самом деле была не такой уж глупой. Во всяком случае, она возбудила во мне достаточно любопытства, чтобы я тут же осведомился у Вальтера насчет ее практического воплощения.

– Как защищены мобильники этих двоих? – спросил я, прервав слегка затянувшееся молчание.

Ответ на этот вопрос меня полностью удовлетворил.

34. Энергия

Не тратьте собственную энергию, чтобы бороться с какой-то проблемой. Используйте для этого энергию самой проблемы. Вместо того чтобы забаррикадироваться, откройте свою дверь. И пусть эта проблема сама с разбегу ударится головой о ближайшую стену.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

На обратном пути домой у меня наконец появилось время обсудить с Сашей предстоящее заседание родительского совета. Я вел машину. Саша сидел рядом со мной.

Нашу личную охрану я отменил. Люди Вальтера ночью уже достаточно для нас сделали. Даже на взгляд Вальтера, опасность от Хольгерсонов была минимальной.

Саша держал в руке контейнер. На нем красовался единорог. В контейнере лежало ухо. В стерильных условиях.

Кем бы ни был шантажист, его ультиматум с ухом мы сумеем выполнить. Пусть и не с ухом Бориса.

– Это же контейнер из детсада? – спросил я, бросив взгляд на пластиковую емкость.

– Нет. Это мой, мне просто нравятся единороги, мне лично. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что вчера у меня был разговор с дамами из комитета.

– Точно. Расскажи! Кто из этих родителей «ручная граната»?

– Вообще-то, никого. По сути, все очень милые. И речь шла не столько даже о детях. В основном о климате.

– Не собираешься же ты утверждать, что климат не имеет никакого отношения к нашим детям?

Нет. Этого я не собирался утверждать. Я собирался всего лишь сообщить, с какими требованиями мы можем столкнуться послезавтра.

– Значит, так, все началось с дискуссии о запрете фруктового пюре в группе «Немо», потому что иначе мир погибнет. И в этом будут виноваты дети. Ты об этом что-нибудь знаешь?

– Ничего конкретного. Там сейчас работает эта идейная практикантка. Просто поговори с ней, если тебе что-то не нравится.

Очень практичный подход, который я и так уже хотел применить. При этом актуальный запрет фруктового пюре здесь и сейчас волновал меня больше, чем конец света через четыре миллиарда лет. Я перешел к более трудным темам.

– Кроме того, в родительских кругах теперь высказывается пожелание, чтобы мы полностью отказались от пластика в детском саду.

Саша принял это спокойно:

– Хорошая идея. Но я не знаю, действительно ли все родители хотят, чтобы мы каждый день ходили с детьми голышом играть в лес.

– Зачем вам это делать?

– По-другому свободный от пластика детский сад не получится.

Это было убедительно.

– По крайней мере, тогда исполнилось бы и следующее желание родителей – климатически нейтральный детский сад.

Саша кивнул:

– Климатически нейтральными мы могли бы стать, если бы вообще не ходили в лес по причине того, что нас не существует.

Тоже подход, который помог мне продолжить.

– Хорошо, если бы нас вообще не существовало, можно было бы отмахнуться и от третьего желания, которое беспокоит меня больше всего. Родительский комитет хотел бы осмотреть отопительную систему в подвале, чтобы мы представляли себе, что за углеродная центрифуга на самом деле отапливает детский сад.

– Отопительную установку, за которой живет Борис?

– Именно.

– Прежде чем толпа детсадовских мамочек обнаружит, что углеродная опасность отопительной системы – наименьшая наша проблема в подвале, лучше уж нам самим выдрать оттуда всю установку и подарить им.

Что-то во мне кликнуло. Господин Брайтнер на тренинге по осознанности рассказывал о таком подходе: не бороться с проблемой, а «приветить» ее. И пусть эта проблема отрабатывается на своей собственной энергии. А что, если все желания мамочек из родительского комитета – запрет на пластик, климатическая нейтральность, групповые детсадовские фотографии с поддержанием прав личности – воплотить в жизнь во всей их полноте таким образом, чтобы в результате проблема возникла бы у мамочек из-за осуществления этих желаний? А не у нас из-за стремления их избежать.

У моего внутреннего ребенка спонтанно родилось несколько идей на этот счет, которыми я, тоже спонтанно, поделился с Сашей.

Саша был, мягко выражаясь, в восторге. За остаток пути мы вчерне набросали сценарий послезавтрашнего заседания детсадовского совета. Саша пообещал проработать наши задумки.

Идеи моего внутреннего ребенка становились все более зрелыми. На этот раз они не только казались многообещающими, но и не подразумевали никакого насилия.

35. Авторитет

У вашего внутреннего ребенка есть к вам одно истинно детское требование. Он жаждет найти в вас защиту и авторитет, жаждет доверять вам.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

На следующее утро я встал уже в шесть часов. Дел было полно. Комиссар Петер Эгманн собирался о чем-то со мной поговорить. Но еще до этого мы с Сашей должны были удовлетворить требования шантажиста. Мы должны были, в соответствии с его желанием, сфотографировать ухо. Со всех сторон. И потом завернуть его в титульную страницу сегодняшней бульварной газеты. И положить на стену парка.

С Сашей мы договорились, что во время своей пробежки он раздобудет газету и булочки. Будучи приверженцем правильного баланса между работой и личной жизнью, я предложил обставить это дельце с ухом как деловой завтрак. Мне нужно было только накрыть стол.

Поэтому сначала я расчистил обеденный стол. Взял книгу о внутреннем желанном ребенке, положил ее обратно в бумажный конверт со статьей о золотом младенце и отнес в спальню.

Извинительное письмо моему внутреннему ребенку уже не лежало там, где я оставил его вчера утром, но ни в тот момент, ни после, когда я накрывал на стол, это не привлекло моего внимания.

Для того чтобы одновременно фотографировать отрезанное ухо со всех сторон и при этом поглощать завтрак, требуются некоторые навыки и крепкий желудок. У нас с Сашей таких навыков не имелось. Я то и дело непроизвольно сравнивал отрезанное ухо с мортаделлой на колбасной тарелке и с твердым сыром на сырной. Почему-то ухо напоминало и то и другое. Сморщенное, глянцевое, лоснящееся.

В одной руке держать это ухо перед камерой, а в другой – медовую булочку… Нет, это было просто невозможно. Скверное занятие не становится приятнее, если при этом вы едите булочку. Так что мы довольно быстро прекратили попытки позавтракать и полностью сосредоточились на работе.

Когда ухо было снято со всех сторон, Саша загрузил фотографии на компьютер и отправил их на электронный адрес шантажиста, без комментариев. Разумеется, этот деловой завтрак отнюдь не насытил наши желудки, как и не утолил наше любопытство. Наоборот.

– Какой в этом смысл – отправлять фотографии уха кому-то, кто и так заберет его себе? – спросил Саша.

– Смысла никакого, если этот тип и правда заберет ухо.

– Ты думаешь, шантажисту оно вовсе не нужно?

– Шантажист совершил бы вопиющую глупость, если бы действительно взял ухо со стены. Это слишком рискованно. Все, что он хочет, – это чтобы мы отрезали Борису ухо. А чтобы мы положили его на стену – это уже чисто ради унижения.

– Ты думаешь, мы марионетки какого-то шута горохового? Потрясное чувство. Но все равно мы должны присматривать за этим ухом.

Люди Вальтера были отозваны еще вчера. Поэтому они не могли наблюдать за тем, как шантажист водит нас за нос. Острой опасности для нашей жизни не было. А для наблюдения за анонимным шантажистом вполне подходила современная техника из домашнего обихода. Я прикрепил свою камеру «Sport-GoPro» к стеклу балконного окна и направил ее на ограду парка.

Саша завернул ухо в титульную страницу газеты, надел беговые кроссовки и спустился на улицу. Было еще только без двадцати семь.

В лучшем HD-качестве моя камера засняла, как Саша положил на стену маленький газетный сверток. Как в течение получаса ничего не происходило. И как в 7:15 мимо пробежала кошка, развернула сверток и прихватила ухо с собой.

Таким образом, тема уха была исчерпана. Так я подумал.

Петер Эгманн привел своего сына в детский сад в четверть девятого, как обычно. В двадцать минут девятого он позвонил в дверь моей квартиры. Я открыл.

– Заходи. Кофе? – приветствовал я его.

Мы с Петером вместе учились на юридическом. Однако с тех пор наши жизни пошли в очень разных направлениях. Его занесло в полицию. Меня – в свободное предпринимательство. Он боролся с преступниками, а я их представлял. Он был счастливо женат. Я несчастливо расстался с женой.

– Эспрессо, с удовольствием. – Петер последовал за мной на кухню и заметил пятно на стене. – Кофемашина взорвалась?

– Взорвалась? Да. Кофемашина? Нет. Это аргументы Катарины в одной излишней дискуссии.

– Как хорошо, что хотя бы машины контролируют свои эмоции.

– Искусственный интеллект. Кофемашина умеет выпустить пар до того, как лопнет.

Я протянул Петеру его эспрессо и вставил капсулу из недавно купленной большой упаковки, чтобы и себе приготовить кофе.

– Слава изобретателю предохранительных клапанов.

Петер взял чашку и подождал, пока я возьму свою.

Я не долго ходил вокруг да около:

– Ты сказал, что хочешь обсудить со мной что-то, не имеющее отношения ни к детскому саду, ни к типам из парка?

– Да. Думаю, это чистая формальность. Правда, со вчерашнего дня все-таки появилась пара дополнительных вопросов по поводу этого паркового дела.

Я насторожился:

– Что такое?

– Ну, просто нет никакого смысла в том, что кто-то напал на восьмерых парней, шестерых из них оставил лежать связанными без каких-либо комментариев, а двоих похитил. Разве только… – Петер запнулся.

– Разве только что?

– Разве только за этим кроется что-то личное.

– И чем я могу тебе тут помочь?

Петер пожал плечами:

– Вроде как за последние шесть месяцев от тебя поступило двенадцать зарегистрированных звонков в полицию и восемнадцать – в службу общественного порядка по поводу шума в парке.

– И это как минимум только те звонки, которые кто-то принял. Количество звонков, на которые служба общественного порядка вообще не ответила, значительно больше.

Петер кивнул:

– Такое количество звонков как минимум вызвало подозрение, что ты имеешь какое-то отношение к тем парням в парке.

– Мне это видится иначе. Такое количество моих звонков говорит о том, что я не придаю значения тому, есть у меня отношения с этими людьми или нет. Поэтому-то я и обращался неоднократно к властям. – Чтобы Петер не заметил моих осознанных успокоительных вдохов-выдохов, я преспокойно глотнул эспрессо. – И тот факт, что все мои звонки регистрировались, но эти идиоты все равно каждый вечер развлекались в парке, говорит не против меня, а против органов власти.

Почему-то я вдруг почувствовал себя прямо-таки игнорируемым внутренним ребенком правового государства. Как бы громко я ни взывал о помощи, меня просто не слышали.

– Почему это? – осведомился Петер.

– Если бы на первый звонок отреагировали адекватно, я мог бы сэкономить на всех остальных.

– Но твои звонки все-таки регистрировались.

– Верно. И если бы вместо анкетных данных того, кто звонит, хотя бы один-единственный раз были установлены анкетные данные тех, из-за кого он звонит, то сейчас в системе было бы несравненно меньше звонков от меня.

– Согласно полицейской статистике, количество административных нарушений в этом квартале существенно не увеличилось. – Петер попробовал защитить себя и других госслужащих.

– Желание иметь хорошую статистику вполне объясняет, почему на каждый второй звонок вообще никто не отвечает. К сожалению, типы в парке, как правило, не очень сильны в математике и, вероятно, именно поэтому не придерживаются статистики. Но я, как и ты, надеюсь, что вы очень быстро разыщете тех ребят, что связали этих отморозков…

– Как хорошо, что тут наши мнения совпадают.

– …и тогда я смогу поставить тем ребятам бутылку шампанского. С позавчерашнего вечера здесь царит прямо-таки небесный покой.

«От меня тоже огромное спасибо!» – объявился маленький светловолосый мальчик, который две последние ночи наконец-то спал в тишине. Так же как и я, полностью игнорируя тот факт, что все это было нашей с ним идеей.

– Ну, что касается нарушения тишины, я даже могу тебя понять. Правда, со вчерашнего вечера в этом деле есть маленькая загвоздка, – замялся Петер. Я взглянул на него вопросительно. – Я еще вчера говорил тебе, что были найдены шестеро мужчин, но они утверждают, что в парке их было восемь.

– И в чем проблема?

– Вчера мы смогли идентифицировать двух пропавших, в основном по описанию, которое дали эти шестеро. Это были два члена так называемого семейства Хольгерсон. Мелкая рыбешка. Но все-таки.

– Хольгерсоны? Это которые связаны с исчезнувшей золотой статуей Иисуса, верно?

– Верно. Только с той разницей, что эти двое Хольгерсонов, в отличие от статуи Иисуса, вчера ночью снова всплыли.

Это меня не удивило. Ведь именно так все и запланировал на вчерашнюю ночь мой внутренний ребенок.

– О… И где же?

– Это немного странно… В общем, эти двое сегодня утром, в начале пятого, вдвоем, рука об руку, ехали на электросамокате и на главной автомагистрали были сбиты каким-то автофургоном.

«Я так и знал, что мой план сработает!» – возликовал мой внутренний ребенок. Нельзя было допустить, чтобы Петер услышал его громкое ликование. Мне уже было довольно трудно контролировать свою внутреннюю ухмылку.

– Прошу прощения? Что тут странного? – Я прикинулся дурачком.

– Ну, эти двое были связаны друг с другом красной лентой вокруг бедер.

– Мы живем в свободной стране. Каждый имеет право связывать себя, как он хочет.

Петер глубоко вздохнул:

– В некоторых культурах такая лента на свадьбе считается символом девственности.

– Тогда, может, эти два парня поженились. Гейские свадьбы должны считаться нормальными, а не странными во всех культурах.

– Согласен. Но странно также то, что водитель фургона уверяет, будто незадолго до ДТП его отвлекло какое-то пиротехническое средство на обочине дороги. Якобы там зажгли бенгальский огонь. Дорога перед ним была свободна, утверждает он. Только какой-то пикап в пятидесяти метрах впереди. Ну, он бросил быстрый взгляд в сторону, мол, что это там загорелось, а в следующую секунду переехал этих двух типов с их самокатом. Якобы они появились из ниоткуда.

– На дороге гляди в оба.

– Я вот спрашиваю себя – что эти два парня делали ночью на трассе?

– Петер, полиция ведь обычно довольно толерантна к свадебным кортежам. Или гомосексуалы не имеют право по ночам блокировать улицы из-за любви?

– Ладно. Допустим, я сочту нормальным, если два исчезнувших члена семьи Хольгерсон, едущие в начале пятого утра на электросамокате, – это такой гомосексуальный свадебный кортеж… Но одна вещь все равно не укладывается у меня в голове.

– И какая же?

– Медэксперт говорит, что эти двое к моменту ДТП были мертвы уже как минимум шесть часов. Судя по температуре тела. Кроме того, исследование крови выявило, что оба были под завязку накачаны наркотиком. Причем коксом очень плохого качества.

– Это настораживает.

– Настораживает, что у одного из этих двоих вдобавок отсутствует ухо.

– А это уже и в самом деле абсурд.

– Ты тоже так считаешь? Меня это успокаивает. – Петер явно испытал облегчение, в кои-то веки не услышав от меня ни слова против.

Однако мне пришлось снова его разочаровать:

– Странно то, что ты рассказываешь мне эту историю. Только потому, что я несколько раз попросил штатных сотрудников правопорядка принять меры еще до того, как эти мальчики из парка сотворят какое-нибудь дерьмо. А теперь я как-то ответствен за то, что они действительно сотворили какое-то дерьмо?

– Бьорн, в понедельник кто-то вламывается в детский сад. Ты подозреваешь парней из парка.

– Я их не подозревал. Я только просил, чтобы вы их заподозрили.

– В тот же вечер этих парней усмиряют в парке, а двоих из них похищают.

– По-видимому, нет. Они ведь даже пожениться успели.

– Во вторник оба умирают где-то в течение дня, а потом вечером какой-то фургон переезжает их трупы. Трупы тех парней, из-за которых ты несколько десятков раз на протяжении шести месяцев звонил в органы правопорядка.

– Минус одно ухо.

– Что, прости?

– Ну, фургон переехал явно некомплектные трупы. Одно ухо, наверно, уже отсутствовало.

– Но теперь речь идет о твоих ушах. Ты жаловался на шум из-за этих парней. Теперь они мертвы.

Я с искренним возмущением потряс головой:

– Каким глупцом я должен быть, чтобы сначала позвонить в полицию, а потом совершить самосуд из-за нарушения тишины? Чего ты вообще от меня хочешь?

«Я не глупец! Я по-детски простодушен», – пожаловался мой внутренний ребенок.

«Ты прав, но полиция не видит разницы», – успокоил я его.

– Хорошо, я ведь просто для порядка спрашиваю, заметил ли ты что-то необычное в предпоследнюю ночь, – сказал Петер, и по его тону было понятно, что он хотел бы закрыть эту тему.

– Не считая того, что той ночью царило чудесное спокойствие? Нет, не считая этого, я ничего не заметил.

Я чувствовал себя хорошо! Эта была первая идея моего внутреннего ребенка, которая сработала целиком и полностью. Не существовало никакой связи между мной и семьей Хольгерсон. Я не оставил никаких следов, потому что был вообще непричастен к этому делу. И план моего внутреннего ребенка, в своей столь же избыточной, сколь и наивной непредсказуемости, настолько был чужд какой бы то ни было логике, что Петер и не мог сделать никаких логических выводов.

План моего внутреннего ребенка удался.

Мобильники обоих Хольгерсонов мы вчера вечером без проблем разблокировали сканированием отпечатков пальцев. У одного из этих парней на мобильнике даже имелось приложение «CN-Mobility». Первым делом надо было забронировать один электросамокат для двоих. Вторым – загрузить их вместе с самокатом на платформу пикапа. Благодаря бахвальству Курта я знал, что с раннего утра, примерно с четырех часов, по территории его компании будут курсировать многочисленные автофургоны. И вот люди Вальтера ездили на своем пикапе взад-вперед в том районе, а потом остановились перед одним из фургонов Курта. Кто-то из сотрудников охранной фирмы стоял на обочине и по знаку отвлек внимание водителя фургона вспышкой бенгальского огня. Ребята на пикапе открыли двери и выпустили на свободу двух мертвых Хольгерсонов на самокате. Где потом их трагическим образом переехал фургон Курта. В конечном итоге весь план был маленьким приветом моего внутреннего ребенка Курту с его напыщенной спесью. Должен же кто-то расхлебывать дело с мертвыми Хольгерсонами. Пусть это будет Курт. А не мы.

– А как водитель? – спросил я, ведь о злосчастном водителе речь еще вообще не заходила.

– Какой водитель?

– Ну, парень, который переехал Хольгерсонов. С ним все в порядке?

– Ах, этот. Студент. Ну, он вздохнул с облегчением, когда мы сообщили ему, что те, кого он переехал, уже были мертвы.

– Он ехал в частном порядке?

– Нет. Тут тоже такое совпадение… По ночам он водит этот фургон, чтобы развозить по городу как раз такие электросамокаты, один из которых арендовали обе жертвы. Фирма называется «CN-Mobile» или что-то вроде того.

Нет, не совпадение. Я гордился моим внутренним ребенком.

– Знаю. Самый крупный прокатчик электросамокатов в городе, верно?

– Во всяком случае, шеф этой фирмы кажется самым крупным болваном в городе. Живет он в том же доме, где расположена его компания. Так что мы смогли сразу же информировать его о ДТП. Похоже, его абсолютно не взволновало, что его сотрудник только что переехал двух человек. Только узнав, что у одного трупа отсутствует ухо, он заинтересовался и стал задавать вопросы.

– И о чем же?

– Какое ухо отсутствует. Как будто это имеет какое-то отношение к ДТП.

Черт! Может, план моего внутреннего ребенка сработал не так оптимально, как задумывалось. Я решил поднажать:

– Но вы же удовлетворили его любопытство?

– Да, это было правое ухо.

