Зиновий Зиник

Нет причины для тревоги

© Zinovy Zinik, 2022

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2022

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

По обе стороны стены

От автора

Герои этих историй добровольно или по воле обстоятельств выпали из привычного быта, рутина их жизни нарушена. Политические беженцы и репатрианты, вынужденные мигранты и добровольные изгнанники, незадачливые путешественники и брошенные любовники, они решили изменить свое будущее, сменив географию, но забыли при этом изменить свое мировоззрение, свои взгляды на политику, секс, религию и цвет кожи. Подобный шаг приводит к неизбежным комическим недоразумениям. Неудивительно, что в большинстве случаев эти герои – не исключая самого рассказчика – наталкиваются в новом мире на стену непонимания, не без урона для самих себя и для окружающих, порой с трагическими последствиями.

«Стена непонимания» – это, конечно же, метафора, троп. Стены в этих историях претерпевают разные метаморфозы, но остаются при этом стенами. У стен бывают человеческие уши, тюрьмой может ощущаться и наше собственное тело – люди занимаются самувечьем, чтобы освободиться от собственной телесности. Мы инстинктивно разрушаем стены, чтобы построить новые, другие – иного смысла, в другом измерении. Идеи и эмоции перечеркивают прежний опыт, отделяют твое прошлое стеной, разлучают людей, устанавливают границы новой жизни. Трудно и самому преодолеть преграды, разделяющие разные части твоей биографии. Некоторые из этих историй случились чуть ли не вчера. Но часть рассказов (просьба обращать внимание на даты на последних страницах) звучат как мемуары из другой, ушедшей эпохи, когда мир был поделен железным занавесом и советские границы были на замке.

Сверху, из поднебесья, из иллюминатора самолета или вертолета, государственная граница – даже если ее рассматривать в бинокль – это не более чем извилистая линия на карте внизу. Я ощутил реальность советской границы – железного занавеса, стены, непроницаемой перегородки, за которую тебя не пускают, – лишь оказавшись вне ее, без права возвращения, автоматически лишенный советского гражданства, когда уехал из России в январе 1975 года. Стена существует сама по себе, но ее реальность для тебя зависит от твоей позиции, от того, с какой стороны ты на стену смотришь.

Когда я жил в советской Москве, эта граница была отодвинута куда-то к горизонту. Да, я знал, что рубежи Советской родины существуют, охраняются пограничниками. Однако все, что находилось за пределами Советской страны, не было материальным – существовало лишь в нашем воображении, в фантазиях, вычитано из доступных книг, подсмотрено из редких кинолент. И поэтому советский мир был беспредельным, безграничным: ты смотришь на звездное небо и не спрашиваешь, где пределы этого космоса. Советская государственная граница была, таким образом, некой абстрактной концепцией. Вселенской тюремной концепцией той эпохи.

Есть в этих рассказах и персонажи, замурованные в тюрьме времени. Мы охраняем в памяти свои тюремные стены своего прошлого и держим свою домашнюю оборону, секреты личной жизни. Однажды выстроенная – как некий запрет или как кирпичный забор – стена будет существовать в нашем сознании и в нашей памяти, сколько ее ни разрушай. Есть люди, неспособные отвлечься от собственного прошлого; они переживают его с такой интенсивностью, что воспроизводят тюремно-лагерный амбьянс у себя в новом доме, окруженном забором с колючей проволокой. Такую тюремную зону из собственного прошлого создают вокруг себя вовсе не обязательно бывшие заключенные. Иногда сознание человека настолько жестко заключено в тюрьму застывшего в памяти прошлого, что он путает ставших взрослыми детей с их родителями, его бывшими близкими друзьями.

Как только речь заходит о стенах или границах, я тут же вижу себя в детстве, стоящим перед дверью ванной, где заперлась моя мама. Я реву смертным воем, я стучу в дверь кулаком и требую, чтобы дверь открыли, потому что не верю, что маму снова увижу. Она умерла в больнице за железным занавесом, и на ее похороны меня, лишенного советского гражданства, в Москву не пустили. Ее голос до сих пор звучит в телефоне у меня в памяти.

В Иерусалиме мне показывали дом-музей, где останавливался отец сионизма Теодор Герцль. Все стены внутри дома оштукатурены, кроме одной. В этой части стены обнажена кирпичная кладка. Такое ощущение, что стена недостроена. Мне объясняли, что в традициях определенных религиозных общин оставлять одну из стен в таком незаконченном виде как напоминание о разрушении Храма.

Стена Плача – это не стена, не препятствие, разделяющее два пространства – внутри и вовне когда-то разрушенной святыни. Это – нечто вроде облицовки холма, искусственно возведенного для строительства Второго Храма. То есть за этой стеной ничего нет, кроме слоев земли – освященной храмовой территории. В эту стену, в щели между камнями, как будто в огородные грядки, втыкают молитвенные записки со своими надеждами и чаяниями религиозные евреи. То есть на этой стене произрастают мечты, расцветает мольба о счастье, пускают свои корни личные клятвы, размножаются фантазии.

Мы рисуем загадочный мир за стеной в своем воображении. Стены существуют и как экран – проекция нашего сознания. Я провел детство в двенадцатиметровой комнате коммунальной квартиры, где жизнь шла благодаря перегородкам и ширмам. Когда за такой ширмой, где стояла постель родителей, зажигалась вечерами настольная лампа, ширма превращалась для меня в театр теней. Это было мое первое знакомство с концепцией «Пещеры» Платона. За спиной у тех, кто разглядывает тени на стене, – выход из пещеры, откуда льется свет. Но люди остаются в пещере, загипнотизированные хороводом теней.

Практически у каждого приличного лондонского дома есть лужайка с кустами на заднем дворе и лужайка с кустами перед домом. Эти садики и палисадники отделены от соседских заборами. Забором, собственно, эти перегородки между участками назвать трудно. Забор загораживает. Стена же между соседским садом – кирпичной кладки – обычно не доходит до пояса, размечая границу. Об эту кирпичную перегородку опираются, как о стойку бара, беседуя о всякой ерунде с соседом. Подобную идеальную картинку видишь чаще, чем вы думаете, и не только в старой доброй Англии. Как нам объяснил американский поэт Роберт Фрост, ‘Good fences make good neighbors.’ У Фроста, впрочем, эта фраза иронична: само существование забора говорит о том, что дело может обернуться совершенно по-иному, и эта, казалось бы, чисто символическая перегородка свидетельствует о наличии скрытых враждебных интенций у соседа. Эти тенденции не проявляются благодаря забору. Забор, устраняя эти тенденции, напоминает нам, что они есть.

Недаром стена или забор, оставленные без присмотра, тут же покрываются граффити. От наскальных рисунков первобытного человека и матерщины городской шантрапы до карикатур Banksy, стена – это площадка для общественных деклараций и публичных комментариев. Этим занимаются гигантские корпорации с их рекламными щитами. Стену расписывают лозунгами и заборными надписями. Эти надписи пытаются стереть дворники, но они возникают снова и снова. Природа человека не терпит пустоты, и рука тянется к распылителю с краской: начертать что-нибудь и засвидетельствовать свое эпохальное присутствие. Ну хотя бы приостановиться, как собачка, и расписаться собственной струей. В свое время Берлинская стена была знаменита своими граффити – лозунгами и картинками, чуть ли не фресками. С концом холодной войны муниципалитет Берлина решил в конце концов стереть их, очиститься от прошлого, так сказать. Началась волна протестов: стена уже немыслима без привычных графитти, и самые знаменитые заборные сюжеты на стене были воспроизведены заново их авторами по просьбе властей.

Есть такая театральная миниатюра шестидесятых годов польского драматурга-абсурдиста Славомира Мрожека. На сцене занавес. Перед занавесом толпятся несколько человек. Они заинтригованы загадочным феноменом: время от времени части занавеса вспучиваются, возникают бугры, впадины, странные по форме конфигурации ползут по нему кругами и сверху вниз, слева направо и обратно, потом эти неровности исчезают, чтобы возникнуть в другой части занавеса, «переманивая» толпу любопытствующих за собой. За занавесом явно происходит нечто загадочное, люди осторожно дотрагиваются до полотняной перегородки, тыкают в нее пальцами, пытаются нащупать тут и там нечто невидимое, что скрывается за занавесом. В конце концов толпа не выдерживает и срывает занавес. И оказывается лицом к лицу с аналогичной толпой – те пытались разгадать ту же мистерию, тыкая в нее пальцами, ощупывая руками, но с другой стороны.

Так можно было бы интерпретировать фиктивность и фальшь разделения мира железным занавесом в эпоху холодной войны: когда занавес рухнул, мы убедились, что за перегородкой – не монстр, что все мы, мол, люди. Однако само наличие этого разделяющего полотна говорило, как в стихотворении Роберта Фроста, об интенциях людей по разные стороны этого занавеса.

Ведь стена – это еще и своего рода зеркало, где мы сами отражаемся в прямом или переносном смысле. Я несколько лет проводил лето в загородном доме, где застекленная входная дверь была как вертикальное окно. В солнечный день в стекле отражалось голубое небо с облаками и, если ты заглядывал снаружи вовнутрь, между отраженными облаками можно различить мебель и силуэты обитателей внутри дома. На все это накладывалось твое собственное отражение, как будто ты вместе с другими смотрел на себя изнутри. Так я воспринимаю собственное прошлое взглядом из другой жизни, после десятилетий общения на другом языке в другой стране. Те же двоящиеся образы и отражения возникают в уме у каждого, кто способен взглянуть на прошедшую жизнь со стороны. Мы осознаем, что отрывочность и непредсказуемость образов этого прошлого зависят от нашего взгляда. Только птица может спутать отражение голубого неба в окне с настоящими небесами и, влетая с собственной тенью в это иллюзорное небо, разбивается насмерть о твердое стекло.

Самые опасные для меня – стеклянные стены, ничего не отражающие. Прозрачные стены, практически невидимые, как стеклянные двери супермаркетов. Однажды я врезался в такое стекло. Оно было настолько прозрачным, что я четко видел внутренность помещения и посчитал, что дверей нет. И шагнул прямо в стеклянную перегородку. Я разбил очки и, может быть, повредил себе зрение. Прозрачные стены в отношениях – самые предательские. Тебе кажется, что ты различаешь и понимаешь каждый нюанс в общении с близким приятелем, пока неожиданно не натыкаешься на мощное – невидимое – препятствие.

Симона Вейль, религиозный философ, французский экспатриант в Англии во время Второй мировой войны, говорила о земном материальном мире, созданном Богом, как о стене, благодаря которой человек – как слепой с палочкой – отыскивает свой путь.

Для меня сюжет в рассказе – это и есть те самые стены, что ведут слепого персонажа к выходу из сложившейся тупиковой ситуации, из тюрьмы внешних обстоятельств. Меня привлекает сюжетность в прозе, потому что наличие сюжетной логики говорит читателю: вы читаете не документальную исповедь, которая может быть враньем и фальшью; тут вам врут демонстративно, сюжетно врут, как в сказках, рассказывая о возможных метаморфозах идей и человеческих характеров. Это еще один пример преодоления перегородок, пересечения границ – границ реальности, где пограничный контроль – это мера вымысла.

В юности я бросил заниматься живописью и увлекся геометрической топологией. Меня поразила парадоксальная идея односторонней поверхности – в виде ленты Мёбиуса. Математик Мёбиус взял длинную полоску бумаги и склеил ее концы в кольцо, но не обычным образом, а перекрутив один конец на сто восемьдесят градусов, как если бы вы неправильно застегнули брючный ремень, перекрутив пряжку. Если двигаться по кольцу нормально закрученной цилиндрической поверхности, вы никогда не попадете на ее внутреннюю сторону, не перелезая через край. Начав такое же путешествие по ленте Мёбиуса, вы вернетесь в ту же точку, но – ко всеобщему удивлению – побываете на обеих сторонах ленты, ни разу не пересекая ее края. Лента Мёбиуса – односторонняя.

Есть люди, чье кругосветное путешествие по жизни обходится без пересечения границ. Меняются страны и народы, среди которых они временно оказались, но чувствуют они себя в любой точки своего путешествия так, как будто они никогда не выходили из своего дома. И они возвращаются домой, в изначальную точку, как по ленте Мёбиуса, не замечая пограничного контроля, не оставив ни единой царапины от колючей проволоки – ни на коже, ни в душе.

Сочинение истории – это путешествие другого рода: с нарушением разного рода табу и границ интимности, приватности; это травматическое вторжение в чужую жизнь и безуспешные попытки саморазоблачения. Я приписываю другим персонажам свой собственный опыт, краду чужой опыт для своих героев, среди которых может оказаться и фиктивное «я» рассказчика. Драматические коллизии или инциденты в моих историях могут быть вымышленными, а могут быть заняты в долг у реальных людей или из моей собственной жизни. В ходе подобной экспроприации мне как сочинителю нравится, когда в вымышленном сюжете проглядывается документальная подкладка, когда документ и вымысел меняются местами ради преодоления невидимой преграды. Я рассказываю увлекательную историю о том, как все, что вы могли слышать в реальности, обернулось совершенно совершенно непредсказуемым образом – по другую сторону стены.

Но какие бы реальные лица и ситуации ни маячили тенями и отражениями у меня в повествовании, у этих рассказов один-единственный герой. Это – сам автор, рассказчик. В большинстве рассказов этого сборника повествование ведется от первого лица. Лица эти кардинально разные. В каждом герое есть, конечно же, нечто от автора. Но автор больше всех своих героев, вместе взятых. И автор – не шизофреник: расщепленность личности не означает расщепленность сознания. Да и у самого автора в британском паспорте двойная фамилия: Зиновий Глузберг-Зиник. В нас гармонично сочетаются родственники разных кровей и происхождения, разные языки (в моем случае – русский, английский и иврит) и опыт пребывания в разных странах, с разным прошлым.

Остались ли у нас личные секреты? Или же все, что высказано интимно, становится в наш век новой искренности достоянием общественности? В нашу эпоху повальной исповедальности в соцсетях критерии интимности извращены. Все публикуют свои личные дневники, в которых не осталось ничего личного: еще Пушкин отметил, как трудно быть искренним и откровенным, говоря о себе. Сочинители этих откровений не понимают, что мыслят по большей части шаблонами и клише исповедальной прозы и дневникового жанра – они лишь подражают тону интимности. Открыв себя, казалось бы всего целиком, внешнему миру, мы оказались в бессловесном тюремном одиночестве – в добровольном заключении, самоизоляции, домашнем карантине.

Очень трудно отыскать дверь в стене, подобрать тайный ключ и оказаться в Раю, где никто ни перед кем ничего не скрывает. Но как долго ты в этом Раю готов пребывать? Прекрасный ландшафт, поют птички, но хочется обратно. Как вернуться обратно на Землю? Видимо, поэтому Адам так охотно откусил яблоко, предложенное Евой.

Когда мы меняем свою жизнь – или, точнее, когда жизнь меняет нас, – мы осознанно или нет преодолеваем некое препятствие. Меняем место жительства, переживаем разрыв отношений, переходим на другой язык. Но есть момент между до и после – это остановка, момент, когда остаешься наедине с самим собой, без потерянного прошлого и без будущего, которое еще не началось. Это момент изоляции – самоизоляции или тюремного заключения, – когда человек пересматривает собственную ситуацию.

Я думаю о тех, кто оказался запертым изнутри. Дверь за спиной случайно захлопнулась на замок, ключ потерян. Заело замок, застряла щеколда, заело дверь, застопорились шестеренки механизма, и лифт застрял между этажами. Я думаю о тех, кто застрял между этажами. Кто застрял в «узком промежутке», цитируя по памяти Есенина. С этого признания собственной несостоятельности и следует начинать повествование: настоящая проза возникает как осознанная необходимость – когда деваться некуда. И надо менять образ жизни. Или образ мышления?

Согласно каббалистической концепции zimzum (то есть сокращение, сжатие) в иудаизме, Бог создал этот мир, ограничив себя, себя сжимая и вытесняя, высвобождая пространство для земной жизни. Чтобы толково рассказать довольно путаную историю, надо себя ограничивать. Чтобы человек пришел в себя от психологического шока, его помещают в отдельную палату. Иногда такой палатой может стать тюремная камера. Тюрьма помогает общению с самим собой. И восстанавливает желание общаться с другими. Симона Вейль видела в стенах – как в любом материальном препятствии – средство общения: заключенные в тюрьме перестукивается, для них стена – это своего рода телеграф.

В семидесятых годах на меня в Москве было заведено уголовное дело. В одной из историй этого сборника речь идет об уклонении от воинской повинности тех лет. Сюжетные ходы и герои этой истории – выдуманные, но саму ситуацию пережил я сам, когда тех, кто стремился покинуть Советский Союз, стали призывать в армию: пребывание в воинской части можно было приравнять к получению доступа к секретам обороны страны, и обладателя подобного государственного секрета можно было легально лишить пожизненно права на выезд за границу. Я скрывался от призыва в армию на протяжении месяца на квартире подруги. Это была блаженная изоляция – один из самых счастливых эпизодов моей жизни. За окном была дымная мгла, и я не был уверен, когда снова смогу появиться у себя дома. Но меня постоянно навещали близкие друзья. Мы много пили, много говорили и танцевали. В моем мрачноватом отчете об этом эпизоде жизни фигурируют мотивы вины и соучастия в связи с актом отъезда, разлуки и эмиграции. И тем не менее сама театральность этой ситуации создавала атмосферу оптимизма и праздника – праздника дружбы и большого разговора.

Восприятию тюремной изоляции как переоткрытию необычных путей общения я научился не только у Доррита-старшего в долговой тюрьме Маршелси из романа Диккенса «Крошка Доррит». Скорее на меня повлияли рассказы моих менторов, учителей жизни – Александра Асаркана и Павла Улитина – об их пребывании в Ленинградской тюремной психбольнице, где трудотерапия проходила в переплетной мастерской под аккомпанемент увлекательных разговоров и изучение иностранных языков. Там же Асаркан умудрился поставить любительский спектакль по «Тени» Шварца; актерами были обитатели отделения психопатологии, некоторые из них – убийцы и людоеды. Спектакль прошел на ура и был одобрен администрацией. Асаркан считал эту пару тюремных лет одним из самых счастливых эпизодов своей жизни, где он обрел своих лучших друзей.

Много лет назад в Лондоне, когда я зарабатывал на жизнь бесконечными рецензиями, мы обсуждали в гостях документальный телефильм о нынешнем состоянии британской пенитенциарной системы. Меня поразила комфортабельность камер в некоторых из тюрем. При всей скромности меблировки и дизайна помещения, в такой камере было все, что необходимо для вполне безбедного существования. Кровать с матрасом, письменный стол с рабочим креслом, маленький телевизор в углу, книжная полка и даже небольшое окно под потолком (естественно, с решеткой), похожее на окно в мансарде. О такой комнате я мог в те годы только мечтать: сиди, лежи, думай, читай, пиши. Как же туда попасть, в такой интеллектуальный комфорт? Среди гостей оказался юрист-адвокат, и он развеял мои мечты. Он сказал, что в британских тюрьмах существует своего рода иерархия в отношении к преступникам в зависимости от психопатологии совершенного преступления. Тюремную камеру, похожую на кабинет писателя, надо заслужить: убить папу с мамой, съесть соседа живьем, изнасиловать дочку, вырвать глаза жене. Только великие преступники заслуживают подобный тюремный комфорт.

Заслуживаем ли такую комфортабельную тюремную камеру за наличие у нас в голове некоторых незаконных мыслей? В нашем сознании (а вовсе не подсознании) бродят разные чудовищные идеи, мрачные гипотезы, акты мщения, яды ревности и зависти. Мы знаем, что они существуют в нашем сознании, рядом, параллельно, по соседству, но мы держим дверь на замке и в свою действительную жизнь этих злодеев не пускаем. Однако границы между этими двумя осознанными реальностями в некоторых ситуациях стираются. Эта потеря пограничного контроля – душевное заболевание, человек становится душевно больным, у него болит душа, он сходит с ума и становится с-ума-сшедшим.

На этой неопределенности границ душевных миров и строится рассказ – на столкновении общепринятого с иррациональным, хотя и потенциально возможным. Нарушение границ между этими мирами – вторжение незаконной затабуированной мысли в уютное благоустроенное сознание – это своего рода криминальный акт. В этой криминальности – природа творчества. Хождение сквозь стены.

Зиновий Зиник

Лондон, 2021

Точка зрения

1

«Вот, попробуйте, креветки-когул», – и Альперт подвигает ко мне продолговатое блюдо с креветками расцветки жирафа в упаковке из нежнейшего рисового пергамента. Сам он к этому кулинарному шедевру не притрагивается. «У них должен быть острый горьковатый привкус, поскольку в соус добавлена растертая полевая ромашка – контрапунктом к рому с жженым тростниковым сахаром». Каждый заход в ресторанное заведение с Альпертом – это своего рода путешествие в неведомые земли. Когда в семидесятых годах я попал из Москвы в Лондон, он открыл для меня целую вселенную – калейдоскоп лиц, экзотических ароматов и цветов кожи, вавилон акцентов и манер. Это было кругосветное путешествие от одного ресторанного столика к другому, это была карта земного шара в виде ресторанного меню. Это был не только туристский Китай, как Чайнатаун на Джерард-стрит или Бангладеш на Брик-Лейн; я узнал изощренность кебабной Турции в Долстоне, африканские ритуалы Эретрии в забегаловках Кеннингтона и ямайские ритмы в Брикстоне. В отличие от Альперта я не гурман, но каждое блюдо сопровождалось уникальными комментариями – историями из жизни самого Альперта. В этих встречах и разговорах за ресторанным столиком мы сблизились, хотя он был лет на пятнадцать старше, из советской элитарной семьи с Арбата, а я – родом из пролетарской коммуналки хулиганской трущобной Марьиной Рощи. Но для Альперта-лондонца я был посланцем новой России, эмигрантом третьей волны, свидетелем его московского прошлого. Он выспрашивал меня детально о судьбах московских героев его эпохи, улицах и монументах, легендарных кафе, забегаловках и ресторанах его студенческой эпохи. Обо всем этом – речь шла о хрущевских пятидесятых – у меня было весьма смутное представление. Впрочем, я кое-что слышал, подхватывал на ходу у всеведущих друзей в Москве, кое-что мог присочинить и сам. Это был культурный обмен, интригующий нас обоих. Но постепенно мы оба, при всей обоюдной симпатии, друг другу поднадоели. Он продолжал свои кругосветные ресторанные экскурсы и трипы, я же продолжал ошиваться в частных клубах и барах Сохо (где впервые побывал благодаря Альперту).

И вот неожиданный звонок – сколько лет, сколько зим! – и снова передо мной этот ресторанный бог, гуру и гурман с грациозной импозантностью лондонского денди. Видимо, с ним произошло нечто экстраординарное. Слушая Альперта, я убеждаюсь в который раз, что человек, однажды в жизни совершивший невероятный для себя самого поступок, всю остальную жизнь пытается повторить этот судьбоносный пируэт во всех его мыслимых версиях и вариантах. И сам при этом удивляется шокирующим результатам. Вообще, Альперт всегда завораживал меня и своими эксцентричными поступками, и экстравагантными знакомствами. Завораживал эксцентризмом судьбы: не жизнь – а детективный роман, ждущий своего автора. Тут не было никаких секретов и загадок, но он никак не мог соединить все эти невероятные эпизоды своей жизни единой логикой и поэтому постоянно возвращался к ключевым судьбоносным моментам в наших с ним разговорах. За его элегантной сдержанностью всегда скрывался неутомимый пожиратель не только кулинарного изыска и экзотики всех стран и народов, но и политических слухов и новостей о социальных катаклизмах в мире. Однако на этот раз с первых же минут нашей встречи я заметил, что в этом жовиальном оптимисте стала угадываться необычная для него мрачноватость, чуть ли не раздражительность и нетерпеливость недовольного ребенка. Он периодически стряхивает невидимые крошки с рукава. Галстук слегка сдвинут на сторону. Пиджак застегнут не на ту пуговицу. Обычно он умеет дернуть за уголок крахмальную салфетку, сложенную на столе треугольником, так что она раскрывается, как крылья птицы, и взлетает, чтобы приземлиться у него на груди. В этом жесте – смесь фокусника и мага. Но сейчас эта белая крахмальная салфетка небрежно заткнута за ворот под его увесистый подбородок без привычной элегантности. И непонятно, зачем ему салфетка: меняются блюда, но к еде он практически не притрагивается, несмотря на крайне любопытное меню.

Он, как всегда, выбрал для встречи нечто нестандартное. Я пришел чуть раньше Альперта и понял, что это место далеко не шик и ар-нуво отеля Savoy и не диккенсовский Rules, не богемный гламур Ivy или Caprice поп-звезд культуры, это даже не постмодернизм ресторана St. John, с его ностальгией по викторианской кухне из телячьих почек и рагу из фазана. Куда там. Это еще один новый ориентальный ресторан в Сохо, между Дин-стрит и Грик-стрит, но в дальнем конце, ближе к Оксфорд-стрит, то есть как бы на отшибе. Модерновое просторное помещение – кожаные диваны, бамбук, белые скатерти. И тем не менее сразу чувствуешь, что есть в этом ресторане нечто уникальное, что это – the место. Хотя бы потому, что именно это место выбрал Альперт для нашего ланча. Есть люди, чья светская роль оценивается списком тех модных ресторанов, где они бывают. Альперт, наоборот, создавал репутацию уникальности всякому месту, куда он заглядывал.

Когда внушительная фигура Альперта появляется в дверях ресторана, это заведение вырастает в наших глазах до целой вселенной, где в центре – сам Альперт. Я убедился в этом и сегодня. Из опыта общения с Альпертом я давно понял: надо уметь входить в ресторан. Я, как и многие, войдя в зал ресторана, несколько смущаюсь и теряюсь. Ощущение собственной неадекватности и неловкости, как будто ты перепутал дату и попал в дом не по адресу; или когда в панике тыкаешь и кликаешь бессмысленные линки, войдя на незнакомый сайт, и на экране выскакивают совершенно неуместные лица и реклама. Но стоит Альперту появиться при входе в любое заведение, как все официанты как будто застывают на месте. Он всегда был грациозен, несмотря на внушительную корпулентность всего облика. В его гордом подбородке, в пружинистой осанке аристократическая четкость человека, отдающего приказы. Metre d’ тут же пересекает ресторанный зал, с незаметным поклоном приветствует его, чтобы подвести к лучшему столику в зале. Я видел это не раз. На этот раз метрдотель заметил мой приветственный взмах рукой и подвел Альперта к моему столику в нише.

«Неправильный столик». Это первое, что говорит Альперт, взглянув на меня и оконную витрину рядом. Чем ему не угодил столик, который я выбрал заранее, самостоятельно? Меня к этому столику подвел метрдотель в ожидании Альперта. Приятный столик, в глубокой нише на двоих, сбоку от огромного окна, где видна часть улицы. Можно наблюдать, что происходит на углу, где модный бар-ресторан со столиками снаружи. Вот уже минут десять, в ожидании Альперта, я слежу за загадочной сценой: один из клиентов затеял серьезный, судя по всему, скандал с официантом. Мое внимание привлекла странная внешность человека за столиком. На нем вполне обычный, хотя и несколько пожеваный, костюм темно-синего цвета – navy blue, но явно не по росту, огромный, он сидит на нем как хламида, и, несмотря на свисающий под седой диковатой бородой изжеванный галстук, он похож на бомжа. Вместо плаща на плечах у него нечто вроде пестрого одеяла, пончо, что ли, полосатая накидка. Но он явно не бомж. Он сидит скрестив ноги, занимая чуть ли не весь тротуар. И он курит сигару. Огромную сигару, что в наше время редкость, даже на улицах Сохо. Перед ним огромная тарелка с каким-то блюдом – издалека трудно сказать. Он машет сигарой – подзывает официанта. Мне сбоку видно, как бородач поднимает тарелку и чуть ли не сует ее официанту под нос. Я не вижу лица официанта. Тот пожимает плечами и удаляется вместе с блюдом. Бородач продолжает курить сигару.

Казалось бы, идеальное место в ресторане для наблюдения за жизнью вокруг. Выяснилось, что нет. «Неправильный столик. Мы сядем не здесь, а там». И пригласительный жест к столику в другом углу ресторана. Здесь и там, вот именно. Там и тут. Как только ты оказался здесь, тут же возникает там – где тебя нет. Я вижу (и слышу) этих людей: а вон там у них, а вот у нас здесь, вот у вас там, а у нас здесь, но мы тут, а вы где? Те, кто считает, что они – центр вселенной, они всегда здесь, для них весь мир – это здесь, и им наплевать, что происходит там. Но есть беспокойные умы – те, кто все время думает: а что же там, пока мы здесь? Пожалуй, и я и Альперт – люди второго типа. Нам обоим не сиделось в Советском Союзе. Разница в том, что он покинул родину в конце пятидесятых, в эпоху оттепели, нарушив советские законы как предатель-невозвращенец; я же прождал еще два десятилетия, чтобы сказать свое vale вполне легально, когда выпускали на постоянное место жительства из Советского Союза под видом воссоединения с родственниками за границей. Но обман присутствовал и тут, поскольку приглашение было устроено друзьями: родственники эти были фиктивные. То есть он был героем-криминалом, я же законопослушным предателем своей родины. Оба мы, впрочем, были автоматически лишены советского гражданства за свои действия. Оба были не способны оставаться на месте: там было для нас всегда важней, чем здесь. И поэтому, когда Альперт говорит, что надо сидеть не здесь, а там, я, привыкший к перемене мест, поднимаюсь и послушно следую за ним, к столику рядом с входной дверью.

Я послушно усаживаюсь за этот столик в проходе и на сквозняке. И все-таки решаюсь спросить моего ресторанного гуру: почему здесь, а не там, в нише рядом с окном? Альперт всматривается в меня своим рассеянным взглядом прозрачных голубых глаз. Я замечаю, что он вообще рассеян. Ресторанный ритуал, однако, соблюдается с привычной строгостью. Он говорит, что мы пришли в ресторан не для того, чтобы рассматривать прохожих за окном. Мы не пришли разглядывать публику. Это официанты должны следить за нами – за выражением наших лиц, за движением рук, глаз. «Мы с детства привыкли, что за нами следят – родители или органы. Но важно знать, кто за тобой следит. За столиком ресторана все мы немножко артисты. Актеру на сцене нужен взгляд зрителя, иначе он чувствует себя некомфортно. Наш главный зритель – официант», – говорит мне Виктор Альперт. Следует ли подлить нам вина? Сменить блюдо? Пора ли приносить десерт? И разные мелочи. Убрать крошки и угадать следы недовольства на лице. Официанту было бы невозможно наблюдать за всеми этими нюансами, если бы мы остались за столиком, за которым я оказался изначально. Мы были бы практически невидимы из-за неправильного освещения. Мы бы сидели лицом к залу, но спиной к свету из окна – это затемняет наши черты. Официант не смог бы угадать выражение наших лиц. За новым столиком (выбор Альперта) мы под полным наблюдением всего обслуживающего персонала. И это крайне важно. Кроме того, его не устраивало, что столик, который я выбрал, находился в нише, в закутке, отделенный от остальной части ресторана боковой стеной и кадкой с пальмой, как отдельный кабинет. После инцидента в Америке у него развился страх закрытых помещений. Клаустрофобия. В результате он больше не посещает свои любимые забегаловки, маленькие рестораны-комнатушки, с одной кухонной плитой, прилавком бара и парой столиков, обычно без скатертей: именно в таких непрезентабельных заведениях, как мы знаем, и можно сделать истинные кулинарные открытия. Объясняя мне все это в подробностях, Альперт начинает говорить в убыстренном темпе, он явно нервничает. Я замечаю, что даже внешне Альперт довольно сильно сдал. В его обычной изящной полноте и импозантности появились признаки нервного истощения – круги под глазами, некоторая худоба щек. Перемены произошли, как я начинаю понимать, после путешествия по Америке. Задолго до нашей встречи, в разговоре по телефону после его возвращения в Лондон, он мне дал понять, что в Америке произошел некий неприятный инцидент. «Этот инцидент все кардинально изменил», – произнес он по телефону загадочную фразу. Но я не спешу с расспросами. Не решаюсь спрашивать напрямую. Я наслаждаюсь экзотическими блюдами нового ресторана в его компании.

Сам я тем временем могу наблюдать все, что происходит на другой стороне улицы, гораздо лучше, чем за предыдущим столиком, потому что сижу теперь уже не сбоку, а практически напротив ресторанной витрины. Я вижу картинку в полном масштабе – жестикуляцию и даже отчасти выражения лица официанта, поскольку изменился угол зрения. Там происходит загадочная пантомима. Официант подходит к столику клиента с блюдцем, на блюдце явно счет. Его клиент-бородач (борода практически закрывала все его лицо – от подбородка до ушей) подцепляет счет с блюдца и рассматривает его, как будто на просвет. Потом сминает его в маленький комок и швыряет его в лицо официанту. Официант подцепляет комок с тротуара, кладет его обратно на блюдце, резко разворачивается и исчезает внутри заведения. Человек за столиком снова закуривает сигару, берет в руки меню и листает его, как порнографический журнал.

Тем временем, под аперитив с крепчайшей китайской водкой маотай и перуанским лаймом, Виктор Альперт пытается убедить меня в том, что ощущение безопасности – это когда ты знаешь, что за тобой наблюдают. Либеральные круги у нас постоянно обличают и разоблачают авторитарные, тоталитарные тенденции нашего правительства: мол, куда ни глянь – везде камеры наружного слежения, видеокамеры, все друг друга айфонят. Глаз Старшего Брата и так далее. Но в действительности это не более чем забота друг о друге, как в английской деревне: шагу не ступишь – уже всем известно. И людям это нравится, это создает ощущение, что ты не брошен на произвол стихий (и судьбы), за тобой присматривают, не дают оступиться. Мы с вами – и он глянул на меня исподлобья, конфиденциально, как на сообщника, – мы выросли под наблюдением и наших родителей, и гэбистов. За нами постоянно наблюдали – мама, папа, бабушка, дедушка. Дворник. Миллиционер. Тетки на скамейке. Надень шарф, застегнись! Ты опаздываешь в школу. Не ходи в мороз без шапки. К экзамену подготовился? Не ешь бутерброд во дворе. Надень свитер, сегодня будет снег. Держи вилку в левой, нож в правой. Поцелуй тетю Дору, спасибо за шоколадку. Зачем ты читаешь эту грязную литературу? Перестань общаться с этим кругом! Каждый шаг был под контролем. На тебя смотрели. За тобой следили. За твоим благополучием наблюдали. Поэтому, когда мы не чувствуем, что за нами наблюдают, мы испытываем нечто вроде беспокойства, как бы это сказать: ощущение потерянной родины. И тут я, пожалуй, соглашусь с Альпертом. Конечно, тебя могли арестовать; конечно, это была страна тюремного режима – для всех, кто хотел изменить свою жизнь, свой образ жизни или отношения с начальством. Но в обмен за эту подчиненность внешним обстоятельствам у тебя было ощущение стабильности, толщиной в тюремную стену, предсказуемости, гарантированного будущего. Если ты не предпринимал опасных шагов публично, твоя жизнь была расписана с начала до конца. Мы знаем, что бывшие британские военнопленные в Китае, переселенные на время в специальные бараки после освобождения из плена, отказывались уезжать обратно в Англию еще лет десять, потому что в этих бараках все их минимальные нужды были обеспечены, там не было страха перед будущим. Убожество, но гарантированное. Оставалось быть счастливым. Расстреливались и гибли по тюрьмам и лагерям сотни тысяч невинных людей, но наши родители справляли дни рождения, танцевали под Новый год, водили детей на елку в Колонный зал, на «Щелкунчика» в Большой, справляли первомайские праздники, ходили весело на субботники, все по расписанию, все под наблюдением.