В случае если шантажистом был Курт, он теперь знал, что в деле фигурирует правое ухо. То есть ухо именно того сорта, что мы сфотографировали. Значит, чтобы заподозрить, что мы предоставили ухо не Бориса, а Хольгерсона, Курт должен был, во-первых, действительно быть шантажистом, а во-вторых, установить, что существует связь между этими двумя Хольгерсонами и мной.

– У этого типа, кстати, крестник ходит в наш детский сад, – добавил Петер.

– С чего ты взял?

– Он упомянул об этом, когда я рассказал, что обоих покойников последний раз видели двадцать четыре часа назад в парке напротив детского сада.

Вот, пожалуйста – теперь Курт узнал о связи между этими Хольгерсонами и мной. Как прекрасно, что полиция становится разговорчивой именно тогда, когда для этого вообще нет оснований.

– А он еще что-нибудь сказал?

– Нет, он заметил, что если у нас есть к нему еще какие-то вопросы, то он сообщит нам номер своего адвоката. С которым он собирается сегодня поговорить на эту тему.

Это может привести к проблемам. Но не должно. В данный момент все было в порядке. Шантажист получил чье-то ухо. Трупы Хольгерсонов были утилизированы. Петеру не за что было зацепиться, чтобы связать меня со всем этим, а Курт имел небольшие неприятности из-за ДТП. Рассуждения о том, был ли Курт шантажистом, связал ли он ухо Хольгерсонов с Борисом и могут ли из-за этого возникнуть неприятности у меня, были бы чистой спекуляцией. Так что, осознанно живя в моменте, я решил пока не беспокоиться из-за визита Петера.

По крайней мере, следующие пятьдесят семь секунд. Поскольку потом Петер заговорил о настоящей причине своего прихода.

36. Прошлое

Если вы последовательно живете настоящим моментом, вам не нужно бояться, что прошлое настигнет вас. Вы живете только в одном времени – в настоящем. И в нем есть лишь один мимолетный миг – настоящий момент. Ни в один момент нет нужды скорбеть о том, что вы не можете изменить прошлое. Но в каждый момент ничто не мешает вам радоваться тому, что вы можете формировать свое настоящее.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Чашка Петера была пуста. Моя тоже.

– Хочешь еще кофе?

– Нет, спасибо, я уже должен идти.

– Но ведь на самом деле ты хотел поговорить со мной не о парнях из парка, а о чем-то другом, верно?

– Да, чистая формальность. Коллеги из Альгоя в рамках служебной помощи обратились к нам, чтобы мы допросили тебя как свидетеля по одному делу. Несчастный случай со смертельным исходом.

Ледяной холод вдруг сковал мою поясницу и охватил все тело. Это мог быть только смертельный несчастный случай с Нильсом. Как, во имя неба, полиция так быстро вышла на меня? И почему?

Благодаря работе с моим внутренним ребенком мне только недавно удалось снизить до приемлемого уровня чувство вины из-за того несчастного случая. Я не хотел, чтобы теперь оно вновь возросло.

Я инстинктивно сделал то, что уже десять лет советовал каждому клиенту-уголовнику: ничего. Просто ждал. И безмолвствовал.

«Скажи ему, каким засранцем был тот официант! Он надавил на мой синяк!» – закричал мой внутренний ребенок.

Я сунул руку в карман и успокаивающе погладил птичку-повторюшку. Осознанно сконцентрировался на осязательных ощущениях. Я прочувствовал отдельные волокна ее перьев, гладкую поверхность глаз, маленький острый пластмассовый клювик. Это и меня тоже немного успокоило.

Поняв, что сам я ничего не скажу, Петер продолжил:

– Ты был в прошлом месяце в Альгое или нет?

Я поставил пустую чашку на стол и очень пристально посмотрел на Петера:

– Петер. Мы вместе учились на юридическом. Мы оба прослушали один и тот же курс уголовного права. Мы оба вот уже более десяти лет трудимся на одном и том же поприще, пусть и по разные его стороны. Ты знаешь, что я не должен и не буду отвечать на подобные светские вопросы, пока ты не скажешь мне, о чем, собственно, идет речь.

В то время как я абсолютно профессионально сумел скрыть свою панику, дискомфорт, испытываемый Петером, был весьма заметен.

– В общем, в прошлом месяце один официант в одном горном приюте при несколько подозрительных обстоятельствах свалился с террасы и погиб. Нашлись гости, которые показали, что незадолго до несчастного случая у этого официанта была какая-то стычка с тобой.

Значит, я поехал в Альпы, чтобы наконец-то побыть в обществе людей, которых я не знал и с которыми не собирался знакомиться, – и вот всего через месяц эти люди через полицию приглашают меня на встречу.

– Не могу припомнить, чтобы видел свалившегося куда-то официанта. Помоги мне, пожалуйста.

– Гости приюта говорят, ты облаял его, потому что он не обслужил тебя первым по очереди.

– Даже если и так, он свалился именно в тот момент?

– Нет, после, но…

– Тогда в качестве свидетеля я вообще отпадаю.

– Но если ты поссорился с официантом, то мог иметь мотив подстроить этот несчастный случай.

– Петер, еще раз, ты хочешь разговаривать со мной как со свидетелем или как с обвиняемым?

– Я пока не знаю. Все-таки это заурядное дело. Речь идет всего лишь о двух строчках в формуляре.

– Если кратко: когда имеется хотя бы намек на возможность того, что моего клиента допросят как обвиняемого, я неизменно требую ознакомления с материалами дела. Мое предложение: ты рассказываешь мне, как твои коллеги вышли на меня, а я прикину, приходит ли мне что-то в голову по этому поводу.

– Значит, так, официант в свой перерыв, вероятно, присел на пару ящиков с пустыми бутылками из-под альмдудлера. Ящики опрокинулись на ворота станции грузовой канатной дороги. Ворота не были заперты надлежащим образом. Официант и ящики свалились в ущелье рядом с террасой. Официант сломал себе шею.

– Глупое дело. Но оно не для полиции.

– Администратор приюта показал, что утром он поставил ящики рядом с воротами. А по факту они стояли перед ними. Далее администратор показал, что он собственноручно запер ворота. Когда официант упал, ворота не были заперты. Гости показали, что официант незадолго до своего падения имел стычку с одним из гостей, который после этого направился в сторону грузового фуникулера.

– И в каком месте я вступаю в игру?

– В двадцати минутах ходьбы от приюта есть пассажирский фуникулер. Там всех пассажиров снимают на камеру при проходе через турникет. Гостям приюта показали все фотографии пассажиров, которые в тот день пользовались пассажирским фуникулером. На одной фотографии был ты с Катариной и Эмили. Свидетели опознали в тебе того гостя, который ссорился с официантом.

– Так, к вопросу о конфиденциальности в Альпах: как твои коллеги узнали мое имя по фотографии?

– При регистрации к фотографии прилагается номер билета. Хотя ты и оплатил свой билет наличными, но при этом воспользовался скидкой по туристической карте. А туристическая карта с твоим именем есть в системе.

В детском саду мамочки беспокоились, имеют ли их дети право по соображениям конфиденциальности на собственное групповое фото. А в Альпах, очевидно, без какого-либо запроса собирают целые горы личных данных. И что я должен сказать по этому поводу?

– Ага.

– Не хочешь еще что-нибудь сказать?

Если бы я был честен, то да. «Мне жаль». Или: «Если бы я мог это исправить…» Или: «Тут еще такое дело с моим внутренним ребенком…» Ничто из этого никак не улучшило бы мое положение. Так что я, перед тем как ничего не сказать, озвучил комментарий моего внутреннего ребенка:

– Неплохо было бы ввести в Альпах обязательное ношение шлема.

– Что, прости?

– Ну, в большом городе каждый ребенок носит шлем, когда едет на велосипеде. Если бы этот официант в Альпах носил шлем, он при падении не пострадал бы настолько, что теперь приходится заводить подобное расследование.

– Ты был тогда в Альпах или нет?

– К какому сроку ты должен заполнить этот формуляр в рамках служебной помощи?

– Если пару дней полежит на моем письменном столе, мир не рухнет. Просто сообщи мне к выходным, что решишь.

Таким образом, в настоящий момент я мог отложить проблему со смертью Нильса. Пока я жил настоящим моментом, этого было совершенно достаточно. Но будущее готовило для меня другие моменты. И страх перед ними я еще не совсем поборол.

Наряду с вопросами о том, должен ли я до пятницы отрезать Борису голову, смогу ли сегодня днем вернуть доверие своей безосновательно ревнующей супруги и сумею ли завтра удержать подальше от тайника в котельной толпу детсадовских мамочек, спасающих климат, я, значит, должен был до конца недели заниматься вопросом, как вытащить свою голову из петли под названием «Нильс». Я ненавидел любые сроки. Они не ценили настоящий момент.

37. Мудрость

Знание о вашем внутреннем ребенке дает вам мудрость. Мудрость – как свет. Как свет, она озаряет темноту. Но и притягивает самые причудливые формы жизни.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Мне нужно было выйти. Выйти из квартиры. Из дома. Еще лучше – из города. Я жил осознанно. Я установил хороший контакт с моим внутренним ребенком. И несмотря на это, моя жизнь вот уже месяц была перегружена проблемами больше, чем когда бы то ни было. Слишком много всего навалилось на меня. Обнаружение Бориса по-прежнему представляло для меня опасность. Если я не возьму под контроль шантажиста – вероятно, это Курт, – то вся моя выстроенная на лжи конструкция для организаций Драгана и Бориса рассыплется в прах. С точно такими же последствиями, как если бы Борис действительно сбежал.

Обвинения Катарины – будто бы я хожу на сторону – хотя и не были основаны на фактах, но тем не менее как бредовое представление были очень даже реальны. Идея фикс даже одного родителя могла разрушить совместную воспитательную основу обоих.

А ведь еще были покойники.

Ладно, двух мертвых Хольгерсонов и Нильса в конечном итоге можно отнести на счет моих родителей, потому что именно из-за них мой внутренний ребенок сформировался неправильно. Но, случись что, это не будет интересно ни 4498 еще живым Хольгерсонам, ни полиции.

И, будто этого было мало, еще и Нильс-официант после своей смерти вновь вылез из Альгойского ущелья.

Что мне было нужно, так это ясная голова. Поэтому я решил поехать на своем «дефендере» в лес и там побегать часок трусцой. Вообще-то, я пребывал в очень неплохой спортивной форме. Не в топ-кондиции, как Саша с его ежедневными десятикилометровыми пробежками. Но в достаточно хорошей, чтобы быстро разгрузить голову. Я облачился в соответствующие шмотки, вышел из квартиры и спустился в вестибюль старинного здания.

Там стоял Курт.

Была среда. Если бы я обращал внимание также и на слова Лауры, а не только на ее губы, то запомнил бы, что среда у Макса – «день любимого дядюшки».

По средам Курт с утра до вечера присматривал за своим крестником. Включая трансфер в детский сад. Видимо, он только что сдал Макса в группу. Теперь он стоял в холле. С почти пустым многоразовым стеклянным кофейным термостаканом в руке.

Если это действительно был тот самый Курт, который часа два назад должен был получить по мейлу фотографии с отрезанным ухом, то он ничем не выдал свой триумф. Если он и знал, что на фотографиях было изображено не затребованное им ухо Бориса, а чье-то другое, то он ничем не выдал и этого. Курт не выглядел ни заносчивым, ни рассерженным. Он выглядел скорее раздавленным.

– Привет, Бьорн. Я как раз хотел зайти к тебе.

– Сейчас совсем неудачный момент. У меня встреча…

Ну да, с самим собой.

– Я провожу тебя немного. Я… мне нужна помощь.

Курт быстро, одним глотком, допил кофе из стакана. Последнее, что мне сейчас было нужно, – это чтобы он меня сопровождал. Но я не мог просто оставить его и уйти. Для этого я все-таки был слишком любопытен, мне хотелось узнать его истинное душевное состояние. В отличие от нашего вчерашнего разговора сейчас он, похоже, не собирался играть со мной в игры, а действительно нуждался в совете. Я решил обращаться с ним как с надоедливой мухой. Отмахнуться, если слишком приблизится.

– Ну хорошо. Моя машина в двух шагах на улице. Пойдем. Одна-две минуты у меня есть.

Я открыл парадную дверь, пропуская Курта вперед. Курт огляделся вокруг, ища, куда деть кофейный стакан, и поставил его на почтовые ящики. Я был уверен, что даже многоразовые стеклянные стаканы нарушают экологический баланс, если использовать их только по одному разу. Но что касается Курта, такое поведение меня, честно говоря, не удивило. Оно было в его духе.

Курт вышел на улицу. Под глазами у него лежали глубокие темные круги. Что было неудивительно, если полиция продержала его всю ночь, терзая из-за ДТП с автофургоном и «молодоженами». Наверно, он почти не спал.

– Вчера вечером произошел несчастный случай… – начал он.

Я сделал удивленное лицо:

– Что стряслось?

– Один из моих фургонов при несколько странных обстоятельствах переехал двух человек.

– Есть пострадавшие?

– Это одна из странностей… То есть вроде бы эти двое, которых переехали, были мертвы уже до того.

Мы прошли мимо припаркованного электросамоката с держателем для латте мачиато.

– Тут, к сожалению, я не могу тебе помочь. Я не разбираюсь в транспортном праве. Только в уголовном. Моим делом были бы телесные повреждения со смертельным исходом. Смерть вследствие несчастного случая – скорее нет.

Если Курт не был чертовски хорошим актером, то устроенное нами ДТП однозначно осадило этого придурка, и я почувствовал немалое удовлетворение.

– Оба этих типа, которых переехали, были членами одной семьи, тесно связанной…

Я не дал ему договорить:

– Тогда пошли им цветы.

Тем временем мы подошли к моей машине. Я поискал в кармане ключи.

– Это они мне уже кое-что прислали. Вот это было засунуто под мой стеклоочиститель.

Курт достал из кармана пиджака записку и протянул мне. Помедлив, я взял ее и скептически осмотрел. Я знал этот клочок бумаги. Что было объяснимо: вчера я собственноручно вырвал его из Сашиной тетради для заметок. Сейчас он был скомкан и, предположительно, исписан креативным почерком некоего альтернативно одаренного[40] каллиграфа. То есть каракулями заносчивого безграмотного придурка. Это впечатление создать очень просто, если правша – к примеру, Саша – напишет что-нибудь левой рукой. И перепутает пару заглавных и строчных букв, а некоторые вообще не будет использовать.

В общем, записка гласила: «Лишонный Чести ни знает Покаянию».

Эта фраза была мне известна. Как адвокату по уголовным делам. Хотя и в правильной орфографии. Это был главный тезис из так называемого Канона чести. Некий, безусловно не совместимый с уголовным кодексом, свод правил кровной мести. Похоже, Хольгерсоны не так уж легкомысленно отнеслись к смерти своих отпрысков. Именно это впечатление должна была создать записка. Так пожелал мой внутренний ребенок.

Я лично не верил, что какой-либо Хольгерсон будет чересчур сильно переживать из-за смерти двух своих мелких наркодилеров. По крайней мере, пока он полагал, что смерть наступила в результате несчастного случая. И уж тем более ему, наверно, весьма безразличен тот, чей грузовик переехал трупы. Но хорошо, если Курт думает иначе.

Я еще раз прочел записку вслух:

– «Лишонный Чести ни знает Покаянию»… Ты, вообще-то, сдаешь в аренду только электросамокаты или еще и буквы Е? Тут в тексте двух явно не хватает.

Курт счел, что дислексия у того, кто сунул ему под стеклоочиститель это послание, – вопрос скорее второстепенный.

– Я погуглил. Это объявление кровной мести. Два типа, которых переехал мой фургон, были из Хольгерсонов.

Очень хорошо. Курт заглотил наживку. Если он теперь из-за этого пребывал в состоянии безысходности, значит мой внутренний ребенок все сделал правильно.

– Хольгерсоны? Это не те, что как-то связаны с золотым младенцем Иисусом? Плохо дело. Похоже, эти ребята не понимают юмора. Но что я могу для тебя сделать? – наивно спросил я.

– Ты же… То есть я слышал… У тебя же, как у адвоката, есть контакты с такими людьми. Ты не можешь это как-то уладить? Передать им что-нибудь?

Я дистанцировался. Как физически, так и вербально.

– Во-первых, не понимаю, о чем ты говоришь. Во-вторых, даже если у меня и есть контакты с «такими людьми», с Хольгерсонами их нет. И в-третьих, это дело полиции. Иди с этой запиской к ним.

Курт восстановил нашу близость весьма неприятным образом. Он подошел ко мне почти вплотную. Я ощутил отвратительный запах его лосьона после бритья. Словно желая утешить меня, а не получить от меня утешение, он схватил меня за плечи, привлек к себе и прошептал в ухо:

– Если речь идет о моей жизни и я вынужден из-за этого дела обратиться за помощью в полицию, то мне придется многое рассказать там. Очень многое. Среди прочего почему у одного из Хольгерсонов отсутствует ухо. И тогда полиция наверняка расскажет об этом Хольгерсонам.

Курт не планировал умереть как мужчина. Он хотел увлечь с собой все, что можно, прежде чем волны сомкнутся над его головой. Вот почему никогда не следует помогать утопающему, впавшему в панику, если вы не находитесь в надежной спасательной лодке.

Вот черт. Наверное, я должен был указать моему внутреннему ребенку на такую опасность. Правда, я и сам совсем не подумал о подобной саморазрушительной реакции Курта. Разочарование в моих глазах Курт ошибочно истолковал как желаемую реакцию на его угрозу. Он стал более миролюбивым.

– Но всего этого можно избежать. Не подпускай ко мне Хольгерсонов. Пусть кто-то другой ответит за это головой. Тогда, при определенных обстоятельствах, я буду тебе очень благодарен.

Он обнял меня, снова отдалился и улыбнулся.

– И если ты не хочешь оказать любезность мне, сделай это для моей сестры. Кажется, она находит тебя очень привлекательным.

Значит, даже сестра была для него только средством достичь цели. Вот засранец.

– Я… подумаю об этом. Возможно, сумею кое-что уладить. Но для этого мне понадобится некоторое время. Устроит тебя, если я скажу завтра, как могу тебе помочь? – запинаясь, проговорил я, с трудом заставляя себя не отворачиваться от него. Не потому, что боялся Курта, а потому, что его отвратительный запах теперь, после объятия, пристал и ко мне.

– Ладно. Завтра. Я хочу, чтобы завтра у тебя был план, как мне отделаться от Хольгерсонов. Иначе ты следующий.

Курт залез на свой электросамокат и укатил.

Я счел всю эту ситуацию абсолютно абсурдной. Беспричинные объятия были мне столь же подозрительны, как и обоснованные угрозы.

Итак, не осталось сомнений, что шантажист – Курт. Однако я по-прежнему не имел ни малейшего понятия почему. Теперь он еще и обоснованно угрожал мне Хольгерсонами, притом что я-то ему угрожал необоснованно, и это мне совсем не нравилось. И я был не одинок в своем видении ситуации.

«Я не представляю, как мы справимся с этим без осознанного убийства», – заявил вдруг мой внутренний ребенок.

«Что, прости?»

«Этот тип явно пустился во все тяжкие. Прежде чем Курт уничтожит все, что для нас имеет значение, может, лучше было бы уничтожить Курта».

Мне пришлось припомнить объяснение Йошки Брайтнера, что дети не ведают границ. Они хотят все или ничего. Похоже, к внутреннему ребенку Курта это тоже относилось в полной мере. Он хотел или всего достичь, или все уничтожить. Мой же внутренний ребенок в этом смысле, видимо, был уже довольно зрелый. Он хотел убивать осознанно. А я был тем, кто больше не хотел убивать.

Но я понятия не имел, как мне обойтись без убийства Курта.

Сейчас мне, во-первых, срочно нужен был план, чтобы свернуть весь этот сценарий Курта, с его угрозами насчет полиции и Хольгерсонов. Но для этого, во-вторых, мне необходимо было наконец узнать, по какой причине Курт настолько ненавидит Бориса, что мы должны его изувечить и убить.