Неожиданно Альперт прерывает свой монолог, как обычно приправленный парадоксальными афоризмами. В паузе слышно звяканье вилок и ножей о тарелки за соседними столиками. Альперт как будто задумался о судьбах вселенной. Впрочем, у человека бывает задумчивая физиономия как раз тогда, когда он ни о чем не думает. Он не решает философских задач. Но он вслушивается. Он вслушивается в собственные органы чувств – вкуса и запаха и еще чего-то неведомого, недоступного мне, плебею ресторанной культуры. Он подкладывает мне на тарелку шедевр кулинарного гибрида – фьюжен – Тайваня, Венесуэлы и Италии – закрученные, как детективные истории прошлого века, пахучие жгуты. Он едва надкусывает дольку этого спрута загадочного происхождения, маринованного, как было сказано в меню, в соусе из сычуаньского таормина и сиракузской крапивы. Он снова стряхивает невидимые крошки с рукавов пиджака и возвращается к нашему разговору.

За нами наблюдает уже пара официантов, а за официантами наблюдает metre d’ – метрдотель. Как, интересно, мы выглядим в его глазах? Понимает ли он, что мы – два поколения политической эмиграции из Советского Союза? Слышал ли он вообще про Советский Союз? В связи с шумихой вокруг перестройки легендарная история побега Альперта из хрущевской Москвы через Восточный Берлин повторялась в девяностых годах в разных вариантах и версиях – и в лондонской прессе, и по русскоязычному радио. Но кое-какие детали о судьбе Альперта я до сих пор узнаю лишь в приватных беседах с ним. У меня в свое время бродила в уме идея романа, романизированной биографии невозвращенца Виктора Альперта – нового Владимира Печерина – героя эпопеи той эпохи, современного типа богемного странника-пилигрима в конфликте с тоталитарной системой. Речь шла о пилигриме ресторанной жизни – от столика к столику, от дверей до дверей. Меня интриговала и завораживала в его темпераменте странная смесь скрупулезности, дотошности до занудства в соблюдении правил и ритуалов в его ежедневной светской и ресторанной жизни и одновременно его анархизм и радикализм его взглядов, где романтическая наивность сочеталась с фанатичной одержимостью одной-единственной идеей. Как выяснилось позже из рассказов самого Альперта, я несколько романтизировал его облик. Хотя идея побега из тюрьмы сама по себе романтическая.

Он добился своего: попал в Берлин с первой делегацией советских студентов в хрущевскую эпоху дружбы народов, фестивалей молодежи и мира во всем мире. Советский Берлин оказался еще более серым, чем Москва, и цензура там была строже. Музеи, музыка, милиция – все классическое, без выкрутасов, по регламенту. Цензурировали даже Брехта. Но Берлинской стены тогда еще не было. Идея у Альперта была простая: надо было оторваться от делегации, сесть в метро и выйти в капиталистической «западной» зоне. И просить политического убежища. Дальше начинались детективные подробности. Как объяснял мне Альперт, главное, чтобы тебя не задержали по дороге, в вагоне берлинского метро. Для этого надо было выглядеть иностранцем. Но что значит: выглядеть как иностранец? Это почти метафизический вопрос. Конечно, если ты не родился с оливковой кожей венесуэльца. Или, упаси господь, еще черней. Почему иностранец в России всегда узнавался с первого взгляда? Что в нем такого было, что советские люди тут же различали в нем человека не от мира сего, подданного иностранной державы? Иностранные тряпки, конечно, но, даже если напялить на иностранца рабочую телогрейку с кирзовыми сапогами, его все равно с местным не спутаешь. Почему? Для этого надо взглянуть на уличную толпу: иностранец выделялся в советской толпе своей прямотой. Вокруг были люди физически сгорбленные или согбенные страхом и заботами, собственной угрюмостью. Иностранец выделялся своей прямотой и открытостью взгляда, поднятым подбородком, расправленными плечами, готовностью улыбнуться. «Ну да, – согласился Альперт, – как в известной песенке: я милого узнаю по походке». Но там, в этой цыганщине, есть и строчка: он носит брюки галифе. В таком галифе «в Москву он больше не вернется, оставил только карточку свою». Альперт обдумывал, в каком галифе ему появиться в Берлине, чтобы больше в Москву не возвращаться.

Короче, прямота или согбенность – да, конечно, но при всем при этом Альперту надо было отыскать в Москве иностранный костюм. Костюм при этом должен быть классическим, нейтральным, без выкрутасов, чтобы тому, кто в нем одет, стать в Берлине невидимым. Чтобы на тебя смотрели, но не замечали. Для этого ты должен выглядеть как все вокруг тебя. Чтобы стать невидимкой, ты должен переодеться. Человек-невидимка надевает на себя костюм, перчатки, шляпу и даже черные очки, чтобы скрыть пустоту своего невидимого присутствия. Иначе ему не донести чемодан от квартиры до вокзала. Чемодан плыл бы по воздуху сам по себе, и все бы поняли, что его несет человек-невидимка. Чтобы спрятаться от людей, человек-невидимка должен был стать видимым, стать как все. Ты облекал невидимое в маску обыденности. Ты создавал видимость – условность – реальности. У Достоевского в начале романа «Идиот» есть подробное описание того, как нелепо был одет князь Мышкин в глазах русских соседей по вагону. В нем в России сразу можно было узнать иностранца. Альперту надо было, наоборот, одеться по-иностранному так, чтобы в нем никто не смог узнать советского гражданина.

Казалось бы, дело не слишком сложное. Но это только кажется. Он рылся в семейных сундуках (старые вещи не выбрасывались), раскопал в огромном семейном кофре допотопные штиблеты, совершенно непохожие на советскую обувь. Дедовский двухбортный пиджак сталинской эпохи был из добротного сукна. Вместе с ленинским галстуком в горошину Альперт стал одевать его, посещая коктейль-бар на улице Горького, где он принципиально общался с друзьями исключительно на английском. Нашел изъеденные молью белые нанковые штаны деда (он был до революции фармацевтом в Каунасе). В этих поисках он был в состоянии перманентного лихорадочного возбуждения. Ощущение риска – с маскарадным переодеванием. Он рыскал по комиссионкам, бродил по рынкам, знакомился с фарцой – из тех, кто приторговывал иностранной одеждой. Все это, конечно же, на глазах у органов, ну и что? Ну ищет молодой человек экзотический костюм – и что? Молодежь всегда модничает. А взрослые за этим наблюдают. И это был спектакль.

Для Альперта эти поиски были увлекательными – как в детективном романе. Он обошел все комиссионки – от Арбата до Марьиной Рощи. Попадались лишь старомодное тряпье или дорогой китч. В одной из комиссионок Альперт нашел лишь достойный темно-синий в полоску галстук, несколько похоронного вида, но зато без синтетики, как и дедовский, в горошину. Дальше дело не двигалось. Находились брюки, но они не подходили к пиджаку. Конторы индпошива еще кое-где остались, но все портные европейского класса или бежали в Европу с революцией, или были расстреляны Сталиным, или сами перемерли, окутанные облаком нафталина и пропитанные запахом советской валерьянки. Я лет на пятнадцать моложе Альперта, но и у меня еще жив в памяти о советском детстве отчетливый запах нафталина из семейных сундуков: мы рылись в старых вещах для детского маскарада в домашней кутерьме под Новый год. Запах нафталина и еще валерьянки – постоянные сердечные приступы у старших в доме: запахи советского страха и государственных праздников.

2

Тем временем в кафе напротив ситуация явно усугубляется. Официант появляется вместе с грузным человеком в белой рубашке с бабочкой и в фартуке – то ли это шеф-повар, то ли владелец заведения. Официант стоит чуть поодаль и внимательно вслушивается в загадочный спор своего шефа и бородача. Бородач отмахивается от них презрительным взмахом руки и пускает им сигарный дым в глаза. Остальные посетители за соседними столиками начинают прислушиваться к скандалу.

Альперт – один из тех, кто может рассказывать о какой угодно ерунде, как будто это событие мирового масштаба или детективный роман. Есть такие люди: что бы с ними ни произошло – увидел старого знакомого в автобусе или заметил новую витрину магазина на углу, – все это воспринимается ими как невероятное приключение. Все им кажется страшно занимательным. Я всегда слушаю Альперта с улыбкой. Но его рассказы о Москве пятидесятых – это несколько иной коленкор. Тут у Альперта в голосе возникают романтические нотки, голос слегка дрожит. И при этом, как бы ни отклонялся он от сюжета, всегда в этих анекдотических или страшных ситуациях сквозил один и тот же мотив, цель и смысл которого трудно сформулировать, но этот мотив всегда присутствовал, в этом не было никакого сомнения.

Он мечтал о мифической загранице, о Западе, чуть ли не с детских лет. Что там за железным занавесом? Первые стиляги. Коки, брюки клеш, а потом дудочкой. Или сначала дудочкой, а потом – клеш-галифе. И уже студентом, когда у него появились карманные деньги, он интуитивно почувствовал, что в советской Москве ресторан был своего рода заграницей. Это была уэллсовская дверь в другой мир. Заграница – где все по-другому – открылась ему в ресторане, куда его впервые привел влиятельный советский дядюшка. Я тоже помню эти душноватые, с дурманящим запахом портвейна, папиров и шашлыков, со скатертями в пятнах и с хамством официантов барочные залы с пыльными колоннами. Но для поколения Альперта доступная всем в те годы советская мечта о Западе была мечтой ресторанной. Официант как демонстрация того, что капитализм существует даже в стране победившего социализма. В ресторане государство исчезает, остается официант и ты, и закон зоологического капитализма: ты ему деньги, он – обслугу и продукт.

О каждом из знаменитых московских ресторанов ходили легенды: слухи об отдельных кабинетах с прекрасными дамами в «Арагви», похмельное хаши для избранных в «Арарате» или кофе эспрессо в зеркалах бара «Метрополь» с иностранцами под надзором сексотов. Упоминался Юрий Олеша в «Национале» с бокалом французского коньяка за загадочным яблочным пирогом под названием «пай». Упоминались приватные концерты джаз-оркестра Утесова в «Пекине». Альперт на последних курсах университета зарабатывал вполне приличные деньги репетиторством и переводами. Неожиданные «башли» (как тогда говорили) возникали и у друзей. Подбрасывал деньги и отец-фотограф. Альперт зачастил с друзьями в ресторан «Узбекистан» на Неглинной («Узбекистон» – так, по-узбекски, называли ресторан его знатоки и завсегдатаи). Фасад ресторана был в стиле классического ар-нуво, вроде лондонского Палладиума. Но гипсовые балясины на сводах потолка внутри, базарно и пестро раскрашенные, и витые колонны с хрустальными канделябрами воспринимались как восточная роскошь, этническая экзотика. В этом ресторане, обожаемом, между прочим, партийными чинами, у Альперта возник необычный блат.

Альперт с парой близких друзей-студентов часто захаживал сюда часов в одиннадцать утра, как бы на завтрак, прогуливая университетские лекции, когда в ресторане практически не было посетителей, или совсем поздно вечером, когда здесь кончалась ресторанная гульба. Где еще найдешь такой рай по дешевке для молодых жадных ртов: манты и беляши, пельмени и люля-кебаб, шурпа и бастурма, – все это было по карману даже студентам. Альперт назвал эти ресторанные пьянки по-старомодному «дружеской пирушкой». А узбекский коньяк они притаскивали, ради экономии, с собой, в студенческом портфеле, как бы под полой, а в действительности на глазах у официанта по имени Донато. Тот делал вид, что не замечает. А потом и сам присоединялся к их столику на стаканчик-другой. Этот официант, он же по совместительству и ресторанный повар, сыграл ключевую роль в дальнейшей жизни Альперта.

Альперт, говоря о Донато, впадал в восторженное экстатическое состояние. Он был старше Альперта года на четыре, но по опыту, казалось, и на все сорок, хотя и с темпераментом подростка: латиноамериканский энтузиазм – и в словах, и в жестах. Это был, короче, человек без возраста, хотя и с бородкой. Ресторанный работник Донато из Венесуэлы бежал в Советский Союз от южноамериканской диктатуры, хунты и язв капитализма. Он был коммунистом-идеалистом. Он прибыл в Москву, чтобы изучать марксизм-ленинизм и подрывную деятельность. Но из него не вышло ни диалектического материалиста, ни толкового террориста. Его в конце концов выпустили из идеологического карантина и нашли ему работу по профессии – поваром. Милый и веселый был человек (говорил Альперт), хотя и заядлый коммунист в юности. С возрастом он несколько приостыл в своем прокоммунистическом энтузиазме. От коммунизма его у нас в России немножко отучили.

В его рассказах мелькали не ядерные боеголовки и прибавочная стоимость, а сомбреро, мамаситы и мустанги. Альперт и его друзья слушали открыв рот (куда лился коньяк) про реку Ориноко и генерала Боливара, про кокаин маковых полей и вулканы революции, про слонов и крокодилов капитализма, про водопады и всадников без головы, про голых девок в барах и про коммунистов с кокаином в джунглях. Альперт узнавал от Донато про марки модных машин и как зачесывать кок под Элвиса Пресли. Собственно, Альперт и его товарищи стали регулярно приходить в «Узбекистан», чтобы услышать очередную южноамериканскую историю о революционной жизни за рубежом из уст этого бородатого чудака. Они открывали тяжелые двери советского ресторана и попадали за границу. Все это они узнавали от Донато отрывками, когда он присаживался к их столику минут на пять между беганьем в кухню и к другим столикам. Но эти пятиминутки складывались в эпику нового Одиссея: тысяча и не одна бессонная ночь в разговорах и фантазиях о далеких странах и ресторанах. Возвращаясь домой на рассвете, Альперт повторял, как мантру, магические слова, услышанные от Донато: «Арепа – лепешки, чичаррон – свиная кожа». Эти слова внушали надежду. Позже начались и периодические встречи в разных кафе и забегаловках Москвы. Пока либеральная Москва изучала в самиздате свидетельства жертв культа личности Сталина, Альперт и его компания открывали для себя Конрада и Оруэлла на английском, Кафку по-немецки и Сартра по-французски. Книги и водка, дешевые забегаловки и любовь. Собственно, эта жизнь, как я понимаю, не слишком отличалась от той, которую вели в ту эпоху богемные бездельники Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке или лондонского Хэмпстеда.

Альперт и Донато сдружились: Альперт знал немецкий, английский и французский, то есть был для Донато крайне нужным человеком, поскольку Донато затеял активную переписку на разных языках с другими иностранными камрадами о диалектических путях победы марксизма-ленинизма в отдельно взятой стране и опасностях левизны в коммунизме. У этого венесуэльца были загадочные связи. В свое время его поощряло в этих контактах идеологическое гэбистское начальство. Но Альперту очень быстро стало ясно, что эпистолярная активность Донато с зарубежными марксистами была в действительности прикрытием для обмена разнообразными кулинарными рецептами и даже пересылкой друг другу разных экзотических специй с четырех континентов. Коммунизм выветрился, а любовь к мясу – готовке мясных блюд – осталась, что не удивительно для южноамериканца. Такие манты, как у него в «Узбекистане», ни один узбек не мог приготовить. Не говоря уже про чебуреки с ягнятиной. Даже элементарный люля-кебаб пузырился соком и распевал у него мексиканские романсы. Благодаря Донато Альперт быстро изучил все вариации кулинарной экзотики нацменьшинств СССР – татарский плов и узбекские манты, в его желудке отыграли дагестанские хинкали и сибирские пельмени, была изучена специфика аджарского хачапури в грузинской кухне. А из переписки Донато с коммунистами-интернационалистами Альперт-переводчик узнавал о неаполитанской моцарелле-буффало, о таиландских травах для зеленого кари и специях для марокканского кускуса.

Но о чем бы Донато ни рассуждал, он со слезой на глазах всегда вспоминал одно мясное блюдо. Из дикого вепря. Совершенно уникальное и непостижимое по своим кулинарным особенностям. Лирическим монологом об этом блюде закачивалась чуть ли не каждая встреча с Донато. Выяснялось, что опробовать это блюдо можно лишь в богом забытой родной деревушке Донато, в Венесуэле, на границе с Колумбией. Описывалась деревня, горная долина, отель-ресторан «Симон Боливар» на главной площади, текила под лайм и «сочное мясо дикого вепря» на вертеле. Почему бы его прямо здесь не приготовить? – спрашивали его. Мясо другое. В «Узбекистане» никто серьезно не соблюдал мусульманский халал: для пельменей нужны три сорта мяса с добавкой визиги. И тем не менее ресторан узбекский и не создан для блюд из свинины. А такого дикого вепря все равно не найти нигде, кроме Южной Америки. Но ведь есть дикие вепри и у нас в Советской стране? Есть. Например, в белорусских лесах члены политбюро охотятся на дикого вепря. Но вепрь другой. Не тот вепрь в Беловежской пуще. И главное – тут для этого блюда нет одного существенного ингредиента. Уникальный острый соус. Без него мясо дикого вепря – не вепрь. Назвать не могу, вы меня уважать перестанете. Ну скажи, скажи, Донато! Нет, никогда! Никогда!

Так Альперт и уехал с этой загадкой о легендарном мистическом блюде из дикого вепря. Уехал отчасти с целью эту загадку о великом «никогда» разгадать. Уехал в костюме, который раздобыл ему этот самый Донато, венесуэльский кулинарный маг. Он выторговал ему тройку темно-голубого сукна, как раз под полосатый галстук, который у Альперта уже был. Донато утверждал, что в таких костюмах ходит весь Белый дом в Вашингтоне. Этот костюм ему подарил заведующий транспортным отделом в американском посольстве, отбывая обратно к себе в Филадельфию. (Бородатый Донато пользовался популярностью среди здоровенных двухметровых мужиков-иностранцев.) Костюм был огромным, но явно зарубежного производства. Его легко подкоротил еврей-портной из Марьиной Рощи. Настоящий иностранный полосатый галстук голубых колеров завершал маскарад. Кожаные туфли нашлись в сундуке покойного дядюшки Альперта. Все это он взял с собой в чемодане (как артист кабаре на гастролях), когда был чудом (об этом позже) зачислен в поездку делегации советских студентов в Германию.

В Восточном Берлине он выглядел как американец, попавший в советский сектор из Западного Берлина. Он сумел отделиться от делегации в музее с двумя выходами. Музей архитектурно был выстроен в виде полукруга, своего рода подковы, с революционной панорамой эпохи социалистического Веймара в центре. Из этой подковы было соответственно два выхода. Любопытно, что, когда надо делать выбор, есть всегда два выхода. Иногда даже три. Но выход может быть только один. Ты всегда можешь воспользоваться только одним выходом. Это видимость, что выходов два. Выход только один. Или вообще нет выхода. В один из выходов он вышел, пока приставленный к делегации гэбист рассматривал статуи древнегреческих героев без рук и без ног. Дверь из музея вела в другую жизнь: был виден кусок бульвара, был слышен звон трамвая. Как в Москве, Яузский бульвар. Может, не надо? Когда вся делегация завернула в зал направо, он шагнул налево, на улицу. Еще не поздно было сделать вид, что вышел на свободу случайно: надо дождаться экскурсовода или кого-нибудь из администрации музея, сказать, что он потерял свою тургруппу в музейных коридорах. В памяти проплыл столик «Узбекистана» и Донато с рюмкой коньяка, хинкали и селедка под шубой, самиздат с Солженицыным и бублики с маком. На глазах у персонала музея Аьперт вышел, не попрощавшись, в ту открытую дверь, куда обратно нет входа. И дошел до ближайшей станции метро.

Все, кто бывал в Берлине, знает про существование в советскую эпоху станций метро, где поезда из советского сектора не останавливались, потому что эти станции находились в западном секторе Берлина. Это были станции-призраки. Восточные берлинцы сидели в вагонах с запертыми дверьми и смотрели на жизнь западных берлинцев, стоящих на платформах, куда они не могли ступить. Но в середине пятидесятых годов никакой Берлинской стены еще не было. Берлинцы могли ездить по всем секторам. Тебя, впрочем, могла остановить и проверить документы любая военная разведка и администрация сектора. Главное, чтобы не попасться на глаза какому-нибудь советскому смершнику – из тех, кто высматривает потенциальных дефекторов. Берлин пятидесятых был битком набит шпионами. «Я боялся, что меня узнают как своего, – говорил Альперт. – Не выглядеть как свой – в этом была главная задача. Но меня трясло изнутри. Я боялся, что меня будет трясти и снаружи. Какая-то германская старушка спросила меня (по-немецки, естественно): все ли со мной о’кей, я, видимо, выглядел не слишком о’кей». Это был самый опасный момент. Больше на него никто не обращал внимания.

Он угадал, что поезд метро был уже в западном секторе, когда заметил яркую рекламу на платформах. Он вышел в Западном Берлине. Это был, если не ошибаюсь, Кройцберг. Несколько остановок метро, и твое советское прошлое обрушилось, осталось за спиной облаком пыли. Ты стал человеком иного мира. Оставалось в нем зарегистрироваться – заявить о своем существовании. Недоразумения возникли почти сразу, когда на площади имени Адальберта фон Шамиссо он подошел к берлинскому полицейскому и заявил ему, что просит политического убежища. Полицейский участок был за углом. Там полицейский чин объяснил Альперту, что с таким немецким (безупречный немецкий Московского государственного университета) и с фамилией немецкого звучания Альперт может заведомо объявить себя – по происхождению – немцем. То есть не политическим беженцем, а возвращенцем – на свою историческую родину. Это гарантировало бы ему автоматическое получение немецкого гражданства. Это льстило. Действительно, один из прапрадедов Альперта был остзейским бароном, но у кого среди вильнюсоких евреев не было в семье остзейского барона? В который раз Альперту предлагалось выдать себя не за того, кем он являлся. Для того чтобы потомок остзейских баронов мог утвердиться на своей исторической родине, надо было сесть на трамвай, проехать две остановки, завернуть за угол, пересечь канал, повернуть направо, и через три квартала слева в переулке будет здание городского отдела регистраций браков, рождений и смертей, где можно будет подать заявление и заполнить анкету как немец-возвращенец, репатриант в поисках остзейских родственников. Альперт все это внимательно выслушал, набрался смелости и сказал четко, что никуда из полицейского участка он не выйдет. Он бежал от рук палачей тоталитарного режима, при чем тут трамваи? В таком случае, сказал полицейский, мы вынуждены вызвать американскую администрацию, потому что мы – в американском секторе Берлина; но вы, господин Альперт, об этом пожалеете, предупредил его берлинский полицейский. Альперт решил, что этот полицейский с его антиамериканизмом – возможно, коммунист (Кройцберг в те годы был рассадником левацкого радикализма). Через полчаса за Альпертом явились два представителя американского сектора. С этого момента и начались у Альперта весьма специфические отношения с Соединенными Штатами Америки. Как я уже говорил, многим читателям история его жизни хорошо известна, но были некоторые моменты, которые, по-моему, нигде не упоминались. Во всяком случае, я слышал их впервые. Например, первый шок от вида церэушников.

Дело в том, что они были одеты – шляпа, галстук, рубашка и, главное, костюм синего цвета – точно так же, как Альперт, разве что галстуки были не совсем такие же. У Альперта это был костюм из натурального сукна, а у этих агентов – имитация, синтетика, но кто там считает. Альперта это совпадение не столько изумило, сколько умилило. Он развеселился. Это ж надо: месяц за месяцем, чуть ли не год искать в сундуках родственников, в комиссионках и через фарцовщиков маскарадное одеяние, соответствующее в нашем воображении идеальному образу гражданина Западного Мира. И вот, после стольких трудов и дней, предстать перед статуей Свободы в форме агента ЦРУ! Вполне возможно, рассказывал Альперт, его ироническая улыбка и взбесила церэушников: мол, кого этот «беженец» из себя воображает? не издевательство ли это с его стороны – одеваться как они? не провокация ли это?

И тут я неудачно рассмеялся. То есть я рассмеялся вполне к месту, потому что вся ситуация была нелепой, как в дешевом фарсе, да и сам Альперт рассказывал об этом эпизоде не без иронии. На этот раз, впрочем, выражение лица Альперта было скептически мрачноватое на протяжении всего ланча. Но профессиональные рассказчики всегда рассказывают самые смешные истории с крайне серьезной физиономией. Я расхохотался не потому, что эти эпизоды смешны сами по себе, а потому, что в подобные моменты прошлое оборачивается у нас на глазах в нечто совершенно непредсказуемое. Бессвязность вдруг обретает смысл. Это смешно. Альперт снова вспомнил этот берлинский эпизод из прошлого именно сейчас, потому что он сыграл ключевую роль в его будущих отношениях с Америкой – главной теме нашего с ним разговора сегодня. Мой смех был вдвойне неудачным потому, что он был вульгарно громким, чуть ли не непристойным. Слишком много спиртного, типа маотай с лаймом? Я вдруг понял, как тихо в ресторанном зале. Несколько пар за другими столиками замолчали, как будто в шоке от неуместности моего хохота. Я перехватываю взгляд метрдотеля: он глядит так, как только они это умеют, – то есть прямо на меня, но при этом сквозь меня. В его взгляде я чувствую, неожиданно для себя, и шок, и презрение. Я чувствую, насколько неуместен и нелеп мой смех. Мне неловко, и я отворачиваюсь к окну, гляжу на улицу.

3

«Что вы там так внимательно разглядываете?» – спрашивает меня Альперт. Он заметил, что мой взгляд периодически устремлен через стекло ресторанной витрины на улицу. Сам он сидит спиной к стене, и окно у него справа, вне его поля зрения. Там за стеклом происходит заурядная жизнь Сохо. Наркоман, едва стоящий на ногах, пристает на углу к прохожим. Две напомаженные полуголые девушки выясняют отношения: одна в слезах. Клерки пробегают в обеденный перерыв с бутербродами и картонками с кофе или суши из Wasabi. Богемная толпа престарелых алкоголиков перед пабом со своими напитками, дымят сигаретами. «Странная сцена в баре напротив», – отвечаю я односложно. Важно не только кто наблюдает, но и за кем наблюдают, почему именно за этим человеком, а не за кем-то другим. Видимо, потому, что этот человек может потенциально изменить твою жизнь? Главное не на что мы смотрим, а почему мы на это смотрим. Я не знаю, чем привлекла меня фигура за столиком через улицу напротив. Я вижу, как рядом с грузным бородачом за столик подсаживается шеф заведения, пузатый, в белой рубахе и жилетке, с бабочкой. Он ставит на стол квадратную бутыль зеленого стекла – явно спиртное: джин? текила? виски? Разливает по стопке – shots. Они вместе разглядывают меню, бородач тычет в меню сигарой, хохочет, отшвыривает меню, и оно падает на тротуар. Шеф встает и удаляется. Подбегает официант, чтобы подобрать меню. Зачем мне все это рассказывать Альперту?

Но внимание Альперта уже отвлечено нашим официантом. В этот момент нам принесли рыбу в фарфоровой посудине с крышкой. Крышку приподнимают два официанта. Аромат невероятный. «Это карп», – говорит Альперт и, как всегда, умудряется как бы между прочим прочесть короткую лекцию о том, что, скажем, карпа в Америке едят только китайцы и евреи. Нации-долгожители, потому что карп – рыба-долгожитель. Мы оба, естественно, вспоминаем роман Олдоса Хаксли, где английский аристократ начинает питаться только внутренностями живого карпа; он достигает возраста в несколько столетий (карпы живут до пятисот лет), постепенно превращаясь в обезьяну: все живое постепенно возвращается к своему изначальному биологическому виду – собака, если будет жить очень долго, превратится в волка, человек – в обезьяну. Ну да, а антисоветчик-диссидент, слишком долго проживший за границей, превращается в русского патриота?

Я замечаю, что Альперт снова стряхивает с рукава невидимые крошки. Не в первый раз. Это был своеобразный тик – я до нашей встречи сегодня не замечал за ним этой привычки. Переложив с места на место приборы рядом с тарелкой, Альперт продолжает свою историю американских приключений. Представители ЦРУ в темно-голубых костюмах и шляпах пожали ему руку, поздравили с прибытием в свободный мир и посадили на заднее сиденье лимузина. Его посадили в лимузин между двумя бугаями из ЦРУ, плотно, разве что наручники не надели, и повезли в неизвестном направлении. После первых минут возбуждения и восторга – черный катафалк, путь к свободе под охраной – он почувствовал, что веселый, полный риска маскарад с переодеваниями очень быстро стал походить на мрачноватую фантасмагорию. Он вглядывался в затемненные окна лимузина, оказавшись как бы в передвижной американской тюрьме. За окнами лимузина мелькал мир, свободный от нацистов, коммунистов и евреев. Он понял, что мир не совсем свободный, когда ему сказали, что они пересекают границу с советской зоной. Когда они пересекали советский сектор, на него рявкнули: «Go down, you bitch!» Это был неожиданный для Альперта лексикон. Его столкнули с сиденья и прижали к полу. Тут Альперт и почувствовал, что его принимают за кого-то, кем он не был и быть не мог. Кто ты, Виктор Альперт? Кто тебя выдумал? Этот вопрос висел топором в воздухе в особняке где-то под Берлином, куда его привезли – вроде бы для того, чтобы зарегистрировать в статусе беженца.

Допрашивал неприятного вида восточный европеец с лицом алкоголика, в потрепанном голубом костюме. Он плохо говорил по-русски. Он доказывал Альперту, что он шпион, притворяющийся диссидентом. Альперт говорил, что он не шпион и не диссидент. Он просит политического убежища как бывший гражданин страны тоталитарного режима. Ему приходилось доказывать, что он не верблюд. Однако доказать, что ты не верблюд, оказалось не так просто. В Советском Союзе на публике приходилось притворяться не тем, кем ты считал себя дома. Теперь ему надо было доказать, что он бежал из дома в Западный Берлин, чтобы стать тем, кем он и был на самом деле у себя дома. Как он понял, церэушники не могли поверить, что интеллигентный на вид молодой человек, университетский студент, вроде Альперта, был выпущен за границу без шпионского задания. Кто, кроме шпиона, мог успешно пробраться из СССР в Западный Берлин и попросить политического убежища? Его спросили: «А почему вы решили покинуть родину?» – «Меня с определенного возраста стало от родины тошнить», – отвечал Альперт. Он имел в виду «тошноту» метафорическую. В ресторане «Узбекистан» его вовсе не тошнило. Но эту метафоричную метафизичность его ответа трудно было передать. Все его ответы вызывали недоумение. Работники секретных служб мыслят стереотипами. Альперт не соответствовал никакому стереотипу перебежчика. Альперт был для церэушников неразрешимым парадоксом. Этот парадокс разрешался неделя за неделей во время допросов тет-а-тет с неприятным типом с ущербным русским, тоже, кстати, в темно-синем костюме. Альперт постоянно поправлял его грамматические ошибки в русском языке – он у нас филолог-перфекционист, и это многим действует на нервы. На Альперта начинали раздражаться. На завтрак он отказался есть кукурузные хлопья. Он ненавидит хлопья с молоком. Кроме того, чудовищный разбавленный американский кофе. Казалось бы, Америка – производитель всех легендарных сортов кофе. Колумбия, Венесуэла. Да, та самая Венесуэла, где он в один прекрасный день осуществит мечту жизни и опробует мясо дикого вепря с мистическим острым соусом! Эспрессо он не дождался, но с утра Альперту вместо хлопьев стали давать вареное яйцо и тост. Его манера есть яйцо вызвала недоумение у церэушников. Они не могли поверить, что советский студент ест вареное яйцо как английский аристократ. То есть он не разбивает скорлупу яйца ложкой сверху, а надрезает верхушку вместе со скорлупой ножом. А вареный горошек не подцепляет вилкой, как ложкой с зубцами, а прижимает его ножом к обратной стороне вилки, как это полагается в хороших домах. Где он родился? Из какой семьи? Кто его отец? Отец Альперта был на пенсии, но как еврейский фотограф высшего класса, ветеран Второй мировой военкором, в прошлом работал в «Правде» и «Огоньке» и фотографировал не только генералов и парады на Красной площади – его приглашали прямо в Кремль. (При этом мама так и не избавилась от привычки собирать сухари – еврейский страх перед тюрьмой и сумой.) Кто ты, студент Альперт? Не выдумал ли тебя Кремль как персонажа детективной истории? Этому американцу трудно было поверить, что человек из медвежьей России за железным занавесом говорит на трех европейских языках (у Альперта в детстве были частные репетиторы – западные коммунисты на пенсии из издательства «Прогресс»). Но надрезать макушку яйца, а не разбивать ее вдребезги ложкой научил Альперта конечно же не кто иной, как Донато. У Альперта хватило ума не упоминать этого имени сотрудникам ЦРУ. Не было рядом ни Донато и никого другого, кто мог бы подтвердить тот факт, что Виктор Альперт – это Виктор Альперт. Допросы продолжались. На первом этапе Альперту это даже нравилось: за ним наблюдали, к нему прислушивались, продолжали его расспрашивать. О папе, о маме. О голоде и холоде. О друзьях детства, об учителях в школе. Пионерский галстук, комсомольский значок. И так неделя за неделей. (С тех пор Альперт недолюбливал мемуарную литературу.)

Но в конце концов его этими расспросами-допросами довели до истерики. Ему не было страшно. Он воспринимал этот идиотизм как бюрократический абсурд, как очередную нелепость на пути к свободе. Я понимающе хмыкнул: именно все так и есть. Когда ты у себя дома, никого не интересует, кто твои предки и родственники. Но вот ты вырвался на свободу. А что такое свобода? Свобода – это когда ты избавился от семейного ярма, от племенного прошлого. И вот тут-то от тебя и требуют полного отчета о твоем происхождении: папа, мама, тетя-дядя, двоюродная бабушка, троюродный племянник, год вступления и выхода из комсомольской организации, участие в диссидентском движении, обрезан или готов подставить еще одну щеку? Тяготился ли семейным ярмом? Презираешь свое племенное прошлое?

И Альперт устроил истерику. Он был склонен к истерикам в детстве, говорит Альперт. Избалованный ребенок. Он помнит, какую истерику он закатил в четыре годика, когда ему подали манную кашу не с малиновым, а с клубничным вареньем. Он бил кулачками по столу, задел ложку, и она совершила пируэт с плевком манной каши в лицо мамы. Папа отхлестал его ремнем. Благодаря своей истеричности Альперт, собственно, и попал в студенческую поездку в Германию. На последнем курсе университета его вызвали в партийный комитет и спросили, почему он не вступает в компартию? Альперт вышел из себя и стал орать, что он не собирается вступать в сталинскую партию, на чьей совести миллионы невинных жертв, погибших в лагерях и тюрьмах. Все думали, что после такой речи его выгонят из университета и скорей всего посадят. Но через неделю, в том же феврале 1956 года, Хрущев произнес на партийном съезде знаменитую речь, разоблачающую культ личности Сталина и его преступления. В университетском парткоме решили, что у Альперта загадочная личность и тайные связи с политбюро. И его тут же включили в группу студентов с дружественным визитом в Берлин. Уже тогда его принимали не за того, кем он являлся.