По первому пункту я собирался, как и планировал, поехать в лес, чтобы спокойно поразмышлять там во время пробежки. Однако, чтобы прояснить второй пункт, надо было сначала отправиться вниз. В подвал.

38. Понимание

Зная о своем внутреннем ребенке, вы будете лучше понимать и других людей. Ваш собеседник, может быть, засранец. Но и засранцы имеют внутренних детей – тоже засранцев.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Саша тут же отложил все дела, чтобы вместе со мной нанести визит Борису. То, что Курт теперь оказывал на нас давление из-за Хольгерсонов, обрадовало его так же мало, как и меня. Но благодаря этому мы теперь могли быть уверены, что Курт и есть наш шантажист. Мы только не знали почему. И собирались узнать у Бориса, чтó связывало его с Куртом, помимо договора аренды.

Я открыл висячий замок на тюремной двери и снял его. Было начало десятого, и Борис еще спал. Саша включил свет. Я наклонился к Борису и стал будить его:

– Эй, Борис! Просыпайся!

– Отстань. Я сон смотрю.

– Если ты и в будущем хочешь смотреть сны с головой на плечах, то просыпайся сейчас же.

Саша шагнул к кровати, Борис приподнялся:

– Вы… – Он остановился и стал принюхиваться. – Чем здесь так воняет? Эй… Это же мерзкий запах того типа, что меня одурманил. – Борис подался ко мне и потянул носом возле моей шеи. – И ты хочешь сказать, что не стоишь за этим?

– Тогда бы нам и выяснять было нечего. Сейчас мы знаем, кто стоит за твоим временным кратким освобождением. Тот тип, который меня недавно обнимал, – сказал я.

– У этого типа есть имя? – спросил Борис.

– Курт Фрилинг, – просветил я его.

Борис задумался:

– Ни о чем мне не говорит. Кто это?

– Арендовал у тебя офисное здание, – сказал Саша.

– Если бы я мог запомнить имена всех моих арендаторов, я бы выступал в «Спорим, что»[41].

– Даже если бы эта передача все еще шла, тебе помешала бы в ней участвовать подвальная дверь. – Я не мог не поддеть его.

Саша достал свой смартфон. И показал Борису фото Курта, скопированное с его домашней страницы:

– Может, это тебе поможет. Вот парень, чей парфюм тебе так не нравится. Он выволок тебя из подвала, усыпил и спрятал в садовый домик феи Лили.

Я начал терять терпение:

– И он хочет, чтобы мы до пятницы отрезали тебе голову. Итак, ты его знаешь или нет?

Борис в недоумении смотрел на фото:

– Как, говорите, его зовут?

– Курт Фрилинг, – почти одновременно ответили мы с Сашей.

У Бориса вдруг кликнуло:

– Не понимаю. Это Курти-Полминуты. На двадцать лет старше и определенно на тридцать кило тяжелее. Но конечно, я его знаю. Но этого не может быть. За всем стоит этот идиот?

– Что за Курти-Полминуты? – поинтересовался Саша.

– Откуда ты его знаешь? – поинтересовался я.

И Борис нас просветил:

– Двадцать лет назад он был постоянным клиентом в нашем первом борделе.

– Зная, кто под каким именем трахался в твоем борделе за последние двадцать лет, ты бы точно выиграл в «Спорим, что», – изумился Саша.

– Продолжай, – подтолкнул я Бориса. – Почему ты запомнил Курта?

– Двадцать лет назад мы с Драганом открыли наш первый реально крупный бордель. Изысканное заведение. Топ-конфиденциальность. Топ-девочки. Топ-сервис по топ-ценам. Короче, театр, а не бордель. С любым клиентом девочки могли так достоверно изобразить великую любовь, что большинство посетителей очень быстро становились завсегдатаями. Но среди этих постоянных клиентов один особенно выделялся. Вот этот. Курти-Полминуты.

– Что в нем было особенного? – спросил я.

– Он бывал у нас как минимум раз в неделю. Иногда чаще. Всегда с одной и той же девушкой. Он был влюблен по уши. Даже как-то раз принес цветы. Розы. Для проститутки!

– А почему такое имя – Курти-Полминуты? – не отставал Саша.

– Потому что когда он приходил, то через тридцать секунд мог бы уже уходить – за это время он успевал кончить. – Борис не удержался от смеха. – Но он исправно приносил нам бабки, просто невероятно. А его дама сердца должна была, собственно говоря, только показать ему грудь, потому что основная часть ее работы уже была выполнена, клиент спонтанно эякулировал. В оставшееся время Курт хотел только разговаривать. Он даже строил планы на будущее с этой шлюхой. С этой точки зрения было почти жаль, что она оставила работу.

– Почему она это сделала?

– Потому что женщина не должна трахаться с другими мужиками, если она замужем за мной. Даже за легкие деньги.

– Любимая шлюха Курта – это… – догадался я.

– Аннастасия. На которой я женился. Все верно, – подтвердил Борис.

В миг все обрело смысл. Даже дурацкая татуировка на дряблом плече Курта. С надписью «Анна». Курт влюбился в Аннастасию. Это и была та несчастная любовь, о которой рассказывала Лаура. Аннастасия оставила свою работу, потому что Борис, ее шеф, женился на ней. Однако Курт, по-видимому, не смог оставить свои чувства.

А потом Аннастасия была обезглавлена Борисом. Потому что он застукал ее, когда она изменяла ему с Драганом. Это деяние Бориса никогда не было доказано. Но о нем в течение нескольких недель писали в прессе.

Курт не только лишился своей якобы великой любви из-за другого мужчины. Этот мужчина был виновен еще и в том, что великая любовь Курта впоследствии лишилась головы.

Отпилив голову Аннастасии, Борис показал Курту, что желания последнего ему абсолютно безразличны.

Мысль о том, что и живая Аннастасия, с головой, могла все это время без зазрения совести всего лишь дурачить его, очевидно, ни разу не пришла Курту в его собственную голову. Бедный парень.

После утраты своей великой любви Курт не доверял никому и, очевидно, не имел никаких социальных контактов, кроме своего крестника Макса и сестры, и вот он случайно узнает от Макса, что в подвале детского сада живет Губной монстр. Склонный к риску и наскучивший сам себе, Курт ночью вламывается в подвал, чтобы посмотреть, что же такое мог обнаружить его крестник. Он находит в котельной дверь камеры, светит внутрь фонариком и видит там лежащего мужчину – того самого человека, который много лет назад забрал счастье всей его жизни.

За несколько дней Курт разрабатывает план мести. Он хочет отомстить не только Борису. Он хочет отомстить всему миру. Поэтому для грязной работы он встраивает в свой план и других людей, по сути – первых встречных. В данном случае – Сашу и меня. Вероятно, даже день недели, в который мы должны были обезглавить Бориса, имел важное значение для впавшего в безумие Курта.

– Ты помнишь, в какой день недели отпилил Аннастасии голову? – спросил я Бориса.

– Ясное дело. В пятницу. Как раз тринадцатого.

Значит, вот почему Курт зациклился на пятнице.

Мне даже было понятно желание Курта отомстить. По крайней мере, я знал, что у Курта тоже наверняка имелся внутренний ребенок. Ребенок, который сформировался под влиянием родительского тезиса «Ты должен расплачиваться за наши ошибки». Курт должен был расплачиваться за то, что его родители абсолютно незапланированно родили Лауру. Им было плевать на его желание прожить беззаботную молодость. И именно на этот синяк внутреннего ребенка Курта Борис и надавил.

Курт должен был расплачиваться за ошибку Аннастасии – за то, что она вышла замуж за Бориса. Ей было плевать на его желание великой любви.

Курт должен был расплачиваться за еще одну ошибку Аннастасии – за то, что она изменила Борису с Драганом. Ей было плевать на его желание иметь хотя бы тайный роман.

И Курт должен был расплачиваться за ошибку Бориса – за то, что Борис отпилил Аннастасии голову.

Ему было плевать на желание Курта, чтобы его великая любовь хотя бы просто жила на свете.

В понимании Курта, за то, что все люди, повлиявшие на его жизнь, пренебрегали его желаниями, он уже двадцать лет платил своей полной неспособностью к отношениям. И это взывало к мести. Ясное дело.

В моем же понимании Курт был вообще не виноват в ситуации, в которой очутились мы с Сашей. Также и Борис, по сути, не был в этом виноват. Борис был только триггером. А истинными виновниками были родители Курта. В конце концов, это они сформировали его внутреннего ребенка. Но родители Курта пребывали на Канарах. Так что до них было не добраться. Борис находился под защитой моего внутреннего ребенка, поэтому и на него я не мог повесить ответственность. Таким образом, оставался только Курт, которому в конечном итоге все равно придется отвечать за последствия своего шантажа. И при всем моем понимании Курта, я не был его психотерапевтом. Я был только тем парнем, который не желал ради Курта отпиливать Борису голову. В любом случае мой внутренний ребенок никому не позволял диктовать себе, кого он желает видеть мертвым. В том числе и чужому внутреннему ребенку. А если одно желание противопоставляется другому, побеждает всегда желание собственного внутреннего ребенка.

Так или иначе, пятница была уже послезавтра.

39. Монотонность

Именно при выполнении монотонных движений вы можете осознанно закрепиться в настоящем. Когда вы бегаете, танцуете или плаваете, ваше внимание направлено только на бег, танцы или плавание. Ваши мысли сосредоточены именно на том, что вы делаете в тот момент, когда мыслите. Пусть ваш дух погрузится в монотонный ритм вашей деятельности. Оставайтесь в этом расслабляющем для духа состоянии столько, сколько душа пожелает. Когда вы почувствуете, что ваш дух закрепился в настоящем, он в какой-то момент совершенно естественным образом воспарит. Ваше тело будет двигаться само по себе, словно в трансе. Ваш дух обретет свободу для всего нового.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Было еще только десять часов. До моей послеполуденной встречи с Катариной оставалась уйма времени. Сейчас на очереди был лес.

Я припарковал свой «дефендер» на краю заповедника. Я нуждался в природе. И в движении. И между прочим, мне было гораздо легче, чем другим родителям, которые, бегая трусцой, должны толкать перед собой легкие спортивные коляски со своими – наружными – детьми. Мой внутренний ребенок мог самостоятельно смотреть на косуль моими глазами. Или помогать мне.

Трасса вокруг заповедника, которую я открыл для себя несколько недель назад, казалась мне идеальной для того, чтобы пробежать по ней пару освободительных для моего духа кругов. Один круг составлял почти два километра.

Я вышел из машины, оставив мобильник в бардачке. Я бегал трусцой очень консервативно. При мне не было часов. И пульсометра. И фитнес-браслета, регистрирующего жизненно важные показатели. Несмотря на это, я не испытывал недостатка в информации. Совсем наоборот. Последнее, в чем я нуждался во время бега, – это дополнительные данные. При мне была моя голова. А в ней содержалось более чем достаточно информации.

Кроме того, я не надевал для бега спортивное белье из микрофибры с нейтральным запахом. Хотя предполагалось, что оно не воняет пóтом, но тем назойливее оно воняло спортивным бельем из микрофибры с нейтральным запахом. Обычно я надевал для бега хлопчатобумажные штаны, футболку, худи и шерстяную шапочку. Я бегал, как Рокки Бальбоа из первого «Рокки». Только мышц у меня было поменьше. Но цель та же. Я понятия не имел, как выйти победителем и вообще выбраться из той каши, что я заварил. Но я хотел выложиться по полной на этом пути. Вместо того чтобы мутузить полутуши домашних свиней в холодильном ангаре, я, пожалуй, пробегусь мимо стада полностью функциональных, правильно соединенных между собой полутуш диких свиней за оградой заповедника.

Я запер машину, нацепил ключ от нее на кожаный ремешок и повесил его себе на шею. И стартовал легкой рысцой. За два месяца тренировок мое тело уже достигло нужных кондиций, чтобы теперь все происходило автоматически. Я не думал о том, как ставить одну ногу перед другой. А просто ставил. Снова и снова. Автоматический бег успокаивал меня. Пробежав половину дистанции вокруг заповедника, я вспотел. От этого стало хорошо. После первого круга голова моя начала воспринимать окружающее как бы отдельно от остального тела. У меня было такое чувство, будто мой мозг без усилий сидит на моем туловище и с удобством перемещается в пространстве. Немножко похоже на то, как едешь в поезде первым классом. Только без страха опоздать.

После полутора кругов мой мозг, без какого-либо понукания, начал играть в тетрис с проблемами. Проблемы одна за другой медленно падали из моей головы на воображаемую игровую панель. У проблем были имена. Их звали: Курт, Хольгерсоны, Петер, Борис и Катарина. Каждая проблема имела свою форму. Каждую проблему я мог покрутить так и сяк, пока она падала, и уложить, как хочу. Как и в тетрисе, некоторые проблемы состыковывались одна с другой и становились одним целым. Как и в тетрисе, другие проблемы застопоривались. И я питал надежду, что некоторые проблемы, может быть, тоже взаимно разрешатся. Пока я бежал, у меня было время – вот что самое прекрасное. Те проблемы, которые заклинивало при одном проходе моего тетриса, я при следующем проходе поворачивал иначе.

Самой большой проблемой был Курт. Мы с Сашей находились у него в руках. Даже если он не пойдет в состоянии буйного помешательства прямо в полицию, он мог анонимно рассказать полиции о Борисе. Тогда мы угодили бы в каталажку. Он мог рассказать о Борисе людям Бориса или людям Драгана. Тогда и Саша, и я были бы мертвы. Или он мог рассказать Хольгерсонам, почему у почившего члена их семьи отсутствует ухо. Но ничего из всего этого Курт на самом-то деле не хотел. Он хотел в первую очередь отомстить Борису. А это он мог сделать, только держа все свои знания при себе.

Хольгерсоны стали бы проблемой только в том случае, если бы узнали, что я виновен в смерти двух членов их семейства. Но это они могли узнать только через Курта. Так что эти две проблемы были взаимосвязаны.

Конечно, Курт мог и полиции рассказать об ухе. Однако полиция, в отличие от Хольгерсонов, вероятно, потребовала бы доказательств. У Курта имелась только фотография уха. Само же ухо сожрала кошка.

Следующая по величине проблема звалась Петер. Но зато Петер был двойной проблемой. Во-первых, в связи с расследованием смерти официанта. А во-вторых, в связи с возможным признанием Курта. К счастью, Петер считал Курта идиотом. Этим можно было воспользоваться.

Борис в любом случае представлял собой проблему. Пока он жив.

Катарина была проблемой до тех пор, пока она думала. По крайней мере, пока она думала, что я ей изменяю. Но вчера по телефону она разговаривала вполне разумно. Разговор с ней предстоял только во второй половине дня. Так что сейчас, во время бега, я мог не заморачиваться с проблемой «Катарина».

Курта и Бориса я мог бы убить. Тогда две проблемы разрешились бы.

Однако это решение наталкивалось на еще одну проблему, совершенно другого рода: я больше не хотел убивать.

«Ты – может быть. А как насчет меня?» – проявился мой внутренней ребенок. Видимо, он уже насмотрелся на косуль. Я слегка споткнулся на бегу.

Я усвоил из уроков господина Брайтнера, что интересы внутреннего ребенка не всегда равнозначны интересам взрослого. В данном же случае эти интересы были диаметрально противоположны. Я хотел ненасильственного решения. Мой внутренний ребенок предпочитал решение с трупами. Причем имелась еще одна проблема.

«А как с Борисом? – поддел я его. – Его бы ты тоже теперь убил?»

«Мы не убьем Бориса!» – был однозначный ответ.

Найти теперь компромисс – это целое искусство. Внутренний ребенок должен чувствовать себя защищенным. Но взрослый при этом не должен быть ограничен в своей свободе.

Я снова перешел на легкий бег и оставил позади себя еще сто метров с благородными оленями.

Я не хотел убивать.

Но смерть Курта и Бориса решила бы две проблемы.

Мой внутренний ребенок желал покойников.

Но он не хотел убивать Бориса.

Эти две противоположности действительно были несовместимы?

Пока мне не нужно было убивать самому или отдавать приказ об этом, смерть других людей во благо моего внутреннего ребенка была мне безразлична. Он не хотел, чтобы мы убили Бориса. Но если бы Бориса убил по собственному почину кто-то другой, все это выглядело бы уже совершенно иначе. В конце концов, быть убитым – один из профессиональных рисков шефа мафии. Да и с Тапси так же: если бы мой отец не отобрал его у меня, я все равно не мог быть уверен, что котенка не сбила бы машина через два дня. Может даже, так бы оно и было. Но кто мог бы по собственному почину убить Курта и Бориса? Ну, то есть кроме самих Курта и Бориса, если бы они друг друга…

Я оторопел. Вот оно, решение!

Но как?

Я временно отодвинул этот вопрос на задний план. Сначала упорядочим все остальное.

Хольгерсоны пока что были самой мелкой проблемой. Похоже, они пока вообще не ведали о моем существовании. И ничто не говорило о том, что в обозримом будущем это как-то изменится. Если сначала обезвредить Курта и Бориса, то не останется ничего, что связывало бы меня с Хольгерсонами. За исключением выдуманной истории о Борисе и золотом младенце. Но эту историю знал только Вальтер. Стало быть, если бы Курт, Борис и золотой младенец просто исчезли куда-нибудь все вместе на веки вечные… Возможно, на какую-нибудь ферму? Тогда мои проблемы с Куртом, Борисом и Хольгерсонами были бы решены одним махом.

И тогда в качестве проблем остались бы только Петер и Катарина.

С Катариной я встречусь сегодня днем. Петер подождет до выходных.

Итак, на следующем круге я мог покреативить с моим внутренним ребенком.

«Не желаешь еще один креативный заход?» – спросил я у него.

«Да, но, пожалуйста, давай слегка изменим правила игры!» – был ответ.

Мне стало любопытно.

«Мы не будем играть, как обычно, с вещами в радиусе двух метров. Мы будем играть с информацией в радиусе двух дней».

Я был искренне удивлен:

«Почему это?»

«Потому что в радиусе двух метров есть только заповедник. Хотя Борис мог бы убить Курта жердью из ограды. А Курт мог бы перед этим так разъярить кабана, что тот сразу после убийства Курта напал бы на Бориса со смертельным исходом для последнего. Но для этого нам пришлось бы сначала притащить обоих сюда, а потом избавляться от трупов. И то и другое мне кажется непрактичным».

Я был ошарашен уже тем, что мой внутренний ребенок вообще сумел спланировать два убийства с использованием имеющихся в радиусе двух метров предметов.

«И какой прок нам от информации в радиусе двух дней? Как мы с ее помощью заманим Курта и Бориса в уединенное место?»

«Ну, – заговорил ребенок во мне, – давай посмотрим. Полиция держит Курта за идиота. В его фирме дела идут плохо, но она хорошо застрахована на случай пожара. Он считает, что за его фирмой и за ним наблюдает жаждущая мести большая семья. Его единственный социальный контакт, кроме сестры и Макса, – это его новый лучший друг: ненавистный адвокат».

Так я увидел глазами моего внутреннего ребенка, один за другим, бесчисленные маленькие кусочки пазла, которые, если правильно передвигать их друг относительно друга, складывались в чудесный последовательный план. С помощью многочисленных, по отдельности несущественных обрывков информации, полученной за последние два дня, сложилась цельная картина решения проблемы. Теперь я ясно видел, как сделать так, чтобы Курт и Борис взаимно устранили друг друга незаметно, но убедительно для внешнего мира.

Правда, важной частью плана было то, что сегодня вечером Курт должен отсутствовать в своей фирме. И ради этого мне пришлось сразу после пробежки позвонить Лауре. И вопреки моему желанию попросить ее о свидании. По крайней мере, пока вопреки, ибо к этому моменту я еще не поговорил с Катариной.

40. Мораль

Мораль – это нечто усвоенное с самого раннего детства. Поэтому ваш внутренний ребенок – это своего рода моральная инстанция. Когда вы перепишете догматы веры вашего внутреннего ребенка, изменятся и его моральные представления. А это, в свою очередь, окажет влияние на вашу собственную мораль. Это может причинить немалый дискомфорт. Но оно того стоит.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

– То, что Курт и Борис должны взаимно покончить друг с другом, потому что мы больше не хотим убивать, – мне понятно… – Саша всегда все схватывал на лету. – Но зачем еще и поджигать центральный офис Курта?

Я медлил с ответом. Стоя с Сашей в канцелярии детского сада, я сделал глоток превосходного эспрессо, приготовленного в довольно дорогой кофемашине с портафильтром, которая нам досталась вместе с детским садом.

– Потому что я хочу довести Курта до такого отчаяния, что он слепо доверится мне, когда я предложу ему путь решения. И этот путь приведет его прямо к Борису, – объяснил я.

– Поджог как мера по укреплению доверия?

– Конечно. Курт считает, что Хольгерсоны представляют для него угрозу. Из-за этого он и разыскал меня. Так что, если его фирма внезапно загорится, он сразу подумает, что за этим стоят Хольгерсоны.

– Почему ты думаешь, что после поджога Курт не пойдет в полицию, чтобы все рассказать? О Борисе, ухе и Хольгерсонах.

– Во-первых, потому, что месть Борису – это для него все. Он так просто от нее не откажется. Как только он расскажет о Борисе, тот от него ускользнет. Во-вторых, потому, что после первого шока Курт сообразит, что полиция ему все равно не поверит. Курт недофинансирован, но перезастрахован. Значит, полиция прежде всего будет исходить из того, что Курт сам сжег свое обремененное долгами предприятие. Кстати, у меня чисто технический вопрос: можно из стеклянного многоразового кофейного стакана соорудить «коктейль Молотова»?

– Из всего, во что можно налить бензин и что может разбиться при ударе, я могу тебе соорудить «коктейль Молотова». А зачем?

Я положил на письменный стол перед Сашей пакет для завтраков с многоразовым стаканом, который Курт утром оставил в холле.

– Затем, что тогда на одном из «коктейлей Молотова», к несчастью, обнаружатся отпечатки пальцев Курта. Так что полиция изначально не поверит ни единому слову Курта о Хольгерсонах. Связующим звеном между Хольгерсонами и Куртом является одно-единственное ухо. Ухо должно было быть от Бориса, но мы отрезали его у одного из Хольгерсонов, а потом его сожрала кошка. Если Курт захочет именно так рассказать об этом полиции… Ну и пусть! Это ничего не изменит в его ситуации, а только лишит его шансов отомстить Борису.

– Значит, пойти он может только к тебе как к доверенному лицу?

– Курт абсолютный социофоб. У него вообще нет друзей. Единственный человек, который ему может помочь в этой ситуации, за неимением друзей, действительно я. Ведь я уже уполномочен устно как его адвокат. И я – он так считает – у него в руках. Он предполагает, что я помогу ему выбраться из всего этого, чтобы не погибнуть самому. Вот увидишь, когда его фирма заодно с квартирой сгорит, он, рыдая, появится перед моей дверью и будет просить защиты. Ему больше некуда идти.

– Существуют отели.

– Там он не будет защищен от Хольгерсонов.

– У него есть сестра.

– У нее квартира слишком маленькая. Кроме того, он наверняка не захочет подвергать опасности Макса, если уж не сестру.

– А почему этот акт должен состояться ровно в двадцать три часа?

– Потому что в это время вечерняя смена «CN-Mobility» уже закончила работу, а утренняя еще не начала. Все автофургоны стоят во дворе. К каждой электрозарядной станции подключен самокат. На территории никого, а Курт в это время еще сидит со своим крестником. Максимальный ущерб при минимальном риске.

– А с какой стати Курт в одиннадцать часов вечера должен быть у крестника?

– Потому что его сестра будет у меня.

Лаура сразу же согласилась, когда я пригласил ее в восемь вечера поужинать у меня дома. Как минимум три часа мы будем заняты готовкой, едой, разговорами и так далее. Причем я пока не знал, насколько далеко зайдет это «и так далее». Но ее брат в любом случае будет с Максом в момент поджога. А не в своей квартире над своей фирмой. К тому же спящий пятилетний ребенок вряд ли является в глазах полиции свидетелем защиты, действительно заслуживающим доверия.

Саша начал ухмыляться:

– Ты просто хочешь удалить меня из дома, чтобы без помех из чисто эгоистических соображений полапать сестру нашего шантажиста. Я это не поддерживаю. – Ухмылка сбежала с его лица. – Кроме того, ты женат. Так что брось это дерьмо.

Тем самым Саша ухватил суть всех реально существующих моральных проблем. Встретиться с Лаурой сегодня вечером я хотел в первую очередь потому, что она была сестрой Курта. С этой точки зрения я собирался сегодня вечером использовать ее в эгоистических целях. А не в сексуальных. Для нормального свидания у меня просто голова была занята. Но лишь благодаря этому я сумел в какой-то степени подавить чувство вины перед Катариной, ведь она уже безосновательно приписала мне то, что я собирался сделать лишь сегодня вечером. Пусть даже по уважительной причине – свидание с Лаурой было частью работы. Только так можно было гарантировать, что Курта не будет в его фирме. И что я не убью кого-нибудь по недосмотру. К примеру, Курта. К тому же благодаря Лауре у меня будет алиби, если кому-нибудь – к примеру, Курту – придет в голову идея, что это я поджег его предприятие. С этой точки зрения сегодня вечером я был, можно сказать, у Лауры в руках. Сегодня вечером Лаура могла использовать меня. Если бы захотела.

В общем, моральная проблема в свидании с Лаурой объяснялась исключительно интересами дела.

И вот что примечательно: в поджоге фирмы Курта ни Саша, ни я никакой моральной проблемы не видели. Только логистическую.

41. Ошибки

Когда вы были ребенком, ваши родители, наверное, допускали ошибки. И вероятно, ваши родители совершали эти ошибки с наилучшими намерениями. Но кроме того, ваши родители сделали вам подарок, которым вы можете наслаждаться до самой смерти. Ваши родители подарили вам жизнь. Простите своих родителей.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

На меня неотвратимо надвигался непростой разговор с Катариной. И одновременно он уже камнем лежал у меня в желудке. В данный момент у меня, безусловно, имелись дела поважнее, чем защищаться от беспочвенных упреков супруги, с которой мы проживали раздельно. Например, защищаться от реального шантажа, реального расследования и от таких перемен в моей жизни, которые могли реально с ней покончить. И при этом всю партнерскую неделю я должен был оставаться хорошим союзником моему внутреннему ребенку.

Но у меня был не только внутренний ребенок, но и настоящий. Общий с Катариной. А каждый настоящий ребенок является зародышем своего будущего внутреннего ребенка.

Я хотел, вместе с Катариной, предпринять все возможное, чтобы наши супружеские проблемы не коснулись Эмили. Чтобы наш реальный ребенок, Эмили, избежал будущих проблем со своим внутренним ребенком.

Я хотел, чтобы мы с Катариной, при всех наших ссорах, оставались хорошими родителями.

Пока я ждал Катарину в своей квартире, мне припомнился один разговор на сеансе с господином Брайтнером. Он начался с моего вопроса:

– Эмоциональное состояние внутреннего ребенка – причина моих проблем как взрослого. Травмирующее влияние родителей – причина эмоционального состояния моего внутреннего ребенка. Пока все верно?

Господин Брайтнер кивнул.

– Если я примирюсь со своим внутренним ребенком, то это, конечно, будет очень хорошо. Но, получив все эти новые знания, я в то же время испытываю сильнейшую неприязнь к своим родителям. Как мне с этим справиться?

– Прощением.

– Мои родители испортили мне многие годы жизни, а я должен их простить?

– Представьте себе, что я подарил вам «феррари», а затем своим ключом сделал на нем длинную жирную царапину через всю левую сторону. Вы бы рассердились на меня?

– Из-за «феррари» или из-за царапины?

– Вот видите! Вы не могли бы иметь одно без другого.

– Как это связано с моими родителями?

– Ваши родители подарили вам жизнь. А потом, в процессе воспитания, оставили ту или иную царапину в вашей душе. Эти царапины мы здесь как раз исправляем. Этот тренинг является в некотором роде покраской «феррари». Когда мы здесь управимся, вы заберете назад «феррари» своей жизни. Впервые без царапин.

Сравнение с покраской «феррари», по крайней мере, объясняло порядок почасовых ставок господина Брайтнера.

– Ну хорошо. Остается вопрос, почему мои родители не предотвратили эти царапины.

– Именно этот вопрос ваша дочь задаст вам примерно через тридцать лет.

– И каков же ответ?

– Жизнь оставляет следы. Только тот, кто не живет, не совершает ошибок. Ваша дочь, со стопроцентной уверенностью, когда-нибудь задастся вопросом, почему вы совершали ошибки, пока растили ее. Этого невозможно избежать. Было бы глупо, если бы вы, признав ошибки ваших родителей, повторили их со своей дочерью. Вы должны передать дальше опыт прошлого, но не повторять. И в этом смысле вы должны быть благодарны вашим родителям.

Слова Брайтнера пробудили во мне угрызения совести и чувство вины перед дочерью из-за наших явно провальных отношений с женой.

– Мы уже взвалили на нашу малышку достаточное бремя из-за нашего расставания, – тихо пробормотал я.

– Может быть, это как раз один из тех моментов, которые делают вас лучше, чем ваши родители.

– Что вы имеете в виду?

– Давайте пройдемся по фактам биографии, которые вы мне называли.

Господин Брайтнер достал анкету из папки на приставном столике. С личными данными обо мне. Я заполнил ее перед своим вторым сеансом. До сих пор мы никогда не говорили об этом.

– Ваши родители поженились в августе тысяча девятьсот семьдесят пятого года?

– Да.

– Вы родились на свет в декабре семьдесят пятого. И у вас нет ни братьев, ни сестер.

– Да.

Я не понимал, к чему клонит господин Брайтнер.

– Тогда, значит, вы либо из матки попали прямо в кувез[42], либо были зачаты за пять месяцев до свадьбы ваших родителей.

– Это играет какую-то роль?

– Когда вы женились и когда родилась Эмили?

– Поженились в две тысячи одиннадцатом, Эмили родилась в две тысячи шестнадцатом.

– Значит, у вас было пять лет, чтобы радоваться в ожидании желанного ребенка. А у вашей матери было четыре месяца, чтобы избежать рождения внебрачного ребенка. И другие желанные дети после этого не появились. Вы с Катариной, очевидно, женились по любви. В свадьбе ваших родителей, вероятно, немалую роль сыграло ваше незапланированное появление на свет. Это ли не существенное отличие?

– Но мои родители не расстались.

– Если родители расстаются, любя друг друга, для ребенка это может быть лучше, чем если они продолжают жить вместе, ненавидя друг друга.

Этот сеанс тренинга дал мне очень многое для понимания тех обвинений, которые я выдвигал себе из-за Эмили. Но он пока не дал мне ответа на довольно важный именно теперь вопрос: как расстаться, любя друг друга, с женщиной, которая, уже преисполненная ненависти, без всяких на то оснований приписывает мне роман на стороне?

Незадолго до прихода Катарины мой внутренний ребенок и я пребывали в большой растерянности из-за проблем моего брака. Никто из нас не подозревал, что именно благодаря моему внутреннему ребенку решение этой проблемы было уже подготовлено.

42. Подарок

Когда судьба делает вам подарок, не задавайте вопросов. Не важно, почему что-то хорошо. Просто наслаждайтесь тем, что это хорошо.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Моя супружеская проблема в лице Катарины явилась ровно в половине четвертого после полудня. Больше десяти лет назад, в начале наших отношений, я всегда нервничал перед ее приходом – от любви и желания. И от радости, потому что не мог поверить, что и она желает меня.

Сейчас я нервничал от страха. И еще потому, что не хотел ненужных ссор и упреков. И потому, что у меня в голове не укладывались все ее беспочвенные обвинения. Даже забавно, какое негативное влияние может оказывать брак на чувства тех, кто в нем состоит.

Катарина позвонила в дверь. Я открыл. Катарина – в первый раз за несколько месяцев – поцеловала меня в губы и на минуту обняла, молча и преисполненная любви.

Я ничего не сказал. Я был просто поражен и обескуражен. Правда, с готовностью ответил на объятие. Катарина завершила столь необычное для нее приветствие и перешла непосредственно к разговору:

– Я тоже должна перед тобой извиниться.

«Почему „тоже“?» – спросил мой внутренний ребенок одновременно со мной.

– Э-э-э… – растерянно выдал я и запнулся.

– Пожалуйста, ничего не говори. Дай сначала мне сказать, ладно?

Катарина прошла в гостиную и села на огромный диван. Я сел рядом с ней и стал ждать.

– Во-первых, я должна извиниться перед тобой, потому что вчера еще раз была в твоей квартире.

Ага. Не такая уж трагедия. У меня ведь не было тайн от Катарины. В конце концов, мы женаты. Так почему же это извинение «во-первых»? И что тогда во-вторых? Но я обещал сначала выслушать Катарину и потому не задал никаких вопросов.

– Эмили вчера хотела зайти к тебе после детского сада, а я была так занята своими мыслями, что совсем забыла позвонить и просто открыла дверь. И пока Эмили носилась по квартире и искала тебя, я тут… нашла твое письмо.

Какое письмо?

– Извинительное письмо, которое ты мне написал… В нем столько любви, сколько я не получала от тебя несколько последних лет.

Я не писал Катарине извинительного письма. Я в последние годы никому не писал ни одного классического письма, на бумаге. Разве что… моему внутреннему ребенку. Я бросил взгляд в сторону обеденного стола. На нем еще вчера лежал черновик того самого письма. Я не уносил его вместе со справочником господина Брайтнера в спальню, когда накрывал стол к завтраку для нас с Сашей. Тем не менее сейчас письма не было на столе. Вопросительные знаки в моих глазах медленно превращались в восклицательные. А глаза Катарины наполнились слезами.

– Я понятия не имею, о чем вы говорили с господином Брайтнером на твоем тренинге. Но за последние недели ты сильно изменился. И своим письмом ты выразил словами именно то, что чувствую и я тоже, но не могу так хорошо выразить. Поэтому мне хотелось бы прочитать тебе вслух твое письмо ко мне. И мне хотелось бы, чтобы ты знал: каждое слово в нем я могу адресовать тебе, как будто оно мое.

Катарина достала письмо из сумки и начала читать мне вслух, глотая слезы:

– «Мне ужасно жаль. Я так долго игнорировал тебя, не понимая, с каким сокровищем живу одной жизнью уже многие годы. Лишь теперь я понял, как сильно мы усложняли эту жизнь друг другу. Я хотел бы отпустить тебя на свободу, не травмируя. Я хотел бы дать тебе возможность жить собственной жизнью. Со мной в качестве друга. А не в качестве того, кто тебя ограничивает. Этот вариант мы уже пробовали довольно долго. Я вижу, что он не работает. Я желаю тебе найти счастье на свободе. Может быть, балласт нашего прошлого станет основой для нашего свободного партнерства…»

Катарина безудержно разрыдалась. Я обнял ее. Мы оба плакали. Это письмо, адресованное вовсе не ей, похоже, объединило нас. Значит, господин Брайтнер был прав: примирение с внутренним ребенком решает и проблемы в отношениях.

Мне было только не совсем ясно, как Катарина истолковала «отпустить на свободу». Мне-то больше совсем не хотелось свободы. Я уже много месяцев страдал от отсутствия близости. Но Катарина еще не закончила:

– Вообще-то, я не вправе упрекать тебя за твой роман…

«Вообще-то, у меня не было никакого романа. Во всяком случае, пока», – собрался я возразить как раз тогда, когда Катарина рассказала, что она подразумевает под «отпустить на свободу», и перешла к тому, за что она хотела извиниться «во-вторых».

– …ведь у меня самой уже несколько месяцев роман. Ну вот. Теперь ты знаешь.

В голове моей поднялся оглушительный гул голосов. Я и по сей день не могу разобраться, какой внутренний голос был мой, а какой моего внутреннего ребенка. Но в конце концов, это не важно. Оба голоса наперебой кричали одно и то же:

«Что, прости? Причина, по которой ты уже много месяцев игнорируешь мое желание близости, – другой мужчина? И ты все это время говорила, что дело во мне? В моих перепадах настроения? Ты посылаешь меня к тренеру по осознанности, потому что сама не справляешься со своим чувством вины, из-за того что трахаешься с другим типом? Я просто в ярости. В ярости. В ярости!»

Но моя ярость вспыхнула, как костер из соломы. Быстро. С треском. А потом – все. Эта короткая вспышка словно выжгла весь сухой хворост копившихся месяцами невысказанных упреков. И там вдруг появилось… место. Место для новых, свежих мыслей. Со мной все было в порядке. А с Катариной было что-то не так. Это освободило меня. Когда ярость улеглась, одного я точно не почувствовал: что я травмирован. И мой внутренний ребенок тоже. И я не ревновал. Пусть у нее был роман. Я по-прежнему считал свою жену привлекательной и желанной. Но я не претендовал на обладание ею. В этот момент мне стало ясно, что я больше не влюблен в нее. И уже довольно давно.

И мне даже не было нужды прощать жену за ее признание. Я ведь уже сделал это в письме. Которое, правда, было адресовано не ей.

Я мог воспринять ее признание и то, что она ошибочно приняла на свой счет письмо, адресованное моему внутреннему ребенку, как бескорыстный подарок. Этот подарок мог быть основой для наших отношений на новом уровне. Без упреков. Без притязаний. Но с полной доверительностью.

В данный момент у меня был выбор: принять все это, отреагировав правильно.

Или разрушить, отреагировав неправильно.

Я взглянул на Катарину. Поцеловал ее в лоб. Обнял.

– Спасибо тебе. – Вот и все, что я сказал.

Я поблагодарил Катарину за все то, из-за чего только что злился. За то, что она сейчас допустила эмоциональную близость, которую отвергала месяцами. За то, что признала свою долю вины в наших проблемах с отношениями, которую игнорировала месяцами. И прежде всего за то, что она во второй раз отправила меня к господину Брайтнеру. Без этого я бы не узнал так скоро о моем внутреннем ребенке. Которому написал письмо. Которое Катарина отнесла на свой счет. Вследствие чего мы в данный момент как раз и помирились. Круг замкнулся.

– Ты даже не хочешь узнать, кто он? – спросила Катарина.

Честно говоря, мне это было абсолютно безразлично.

– Ты не обязана передо мной отчитываться. Ты свободна. Но если хочешь поговорить об этом со мной как с другом, то, конечно, можешь мне сказать.

Катарина была поражена моим величием столь же сильно, как и я сам.

– Это… Оливер. Коллега по страховой компании, который замещал меня в отделе. Он… я с ним вчера обедала. Мы еще до рождения Эмили всегда очень хорошо ладили, но больше никогда ничего не было и…

Того парня, с которым она обедала, звали Оливер? Катарина мне что-то рассказывала о своем заместителе. Я пропускал это мимо ушей, как и все, что касалось ее работы, – мне это было тогда неинтересно. Да и сейчас тоже. Катарина откровенно, от души рассказала о своем романе. А меня это просто не интересовало. Но никто не может слушать с более понимающим видом, чем тот, кому данная тема до фонаря. Как, например, мне – ее коллега Оливер. Я бы, полагаю, тоже завел роман с каким-нибудь Оливером, если бы Катарина выказывала так же мало интереса к моей работе, как я – к ее. Причем… Катарина ведь не выказывала никакого интереса к моей работе. Что теперь, однако, тоже не имело значения. Мы простили друг друга. Катарина даже простила мне роман с Лаурой. Которого у меня, вообще-то, пока не было. Но мог бы быть. С сегодняшнего дня даже без всяких угрызений совести. Почему-то в этот момент я с радостью стал ожидать вечера.

– Никаких упреков? – спросила Катарина.

– Никаких упреков. Давай останемся теми, кто мы есть, – хорошими родителями.

– И будем теми, кем должны быть, – хорошими друзьями.

Мы отпустили друг друга на свободу.

И я надеялся, что смогу наслаждаться своей свободой до конца жизни, а не только до конца этой недели.

43. Отвлечение

Примиренный с вами внутренний ребенок наивен в лучшем смысле этого слова. Он доверчив к вам, и его легко отвлечь. Воспользуйтесь этим. Если ваш внутренний ребенок брюзжит по поводу настоящего, расскажите ему какую-нибудь историю.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Лаура и Саша чуть было не столкнулись еще в холле. Что не имело бы никакого значения. Хотя они были двумя частями одного плана, но для каждого из них на вечер был прописан свой сценарий.