Истерикой закончился и месяц тошнотворных допросов в Германии. Церэушники своими нелепыми вопросами о его якобы тайных связях с политбюро походили на назойливых мух. Он знал, что за ним следят, что его не оставляют в покое. Он взбунтовался, как взбунтовался против советской власти, против родительской опеки. Он знал, что эти допросы кончатся: перед внутренним взором у него сияли магические силуэты небоскребов Манхэттена, огни террас кафе Парижа и уютные пабы Лондона. И вот он оказался на свободе, лицом к лицу с долгожданным Западом, изъясняющимся на полуграмотном англо-русском языке. Через несколько недель таких вежливых диалогов в состоянии хронической бессонницы он понял, что его уютная комната с окном, смотрящим в глухую стену, ничем не отличается от тюремного карцера. Он стал колотить в дверь и объявил администрации, что начинает голодовку. В кабинете его принял еще один начальник: американский джентльмен, одетый в темно-синее сукно американского сенатора. Он внимательно выслушал Альперта. Были подписаны документы и сертификаты, и Альперта с вещами отправили через контрольно-пропускные пункты в лагерь перемещенных лиц за полтысячи километров от Берлина, в сторону Цюриха.

Это был городок с символическим названием Walke. Альперту слышалась в этом названии Валка. Сюда свалили в одну кучу всех подряд еще со времен Второй мировой. У Альперта был временный вид на жительство без права на работу. Выдавали минимальное пособие – прожиточный минимум. Днем можно было выходить в город. Там, на углу местного парка с каналом, он обнаружил лоток, где продавали пиво с отличными сосисками и свежей булочкой, дешево и сердито, что несколько примиряло его с действительностью. Он всегда выбирал толстую сардельку-боквурст на бумажной тарелочке со щедрой ложкой горчицы. У продавщицы было веселое широкое улыбчивое лицо. «Brodchen?» – заботливо спрашивала она и, не дожидаясь ответа, аккуратно укладывала рядом с сарделькой белую хрустящую булочку. Альперт вежливо раскланивался и устраивался на лавочке под спокойным серым германским небом. Bockwurst mit Brodchen und Weissbier, danke, вот и все. От горчицы неожиданно щипало глаза, он морщил нос, прикладывал к глазам салфетку и перехватывал улыбку продавщицы в окошке лотка. Допив пиво, он кормил воробьев остатками булочки и думал, что, может быть, можно жить день за днем вот так вот, кормя воробьев под сенью каштана и дружеской улыбки, без одержимости одной-единственной идеей – на маршруте от рождения до смерти.

Но к вечеру он обязан был вернуться на территорию лагеря перемещенных лиц за забором и с проходной. В Советском Союзе его ни разу не вызывали на допрос в КГБ и о лагерях с тюремным режимом он слышал только от бывших жертв сталинизма. И вот, перепрыгнув железный занавес, прорвавшись в свободный мир, он был тут подвергнут изматывающим допросам и отправлен в лагерную зону. Выяснилось, что, переместившись по другую сторону железной советской стены, ты в эту же стену упираешься – но, так сказать, спиной. В одноэтажных блоках, вроде мотелей, жили бывшие убийцы, дезертиры и наркодилеры. В этой свалке в бараках перемещенные советские гэбэшники дискутировали с бывшими эсэсовцами, что эффективней на допросах: вырывать ногти или сажать на копчик (это упражнение они назвали немецким словом уебунген). Они рассказывали крайне любопытные истории о том, как надо избивать подследственного, не оставляя синяков, какие выворачивать суставы и чем подпаливать кожу. И где достать гашиш. Все это было очень важно и интересно. Это была человеческая помойка. Валка. Свалка. Это был конец. Оставался сон о Венесуэле: горная дорога, сомбреро и гитара, река Ориноко, Боливар, и наконец открывается вид на долину, закат солнца, и внизу, под яркой вывеской бара (как рассказывал Донато о своей родной деревне) мангал с дымящимся мясным блюдом – кулинарным чудом. Чудо произошло, но в иной географии.

Отдавая в чистку уже изрядно обтрепавшийся синий костюм, Альперт случайно обнаружил на вкладе внутреннего кармана застрявшую страничку. Это был обрывок перевода одного из писем Донато своему корреспонденту с вопросами об очередном кулинарном курьезе. Суть дела понять было сложно, но на обороте страницы был лондонский адрес этого корреспондента Донато. Альперт, недолго думая, послал этому кулинарному коммунисту открытку. Описал свою ситуацию со ссылкой на общего камрада Донато. Через неделю пришел конверт с приветственным письмом и почтовым переводом на сотню долларов, а еще через неделю – анкетная форма и вопросник для прохождения теста на работу в Русской секции Всемирной службы Би-би-си, где, как выяснилось, и работал этот эпистолярный товарищ Донато. Альперта пригласили в Лондон. Тест на Би-би-си он сдал успешно. Но началась бюрократическая морока с разрешением на работу политического беженца. Так думал Альперт. В конце концов Альперту дали понять, что за ним тянулась телега – двусмысленный отчет-характеристика ЦРУ, ксива (как выяснилось потом из досье) политбеженца bona fide, то есть выпущенного на веру, with benefit of doubt – при отсутствии доказательств и его вины, и правдивости его показаний. С таким «волчьим билетом» перебежчика с неустановленным прошлым путь в пропагандистский эфир Би-би-си или на американское радио «Свобода» был для него закрыт. Для русской эмиграции в Лондоне он был экзотической птицей и поэтому на подозрении: с одной стороны, он был слишком осведомлен о том, что происходит в современной России, а с другой – он слишком хорошо для советского гражданина говорил на иностранных языках. Так не бывает. И поэтому не должно быть. Значит, агент политбюро. С филологией на этом все закончилось. Но британский ангел-советолог устроил Альперта в корпорацию по техническому и синхронному переводу.

Деньги в ту эпоху за подобную работу были лихие. И он их лихо тратил. В первую очередь – на одежду, приватные клубы и на рестораны. «It’s been a fine life! Вы знаете, когда я прохожу мимо гастронома Fortran & Mason, я всегда туда заглядываю, чтобы купить что-нибудь вкусненькое – деликатесное, какой-нибудь пай или паштет», – говорил Альперт. В гости к своим новым английским друзьям он никогда не являлся без бутылки шампанского. И в этой ресторанно-клубной жизни Уэст-Энда он довольно быстро стал своим человеком. Лондон не Париж – это город, где легендарные рестораны, бары и частные клубы без вывесок, их не рекламируют в глянцевых журналах. Тут надо быть принятым в эту масонскую ложу философствующих гурманов и пьяниц. Но главное – он стал делать собственные ресторанные открытия – заведения на отшибе, в пригородах, пролетарских частях Лондона. Ему не надо было заглядывать в меню: он заранее знал, чего ждать от той или иной ресторанной кухни. С ним стали советоваться влиятельные люди, выбирая на вечер ресторан. С ним стали советоваться и сами рестораторы. Он всегда мог подсказать главное блюдо, порекомендовать реестр вин. Он стал вести ресторанную страничку в районной газете богемного Хэмпстеда, довольно быстро перебирался в лондонскую вечерку Evening Standard, и через пару лет за его эссе о кулинарных изысках разных стран и народов охотились глянцевые журналы: Vogue и Tatler, Playboy и Vanity Fair. Более того, его стали приглашать с популярными лекциями по всей Европе. Он смог наконец задействовать весь арсенал своих университетских романо-германских знаний и остроумно увязывал кулинарию и мировую историю (он, конечно же, первым в семидесятых годах перевел на английский эссе Вильяма Похлебкина об алкоголе: производство спирта открыли монахи, но водка поддерживала военный дух солдат, и отсюда возник конфликт между государством и церковью). Он объездил весь мир, от Кейптауна до Рейкьявика, от Гибралтара до Токио.

Но Америка лишь маячила на горизонте. От визита в Соединенные Штаты он долго уклонялся. Как только речь заходила об американском образе жизни, у него в монологах тут же начинали мелькать лишь маккартизм, Вьетнам, Ку-клукс-клан и Кубинский кризис. Он всегда ощущал себя человеком Европы (говорил он). Берлинский эпизод, конечно же, не уходил из памяти. Американский акцент и бездарный русский, резкий запах мужских духов (запах советской парикмахерской) у следователя с восточноевропейским акцентом не испарились из памяти. Это сказалось даже на отношении Альперта к идее поездки в Россию, когда железный занавес рухнул. Никакой ностальгии в обычном смысле он никогда не испытывал. России, которую он знал, больше нет, он это прекрасно понимал. Конечно, всем нам хочется ощутить заново – как бы это сказать? – нежность воздуха на лице, свет и запах в воздухе – и леса, и полей, дождя. И запах в квартирах – потому что другая еда, запах других штор, ковров, сигарет, советский запах сталинской благоустроенной квартиры – в доме твоих родителей. Это была ностальгия по запахам юности. Он эти запахи чувствовал даже во сне. Ему не раз снилось, как он движется по московской улице к своему дому и его неожиданно останавливает некто в голубом костюме и говорит ему с американским акцентом: «Мы в ЦРУ всегда знали, что вы тайно проберетесь в Россию, чтобы доложить своему начальству в КГБ о наших государственных тайнах». И во сне Альперт понимает, что обратно в свободный мир его никогда не пустят, он в черных списках. Однако годы шли, и за сроком давности протоколы берлинских допросов были рассекречены, его личность была подтверждена десятками именитых соотечественников, побывавших в Европе, дело его было обжаловано и пересмотрено в его пользу комиссией Конгресса. В конце концов Альперт милостиво согласился пересечь Атлантику по приглашению главного ресторанного критика из модного кулинарного еженедельника The Rotten Egg.

Собственно, Альперт и пригласил меня на ланч, чтобы рассказать о неожиданных перипетиях этого визита в Штаты. С самого начала встреча с Америкой была для Альперта несколько дезориентирующей. Нет, его не раздражала проверка на пограничном контроле. Ему нравилось давать отпечатки пальцев и заглядывать в камеру так, чтобы глаза были на определенном уровне между двумя горизонтальными линиями: это внушало ему уверенность, что за ним наблюдают, о нем беспокоятся. Везете ли вы с собой бациллы чумы? Он отвечал: нет, не везу. А мысли? Это никого не касается. Но это ощущение стабильности кончилось, как только он вышел на улицы Манхэттена: желтое разухабистое нью-йоркское такси – ты проваливаешься вглубь на заднем сиденье так, что твои колени доходят чуть ли не до носа; водитель за пуленепробиваемым стеклом издает загадочные звуки, не имеющие отношения к английскому; и, наконец, вид Манхэттена – именно такой, каким он Альперту снился: небоскребы в ореоле собственных огней, как ангелы со сложенными крыльями, как будто вот-вот взлетят на небо.

Он испытывал и радость, и тревогу. Он ощущал на себе отсветы рампы – театральной подсветки небоскребов Манхэттена, – как будто в юношеском сне о Нью-Йорке из эпохи своей университетской жизни. Остановился Альперт, конечно же, в отеле Algonquin, где в недалеком прошлом на легендарных суаре за круглым столом упражнялись в остроумии штатные авторы журнала New Yorker – Альперт был одно время автором ресторанных скетчей из Европы для этого еженедельника. Он чувствовал себя как голливудская звезда или модный профессор диетологии. Лимузины, гиды, коктейли, крупные имена журналистики, владельцы ресторанных сетей, светские дамы. Но его ресторанные маршруты были далеки от гламурных снов. Он стремился не в пятизвездочные бары и рестораны Манхэттена – от Гринвич-Виллидж до Upper West Side. По просьбе Альперта его гид, гений этнической ресторанной экзотики, провез его по пригородам трущобного Джерси-Сити. Лучшие рестораны нужно искать не среди небоскребов, а в пролетарских пригородах. Альперт это прекрасно знал по своим вылазкам в Лиссабон и Стамбул, Будапешт и Каир. И то, что он отведал в этнических гетто Джерси-Сити, не снилось никакому европейскому кулинару.

Это была параллельная вселенная. Переезд из одного квартала в другой был как перелет в другую страну, на другую планету, а через несколько улиц возникала еще одна пограничная полоса, и там уже жили иные народы – гетто за гетто, миля за милей, и в каждой такой городской державе – свои рестораны, своя экзотическая кухня. Он отведал lechon asado – молочного поросенка невероятной нежности – на улице кубинского гетто, где перед входом в каждый ресторан стоял, как будто вырезанный из рекламного картона, мужчина лет пятидесяти, с черным набриолиненным пробором и огромной сигарой в зубах. Не успеешь оглянуться, а тебя уже обслуживает перуанская женщина в цветастых накидках и плоской шляпе: она подавала нежнейшее севиче – сырую рыбу в маринаде из лайма; это блюдо запивали перуанским Pisco – с тем же соком лайма в виноградном бренди с яичным желтком. А каким португальским трипашем (то есть рагу из потрохов и свиных ушей) его накормили в квартале, где каждый дом отделан цветной керамической плиткой, как будто ты внутри изысканной ванной комнаты! А таких поросячьих свиных копыт, как в корейской ресторации, он не ел даже в Сайгоне.

Казалось бы, тут царил настоящий хаос, но Альперт подозревал, что в этой анархии есть своя скрытая система и тайный порядок, чей смысл и законы недоступны его разумению, потому что эти законы ничем на первый взгляд не диктовались. Он не успевал записывать кулинарные рецепты и свои эмоции для будущего эссе и, возможно, книги об Америке. Такое было ощущение, что он наконец обрел родину. Не то чтобы он забыл про венесуэльского дикого вепря, но эта мечта почти затерялась в длинном пестром списке предстоящих ресторанных экспериментов.

4

Метрдотель и официант постоянно кружат вокруг нашего столика. Официант каким-то образом угадывает легкий наклон головы, движение губ или век Альперта и вырастает по левую руку от него в легком услужливом поклоне: «Sir?» Альперт делает незаметное движение пальцами, и по невидимому знаку метрдотеля официант тут же убирает нетронутое блюдо и сменяет приборы. Альперт лишь делает вид, что заинтересован в очередном блюде. Объясняет мне тонкости приготовления того или иного изыска. Но сам он лишь едва дотрагивается до еды и снова отодвигает тарелку в сторону. Так продолжалось довольно долго. Я вижу, как каменеет лицо метрдотеля. Непредсказуемость поведения Альперта его явно травмирует. «Непредсказуемость всех этих – как бы это сказать? – пертурбаций внушает ужас. Вроде ресторанного страха неопределенности: название блюда хорошо знакомо, но что тебе принесут на тарелке?» – наконец произносит Альперт. То есть, хочет сказать Альперт, жизнь порой напоминает плохой ресторан?

Даже в самых рискованных ситуациях своей жизни Альперт осознавал смысл и цель происходящего – как, скажем, в его авантюрном побеге на Запад. Но в Америке с ним произошло нечто непредсказуемое. И это выбило его из колеи, перевернуло его жизнь. Катастрофический инцидент – к нему-то, собственно, и подводил сегодня своими историями Альперт – случился в апогей его визита, после ланча в норвежском ресторане в уютном эксклюзивном и престижном (в недавнем прошлом трущобно-пролетарском) городке Гудзон на реке Гудзон, в штате Нью-Йорк. Давали коронное блюдо под названием Smalahove, то есть баранью голову. Он давно мечтал отведать этот шедевр народной норвежской кухни. Однако с утра он был несколько не в себе, неясно почему, скорее всего после целого дня, отмеченного у него в дневнике как Russian stuff. Он пытался уклониться от визита в этот российский кулинарный зверинец под названием Брайтон-Бич; и в русский ресторан «Самовар»; и в легендарную еврейскую столовку-дели «Катц».

Я помню свои собственные визиты в эти российско-еврейские вертепы Нью-Йорка семидесятых годов. Эти места особенно поражали жителя Лондона, потому что в Лондоне той эпохи даже свежий укроп можно было с трудом отыскать лишь в ливанской или греческой лавке, а настоящего черного хлеба ищи-свищи. В Нью-Йорке я еще застал и уличных торговцев на Hester Street (в кварталах Lower East Side) – этот кусок Манхэттена был до семидесятых годов еврейским гетто с хасидами в кафтанах и тулупах. Вдоль тротуара по всей улице до сквера с легендарным идишным рестораном стояли плечом к плечу здоровенные бородатые мужики-евреи в черных шляпах и ушанках. Перед каждым было по бочке. Там были соленые огурцы, помидоры и кислая капуста всех видов засолки. На машине времени ты попадал в мистическую Россию прошлых веков. Все это казалось сновиденческим бредом. Годами позже, на Брайтон-Бич, вдоль всей главной улицы развернулись гигантские гастрономы, где можно было найти все, о чем мечтал в голодные годы советский человек, мусоливший страницы с описанием застолья у русских классиков – от Гоголя до Чехова. Это была Россия, но смещенная во времени и в географии, и эта выдуманная страна была заселена загадочным людом. Таких и в России в наше время редко увидишь. Старые очкастые лысые евреи с умными глазами, большим животом и в шортах. Женщины с грустными надменными лицами – три подбородка, огромная грудь, тонкие ноги-спички. Но, вглядевшись в это безостановочно жующее население, всмотревшись в их лица, Альперт понял, что он от них ничем существенно не отличается. Он один из них.

Этот визит его травмировал. Именно там вроде бы его неутомимый, казалось бы, желудок впервые за неделю почувствовал себя не на месте, стал бунтовать, постоянно бурчать, ворчать и требовать дополнительного отпуска. Но дело было не только в желудке. Во время рейдов в эти самые «русские» заведения его коллеги по ресторанной критике то и дело обращались к нему с настойчивыми расспросами об ингредиентах того или иного «еврейского» блюда. Все тут было в кавычках – и еда, и люди. В который раз Альперту приходилось объяснять, что бублики с семгой – это вовсе не еврейская, это исконно русская кухня, как и соленые огурцы; что водку с селедкой и картошкой завез в Россию Петр Великий из Голландии; и что даже рыба-фиш – из карпа-долгожителя – это в действительности украинское национальное блюдо. Завезли в Америку все это русское меню евреи, и теперь бублики не иначе как еврейским бейгеле американцы не называют. Альперта привели и в легендарную еврейскую столовку-деликатесную «Катц», где прапраправнук Катца (родом, естественно, из России) и его подручные раскидывали по мискам суп с клецками, солтбиф с кислой капустой и солеными огурцами, семгу с бейгеле-бубликами, сардельки с вареной картошкой. Здоровенные сардельки – мечта советского человека. Евреи остались в США, но сарделька вернулась на родину в СССР. Есть две страны на свете, где производят кошерные – из чистой говядины – сардельки и хот-доги: это США и СССР. Потому что хот-доги в виде сосисок воспроизвели в СССР американцы – это они построили мясокомбинат имени Микояна. Так объясняли ему его американские гиды, энтузиасты еврейской кухни и российского варварства. Застольные комментарии Альперта о происхождении блюд мало кто слушал. Однако все чаще, под водку, звучали в Нью-Йорке все более назойливые вопросы о его собственном происхождении, о еврейских родственниках, о России и его прошлом в России. «Вы, случайно, не еврей?» – спросил раздатчик солтбифа с соленым огурцом в столовке-дели «Катц». Вопрос про отличие комсомола от бейсбола, о том, кто вы и откуда, многоуважаемый господин Виктор Альперт, опять замаячил в разговорах, как во время бесконечных допросов в американском секторе Берлина.

Альперт обычно рассказывает о своей жизни не без скрытой иронии, с напускной небрежностью, несколько принижая важность своих слов – как это было принято среди англичан довоенного поколения. Но я знал, что он мог впасть и в состояние необузданного вербального бешенства, как это произошло во время его бунтарского припадка в германском пансионе во время допросов церэушников. За полвека в Европе никто из его коллег по ресторанному бизнесу не спрашивал о его этническом происхождении. В ерундовых вопросах о его семейном прошлом он заподозрил намеки на то, что он, мол, иностранец, чужак. Этот визит в царство русско-еврейской кулинарии вернул его, как кошерную сардельку, обратно в Россию, в советское прошлое, но с абсурдистским сдвигом. Ему стало тоскливо и забурчало в желудке. А желудок у Альперта, должен сказать, луженый.

«Я помню, – говорит Альперт, – как я стоял у самого прибоя на променаде Брайтон-Бич, там, где пресловутый бар под названием „Ресторан Москва“. Помните такое заведение?» Я помню этот припляжный сарай, где через окошко подавали рюмку водки с селедкой на черном хлебе, соленый огурчик, студень или плошку с пельменями и, главное, воблу, которая могла только сниться русскому человеку на Британских островах в состоянии тяжелого похмелья. Альперт продолжал: «И вот я стою с соленым огурцом в одной руке и рюмкой водки в другой и смотрю на Атлантический океан передо мной. И я понимаю, что на другом берегу этой гигантской серой лужи – Европа, то есть и Россия там. И я туда никогда не вернусь». Это было романтическое «не вернусь», ни к реальным планам, ни к надеждам на политические перемены никакого отношения не имеющее. Я знал, что Альперта за предательство родины заочно приговорили указом Президиума к высшей мере наказания – расстрелу. Но приговор давно отменен. Перестройка и так далее. Речь, как я понимаю, шла о невозможности вернуться в собственное прошлое. Я задал этот вопрос Альперту. «Я больше не люблю студень с хреном. Меня от него тошнит», – сказал Альперт. Но, парадоксально, хотя он и не мог вернуться в свое личное прошлое, прошлое его семьи – родовое и клановое – настигло его на другом берегу. Там, на берегу океана времени, физиономия кулинарного гуру, венесуэльца Донато, вновь неожиданно всплыла у Альперта в памяти. Антисоветские идеи давно потеряли для Альперта свою актуальность, но вкус и запах узбекских пельменей отчетливо всплывал в его памяти, как только он вспоминал «Узбекистан» и бывшего коммуниста Донато. Альперт выпил за него рюмку водки и закусил американским соленым огурцом с черным хлебом. Чего проще. Сам Донато, уверен, одобрил бы.

На следующий день в уютном городке Гудзон, оказавшись перед блюдом с бараньей головой в норвежском ресторане, он стал уничтожать эту монструозную экзотику поспешно и систематически, как будто заедая память о российской кулинарной депрессухе. Блюдо это было в действительности хорошо ему знакомо – он отпробовал баранью голову в свое время и в Малайзии, и во Франции (он был энтузиастом французской андуйет – сосиски из потрохов и требухи с острым запахом кишок и мочи). Альперт знал, как отделять ножом нежнейшее мясо бараньей щеки, как одним движением подцепить вилкой вареное глазное яблоко, эротически дрожащее во рту. Судя по всему, самым оригинальным аспектом этой версии бараньей головы был соус к блюду. Он же сыграл и ключевую роль в последующей экзистенциальной катастрофе. Неуловимый и одновременно ностальгически знакомый. По своей консистенции напоминал грузинскую аджику или израильский зхук по своей остроте, но гораздо нежней, со своеобразными кисло-острыми полутонами, идеально для бараньей головы. Sea-buckthorn berries, подсказал ему его ресторанный гид. Он записал название на бумажной салфетке: sea-buckthorn. Запивали черной норвежской водкой. А потом повезли осматривать природные красоты, леса и озера долины Гудзона и холмов Катскилл.

Открывающийся перед ними ландшафт был шедевром с туристской открытки. Было начало октября. Огромное и безоблачное голубое небо. И леса на холмах вокруг – американские клены и ясени, кедры и хикори, граб и тюльпатри с сикоморами, – это многолиственное роскошное покрывало возгоралось осенней багровостью и желтизной всех мыслимых полутонов, как печатные имбирные пряники. От этой прозрачной голубизны и осенней позолоты у Альперта кружилась голова. Этот фантасмагорический по красоте пейзаж и убедил, наверное, первых пилигримов и поселенцев в Америке, что они попали в рай. Когда королеве Виктории показали полотна американских художников-реалистов с ландшафтами осенних холмов Америки невероятной палитры огненных колеров, она не поверила: считала, что это изображена утопическая фантазия. Спускаясь по тропинке к небесно-голубому озеру в камышах вдоль берегов, как будто из сказочных иллюстраций к детским книжкам, Альперт почувствовал необъяснимое беспокойство. Его глаза наслаждались окружающим пейзажем, но его желудок сопротивлялся каждому его шагу. Он был в компании жовиальных рестораторов, решивших прогуляться по холмистому лесу вокруг озера. Альперт сослался на возраст и отделился от компании – остался на берегу, якобы вздремнуть, отдохнуть после ланча в прибрежной беседке.

Состояние панической беспомощности усиливалось. Он присел на лавочку у стола для пикников под крышей беседки. Он надеялся, турбуленции в желудке улягутся сами по себе. Главное, как известно, не сосредотачиваться на своем внутреннем мире. Коршун медленно плавал в голубом небе, как будто купался в гигантском озере, а под ним, в настоящем озере, полоскались, как белье, своим отражением белые облака. Он стал листать брошюру об истории этого заповедника – лифлет, который выдается каждому визитеру при входе. На последних страницах – инструкции по парковке и неукоснительные правила поведения на территории заповедника. Радио слушать только с наушниками – чтобы не распугать животных и птиц; купаться в озере воспрещается – чтобы не распугать рыбу. И наконец, главный принцип: carry in – carry out! То есть что принес, то и уноси. «Следы от пребывания человека на территории заповедника должны быть минимальны», – говорилось в брошюре. Уходя из жизни, не оставляйте после себя следов. Не выноси сор из избы. No trash receptacles are located at the site. И действительно, ни одной мусорной урны. Весь мусор забирай с собой. И дальше, в инструкциях брошюры – владельцам собак: «Dog owners must remove dog waste from the site». У него не было с собой дога, чтобы подбирать за ним дерьмо. Он чувствовал, что незнакомый дог забрался к нему в желудок и ему в этой конуре крайне неуютно.

В этот момент в беседку за столик пристроилась с термосом и сэндвичами пожилая парочка с белой собачкой, породы вроде джек-рассела. Беспокойный песик, вертится, не сидит на месте. Он пытался спрыгнуть с колен своей хозяйки с длинными седыми волосами до плеч, в очках металлической оправы, под Джона Леннона, и в цветастой юбке, с ожерельями из каких-то деревяшек и камешков. Рядом с ней ее престарелый муж: в университетском твиде и вельветовых штанах, в сандалиях на босу ногу, с лысиной в ореоле седины и с нечесаной бородой – опять же из бывших хиппи антивьетнамской генерации. Обменялись мнениями о погоде, поспорили о породе уток у озера, и тут же – Альперта все-таки выдавал иностранный акцент, хотя с британским, а не американским уклоном – упоминание России. Пожилая парочка оживилась: что он думает о Путине? Его ведь так любит русский народ. Что будет с Россией без Путина?

Этот вопрос был для Альперта полной неожиданностью. В руках он все еще вертел путеводитель по заповеднику с правилами-инструкциями. «Carry in – carry out», – процитировал Альперт вслух этот туристский лифлет. Однако парочка престарелых американских хиппи вряд ли уловила в этой цитате параллель между отношением к мусору в американском заповеднике и вкладом того или иного руководителя в историю России: пусть, мол, унесет с собой все, что нагадил, все свое дерьмо. Впрочем, американские собеседники Альперта явно кое-что почувствовали в тоне его голоса. Ветераны-пацифисты ошарашенно молчали, чувствуя, что задали бестактный вопрос. «Но вы не станете отрицать прогрессивную роль Ленина в истории России?» – спросил профессор-хиппи в сандалиях. Гнев народа зреет медленно, но обладает несокрушимой разрушительной силой. И Ленин сумел оседлать этот гнев и направить его в нужном направлении. В Америке уже на протяжении многих поколений тоже зреет массовое недовольство. «Мы ждем своего Ленина. Его нельзя остановить никаким маккартизмом», – сказал профессор. «Да-да», – подтвердила мнение супруга старушка с седыми патлами до плеч. Пес тоже согласно тявкнул. Желудок Альперта агрессивно зажурчал в ответ. У него в желудке медленно, но неостановимо зрело массовое недовольство непонятно чем. Путин обещал замочить своих врагов в сортире. Он вспомнил свой детский страх – он боялся упасть в дыру сортира в пионерском лагере – на него оттуда смотрел огромный черный глаз: там внизу, на дне этого одноглазого монстра, готового его проглотить, что-то шевелилось в ожидании – в ожидании его пионерского вклада в общее дело.

Он наконец заглянул в айфон, чтобы проверить, что за соус давали к бараньей голове. Sea-buckthorn. Облепиха. Ну конечно! Настойку из облепихи домработница давала отцу от запора. Облепиха – слабительное! Альперт оглядел окрестность и убедился в том, что вокруг нет не только мусорной урны – нет ни единого туалета, ванной комнаты, уборной, сортира, нет ни очка, ни двух нулей. Он поднялся с лавочки, совершенно проигнорировав вопрос о прогрессивной роли Ленина в истории России. Вместо этого он сообщил ленинцам-хиппи, что должен взглянуть на упоительный ландшафт с видом на холмы Катскилл, открывающийся с поляны на пригорке в лесу (согласно лифлету для туристов). «See you later», – пробормотал он на ходу, отшвырнул лифлет, подхватил бутылку воды Evian и быстрым шагом свернул на первую попавшуюся ему на глаза тропинку через кусты боярышника вглубь лесной рощи.

И тут я снова громко расхохотался. Альперт описал эту гротескную сцену с такой неподражаемой комической серьезностью, что трудно было удержаться от улыбки, особенно мне, готовому смеяться любой шутке. Некоторые находят мой смех недоброжелательным. Говорят, что мой смех не соответствует доброжелательности моего взгляда, моих глаз. Действительно, смех иногда бывает крайне неприятным, даже оскорбительным. Особенно громкий хохот. Я тут же заметил бешенство в глазах одного из официантов, того, что главнее, при метрдотеле. Он уже давно поглядывал на меня с явной враждебностью. Меня же в рассказе Альперта рассмешила не только абсурдность диалога в беседке у озера в американском заповеднике. Скорее тот факт, что на запутанных маршрутах жизни твое прошлое настигает тебя в самых непредсказуемых обстоятельствах. Вот только неясно, твое ли это прошлое, или тебе его приписывают, как бы присочиняют за тебя? Я заметил, что Альперт снова отряхивает невидимые крошки с пиджака. Мой смех он игнорировал.

Он был в ужасе, что не донесет. Интересное русское слово «доносить». Вроде «уходить». Как славно здравый смысл народа звучание слов переменил. Но Альперт донес. Добежал до ложбины, окруженной столетними дубами, елями и кедрами. Едва успел расстегнуть штаны и присел в зарослях орешника. Возможно, это был не орешник, а облепиха с красными, как у рябины, ягодами. Над головой перешептывались дубы, ели, кедры и американские сикоморы. Из темноты леса за ним следил лось. Среди птиц-доносчиков – спиза и жулан, в кустах шебуршился вальдшнеп. За Альпертом наблюдал и орел, купаясь в голубом небе. И в этой идиллии скрытности под наблюдением многоглазого леса было нечто ностальгическое, как в пионерлагере, когда облегчался с утра во время походов под кустами бузины под надзором пионервожатой. Подтирались лопухами. Но лопуховидная американская кустистая поросль и вьюны неизвестно чем грозят твоей коже, с ожогами хуже крапивы. Облепиха сделала свое дело – эвакуация желудка была полная и окончательная, подчистую, без остатка. Вышло все – от еврейских сарделек до корейских поросячьих копыт, от Москвы до Берлина, от Берлина до Лондона, от Лондона до Нью-Йорка и обратно – и советский тоталитаризм, и американский капитализм, не считая британского парламентаризма. И бараньи глаза. Альперт отличался маниакальной гигиеничностью. В кармане у него всегда была пара объемистых пачек британских бумажных платков Kleenex. Так что туалетной бумагой он был обеспечен. И двухлитровая пластиковая бутыль воды, вместо биде, чтобы аккуратно подмыться. Однако, взглянув на сотворенную им солидную кучу коричневой массы, укутанной смятыми бумажными платками, он был поражен масштабностью этого акта. Такое не унесешь в пластиковом пакете. Уже слышались голоса его американских знакомых, вернувшихся к беседке с прогулки вокруг озера. Они, наверное, удивляются, куда он запропастился. Альперт в панике огляделся: чтобы скрыть следы преступного акта, оставалось лишь спешно скрыть кучу под грудой осенних листьев и старых веток. Бутыли Evian хватило, чтобы раза три тщательно вымыть руки. Альперт вышел к коллегам в беседке посвежевший и бодрый.

Он чувствовал невероятное облегчение. Его довезли до отеля Algonquin, где он долго отлеживался в ванной, смывая память о позорном недоразумении в американском заповеднике. Он отправился спать довольно рано, еще не было и десяти вечера, но через пару часов проснулся. Скорей всего, его разбудили бурчащие, как больной желудок, трубы этого старого отеля. Это была целая авангардистская симфония двеннадцатитонной музыки. Это был звуковой коктейль из Джона Кейджа и Шёнберга. Algonquin – это воплощение мифа о старом добром Нью-Йорке. Дубовые панели, белоснежные скатерти и крахмальные салфетки, серебро и тяжелые хрустальные стаканы для бурбона. Бармены и старшие официанты по возрасту не моложе семидесяти, тени не отбрасывают. Тут все происходит принципиально медленно и неправильно. Это апофеоз эксцентричности. И в этом шарм. Эти замедленные дергающиеся лифты, желтоватые плафоны в сумеречных коридорах. Мигающие выключатели настольной лампы с покосившимся абажуром. И эти самые водопроводные трубы. Чихающий кран в ванной. И батареи. Под утро они начинают откашливаться, как старый курильщик, издавать нутряной рокот и грохот. Видимо, где-то в недрах скапливались пузыри воздуха и лопались по дороге, как газы при расстройстве желудка. Эти звуки отзывались эхом в его пульсирующем мозгу, грохотом сердца в опустевшей груди. Комната становилась твоим телом, а тело распадалось в отрывки мыслей. Когда в этой спонтанной какофонии возникала пауза, он начинал дремать и погружался в тот полусон, когда трудно сказать, вспомнилось ли нечто реальное и прокручивается в уме, или же все это тебе снится. Сосед по столику по имени Катц в столовке-дели спрашивал его, шепча на ухо: «Are you Jewish?» Проблема в том, что у раввина из Бруклина баранья голова. Альперту говорят, что он должен ее сварить в кастрюле и съесть. Но как отрезать баранью голову так, чтобы раввин остался жив? В этом заключалась неразрешимая дилемма. Бывает ли раввин без головы? Бывает. Но без бороды человек – не раввин. Самое вкусное – его глаза. И маринованная борода. Альперт понял, что он уже давно лежит с открытыми глазами, уставившись в потолок, где гуляют перистыми облаками отсветы города за полосками штор, как по голубому небу заповедника. Он понял, что не спит. Он не мог понять: гремят ли это водопроводные трубы, или пульсирует и гудит сигнализацией его растревоженный ум? Это был Арзамасский ужас тотального одиночества преступной души. Это был ужас грехопадения. Что же сделал я за пакость, я, убийца и злодей?