Саше предстояло поджечь территорию предприятия Курта, воплотив в жизнь по всем правилам искусства план моего внутреннего ребенка. Подготовленный с любовью. И тонко исполненный.

Мне же придется импровизировать. Я должен провести с Лаурой по меньшей мере столько времени, чтобы ее брат Курт закончил свою бебиситтерскую деятельность только тогда, когда его фирма уже будет гореть ярким пламенем.

Сколь бы привлекательной ни находил я Лауру, я бы охотно поменялся местами с Сашей. Он знал, что должен делать. А вот я… Последнее настоящее свидание у меня было больше десяти лет назад. И причем с моей нынешней супругой. Между тем мы с Катариной «отпустили друг друга на свободу». Я тоже мог бы насладиться моей новой свободой с Лаурой, но я не хотел.

Только когда вам не приходится делать то, что вы не хотите делать, вы по-настоящему свободны. А мне придется этим вечером отвлекать Лауру. Хочу я этого или нет. Я был не свободен. Лично я, вероятно, предпочел бы провести этот первый вечер гармоничного расставания с женой в полном одиночестве. Только с самим собой и моим внутренним ребенком. Тихо размышляя о будущем, которого не будет.

Но этого-то я как раз и не мог. Потому что на пути к моему ближайшему будущему стоял один законченный идиот, которого следовало с этого пути убрать. И еще потому, что его сестра как раз сейчас звонила в мою квартиру. Вскоре после того, как я услышал, как Саша сбежал вниз по лестнице и как входная дверь захлопнулась.

Я нажал на кнопку домофона и услышал, как Лаура поднимается по лестнице.

Я подготовил все для романтического свидания, каким я всегда представлял его, будучи уже женатым. На проигрывателе крутилась пластинка с балладами восьмидесятых. В гостиной горели свечи в большом подсвечнике. В кухне лежали все ингредиенты для совместного приготовления ужина из трех блюд. Я только что принял душ и надел джинсы, футболку и относительно новый свитер.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Лаура постучала. Я впустил ее. Она выглядела сногсшибательно. Незатейливо привлекательно. Рваные джинсы, которые подчеркивали, что Лаура могла носить что угодно. А могла и ничего. И наверняка выглядела фантастически в обоих случаях. Волосы она заплела в косу. Которая ниспадала сзади на стираный блузон милитари. Который она надела как жакет поверх простой белой рубашки. Под которой спереди можно было видеть по краю не до конца застегнутого выреза ее белый кружевной бюстгальтер. Она была в кроссовках «Найк» на босу ногу. В одной руке Лаура держала большую картонную коробку с пиццей. В другой – бутылку ее любимой «Риохи». Я поцеловал ее в щеку и бросил недоумевающий взгляд на коробку.

– Ты настолько сомневаешься в моем кулинарном искусстве? – спросил я.

– У меня просто не нашлось ничего другого, в чем можно принести мой гостевой подарок.

Она сунула мне в руки коробку и вино. Я вопросительно посмотрел сначала на одну свою руку, потом на другую, потому что, вообще-то, собирался помочь ей снять жакет. Но она уже скинула его, поддела ногой и затем небрежно повесила в гардероб.

Содержимое коробки было тяжелее, чем стандартная пицца. И меньше по размеру.

– Теперь открой крышку, – потребовала Лаура.

Я положил коробку на обеденный стол и открыл ее. Внутри лежало зеркало «Fullen» из «ИКЕА». Я не мог не рассмеяться.

– Я подумала, ты, может быть, повесишь его в гостевом туалете.

Я обнял Лауру. Она ответила на мое объятие и удержала его ровно на секунду дольше, чем если бы это было объятие из чистой вежливости.

Мы прошли в кухню, и я открыл «Риоху». Мы приступили к готовке.

Саша тоже подготовился к своему вечеру. И в качестве гостевого подарка отсутствующему Курту он принес не зеркало. А пять «коктейлей Молотова», один лом, одну большую отвертку и один аэрозольный баллончик с автомобильной краской. На свое рандеву он надел черные джинсы, черный свитер горных егерей, а также балаклаву, которая оставляла открытыми только глаза, нос и рот. На ноги – специальные черные армейские сапоги.

Саша уже после обеда закупил в строймаркете все необходимое для дальнейшего осуществления нашего плана. И в качестве транспорта позаимствовал мой «дефендер». Затем, отправляясь поджигать фирму электросамокатов, он сознательно, ради углеродной нейтральности, опять пересел в свою малолитражку.

В то время, когда Саша в конце дня приобретал ингредиенты для своего вечера в «Товарах для домашнего мастера», я покупал свои в супермаркете в отделе азиатских продуктов. Я ведь и в самом деле намеревался готовить еду вместе с Лаурой. Азиатские летние роллы в качестве закуски. Овощи вок с цыпленком в качестве основного блюда. С любовью выбранные стаканчики шоколадного мусса в качестве десерта. Их надо было только открыть. Но два других блюда мы могли бы, потратив немало времени, приготовить самостоятельно.

Однако до этого не дошло.

Я еще только собирался промыть листья салата для летних роллов, а Лаура – отложить в сторону еще сухие листы рисовой бумаги, когда вдруг кое-что случилось. Мы натолкнулись друг на друга. Салат выскользнул из моих рук. Лаура бросила рисовую бумагу ему во след. И мы поцеловались.

«Бросай все это! – запротестовал мой внутренний ребенок. – Тут речь не о твоем развлечении с Лаурой. Речь о моей мести Лауриному брату. Будь профессионалом».

Йошка Брайтнер предупреждал меня, что мой внутренний ребенок никогда не избавится полностью от своего упрямства и эгоизма. Именно поэтому столь важна первая партнерская неделя, в которую, по крайней мере, я должен разбираться с каждым его желанием. Только так я смогу со временем научиться на практике все лучше и лучше управляться с капризами моего внутреннего ребенка.

Один из трюков, помогающих поладить с упрямым внутренним ребенком, – это фантазия. Так же как и настоящих детей, внутренних детей можно отвлечь какой-нибудь классной историей. Даже не могу припомнить, сколько раз мне удавалось погасить вспышки ярости у Эмили фразой: «Смотри, вон летит единорог!» Ну ладно, могу припомнить. И десяти раз не наберется. Ведь Эмили не была глупышкой. Но по крайней мере, как принцип такое отвлечение работало.

Будучи взрослым, я мог избавиться от стрессовых мыслей, практикуя осознанность. Моего внутреннего ребенка я лучше всего мог вывести из стрессовой ситуации с помощью мысленного путешествия.

Господин Брайтнер разработал в этом отношении очень внятный тезис:

«Если ваш внутренний ребенок брюзжит по поводу настоящего, расскажите ему какую-нибудь историю».

Если бы я мысленно вступил в тот мир, который притягивал моего внутреннего ребенка, то смог бы отвлечь его эмоции от этого мира, в котором находился сейчас.

Так что в этот вечер, физически оставаясь с Лаурой, я мысленно присутствовал при покушении на бизнес ее брата.

Я лишь машинально отметил периферическим зрением, что мы с Лаурой целуемся уже на диване. И мои руки под ее рубашкой.

В мыслях же я сконцентрировался на том, что хотел испытать мой внутренний ребенок: он хотел присутствовать при событиях на центральной базе самокатного предприятия. Поэтому ради моего внутреннего ребенка я постарался ментально покинуть «здесь и сейчас» и погрузиться мыслями в ситуацию на самокатном предприятии.

В реальности рука Лауры только что скользнула через открытую молнию в мои брюки, и на какие-то секунды я испугался, что потеряю рассудок.

В моей фантазии рука Саши скользнула через молнию его спортивной сумки и нащупала баллончик с краской, распылив которую Саша оставит послание на стене.

Рука перебирала какие-то другие предметы, прежде чем прохладные пальцы, обтянутые перчаткой, нежно прикоснулись к белой оболочке баллончика. Вот вся ладонь уверенно обхватила удлиненное тулово из луженой жести. Выглядело почти так, будто только что лежавший горизонтально баллончик, который последние месяцы так же лежал, нетронутый, на какой-то полке строймаркета, от радости сам выпрямился в сумке. Да, этот баллончик хотел жить. Рука нежно извлекла его из тесноты матерчатого покрова. Пара знающих глаз спокойно рассматривала объект своего вожделения. После чего обладатель этих глаз начал ритмично трясти баллончик. Сначала медленно, спокойно. Потом все быстрее. С каждым движением руки готовность баллончика к столь долгожданному действию, казалось, все возрастала. Внутри него растворялись всякие накипи и заскорузлости, копившиеся неделями. Пока баллончик не стал единым тугим телом, наполненным жидкостью. И находился под таким давлением, что мог выкрикнуть в мир любое желаемое послание, в этом можно было не сомневаться.

А потом произошло вот что: рука, которая только что сотрясала баллончик до беспамятства, сосредоточенно удержала его лишь в сантиметре от гладкой, чистой, девственной стены дома и, полная чувственной решимости, надавила на головку. И баллончик выплеснул свое послание в направлении стены:

МЕСТЬ!

Превосходно. Мой внутренний ребенок за все время этой истории-фантазии ни единого раза не пожаловался на то, что вытворяла со мной Лаура в реальности.

Потом мы с Лаурой лежали на диване, хихикая, как два подростка.

– Теперь я, – шепнула мне в ухо Лаура.

«Только не это…» – все-таки пожаловался мой внутренний ребенок.

Целуя Лауру, я просунул руку в ее джинсы. Пока мои пальцы блуждали там, мысли мои опять убрели на базу предприятия ее брата. Ребенок во мне потерял интерес к Лауре и напряженно ожидал, желая узнать, как Саше удастся проникнуть в здание.

Чтобы открыть дверь офиса, стамеска не потребовалась. Дверь была готова поддаться, и ее можно было открыть нежно. Кончик отвертки блуждал в поисках дверной щели. На секунду он остановился и нежно нащупал ее. Потом маленькая отвертка проникла едва ли на два сантиметра в узкий паз входной двери. Несколькими чувственными движениями кончик отвертки расширил дверную щель, и вот вся отвертка проскользнула в темный проем. Со знанием дела она нащупала замок. Ритмичными движениями вперед и назад отвертка уверенно сломала последнее робкое сомнение дверного замка, и тот наконец безвольно поддался натиску жесткого стержня и с сочным чмоканьем отказался от всякого сопротивления…

Я больше не беспокоился о том, что Лаура задержится у меня недостаточно долго. Потому что я больше вообще ни о чем не беспокоился. И совершенно забыл о времени. Все было так просто. И длилось всего два бокала «Риохи», а потом мы лежали уже не рядом, а один на другом. Неистово целуясь.

Но что бы мы там ни делали, мы это прервали. Не потому, что вмешался мой внутренний ребенок, а потому, что нам надо было снять брюки.

Есть два момента, когда любой, даже очень гладкий, процесс спаривания логистически застопоривается. Во-первых, это снимание брюк. Во-вторых, надевание презерватива. Если когда-нибудь кто-нибудь изобретет брюки, которые нажатием кнопки, при определенной частоте пульса или нужном гормональном уровне у их носителя, автоматически превращаются в надетый презерватив, то этот кто-то откроет большой рынок сбыта.

В первой из этих двух пауз мой внутренний ребенок заявил о себе:

«Не забудь, для чего мы все это затеяли».

И я снова сосредоточился на том, что хотел видеть мой внутренний ребенок. Внутренним взором я увидел наполненную до краев бензином стеклянную колбу, которая сегодня утром, еще не предназначенная для этих целей, вела тихую жизнь многоразового кофейного стакана. Я увидел, как бензин почти уже переливался через край и как над колбой натянули тряпицу. Как ее ловкими движениями пальцев поместили на головку стакана, как она уже начала пропитываться горючей жидкостью. Я почувствовал, как тряпицу зафиксировали резинкой по краю стакана, чтобы она не сползла до взрыва. Тряпицу подожгли, и ее тут же охватило пламя. Я заметил, как рука схватила колбу, чтобы доставить ее в место назначения. Я ощутил, как горящая тряпка и стакан на какие-то секунды отклонились назад по нежной дуге, а затем с размаху были выпущены на свободу. Как стакан, теперь уже бесконтрольно и невесомо, понесся через темное пространство навстречу своей цели, наслаждаясь полетом. Полыхающее пламя прочертило это пространство. И призрачно осветило бесчисленные электросамокаты внизу. Языки пламени устремились прямо на блок предохранителей, к которому подсоединялись все электропровода. Стакан ударился в него. Его разорвало на сотни частей. Он разрядил всю накопленную в нем энергию. Пол-литра бензина пролилось во всех направлениях, и через доли секунды огонь с тряпки перекинулся на бензин, и загорелась вся стена площадью как минимум четыре квадратных метра. Пластиковая обшивка блока предохранителей секунду сопротивлялась, а затем безвольно расплавилась в жаре пламени.

Тем вечером Саша использовал все пять «коктейлей Молотова». Мне, чтобы отвлечь моего внутреннего ребенка, хватило двух. Но я мог быть удовлетворен результатом. Фирма Курта выгорела до несущих стен. Огонь уничтожил половину его самокатов и десять из пятнадцати автофургонов. Никто из людей не пострадал. Слово «месть» красовалось большими закопченными красными буквами на стене центральной базы предприятия.

А Лаура лежала в моих объятиях, счастливая и изнуренная. До тех пор, пока ровно в 23 часа 28 минут ей не позвонил ее совершенно отупевший брат.

44. Обходные пути

Если путь – это цель, то и любой обходной путь – часть пути к самому себе.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Лаура приехала ко мне на велосипеде. Я повез ее обратно к ней домой на своем «дефендере». Удивительно, но она ни в малейшей степени не обеспокоилась, когда Курт сообщил ей, что территория его фирмы сгорела. Она скорее рассердилась из-за того, что наш чудесный вечер закончился так рано.

– Типично для Курта. На него никогда нельзя положиться. Он даже не даст спланировать приятную секс-вечеринку между детсадовскими родителями.

На это замечание я не мог снова не рассмеяться.

– Может, пожар в главном офисе фирмы – приемлемое оправдание, нет?

– Любая катастрофа как единичное событие была бы оправданием. Но если катастрофы, как у Курта, являются правилом, то в какой-то момент они теряют свою силу как аргумент.

– Что ты имеешь в виду?

– Ой, вся профессиональная жизнь Курта – это один сплошной провал. Еще в середине восьмидесятых он одолжил у наших родителей пятьдесят тысяч марок. Якобы на потрясающую бизнес-идею. А потом он промотал все эти деньги. До сегодняшнего дня никто не знает, на что.

Отнюдь. Борис, Саша и я знали это. На много-много роз и одну проститутку. Но я не должен был грузить этим Лауру.

– И с тех пор он зарывает в песок все свои бизнес-идеи, одну за другой. Он называет это «хитрым обходным путем». Всегда делает на одну дугу больше, чем другие. В этом якобы и есть фишка.

Например, не убивать самому, когда представилась такая возможность, ненавистного человека, которого он находит в чьем-то подвале, а принудить к этому владельцев подвала.

– А какие еще идеи с обходными путями были у Курта?

– Доставка региональных органических овощей, прокат электронных сигарет, портал знакомств для трансгендеров… Что ни возьми – полное безумие. Ты знаешь, почему он захотел непременно завести прокат электросамокатов?

– Просвети меня.

– Потому что он случайно натолкнулся на потрясную недвижимость, которую ему захотелось непременно использовать. И ничего другого, кроме самокатов, ему просто не пришло в голову. То есть парень сначала нашел территорию, а потом подыскал подходящую для нее бизнес-идею. Неудивительно, что его фирма абсолютно несостоятельна.

Итак, это была вовсе не случайность, что Борис являлся арендодателем Курта. Единственное, что уже многие годы не давало покоя Курту, – это почти мазохистское стремление быть поближе к Борису. Пусть даже в качестве его арендатора. Какой, наверно, подарок был для Курта – совершенно нежданно и случайно найти Бориса в нашем подвале! И что делает этот идиот? Выбирает «хитрый обходной путь». Что ж, если все пойдет по плану, Курт и в самом деле довольно скоро приблизится к Борису.

– А как насчет его качеств бебиситтера, ты ему доверяешь?

– С детьми он умеет обращаться. Хотя, когда он там один, я всегда запираю свои ценные вещи. На прошлой неделе у меня пропал блок рецептурных бланков. Но Курт здесь, конечно же, ни при чем. Так он говорит.

Значит, вот откуда у Курта рецептурное снотворное.

– Он медикаментозно зависимый?

– Не знаю. Может быть, он просто хочет поиграть в доктора. Почерк для этого у него подходящий. Если ему надо написать больше четырех слов, он печатает их на компьютере. Потому что и сам не может прочитать свою писанину.

Интересная информация.

– Звучит так, будто ты изрядно злишься на своего брата. А я думал, у вас очень душевные отношения. Лучший в мире крестный и все такое.

– Мои родители заплатили мне двадцать пять тысяч евро, чтобы я вернулась сюда из Баварии. У меня еще был открытый образовательный кредит. Как я говорила, двадцать лет назад Курт получил пятьдесят тысяч марок просто так. Мои родители эмигрировали в Испанию не по собственной прихоти – они бежали от Курта. Они хотели наконец-то отдохнуть от своего сына, уже давным-давно совершеннолетнего. И они поддерживают с ним только письменную связь. По обычной почте. За свою долговую свободу я теперь тащу эту ношу. То, что он время от времени присматривает за Максом, пожалуй, самое меньшее, чем он может мне отплатить.

Значит, бывают и такие дети, которые причинили душевные травмы своим родителям. Я решил при случае спросить у господина Брайтнера, существуют ли внутренние родители. Во всяком случае, испанская марка на первом конверте с шантажистским письмом Курта получила объяснение.

– Но давай не будем заканчивать этот чудесный вечер разговорами о моем брате. А для чего у тебя в машине все эти стройтовары?

Я бросил быстрый взгляд через плечо. После Сашиного шопинг-тура в багажнике лежали несколько мешков с цементом, блоки газобетона, штукатурка, стенные крюки, цепи, навесные замки, а также шпатели, ведра и мастерки.

– Нужно кое-что починить в подвале. Скоро должны вынести старое мазутное отопление, и я тогда смогу заделать пару повреждений за ним.

– Ты прямо мастер на все руки, – сказала Лаура и многозначительно улыбнулась.

Потом она показала мне свой дом. Перед входом ожидал арендованный лимузин, на котором мы с Куртом ездили на ланч.

Я поцеловал Лауру в губы, и она вышла из машины. Мой внутренний ребенок на этот раз ничего не имел против. В своей неприязни к собственному брату Лаура вдруг стала ему гораздо симпатичнее. Я посмотрел, как Лаура исчезла в подъезде, и поехал обратно к себе домой. Встречаться сейчас с Куртом было бы контрпродуктивно, он бы наверняка попросил меня как «своего» адвоката сопровождать его на место преступления. Пусть уж он там один в полной мере ощутит страх перед Хольгерсонами. И только потом объявится у меня.

Подъехав к дому, я увидел свет в окнах Сашиной квартиры. Я вошел в подъезд и позвонил к нему.

Он приветствовал меня лукавой ухмылкой.

– Ну что, у тебя был прекрасный вечер? – осведомился он.

– Можно и так сказать. А твой как?

– Все оказалось предельно просто. Я оставил послание на стене. Взломал дверь. Два «молли» бросил в воздух, а три взорвал под машинами. Быстро вошел, быстро вышел.

«А ты описывал мне это гораздо красивее», – похвалил меня мой внутренний ребенок.

– Но должен признаться, после шести месяцев созидательного труда в качестве директора детского сада это было и правда здорово – просто что-то разрушить. А теперь что?

– Теперь мы ждем, пока объявится Курт. Думаю, это случится завтра рано утром. Когда полиция с ним закончит.

– То есть до завтрашнего заседания совета мы будем знать, осуществляется ли первая часть твоего плана.

– А после него мы узнаем, придерживаются ли все участники второй части.

Мы с Сашей вместе прибрались в багажнике и унесли все, что в нем было, в подвал. Затем я прибрался в своей квартире. Поставил в холодильник продукты, из которых мы с Лаурой так и не приготовили еду, и, довольный, улегся в кровать. Сегодняшний день показал, что я вполне могу ладить с моим внутренним ребенком как с партнером. Мою проблему с Катариной мы решили вместе. Мой свежеиспеченный роман он, несмотря на отвращение, принял. Завтра выяснится, смогу ли я справиться с возмущением моего внутреннего ребенка по поводу планов родительского совета и Леди Капитуляции. И прежде всего: можно ли, несмотря на конфликт интересов, претворить в жизнь наше совместное решение относительно Бориса и Курта.

Мы оба с нетерпением ждали завтрашнего дня.

45. Сюрпризы

Дети любят сюрпризы. Правда, у них несколько иное понимание сюрприза, чем у взрослых. Дети позитивно воспринимают такие сюрпризы, в которых все происходит в точности так, как ожидалось: является Санта-Клаус или Пасхальный заяц, каждый день снова восходит солнце. Используйте это свойство вашего внутреннего ребенка. Радуйтесь тому, как ваш внутренний ребенок радуется повседневным сюрпризам.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

В семь часов утра Курт стоял перед моей дверью. В ожидании его визита я уже проснулся, принял душ и выпил свою первую чашку кофе. Хотя спал я не много, но чувствовал себя превосходно. Совсем не так, как человек, стоящий сейчас у моей двери.

Курт в эту ночь явно не сомкнул глаз. На этот раз от него воняло не отвратительным парфюмом и паром электронных сигарет, а отвратительным парфюмом и настоящим дымом сгоревшей электросамокатной фирмы.

– Курт! – сказал я, сияя. – Что привело тебя так рано? Заходи.

– Нам нужно поговорить, – сказал он со смесью отчаяния и упрямства.

Я провел его к обеденному столу, за которым вчера вечером почти поужинал с его сестрой.

Садиться с Куртом на диван, на котором я отнюдь не ужинал с его сестрой, мне как-то не хотелось.

Курт был в апатии. Я приготовил ему эспрессо и поставил перед ним чашку. Он выпил кофе одним глотком. Я ждал, чтобы он начал разговор.

– Сегодня ночью Хольгерсоны сожгли мою фирму.

«Какая жалость!» – издевательски заметил мой внутренний ребенок. Хорошее начало.

Итак, в часть истории Курт уже поверил.

– Но полиция подозревает меня. Они полагают, я сам поджег свою фирму, чтобы получить страховку!

«Юхху!» – ликовал нежный детский голосок во мне. Становилось все лучше и лучше. Эта часть плана тоже явно сработала.

– Так что, с одной стороны, мне угрожают, а с другой – меня некому защитить.

«Есть!» Какой приятный сюрприз, что все сработало так, как задумывалось.

– Уф. Это неожиданность. Ты… Я хотел сегодня, как и обещал, поразмыслить, как мне лучше всего связаться с Хольгерсонами. Теперь, конечно, это кое-что меняет… Но просто скажи мне, что я могу для тебя сделать? – спросил я, вероятно слишком по-дружески.

Курт грохнул пустую чашку на стол и посмотрел мне в глаза:

– Давай-ка прекратим играть в прятки. Ты знаешь, что я обнаружил Бориса у вас в подвале. Я знаю, что именно из-за этого ты отрезал ухо одному из Хольгерсонов, а двоих бросил под мой грузовик. Только поэтому я теперь сижу в дерьме.

Нет. Ты теперь сидишь в дерьме, потому что нервировал моего внутреннего ребенка, когда начал свои игры с Борисом.

Но для начала я поддержал версию Курта:

– Ну хорошо, давай поговорим откровенно. Чего ты сейчас от меня хочешь?

– Я не знаю, почему ты держишь Бориса в плену. И мне без разницы до тех пор, пока ты его уничтожаешь. Но если Хольгерсоны захотят моей головы, я лучше пожертвую твоей. Вчера я уже пытался это до тебя донести. Сейчас есть два варианта. Либо ты ясно и недвусмысленно рассказываешь Хольгерсонам, что это ты виновен в смерти их людей, либо я рассказываю полиции, что Борис живет в твоем подвале.

Я пил свой эспрессо маленькими глотками и делал вид, будто размышляю.

– Хм. Недостаток обоих сценариев в том, что после этого Борис останется в живых.

Курт напряженно слушал.

Я продолжил:

– Я понятия не имею, почему ты хочешь получить голову Бориса. Но похоже, тебе важно, чтобы кто-то другой убил Бориса, а не ты. По какой-то причине. – О том, что я знал об этих его причудах с «хитрым обходным путем», говорить было необязательно. Так что это я опустил. – Только, к сожалению, при том и другом твоем решении голова Бориса останется на своем месте. И по всей вероятности, Борис после этого будет свободным человеком. Если Хольгерсоны меня убьют, полиция, как положено, перевернет весь мой дом вверх тормашками и найдет его. А если ты расскажешь полиции, что Борис сидит в моем подвале, он тем более окажется на свободе максимум через час.

Кажется, только сейчас Курт призадумался:

– Проклятье.

Я вздохнул:

– Может быть, есть и третий вариант.

Курт насторожился:

– И какой же?

– Я позабочусь о том, чтобы Борис умер. Взамен ты заляжешь на дно и начнешь жизнь заново где-нибудь в другом месте. Никаких Хольгерсонов. Никакого подозрения в поджоге. Никакого Бориса с бьющимся сердцем.

Курт выглядел в равной мере удивленным и заинтересованным. Для новых идей такой бизнесмен-новатор, как он, конечно же, всегда был открыт.

– Я гарантирую тебе, что Борис умрет. Ты сам сможешь в этом убедиться. Когда это случится, я помогу тебе залечь на дно.

– Что для этого нужно сделать?

– Чтобы убить Бориса?

– Чтобы успешно залечь на дно.

– Насколько далеко ты готов зайти?

– Если Борис умрет и мне не надо будет бояться Хольгерсонов? Тогда я легко брошу все. Меня здесь ничего не держит.

Ни слова о его крестнике. Или о сестре. Которая только ради него сюда переехала. И ради двадцати пяти тысяч евро.

– Тогда вот мое предложение. Борис умирает. Ты исчезаешь. Я оставлю пару следов, указывающих на самоубийство. Тогда никто не будет задавать вопросов. Даже полиция. Расследование против тебя быстро прекратится. Они вяло поищут твой труп. И когда полиция наконец заключит, что ты мертв, Хольгерсоны тоже это проглотят. Ты говоришь по-французски?

– Я… немного. А зачем?

– А затем, что я могу раздобыть тебе новые документы для жизни на маленькой ферме во Франции.

– И на что я должен там жить?

Этот спектакль начинал доставлять мне удовольствие. В детстве я с воодушевлением участвовал в школьных театральных постановках. Мой внутренний ребенок, похоже, вспомнил об этом и теперь подкидывал мне свои патетические реплики.

– Я смогу жить спокойно только в том случае, если ты сможешь жить спокойно. Пока ты остаешься во Франции и хранишь молчание о том, что касается моих преступлений, я буду тебя финансово поддерживать.

Кажется, Курт увидел свет в конце туннеля.

– Верно. В конце концов, я, по существу, в гораздо лучшей переговорной ситуации, чем ты, – задумчиво сказал он.

«Ты, по существу, законченный идиот», – задумчиво сказал мой внутренний ребенок.

– Точно, – сказал я вслух. – Значит, так и сделаем? Борис умирает, ты исчезаешь?

– Звучит неплохо. Но мне нужно немного поразмыслить об этом. Я почти две ночи глаз не смыкал. Мне нужно, перед тем как принять решение, поспать хотя бы пару часов.

– Бери все время мира. Насколько это позволит тебе полиция, – сказал я с нарочито неправдоподобной непринужденностью, посылая Саше заранее составленное СМС.

– Что, если уже сегодня полиция начнет задавать мне вопросы?

– Она совершенно точно будет их задавать. Кто-нибудь знает, что ты сейчас у меня?

– Нет.

– Ты звонил сестре?

– У меня аккумулятор сел. А мой зарядный кабель сегодня ночью сгорел, к сожалению.

Очень хорошо. В моей веб-сети этот идиот еще не был зарегистрирован.

– Тогда тебя и здесь никто не найдет. Все, что мы обсуждаем, подпадает под адвокатскую тайну. Пока ты официально не совершил самоубийство, я могу официально быть твоим адвокатом. Правда, для этого ты должен подписать мне доверенность…

– Давай сюда.

Я огляделся по сторонам:

– Хм. Только что была здесь… Секунду…

Зазвонил мой телефон. Неизвестный абонент. Я взял трубку.

– Привет, Петер… – произнес я, зная, что это Саша. – Нет, конечно же, я не могу тебе сказать, где Курт Фрилинг. Почему я должен?.. Нет, если бы он был моим клиентом, то я бы не имел права сообщать тебе его местонахождение… А если бы он не был моим клиентом, то откуда мне знать, где он?.. Да, тебе тоже… – Я положил трубку.

– Извини. Петер Эгманн. Комиссар. Тебя и в самом деле уже ищут. Это он пальнул наугад – расспрашивать меня. Я ведь еще официально не твой адвокат. Так что не волнуйся. Как только я стану твоим адвокатом, никто больше не будет вправе тебя допрашивать без меня.

Фраза «не волнуйся» – самый четкий указатель на тот факт, что кое-кому давно уже пора начать волноваться.

– Давай я сейчас же подпишу эту доверенность! – почти взмолился Курт.

– Доверенность, да… Секундочку. Я сейчас принесу лист бумаги. Ты можешь просто поставить на нем свою подпись, а я потом в конторе сразу же оформлю доверенность.

Я встал, прошел в кухню, приготовил Курту еще один эспрессо, а потом взял лист бумаги с полки в гостиной.

– Просто подпиши внизу. Тогда я совершенно официально избавлю тебя от полиции. Для начала можешь нормально выспаться здесь, в моей квартире, а потом спокойно обдумаешь, хочешь ли ты залечь на дно.

Курт потянулся к листу бумаги. Но я придержал его:

– Но за это ты твердо пообещаешь мне ни у кого не объявляться, пока окончательно не определишься. Даже у твоей сестры. Между деловыми партнерами должно быть полное доверие.

Курт кивнул. Он чувствовал себя польщенным тем, что его не считают явным неудачником, каким он, вообще-то, и был.

Я дал ему чистый лист бумаги. Курт посмотрел на него так, будто ему, как деловому партнеру, действительно нужно было сначала прочитать, что там говорится, прежде чем подписывать. Похоже, он не нашел никакого подвоха в несуществующих формулировках и поставил свою подпись. Он отдал мне подписанный лист и залпом выпил вторую чашку эспрессо.

– Фу. Какой-то он горький. Это была другая капсула?

– Такая же капсула. Только с небольшой дозой мидазолама.

Курт вопросительно посмотрел на меня. Однако к тому моменту, когда он понял, что это то самое снотворное, которое он приобрел по украденному рецепту своей сестры и внутривенно ввел Борису и которое я сохранил у себя в виде наполовину заполненной ампулы, глаза Курта уже закрылись. Голова его опустилась на столешницу рядом с чашкой из-под эспрессо.

46. Идентичность

Люди ценнее, чем алмазы. Но те и другие имеют грани. И каждая отдельная грань сверкает совершенно по-разному, в зависимости от того, как на нее падает свет.

Если кто-то думает, что может описать алмаз одним-единственным словом, то это, как правило, объясняется не однобокостью алмаза, а однобокостью смотрящего.

Почему же применительно к людям это должно быть иначе?

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

С этого момента Курта никто не должен был видеть. Кроме Саши, меня и Бориса. И поскольку Курт должен был оставаться в моей квартире по крайней мере до закрытия детского сада, мне поневоле пришлось применить к нему некоторое насилие. Кабельными стяжками я привязал его руки и ноги к стойкам кровати в спальне. Заткнул ему рот носком и заклеил изолентой. Дверь я для надежности запер снаружи и взял с собой ключ. А то вдруг Катарина невзначай снова без предупреждения заявится в мою квартиру и опять пересмотрит свое позитивное мнение обо мне из-за очередной случайной находки?

Я кратко информировал Сашу, что пока все идет по плану, и отправился в подвал. До послеполуденного заседания совета детского сада я, в принципе, был свободен, и мне надо было сделать еще парочку приготовлений к сегодняшнему вечеру. Чтобы отметить этот день, я даже принес Борису свежий эспрессо. Борис не стал спрашивать о причине, но выпил неординарный напиток не моргнув глазом, одним глотком. Вкус мидазолама его, кажется, не смутил, а если и смутил, то слишком поздно. Так как в следующую секунду и он отправился в царство грез.

Моя работа в подвале продвигалась успешно, и вскоре после часа дня я все закончил. Я как раз принял душ и переоделся в своей квартире, когда позвонила Лаура.

– Я совсем забыла написать что-нибудь на туалетном зеркале в благодарность за прекрасный вечер, – сказала она.

Я внутренне рассмеялся. С Лаурой было удивительно легко. Уже один только факт, что вчера мы ни словом не обмолвились об «отношениях», а просто наслаждались друг другом, поднял ее рейтинг в моих глазах.

– Это объясняет, почему мое утро до сих пор было таким безмятежным, – ответил я. – А твое как?

– Абсолютно спокойное. Я отвела Макса в детский сад в половине девятого и пошла на работу. Сейчас у меня как раз обеденный перерыв.

В половине девятого я как раз привязывал последнюю кабельную стяжку к лодыжкам ее брата. С телефоном в руке я прошлепал по коридору и приоткрыл дверь спальни. Курт лежал на кровати – оглушенный, но с открытыми глазами.

– Что слышно о твоем брате?

– Ничего. Но меня это не удивляет. Когда он в глубоком дерьме, он всегда поначалу тихарится. Иногда месяцами не объявляется, если потерпел грандиозный крах.

Это успокаивало. Лаура не так скоро хватится своего брата. До Курта наконец дошло, что я стою в дверях спальни, и в глазах его возник вопрос.

– Огромный привет от твоей сестры! – шепнул я ему, прикрыв одной рукой микрофон телефона.

Правда, носок, зафиксированный клейкой лентой, помешал Курту ответить на приветствие.

– Увидимся на заседании совета? – спросил я Лауру.

– Конечно. Дискуссию о климатически нейтральном детском саде я не пропущу. Ты уже разговаривал с практиканткой по поводу конца света, который устроили Макс и Эмили?

– Нет, но собираюсь сделать это прямо сейчас.

Мы положили трубки. Как легко с этой женщиной.

Я спустился в детский сад. Не только из-за разговора с Лаурой, но прежде всего для того, чтобы угодить моему внутреннему ребенку, я хотел наконец прояснить дело с практиканткой и концом света. Как отец. Без разницы, что думали об этом другие матери. Я постучал в дверь Сашиного кабинета и вошел. Саша как раз занимался строительными планами детского сада. Когда я появился, он удивленно взглянул на часы:

– Бьорн? До заседания совета еще полно времени…

– Да. Но я хотел перед этим побеседовать с Леди Капитуляцией о запрете фруктового пюре.

– С какой Леди?

– С Леди Капитуляцией. Мнемонический прием. Как зовут эту практикантку, еще раз?

– А, ты имеешь в виду Фрауке?

– Точно. Я хочу поговорить с Фрауке.

– Как отец Эмили или как представитель родительского комитета?

– Ты спрашиваешь как друг или как директор детского сада?

– Как директор детского сада, я вынужден тебе указать, что при проблемах с воспитательницами родители должны следовать определенному административному порядку. Это значит, что они обращаются либо в родительский комитет, либо ко мне. После этого родительский комитет может побеседовать с воспитательницей в присутствии детсадовского начальства.

Для бывшего водителя мафиози Саша очень быстро усвоил все формальности, необходимые для корректного руководства детским садом. Но благодаря этим своим способностям он и стал директором.

– Я здесь как отец. Состоящий в родительском комитете. Что ты мне скажешь как друг?

– Как друг, я робко намекну, что разговор в таком раскладе – родительский комитет, директор детского сада, практикантка, – конечно же, несколько щекотливый. Двое старых белых мужчин и одна молодая женщина – так, вообще-то, не пойдет.

– Ты не старый белый мужчина. Тебе не больше тридцати, и ты болгарин, – возразил я.

– Если бы все было так просто. Две недели назад у меня была переподготовка для директоров детских садов на тему гендерной и прочей дискриминации в стиле руководства. Это все немного сложнее, – попытался объяснить Саша.

– И чему конкретно тебя там научили? – спросил я.

– Соблюдению политкорректности по принципу «камень, ножницы, бумага». На самом деле, весьма занятная игра.

– Объясни, пожалуйста.

– Итак: возьмем для примера Фрауке, тебя и меня. Одна пышнотелая женщина около двадцати, один мужчина с миграционным фоном около тридцати и один этнический немец около сорока. Все трое сидят за столом и дискутируют. Кто будет прав?

– А о чем они дискутируют? – наивно поинтересовался я.

– Уже этот вопрос показывает, что ты не понял проблемы. Принцип «камень, ножницы, бумага» подразумевает, что абсолютно все равно, о чем идет речь. Все сводится к тому, чтобы оценить идентичность участников. Прав будет тот, кто относится к большему количеству подлежащих защите меньшинств, чем остальные.

– И как же это должно выглядеть?

Саша встал и подошел к белой маркерной доске, что висела на стене в его кабинете. Он стер список имен – очевидно, результаты выборов в совет воспитателей.

– По сути, так же, как при игре в «камень, ножницы, бумага». Камень бьет ножницы, ножницы бьют бумагу, бумага бьет камень.

– И что конкретно это означает?..

Саша стал писать на белой доске.

– Меньшинство бьет большинство. Значит, женское бьет мужское… – начал он объяснять.

– Половина населения мира – женщины, – прервал я его. – Где же тут меньшинство?

– В правлениях крупнейших компаний женщины – меньшинство.

– Но детские сады – это не крупнейшие компании. К тому же здесь девяносто пять процентов работников – женщины.

– Не будь формалистом! Я, мужчина, руковожу детским садом. Таким образом, женщины в меньшинстве. Можно я продолжу?

– Жду с нетерпением. Любопытно, что будет дальше.

Саша написал на доске следующие понятийные пары.

– Итак, женское бьет мужское, миграционный фон бьет этническое население, гомосексуальность бьет гетеросексуальность, молодость бьет старость, инвалидность бьет совершенное здоровье, и левое бьет правое. Пока все ясно?

– Объясняешь вполне понятно.

– Может, тогда ты сам сообразишь, почему по принципу «камень, ножницы, бумага» мы с тобой вдвоем в разговоре с одной молодой пышнотелой женщиной будем иметь трудности с аргументами?

– «Пышнотелая» – это то, что раньше называлось «жирная»?

– Если бы такой вопрос был допустим, то и слово бы не меняли.

– Ладно. – Я все понял. – Молодая, пышнотелая и женщина. Трижды права во всем.

Саша кивнул, гордый своим педагогическим успехом.

Но у меня еще оставались вопросы.

– А как с тобой? Ты же имеешь миграционный фон.

– Против тебя я со своим фоном тоже прав.

– Только потому, что ты приехал из Болгарии?

– Сомневаешься в этом, ты, наци? – Саша провокационно встал передо мной, выпятив грудь.

– Нет-нет, все в порядке. – Тут я ничего не мог сказать против. Главное, чтобы меня не сочли наци. Но у меня все же был еще один вопрос. – Значит, если друг с другом разговаривают Фрауке-женщина, ты-мигрант и я – этнический немец мужского пола, все равно о чем, то две трети участников за столом уже правы, потому что они в меньшинстве. Оставшаяся треть – то есть я – в большинстве, и я исключен из игры… Почему еще раз?

– Потому что ты старый белый мужчина.

– Значит, по причинам моего возраста, расы и пола меня можно дискриминировать, чтобы я никого не дискриминировал по причине его возраста, происхождения или пола? Звучит убедительно. А если бы за столом сидели только ты и Фрауке?

– Сексизм бьет расизм. Мой мужской пол, к сожалению, перечеркивает мой миграционный бонус относительно Фрауке. Разве только Фрауке придерживается каких-нибудь содержательно консервативных взглядов. Тогда козырем становится «левое».