Казалось бы, ну наложил кучу в лесу под кустом, ну и что? Кто этого не делал – на полянке, под голубым небом, в роще или в открытом поле. Толстой разве этого не делал? Или Пушкин? Маркс и Энгельс? Ленин и Сталин? Гитлер? Шекспир, заведомо, и даже автор теории относительности Эйнштейн. Несомненно, Джавахарлал Неру тоже это делал – в Индии это делают все и где попало, а не только под кустом. Все это ерунда – круговращение элементов в природе. Дождь размоет, земля впитает, подземные жуки, черви и насекомые почву разрыхлят, и останется еще одно плодородное пятно на территории великой державы с орлом на государственном гербе. Все это так. Но дело ведь не в самой куче, дело в акте ее созидания. Он нес и нес, и донес ее не куда-нибудь, а именно туда, на заповедную территорию Соединенных Штатов Америки.

Конечно же, разведка разыщет его, осквернившего эту святыню американской природы, нарушителя всех правил и инструкций поведения в этом заповеднике. Альперт понимал, что за каждым его шагом – от берлинской подземки до отеля Algonquin – следил внимательный взгляд со стороны: от КГБ и ЦРУ до этой парочки престарелых хиппи, этих почитателей путинской судьбоносности в сандалиях и ковбойке, с седыми волосами до плеч, этой либеральной Америки, для которой «cleanliness is next to godliness». За ним могла наблюдать и местная полиция из вертолета. Они круглосуточно обозревают заповедную местность. Его акт мог быть записан на дальнобойные камеры американских спутников, наблюдающих земной шар из космоса. Куча дерьма Виктора Альперта на карте нашей планеты. Кто мог совершить подобный чудовищный акт? Панк? Анархист? Диссидент? Или террорист? Ты сделал нечто непростительное, и уже ничего в твоей жизни изменить нельзя. Единственное внутреннее оправдание: таков был рок истории. Подобным историческим детерминизмом оправдывался любой акт террора.

Его введут в зал суда в наручниках, ноги в цепях. Он будет признан виновным. Нет, никакого тюремного срока не последует. Отделается штрафом. Он был в ужасе от иных предчувствий. Ночь прошла в ожидании утреннего выпуска газет с заголовками вроде: «The world famous food and restaurant critic in shitty exposure!» Он никогда не тревожился о собственной профессиональной репутации и не дорожил ею как таковой – деньги, славу и престиж он обрел случайно, из-за вечного аппетита к кулинарным курьезам, благодаря таланту различать нюансы вкусов и запахов. Вне зависимости от его личных амбиций, однако, эта репутация обеспечивала ему анонимность, которая, как идеально скроенный костюм от портного на Savile Row у человека-невидимки, защищала его от назойливых вопросов о его прошлом и его происхождении. И вдруг на этой безупречной репутации появилось пятно и разошелся шов. Во время расследования инцидента, в ходе судебного слушания, его личность снова начнут разбирать на части, как сломанную игрушку, добираясь до главной пружины, и потом, винтик за винтиком, извлекут на свет и будут проверять на фальшивость все составные части его семейного происхождения. У него снова, как в Германии, начнут допытываться: кто он – еврей-не-еврей, диссидент-конформист, беженец-перебежчик, романо-германист или гурмано-гедонист? Но он не знал, кто он. Он знал, что он по паспорту Виктор Альперт, но кто он – Виктор Альперт? В этой нью-йоркской постели лежал другой, еще неведомый изгнанник. Эта душа не имела никакого отношения к истории своей телесной оболочки – прежнему Виктору Альперту. От этого Виктора Альперта в американском заповеднике осталась куча дерьма. И в ней заключалось все. Он высрал все свое советское прошлое, от университетского комсомола до свалки перемещенных лиц, как и полвека этнической экзотики своих ресторанных маршрутов. Он безответственно прикрыл багрянцем осенних листьев эту кучу своего невыносимого прошлого, исторгнутого на священную почву американской идиллии.

Никаких центральных разведывательных агентств не потребуется. Кучу дерьма, припорошенную листьями, может обнаружить любая собака. Да. Джек-рассел. Этот пес на коленях либеральной престарелой парочки в беседке. Они поведут его прогуляться. С ошейником на поводке, конечно же. От беседки ведут две тропинки. Одна вокруг озера, а другая в лес, где скрылся Альперт за кустами орешника и облепихи. Он представлял себе эту картинку: джек-рассел неожиданно натягивает поводок и рвется вперед, таща за собой старушку по тропинке в лесную чащу. Та кричит: stop! stop! Не трогай! Но уже поздно: джек-рассел разгребает своими цепкими лапами кучу осенних багряных листьев. И под ними… Лояльные американские граждане, они увидят в этой куче иностранного дерьма вопиющее надругательство над принципами защиты окружающей американской среды, природы и души. Что произойдет дальше? Вызывают администрацию парка. Администрация допрашивает пожилую пару: видели ли они кого-нибудь и что-нибудь подозрительное в окрестности за последние два часа? (Судя по свежести дерьма.) И те вспоминают британского туриста с русско-еврейским акцентом. Обращаются в полицию. Полиция – в иммиграционные власти. Впрочем, даже свидетельские показания дамы с собачкой тут не понадобятся. Полиция подцепит бумажную салфетку Kleenex британского происхождения и поймет, что это чудовищное преступление против заповедного гуманизма и просвещения совершил турист из Великобритании. ФБР обратится в ЦРУ, и через файлы паспортного контроля они смогут сверить отпечатки пальцев и сравнить их с теми, что остались на салфетках Альперта в лесу. А дальше, путем отсеивания, номер его паспорта с фото распространяется по всем известным отелям Манхэттена. И наутро стук в дверь его номера.

Наутро ему предстоял визит в Чайнатаун, в один из китайских шопов, где кожа гуся для готовки дим-сумов стоит больше, чем гусиное мясо. Альперт быстро отправил короткий месседж своему нью-йоркскому гиду-редактору: мол, неожиданные семейные обстоятельства вынуждают прервать американский визит. Еще до рассвета Альперт срочно выписался из отеля. Через час он был в аэропорту JFK. Он собирался улететь с первым же самолетом обратно в Лондон, но в последний момент до него дошло, что в Лондоне администрация заповедника и полиция разыщут его по домашнему адресу и профессиональным контактам. Надо бежать в какую-нибудь страну, где о тебе никто не слышал, где можно хотя бы на время скрыться без следа, суда и следствия. Южная Америка. Южная Америка не выдает своих преступников. Вспомним всех нацистов с паспортами Уругвая. И еще Перу. Или Колумбия.

И тут он вспомнил магическое слово: Венесуэла! И всплыли в памяти сияющие, как маслины, глаза Донато с его рассказами о Венесуэле и кулинарной мистике дикого вепря в экзотическом соусе. Он взял билет на первый же рейс в Каракас.

5

Когда причинно-следственная связь между событиями неочевидна, мы склонны полагать, что эта связь невидима, намеренно скрыта, ждет своего разоблачения, как в детективном романе. Абсурд – это не отсутствие видимых логических связей. Абсурд – это отсутствие логики как таковой.

Вряд ли Альперт связывал свое решение улететь в Каракас с судьбой абсурдиста Даниила Хармса. В Каракасе, как известно, после войны поселилась вдова Хармса, Марина Малич. Она попала в Венесуэлу, бежав, после ареста Хармса, сначала на Кавказ, оттуда была увезена остарбайтером в Германию и наконец через Францию пересекла Атлантику и добралась до берегов Южной Америки. Здесь, в Каракасе, она владела книжной лавкой эзотерической литературы, где ее разыскал истинный рыцарь архивного наследия Хармса, Михаил Мейлах. Он отсидел в лагере Пермь-36 за свои литературные дела, но советский коммунизм рухнул, и Мейлах, добившись заграничного паспорта, сумел на всех мыслимых перекладных и с бесконечными пересадками добраться по дешевке из дикой перестроечной России до мафиозно-нацистских джунглей реки Ориноко. Он приехал в Каракас, чтобы получить от Марины Малич права на издание полного собрания сочинений Хармса в России. Представьте, он разыскал книжную лавку эзотерической литературы, позвонил в дверной звонок, был любезно встречен, приглашен на чашку чая только для того, чтобы узнать, что до него здесь уже был некий проныра, который выудил у вдовы классика абсурда все издательские права. Этим «пронырой» оказался Владимир Глоцер, считавшийся в кругу Мейлаха шарлатаном от литературоведения и самозванцем в истории архива обэриутов. Глоцер был по профессии юристом, то есть, формально говоря, пособником судебной системы, засадившей Мейлаха в тюрьму. Кроме всего прочего, Глоцер был, в отличие от Хармса и Мейлаха, москвичом. Мейлах, однако, обаял Марину Малич, развеял репутацию Глоцера в ее глазах. Было выпито много чаю и пролито литературных слез, и Мейлах получил от вдовы Хармса декларацию передачи издательских прав ему, Михаилу Мейлаху, а вовсе не Глоцеру. А ей, Марине, что с этого? Да и какие издательские права? К тому моменту миновало не меньше полувека, и поэтому все права на переиздание истекли – издавай кто хочет. Хоть Глоцер, хоть Мейлах, хоть Розенкранц, хоть Гильденстерн, хоть Том Стоппард. Короче, визиты Глоцера и Мейлаха к вдове Хармса сами напоминали абсурдистскую пьесу Хармса. «Проныра» Глоцер был расторопнее и тут же сварганил из своих разговоров с вдовой Хармса книжку от ее имени под названием «Мой муж Даниил Хармс» и рядом с фамилией вдовы поставил на обложке и свою фамилию, как будто (как сострил Мейлах) «сам Глоцер тоже был женой Хармса».

В любых других обстоятельствах Альперт получил бы несомненное удовольствие от этой истории абсурдных литературных интриг в России. Но сейчас он смотрел на меня невидящим взглядом своих доверчивых серых глаз, в которых не читалось ничего кроме паники. Я же, в свою очередь, понял, что эта анекдотическая история о литературной дуэли вокруг издательских прав на чужую жизнь всплыла у меня в памяти не столько из-за упоминания Альпертом города Каракаса, а потому, что я сам в свое время прошляпил авторские права на монографию о моем старшем друге. Я, как я уже упоминал, интуитивно догадывался, что в драме жизни Альперта скрыт роман. Я не профессиональный биограф. Есть авторы, способные сочинять прочувствованные некрологи даже о живых людях. Я лишь обыгрывал в уме идею книги об Альперте. То есть мы собирались писать книгу вместе: его английский, в отличие от моего, совершенно безупречен. Но зато у меня несомненный талант, когда речь идет о драматизации ситуаций, сюжетных поворотах и столкновении характеров, общей композиции и выборе ключевых моментов, скрытом символизме повествования. Я, однако, в тот период увлекался своими романами иной природы, не литературной и не виртуальной. Между тем бойкий журналист из иллюстрированного приложения к воскресной газете Observer накатал очерк (profile) о нем на десяток страниц. Не был ли этот журналист тем самым ангелом, кулинаром-коммунистом, что спас Альперта из германского лагеря перемещенных лиц и перевез его в Англию? Трудно было бы назвать его выскочкой. Он, можно сказать, и создал Виктора Альперта, каким он известен сейчас Лондону. Но газетный разворот об Альперте был халтурой и бурдой британской закваски – о диссиденте, обысках, зловещих агентах-гэбистах, о восторженной встрече узника совести с западной свободой. Были перепутаны политические вехи, кардинальные идеи эпохи и пограничные пункты, а главное – не осталось и следа от ощущения загадочной фатальности в судьбе Альперта. Сама тема, однако, была убита этой публикацией. Произошла, как бы это сказать, дефлорация сюжета. А жаль.

Как бы то ни было, Альперт явно пытался вслушаться в мою занимательную историю о литературоведческой дуэли в Каракасе, но по его рассеянному взгляду я понял, что он не очень вникает в суть этого абсурдистского анекдота о московских литературных интригах. Он летел в Каракас с совершенно иными чувствами. Альперт был движим одной целью: добраться до родных пенатов Донато – мифической венесуэльской деревни под названием Куки (Cuqui – то ли от слова «лягушка», то ли «кактус»). Он, однако, еще не осознавал, что столица Венесуэлы абсурдным образом возвращает и его в Москву. Ведь именно из Каракаса улетел в Москву его венесуэльский Донато. Получалось, что Альперт повторял маршрут-сюжет жизни Донато in reverse – обратным ходом. Он летел из конца в начало. Но чужое начало может стать твоим концом.

Ужас, который охватил его ночью в нью-йоркском отеле, распылился и исчез в облаках за окном иллюминатора в самолете. Он летел к намеченной цели, еще неясно какой, но в самой этой целенаправленности было нечто вдохновляющее. Он дрожал, но это была не дрожь страха перед постыдным разоблачением, как предыдущей ночью в отеле, а дрожь возбуждения перед кардинальной переменой его жизни, на решительном развороте судьбоносного маршрута. До этого он блуждал впотьмах по лабиринту улиц большого города жизни, в темных переулках своего сознания, шаркал по асфальту в стоптанных туфлях своей судьбы, толкался между ресторанными столиками человеческих отношений. Сейчас он ощущал себя как святой Павел на пути в Дамаск. Его прошлое представилось ему как запутанный, но неумолимый маршрут к новой свободе в новой географии. В Каракасе он начнет новую жизнь. От душевного состояния позорного раскаяния не осталось ни следа. Там, в райской ложбине американского заповедника, под ветвями кедров и сикомор не только он эвакуировал свой желудок, освободив его от российских кулинарных кошмаров, но и поставил окончательную точку в хронике бесконечных перекрестных допросов о его паспортной личности в общей лагерной свалке перемещенных лиц. Они хотели вывернуть его внутренности наизнанку – пожалуйста: вот мое дерьмо, смотрите!

Я гляжу в ресторанное окно. Напротив, за столиками на тротуаре, все те же, но в несколько ином ракурсе. Появляется официант с огромным дымящимся блюдом. Он ставит его на столик между бородачом с сигарой и шефом с бабочкой. Они выпивают, и бородач подцепляет закуску пальцами из блюда, явно на пробу. Они начинают о чем-то спорить. Бородач затягивается сигарой и затем втыкает сигару в центр блюда. Шеф с бабочкой вскакивает и хватает бородача за лацканы пиджака. Столик качается, и блюдо летит на асфальт. Появляется официант со шваброй и ведром, чтобы убрать разбитое блюдо, огибая бородача и шефа для безопасности кругами, как хорошо охраняемую границу. На углу я замечаю фигуру полицейского.

В аэропорту Каракаса, пройдя паспортный контроль, Альперт сразу направился в зал внутренних авиалиний и через пару часов приземлился в Сан-Кристаболь. В одном из туристских агентств этого провинциального аэропорта он взял напрокат джип с гидом-водителем. Но водитель появился не один. Их было двое, оба с автоматами, патронташем и револьверами за поясом. Как будто они снова пересекали советскую зону в Берлине. Но это был не Берлин и не Москва. Это была страна Донато, где в наши дни без личной охраны не путешествуют. И он смотрел глазами Донато из окна джипа на крытые грузовики с солдатами, на заброшенные фабрики и пустынные деревни. Попадались блошиные рынки и барахолки, случались гигантские заторы в трафике, шоссейки с колдобинами и небоскребами на горизонте, обшарпанные фасады зданий с колоннадой и орущие толпы манифестантов с плакатами. Наконец они выбрались из городской толкучки. Мимо проплывали прерии и горы, заслоненные крупноблочным строительством, водопады с озерами, где плавали пластиковые пакеты. Он воображал себе джунгли и крокодилов, сомбреро и мустангов, кастаньеты и бой быков из рассказов Донато, но в глаза шибало размахом социалистического строительства и нищетой. Джип с личной охраной пересекал страну перманентной диктатуры, зоологического капитализма, декаданса и народно-освободительного движения – какие еще идеологические клише наворачивались у Донато перед глазами?

Это был мир Донато. Он был там, откуда Донато отбыл и о чем всю жизнь потом рассказывал. То, что казалось коротким эпизодом в юности Альперта – с пьянками в «Узбекистане», с легендами о заграничной жизни в устах Донато, с поисками костюма иностранного покроя, – все это сейчас казалось ключевым и судьбоносным. Он до этого никогда не думал, где, как и чем жил Донато, куда он шел, когда кончалась его рабочая смена в ресторане. Донато всегда возникал в памяти в его ресторанной ипостаси, в нише с портьерой, где дверь в кухню, в белом пиджаке с бабочкой и подносом наготове. Лишь однажды Альперт случайно столкнулся с Донато вне ресторана, на автобусной остановке. Альперт поразился его виду – в драповом зимнем пальто и дешевой ушанке. Он ехал в свои Новые Черемушки с авоськами в обеих руках. «Там ничего нет, ничего», – сказал Донато, и в глазах его была тоска. Сейчас Альперт попытался представить себе, как Донато, уже под утро после ресторанной смены, идет домой по заиндевевшей от мороза белой пустыне к своему белому крупноблочному призраку дома. Пейзаж вокруг этим воспоминаниям не соответствовал.

Родной поселок Донато с баром-рестораном Simon Bolivar находился в паре километров от местечка Cuqui в сторону границы с Колумбией. Там, на косогоре, в туристском центре – голубые плитки плоского бассейна с пластиковыми горками детской площадки – им указали на каменистую дорогу, которая вела к отелю-ресторану. Это было похоже на отрывочный предутренний сон: тебе снится какая-то чушь и одновременно ты осознаешь, что это сон, потому что параллельно ты ощущаешь еще и реальность твоей ежедневной жизни в этом предутреннем полусне. Перед глазами Альперта предстала некая смесь того, что он воображал себе, когда вспоминал рассказы Донато; эта идиллическая картинка с голубизной вечереющего неба и розовой оторочкой заката – как рыночный гобелен – накладывалась на суровую реальность нищей венесуэльской глубинки. Внизу, под косогором, видна была пыльная площадь перед одноэтажным строением с вывеской отеля «Симон Боливар». Напротив располагалось заколоченное здание с осыпающейся штукатуркой – явно бывшей испанской колониальной миссии с полукругом обветшалых галерей и башней колокольни. По соседству примостилось бетонное здание, на вид заводское, явно заброшенное, с деревянной башней, похожей на недостроенную нефтяную вышку. В центре площади, ближе к ресторану с верандой, толпилась группа бородатых мужчин с ножами в руках. Они сгрудились вокруг ресторанного мангала.

Альперт подошел ближе. На вертеле медленно вращалась туша дикого вепря. Альперт знал, что это дикий вепрь из венесуэльского мифа Донато, потому что даже на расстоянии сотни метров уже дурманил голову магический гипнотизирующий аромат этого уникального блюда. Слюна подступила к горлу в предвкушении момента, когда твои зубы вонзятся в эту тающую мясистую прелесть мифического венесуэльского зверя. Сновиденческими показались Альперту и загадочные жесты мужчин в сомбреро вокруг мангала. Это были явно местные, небритые мужики, они отрезали острыми тесаками по куску дикого вепря на вертеле и макали его в гигантскую миску, размером с большой таз рядом, переполненный чем-то бурлящим. Жар от углей и неуловимый манящий острый аромат вокруг мангала как будто окружал мистическим облаком участников этого священного ритуала. Этот ритуал включал в себя загадочные жесты: периодически едоки вепря похлопывали себя по щекам, вокруг рта, у подбородка. Альперт приблизился, раскланялся и произнес полагающиеся любезности по-испански. Ему вручили здоровенную вилку с нежнейшим куском мяса – дрожащая на вилке розовая плоть сама просилась в рот. Дисциплинированный гурман Альперт, следуя ритуалу, готов был окунуть дышащую жаром вырезку в легендарный соус, которому пел гимны Донато в далекой коммунистической Москве. Он заглянул в таз с магической бурлящей смесью. Но бурлил там не соус. Это была бурно шевелящаяся плотная масса снующих в тазу, танцующих друг на друге, сцепленных друг с другом роя насекомых. Это было бурлением гигантской кучи огромных муравьев. В этот таз, подцепляя муравьев, обмакивали куски мяса священнодействующие едоки дикого вепря перед тем, как отправить кусок животрепещущей плоти в рот. Вместе с муравьями в качестве изысканной приправы. Это и был магический деликатес из легенд Донато. «Hormiga culona!» – тыкали они пальцем в таз, называя природу шевелящейся в тазу массы. «Ормига кулона» – «большезадые муравьи». Кусок дикого вепря вывалился у Альперта из разинутого рта.

Альперт много чего видел в жизни. И не чуждался ничего. Избегал, разве что, черной икры. Дело в том, что он переел черной икры в детстве. Во Вторую мировую, в эвакуации за Уралом, его родители жили впроголодь. Люди мерли как мухи. Ребенок был на грани истощения. Но их разыскал влиятельный дядюшка, полковник, военный инженер. Он появился в дверях барака, где Альперт бедствовал с родителями. Следом за полковником двое солдат внесли в комнату гроб. Гроб открыли – там лежал гигантский осетр, полный икры. Этой икрой и откармливали маленького Альперта. С тех пор Альперт недолюбливал черную икру. Не отвергал, но предпочитал другие кулинарные изыски – самые невообразимые. На ночных рынках в Бангкоке продавец жарил для него личинки тутовых шелкопрядов, саранчу и гусениц, пробовал он и жареного скорпиона в Индонезии. Но никогда не видел, как едят нечто шевелящееся или пульсирующее, как, скажем, мозг живой обезьяны – китайский деликатес. Здесь, в этой венесуэльской ресторации, когда незадачливый муравей выползал изо рта, его загоняли обратно хлопком ладони. Вот что означали эти магические шлепки ладонью по лицу. Иногда муравья пришибали прямо у подбородка, оставляя розоватое пятно на небритой коже вместе с ошметками насекомого. И тут кулинарный космополит Альперт не сдюжил.

Альперта стало тошнить. В сортир рядом с бетонной стройкой нужно было взбираться по хлипкой шаткой лестнице. Он еле успел закрыть дверь на щеколду. Его выворачивало наизнанку. Наконец, внутренне опустошенный, он спустил воду и попытался открыть дверь. Дверь не открывалась: щеколда застопорилась намертво. В этот момент унитаз стал переполняться. Все, что было внутри, шло наружу – обратно. И не только содержание лично его, Альперта, желудка. Альперт вскарабкался на унитаз и, балансируя, высунулся из окошка, вроде форточки, чтобы позвать на помощь. Но окно выходило не на площадь, где творился геноцид толстозадых муравьев, а на зады местной фабрики. Как только он залез на стульчак, равновесие сортирной конструкции, видимо, нарушилось: вся будка стала раскачиваться. Что-то треснуло. Пол перекосился. Он высунулся из окна, оглядел окрестность и понял, что хлипкая сортирная постройка нависает над местной одноколейкой. И тут он услышал гудок паровоза. И стук колес. Приближался поезд. Постой, паровоз. Не стучите, колеса. Водитель, нажми на тормоза. Альперту представилось, как сортирная кабинка рушится и он, вместе с унитазом и его содержимым, летит вниз, распластавшись, как подбитая птица, прямо под колеса поезда, покрытый дерьмом. Такое могло присниться только Фрейду.

На убыстренной скорости перед его затуманенным взором прокрутилось виртуальное видео его жизни. Его детство избалованного мальчика, хрущевская оттепель и ресторанные похождения, поезд берлинской подземки и лагерь для перемещенных лиц, годы бродяжничества по европейским столицам, небоскребы Америки. И под отчаянный скрип стропил сортирной будки Альперт задался крамольным для себя вопросом: «А стоило ли так рваться на свободу?» Неужели вся его жизнь, все нечеловеческие усилия пробиться на Запад – все это сводилось к тому, чтобы наложить кучу дерьма на полянке одного из самых прекрасных заповедников штата Нью-Йорк и потом выпасть из южноамериканского сортира под колеса одноколейки? Но мы задаем существенные вопросы лишь тогда, когда уже нет времени выслушать подробный ответ. Он слышал лишь колотьбу в висках и надвигающийся стук колес поезда. И больше ничего. И никого. Никого? Если бы он не был атеистом и воинствующим антиклерикалом, он вспомнил бы о Боге и потребовал бы ответа.

Считайте это случайным совпадением или Божественным провидением, но в этот роковой момент из-за перекошенности всей сортирной постройки щеколда приподнялась и дверь кабинки в последний момент распахнулась сама. Он выполз оттуда, как толстозадый муравей из осыпающейся щели в земле. Ормига кулона. Муравьиная куча потревожена, и каждый муравей бежит в своем направлении со своим личным заданием. Если только его не загонят в рот и не раздавят чьи-то зубы. Или колеса поезда. За спиной у него рушились миры и унитазы под паровозный гудок. Мужики перед вертелом продолжали как ни в чем не бывало уплетать вепря, загоняя муравьев себе в рот.

Джип с охраной поджидал его на косогоре. Он ехал обратно в аэропорт, уже не разглядывая окружающий ландшафт. Он так и не опробовал магического соуса. И никогда не попробует. Истинный ресторанный критик готов опробовать любое блюдо. А он струсил. Он не способен был преодолеть себя и профессионально засунуть в рот живого муравья. Он способен пережевывать лишь мертвую плоть. Это был не просто профессиональный провал. Это было личное фиаско, капут. Он задремал, и ему мерещилось, что это Россия загоняла его обратно себе в пасть тоталитаризма и автократии. Он вернулся в Лондон живым трупом.

Эта гротескная гипербола России и Альперта-муравья меня развеселила. Я снова издал свой иронический смешок, и снова явно неуместно, судя по мрачному выражению лиц метрдотеля и главного официанта. А может, они вообще тут мрачные типы? Чем смешней и абсурдней развивалась история, тем мрачней становилось и лицо самого Альперта. При этом, как это свойственно людям высшего класса и воспитания, он говорил не снижая тона, не смущаясь взглядов со стороны, все громче и громче. Громко и по-русски. Я же чувствовал на себе взгляд официанта: он закусил губу и смотрел на меня с ненавистью – или мне так казалось.

Нет, он смотрит не на меня и не на Альперта, а сквозь меня: его лицо обращено в сторону витрины, туда, где на другой стороне улицы, за столиком на тротуаре события развиваются довольно драматично. Бородач в хламиде и шеф в бабочке сцепились друг с другом. Стаканы и тарелки летят со столика и разбиваются со звоном об асфальт. Это настоящая драка. Я вижу, как от угла Soho Square к месту действия движутся двое полицейских. Официант бара бросается к дерущимся, оттаскивает шефа в бабочке и указывает на полицейских. Полицейские берут под руки бородача, но шеф и официант начинают его отодвигать и загораживать собой. Бородач пятится, потом разворачивается и начинает удаляться, покидая место действия. Он идет покачиваясь, не спеша, он явно нетрезв. Он пересекает улицу и на мгновение исчезает из поля зрения, как будто в облаке дыма собственной сигары.

На нас переводят взгляд и официант, и метрдотель, пытаясь расшифровать, как пара натренированных псов, малейшие нюансы в жестах Альперта. Я вижу, как бледное лицо Альперта сникает и тяжелеет. Наступает очередь десерта, но мы не заказываем даже эспрессо, и персонал ресторана явно в замешательстве. Альперт лишь снова отряхивает невидимых муравьев с рукава. Теперь я понимаю смысл этого жеста. Путешествий больше не будет, как и новых блюд. Он говорит, что его в эти дни мучает хроническая бессонница. Он засыпает иногда лишь под утро, и его мучает один и тот же кошмар:

«Я в ресторане. Передо мной ставят тарелку с новым блюдом. А я вижу на этой тарелке кучу дерьма. Разного цвета и конфигурации. То, что получается наутро, так сказать, из этого блюда. Экскременты разных особей животного мира, наций и народов».

«Это к деньгам», – говорю я, усмехнувшись, и смолкаю. Альперт смотрит на мое ошарашенное лицо и следит за моим взглядом.

Бородач в пестрой хламиде снова возник в окне, но уже в совершенно ином ракурсе. Это пугающее зрелище. Он, видимо, забрался на приступку витрины нашего ресторана, потому что казалось, что он парит в воздухе. Он прижался к стеклу бородой, расплющив нос, и таращится на нас – заглядывает вовнутрь, как будто мы редкие рыбы в аквариуме. Он опирается о стекло, распластав руки, в безмолвной позе распятия. Он напоминает огромное насекомое, распластанное под линзой микроскопа. Было в нем нечто от гигантского муравья? Это жуткое явление длилось несколько секунд: гигантское бородатое насекомое сползло по стеклу вниз, на тротуар и исчезло из виду.

Я повернулся к Альперту, но стул передо был мной пуст. Альперт исчез. Возможно, приступы тошноты после венесуэльского инцидента стали у него хроническими? Он, видимо, направился в ресторанный туалет? Официанты стоят поодаль с непроницаемыми лицами. Я прождал еще минут десять позвонил на мобильный номер Альперта. Он не отвечает на звонки. Я стал разглядывать от нечего делать меню. Видимо, подсознательно выискивал там блюдо из мяса дикого вепря с соусом ормига кулона. Смешно было бы. Наконец, еще минут через десять, мой мобильник звякнул месседжем. От Альперта: «Голубчик, простите старика, мои бедные мозги не выдерживают напряжения. Я на приеме у своего лечащего врача на Харли-стрит. Ложусь на долгий срок в швейцарскую клинику. Буду под наблюдением видного психиатра. Собираюсь снова взяться за филологию. Буду писать историю советской литературы абсурда. Боюсь, мы не скоро увидимся. Ваш В.А.».

На этом отчет об эпохальной встрече с Альпертом я бы считал законченным, если бы не еще один инцидент в общении с нашими наблюдателями – официантами. Распрощавшись месседжами по мобильнику с Альпертом, я попросил счет. Мне было сказано, что все заранее оплачено Альпертом. Но как Альперт умудрился совершенно невидимым образом пройти незамеченным к выходу из ресторана? «В этом ресторане два выхода», – кратко проинформировал меня метрдотель и с преувеличенно вежливым поклоном демонстративно повернулся ко мне спиной. До главного выхода меня провожал не он, а молодой и неулыбчивый главный официант. Там в небольшом коридорчике за бамбуковой шторой, уже перед дверью, он похлопал меня фамильярно – из-за спины – по плечу. Я вздрогнул.

«What’s the fuck, what did you do to the grand man?» – его голос звучал почти шепотом, но в его глазах читалось скрытое бешенство. Я не понял вопроса: «Что я сделал с великим человеком?» Я? Ничего! Я вообще практически молчал. Я его слушал. Альперт подробно излагал интригующие эпизоды своей жизни (некоторые из этих историй я слышал не впервые), а я внимательно слушал. Вот и все. (У меня хватило ума не упоминать идею возможной биографии Альперта – я лишь фиксировал в памяти новые подробности.) «Listen? You – you?» – повторил за мной официант (английское you бывает по грубости хуже базарного российского тыканья). С его точки зрения (точки зрения наблюдателя), я не слушал, а все время перебивал Альперта своими неуместными комментариями и анекдотами из собственной жизни, снижал пафос трагических аспектов его автобиографического нарратива ироническими ремарками (официант так и сказал: tragic aspects of his autobiographical narrative), смеялся собственным шуткам и навязывал Альперту интерпретацию его экзистенциального отчаяния (existential angst, сказал официант) как иллюстрацию своих собственных эмигрантских комплексов. Короче говоря, я эксплуатировал трагическую исповедь Альперта в своих эгоистических целях, выуживал из него забавные анекдоты для развлечения литературного плебса Лондона, Москвы и Нью-Йорка. Под моим циничным взглядом эпическая одиссея Виктора Альперта превратилась в изжеванные обрывки газетного комикса.

«Я много раз наблюдал мистера Альперта в других ресторанах, – сказал официант. – Стиль его рассказа меняется в зависимости от глаз слушателя. Вы душили его вдохновение своим ироническим цинизмом, иссушающим душу морализаторством и глуповатой смешливостью. Вы ведь явно не читали его блестящих ресторанных эссе? Его раблезианское упоение жизнью, его амбивалентный юмор и любовь к гротеску, его остроумная афористичность и вербальная карнавальность обернулись в вашем присутствии мрачным макабром».

Я совершенно опешил – если не сказать: обалдел. Я давно не слышал такой апологетики от литературного фана. Откуда у официанта такой слог? Rabelaisian indulgence in life? Ambivalent humour? Иностранцы нередко склонны изъясняться высокопарным изощренным стилем. Однако этот официант ориентальной внешности перекрыл все рекорды. Он звучал как лектор-постмодернист по классу литературной композиции. Я сказал, что мне понравилась его идея зависимости стиля рассказчика от взгляда слушателя.

«Вы должны поступить на курсы сценаристов где-нибудь в Лондоне», – заметил я, не без язвительности.

«Я уже учусь, – ответил официант несколько раздраженно, но не без скрытой гордости. – Школа драматургов и сценаристов в Голдсмит-колледж». Goldsmith College, the best. Но где ему заработать деньги на оплату следующего семестра? Мытьем посуды в забегаловках? Он делал ставку на работу в этом ресторане: метрдотелем здесь – его родственник. Но ресторан явно прогорает. Катастрофический визит Виктора Альперта был фатальным. Понимаю ли я, что это значит: когда Виктор Альперт, бог ресторанной критики, заказывает в ресторане самые дорогие фирменные блюда, но ни к одному из них практически не притрагивается? Значит, он занес этот ресторан в черный список. Это значит, никакой заметки об этом новом ресторане не появится ни в одной газете, ресторан не будет упомянут ни в одном туристском буклете по Лондону. Это значит: ресторан прогорит через полгода. Банкротство. И ему, официанту, и его родственникам-компаньонам придется сворачивать бизнес и поворачивать оглобли. Обратно в Венесуэлу. Прощай, Голдсмит-колледж, – прощай, Лондон! Прощайте! Гудбай. Чао. Адиос. И официант распахнул передо мной дверь, чуть ли не выталкивая меня на улицу.

В дверном проеме мы увидели бородача в его перстрой хламиде. Он стоял, покачиваясь и пританцовывая посреди улицы, дирижируя сигарой движение машин, осторожно его объезжающих.

«Кто это?» – спросил я официанта. Но официант уже захлопнул дверь. За него мне ответил полицейский, стоявший от нас в двух шагах. Он спокойно наблюдал на расстоянии за танцевальными пируэтами бородача с сигарой посреди улицы. «Иммигрант из Венесуэлы, бывший ресторанный шеф. И бывший коммунист, – сказал полицейский. – В Южной Америке они все или бывшие коммунисты, или бывшие фашисты, сэр. И все шефы», – добавил он. Полицейский оказался разговорчивым, несмотря на заурядно формальное обращение «сэр» через каждую пару фраз. Впрочем, в Сохо все разговорчивые, даже полицейские. Знают, кто есть кто и подноготную всех владельцев баров и ресторанов. Из болтовни этого лондонского бобби я понял, что у бородатого кулинарного коммуниста из Венесуэлы много лет была репутация своего рода ресторанного гуру, великого консультанта, дегустатора блюд. Он объездил полмира – от Нью-Йорка до Москвы. Еще не так давно, как только в Лондоне открывали ресторан южноамериканской кухни, первым делом звали его: как раввина для сертификата кошерности. С годами он спился, потерял работу. «Репутация скандалиста и дебошира, сэр». Но здесь к нему все относятся как к легенде. Реликвия Сохо. «Часам к пяти эта реликвия будет валяться на углу, сэр, – сказал полицейский. – Мы его подберем и отвезем по обычному адресу – в ночлежку рядом с рынком в Камдене».