– Ну хорошо. То есть для нас троих это означает: если мы, двое старых мужчин, хотим поговорить с одной жир… пышнотелой молодой женщиной о паникерстве из-за климатической катастрофы применительно к трехлетним детям, то мы уже не правы, даже если ты имеешь миграционный фон?

– Правильно.

– Значит, мы можем даже не начинать разговор? – спросил я, почти сдаваясь.

– Ни в коем случае! – Саша ухмыльнулся до ушей. – Я только хотел вкратце объяснить тебе, почему то, что происходит сейчас, политически некорректно. Но уверен, это будет прикольно.

После Сашиного объяснения чьей-то правоты или неправоты по принципу «камень, ножницы, бумага» у меня возникли легкие угрызения совести по отношению к Фрауке из-за запланированного разговора. У моего внутреннего ребенка – нет. Маленький светловолосый мальчик в кожаных штанишках все еще страдал от последствий политкорректного воспитания семидесятых годов. И он хотел избавить других детей от точно такого же опыта. И поскольку это было ясно выраженное желание моего внутреннего ребенка – поговорить с Фрауке, – и причем в нашу первую партнерскую неделю, я отодвинул в сторону свои опасения. Старому белому мужчине просто следует успокоиться. Внутренний ребенок бьет толстую женщину. И этот ребенок во мне едва мог дождаться предстоящей дискуссии.

47. Детство

У детей нет каких-то особых прав на будущее. У детей есть особое право на настоящее. Это право даже имеет особое наименование. Оно называется детством.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Мы втроем – Саша, мой внутренний ребенок и я – с нетерпением ожидали разговора с Фрауке. Может, температура в атмосфере Земли и повышается. И ледники на полюсах тают. Когда-нибудь, вероятно, моря выйдут из берегов. И все виды на планете исчезнут. Но одно абсолютно точно не произойдет: Земля не погибнет. Не в ближайшие четыре миллиарда лет. А если и погибнет, то не из-за трехлетнего ребенка и его любимого фруктового пюре.

Я от всей души желал, чтобы у моей дочки было ничем не обремененное, невинное детство. И моему желанию противостояла не близкая гибель Земли, а утверждение, будто моя дочь виновна в конце света.

Это утверждение болезненно давило на синяк, который оставил в душе моего внутреннего ребенка значок моих родителей «Твои желания не в счет».

Однако мы с моим внутренним ребенком договорились не реагировать на это давление ответным давлением на Фрауке. Нам хотелось вместо этого с любовью сжимать ее в объятиях, пока она сама не прекратит давление на нас. Во всяком случае, мы хотели создать это впечатление. Я намеревался провести разговор с Фрауке в атмосфере, в которой и мой внутренний ребенок, и Фрауке чувствовали бы себя комфортно.

В интернете я нашел новогодний пост Фрауке, который меня весьма тронул. Селфи с ней перед каким-то шведским столом, и море на заднем плане. И подпись: «Всем вам счастливого Нового года! Пусть даже меня и беспокоит будущее мира. Но на борту „Аиды“ я на несколько дней далека от всего этого. Юхху».

Сколько трагического в этой женщине! Те пожарные, которые сами поджигали дома, чтобы потом при их тушении проявить себя героями, были, по крайней мере, признаны пироманами. А бедная Фрауке даже не имела в прошлом явных симптомов какой-нибудь болезни, которую ей можно было бы приписать.

Я не хотел причинять Фрауке боль. Я хотел ей помочь.

Ради этого я попросил Сашу привести Фрауке на детсадовскую площадку. На краю ямы с мокрым песком наверняка можно было поговорить о конце света более раскрепощенно, чем в кабинете, оборудованном в соответствии с потребностями взрослых.

Саша и Фрауке подошли ко мне.

То, что Фрауке хотела стать воспитательницей, скорее всего, было связано с ее внутренним ребенком. Так Фрауке могла прожить заново, на уровне «глаза в глаза», все то, что ей воспрещалось в ее собственном детстве. Например, жить без постоянных издевок из-за ее имени[43]. Какие бы убеждения ни вколачивали в нее родители, защитное вооружение внутреннего ребенка Фрауке невозможно было не заметить. Оно состояло по большей части из питания и обильного макияжа. Наступательным же вооружением, по-видимому, была ее повышенная потребность спасать мир.

– Привет, Фрауке, я рад, что вы нашли для нас время.

Фрауке смущенно протянула мне руку. Я успокоил ее:

– Ничего сотрясающего мировые основы. Я только хотел прояснить с вами один вопрос, который возник в родительском коллективе.

– Пожалуйста, – несколько нервно сказала Фрауке. – И о чем же речь?

Мы сели рядом с песочной ямой, на угол деревянного каркаса: Саша и я с одной стороны, Фрауке – с другой.

– Вы очень вовлечены в проблемы экологии?

Похоже, Фрауке вновь почувствовала твердую почву под ногами. Она заметно расслабилась:

– Верно. Будущее нашей планеты и ее жителей для меня очень важно.

– Очень хорошо. Я, как потерпевший, очень ценю это, – похвалил я ее. – В группе «Немо» вы объясняли детям от двух до пяти лет взаимосвязь между фруктовым пюре и изменением климата, так?

– Да! – сказала Фрауке, преисполненная гордости, что ее усердие было принято к сведению. – Я считаю, что даже маленькие дети должны внести свой вклад в спасение мира.

– Достойно подражания. – Я одобрительно положил руку ей на плечо.

То, что даже дети способны вносить свой вклад в политическую идеологию, в Германии уже стало народным обычаем – если вспомнить две мировые войны, одну империю и две диктатуры.

Я попытался еще больше укрепить у Фрауке чувство собственного достоинства:

– По причине вашей увлеченности в родительский совет недавно было направлено письмо от Генеральной Ассамблеи ООН. Они хотят сделать вам предложение относительно фруктового пюре в группе «Немо». Вы свободны в ближайшую пятницу?

Саша неодобрительно посмотрел на меня. Но не стал вмешиваться. В частности, потому, что сам хотел услышать, как отреагирует Фрауке.

Фрауке помедлила, но, похоже, нимало не удивилась:

– Хм… в ближайшую пятницу? Разве у нас нет в этот день загородной поездки?

Спасать мир – дело важное, но, пожалуйста, только в рабочее время. Не на загородной прогулке. Я принял эту позицию.

– Черт. Об этом эгоисты из ООН, как всегда, не подумали. Ладно… – Я на секунду сделал вид, что должен поразмыслить. Потом указал на Сашу и себя. – Чтобы в пятницу вам не пришлось экстренно лететь в Нью-Йорк, мы, наверно, могли бы передать вам предложение Организации Объединенных Наций от их имени здесь и сейчас.

Фрауке ждала продолжения в радостном нетерпении и не заметила, как Саша, поймав мой взгляд, одними губами сформулировал вопрос: а не чокнулся ли я, часом?

И причем уже давно.

Чтобы избежать запрета фруктового пюре, мы с моим внутренним ребенком нашли прекрасный подход к решению проблемы углеродного следа. Этот подход используют почти все круизные и авиакомпании: компенсация. К примеру, путем посадки деревьев.

Вот только для компенсации вреда от фруктового пюре требовались очень уж маленькие деревья.

– Как вы отнесетесь к тому, если мы не будем запрещать фруктовое пюре в детском саду, а сверхкомпенсируем причиняемый вред?

– Что значит – сверхкомпенсируем?

– Посадка одного-единственного тюльпана в Амстердаме компенсировала бы выброс СО2 от одной упаковки фруктового пюре. И вот Организация Объединенных Наций предложила нам пойти совершенно новым путем в отношении фруктового пюре в нашем детском саду. За каждый выпитый здесь пакетик мы будем сажать даже не один, а целых два тюльпана в Амстердаме. Таким образом, употребление каждого отдельного пакетика фруктового пюре приведет, наоборот, к улучшению нашего мира. Как вам такая идея, нормально?

– Это было бы… круто!

– Значит, отныне наши дети уже не виновники гибели Земли, а с каждым глотком – ее спасители, идет?

– Идет!

Я дал Фрауке блокнот и ручку:

– Тогда отныне вы – официальный уполномоченный, ответственный за компенсацию фруктового пюре в детском саду «Как рыбка в воде». Пожалуйста, добросовестно записывайте каждый выпитый пакетик. А в конце месяца мы компенсируем это тюльпанами в Амстердаме.

Фрауке потеряла дар речи. От радости. Саша потерял дар речи. От наглости моего внутреннего ребенка. Которую он приписал мне. Я потерял дар речи. Оттого, что всю эту тему оказалось так легко разрулить.

Мой внутренний ребенок потерял дар речи. Он хихикал от радости.

48. Поддержка

Фраза «За тобой стоит семья» может быть как угрожающей, так и успокаивающей. Есть семьи, которые стоят за кем-то, чтобы при возможности толкнуть его в спину. И есть семьи, которые стоят за кем-то, чтобы в случае необходимости поймать его.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Покинув детский сад и направляясь в свою квартиру, я встретил в холле Петера Эгманна. Он – как и Курт сегодня утром – выглядел утомленным после бессонной ночи. Потому что он – как и Курт – всю ночь провел на дымящихся руинах бывшего Куртова проката электросамокатов.

– Привет, Петер, как дела? – непринужденно спросил я.

– Официально или неофициально?

– Официально ты выглядишь дерьмово. Скажешь мне неофициально почему?

Петер шагнул ко мне и оттеснил ко входу в подвал, чтобы другие родители, которые забирали своих детей, нас не услышали.

– Официально – я всю ночь на ушах стоял из-за этого законченного идиота-электросамокатчика, о котором рассказывал тебе вчера.

– Того типа, который переехал мальчиков без ушей? А что такое? – спросил я недоверчиво.

– Его фирма сгорела вчера ночью. Половина автопарка, бóльшая часть его самокатов. Ущерб в семизначных числах.

– Бедный пацан.

– Ну да, только если ты должен шестизначную сумму, а застрахован на семизначную, то после такого пожара ты – если неофициально – отнюдь не бедный пацан. А очень даже богатый.

– Ты имеешь в виду, он сам…

– Нам он все время заливал, что это акт мести Хольгерсонов. Показал записку, которая якобы утром была засунута под его ветровое стекло. Как ни странно, но зажигательная смесь очень прицельно попала на самый дорогой инвентарь фирмы. И как мне только что сообщили эксперты, на одном осколке «коктейля Молотова», который там применяли, даже имеется отпечаток пальца владельца фирмы. Так что не удивляйся, если в будущем он уже не сможет лично забирать своего крестника из детского сада. Но мне, в конце концов, тоже все равно. Главное – я смогу поспать хоть одну ночь.

– Дело раскрыто? Быстро же вы.

– Да, вот если бы все дела так быстро раскрывались. Кстати, что там с твоими показаниями по тому случаю в Альпах?

– Какой еще случай в Альпах? – раздался вдруг голос Катарины. Она только что вошла через парадную дверь, чтобы забрать Эмили. Как и я, она была знакома с Петером со времен учебы на юридическом. – Привет, Петер.

– Ах, ничего, чистая формальность. Привет, Катарина.

– Какая такая формальность привела тебя в Альпы? – скептически спросила Катарина.

Поскольку Катарина была не только моей будущей экс-женой, но, со вчерашнего дня, и моей лучшей подругой, я бросился на амбразуру:

– Коллеги из Альгоя обратились к Петеру за служебной помощью, чтобы расследовать, был ли я виновен в несчастном случае с официантом в приюте.

– Тупой хлыщ в футболке с блестками? – Значит, на самом деле Катарина скорее в негативном ключе вспоминала этого господина, которого в Альпах еще защищала. – А что с ним?

– Он мертв, – сказал Петер, заметно испуганный напором Катарины. – Он свалился с террасы и сломал себе шею.

До этих пор Катарина предполагала, что официант сломал ногу. Но, в отличие от меня, она, очевидно, не гуглила этот несчастный случай. Потому что ее попросту не интересовало, что там с этим официантом и как его дела. Или у него больше нет никаких дел ввиду отсутствия пульса. На известие о смерти человека, чья жизнь ее ни с какой стороны не интересовала, она отреагировала, соответственно, без эмоций.

– И какое отношение это имеет к отцу моей дочери? – Такая формулировка была хорошим знаком. Отец ее дочери был хорошим человеком.

– Ну, один свидетель видел, как Бьорн после ссоры с этим официантом пошел на задворки хижины.

– Что это за свидетель? Может, один из пьяных бундесверовцев?

Интересно, что Катарина смогла припомнить в деталях не только тот день в Альпах, но также и элементарные базовые знания, полученные в университете. Если вы хотите развалить чье-то свидетельское показание, нужно представить этого свидетеля как не вызывающего доверия, а его показание, соответственно, как недостоверное.

– Свидетель на самом деле солдат-контрактник, – уточнил Петер.

– Я охотно расскажу тебе, тоже как свидетель, за какое время этот солдат и пять его товарищей за соседним столом уговорили две дюжины бутылок светлого пива. Вы, случайно, не измеряли, сколько промилле у них там было? Нет? Жаль. Судья определенно захочет знать, чтобы оценить их показания.

– Речь идет только о небольшом показании по поводу Бьорна, ходил ли он один за…

– Нет. Не ходил. В Альпах Бьорн все время был рядом со мной. Он не ходил один за хижину. Запиши это, пожалуйста, в моем протоколе допроса. Мой муж отказывается от дачи показаний.

Катарина уставилась на Петера, как львица, которую только что у водопоя, где она кормила своих детенышей, потревожила гиена. Петер и отреагировал как гиена. Он с неохотой отступил.

Я потерял дар речи. Честно говоря, Катарина еще никогда так за меня не заступалась. Но она ведь сделала это не ради меня как такового, а ради отца ее дочери. Я посмотрел на нее вопросительно. Она посмотрела на меня утвердительно. Я первым нарушил молчание:

– Спасибо, что сделала это для Эмили.

– Я сделала это не для Эмили. Я сделала это для тебя.

Она обняла меня и тем самым без слов сказала фразу, которую я тщетно жаждал услышать все свое детство: «Что бы ты ни сделал – это не плохо».

Впервые в моей жизни взрослый человек, который знал, что я сделал что-то неправильное, вступился за меня. Какой опыт. Я даже представить себе не могу, сколько травм моего внутреннего ребенка было исцелено одним этим жестом.

49. Разрушение

Лучший способ разрушить красоту любого плана – это его осуществить.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Заседание совета детского сада состоялось в детсадовском спортзале. Чтобы обеспечить открытое общение, мы сели в круг: на одной половине круга – три руководительницы групп и их заместительницы, на другой половине – две представительницы родителей и я, а также наши заместительницы. Посередине, между обеими сторонами, сидел Саша. Как директор детского сада. За спиной Саши стоял флипчарт[44].

Лаура приветствовала меня сердечно, но так, чтобы другие не могли заметить большую, чем обычно, интимность. Она сидела рядом со мной.

Мне было любопытно, сумеем ли мы, как планировалось, преисполнившись любви, ослабить интерес других мамочек к нашей устаревшей отопительной системе. Насколько я знал, Саша осуществил наш позавчерашний план с большим удовольствием и вниманием к деталям.

Он открыл заседание:

– Как вы знаете, в этом учебном году я впервые отвечаю за детский сад в качестве директора ООО «Как рыбка в воде». И я хотел бы, чтобы наш детский сад стал образцовым и подал бы пример другим. – Саша выдержал драматическую паузу и посмотрел в глаза всем присутствующим по очереди. Лично я счел это чрезмерным. Но получилось хорошо. Обведя взглядом весь круг, Саша продолжил: – Я хотел бы, чтобы наш детский сад… стал первым в городе… климатически нейтральным детским садом, свободным от пластика.

Изумление и позитивное удивление на лицах непосвященных дам.

Разыгранное изумление и реплика согласно сценарию от меня:

– Какая потрясающая идея! Но ведь это слишком трудно?

– Трудности не аргумент для бездействия. Мы живем в условиях чрезвычайной климатической ситуации. Поэтому вынуждены преодолеть трудности ради будущего наших детей и в случае необходимости даже пойти на жертвы.

Удивление превратилось в умиление, когда Саша перевернул первую страницу флипчарта, на которой были сформулированы ключевые моменты его концепции.

– Если вы согласитесь, мы все вместе сможем немедленно сократить на треть использование пластика в нашем детском саду, переключиться на экологически чистую электроэнергию и с сегодняшнего дня отказаться от ископаемого топлива.

Позитивный рокот пробежал по группе.

– От имени родителей мы, безусловно, за, – поддержала Петра каждое из этих предложений, даже не имея понятия о том, каким образом эти цели будут достигаться.

– Я рад, что могу положиться на вас. Итак, это мы решили.

Саша перевернул следующую страницу флипчарта с краткими тезисами о способах достижения только что одобренных целей.

– Уменьшить на треть использование пластика мы сможем сразу же, как только уменьшим на треть количество детей. Прямо сейчас мы все вместе разыграем, какую детсадовскую группу будем закрывать.

Потеря дара речи у Петры и Ко несколько не соответствовала тем жертвам, которые они еще минуту назад были готовы принести. Саша сделал вид, будто не заметил этого перепада настроения:

– Преимуществом для тех детей, о которых с этого момента будут заботиться сами родители, безусловно, станет пребывание в теплом доме. В детском саду мы уже сегодня вечером отключим старое мазутное отопление. Я пока не представляю, какой другой вид отопления более целесообразен с точки зрения экологичности. Но мы не должны отказываться от нашей цели углеродной нейтральности только потому, что зима не за горами. Для чего, в конце концов, существуют свитера?

Родители забеспокоились. Саша проигнорировал это и презентовал следующую страницу флипчарта. На ней был строительный чертеж детского сада. Правда, на детсадовской площадке теперь был изображен ветряк высотой сто метров.

– И чтобы все видели, что наш детский сад – климатически нейтральный, мы будем сами производить экологически чистую энергию. Мы соорудим собственный ветряк на прилегающей территории. Ну, то есть… на теперь уже бывшей прилегающей территории. С точки зрения строительно-правовых норм это может быть трудно… Но ведь глава строительного управления водит своих детей к нам, и он уж найдет решение. В любом случае до наступления зимы мы уже начнем подготовительные работы для рытья котлована под цокольный фундамент. Из-за этого прилегающая территория со следующей недели будет закрыта. Предложение принято?

Саша окинул сияющим взглядом десять шокированных лиц. Только Лаура не смогла удержаться, чтобы не захихикать. Я пытался подавить смех.

Петра вновь первой обрела дар речи:

– Может быть… надо еще раз спокойно вникнуть во все мелочи…

– Какие мелочи? – поинтересовался Саша.

– Ну вот это все – с закрытием группы, отоплением и ветряком.

– Закрытие одной детсадовской группы – это мелочь? – уточнил я.

– Нет, – защищалась Петра. – Конечно, закрытие группы – это не мелочь. Может быть, нам стоит немного свыкнуться со всем этим и… сначала обговорить другие темы.

– Какие другие темы? – Саша притворился удивленным.

Штеффи-Рубцы-Промежности переметнулась на сторону Петры:

– У нас есть еще несколько вопросов насчет групповых фотографий. Как вы собираетесь гарантировать, что никто не нарушит права личности наших детей?

Саша вынул из своего кармана какой-то черный предмет из шерсти:

– С помощью этого маленького аксессуара мы выполним все предписания общего регламента по защите персональных данных. Если каждый ребенок наденет это, мы сможем делать групповые фотографии наших детей и даже открыто выкладывать их в интернет.

– Что это? – спросила Клаудиа.

– Детская лицевая маска из органической шерсти.

Снова десять пар недоверчивых глаз.

– Если каждый ребенок натянет эту маску перед тем, как его будут фотографировать, ничье право личности не пострадает. И таким образом мы даже создадим очень экологически устойчивые групповые фотографии. Кроме того, впоследствии на основании этой фотографии невозможно будет дискриминировать кого-либо по возрасту, полу или происхождению. А если ваш ребенок через несколько лет решит, что он родился в неправильном теле, то даже после смены пола он сможет без смущения посмотреть на свое старое детсадовское фото и с гордостью сказать: «Это был я!»