Я стал пересекать улицу, чтобы задать этому пьяному венесуэльскому гению кулинарии пару вопросов о Москве и муравьином соусе к мясу дикого вепря.

2021

Mea culpa

Солнце в африканской оконечности ближневосточного побережья Средиземноморья сжигает на своем пути к закатному Западу все, включая расстояния между предметами. Из-за ровности этого небесного свечения, не знающего дальних и ближних планов, белые коробки отелей кажутся облаками, не существующими тут, впрочем, в это время года, а выбеленные известкой лачуги аборигенов путаются с мелкой грязноватой пеной прибоя. От предметов и людей остаются контуры, они становятся похожими на плоские аппликации; так орнамент на хиросимском халате проявлялся на коже радиоактивным свечением. Пальма накладывается на море, апельсин – на голую грудь, горизонт сливается с пляжным зонтиком. Весь мир глядится как плоская проекция, диапозитив с мощной слепящей лампой за стеклышком. Отсутствие глубины и дистанции сдвигает разбросанных по пляжу нудистов в одну кучу тел, как будто переплетенных в оргиастическом объятии. Разыгрывая скромного человека, ретируешься под навес, но и оставаясь в тени, все равно превращаешься в темную личность. Это не значит, что, вылезая на солнце, белеешь. Нет, ты становишься красным. Но не от стыда. Такова моральная диалектика пляжного времяпрепровождения. Это Восток: тут торжествует коллективизм, а твой западнический индивидуализм утончается до обратного самолетного билета в Лондон. Но и билет не на тебе, а в камере хранения: брюки (цивилизация) и твое тело (природа) уже не единое целое.

Эта пейзажная плоскость и путаница планов переносится и на твое представление о прошлом, настоящем и будущем. Счастливы люди пустыни, люди Востока, потому что из-за одинаковости горизонтов расстояние отмеряется временем, а время – сменой колеров горизонта. При таком солнце все существование сливается в одно длинное и долгое мгновение. В подобной растянутости и неподвижности настоящего – величайший оптимизм Востока, которому чужды и западная ностальгия по уходящей эпохе, и западное отчаяние, вызванное постоянным уходом, сменой географии, метаморфозами ближнего в дальнее и наоборот – короче, постоянным ощущением потери. Но верно и обратное: человек, живущий в героической экзальтации по поводу пережитого времени и преодоленного расстояния, не может смириться с внеисторичностью пляжного времяпрепровождения на Востоке, где все голы перед временем, как нудист под пляжным солнцем, где медали твоего героического прошлого отданы в камеру хранения, а ключи выброшены в море песка.

Вдоволь насытившись этим солнечным безвременьем, я шел с пляжа на площадь, где вокруг одной забетонированной плешки в тесном нагромождении сосуществовали ресторанчики и сувенирные лавчонки, продавцы мороженого и фалафеля перекрикивали гортанный надрыв местных поп-звезд из магазинчиков пластинок и магнитофонных кассет. Отсутствие ощутимой смены времен и перемен в пространстве подменяется у здешних жителей созданием искусственного шума и фиктивных перемещений. В суетливом циркулировании владельцев ресторанчиков вокруг собственных пустующих столиков от бара к дверям и обратно, с целью зазывания посетителей, чуть ли не хватая ротозеев за рукав, и было, пожалуй, единственное сходство между приезжими курортниками и аборигенами: впрочем, и эта близость – фиктивная: владельцы заведений, при всей своей жажде наживы, не столько суетились, сколько оттанцовывали свой долг – ритуальную пляску по зазыванию клиента, вне зависимости от того, есть ли он, этот клиент, или его нет; концерт, так сказать, продолжался вне зависимости от наличия зрителей. Туристы же толпились на площади, шарахаясь испуганно при любых попытках заманить их в то или иное заведение; им казалось, что у ритуального танца аборигенов на площади своя тайная цель: их погубить, обчистить как липку и, возможно, смертельно отравить.

Я, иронически улыбаясь, наблюдал как спектакль эту курортную суматоху, сидя в тот день в своем любимом арабском заведении в углу площади. Место это на вид неприглядное, с пластмассовыми столиками, и даже бумажную салфетку – и ту надо специально выпрашивать. Но зато араб этот подавал исключительный хумус с тхиной, а такого кофе не получишь даже в Восточном Иерусалиме. Неприглядность этого заведения, с несколькими столиками на улице, спасала его от наплыва туристов. Я потягивал кофе, пережидая, когда откроется после перерыва на сиесту газетный киоск: каждый день я заглядывал сюда после пляжа, чтобы купить «Геральд трибюн»; знакомые английские синтаксические конструкции начинали в здешнем окружении звучать невнятно, доставляя странное наслаждение именно своей невнятностью. Правительственные кризисы и крах на бирже, взлеты и падения в карьере и диалог поколений, право на выбор места жительства и связь времен, гражданская совесть и конец романа – все это становилось иллюзорным, походило на мираж, как и подобает в стране вечно голубого неба; как иллюзорным казалось, скажем, разнообразие лиц в толпе на площади передо мной.

Казалось бы – какой калейдоскоп физиономий, одежд, замашек; но, если вглядеться, обнаружишь поразительную повторяемость стереотипов: скуластый, толстогубый, альбинос, конопатый – вот весь маскарад и исчерпан; экстравагантность нарядов начинает быстро рассортировываться по полочкам стран и народов, и если не угадываешь этническое происхождение человека, то его гражданство, по крайней мере, становится очевидным с первого взгляда. Гражданство если не нынешнее, то исконное, прежнее. Тут можно даже, думал я, встретить лицо, жутко напоминающее, например, Михаила Сергеевича Греца. Откуда, казалось бы, взяться тут этим мощным, как будто проеденным потом залысинам? этим чисто российским, мощным лобовым шишкам завсегдатая публичных библиотек? этим обширным покатым плечам с наклоненной по-бычьи шеей – от привычки склоняться к собеседнику в библиотечной курилке, когда стоишь, вжавшись спиной в угол, прикрывая ладошкой свои собственные слова, вылавливая из дыма слова собеседника; этим советского вида очкам в псевдочерепашьей оправе, спадающим с носа вот уже добрые сорок лет – так что указательный палец, задвигающий их обратно на переносицу, почти прирос ко лбу в жесте вечной задумчивости, вечной проблемы выбора?

Видимо, подобный типаж – явление не столько историко-общественное, сколько антропологическое: физиологическое сходство между Грецем и грузным туристом в панамке было поразительным. Я не успел докончить в уме этой формулировки, когда совсем иное умозаключение стало прокрадываться в мои мозговые извилины. Тип этот, оглядывающийся загнанно по сторонам, как всякий изголодавшийся приезжий, медленно продвигался в моем направлении, и с каждым его шагом мне навстречу, с каждым шарканьем его каучуковых башмаков по асфальту все сильнее и громче вколачивался в висок под стук сердца несколько неожиданный вывод, что сходство между надвигающимся на меня типом и Михаилом Сергеевичем Грецем не просто удивительное; что сходство это прямо-таки идеальное; что этот тип и Михаил Сергеевич просто-напросто одно лицо! Короче говоря, на меня надвигался не кто иной, как Михаил Сергеевич Грец собственной персоной.

От него в Москве шарахались люди его поколения еще в легендарные годы хрущевской оттепели. Он был грозой московских сборищ в самиздатские шестидесятые, когда призывал выходить на площадь и самосжигаться, и он же клеймил в семидесятых отъезжающих евреев – как крыс с тонущего корабля, призывая оставаться русской лягушкой, квакающей из советского болота. Он был не столько производителем громогласных силлогизмов и устаревших парадоксов, сколько их воспроизводителем – он был общественным магнитофоном с хорошим усилителем. Он надоел своим друзьям, потому что как откровение повторял то, что они давно зазубрили назубок, пережив на собственной шкуре; рассчитывать он мог лишь на неопытных юношей, нервических подростков, воспринимавших его как мученика и нового Сократа. Они чуть ли не хором повторяли за ним знакомую самиздатскую жвачку: про хрустальный дворец на крови младенца, про революционную утопию, обернувшуюся тоталитарным кошмаром, про пассивное молчание как преступление, приравниваемое к активному доносу. Молчать они явно не умели, и лишь эта одержимость с пеной у рта, эта кружковщина и конспирация, эта непримиримость в ее зеркальном подобии большевизму – все это отпугнуло меня в свое время, не сделало одним из них, поставило меня вне их движения и заставило взять курс на окончательную отделенность.

Конечно же, и я прекрасно понимал, что Грец имел в виду, когда путано разглагольствовал о чувстве вины за соучастие в чудовищном происходящем. Он принадлежал к поколению тех, кому слишком поздно – столетие спустя – удалось прочесть запрещенный в свое время роман Достоевского «Бесы»; он был в ужасе, узнав себя в одном из действующих лиц. В отличие от его поколения, поколения опозоренных персонажей Достоевского, мы считали себя не более чем пристыженными читателями «Бесов». Обоим в какой-то момент опостылела эта книга как таковая. Мы решили захлопнуть переплет. Так мы оба оказались в эмиграции. Но вместо того чтобы начать новую жизнь, он стал тут же выискивать продолжение старого сюжета. Он создавал себе новых врагов здесь, чтобы продолжать заниматься прежними доказательствами собственной правоты там. Тема тоталитарного рая на крови младенца и преступного молчания в атмосфере соучастия сменилась историографической версией все того же вопроса «кто виноват?» в эмигрантском варианте: спустились ли большевики с Марса на диалектических треножниках – или же советская власть лишь диалектическое завершение рабского триединства православия, самодержавия и народности? Считая свой отъезд в эмиграцию публичной манифестацией протеста против советского рабства, он видел в любых либеральных реформах советского режима угрозу собственному героическому прошлому, настоящему и будущему в эмиграции – если сейчас там все так либерально, к чему вообще было эмигрировать?

Периодически я сталкивался с ним на площадях и перекрестках российского зарубежья: в гостиных, на премьерах, конференциях. Кроме того, семья его супруги – из греческих миллионеров – покровительствовала искусствам и литературе, особенно русской литературе, а там, где фонды и стипендии – короче, там, где деньги, там и общение. Столкнувшись со мной, он тут же вежливо брал меня под локоть, отводил в сторонку и, вжав в угол, как в советской библиотечной курилке, громким шепотом начинал втолковывать и разъяснять мне зловредную подоплеку очередного общественного крена или европейского феномена, который оказывался – в его блестящем разборе – не чем иным, как все тем же пресловутым большевизмом, лишь в новой маске. Я представил себе, что сейчас он взмахнет руками, увидев и узнав меня, схватит меня за плечи, начнет трясти, подсядет к моему столику, склонится надо мной своими черепашьими очками и начнет долдонить что-то конспиративно разоблачающее, якобы парадоксальное и невыносимо занудное.

Сама мысль об этом ударила куда-то в висок и вонзилась в тройничный нерв, обожгла глазное яблоко, как слепящий луч ближневосточного солнца, поймавший меня солнечным зайчиком, вдруг отраженным от дальнозорких очков Греца. Первая реакция была: вскочить и убежать, даже не расплатившись. Я дернулся, но снова прирос к месту: публика в это мгновение как будто специально расступилась, расчистив между нами дуэльный коридор в четыре шага. Любое резкое движение – и его взгляд поймает меня в очковое колечко роговой оправы. И исчезнет этот залитый солнцем прекрасный и наивный в своей плоскости, как полотно примитивистов, мир. Исчезнет загорелое женское колено за соседним столиком, переходящее в гору апельсинов за стойкой бара, где лебедь, плавающий в озере базарной картинки, путается с белым парусом в море, проглядывающем в заднее окошко. Исчезнет иллюзия собственной опрощенности – без всех наших апокалиптических провалов и эсхатологических взлетов. Я обманывался: что бы ни делало здешнее солнце, уравнивая судьбы и расстояния, российский интеллигент вроде Греца (кем бы он ни был, татарином, жидом или русином) на этом фоне становился еще более навязчивым, неизбежным, настырным, как в Англии тень от наползающего на солнце облака. Я застыл, пришпиленный острием этой тени к своему месту за столиком, в надежде, что туча проскользнет по небосклону и уберется восвояси. Только надо сидеть не шелохнувшись, и тогда острый взгляд этого удава, приползшего из чащобы российской духовности, скользнет мимо, не заметив меня, мышку западнического рационализма.

Но ускользнуть явно не удалось: его глаза, его идеологически заостренные зрачки российского книжника и фарисея, уставились прямо на меня. Я сник. Я, как тяжелобольной в постели, приподнялся, сокрушенно опираясь на столик одной рукой, а другую вздернул вверх и помахал ею, якобы приветственно, в воздухе.

Никакой реакции. Его зорко сощуренные глаза продолжали выедать меня взглядом, не мигая. Его лицо даже не вздрогнуло. Он смотрел явно на меня и тем не менее меня как будто не видел. «Может, он за эти годы ослеп?» И я стал в панике припоминать, всегда ли он носил очки и какие, тут же, впрочем, осознав, что слепому очки вообще не нужны. Я сидел окаменевший под его гипнотизирующим взглядом, пот катился градом со лба. В его молчании, в сомкнутой линии рта и немигающем взгляде таился укор. Это был бессловесный укор пророка, невысказанный упрек и уничижительный взгляд прорицателя мировой катастрофы – надвигающегося мирового оледенения под названием «тоталитаризм», от которого (от оледенения) я и сбежал легкомысленно в этот жаркий рай плоских идей и незамысловатых маршрутов. Я оглянулся вокруг как будто в последний раз, провожая взглядом это лишенное какого-либо смысла и потому райское для меня место. С момента появления Греца этот необитаемый островок грозил превратиться в коммунальную квартиру идеологических склок.

На глаза мне попалось меню, вывешенное у меня за спиной перед входом в заведение. До меня вдруг дошел смысл его остановившегося взгляда: он глядел в упор не на меня, а на меню у меня за спиной. Меню было нацарапано, как это бывает в подобных простых заведениях, мелом на черной, как будто школьной доске. У пожилого Греца был вид школьника, пригвожденного вопросом учителя к этой классной доске, где одним из однокашников накорябана загадочная формула. Ответа он явно не знал. Меню было наполовину по-арабски, частично на полуграмотном английском, почерк черт знает какой, цифры цен сдвинуты в другой ряд по отношению к наименованию блюд, смысл которых он явно не мог разгадать: я заметил, как шевелятся у него губы, пытающиеся в повторном движении доискаться до смысла иероглифов на черной доске. Чем сильнее его взгляд увязал в загадочном меню, тем яснее становилось мне, что взгляд человека страшно избирателен: человек не видит предметы вообще, даже если они и попадают в его поле зрения; взгляд человека подчиняется законам субъективного идеализма – он видит лишь то, что хочет. Михаил Сергеевич Грец страшно хотел есть. Поэтому видел он не лица идеологических оппонентов вроде меня, а меню – разнообразные меню разнообразных заведений; при всем своем разнообразии я не входил в меню, и он меня не видел. Он глядел поверх голов.

Осторожно, стараясь не спугнуть его глаз, я, не выпрямляясь, съехал со стула и задом, не отрывая взгляда от Греца, попятился прочь от столиков заведения. Ретироваться можно было лишь в одном направлении – вверх по лестнице на балюстраду, где располагался еще один этаж с аркадами магазинчиков и ресторанов. С этого момента какие-либо идеологические дилеммы оставили мой ум: я мыслил как партизан в стане врага, как стратег, пытающийся прорвать военную блокаду. Верхние галереи были хороши по крайней мере тем, что как наблюдатель я занимал тут командную позицию – отсюда просматривался каждый шаг Греца. Как в подзорную трубу, я следил за его передвижением от заведения к заведению, от витрины к витрине; наконец он остановился возле стойки с открытками у входа в кафе с англоязычной «интеллигентской» публикой, где обычно продавали «Геральд трибюн».

Пока он крутил вертушку стойки, разглядывая открытки, я злился на самого себя, разглядывая его. Неужели из-за какого-то старпера-демдвижника я нарушу свой послеполуденный моцион и лишусь кофе под «Геральд трибюн»? Неужели я не найду в себе тот самый мускул душевной жесткости, избавляющей от лицемерия, и не отбрею его стандартным: «Приятно встретиться, но, извините, как-нибудь в другой раз»? Почему я должен скрываться от него, как школьник, прогуливающий школу, скрывается от родителей? В этот момент он поднял голову и оглядел верхний этаж, как будто бы задержавшись взглядом на том месте у лестничного пролета, где я стоял. Коленки мои снова подогнулись, и там, где сердце, стало пусто, как перед экзаменом. Неужели заметил? Не может быть! При его близорукости! Но почему близорукости? Почему не дальнозоркости? Откуда мне знать – я что, его окулист, что ли?! Злясь на самого себя и эти экзистенциальные вопросы, я, демонстративно выпрямившись во весь рост и задрав подбородок, стал спускаться по лестнице, громко стуча каблуками, но тут же нервно вцепился в перила и стал жаться за спины прогуливающейся публики, когда вновь увидел Греца у столиков «моего» заведения.

Он опять тупо изучал невразумительное меню. Потом, оглянувшись пугливо, по-русски (я же, в свою очередь, пугливо нырнул за очередную спину прохожего), уселся за столик, отерев пот со лба панамкой. Значит, понял, что это стоящее заведение? Каким образом, однако, он решился выбрать именно это ничем не примечательное заведение из десятка других, аналогичных? Своим видом и образцами блюд, выставленных под стеклянным колпаком за стойкой бара, заведение должно было скорее отпугнуть такого человека, как Михаил Сергеевич Грец с его требованиями борща, котлет на второе и непременного киселя на десерт вне зависимости от климатических условий. Единственное объяснение состояло в том, что он таки заметил меня сидящим в этом заведении; а если я, известный знаток здешней жизни, сидел именно в этом заведении, а не в каком-то другом, значит, это заведение стоит того, чтобы в нем сидеть. Такова была неизбежная логика Греца. Если, конечно, он не руководствовался какой-то другой логикой – например, логикой случайного выбора.

Так или иначе, сидел он в этом заведении, как выяснилось, недолго. Сжимая в потных руках купленную наконец заветную «Геральд трибюн», я пробирался сквозь толпу к выходу из магического бетонного квадрата ресторанной площадки, когда в нескольких шагах от меня сквозь калейдоскоп повторяющихся физиономий как наваждение стало снова наплывать лицо – лицо русской совести, отражающее, по моим представлениям, оборотную сторону русской бессовестности в моем лице: мне снова показалось, что он заметил меня, но виду не подал. «Я должен поздороваться», – твердил мне мой внутренний голос, мое внешнее чувство достоинства, моя выехавшая за пределы Советской страны совесть, мой лишенный гражданства гражданский голос. Наши лица сближались, покачиваясь, не признанные пока друг другом, не опознанные среди других лиц иностранного происхождения. Толкучка была такая, что отступать было некуда.

Я уже раскрыл губы, напряг горловые связки, дернул плечом, чтобы протянуть руку ему навстречу, но, когда мы вновь оказались на расстоянии четырех дуэльных шагов друг от друга в расступившейся на мгновение толпе, я сдрейфил. Я не понимал, куда он смотрит: мне казалось, что он смотрит прямо на меня, но одновременно и вне меня, помимо меня, как бы сквозь меня. Впечатление, что мой встречный друг вдруг ослеп, вновь повторилось; мы двигались навстречу друг другу в полуденном свете, как в кромешной тьме или как во время игры в жмурки – с завязанными глазами.

В последний момент я не выдержал: ноги понесли меня резко в сторону, и я шмыгнул в узкий промежуток-проход между постройками – слепой проулочек между боковыми стенами ресторанчиков, заставленный помойными баками. Мой воровской, с оглядкой, рывок закончился тем, что я поскользнулся на огрызке гнилой капусты или чего-то там еще; пытаясь удержаться, я стал хвататься за склизкие стены, вымазался какой-то дрянью, стекающей из-под крыши, и, приземляясь на кучу помоев из опрокинутого бака, ткнулся рукой с «Геральд трибюн» в вонючий асфальт, усеянный лепешками то ли овечьего, то ли кошачьего дерьма. Чертыхаясь, я зашвырнул измызганную газету в помойный бак и поплелся в отель, не оглядываясь.

Трудно сказать, сколько часов я отмокал в ванной, пытаясь мыльной пеной забелить память о позорном столкновении с последующим падением в помойку. Время от времени я прикладывался к дымному ирландскому виски «Джеймисон», прихваченному еще в лондонском аэропорту; меня то ли прошибал пот осознания собственной ошибки, то ли это были просто-напросто капли пара, стекающие со лба на глаза, а глаза, в свою очередь, раскраснелись то ли от дымного виски и пара, то ли от слез раскаяния. Я проклинал свой эгоизм и мизантропию. Черт меня дернул столкнуться с ним именно в этом ближневосточном закоулке, где, куда ни повернешь, непременно столкнешься друг с другом. В любом другом месте – будь то Нью-Йорк, Париж или Иерусалим – я бы тут же взял на себя временную роль гида, объяснил бы и показал, куда пойти, что посмотреть и где переночевать. Конечно, мне стыдно при мысли о том, как он, человек пожилой, мыкается тут в незнакомой местности со своей престарелой супругой, еле стоящей на ногах, и толком не может разобрать меню в ресторане. Я бросил их на произвол судьбы. Он, конечно же, заметил меня. Это ясно. Трех столкновений вполне достаточно. Рассудив, что я его не желаю видеть, он сам сделал вид, что меня не заметил. И никакие объяснения насчет слепоты на знакомые лица в экзотической местности или мифической избирательности взгляда в зависимости от целей и желаний тут не помогут.

Но при всем моем чувстве раскаяния по поводу случившегося я знал, что иначе поступить и не мог. Тащиться за тридевять земель из Туманного Альбиона, чтобы с утра до вечера целую неделю толкаться в эмигрантской коммуналке с самым занудным из возможных соседей?! И это милое, в своем роде уютное, хотя и неприхотливое курортное местечко на краю света вдруг представилось мне символом эмигрантской скученности, эмигрантской безысходности. Да только ли эмигрантской? Почему, с какой стати я обязан был еще в Москве считаться, общаться, встречаться и прощаться и вновь встречаться с этим глупым, назойливым и крикливым демагогом? Почему наличие общего политического врага заставляет нас, российских людей, делать вид, что мы друг другу чуть ли не родственники? Я вдруг почувствовал, что ненавижу Михаила Сергеевича Греца не потому, что он человек другого поколения или же чуждых мне идей, а просто потому, что я не могу и никогда не мог вынести ни его брызжущего слюной рта, ни его вечно грязных ногтей, его потных залысин и толстого живота. В любых других исторических обстоятельствах, в любой другой цивилизации нам достаточно было бы перекинуться беглым взглядом, чтобы осознать взаимную неприязнь и никогда больше не встречаться. В российско-эмигрантской ситуации мы потратили чуть ли не двадцать лет, уговаривая друг друга, что речь идет о разнице в идейных позициях и в проблеме поколений.

Резкий запах виски в ванной уносил меня с клубами пара в Лондон, где сейчас наступал сезон туманов, особенно под вечер, когда каждое дерево в парках обретало нимб и оттого казалось еще более независимым и отделенным от всего остального мира на изумрудной лужайке, а выступающий сквозь туман свет в отдаленном окне или неоновая нитка рекламы меняли перспективу своей видимой близостью и оттого создавали еще большее ощущение простора и одновременно гипнотической доступности предметов на горизонте. Я потянулся к бутылке: она была пуста.

На этом надо было остановиться, но меня тянуло наружу, обратно в Англию, как будто за окнами отеля «Нептун» плескался Ла-Манш. Но снаружи весь городок обложила душная южная ночь. От бара к бару я бессознательно продвигался к центру, к той самой площадке городских развлечений, где и произошло столкновение с Грецем. Меня явно тянуло туда, как убийцу тянет на место преступления желание исправить плохо выстроенный сюжет. Высвеченный фонариками, висячими прожекторами или же гробовыми толстенными свечами цветного воска на столиках, двухэтажный этот комплекс с дискотеками и ресторанами напоминал ночью рампу, ложи и балконы гигантского театра, отчего высвеченные лица казались театральными масками. В припадке пьяной искренности и задушевности я хотел сорвать маску с этого мира, притворившегося плоским и простым при дневном свете, а с наступлением тьмы обернувшегося хитроумным театром кукол; я, своим жестокосердием приговоривший своего старого знакомого чуть ли не к смертной казни через отвращение, пытался возместить эту бессердечность проклятиями в адрес искусственности нашей цивилизации, механистичности и отчужденности вообще. Я хотел сорвать железную маску цивилизации и приникнуть к щедрому теплому телу природы.

Вместо этого я прилепился к щедрому теплому телу случайно встреченной американки. Я наткнулся на нее в одном из баров, когда стал вдруг распевать по-русски оголтелым образом «Всегда быть в маске – судьба моя» – то ли из оперетты «Летучая вдова», то ли «Веселая мышь». В ответ я услышал с американским журчащим прононсом: «Christ, the place is swarming with Russians!» Я сначала хотел возмутиться, но потом понял, что она совершенно права: «Это местечко кишит русскими». Как, впрочем, и американцами. Я сказал, что она совершенно права, это местечко кишит русскими и американцами и нам ничего не остается, кроме как выпить «Кровавую Мэри» – из русской водки с американским томатным соком. Она сказала, что зовут ее Мэри. Больше мы не сказали друг другу ни слова. «Кровавость» Мэри мы нашли вскоре излишней и стали пить водку прямо так, без всякой кровавости томатного или какого-либо другого американизма. Мы закончили эти упражнения по дружбе народов в моем номере «Нептуна», где всю ночь с какой-то обоюдной остервенелостью изливали друг в друга совсем иные соки. Это было общение поверх идеологий и поколений. Она исчезла наутро без следа.

* * *

Впрочем, я не прав: ничто не исчезает без следа – будь то след на чужих простынях или на собственной репутации. Солнце, как я уже не раз повторял, устраняет дистанцию между предметами: судьба, как хитроумный рассказчик, увязывает в одну концовку совершенно разрозненные обстоятельства, и за это сближение приходится расплачиваться потерянными возможностями, как обгоревшей на палящем солнце кожей.

После фатального столкновения на африканском побережье я понимал, что не смогу принять приглашения семейства Грец: провести «творческий отпуск» на их вилле в Греции. Особняк этот достался Грецам в наследство через супругу Михаила Сергеевича, Софью, в девичестве Попандопуло. Софья Константиновна, как я уже упоминал, происходила из семьи миллионеров – феодосийских греков; отец ее полжизни провел в России, был большим знатоком литературы и искусств, меценатствовал, знавал Дягилева и Бенуа. Он завещал небольшую, но регулярную сумму денег – своего рода фонд-стипендию – в помощь нуждающимся русским интеллигентам-эмигрантам. Речь шла об оплате всех дорожных расходов и полном содержании (от одного до трех месяцев) в шикарном особняке с мраморными колоннами (конечно же, под Акрополь) на Крите. Кретинизм состоял в том, что я, оказавшийся лауреатом этого года, чувствовал себя вынужденным от этого рая отказаться. Созерцать каждый раз за завтраком светящуюся верой в человечество физиономию Греца и вспоминать его растерянное под африканским солнцем лицо с устремленным на меня невидящим взглядом было выше моих сил. Моя аморальность не подразумевала непоследовательности в вопросах морали.

Поэтому, когда на мой лондонский адрес прибыла депеша с Крита с официальной просьбой к стипендиату подтвердить предстоящий визит, мне ничего не оставалось, как сочинить пространный ответ-отказ, где, раз десять выразив благодарность фонду Попандопуло за оказанную мне честь, я объяснял невозможность воспользоваться на этот раз гостеприимством семейства Грец ссылкой на неожиданный контракт с французским радио, что требовало моего постоянного присутствия в Париже (контракт на инсценировку моего романа «Русская служба» действительно был подписан; но моего присутствия в Париже при этом совершенно не требовалось); в конце письма я выражал надежду воспользоваться щедростью фонда Попандопуло в будущем, до скорой встречи, Ваш и т. д. и т. п. В ответ тут же пришло экспрессом письмо от Михаила Сергеевича Греца. Вот оно без дальнейших комментариев:

«Меа culpa, голубчик мой, mea culpa. Предвидел Ваш отказ, надеялся, что минет меня сия чаша позора, – и вот, старый дурак, признаю: наказание заслуженное – mea culpa! На всю жизнь, голубчик, запомню Ваши глаза, глядящие на меня с безмолвным укором – из-за столика, в толпе, с галереи. А я, старый дурак, делаю вид, что не вижу Вас в упор. Вас, с кем всегда так рад перекинуться словом, обменяться взглядами (sic!) по текущему моменту. И не единожды – три раза наложил в штаны: три раза сделал вид, что не знаю Вас, три раза отрекался от Вас на том распроклятом пятачке.

Сколько раз, голубчик, брался за перо, чтобы оправдаться перед Вами за безобразную по детскости выходку, надеялся, старый дурак, что столкнемся где-нибудь на наших эмигрантских посиделках, на конгрессе каком-нибудь – объяснюсь, думал, улажу нелепый эпизод. А сам в душе лелеял надежду, что не был я пойман с поличным; что не видели Вы меня, а если и видели, то не узнавали. Бывает, знаете ли, так: глядишь и не видишь.

Но когда получили Ваш любезный отказ в связи с Попандопуловой стипендией, понял я, что дела мои плохи. Это Вы, в своей присущей лишь Вам, голубчик, истинно джентльменской манере, дали мне понять, насколько мое давешнее хамское поведение кровно обидело Вас. А ведь совершенно, батенька, напрасно. Я, знаю, хам и аррогант ужасный, и поступок мой непростительный. Но уверяю Вас, что мы, голубчик, бесконечно с Софочкой Вас любим, глубоко ценим и уважаем.

Без обиняков приступлю к апологии – не защите! Меа culpa. Апология моя – ad absurdum: в моей лживости, порочности и сугубой необузданности моих страстей. Поверите ли? Изменяю своей верной подруге жизни, своему боевому товарищу на идеологическом фронте, санитарке своей в нашем общем эмигрантском окопе – короче, своей супруге Софье Константиновне. Люблю Софочку всей душой, умом и гражданской совестью. Но сердце мое, голубчик, пустилось наперегонки с моей сединой. И бес под ребром погнал меня в эту африканскую курортную республику, где мы с Вами так неудачно пересеклись.

Короче, американская девица, которую Вы, несомненно, заметили рядом со мной в то роковое наше столкновение, и есть причина моего непростительного игнорирования Вашего присутствия. Я сдрейфил: с Вашим знанием английского между Вами и ею непременно завяжется светская болтовня; Вы, ничего не подозревая, брякнете американке про мою супругу; выяснится, что я женат, и моему недолговечному любовному счастью конец? Мы с ней познакомились на конференции по правам человека, она меня, как говорится, за муки полюбила, я, голубчик, кое-какие страсти присочинил. Унизительно, голубчик, входить сейчас в разные детали, но суть сводится к тому, что я перепугался: если пойдет между вами разговор, моей легенде в ее глазах конец. Как ребенок, голубчик мой, пустился я в этот нелепейший спектакль: как только увидел Вас за столиком, стал делать вид, что я, мол, не я и американка вовсе не моя, никого не вижу, в упор не замечаю, моя хата с краю, я ничего не знаю. Позор, одно слово, позор!

Иначе как помрачением ума этот сексуальный мандраж в моем преклонном возрасте объяснить не могу. Если же Вы все еще питаете ко мне, душа моя, какие-либо мстительные чувства, то могу утешить Вас сообщением, что никто на свете не остается безнаказанным. После инцидента с Вами на курортном пятачке я серьезно повздорил со своей юной американской подругой (она настаивала на кофе с мороженым, мне же в моем возрасте необходимо трехразовое питание). Хлопнула дверью и ушла восвояси, не сказав даже до свиданья. Спуталась, наверное, с каким-нибудь молодым наглецом. И даже не „наверное“, а с достоверностью знаю, что таки спуталась, поскольку я отыскал отель, где она в ту ночь останавливалась („Нептун“, на берегу, если помните), и тамошний портье мне подтвердил, что ночь она провела отнюдь не в одиночестве, потаскуха! Что ж, mea culpa. Вечно Ваш Мих. Серг. Грец».

1988

Белый негр и черная кола

Эдик верил, что свет разума и рациональное начало в конце концов победят темные силы, страхи и примитивные инстинкты в природе человека. Он обещал себе неустанно бороться со своими низкими чувствами. Разум говорил ему, что нет никаких рациональных оснований считать, что чернокожий африканец (не говоря уже об американском негре) стоит на низшей – по сравнению с белым европейцем – ступени развития. Он всей душой осуждал расизм. Презирать человека за другой цвет кожи было абсурдно. Эдик знал, что это дурно, но ничего с собой поделать не мог. В присутствии негра он просто не понимал, как себя вести: входил в состояние паники, немел, потел и пялился, как в афишу коза. Недаром негров когда-то показывали в зоопарке как экзотику. Африканские джунгли, людоеды, обезьяны, тарзаны. Ему было нехорошо от собственной низости.

«Знаешь, старик, надо угадать в себе эти темные силы и примитивные инстинкты, обуздать их и вынести на всеобщее обозрение. И создал Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся – ну и так далее, и увидел Бог, что это хорошо. Понимаешь, старик? Хорошо! В этом и заключается дар писателя. Писатель создает новые миры из всего темного и примитивного. Он как Бог – для него ничего дурного не бывает: все созданное им – хорошо. Вот и ты так должен творить. И если, поставив точку, не можешь сказать: это хорошо, – выброси все написанное на помойку!»

Так писал ему в Москву из Нью-Йорка его друг и наставник Марк Гранкин. Критические обзоры Гранкина и его размышления о судьбах русской литературы регулярно печатались в еженедельнике «Новый американец». Его суждениям Эдик верил безоговорочно. Под его влиянием Эдик пытался сочинять прозу, рассказики, истории всякие. Согласно его же указаниям, все написанное Эдик выбрасывал на помойку. Именно потому, что никак не мог обнаружить в себе эти темные силы и низкие инстинкты – особенно после напряженного рабочего дня в отделе компьютерного обеспечения огромной московской фирмы. Но вот сейчас, оказавшись туристом в Нью-Йорке, он наконец понял, что и в нем тоже живут эти самые подавленные инстинкты и страхи, не поддающиеся контролю разума. А это внушало надежду на вход в литературный мир. С этим чувством он и шел в гости к Марку Гранкину.

Сам Манхэттен, как будто вычерченный линейкой геометра (с юга на север идут авеню, с востока на запад – стриты), был материализацией именно такого рода конфронтации – разума и инстинкта, потому что в толпе людей на улицах (авеню и стритах) не было и следа геометрической безупречности. Это был серый декабрьский денек, с неба сыпалась какая-то мглистая невразумительная дребедень, размазывающая небоскребы в одно неразборчивое пятно, как будто ты видел все, сидя внутри такси перед запотевшим стеклом. Из решеток вентиляции нью-йоркской подземки апокалиптически извергались клубы пара, переругивались друг с другом гудками и сиренами автомашины в пробке, как некое музыкальное сопровождение к молитвенному повтору-причитанию продавцов хот-догов и всякой белиберды с уличных лотков. Манхэттен показался ему коридором гигантской коммунальной квартиры – замусоренной, перенаселенной и крикливой. На каждом углу толкались нищие и бродяги. И главное – черные. Негры то есть. То есть, наверное, не все из них были африканскими неграми. Но в этой мгле трудно было различить, кто негр, а кто просто черномазый из какой-нибудь Мексики. Они были для Эдика все на одно лицо. И их было много. Чуть ли не каждый второй. В глазах от них было черно. Они готовы были оскорбить Эдика, ограбить его, избить, прошить шприцами наркоманов с зараженными иглами и выбросить на помойку, как неудачный рассказ. Разумом он понимал, что это не так, что это паранойя, тяжелое наследие изолированности советской России от всего остального мира, но ничего с этим параноидальным страхом поделать не мог.

Он поделился своими противоречивыми чувствами в отношении чернокожих во время застолья у Гранкина. Гранкин и его приятель, поэт Будкевич, согласились с тем, что расовая проблема до сих пор – ключевая для Соединенных Штатов. Сам Гранкин так и сказал: ты, старик, задел самую чувствительную болевую точку американского бытия. Труп расизма восстает из гроба истории. Призрак рабовладельческого прошлого до сих пор бродит по американским штатам в разном криминальном обличье – будь то наркомания или вандализм, вооруженный грабеж или мелкое воровство, детская преступность или взрослая невменяемость. Кто, скажем, поколение за поколением получает пособия по безработице и инвалидности, продолжая безответственно плодить детей-наркоманов? Черные. И американское общество, в кандалах политической корректности, ничего не делает для перевоспитания этого паразитического меньшинства, которое грозит стать большинством в недалеком будущем. Потому что американцы парализованы чувством вины за преступления своих предков-рабовладельцев. Говоря все это, Гранкин выставил вторую бутылку бурбона.

«В России рабства не было, но расизм тем не менее тоже расцветает пышным цветом», – решился заговорить о собственных комплексах Эдик.

«Как это в России не было рабства? – возразил поэт Будкевич. – А как насчет крепостного права?»

«Но не было работорговцев, – поддержал Эдика его ментор Гранкин. – Знаешь, с плетьми, с галерами».

«Насчет галер не знаю, но плети как раз были. А торговля мертвыми душами? Вспомним Чичикова».

«Ну это все Гоголь, русская душа, а я говорю о работорговцах и африканских неграх в кандалах».

«Гоголь был украинцем».

«Но писателем он был русским. Ты прочти Другую страну негритянского писателя Болдуина. Ты поймешь разницу. Раса – как другая страна. Роман, кстати, был переведен на русский».

«Само слово „негр“ по-русски – это, по-моему, расизм», – сказал Эдик.

«Говорят, у негров самые большие члены», – сказал Будкевич.

«Это кто говорит? Это расизм. Среди кого – самые большие? Насколько мне известно, самый большой член у улиток», – сказал Гранкин.

«Глупости, как это может быть? Улитка – размером с палец!»

«Вот-вот. Все зависит от того, с какими мерками мы подходим, какими масштабами руководствуемся. Пенис у улитки самый большой в пропорции к размерам ее собственного тела. Кроме того, улитки – гермафродиты. У них есть и пенис, и вагина».

«А твой Джеймс Болдуин? Он ведь еще и пидорасом был».

«Ну и что? Что ты хочешь этим сказать?»

«Ничего. Я, конечно, осуждаю расизм, но гомики – это выше моего разумения. Это я принять не могу».

«Чего ты не можешь принять?»

«Ну знаешь, трахаться туда… в общем, понятно».

«Куда? Ничего не понимаю».

«Сам знаешь».

«А с женщинами это можно?»

«Я с женщинами такого себе никогда не позволял».

«У тебя вообще с сексом проблемы. Недаром ты до сих пор без бабы».

«Это потому, что мой английский хромает. Я не могу заворожить женщину своим остроумием и обаянием».

«Найди себе даму из России. Косяками тут ходят».

«Мне неинтересно. Я что, для этого в Америку эмигрировал?»

«А для чего ты, действительно, эмигрировал? Может, ты у нас пидор?»

«Я эмигрировал от антисемитизма».

«А знаешь анекдот про Рабиновича и козу? Идет Рабинович по русской деревне, а навстречу ему коза…»

«Да-да, слыхали. Но про негра и обезьяну будет посильней. Если послушать российские анекдоты про негров, уши вянут. Знаешь, про то, как идет негр по русской деревне, а навстречу ему два русских мужика. Один другому говорит: смотри – обезьян!»

«Это расизм», – сказал Эдик.

«Вот-вот. Безобразие. Негр им так и говорит: как вы можете, это расизм, я кончал Гарвард, изучал Гоголя, идеально говорю по-русски, почему вы оскорбляете меня расистскими кличками? Тогда один мужик – другому: смотри – обезьян, а говорит?!»

«А слышали, как Сергей Довлатов встретил ночью негра в Нью-Йорке?» – спросил Гранкин. Он был другом Довлатова по Ленинграду. Довлатов был легендой русского эмигрантского Нью-Йорка. Он работал на радиостанции «Свобода». Его рассказы в переводах печатал журнал «Нью-йоркер». Ходили слухи, что его вот-вот напечатают гигантскими тиражами в новой свободной России. И Гранкин рассказал Эдику историю про то, как Довлатов с женой после какой-то пьянки шел по ночному Нью-Йорку и заблудился в даунтауне. Это была душная влажная нью-йоркская летняя ночь. На улицах валяются бродяги и бродят доходяги. Жуть. И вдруг из переулка появляется гигантский негр. И движется прямо на них. Негр почти голый, в майке, мускулы размером с пудовые гири, с шеи свисают цепи, на руках браслеты, волосы заплетены в африканские косы. Довлатов решил: все, конец. Все дальнейшее рассказала ему жена. На мгновение оцепенев, Сергей встряхнулся и бросился вперед, навстречу негру, схватил его в свои объятия и – поцеловал! Прямо в губы. Взасос. «Ты видел когда-нибудь белого негра?» – спрашивала его потом жена. Дело в том, что негр от этого поцелуя совершенно побелел. От страха. Глянул с побелевшим лицом на огромного, чуть ли не двухметрового Довлатова и бросился бежать с криками ужаса, гремя цепями и браслетами.

Выпили за здоровье Довлатова. Разошлись довольно поздно. Свои внутренние противоречия Эдик так и не разрешил, но, несмотря на то что довольно сильно нагрузился, чувствовал некоторое облегчение. По крайней мере, поговорили откровенно, без уловок, на болезненную тему. Вокруг сияла реклама, и в этом вавилоне огней, в этой сияющей тьме трудно было разобрать, кто негр, а кто белый, кто эллин, а кто иудей.

Его Hilton был в двух шагах за углом. Лифт был явно малогабаритный для такого огромного отеля, и Эдик оказался зажатым между пожилой парой в спортивных рейтузах и бейсбольных кепках, матерью-гигантессой с кошелкой, где спал младенец, азиатского вида бизнесменом с дипломатом в руке, молодым человеком с университетским рюкзачком и его подругой на роликовых коньках. Эдику было жарко: его твидовый пиджак – специально для этой поездки – был не для перетопленных американских интерьеров. На седьмом этаже (Эдику нужен был двадцать первый) в дверях лифта возник огромный негр в безукоризненном белом – не по сезону – костюме, вроде таксидо. «Down?» – спросил он, глядя на Эдика, и, не дождавшись ответа, поспешил войти в лифт. «Up!» – с запозданием услышал он из задних рядов. «Down!» – сказал негр: он ошибся направлением – лифт шел вверх, а ему явно нужно было вниз. Но двери уже закрылись, и лифт поплыл дальше. Готовясь выйти на следующем этаже, негр остался стоять у дверей, вплотную к Эдику. На две головы выше, он нависал над Эдиком нью-йоркским небоскребом. Глянув на него украдкой из-под низу, Эдик поразился резными чертами лица, как будто из отшлифованного черного мрамора. Эдик пытался отодвинуться от нового попутчика, но сзади как будто поджимали те, кто должен был выйти на следующем этаже, так что он и негр оказались прижатыми друг к другу в невидимом объятии – или как в клинче на ринге.

В этот момент лифт дернулся и остановился между этажами. Эдик не в первый раз застревал в лифте. Но это были отечественные лифты. Ты знал, что кто-нибудь обязательно придет на помощь. Ты знал: рано или поздно внизу обнаружат, что лифт не пришел обратно, поднимут тревогу. Позовут милиционера или водопроводчика из домоуправления. Соседа с ломом в руках. Ты мог выкрикивать на родном языке матерные слова в адрес лифтерши. В России все, может быть, и ужасно, но ты знаешь, кто виноват и что делать, хотя сделать ничего не можешь. Здесь же ты был в руках у судьбы, изъяснявшейся на иностранном языке. Здесь ты – заложник полной неопределенности. Лифт повис между этажами, а внутри лифта повисла тишина. Все молчали и старались не встречаться взглядами. Так ведут себя люди западной цивилизации: делают вид, что ничего не произошло, и даже в катастрофические моменты сохраняют нейтральное выражение лица. Входя в лифт, ты должен улыбнуться: не потому, что ты любишь всех, кто оказался в лифте, а чтобы показать, что не собираешься расстрелять их на месте.

Все хорошо, прекрасная маркиза. Эдик обвел глазами лифт – есть ли вентиляция, или же мы начнем задыхаться через несколько минут? Склонный к фатализму, Эдик с самого начала ожидал какого-нибудь подвоха в этом чуждом ему мире. Нависающая над ним гигантская атлетическая фигура негра в белом была воплощением этой загадочной и страшной фатальности чужой цивилизации. Ему показалось, что губы негра дрогнули в странной улыбке. И тут Эдик почувствовал, что в его бедро вжимается нечто твердое, упругое и живое. Да, это был тот самый инструмент – член, орган, пенис. В тесноте лифта Эдику мерещилось, что пенис этот становился все больше и больше. Мощная эрекция. Неужели у негров действительно самые большие члены? Гранкин, впрочем, прав: размеры в принципе относительны, а не абсолютны – это зависит от точки зрения. Женщины считают, что размер вообще не важен. Как зардевшаяся девочка, Эдик склонил глаза долу, делая вид, что ничего не происходит. И увидел внизу, среди других ног в кроссовках, мокасинах и док-мартенах, еще и туфли негра: это были белые, под цвет его шикарного чесучового костюма, лакированные туфли с глубоким вырезом. На высоченных каблуках – на шпильках. Это были женские туфли. Этот негр с гигантским членом был еще и трансвеститом. Может быть, это и есть Джеймс Болдуин, про которого говорил Гранкин? Он пообещал себе прочесть этого автора, как только вернется в Москву. Или же этот негр – мужчина-гермафродит с вагиной? Может быть, это гигантская улитка? Эдику казалось, что он вот-вот упадет в обморок. Впрочем, упасть в этом битком набитом лифте ему никто не дал бы. Эдик был в панике. Может быть, надо закричать? А вдруг это не пенис уперся Эдика в бедро, а цилиндр складного зонтика в кармане? И тогда его обвинят в оскорблении личного достоинства национальных меньшинств, за это в Америке можно получить и тюремный срок.

В этот момент лифт дрогнул и взмыл вверх. Вместе с лифтом дрогнула и качнулась толпа пассажиров внутри, и негр на своих высоченных каблуках, удерживая равновесие, вжался телом в Эдика, на мгновение обхватив его плечи своими огромными руками, как бы в невольном братском объятии. Эдика передернуло. Негр, казалось бы, заметил гримасу у него на лице. Sorry, сказал он, тут же отстранившись. Лифт скользнул вверх и остановился на следующем этаже. Белая спина негра скрылась за беззвучно сомкнувшимися дверьми.

Эдик вышел из лифта на своем этаже и облегченно вздохнул. Перед дверью в свой номер он похлопал себя по карманам в поисках пластиковой карточки – электронного ключа. Он нашел ее в левом кармане пиджака вместе с неиспользованным билетом нью-йоркской подземки, что было странно, поскольку ценные вещи, вроде этой карточки-ключа, Эдик обычно держал в своем бумажнике, в правом внутреннем кармане. Он нащупал этот правый карман. Карман был пуст. Бумажник исчез. В уме он тут же прокрутил сцену в лифте минуту назад: качнувшийся лифт, прижавшийся плотно к Эдику негр с его пенисом, на шпильках, его руки, скользнувшие по пиджаку Эдика, как бы мгновенно обыскавшие его. Пенис Джеймса Болдуина был отвлекающим маневром. Он его дезориентировал, пока ловкие руки негра вытягивали из его внутреннего кармана бумажник. Белая спина негра в дверях лифта. У вас спина белая. Goodbye, ladies and gentlemen.

В глазах у Эдика стало темно от бешенства. Он ринулся обратно к лифтам и через мгновение был на первом этаже. Он успел вовремя. Негр в белом стоял на своих шпильках у искусственной пальмы перед автоматом с напитками и шоколадом рядом со стойкой регистрации. В руках у него был бумажник. Черный бумажник. Его, Эдика, бумажник. Он собирался расплачиваться за плитки шоколада и банки кока-колы его, Эдика, долларами. Этот бумажник был для Эдика еще и своего рода сувениром; это был подарок Марка Гранкина, когда тот впервые, после многих лет эмиграции, снова появился в Москве. Он привез фломастеры для детей, всякие шарфики для дам, а Эдику подарил бумажник. «Искусственная, между прочим, кожа», – заметила между прочим подруга из офиса, когда Эдик гордо повертел новеньким бумажником, расплачиваясь в московском баре. «Но зато как у них все хитро устроено и заранее продумано!» – и Эдик продемонстрировал три разного размера отделения для денег, квитанций и, возможно, визиток, и пластиковый кармашек для удостоверения личности, щелки для визитных карточек и даже внутренний кошелек с молнией – для мелочи и всякой всячины. Сейчас он смотрел, как этот негритос своими черными пальцами с бесстыдным спокойствием, нагло и не спеша, пересчитывает доллары. Его, Эдика, доллары.

Эдик ринулся к негру с кулаками. Оказавшись перед черным гигантом, он вызывающе задрал подбородок и выбросил вперед руку, чтобы выхватить у него свой бумажник. Это был жест, неожиданно напоминающий пионерский салют.

«Валет! Отдай мой валет! Give me back мой бумажник!» – Эдик знал, как пишутся многие английские слова, но не знал, как они произносятся.

«Wallet?» – угадал негр. Он смотрел на Эдика жалобно и вопрошающе. В его глазах с нежной поволокой вокруг зрачков читалось удивление и одновременно страх. Тысячелетнее наследие рабства. Ошарашенный, он протягивал Эдику бумажник и испуганно оглядывался по сторонам: его поймали с поличным и он явно боялся полиции. Эдик выхватил бумажник у него из рук. Это была морщинистая рука стареющего человека. Только сейчас Эдик понял, что негр этот далеко не так молод, как показалось в лифте. Как будто пытаясь задобрить Эдика, негр протянул ему заодно еще и банку кока-колы, только что выскочившую из автомата. С банкой в одной руке и с бумажником в другой Эдик с выправкой триумфатора гордо зашагал обратно к лифту.

«These fucking Russians!» – услышал он голос негра у себя за спиной: обидчивый голос лузера. Откуда он знает, что я русский? Может быть, он учился в Москве, в Лумумбе какой-нибудь? Но Эдик не обернулся, чтобы сказать все, что он думает о карманных воришках родом из африканских джунглей.

Добравшись до номера, Эдик плюхнулся в кресло перед телевизором. Он бросил на газетный столик свидетельство своей победы, военный трофей – свой черный бумажник. Не такие мы мудаки, чтобы всякому пиндосу-негритосу отдавать кровно заработанные баксы. Он был в страшном возбуждении. Перед тем как исследовать, сколько баксов исчезло из его бумажника, он вскрыл банку с кока-колой, доставшейся ему от негра внизу. Эдик сделал огромный глоток черной жидкости. Странный вкус. Он вгляделся в этикетку. Это была не кока-кола. Это была банка с пепси-колой. Той самой пепси (а не кока-колой), которую он так и не смог попробовать в детстве, когда ее раздавали бесплатно в пятьдесят бог-знает-каком году на Американской выставке в Сокольниках.

Все его детские приятели со двора на Преображенке опробовали этот магический черный напиток из белых бумажных стаканчиков, отстояв в очереди на километр к киоску Pepsi Cola прямо у входа на Американскую выставку. Но Эдика привел на выставку отец, и у отца не было времени на эти глупости. Он тащил семилетнего Эдика за собой из павильона в павильон, час проторчал перед полотнами со страшной мазней, бормоча: сюрреализм? абстракционизм? ужас! извращенцы! – и потом долго бродил между предметами ширпотреба вроде кухонных комбайнов, телевизоров с холодильниками, где лысый русский дядька (Хрущев) кричал американцу (Никсону) прямо в толпе зрителей перед кинокамерами, что мы догоним, а потом и перегоним Америку с нашими спутниками и самоварами без всяких цветных телевизоров. Короче, к последней раздаче пепси-колы они опоздали. А на следующий день рядом с метро „Преображенская“ (где они жили) Эдик увидел первого в своей жизни негра. Именно в жизни, потому что в кино негра он уже видел. Поскольку пепси из бумажного стаканчика ему не досталось, отец сжалился над ним и подарил деньги на газировку и на билет в кино. Это был утренний сеанс с фильмом «Пятнадцатилетний капитан», где злодей-кук подставляет под корабельный компас топор и корабль вместо северо-запада плывет на юго-восток и попадает не на Пятую авеню в Нью-Йорке, а к работорговцам в Анголе. Но чернокожий гигант по имени Геркулес – любимый негр всех советских детей – спасает подростка с его друзьями-пассажирами из плена в джунглях, и все они попадают обратно к себе на борт корабля, поворачивают паруса на северо-запад и возвращаются благополучно в Америку.

Выйдя из кинотеатра, малыш Эдик отправился на угол с двадцатью копейками в кармане, чтобы отведать малиновой газировки. Но к газировщице и ее волшебной тачке-агрегату для шипучки было не подступиться. Эдик пролез сквозь кольцо глазеющих граждан и увидел рядом с газировщицей чернокожего человека. Он был черный весь, с ног до головы черный. В белом летнем костюме. Он пытался что-то объяснить газировщице на своем негритянском наречии. Газировщица пялилась на этого инопланетянина, не понимая, естественно, ни слова. Чтобы как-то успокоить черномазого гостя Страны Советов, она налила ему стакан газировки с малиновым сиропом. Негр стал рыться в карманах, но газировщица замахала руками: мол, бесплатно, бесплатно! От советского народа! Интернационал! Эдик любил шипучку с малиновым сиропом больше всего на свете. Он завидовал, что негр получил газировку с малиновым сиропом бесплатно. Но негра газировка не удовлетворила. Он оглядывал толпу: люди стояли плотным кольцом, молча изучая эту обезьяну, явно сбежавшую из зоопарка Американской выставки. Негр махнул от безнадежности рукой и двинулся осторожно, как партизан, прочь из окружения. И налетел на Эдика. Нагнулся к нему. Эдик, в панике задирая подбородок, разглядывал лицо из черного мрамора с нежной поволокой в глазах вокруг зрачков. Резные губы раскрылись, сначала беззвучно – как будто это была статуя, а не человек, а потом произнесли фразу на ломаном русском:

«Малчик, малчик, где я? Я потерял путь».

Эдик помнил, как он таращился на негра, так похожего на Геркулеса из кинофильма. Это был киногерой, сошедший с экрана в его, Эдика, советское детство. Он не знал, как этот негр отыщет путь обратно. Эдику хотелось, чтобы этот негр взял его на руки, унес с собой – не на Американскую выставку, а прямо в Соединенные Штаты Америки.

Сейчас, сидя в нью-йоркском отеле, он продолжал сжимать пустую банку пепси-колы, возвратившей его в детство. На запотевшей холодной поверхности банки отпечатались его пальцы, как на экране пограничного контроля в аэропорту Кеннеди. Насчет паспортов Маяковский сегодня оказался бы неправ: ко всем паспортам отношение было плевое. Наоборот: если тебе оказывают излишнее внимание, значит, тебя подозревают. Но отпечатки пальцев аккуратно снимали с каждого иностранца. Эдик не знал, верхом или низом выворачивать пальцы и куда их прижимать. Негр-контролер взял его руку и стал направлять каждый его палец в нужную позицию. Негритянские пальцы были длинные и узкие, как кордебалет Большого театра, но Эдику мерещились каннибалы в джунглях. Метафора насчет Большого театра была не к месту. Там все балерины белые. С другой стороны, в «Лебедином озере» есть и черные лебеди. Эдик содрогнулся от прикосновения негра, палец его дернулся, и всю процедуру по снятию отпечатков пальцев пришлось повторить.

Сейчас его снова бросило в жар, как и тогда, перед паспортной стойкой. Он поднялся и открыл стенной шкаф, чтобы проверить, на месте ли его паспорт. Может быть, негр в лифте прихватил заодно и краснокожую паспортину? Паспорт во внутреннем кармане куртки был на месте. Вместе с бумажником. Черным бумажником. С этим бумажником в руках Эдик вернулся в кресло и положил этот предмет на журнальный столик. От выпитого сегодня в гостях у него плыло и даже двоилось в глазах. Двоилось буквально. Потому что он увидел перед собой на журнальном столике два одинаковых бумажника. Рядом с отвоеванным у чернокожего вора бумажником лежал еще один, совершенно такой же – его двойник – из кармана куртки. Но у Эдика не должно было быть двух бумажников, как и не было двойного гражданства. Эдик потянулся к бумажнику из куртки и стал вертеть его в руках, пока не убедился, что этот второй бумажник ему не мерещится. Он заглянул внутрь разных отделений. И убедился в том, что это был его, Эдика, бумажник. Собираясь в гости к Гранкину и надев вместо куртки твидовый пиджак, он, очевидно, забыл переложить во внутренний карман пиджака свой бумажник с паспортом. Бумажника в пиджаке не было вовсе не потому, что негр ловко вытащил его у Эдика в лифте, а потому, что бумажник был у Эдика все это время в куртке, оставшейся в номере. Бумажник, который Эдик отнял у негра, был вовсе не его, Эдика, бумажник. Этот бумажник ему не принадлежал. Он принадлежал негру. Эдик ограбил человека.

Он схватил украденный бумажник и бросился к лифтам. Внизу, в холле отеля, никого не было. Эдик выскочил на улицу. Глупо было ожидать, что негр будет дожидаться его, Эдика, раскаяния где-нибудь поблизости, на углу. На другой стороне улицы он заметил человека в белом, догнал его на следующем перекрестке, схватил его за рукав, тот обернулся, и в свете уличной рекламы Эдик увидел, что человек вовсе не негр и костюм его далеко не белый, а просто отсвечивал в неоновом свете рекламы под моросящим дождем. Эдик напрасно искал на мокром асфальте отсветы белых лакированных туфель на шпильках. Он двинулся еще за одним темным призраком, еще раз понял, что ошибся, пересек (с юга на север) несколько стритов, потом свернул (с востока на запад) на другую авеню, вернулся на несколько стритов вниз к югу и понял, что запутался в географии и уже не понимает, в какую сторону ему идти, чтобы найти угол своего отеля.

Малчик, малчик, я потерял путь.

Все авеню и стриты казались ему на одно лицо. Но номера у них были разные: в Нью-Йорке потеряться трудно. Это только бумажники бывают одинаковыми. Рядом со входом в его отель в ярком свете уличных фонарей над уличным прилавком с разным барахлом ворожил негр в шерстяной клоунской шапочке. Весь прилавок был завален черными бумажниками. Точно такими же, что и у Эдика в сжатом кулаке.

2014

Беженец

Вена кишмя кишела бывшими советскими гражданами. Этот город вечных шпионов и бывших нацистов, где каждый третий – лишний, в тех семидесятых годах все еще оставался перевалочным пунктом на путях эмигрантов, выехавших из Союза под предлогом воссоединения семей – по фиктивному приглашению фиктивных дядей и бабушек. Одного такого внучатого племянника из Москвы я и прибыл встречать. Как все связанное с московскими отъездами, телеграмма моего приятеля была смесью идиотизма, бесцеремонности и ребячески наивного эгоизма: «Прибываю Вену первая неделя мая встречай Рабинович». Можете себе представить, сколько советских Рабиновичей прибывало в Вену в те годы, и первая неделя мая 1979 года в этом смысле ничем особенным не отличалась. Но мой Рабинович считал себя, естественно, исключением из правила; кроме того, он явно полагал, что Вена от Лондона находится на расстоянии нескольких трамвайных остановок; он, следовательно, был твердо убежден в том, что в Лондоне есть трамваи: если они есть в Москве, как им не быть в Лондоне? Венские трамваи меня действительно поразили – их вид, перезвон, сами рельсы уводили обратно в Москву.

Прибывающие из Москвы семидесятых годов Рабиновичи были, грубо говоря, двух типов. Те, кто направлялся в Израиль, сразу уезжали в особняк с красным крестом на крыше, маскирующим звезду Давида на груди, и оттуда – в Тель-Авив. Те, кто направлялся в Америку или пытался зацепиться в Европе, получали статус политических беженцев. Разного рода благотворительные организации (в зависимости от страны назначения) брали их под свое крыло: выдавали им мизерное пособие и селили их в пансионах и дешевых отелях на время оформления иммиграционных бумаг. Поскольку я не знал ни ожидаемой даты прибытия, ни идеологических намерений моего Рабиновича относительно географии, мне ничего не оставалось, как разыскивать его по нескольким направлениям сразу. Гиблое в общем-то дело. Но выхода у меня не было.

Я чувствовал себя обязанным. В последние месяцы перед отъездом мы довольно близко сошлись с Марком. Впрочем, слова «близко» и «сошлись» надо понимать в узкомосковском, советском смысле. Марк Рабинович был одним из «провожальщиков» – активистов той отъездной эпохи; ни одни проводы тех лет не обошлись без него. Он брал на себя все хлопоты по оформлению бумаг, разного рода разрешений на вывоз книг или картин, занимался отправкой багажа, улаживанием квартирных дел. Из-за отсутствия платных агентств и наемной прислуги бытовые проблемы у нас разрешаются с помощью друзей; бытовые хлопоты поэтому воспринимаются как интенсивное дружеское общение, а разрешение бытовых неурядиц и передряг – как апогей дружеского интима. Так или иначе, Марк Рабинович, в свое время активно проучаствовав в беготне вокруг моего отъезда из Москвы, считал меня теперь чуть ли не единственным близким ему человеком «за кордоном». Наступала моя очередь поучаствовать в его судьбе: если не дружбой, то хотя бы ответной беготней вокруг его приезда в Вену.

Поскольку у меня двойное – израильское и английское – подданство, связи тут же обнаружились во всех иммиграционных агентствах, эмигрантских организациях и дипломатических службах; в результате дня не проходило без звонка мне в пансион с извещением о прибытии в Вену очередного Марка Рабиновича. Тот факт, что он не из Москвы, не того возраста, не рыжий и вообще не тот Рабинович, выяснялся в последний момент. Я послушно плелся в очередной центр, пансион, отель, благотворительную организацию, чтобы столкнуться с еще одним вывихом эмигрантской судьбы – с истериками и паникой, неоправданными надеждами и скандальным вымогательством надежду не оправдавших.

Я видел двух пенсионеров, бывших заслуженных большевиков, с выпадающими искусственными челюстями; плюясь друг в друга зубами и мокротой, они осипшими голосами спорили: можно или нельзя в штате Техас организовать подписку на журнал «Работница» с доставкой на дом?

Я видел евреев, круглые сутки зашивающих под подкладку пиджаков все свое личное имущество, включая алюминиевые кастрюли: они готовились к нелегальной переброске в Западную Германию – под вагонами поезда и в багажниках автомашин; евреям там давали, по слухам, почетное гражданство и денежную компенсацию за ужасы нацизма.

Я видел людей, твердо уверенных в том, что задача израильских иммиграционных агентств – выкрасть их из отеля и затем под присмотром немецких овчарок и под дулами автоматов «узи» отправить на принудительные работы в социалистические кибуцы пустыни Негев.

Я видел людей, набивающих чемодан за чемоданом пластиковыми продуктовыми пакетами – это был самый доступный в Вене символ процветания для тех, кто руководствовался советскими критериями. Заодно припрятывались и пластиковые помойные мешки для мусора, выдававшиеся постояльцам администрацией отеля. Эти блестящие мешки складывались в копилку будущего благосостояния, а помойку выбрасывали тайно по ночам в коридор и на улицу через окошко. В коридорах несло помоями эмигрантского настоящего.

В большинстве отелей уже не работала канализация. Канализация была забита прежде всего газетами: ими пользовались, по советской давнишней привычке, вместо туалетной бумаги, а туалетную бумагу опять же припрятывали, а потом продавали на эмигрантских толкучках, импровизированных блошиных рынках. Но самым ужасным были куриные перья в унитазе. Бывшие советские люди, попав в Вену, как кур в ощип, быстро разнюхали, что самый дешевый мясной продукт на Западе – курица, которая, как известно, не человек, точно так же, как женщина – не птица. Согласно того же рода российским соображениям, курица, выпотрошенная и упакованная в блестящую пластиковую обертку с наклейкой супермаркета, должна быть заведомо дороже той, что продают с рук, с базарного лотка, в «диком», натуральном виде. Эмигранты покупали на рынке живую птицу и, зарезав, потрошили ее прямо в номере. Ощипанную птицу кидали в электрокипятильник фирмы «Радуга», а перья спускались в сортир. То есть перья никак не спускались: трубы уже были забиты перьями предыдущей курицы.

Эти гостиницы для советских эмигрантов узнавались на расстоянии – по вони и еще по постоянному шебуршению и толкучке разного рода людишек у входа. Тут обязательно торчал весь день, как перед входом в публичный дом, архетипический верзила в футболке с малахольным выражением лица, чья деловитость и озабоченность проявлялась лишь в беспрестанной работе челюстей: они усердно пережевывали жвачную резинку – обретенный наконец в неограниченных количествах дефицитный продукт; кроме того, тут всегда судачили бабки в знакомых платочках, усевшиеся вместо лавки прямо на ступеньки или на ящики из-под пива. На фоне майской шикарной, похожей на кремовый торт Вены, утопавшей по весне в вальсах Штрауса и молодом вине, эти шевелящиеся скученным бытом, как черви в банке, эмигрантские общежития гляделись как лепрозории, как чумные карантины.

После разоблачения очередного подставного Рабиновича я убегал от этой эмигрантской заразы в Гринцинг – пригород Вены в часе трамвайной езды от центра. Буколика мощеных улочек, где в каждом доме с пряничной крышей – винный погребок, со столами во дворе и домашними хозяйками в кокошниках и чуть ли не кринолинах, с кружевными нижними юбками при фартуках, разносящими кружки с молодым вином, – все это как будто презрительно сторонилось, как неопрятного доходяги, вышеописанной толкучки венских кварталов, по-городскому неразборчивых в своей готовности приютить чужаков вроде моих сородичей по эмиграции, с их чемоданной сутолокой и потной хваткой, цепкостью и напором. Это инстинктивное чувство снисходительности и презрения, гримаса непроницаемости, когда в глаза не видишь бедного родственника или никчемного и опустившегося старого приятеля на светском рауте, эта привычка дурно воспитанных аристократов дернуть плечом и пройти мимо, не повернув головы, со страшной легкостью прививалась и мне в эти венские дни. Как-никак, я считал себя аристократом эмиграции, в то время как они – советские новоприбывшие – были ее плебсом, люмпен-пролетариатом.

Избежать столкновения с ними было, впрочем, нетрудно: они были заметны за версту, они были как прыщ на напудренном подбородке Вены. Нечто необъяснимо советское тут же угадывалось в грустно склоненной по-бычьи шее, в бессмысленной целеустремленности (в поисках дефицита?) походки, в приниженной сгорбленности и опущенном лице со взглядом исподлобья. Или же, наоборот, в болванистости выпученных от радости глаз и раскрытого рта, в гнусавом и надрывном голосе, все непрерывно и без разбора комментирующем, как акын перед чайной; в преувеличенной жестикуляции, как будто эти истосковавшиеся по вещам руки хотят все перетрогать и перещупать в новом для них мире сбывшегося сна. Именно к этой второй категории и относился тип, усевшийся напротив меня через скверик, у остановки, где я, в один из своих загулов в Гринцинге, дожидался обратного трамвая в Вену.

Слегка навеселе, я пропустил один трамвай, следующий ожидался через полчаса; мне ничего не оставалось, как усесться на лавочку и наблюдать, прикрывшись для виду газетой, классическую пантомиму ужимок эмиграции.

Он был не один: яростно жестикулируя и талмудически раскачиваясь, он втолковывал свое авторитетное мнение – несомненно, по актуальным вопросам мировой политики и судеб земной цивилизации – дородной американке в летней панамке и строгом платье в горошек; она была явно одной из тех дам-благотворительниц, добровольцев из американских агентств, что опекают прибывших в Вену советских евреев, как будто это психически больные родственники. Впечатление мой соотечественник производил действительно не слишком нормальное. Типу этому было лет под пятьдесят – устрашающей породы спорщиков из провинциальных интеллигентов – то ли инженер, то ли школьный преподаватель истории, разочаровавшийся в марксизме-ленинизме. Все в нем выдавало полуобразованного демагога с российских окраин: коренастый и раздутый, как уродливая картофелина, не в высоту, а в ширину и вбок, он был затянут, как в кожуру, в застиранную ковбойку; его кожа, как будто запыленная загаром, оттенялась сединой дорожной небритости; сломанная, видно, оправа его очков была перетянута около дужки клейким пластырем, и он деликатно придерживал очки двумя пальцами – в неожиданно пародийном профессорском жесте.

Машинально скользя взглядом по газетной странице, я вздрагивал, как будто пойманный с поличным, от раскатистого и твердого российского «р» в немыслимом, изуродованном, переломанном по всем суставам английском моего бывшего соотечественника. Видимо, лишь я во всей округе мог догадаться о смысле его сентенций, которые он натужным голосом выкрикивал в ухо американке. Как и следовало ожидать, этот смысл сводился к осуждению австрийского населения за отсутствие душевной теплоты и недостаточное сопротивление советскому проникновению на Ближний Восток. Каждый советский человек точно знал, на кого надо сбросить атомную бомбу, чтобы спасти все светлое и гуманное на земле. Терпимость и политес заключались в том, что на одних бомбу надо было сбросить прямо сейчас, а на других несколько позже; разногласия возникали только по вопросу о сроках.