В один миг Петра, Штеффи, Клаудиа и Беата столь энергично пошли на попятную со своими желаниями климатически нейтрального детского сада, свободного от пластика, и групповых фотографий сообразно регламенту по защите персональных данных, что этой энергией можно было бы два года отапливать наш детский сад. Мне было немного жаль, что наше предложение по исполнению их желаний погасило в них несомненно справедливый энтузиазм. Но к счастью, угроза групповой экскурсии в котельную была снята с повестки дня.

Мой внутренний ребенок был счастлив.

50. Следы

Все проходит. Детство. Любовь. Жизнь. Все, что остается, – ваши следы. Живые следы в ваших детях. Или камни в стене.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

В тесном подвальном помещении перед нами, на расстоянии полутора метров, сидели на кровати двое взрослых мужчин. Они выглядели потерянными. Что, возможно, объяснялось слишком тесными детскими масками из чистой органической шерсти, которые закрывали им глаза. Они ничего не могли с этим поделать, поскольку у каждого кисти рук были скованы спереди железной цепью. Вдобавок руки у обоих были зафиксированы той же цепью на корпусе. Кроме того, эта цепь проходила через недавно вбитый в стену подвала скальный крюк за спиной у каждого и вела к скальному крюку за спиной другого. К этому скальному крюку цепь крепилась висячим замком. В каждом замке торчал ключ. Радиус возможного движения кистей рук у обоих закованных был таков, что каждый мог бы достать как раз до этого замка на конце цепи его сокамерника.

Короче говоря: каждый из двоих мог снять оковы другого. Но не свои.

Мы с Сашей одновременно стащили с них маски. Борис, моргая, огляделся и выплюнул старый носок. Увидев меня и Сашу, он тут же собрался пожаловаться на такое обращение с ним… и вдруг краем глаза заметил мужчину рядом с собой – Курта.

– Что этот олух делает в моем подвале?

Мой подвал! Приятно было наблюдать воочию, как Борис теперь идентифицирует себя со своей жизненной ситуацией.

Курт тоже не обрадовался тому, что увидел. Несколько часов назад он еще рассчитывал стать свидетелем смерти Бориса, чтобы после этого начать новую жизнь. И торчать здесь в подвале, закованным цепью, рядом с Борисом совершенно не соответствовало его ожиданиям.

Он тоже выплюнул носок и взревел:

– Ты обещал мне, что эта свинья умрет! Это засранец не имеет права на жизнь!

В подобной ситуации менее эмоциональные люди, вероятно, для начала пожаловались бы на то, что они скованы. Но только не Курт. Видимо, он счел это обстоятельство мелким недоразумением, которое сейчас прояснится.

Я мог разъяснить несоответствие между ожиданиями Курта и реальностью и начал с нескольких вступительных слов:

– Господа уже ведь знакомы друг с другом. Так что мы можем обойтись без взаимных представлений.

– Да что тут… – завелся было Борис, но Саша прервал его мотивирующим подзатыльником:

– Заткнись. И слушай.

– На этой неделе у всех нас имелись некоторые проблемы друг с другом. Курт непременно хотел, чтобы мы отпилили Борису голову, иначе он собирался донести на нас в полицию. Но мы с Сашей больше не хотим убивать. И быть обнаруженными полицией мы тоже не хотим. А как только Борис оказался бы на свободе, наша жизнь по-любому бы закончилась… Понимаете, в чем проблема?

Ни Борис, ни Курт не ответили на мой риторический вопрос.

Слово взял Саша:

– Но в некотором смысле именно Курт своим поведением обратил наше внимание на то, что в долгосрочной перспективе наш план с Борисом неудачен. Ни внутри подвала, ни снаружи.

Прежде чем кто-то из двух упомянутых лиц смог высказать свое мнение по этому поводу, я указал на моральную дилемму, перед которой мы оказались:

– Мы обещали самим себе и Борису не убивать его. Но кроме того, я также обещал Курту, что он может быть свидетелем того, как Борис умрет. И вдобавок мы с Сашей обещали друг другу, что никого больше не убьем. Я знаю, чтó вы теперь скажете: «Мы все взрослые люди. Мы все обладаем свободой переосмысливать свои желания…» И вы будете удивлены: мы с Сашей именно этим и занялись. Мы добросовестно поразмышляли над тем, чтобы просто пристрелить вас, двух законченных идиотов, да и все. Но потом мы решили не делать этого. Мы не хотим больше убивать. Но мы и не хотим препятствовать исполнению ваших желаний и наших обещаний.

Ни Курт, ни Борис не пришли самостоятельно к столь очевидному решению.

– Поэтому сейчас произойдет следующее…

Саша достал два мясницких ножа и положил их на маленький приставной столик. И Курт, и Борис отпрянули.

– Без паники, – успокоил их я. – Будут ли эти ножи участвовать в решении проблемы, зависит исключительно от вашей воли. Каждый из вас скован железной цепью. Железная цепь проходит через крюк за спиной у каждого к крюку за спиной другого. И там она закреплена замком. В каждом замке торчит ключ. Таким образом, каждый из вас может в любую секунду освободить другого. Но вот незадача: в этот момент сам освободитель остается закованным. Так что освобожденный сможет делать с ним все, что захочет. Например, использовать этот красивый нож.

Саша продолжил:

– Вы, конечно, можете одновременно освободить друг друга и посмотреть, что из этого получится. Возможно, вам удастся стать партнерами и выбраться из подвала. Или вы поубиваете друг друга, глядя друг другу в глаза.

– Или вообще ничего не станете делать. Тогда каждый из вас умертвит другого путем бездействия. Все будет, как вы захотите. Вы уже взрослые. Мы с Сашей в любом случае сейчас уйдем отсюда, захлопнем за собой дверь и замуруем вход.

– Но вы ведь не можете… – крикнул в этот момент Борис.

– А как же нам… – перебил его Курт.

– Видишь? – сказал я Саше. – Они еще и трех минут не провели вместе, а уже стали «мы».

– Меня будут искать, – разгорячился Курт.

– Меня тоже, – присоединился Борис. Вполне осознавая, что его за шесть месяцев никто не хватился. Так же как и Драгана. В этом смысле относительно Бориса объективно не было никакой разницы, жив он или мертв.

Но все-таки на всякий случай для исчезновения Бориса и Курта были припасены несколько иные обоснования, чем тогда для Драгана.

– Никто не будет вас искать. Ты, Курт, покончил с собой. Ты, Борис, слинял вместе с золотым младенцем.

– Я? Покончил с собой? – Курт явно не догонял.

– Слинял вместе… с чем? – Борис тоже напрягся.

Я ответил сначала Борису:

– Год назад Хольгерсоны спрятали у тебя украденную статую золотого младенца. И сейчас ты вышел с ним на «золотую пенсию». И пребываешь где-то на южных морях. Всё, мосты сожжены. Всем «большой привет!» после долгой, насыщенной профессиональной жизни. Все будут тебе завидовать. Никто не будет тебя искать.

– Да кто же в это поверит?

– Вальтер уже верит. И он убедит в этом остатки драгановского клана без всякого нашего участия. Твои люди, Борис, тоже поверят. Если они больше ничего о тебе не услышат долгое время, это будет лучшим доказательством того, что молва не врет. А полиция придерживается фактов. Ты исчез. Младенец тоже.

– А как быть с Хольгерсонами? – Борис, кажется, решил найти противоречие в моей логике.

– Поскольку Хольгерсоны как раз знают, что у тебя никогда не было их статуи, они, вероятно, обрадуются такому неожиданному подарку – абсолютно ложному следу и будут молчать в тряпочку, – просветил я его.

Курт тоже захотел поучаствовать в дискуссии:

– Но если Хольгерсоны выяснят, что ты отрезал ухо их человеку, они будут преследовать тебя.

– Для человека, который в прощальном письме перед своим самоубийством утверждает в точности противоположное, ты изрядно дерзок, Курти-Полминуты, – возразил я.

– Почему я должен был кончать с собой?

– В своем прощальном письме ты описываешь, как по поручению Бориса убил двух Хольгерсонов. Ты знаком с Борисом уже двадцать лет. Сначала как клиент борделя, а теперь и как арендатор. У тебя ужасающие долги по аренде. И Борис простил их тебе за то, что ты умертвил двух Хольгерсонов и замаскировал убийство под дорожно-транспортное происшествие. Подставив одного из твоих водителей. К сожалению, не сработало.

– Какой в этом смысл?

– Ты меня спрашиваешь? Согласно твоему прощальному письму это была идея Бориса. Может, эти двое расстроили его планы бегства с золотым младенцем. Но убийство Хольгерсонов было тебе очень даже на руку. У Хольгерсонов, после смерти их дилеров в результате несчастного случая с участием одного из твоих фургонов, был бы мотив для поджога, который ты совершил сам. А это было в твоих интересах. Чтобы получить страховую выплату. К сожалению, полиция тебе не поверила.

– Что за дурацкая идея, – бросил Борис.

– Называется «хитрый обходной путь». Изобретение Курта, – просветил его Саша.

– Как бы там ни было, – продолжил я, – долги, убийство, поджог. И ничего из этого не удалось. Даже более хитрые люди кончают с собой из-за менее глупых идей и без всякого обходного пути. В прощальном письме все написано.

– Я никогда не напишу тебе такое прощальное письмо. – Курт с вызовом посмотрел на меня.

Я невозмутимо показал ему компьютерную распечатку письма, подписанную им.

– Тебе и не нужно. Ты уже это сделал. Подписал чистый лист. Сегодня утром в моей квартире. А при твоем ужасающем почерке даже твоя сестра будет утверждать, что напечатанное письмо настоящее. И даже она не хватится тебя.

Курт потерял дар речи.

Саша заполнил паузу в разговоре:

– В отношении Бориса нам придется хотя бы несколько месяцев делать вид, что он жив. Касательно тебя это совершенно все равно.

Я собрался уходить:

– Будьте здоровы. Пока живы, конечно.

Борис и Курт вновь обрели дар речи, одновременно.

– Но это ведь не…

– Эй, подождите! Вы…

– Вы ведете себя по-ребячески…

Дверь камеры клацнула, и таким образом дальнейший разговор был прерван.

«По-детски, а не по-ребячески», – подумал я про себя.

Мастерить что-то с собственными детьми – это очень успокаивает. Мой внутренний ребенок и я камень за камнем воздвигли стену перед подвальной дверью. Сашу я попросил подождать нас наверху. В какой-то момент я мельком взглянул на часы. Было уже за полночь. Наступила пятница. Партнерская неделя завершилась.

Без каких-либо оговорок мой внутренний ребенок радовался процессу.

Я тоже был удовлетворен результатами.

Я открыл для себя моего внутреннего ребенка, выстроил доверие, распознал и переписал догматы веры. Я помог моему внутреннему ребенку избавиться от вооружения и поладил с ним. Я извлек пользу из его креативности и обрел надежный внутренний голос.

Мои проблемы с Катариной, мои неприятности с работой исчезли. Маленький светловолосый мальчик во мне, в кожаных штанишках и с ободранными коленками, мог больше не бояться будущего. Мой внутренний ребенок теперь имел на своей стороне партнера. Большого мальчика, которым стал за это время тот маленький светловолосый мальчик.

И теперь, когда мы больше не нуждались в задних подвальных помещениях, мы и вправду могли обновить здесь систему отопления.

Это только что цепи звякнули за стеной?

Мне было абсолютно все равно.

Мой внутренний ребенок был освобожден из своего подвала.

Благодарности

Роман «Мой внутренний ребенок хочет убивать осознанно» – это брат романа «Убивать осознанно». При том же наборе генов этот «ребенок», однако, имеет свой собственный характер.

Мысль о том, чтобы заняться темой «внутреннего ребенка», была порождена желанием взять, после осознанности, еще какую-нибудь целостную психологическую концепцию как вполне серьезную отправную точку для создания юмористического произведения.

Теория «внутреннего ребенка» – это объяснительная модель. Я считаю эту модель абсолютно понятным подходом. Как сказал бы Бьорн Димель, это хороший метод, чтобы вникнуть в причины тех проблем, последствия которых вы ежедневно смягчаете с помощью осознанности.

Как и с осознанностью, при поисках информации о «внутреннем ребенке» бесконечное множество импульсов мне дали книги, блоги и видео. Многие вдохновили меня, некоторые оживили, а другие позабавили.

Меня никогда не забавлял сам этот подход, но иногда забавляло обещание избавления от всех проблем, встречающееся в некоторых справочниках.

Хорошие справочники прекрасно помогают поверхностно ознакомиться с какой-нибудь целостной концепцией. Однако я считаю необходимым контакт с реальными людьми, имеющими глубокие познания в этой теме, если вы хотите приобрести личный опыт.

Никто не стал бы сам зашивать рваную рану подглядывая в справочник. Так неужели с ранами души должно быть иначе?

Поэтому Бьорн Димель отправляется к Йошке Брайтнеру.

И поскольку меня постоянно спрашивают, отвечаю: Йошка Брайтнер действительно выдуманный персонаж.

Хотелось бы здесь от всего сердца поблагодарить тех людей, которые сопровождали появление на свет «Моего внутреннего ребенка…», начав еще до его зачатия и продолжив после родов.

Я благодарю сотрудниц и сотрудников издательства «Хайне» за удивительную заботу и попечение.

Я благодарю продавщиц и продавцов книг, усилиями которых «Убивать осознанно» стала такой большой и взрослой, что теперь может взять за руку и повести за собой «Моего внутреннего ребенка…».

Я благодарю Оскара Рауха из издательства «Хайне» за тот баланс свободы и защищенности, который необходим мне в процессе творчества.

Я благодарю моего редактора Хайко Арнца за великолепную работу с текстом.

Я благодарю моего агента Марселя Хартгеса и его команду. За все.

И я благодарю вас за то, что вы дочитали эту книгу до этих слов.

Искренне ваш

Карстен Дюсс

вместе с его внутренним ребенком

Примечания

1

Alexa и Siri – цифровые голосовые помощники Amazon и Apple. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Кайзершмаррн (нем. Kaiserschmarrn) – блюдо австрийской кухни наподобие омлета. Подается как сладкое основное блюдо, а также как горячий десерт.

3

Альмдудлер – австрийский газированный напиток на травах.

4

«Спаси планету» (англ.).

5

Пренцлауэр-Берг – богемный район в Восточном Берлине, известный своей оживленной ночной жизнью, со множеством пабов, кафе и клубов.

6

Хайди – героиня книги Иоханны Спири «Хайди, или Волшебная долина», маленькая девочка-сирота, живущая в швейцарских Альпах у своего дедушки, вдали от цивилизации. Это произведение считается классикой мировой детской литературы. Бергхайн – известный ночной техно-клуб в Берлине.

7

Бундесвер – вооруженные силы Германии.

8

Немецкий альпийский союз – самая многочисленная альпинистская организация в мире. Основной задачей клуба является содержание горных хижин и приютов.

9

Кожаные штаны (ледерхозе) – национальная одежда баварцев и тирольцев.

10

Грета Тунберг (р. 2003) – шведская активистка, защитница экологии.

11

«PRINZ & PRINZESSIN» – детская линия постельных принадлежностей от «German Grass».

12

Плохой банк – банк, организованный банковским холдингом как самоликвидирующийся траст для сброса в него сомнительных активов. В будущем они могут быть проданы, списаны или восстановлены с последующим возвратом в хороший банк.

13

«Справедливая торговля» – общественное движение, созданное для поддержания мелких производителей – ремесленников, фермеров и т. п., в основном развивающихся стран.

14

Принцип углеродной, или климатической, нейтральности – экологический термин, означающий, что объем опасных выбросов в атмосферу не должен превышать возможностей природы поглотить их.

15

Локальное и сезонное потребление – сознательный отказ от экзотических продуктов в пользу сезонных продуктов, выращенных в регионе проживания.

16

Кассовый пациент – пациент, застрахованный в больничной кассе, то есть в системе ОМС. В ФРГ в системе ОМС существуют ограничения бюджета на обследование, медикаменты, а также на число посещений врача. Записываться на прием к специалисту кассовый пациент должен за две-три недели.

17

Бонанзарад – распространенный в Германии тип велосипеда с длинным, так называемым «банановым», седлом.

18

Почта в ФРГ была приватизирована в 1995 году.

19

Следовательно (лат.).

20

Экологический класс автомобиля определяет уровень выброса двигателем загрязняющих веществ. Выделяют пять классов, при этом пятый – самый экологичный.

21

Экозоны – зоны с ограничением на въезд автомобилей, не отвечающих стандартам по выбросам вредных веществ в атмосферу.

22

По данным сравнительных исследований транспортных средств (в частности, проведенных Институтом экономических исследований, Мюнхен, ФРГ), электромобили среднего класса производят больше выбросов, чем автомобили с дизельным двигателем.

23

«Родители-вертолеты» – термин, часто встречающийся в англоязычной психологической литературе и означающий склонность родителя к гиперопеке (такие родители «висят» над ребенком, словно вертолеты).

24

Радлер – традиционный и очень популярный в Германии коктейль из пива и лимонного сока. Соответственно, безалкогольный радлер готовится с безалкогольным пивом.

25

«Апероль-шпритц» – алкогольный освежающий напиток из трех ингредиентов: шампанского, биттера и минеральной воды.

26

День святого Мартина – международный праздник, отмечается 11 ноября во многих католических странах.

27

То есть в День отца, отмечаемый в Германии в день Вознесения Господня – на 40-й день после Пасхи.

28

Дуплекс – дом на две семьи, распространенный тип жилья в Германии.

29

«Kuschelrock» – немецкие сборники лучших хитов в жанрах поп- и рок-баллады. Издаются с 1987 года.

30

Нил Даймонд – популярный американский певец и актер.

31

Региональные биоящики – система прямых продаж региональных и сезонных продуктов экологического сельского хозяйства.

32

Песня американской певицы Ванессы Уильямс «Лучшее оставь напоследок».

33

ZDF (нем. Zweites Deutsches Fernsehen) – второй канал немецкого телевидения.

34

«Mastermind» – сложная игра-головоломка, в которой игрок пытается угадать комбинацию, загаданную оппонентом.

35

Здесь: для такого случая (лат.).

36

В Германии допустимый уровень содержания алкоголя в крови водителя – 0,3–0,5 процента.

37

В большинстве случаев на автобанах есть только рекомендательная скорость – 130 км/час. За превышение ее штраф водителю не грозит.

38

Имеется в виду энергия, получаемая из возобновляемых или неисчерпаемых природных ресурсов: солнечный свет, ветер, приливы и т. п.

39

Отсылка к фильму 1921 года Макса Линдера «Семь лет несчастий», в котором суеверный главный герой, после того как треснуло зеркало, пытается избежать ситуаций, могущих принести неудачу.

40

Вежливый эвфемизм для глупости и бездарности.

41

«Спорим, что» – развлекательное телешоу на немецком языке.

42

Инкубационный аппарат для новорожденных, особенно для недоношенных.

43

«Фрауке» созвучно слову «Frauche» – «бабенка» (нем.).

44

Флипчарт – установленная на мольберте магнитно-маркерная доска с бумажными листами.

Content

Карстен Дюсс
Мой внутренний ребенок хочет убивать осознанно

Пролог

1. Внутренний ребенок

2. Отпуск

3. Другие люди

4. Самоупреки

5. Картинки детства

6. Воспоминания детства

7. Базовое доверие

8. Реальность

9. Мысленное блуждание

10. Креативность

11. Плохой банк

12. Минимализм

13. Детское и ребяческое

14. Путешествие во времени

15. Родители

16. Догматы веры

17. Вооружение

18. Детские желания

19. Переписывание

20. Внутренние дети и собственные дети

21. Недостающая информация

22. Опасности

23. Капсула времени

24. Руководство

25. Знание

26. Чувства

27. Случайности

28. Ирреальное и реальное

29. Сомнение

30. Раздражение

31. Переработка

32. Диалог

33. Скрытность

34. Энергия

35. Авторитет

36. Прошлое

37. Мудрость

38. Понимание

39. Монотонность

40. Мораль

41. Ошибки

42. Подарок

43. Отвлечение

44. Обходные пути

45. Сюрпризы

46. Идентичность

47. Детство

48. Поддержка

49. Разрушение

50. Следы

Благодарности

Примечания