Американку подобные стратегические тонкости явно интересовали лишь постольку, поскольку мой бывший соотечественник находился под ее опекой и административным надзором. Она кивала охотно в знак согласия, но взгляд ее лениво блуждал по площади: так выглядят нянечки, приставленные к пациентам частных психиатрических клиник. Когда ее настырный собеседник слишком яростно начинал размахивать руками, до меня доносились ее вежливые, ни к чему не обязывающие возражения. Так беседуют с невменяемым. Разговор их так или иначе сворачивался. Американка поднялась и, энергично пожав руку моему правдолюбцу, зашагала, с завидной жовиальностью толстушек, в сторону винных погребков, откуда уже доносилось разудалое пение под грохот кружек, как будто имитирующих классический звуковой фон из советских фильмов о разгуле нацизма. Через плечо у американки свисала фотокамера, и я подумал, что, может быть, она вовсе и не опекает моего бывшего соотечественника, а столкнулась с ним случайно, разговорившись невзначай. Так или иначе, без опекунов или противников в споре этот тип существовать явно не мог: стоило американке удалиться, как его глаза стали прочесывать площадь в поисках новой идеологической жертвы. Я тут же еще глубже зарылся в свою английскую газету.

Но было поздно: он неумолимо продвигался в мою сторону и через мгновение уже усаживался на другом конце моей лавочки. Оглядевшись, он стал рывками пересаживаться, сокращая расстояние между нами, как подвыпивший гуляка, клеящий девицу на бульваре. Искоса я наблюдал за этой пантомимой загадочных кивков, невнятных хмыканий, зазывных улыбок, подмигиваний и подергиваний, пока наконец до меня не дошло, что своеобразная азбука немых изображала просьбу закурить. У него просто-напросто не было спичек. Я, почти не поворачиваясь, достал зажигалку и поднес огонек к его вывернутой в мою сторону физиономии с сигаретой в зубах. В последний момент порыв ветра рванул вбок огонек зажигалки, мой непрошеный сосед дернулся, сигарета вылетела у него изо рта, он вцепился в нее на лету всей пятерней, и от сигареты на глазах осталась рваная папиросная бумага и кучка табаку. Он тут же стал хлопать себя по карманам в поисках пачки, достал изжеванную бумажную обертку – из самых дешевых местных сортов – и убедился, что пачка совершенно пуста. Очки его с заклеенной скотчем дужкой съехали набок, вид у него был прежалкий, я не выдержал и достал свою пачку «Бенсон энд Хеджес». Он вытянул сигарету деликатно двумя пальцами, обнюхал ее, изучил английское торговое клеймо и сказал с уважением, полувопросительно: «Ынглишь? – И, уже не сомневаясь, тыкнув пальцем в газету «Таймс» у меня на коленях: – Ынглишь!»

Эта тонкая и прозрачная газетная страница, испещренная иностранными иероглифами, этот самый «ынглишь» стали для меня в это мгновение верным политическим убежищем, пуленепробиваемым стеклом, за которым я мог пересидеть в полной душевной безопасности эмигрантскую атаку и в то же время не упустить ни одного момента метаболизма этого марсианского пришельца. Признаться этому монстру в родстве значило проигнорировать собственный многолетний опыт освобождения от рабства советского прошлого и вновь приобщиться к ажиотажу эмигрантской толкучки в выборе новой родины. Каждый Рабинович этого заезда высказывал совершенно непререкаемое мнение насчет того, куда надо ехать. Но каждый тем не менее с энтузиазмом ждал опровержения своего окончательного решения, потому что втайне от себя подозревал, что кто-то другой знает нечто такое, что неизвестно ему: что-то кому-то давали получше здешнего где-то там, где нас нет. Полный аристократического презрения к подобным плебейским дилеммам, я не моргнув глазом кивнул и подтвердил, что я да, мол, «ынглишь». Признайся я в своем российском происхождении, разговор тут же скатился бы к выяснению того, где и как можно устроиться. Я же не был заинтересован в увеличении российского этнического меньшинства на Британских островах.

Мой Рабинович энергично затянулся английской сигаретой, снова поправил сломанную дужку очков по-лекторски, двумя пальцами, потер подбородок и, придвинувшись ко мне вплотную, доверительно сообщил на своем чудовищном английском, что Англией он крайне недоволен. Я осторожно поинтересовался, чем же это ему Англия не угодила. Англия, как выяснилось, не помогает Израилю. Я пробормотал что-то насчет декларации Бальфура и что даже мусульманские народы обвиняют Англию в том, что Израиль – ее, Англии, креатура. На это неумолимый Рабинович возразил, что английские педерасты – известные любители мусульманских народов, которых давно пора кастрировать; англичане накладывают эмбарго на продажу оружия израильтянам вместо того, чтобы засунуть хорошенькую бомбу в зад палестинским террористам. Эти палестинцы, которым давно следует пооторвать яйца, обосновались в Ливане и не дают жить местному христианскому населению, а весь мир, кроме Израиля, смотрит на это сквозь пальцы.

Тут мое любопытство к бреду бывших соотечественников стало уступать место застарелой неприязни: вновь российский человек знает, кому следует поотрывать яйца и кого кастрировать; вновь мы окружены врагами, и опять кто-то виноват в неприглядности и убогости нашего бытия и мышления; вновь готовится заговор против христианской цивилизации, и, чтобы ее спасти, надо сбросить еще на кого-то еще одну бомбу. Не говоря ни слова, я сунул под нос этому искателю справедливости разворот в «Таймс» – с фотографией последней израильской бомбежки палестинского лагеря под Бейрутом: трупы стариков, женщин и, естественно, детей, да и террорист с оторванными яйцами в госпитале тоже не вызывал особого ликования. Мой компатриот смотрел на эту фотографию как в афишу коза. Об этом налете чуть ли не целую неделю долдонили все газеты, радио и телевидение, но советский Рабинович об этом впервые слышал.

«Я ведь по-английски и по-австрийски плохо понимаешь», – признался он, коверкая грамматику; впервые за весь разговор на его лице появилось выражение беспомощности.

«Могли бы заглянуть в русскую газету, – сказал я. – Вам в отеле выдают бесплатно эмигрантскую прессу». – «В каком отеле?» – затряс он головой. Он не читает по-русски. Он русский презирает. На нем говорит Советский Союз, а Советский Союз поддерживает его кровных врагов – палестинских террористов.

«На каком же, интересно, языке вы вообще читаете, если не по-русски? – взбесился я на этого заново рожденного сиониста. – Вас в школе какому языку обучали? Еврейскому, что ли? Или, может, арабскому?» – «Ну да, арабский», – кивнул он. И повторил: французский и, конечно, еще и арабский. Он же двуязычный, как всякий христианин-ливанец из Бейрута. И он развел руками, как будто извиняясь за знание арабского.

…Ковбойка оказалась ливанского производства. Как и засаленные брюки с волдырями на коленях, и сломанная оправа очков, и башмаки на микропорке не по сезону; как и раскатистое твердое «р» в произношении. Его дом был взорван палестинцами, захватившими его квартал; они же расстреляли всю его семью. У него еле хватило на билет в Европу. Какими путями и зачем он попал в Австрию, трудно было понять: маршруты всех на свете эмигрантов объясняются не столько практической географией, сколько счетами с прошлым и надеждами на будущее, а они у каждого эмигранта слишком запутанны, чтобы разобраться в них случайному попутчику. Я узнал лишь, что работал он тут судомойщиком и на скверик выходил в свободные часы, чтобы поговорить с туристами: через них он узнавал, что происходит в мире, – на газеты у него не было денег, да он и не знал, где они, французские и арабские газеты, продаются. Никуда из этого пригорода он не выезжал, а мечтал лишь об освобожденном Ливане, и еще иногда его посещали смутные мысли об эмиграции в Америку. Я был первым, с кем ему серьезно удалось разговориться о ливанских событиях. Мне ничего не оставалось, как снова взяться за газету «Таймс» и начать зачитывать подряд все заметки на ливанскую тему, разъясняя ему незнакомые слова и комментируя факты. С получасовым перерывом подошел еще один трамвай. Я не поднялся; уже охрипшим голосом я продолжал зачитывать английскую газету от корки до корки этому чудаку-ливанцу – пока совсем не стемнело.

P. S. Мой московский Рабинович так в Вене и не появился; отчаявшись ждать, я вернулся в Лондон, где нашел от него телеграмму с сообщением о том, что эмигрировать он передумал и от выездной визы отказался.

1988

Осторожно: двери закрываются

Я был уверен, что эти два типа следуют за мной. Я старался не упускать их из виду в уличной толпе по дороге к метро. Их бандитская внешность пугала и одновременно завораживала меня своей экзотичностью: странная российская помесь дембеля из афганцев с панком из породы английских футбольных болельщиков. Такие зонтиков с собой, естественно, не носят, и, поскольку с холодного мартовского неба на прохожих моросила какая-то депрессивная весенняя дрянь, шикарный плащ, вроде моего, им бы явно не помешал. Я купил его год назад в дорогом и дождливом Дублине. Плащ этот защищал в принципе от любой непогоды – если он, конечно, на твоих плечах, а не на чьих-то еще. Казалось, эти два бугая сладострастно раздевали меня своими бегающими глазками тайком при всем честном народе. Похотливый прохвост и уличный громила крайне сходны в своих вкрадчивых замашках.

Возможно, я, как всякий иностранец в Москве, слишком легко был подвержен припадкам параноидального страха на улицах, кишащих, по слухам, в эти дни криминальным элементом всех видов и цвета кожи. Как бы то ни было, но эти двое не отставали от меня ни на шаг чуть ли не два квартала, а потом нырнули вместе со мной в метро. Собственно, в этом не было ничего удивительного: никакой другой станции поблизости не было. «Проспект Мира». Но почему, спрашивается, они выбрали именно метро? Могли же они сесть в автобус или, скажем, на трамвай; но нет, они выбрали тот же вид транспорта, что и я. Это было подозрительно. Я, естественно, старался отогнать эти мысли: мол, с инфантильностью эгоцентриков мы, как в детстве, воображаем, будто все люди вокруг направляются туда же, куда и ты.

Навязчивая мысль о том, что мне предстоит разделить свой маршрут с этими двумя мордами, внушала не столько страх, сколько физиологическое отвращение. Дело в том, что маршрут этот был для меня, по сути дела, эротическим: я ехал на свидание с любовницей. Не удивительно поэтому ощущение невероятного облегчения, когда мне удалось наконец избавиться от своего «хвоста» (как говорят в детективных историях) на пересадке с «Таганской» на «Марксистскую». Любопытно было бы, между прочим, разгадать мистическую логику в процессе переименования станций метро московскими властями. Почему вообще одни станции переименовываются, а другие – нет? Зловещая «Площадь Дзержинского» превратилась, например, в столь же жутковатую «Лубянку», в то время как «Таганская» (тоже, между прочим, с тюремными ассоциациями) или не менее закосневшая в своем догматизме «Марксистская» почему-то оставлены в неприкосновенности строителями светлого капиталистического будущего. Я был, впрочем, рад, что власти не изменили название станции метро, где у меня было назначено свидание: «Шоссе Энтузиастов» – по постельному энтузиазму эта любовная связь превосходила весь мой предыдущий советский опыт.

Мой интеллект был, очевидно, несколько замутнен этим энтузиазмом в предвкушении встречи: иначе я бы не вскочил так бездумно в поезд, как будто поджидавший именно меня у выхода на платформу из перехода к станции «Марксистская». Всем нам знакомо то неуловимое мгновение, когда поезд вот-вот тронется и уже слышно шипение сжатого воздуха в тормозных колодках, но двери еще открыты, еще остается возможность впрыгнуть в вагон. Тут-то я и увидел снова этих двух гавриков, сопровождавших меня всю дорогу до метро. Я-то думал, они отстали от меня в переходе. Я ошибался. Они стояли внутри вагона, прямо у дверей, как будто давно меня поджидали. Они усмехнулись, оглядывая меня, застывшего на платформе в параличе нерешительности. Оба, каждый со своей стороны, застопорили тут же ногами двойные двери вагона, не давая им захлопнуться.

«Прыгай! – крикнули они мне весело, придерживая двери. – Эй, ты, прыгай, чего боишься?»

«Не делай этого. Не надо. Не прыгай», – давал мне мудрые инструкции внутренний голос разума. «Не бойся, прыгай: ты должен верить людям», – подзуживал из другого угла моего затравленного мозга голос гуманности. Я продолжал пялиться на разгоряченные лица двух парней, зазывно махавших руками: «Чего стоишь, дурак, прыгай!»

Вся моя жизнь в одно мгновение развернулась перед моим внутренним взором в виде последовательности нелепых и безответственных прыжков: эмиграция из России в Израиль, шатание по Парижу, решительный переезд из Франции в Англию по приглашению Би-би-си, перемена адресов с той же бездумной и одновременно жуликоватой поспешностью, с какой менялись любовницы. Да и мой визит в Россию после стольких лет разлуки был, как я подозреваю, не самым мудрым решением: мы – Россия и я – уже не узнавали друг друга. И вот меня приглашали прыгнуть в еще одну неизвестность: прямо в лапы двух типов явно уголовного вида; они небось и не надеялись заманить меня в ловушку столь элементарно.

Еще пионером я жил в вечном страхе, что не оправдаю надежд своих товарищей. Я не люблю разочаровывать старших. Я склонен слабовольно потакать желаниям публики. «Не прыгай!» – вопил холодный интеллект. Как и следовало ожидать, я прыгнул.

Я приземлился вполне удачно. Внутри вагона. Двери поезда захлопнулись у меня за спиной с тюремным лязгом. Если бы я замешкался еще на мгновение – оказался бы под колесами. Я оглядел вагон с победной улыбкой, слегка задыхаясь от возбуждения. Два парня, спровоцировавшие меня на это нарушение правил поведения в общественном транспорте, те самые, кого я подозревал в самых подлых намерениях, как ни в чем не бывало дружески похлопали меня по плечу и уселись на свои места. Я, оглядев полупустой вагон, собирался последовать их примеру. Шагнул вперед к свободному сиденью напротив, через проход, и тут же услышал жуткий звук – треск рвущейся материи. Меня как будто отбросило назад невидимой рукой. Я сделал еще одну попытку, осторожно шагнув вперед, и не сдвинулся ни на йоту.

Мое тело было внутри вагона, в этом не было никаких сомнений. Этого, однако, нельзя было сказать о маем плаще: фалды его были зажаты в вагонных дверях.

Как бы убеждаясь в безнадежности ситуации, я, ради чистой формальности, можно сказать, сделал еще одну слабую попытку отделиться от дверей. Никакого результата, кроме еще более странного, неприличного, я бы сказал, звука, я этим своим движением не добился. В следующее мгновение всем пассажирам в вагоне стало очевидно, что со мной произошло. Раздалось первое робкое хихиканье, вначале украдкой, прикрывая ладошкой рот, потом все сильнее и сильнее, и вот вагон уже качало от истерического хохота. Я стоял, пожимая плечами, как нашкодивший ученик. Ничего страшного, успокаивал я себя, кривя лицо в бодрой усмешке: поезд уже выбрался из туннеля, уже шипел тормозами у платформы – через мгновение я буду свободен.

Я уже готовился, как только откроются двери, тут же шагнуть в сторону, уступая проход выходящим и входящим в вагон пассажирам. И тут раздался левитановский бас из вагонного репродуктора: «Станция „Площадь Ильича“. Выход с левой стороны». Свобода зияла по ту сторону прохода. Всего четыре шага. Я не способен был сдвинуться ни на шаг: мой хвост был защемлен дверьми на правой стороне по ходу поезда. Пассажиры и с левой, и с правой стороны с любопытством анализировали выражение моего лица. Их собственные лица наливались краской от новых, едва сдерживаемых судорог хохота. Входящие тут же понимали, в чем дело, и дружно присоединялись к толпе гогочущих попутчиков. В бешенстве от этого унизительного хохота, как будто полуослепший, я вглядывался, облизывая пересохшие губы, в открытые двери на той стороне вагона, как импотент на раздвинутые ноги старой любовницы.

«Осторожно: двери закрываются. Следующая станция „Авиамоторная“», снова прожурчал магнитофонный голос в репродукторе. Слог «авиа» в названии станции напомнил мне о расстоянии, отделявшем меня в тот момент от Лондона. Перед глазами всплыл, по ассоциации, барахливший замок входной двери моего лондонского жилья: там выпал шуруп, дверь могла захлопнуться так, что в один прекрасный день окажешься запертым в собственном доме. Я тем временем оказался запертым в тюрьме московского метро. Я снова дернулся в безнадежной попытке вырваться из железных оков. Со стороны, наверное, это было похоже на пируэт балетного танцора, устремившегося с распростертыми объятиями в символическое светлое будущее. Звук лопающихся по шву ниток у меня за спиной настолько превзошел по неприличию все предыдущие акустические эффекты, что я покраснел. Весь вагон снова забился в конвульсиях смеха. Выражение искренней радости появилось на большинстве лиц в вагоне: я, можно сказать, осчастливил на час их постылое существование. Один из виновников этой невольной минуты всеобщего счастья неожиданно повернулся ко мне:

«Проблемочка, а? Что тебе, парень, дороже: плащ или свобода?» В устах громилы это звучало как «кошелек или жизнь». Но имелось в виду: шкурнические интересы или человеческое достоинство? Под «собственной шкурой» надо было понимать «плащ». Все тут философы. Он глянул на меня исподтишка, и я заметил, как в глазах его блеснула мстительная радость. К экзистенциальной унизительности ситуации добавился элемент паники: если я шкурнически не решусь вырваться на свободу ценой целостности плаща, я рискую потерять любовницу. Дело в том, что мы договорились встретиться с ней перед выходом из метро: она боялась, что я затеряюсь в крупноблочных джунглях ее адреса. Я представлял себе, как она, стоя на холодном ветру с дождем, безуспешно пытается углядеть мое лицо в толпе. Как мне дать ей знать, куда я делся? Куда я, действительно, подевался? Где я? До моей станции оставалось две остановки. Я должен решить: бросить ли на произвол судьбы любовницу или пожертвовать плащом? За темным стеклом вагона мелькание огней туннеля не складывалось ни в какой вразумительный ответ.

На станции «Авиамоторная» репродукторный радиоголос снова предложил высадиться с левой стороны. Я же, прикованный обстоятельствами к дверям с правой стороны, снова стал объектом издевательских насмешек очередной, только что подоспевшей аудитории зрителей. Новые пассажиры, войдя в вагон, сначала недоуменно оглядывались на сидящих, не понимая, чего все хихикают, но, осмотревшись, довольно быстро усваивали тактику: вначале робкий обмен ироническими взглядами, толкание друг друга потихоньку локтем в бок, затем сдержанное хихиканье, постепенно переходящее в необузданное ржание. У меня, видимо, был настолько жалкий вид, что виновники моих злоключений перешли на успокаивающие интонации.

«А ты, парень, не мандражируй: после Лефортова до конечной всего ничего», – сказал один из двух добрых молодцев. А другой заверил меня: «Они на конечной отводят поезд в тупик на запасные пути. Крикни погромче, кто-нибудь да услышит. Откроет двери и выпустит тебя, можешь не сомневаться». Они говорили со мной как участковый врач с больным ребенком. Мне, однако, стало по-настоящему страшно. На губах у меня блуждала болезненная улыбка-гримаса. Эти двое парней, вполне возможно, следили за иностранцами в эпоху перестройки в духе прежних гэбэшных традиций. Даже мой маршрут через тюремное Лефортово показался мне в этих обстоятельствах зловеще символическим. Мне удалось в свое время избежать Лефортова, эмигрировав на Запад. И вот я вновь, двадцать лет спустя, в местах не столь отдаленных, на маршруте между станциями «Марксистская» и «Шоссе Энтузиастов». Названия, может быть, и меняются, но суть российского общества все та же: эгалитарная, авторитарная, авиамоторная. Я болтался, как в кандалах, защемленный дверьми, между пыточными подвалами Лубянки и пересыльными изоляторами Лефортова. Учреждения меняют названия, но стены, как и обычаи, по сути все те же. Я попался в железные лапы машины классического тоталитарного производства.

Меня охватило ощущение фатальной и тотальной беспомощности. В вагоне наступила тишина, как будто устанавливающая между мной и остальными пассажирами железный занавес, заглушающий всякое общение. Моей аудитории явно поднадоел мой шутовской номер. Уже ничего нового я выдать не мог. Я потерял для них всякий шарм экзотики и курьеза. Они поняли, что я так и буду стоять у дверей, как на привязи, всю дорогу, и уже разглядывали меня скучающе, с презрительной индифферентностью. Я попытался представить себе, как окажусь один в темном вагоне, в тупике туннеля, где меня обнаружит парочка рабочих с тяжелыми гаечными ключами и молотками в руках. Они разденут меня догола, обчистят как липку, и, если мне повезет, они меня не пристукнут, а дадут разок по морде и сбросят где-нибудь на рельсах, предоставив мне самому выползать на четвереньках, как сквозь снега, как герой Маресьев, к свету, к жизни. Это будет жизнь, но уже без горячего юркого тела моей любовницы: так и не встретив меня у «Шоссе Энтузиастов», она уйдет домой к мужу, неудовлетворенная, разочарованная, считая себя жертвой моей донжуанской предательской сущности. Видела бы она меня сейчас.

От этих кошмарных мыслей мне стало жарко. У меня намок затылок и пот стал тонкими струйками пробираться за шиворот, накрапывая между лопаток вниз, как будто дождило изнутри. От этого внутреннего потока душевного ужаса никакой непромокаемый плащ не спасет.

Неожиданно меня осенила блестящая идея. Движимый мгновенным озарением, я выскользнул из своего плаща, оставив его висеть, как змея – старую шкурку, в железных челюстях вагонных дверей. Плащ уже был не на мне, но все еще оставался моим. Я держал его в руке. Сам же я мог свободно передвигаться по вагону. Это было гениально просто. Я внутренне поражался, почему эта идея не пришла мне в голову сразу. Я обрел свободу личности, не потеряв при этом личной собственности.

Однако свобода эта была иллюзорной. С одной стороны, мой плащ, лишенный телесного наполнения, гляделся беспомощно и жалко, брошенным на произвол судьбы, на растерзание вульгарной толпе. С другой стороны, я сам, без его прочного покрова, чувствовал себя незащищенным, открытым для нападок, голым перед толпой своих бывших соотечественников. Их неотступный завистливый взгляд продолжал раздевать меня все дальше, снимая с плеч и модный черный костюм из Jigsaw, и розовую рубашку – с запонками – из магазина на Jermin Street, и мои кожаные туфли Church’s. Своим оценивающим взглядом они мысленно как будто испытывали все это на прочность.

«Чего-то я не пойму: иностранец он или нет?» – обратился к своей супруге гражданин напротив. На вид – классические герои брежневской эпохи. Выживают вполне прилично (в собственных глазах) в новом экономическом режиме, если судить по назойливым расцветкам их синтетических нарядов.

«Конечно, иностранец, кто же еще? – передернула плечами его жена и на всякий случай еще раз смерила меня взглядом с ног до головы. – Неужели по одежке не видно: глянь, какой у него плащ».

«Подумаешь, плащ! Наши новые русские одеваются сейчас не хуже иностранцев. Даже подороже, пожалуй. Наши ребята уже сами знают, как в два счета, глазом не моргнув, сколотить тысчонку-полторы баксов».

«Ну да. За наш счет, – буркнула супруга. – Взял бы сам и подучился глазом не моргнув. А то сидишь тут».

«Глазом не моргнув – чего?» – насторожился муж.

«Чего-ничего. Тысчонку-полторы сколотить».

«А чего мы, хуже других, что ли, одеты? Взять, к примеру, мой дождевичок на подкладке из Великобритании. – Он скосил глаз на собственную синтетическую куртку-анорак. – Отрадные для глаза расцветки. Не то что у этого гражданина: все черное, мрачное, как будто в семье кто-то помер». Они обсуждали меня так, как будто я сам давно покойник.

«Да что вы вообще понимаете?! – агрессивно воскликнул молодой человек слева от меня через проход. Он был в черном кожаном пиджаке, в шотландской клетчатой кепке на затылке. – Мужчину судят по обуви. Так меня учила моя аристократическая бабушка. Не видите, что ли? У него же иностранные башмаки!» Он скосил глаза в мою сторону, как бы приглашая остальных пассажиров убедиться в иностранном происхождении моих кожаных туфель. Сам он красовался в кроссовках фирмы «Пума». Модный молодой человек.

«А чего башмаки-то? Что в них особенного? – пожал плечами супруг напротив. – Обыкновенные черные туфли. Да в военном училище у нас все в таких ходили: никакого тебе эксклюзива. Обувь для ног, и все тут».

«Какой же ты у меня тупой, однако, – заерзала снова его супруга рядом. – Судить надо не по виду, а по качеству. По коже надо судить. А то ведь получается с обувью как у нас в общественной жизни: волк в овечьей шкуре», – обронила она крупицу народной мудрости. Трудно было понять, что она имела в виду насчет волка и овцы: если только не пижон в дубленке и крагах на волчьем меху. А может, она намекала на мою двуличность иностранца из бывших советских? С меня сейчас будут сдирать шкуру.

Тем временем еще одна станция (с непроизносимым для иностранца названием в двадцать с лишним слогов) была проглочена туннелем, так и не выдав мне визы к воле и свету.

«Ну хорошо: если он, по-вашему, иностранец, как же это он по-русски так свободно говорит?» – не унимался супруг. Я до этого момента не произнес ни звука: ни по-русски, ни на каком другом языке. Как этот пассажир понял, что я – русскоязычный, было для меня полнейшей загадкой. Не иначе как легендарная российская проницательньсть.

«Ну и что? Ну и говорит. В наше время многие иностранцы свободно владеют нашими русскими языками», – вступил в разговор интеллигент восточного вида.

«Зачем это им?» – искренне удивился синтетический супруг.

«Зачем? Как – зачем?! Затем, что нет на свете языка певучей, прекрасней и богаче нашего русского! – отбрил его сосед в фетровой шляпе с пачкой газет под мышкой. Явно бывший мелкий начальник из представителей технической интеллигенции. – Вы что, забыли, как великий Тургенев высказался о нашем великом и могучем в годы тягостной разлуки с родиной? Чем вы в школе занимались? Онанизмом?!»

«Вы тут не выражайтесь, гражданин, плиз. Тут могут быть кормящие матери с ребенками, – сказал пенсионер в берете. Ни кормящих матерей, ни беременных детей видно не было: строгое нарекание было явно лишь поводом вступить в разговор. – Многим иностранцам совершенно наплевать на наш родной язык, да и на собственную родню они плевать хотели. Они изучают русский язык, уверяю я вас, потому что в России сейчас можно сделать основательный капитал. Не духовное наше богатство их интересует. Все помыслы их направлены на обогащение: как бы заграбастать побольше барышей и драпануть к себе обратно за границу. Они думают лишь о том, как удовлетворить самые низкие потребности своих материальных инстинктов. Вот и все».

«Некоторые иностранцы, уверяю вас, даже на деньги плевать хотели, – сказал молодой человек в кроссовках фирмы «Пума». – У нас в России – бардак, но зато интересно. Вот иностранцы к нам и едут».

«Доездятся они. Недалек тот час, когда наши отечественные мафиози удовлетворят сполна их жажду безответственных авантюр. Пиф-паф. Быстро и безболезненно», – сказал бывший технический интеллигент.

«Горбатого могила исправит», – скептически заметил супруг в синтетике.

Я знал, что это всего лишь еще одна русская пословица, но инстинктивно потянулся рукой к собственному позвоночнику: проверить самого себя на кривобокость – под испытующими взглядами пассажиров. В возникшей зловещей паузе стук колес как будто гипнотизировал своим навязчивым ритмом застывшие в молчании лица, проносящиеся вместе со мной по темному туннелю, навстречу мрачному для меня будущему. Над головой, где-то на земле, бурлила жизнь большого города. Я же, под лязганье колес на стыках рельсов, скользил сквозь подземные туннели – мозговые извилины российского подсознания.

«Короче, – заключил брежневский супруг в синтетике свои логические размышления, – в наше время в России совершенно невозможно отличить по виду иностранца от русского. От этого и все беды в России!»

«Иностранец! Да какой он, ядрена шишка, иностранец?! – взвизгнул голос с другого конца прохода. Тип этот выглядел как бомж, в плаще чуть ли не из брезента, в засаленной кожаной фуражке. Лицо у него подергивалось, как будто его кусали какие-то насекомые. – Ненавижу я их. Ненавижу их всех. Меня от них тошнит. Тошнит. Тошнит», – стал повторять он с эпилептическим повтором, в унисон колесному перестуку.

«Эй, парень, полегче», – неожиданно встал на мою защиту один из сопровождающих меня, как я стал их называть, лиц. Довольно мордастых, как я уже говорил, лиц. Никогда нельзя судить людей по внешности. Именно поэтому я тут же испьтал чувство невыразимой благодарности к своему врагу. Но в душе я не сомневался, что этот жалкий псих в брезенте был прав: какой я, действительно, иностранец? Не иностранец и не русский. Гибрид. Монстр. Мой защитник тем временем вежливо предлагал дергающейся физиономии в брезенте заткнуть свое хайло этим своим брезентом.

«А чего мне затыкаться? Я молчать не собираюсь. – И брезентовый голос стал забираться еще одной шершавой ноткой визгливости выше. – Родились на этой земле, понимаете ли, государство о них заботилось, предоставило им, понимаете ли, бесплатное образование и другие социальные блага. Чем же они отплатили за эту заботу? Предательством. Бросили свою родину в тяжелый для нее час ради легкой наживы и сладкой жизни за рубежом. А теперь они приезжают обратно, чтобы развратить невинные души наших парней и девушек фальшивыми посулами и нечистоплотной моралью. Ни один уважающий себя народ не станет терпимо относиться к подобным провокационным актам».

И действительно: мой визит на родину, после стольких лет разлуки, ничем, кроме как провокацией, не назовешь. Мы возвращаемся в места, где прошла наша юность, лишь для того, чтобы удовлетворить наше болезненное любопытство, праздный эгоизм и мелкое тщеславие. Мы хотим убедиться в том, что сами мы духовно возмужали, стали мудрее, богаче, повысились в общественном статусе по сравнению с теми, кого мы оставили на родине много лет назад. Мы провоцируем их на интимный разговор, добиваемся от них слов о том, насколько мы стали не похожими на самих себя прежних, чтобы самим заново почувствовать, какие революционные перемены произошли в нашей судьбе, каких успехов мы добились в жизни, в то время как они, дураки, оставались все теми же провинциальными неудачниками. Мы купаемся в лучах света, который излучает в нашем присутствии их восхищенный взгляд. Мы эмоционально эксплуатируем их обожание, как сутенер эксплуатирует проституток, совершенно наплевательски, не вникая в их личную судьбу.

«Плюнуть бы в эти подлые морды. Эти враги народа. Душу с них воротит. Плеваться хочется», – снова забубнил монстр в брезентовом плаще. Слышно было его тяжелое сиплое дыхание. «Понаехали тут, жиды проклятые», – выплюнул он наконец заветную декларацию ненависти. В прямом смысле тоже – выплюнул. Это был прицел с дальнего расстояния. Но довольно точный. Плевок пришелся прямо на лацкан моего плаща.

«Да что же вы такое делаете, гражданин?! – ахнула от возмущения супруга, с минуту назад отчитывавшая своего синтетического мужа за безграмотность в вопросах моды. – Вы что, не видите, что ли, куда плюетесь? Это ведь экспортный образец одежды, а не хухры-мухры. А вы тут со своей отечественной вонючей слюной!»

«Да она у меня не вонючей ваших жидов пархатых», – заголосил гражданин в брезенте.

«Да почему это они – наши?» – возмутился в свою очередь супруг. По вагону прошел еле слышный ропот удивления. Многие были явно ошарашены беспрецедентной бесцензурностью этой вспышки застарелой и запрятанной вглубь ненависти. От подобной публичной откровенности давно отвыкли. Несколько лиц нахмурились осуждающе. Слышались отдельные голоса, требующие положить конец подобным оскорбительным выпадкам против национальных меньшинств и разных других чеченцев. Я тоже хотел возмутиться. Но промолчал. Этого или чего-то подобного лишь следовало ожидать. Было бы неверно и даже глупо, впрочем, воспринимать эту брань как проявление антисемитизма. «Жид» на устах у подобных типов мог означать кого угодно: шотландца, француза и, конечно же, еврея тоже – всякого, короче, кому в жизни повезло больше, чем ему. С таким же успехом на моем месте мог бы оказаться и марсианин. В каком-то смысле эти оскорбления были завуалированной формой крика о помощи, воплем о безысходности, тупиковости его собственной судьбы.

«С жидами или без, но с такими, вроде вас под боком, скоро никто в этой стране вообще жить не захочет. Я первый же и уеду», – вдруг сказал парень в кроссовках «Пума». Одинокий нерешительный голос инакомыслящего не может, конечно, изменить характер целой нации, но и нацию, однако, не судят по нескольким подонкам, не так ли? Я был поражен этим непредсказуемым смелым жестом в мою защиту. Тем более сам-то я в душе злоупотреблял доверчивостью именно тех немногих, кто готов был защищать меня с риском для собственной жизни от нападок толпы. Меня, наверное, действительно привлекала в России лишь возможность пощекотать нервы российской разнузданностью нравов в атмосфере фальшивых посулов и нечистоплотной морали. Не то чтобы я сознательно кого-то развращал, предавал, продавал. Наоборот скорее; но без атмосферы некоторой грязнотцы для меня невозможно истинное восстание духа.

В этот момент я вдруг осознал, что в спешке не захватил с собой ни адреса любовницы, ни ее телефона. Мы впопыхах договорились с ней о свидании в гостях накануне, пока муж, компьютерщик, на пару дней уехал в командировку. Сколько часов пройдет, прежде чем я смогу дозвониться ей? Она уедет, меня не дождавшись, решив, что я, отрезвев, ничего, кроме презрения, к ней не испытываю. Как я уже заметил, самое страшное для меня – лишиться обаяния в чужих глазах.

«Обвинять во всем лишь евреев, или, как вы выражаетесь, жидов, является в наше время вопиющим примером политической близорукости, – тоном партийного пропагандиста заявил гражданин в шляпе с пачкой газет под мышкой. – Остерегаться надо более далеких, но не менее зловещих врагов человечества. – И, как бы отвечая на удивленные взгляды пассажиров вокруг, гражданин в шляпе уточнил: – Я имею в виду пришельцев. С иных, знаете, планет. Инопланетян то есть. Марсиан всяких там, знаете ли. Враждебный десант из космоса, короче». И он хмуро оглядел меня с ног до головы.

Я знал, что я не инопланетянин. Но я был при этом существом не менее опасным для планеты Россия: я был пассажиром машины времени. Я жил в иной временной категории – за рубежом – в западной цивилизации: я знал о России со стороны то, чего она, возможно, никогда о себе не знала. Мне не следовало пересекать границу и вмешиваться в жизнь людей здесь, в России, с моим интимным знанием их прошлого, настоящего и будущего. Надо было держать язык за зубами и все остальное на себе – застегнутым. Надо было исчезнуть из этой державы, не оставив ни единого следа своего присутствия; ни единого клочка самого себя нового, своего нового знания, нельзя оставлять прежней родине. С удвоенной решимостью я повернулся к дверям, сжатым столь же крепко, что и мои зубы. Мне надо было любой ценой извлечь из этих дверей свой плащ, угрожавший изменить чуть ли не весь ход событий русской истории. Он должен покинуть вагон вместе со мной, рваный он или более-менее целый. И я потянул его на себя – осторожно, но неумолимо. Снова раздался угрожающий треск материи, как хруст костей в готических фильмах ужасов. И, как будто вурдалаки из ниоткуда, рядом со мной возникли все те же два молодца, мои вечные спутники, мои сопровождающие, как стал я называть их в уме.

«Эй, дядя, может, поможем?» – хором пропели они. А я подозревал их бог знает в чем. Доверять надо людям. Растроганный, я смахнул с глаз слезу благодарности. Стараясь унять дрожь губ, я объявил о собственной решимости во что бы то ни стало сойти на следующей остановке, прихватив с собой плащ в каком бы то ни было виде. Они кивнули понимающе. Встали по разные стороны входа в вагон и, вцепившись в дверную щель заскорузлыми пальцами, потянули двери – каждый на себя. Я же стал осторожно вытягивать из щели плащ. Лебедь, рак и щука наконец-то обрели чувство локтя. (Не уверен, что у лебедя, рака, а тем более у щуки есть локоть, но чувство коллективизма было налицо.)

Когда-нибудь я напишу эссе о том, как конструкция дверей вагона метро в той или иной стране отражает темперамент соответствующей нации. Теперь мне казалось, что в лондонском метро створки сдвигающихся дверей обиты необычайно мягкой резиной; если рука случайно застряла между захлопнувшимися дверьми, ее относительно легко можно вытащить обратно без нанесения серьезных телесных повреждений. Двери же в московском метро чуть ли не обрубают вам руки, как топор палача – уличному вору в Саудовской Аравии. Удивительно, что мой плащ вообще уцелел, а не был разрезан на две половины ножницами дверей.

«Эй, гражданин, – обернулся один из моих сопровождающих к соседу по проходу, – и ты. Ты тоже. И вы. Чего глазеете? Не видите, что ли: человек в беде. Плащ застрял, а ему на следующей сходить. Не будьте мелкими гадами. А ну-ка, поможем зарубежному товарищу. Эй, сюда, давайте сюда!»

Я не верил своим глазам. Сначала один из пассажиров, посмелей, за ним – робко – другой, а там и третий стали передвигаться в мой конец вагона. И вот, одна за другой, все больше и больше рук протягивались к дверям, вцеплялись в них пальцами, тянули на себя, пытаясь в коллективном усилии разъять их мертвую железную хватку. Еще через мгновение я был уже в центре сплоченной группы соратников. Со всех сторон давали советы и протягивали руку, локоть и плечо помощи. Я слышал вокруг себя пыхтение и уханье человеческого коллектива, бьющегося в демократической конфронтации с антигуманными дверьми тоталитарной машины метрополитена. Я был окружен упрямыми, но добрыми лицами, преисполненными волевого усилия и одухотворенными коллективной заботой об одиночке, которого они никогда, заметьте, до этого не встречали, который в общем-то не был даже одним из них, был иностранцем, чужеземцем, пришельцем. И тем не менее: я был уже не чужаком для них; я был среди друзей. Я узнал в толкучке и супругов в синтетических куртках, и шляпу с газетами под мышкой, и кроссовки фирмы «Пума». Возможно, мне померещилось, но перед моим взором промелькнула и физиономия обидчивого гражданина в брезенте: его истерически дергающееся лицо неожиданно обрело выражение проникновенного раскаяния. Я больше не был пассажиром подземки: я вместе с другими был на шоссе энтузиастов по дороге к седьмому небу.

И чудо произошло прямо у нас на глазах. Плащ стал освобождаться из железной хватки вагонных челюстей – сантиметр за сантиметром, дюйм за дюймом. Так разряжают взрывной механизм тикающей бомбы: все знали, что в любую минуту поезд приблизится к моей станции – выйду ли я на свободу в плаще или поеду дальше до конечной остановки, бездарно доживая маршрут своей жизни?

Плащ был целиком в моих руках за долю секунды до окончательной остановки поезда. Под крики «ура» и победное улюлюканье я бросился через проход на левую сторону вагона. Проплыли первые огни платформы. Зашипели тормоза. Двери не открылись. Точнее, открылись, но не те, перед которыми я стоял в нетерпении.

«Станция метро „Шоссе Энтузиастов“, – сказал записанный заранее, как предсказание, магнитофонный голос из репродуктора. – Выход на платформу с правой стороны». Пораженный, я развернулся. На другой стороне вагона вместо дверей, еще мгновение назад державших меня с моим плащом мертвой хваткой, сейчас приглашающе зиял перед глазами выход – как будто раскрытая от удивления пасть монстра. Толпа пассажиров вокруг издала нечто вроде стона. Это был стон поражения и разочарования. Стоило ли всем нам так стараться? Мысль о тщетности человеческих усилий в этом подлунном мире читалась на каждом лице. Сопровождаемый скорбными взглядами, я вышел сквозь лишенную смысла дыру в стене вагона на враждебной, ложной и чуждой мне правой стороне, шатаясь, как боксер, потерпевший поражение на ринге.

Поезд отходил, и, стоя на платформе, я видел, как милые лица моих новообретенных друзей-попутчиков приникли к стеклам. Они размахивали руками на прощание, в спонтанной демонстрации неожиданно обретенного братства. Возможно, наш коллективный рывок к свободе и был направлен не по адресу (мы ломились в открытые двери с другой стороны вагона), но память об этом ощущении единства останется, я не сомневаюсь, в наших сердцах навсегда.

Поезд исчез в туннеле. С меланхолическим вздохом я набросил на плечи свой многострадальный плащ. Я оглядывал вестибюль в поисках выхода. Меня ожидал сюрприз: оказалось, я потерял не всех своих товарищей-попутчиков одним махом. За спиной стояли мои верные спутники, свидетели злоключений, сопровождавшие меня в моих испытаниях на всем маршруте – от первого до последнего шага. Я уже знал, насколько обманчива их бандитская внешность, сколько доброты и отзывчивости скрывается за их толстомордостью и хитроватыми глазками. Я шагнул им навстречу с широкой улыбкой и протянутой рукой: отблагодарить их за щедрость духа и братскую помощь незнакомцу, попавшему в беду. Благодаря им я заново испытал забытое чувство принадлежности к большой семье по имени Россия, скрытой от глаз посторонних, пришельцев, чужаков. Мои новые товарищи улыбались несколько странной, я бы сказал, смущенной улыбкой скромных людей, когда их публично хвалят, как им кажется, слишком громко, много и незаслуженно.

«Насчет этой штуки», – сказал наконец один из них, трогая лацкан моего плаща.

«Вот-вот, как насчет этого самого?» – сказал другой.

«Того самого – чего?» Я искренне не понимал, что они имеют в виду. Их внутренняя стеснительность не давала им, видимо, выразиться напрямую.

«Сам снимешь?» – спросил, помявшись, первый.

«Или нам придется оказать дружественную помощь?» – предположил другой.

Теплая тошнотворная волна страха и обреченности поползла с висков вниз на лицо, покрасневшее как от пощечины, когда до меня дошло наконец, чего они хотят. Два молодца сняли с моих плеч дублинский плащ с галантной вежливостью гардеробщиков. Мимо проплывала толпа, не замечающая или делающая вид, что не замечает происходившего – тут же, у них на глазах.

Через мгновение я стоял на платформе уже без плаща, на перекрестке четырех ветров, беззащитный перед напором всех стихий природы. И все же не следует забывать, что я сумел-таки попасть на место свидания вовремя. Передо мной был выбор: я мог шагнуть сейчас к выходу, чтобы воссоединиться с любовницей; или же избежать адюльтера, сев на следующий поезд в обратном направлении.

Этот поезд как будто поджидал меня на другой стороне платформы. Уже раздавалось предупреждающе грозное шипение тормозов, озвучивающее всякое расставание. Бросив меня на произвол судьбы, два моих добрых молодца прыгнули в ближайший вагон за мгновение до того, как двери захлопнулись с тюремным лязгом. Поезд тронулся. Из вагона с фрейдистским неприличием торчал наружу хвост моего плаща, случайно зажатый дверьми.

1997

Лишний билетик

Все это произошло сорок с лишним лет назад, в эпоху диссидентских семидесятых. В шестидесятых годах мы оба рвались к запрещенному джазу, где свобода в издавании звуков приравнивалась в наших головах к свободе слова; но ко дню киевских гастролей Дюка Эллингтона мой приятель-сионист дошел до другого смысла свободы. «Для негров джаз – это потерянная родина. Для меня иудаизм – это и есть найденный евреями джаз», – говорил он. И хотя на концерт потерянной неграми родины ему прислали билет прямо из Киева, он предпочел участвовать в голодовке во имя найденного евреями джаза в Москве. Я, не споря, ухватился за недоступный обычному москвичу билет. И поблагодарил в душе иудаизм, по крайней мере голодовку в его честь.

Опупевший киевский милиционер на входе с ужасом следил за беспардонным кривляньем продавшихся империализму негров на сцене. Лицо его запотело от отчаяния: с одной стороны, оказия как раз для вызова оперативной бригады и всех в воронок; с другой стороны, у них там разгул расизма, а джаз, как втолковывал цекистский инструктор на летучке, «свободолюбивое изъявление». Полное обалдение изъявляли не только физиономии милицейского кордона: я сам не верил своим глазам и своим ушам. Кто бы мог подумать, что мы в натуре услышим такие звуки и увидим такие жесты средь бела дня в помещении киевского стадиона? На сцене во плоти и наяву передразнивал собственные знаменитые звуки сам Дюк Эллингтон, чья музыка прорывалась сквозь глушилку разных «голосов» столько лет, столько зим. И вот он, негр с отбеленным годами хорошего мыла лицом, с выпрямленными волосами, прохаживается среди своих свингующих закадычных корешей по сцене в десяти метрах от меня. Толстая дама, жена по виду городской головы, руки или ноги, наклонялась по соседству к своему супругу в рубахе с подсолнухами и шептала по-южному: «Я не бачу, чи он негр, чи он не негр? Чи он курчавый брюнет, чи он даже рыжеватенький?» – а ее супруг вздымал подсолнухи вдохом груди и говорил: «Зачем тебе эти переживания? Ты слухай, слухай!» И подрагивал двойным подбородком в такт теме под названием «Караван». Я ногами чувствовал, как под гудящим от музыки полом, внизу в вестибюле в такт мощным «караванным» звукам подрагивает и гигантский бюст вождя. Я не жалел, что притащился из Москвы в Киев киселя хлебать.

«Леди и джентльмены, я вас очень люблю!» – произносил Дюк свою классическую фразу, с которой начинал каждое выступление; но одно дело знать эти слова заочно, и совсем другое – видеть, как шевелятся губы произносящего. Да, он нас любил, только не говорил, за что; как любил Россию, по словам моего осведомленного приятеля, Бернард Шоу, сказав при всем при том: «Русские вышвырнули Бога за дверь, а он вломился к ним через окно в виде НКВД». Великий Дюк любил ледей и джентльменов в зале, как будто не замечая кордона милиционеров и оперативников в штатском, обложивших здание стадиона; проталкиваясь со своим билетом через кольцо охраны, я видел, как двое ментов уводят к машинам под руки подростка, пытавшегося прорваться на концерт; казалось бы, они его не били, но он вопил страшным визгом – ему незаметно выкручивали пальцы. Поэтому каждый попавший внутрь сжимал свой билет в потном кулаке как пропуск в другой мир, как визу к свободе; для меня ирония была в том, что я заполучил свой билет от моего московского приятеля, которому как раз и было отказано в визе к его свободе; а его свобода называлась Иерусалимом, в связи с чем он стал носить черный берет и соблюдать субботу.

Заочно боготворимый как молитва, гимн и классика, великий Дюк в натуре показался мне вначале дешевым паяцем, и вообще, что это такое? гаерничает, узенькие брючки, пшик, кривлянье и гримасы. Но был он фамильярен как хорошо дисциплинированный клоун, чья непременная обязанность быть фамильярным с публикой; вся эта свобода импровизации, весь этот джаз без опостылевшего нотного стана были видимостью – было ясно: возьми тромбон не ту ноту, его тут же вдарят по башке барабанной палочкой и обрежут смычком. И если мой приятель был прав насчет потерянной родины и обретенного джаза, то и религия, и судьба тоже оборачивались хорошо дисциплинированной клоунадой: истина для публики, со стороны, кажется цирковым фокусом с черным цилиндром; только сам клоун знает, что трюк – это закон, дисциплина, ловкость рук и никакого мошенства. Рассуждая постфактум, фокус и клоунада были произведены надо мной; но тогда я считал себя публикой и, глядя на головокружительного Дюка, завидовал самому себе, лицемерно сожалея о голодающем иудаизме; в этом не приспособленном для фокусов помещении, забитом милиционерами и разгоряченными женами партийных работников, с гипсовым бюстом макабрического фантаста, сотрясающимся в вестибюле, великий дирижер демонстрировал чудеса акробатики. Чем больше подвластные ему каторжники-музыканты нагнетали звуками нервы, тем больше главный циркач делал вид, что ничего страшного не происходит, устраивая при этом спектакль из ничего, извлекая звуки, как фокусник извлекает водопад лент из пустого цилиндра. Рассеянно бродил по сцене и, как будто вспомнив старую шутку, доставал из дальнего угла трещотку, заводил ее задумчиво, как детскую заводилку, и она издавала иронический «трык» в мгновенно подоспевшую со стороны паузу; или расхаживал кругами, крутя в руках обыкновенную консервную банку с камешками, и эти камешки шуршали галькой прибоя, мирно и привольно среди орудийного грохота. Пока ударник с контрабасом доводили себя и нас до инфаркта, мечась в клетке из четырех нот, он присаживался на корточки и начинал постукивать по двум барабанам, как человек в ресторане постукивает по столу в ожидании официанта.

Но вот музыка менялась: знаменитый солист-трубач брал в руки золотую трубу, вжимался в нее губами, и вдруг щеки у него раздувались до ушей двумя воздушными шарами, и на этих дирижаблях он начинал свое парение с видом как будто слегка обиженным морщинами на лбу.

Труба торчит, как гигантская папироса, и размашистый звук как приветственный взмах рукой, свысока и издалека: мол, все будет хорошо, если делать вид, что все в порядке, и позволить себе иногда поворчать и даже расплакаться. В середине получасового нагромождения этих проникновенных обращений он вдруг наткнулся на нечто, с чем, казалось бы, никогда не встречался, и непонятно, как он выберется из запутанной переклички с самим собой, переклички, куда загнал себя собственными остроумными репликами, вынужденный сам изобретать не менее остроумные ответы и, раздувая щеки, каждую усмешку в верхнем регистре парировать печальной иронией в регистре нижнем; запнувшись, он остановился и, не поднимая, как бы от стыда, глаз, отнял от губ трубку, вытер пот со лба и, окончательно сдавшись, проурчал в микрофон: «Меня поймут только евреи: египетская работка!» – и, выждав мгновение, завершал эту заранее отрепетированную неудачу финальным ржанием трубы, от которого зал взвился в ответ свистом ветеранов джаза и аплодисментами простаков, не ведающих, что восторг в джазе выражается не хлопаньем в ладоши, а топаньем ног. Но ни ветераны, ни простаки не разобрали, что он, собственно, проурчал и паузе, эти американские «йа-йэ, тыр-пыр»; я же, зная эту реплику, которую он привык говорить в библейских штатах, по пластинкам, предвкушал, как буду лихо пересказывать в Москве эту сногсшибательную для киевской публики и непонятную ей жалобу американского негра. Впоследствии, когда мои киевские фантасмагории закончились, я вспоминал эту реплику в тишине присмиревшего зала как первый невнятный тогда намек на то, чему вскоре предстояло разыграться на всю катушку. А тогда, на концерте, я лишь заметил, что человек в штатском, дежуривший в проходе, наклонился под гром аплодисментов к менту и зашептал ему на ухо, отчего мильтон покраснел и нахмурился. Но инициатива положить конец провокационным изъявлениям поступила, ко всеобщей неожиданности, прямо снизу, от разгоряченных масс: вместе с объявлением перерыва билетерша вышла в проход с пачкой программок на продажу. Это и было роковой ошибкой, и не помог даже рядом стоящий мильтон: за программкой с фотографией началось столпотворение, каждый стремился заполучить ощутимое свидетельство своего присутствия в потустороннем мире неведомой дотоле свободы. Сначала на билетершу с заветными программками ринулась толпа снизу, из зала. Те, кто не мог прорваться, стал забегать через другой проход в фойе и из фойе давили сверху по лестнице, ведущей вниз; подсолнухи лысин мешались с подсолнухами на бюстах. С отчаянием я наблюдал, как рушатся с рядами кресел последние надежды дослушать великую музыку; эти люди воспринимали свободу буквально: они считали, что участие в фокусе доступно каждому и золотая труба на программке должна стать всеобщим достоянием, если ее пение зовет ко всеобщей любви. Замелькали распахнутые воротнички дружинников. Я был одним из первых, кто понял, что делибаш уже на пике, а казак без головы и самое время уносить отсюда ноги, пока их тебе не переломали: из прохода доносился хруст кресел и чресел, а на площади перед стадионом рычали милицейские машины. Но я в джазе предпочитаю паузы.

Обыкновенный городской шум после недавнего грохота в ушах показался именно такой прекрасной паузой. Но ненадолго. Взвинченный и ошалевший, я постоял на площади и потом бездумно свернул на одну из боковых улиц, увлеченный главным образом автодорожным знаком, звучавшим для моего уха анекдотически: «Крива. Швидкiсть». На лица я старался не смотреть, чувствуя себя вышвырнутым взашей по собственной воле. Попав на концерт прямо с поезда, я все еще продолжал ощущать себя на вокзале, и везде мерещились мне въедливые запахи вареной колбасы с чесноком и крутых яиц, вечного аккомпанемента вокзальной жизни. С той же неизбежностью воспринимались мной как вокзальная публика лица встречных прохожих. «Мешочники», – щурился я на них мельком, спеша неизвестно куда, пока не догадался, что я ведь не в Москве, а в Киеве, что знакомых милых лиц не встретишь и что вокруг не вокзальная публика, а просто рожи, которые и мерещились писателю этих мест Гоголю. Ему, правда, вся Россия мерещилась рожею; но ведь я не Гоголь, и меня от рож города-Вия потянуло обратно в Москву. Кого я подразумевал под знакомыми лицами, трудно сказать; думаю, сгодился бы любой, кто отозвался бы взглядом как свой. Я искал в Киеве дядьку, а видел кругом только бузину в огороде. С раздражением я озирался на окрестность, стараясь в зданиях отыскать тот отсвет теплоты, которого не находил в лицах. Мелькали вывески со словами «iдальня» и «одяг», раздражая притворной понятностью: сходством человека и обезьяны, какое можно найти в украинском и русском языках, сходством, которое лишь подчеркивает различие и никогда не потерпит воссоединения, потому что каждый из двух будет вечно настаивать на вторичности дарвиновской сущности другого. Иногда на стенах домов, похожих в свете шикарного осеннего солнца на прокисшие или, наоборот, пережаренные торты, всплывала афиша с единственным знакомым мне в этом городе лицом: великого Дюка с золотой трубой. Афиша была трехэтажная: по-русски, по-украински и по-английски, с тройной настойчивостью призывая к тому, что уже прошло и лишь теребило память блаженным звоном, несбыточным вдвойне оттого, что заглушался в конечном счете хрустом костей и милицейскими трелями. Заглянув в почтовое отделение, я попытался черкнуть открытку в Москву, употребляя тот или иной оборот, приходивший в голову на концерте, но в конце концов оставил эти попытки, разорвав на клочки открытку с видом.

Надо было как-то дотянуть до завтрашнего поезда, но в свою гостиницу-полуобщежитие, то бишь «гуртожиток», возвращаться было как философу Хоме Бруту в часовню с Вием: там командированные в майках с подтяжками, потребляя портвейн под бычок в томатном соусе, будут пялиться сонными глазами и отрыгивать: «Ты, товарищ, прикрыл бы форточку: сквозняк!» Перепугавшись свалки и дружинников, я сбежал по собственной воле со второй половины той свободы, о которой столько твердил. И притаившийся с детских лет пионер моей души задавал мне позорный вопрос: «Как ты посмотришь в лицо своим товарищам?» Из этой поездки не получилось анекдота для Москвы, который я стал сочинять еще на пути в Киев. Что мне было делать до утра в этом городе, с его iдальнями и одягом, с кинотеатром «Перемога», что означало «Победу», вокруг которой я и крутил уже третий виток, размышляя, не податься ли мне от безвыходности на фильм под названием «Помилка», что означало «Ошибку». Как ребенок, уронивший надкусанное яблоко в грязь, бежит к няньке с криком «Мама! Мама!», я твердил про себя: «В Москву! В Москву!», но рядом не было ни няни, ни мамы, а Москва слезам на расстоянии не верила. Я уже добрел до Подола, потому что мелькал Днепр при тихой погоде, и, заплутавшись в подоле переулков, стал прихрамывать стершейся пяткой. Каждый шаг как будто сотрясал этот завороженный город: с золотых деревьев над головой слетали со свистом перезревшие каштаны и с костяным стуком ударялись об асфальт, подскакивая вверх и резко в сторону, как будто целясь мне в спину. На какую перемогу способна вывезти эта крива швидкость? к какой смертельной помилке? В конце концов все эти высокие страдания перешли в тупые заботы пассажира дальнего следования на верхней полке: куда бы сесть?

С пересохшим от ходьбы горлом (гортань сохнет от ходьбы, как речь от разлуки), я шагнул по ступенькам в полуподвал подвернувшейся распивочной. Там было прохладно, пустовато, сумрачно, с кисловатым духом вина в разлив. Выпив залпом граненый стаканчик сухого хересу у обитого жестью прилавка, я утер губы и двинулся к выходу, когда заметил, что из полутемного угла меня подзывают покачиванием согнутого пальца: «Эй, балабуз, балабуз!» При всей непонятности и нелепости клички обращались явно ко мне, потому что никого больше, кроме подавальщицы, да и та удалилась за занавеску, в заведении не было. В углу примостились с бутылкой в руках два киевлянина. Оба были в торжественных не по обстоятельствам черных пиджаках и при галстуках, несколько растрепанных под воротниками потемневших от пота белых рубах. Судя по виду, они были то ли с похорон, то ли со свадьбы, то ли с партийного собрания, что, впрочем, все одно, едино и равно. Один говорил, что ему пора обратно в свою хату к своей жинке, и видно было, что говорил он это уже не в первый раз. Другой щедро плеснул хересу в мой стакан, и мы чокнулись.

«С Москвы? Москаль, значит. Выпьем! – говорил один. – Мы тоже из Москвы вертанулись. Большой город. Киевский вокзал. Разве в Москве такой херес достанешь?» – щурился он на стакан. Ему вторил товарищ: «Нету у них хереса», – тряс он головой. – Вымя, говорят, есть, а хереса нету. Тебя как, москаль, по вымени?» Не так уж они были просты, сколько нетрезвы.

«Зиновий», – назвал я себя осторожно. Когда они стали уточнять мое имя в четвертый раз, я, наученный своей трусостью, не выдержал: «Имя, между прочим, польское». Знают ли они, что полное имя Богдана Хмельницкого не просто Богдан, а Зиновий Богдан, то есть он Зиновий Хмельницкий, а Богдан – это прозвище. Мы родились с этим национальным героем в один день, и в честь Богдана Хмельницкого меня и назвали Зиновием мои родители-интернационалисты. Может быть, два киевлянина и не знали этих анкетных данных, потому что глядели на меня разинув рты. Я не учел, наверное, за какую Украину они ратуют – за самостийную или за ту, которую Хмельницкий продал русскому самодержавию? Мои собутыльники напирали на меня: каждый их жест мог обернуться или ударом стакана по голове, или приглашением еще раз чокнуться.

«Ты к своим иди, понял?»

«Куда?» – отступал я к двери.

«Ты иди, к своим иди». Был ли это совет или угроза? Что они имели в виду? Куда к своим? В Москву? Я выскочил наружу и, озираясь, зашагал по тротуару. Два киевлянина махали мне вслед руками: то ли угрожая, то ли указывая направление. Я пересек улицу и припустился вдоль каменной высокой ограды, свернул за угол, уперся в тупичок и остановился, не зная, куда дальше двигаться. Пустой тупик с нависающими золотыми кронами, припорошенными пылью, был, казалось, необитаем, ни одно окно не глядело на тебя, вымерший отросток города, слепая кишка. Каблук впивался в стершуюся пятку железной хваткой; на улицу, где размахивали руками два самостийца в черных пиджаках, я не желал возвращаться. Паника заструилась потом за воротник рубашки, как всегда бывает, когда предстоит стучаться в чужую дверь: я приблизился к железным, выкрашенным пыльной краской воротам, стараясь обнаружить какой-нибудь проходной двор, чтобы выбраться из тупика. Шелохнулся воздух, и тут же, снова расстреливая меня, с цоканьем посыпались на асфальт каштаны. Я прижался лбом к металлу ворот, как будто защищаясь от этого злого и бессильного града, и, пережидая цоканье и чирканье лопающихся на лету каштанов за спиной, я невольно вжимался ладонью в выпуклый орнамент дутого металла, водя по его острым углам. И тут почувствовал, что проваливаюсь: часть ворот, в которую я вжимался, раскрылась, оказавшись калиткой; ввалившись в пустоту двора, я еле удержался на ногах, чуть не упав на колени перед человеком, сидевшим на лавочке во дворе у самых ворот. Железная калитка захлопнулась, возвращенная пружиной в прежнее состояние, и человек в брезентовом не по погоде плаще, не вставая с лавочки перед пыльным двориком, приподнял черную шляпу, поправил очки и спросил:

«Откуда?»

«Я заблудился», – сказал я.

«Вы не киевлянин? Тогда зачем вы в Киеве? – Он раздраженно пожал плечами. – У вас, может быть, глаза не на месте? Вы разве не видите на каждом углу трехэтажной афиши? Там ясно сказано на трех языках: на русском, украинском, – он стал загибать пальцы, – и на немецком языке. Вы, может быть, не умеете читать, молодой человек?»

«Там на афише по-английски, а не по-немецки. По-русски, по-украински и отчасти по-английски», – поправил я его машинально, оглядывая двор с угрюмым зданием, запертым на замок.

«По-английски? – Человек в шляпе усмехнулся. – Разве это имеет значение? Сегодня по-немецки, завтра по-английски: явиться на угол двух улиц, возле кладбища, при себе иметь документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду под угрозой расстрела. Или, может быть, молодой человек не аид? – И он приподнял дальнозоркие очки, чтобы разглядеть меня получше. – Как вы сюда попали в такой печальный день?»

«Я попал сюда случайно», – пробормотал я.

«В этот двор никто случайно не попадает», – сказал он, глядя, как послеполуденный ветерок перегоняет с места на место скорлупу каштанов. Я пытался придумать подходящий повод, чтобы удалиться.

«Я ищу аптеку, вы не знаете поблизости аптеки? – нашелся я, вспомнив про стершуюся пятку. – Я стер ногу, мне нужен пластырь», – добавил я для убедительности.

«Есть аптека. За углом направо есть прекрасная аптека. Почему бы не быть и на нашей улице аптеке, если нет на ней праздника? – И он снова недоуменно пожал плечами. – Но зачем пластырь? Пластырь на том свете не поможет».

Нелепо поклонившись, я попятился назад к железной калитке, и, когда она захлопнулась, свистнув пружиной, выпуклый орнамент на железной дверце сложился перед моими глазами в шестиугольную звезду: я, оказывается, побывал во дворе местной синагоги. Но местный сумасшедший не заметил ни моего поклона, ни стука железной дверцы: он был погружен в созерцание скорлупы упавшего ему под ноги каштана. День, начавшийся так лихо, под бой барабанов и зов трубы, заканчивался фантасмагорией. Я шел, закусив губу, то ли от неясной обиды, то ли от боли, боясь ступать на стершуюся пятку, стараясь не глядеть в сторону распивочной слева; свернул вправо и на первом углу снова направо, как указывал сумасшедший. Передо мной уходил вниз, к Днепру, переулок щербатых, как чемоданы, домов, и в заходящем киевском солнце тени их удлинялись на глазах, как будто эти гигантские чемоданы в руках невидимых путешественников удалялись вниз, толкаясь в живой очереди неизвестно куда. И я поспешил вслед за ними. На первом же углу, как будто поджидая меня, под вывеской «Аптека» стоял человек в аптечном халате, белом, больничном, и курил папиросу, глядя вдаль, вслед теням, уползающим под гору вниз, глядел на закат и покуривал, как это бывает только в южных городах, где еще не разучились прощаться под вечер с уходящим днем. Я стоял поодаль на краю тротуара, не решаясь оторвать его от созерцания солнцеворота, крутившего золотой пылью в конце улиц. Он докурил папиросу, растер ее каблуком, отбросил окурок к решетке канализации и, повернувшись ко мне, без перехода спросил: «Вы ко мне?»

Его огромная тень меня не обманывала: он был действительно огромного роста, я еле доходил ему до плеча. Глаза его глядели на меня сверху вниз не по-аптекарски, без очкастого прищура, не моргая: не взгляд, а двустволка. «Мне нужен пластырь, я заблудился, ногу вот стер», – пробормотал я. «Вы что, не знаете, который час? Моя аптека уже закрыта. Кто вам посоветовал ко мне обратиться?» Я не знал, что киевские аптекари требуют рекомендаций. («К своим иди!») Я набрался духу и сказал: «Мне указали на вашу аптеку в синагоге неподалеку».

«В синагоге? – Он помедлил. – Хорошо, я отпущу вам пластырь», – и стал отпирать дверь аптеки. Пока он гремел ключами, я невнятно оправдывался, как всякий советский человек перед продавцом: «Я был на джазе днем, глупо вышло, свалка, еле выбрался, вот ногу стер – бродил по Киеву». При слове «джаз» он развернулся и снова оглядел меня с ног до головы. Потом, оглядевшись по сторонам, прочесав глазами улицу, он вдруг коснулся моего плеча рукой и спросил на этот раз почти шепотом:

«Вы из Москвы?» Я кивнул утвердительно, завороженный этими пассами. Не говоря ни слова, он распахнул дверь аптеки и чуть ли не втолкнул меня внутрь. Его презрительная медлительность испарилась: он четко запер дверь и, забежав за прилавок, стал рыться в бумажках и коробочках, обнаружил нечто, снова поглядел на меня и еще раз переспросил: «Из Москвы? Пластырь?» Я виновато улыбнулся, как будто стертая нога была моей непростительной ошибкой, помилкой, смертельной виной. Я старался не встречаться с его сверлящим взглядом, обозревая собственное отражение в стеклянных шкафах с банками, склянками, колбами и горой очков на одной из полок, точнее одних дужек без линз, как будто снятых с мертвых для других надобностей.

«Вот ваш пластырь, – положил он на прилавок виток клейкой ленты. – Больше ничего? Вы уверены?» После такого дня я уже ни в чем не был уверен. От выпитого хереса трещала башка, во рту был такой привкус, как будто меня долго били по зубам. Я вспомнил, что забыл взять в дорогу тюбик зубной пасты. «Может быть, у вас найдется зубная паста?» – спросил я нерешительно. Губы его растянулись в неожиданно радушной улыбке, он был неизвестно чему страшно рад.

«Зубная паста? Конечно! Что ж вы раньше не сказали? – И он засуетился за прилавком. – Только вот какая зубная паста? Какую зубную пасту вы предпочитаете?» Его энтузиазм показался мне нелепым, и я сказал, что мне решительно все равно. Все в этой аптеке показалось мне нелепым: собственно, впервые в жизни я оказался вне очереди, то есть наедине лицом к лицу с продавцом в пустом магазине, и я затылком почувствовал, что дверь заперта. «Мне все равно», – повторил я, возвращаясь к зубной пасте. «Как это все равно? – не успокаивался аптекарь. – Вы же из Москвы, вы из Москвы, не так ли?» Я и это подтвердил кивком: «Пусть будет мятная». Все это начинало походить на шпионский разговор. Было ясно, что его интересует гораздо больше, чем он решался спросить. «Но сдачи нет, понимаете? Кассу я уже сдал», – сказал он, хотя я еще не вынул из кармана ни копейки. До меня наконец дошло, что он собирался выжать из меня, случайного отчаявшегося покупателя, лишнюю деньгу. Мне хотелось поскорей куда-нибудь сесть, а лучше всего лечь, хоть бы и в гуртожитке, но лечь и, закрывшись одеялом до макушки, позабыть об этом городе. Чтобы не вступать с ним в пререкания, я, не тронув мелочи в кармане, которой хватило бы на десять пластырей и тюбиков пасты, вытащил рубль. Аптекарь подхватил денежную бумажку, поболтал ею в воздухе и сказал: «Но для вас мы попробуем отыскать сдачу. Пойдемте-ка», – и, взяв меня под локоть, повел к задней двери помещения. Его пальцы крепко сжимали мою руку: сопротивляться было бесполезно. За дверью оказалась узкая лестница, в конце которой мелькал свет, и к этому свету мы и стали шаг за шагом продвигаться. «В чем дело?» – пробовал возмутиться я, но аптекарь лишь прошипел: «Тсс! Еще одна ступенька». В щелку света внизу просачивались заунывные звуки то ли плача, то ли пения, которое тревожило, как подступающая разгадка. Дверь распахнулась.

После темноты лестницы свет в комнате показался мне ослепительным. За широким столом сидело человек двенадцать, похожих друг на друга, как похожи бывают люди со скрещенными руками в президиуме. И мой глаз, свыкаясь со светом, наконец расшифровал взаимное сходство участников этого конклава: все они как один были в черных беретах. Перед каждым лежала раскрытая потрепанная книга. В центре покрытого белой скатертью стола возвышались: початая бутыль багрового вина и семисвечник. И я понял, где я очутился: я был среди евреев.

«Человек из Москвы», – подтолкнул меня вперед аптекарь. Я стоял, моргая от света. Все двенадцать беретов медленно повернулись в мою сторону. Последним обернулся тот, кто сидел во главе стола спиной ко мне. Я ожидал увидеть седую бороду и кустистые брови. Но на меня смотрело жесткое юношеское лицо, моложе всех присутствующих, одно из тех дерзких лиц, что крутились в компании моего московского приятеля. В полной тишине он смерил меня взглядом и сказал сухим тенорком, обращаясь к аптекарю: «Не тот!» – и все двенадцать вновь забормотали, то ли плача, то ли напевая, возвратившись к своим книгам. Меня как будто уже не существовало. Но мне ведь было ясно, что я попал к своим; что они собрались тут втайне; что они кого-то ждали. Они ждали эмиссара из Москвы. И что я был не тот. Не я был их эмиссаром. Но ведь я был в курсе. Я, может быть, был изгнан со второй половины потерянной неграми родины, чтобы оказаться в найденном евреями джазе. Я бы мог рассказать им про всех тех, кто мог быть их эмиссаром, я бы мог сказать заученное у моего приятеля «алейкум салям». Я ведь был во всем осведомлен: Сион, суббота и чтоб без салями. Но я не сказал салям начальнику евреев за его малиновую ласку. Потому что снова струсил, подозревая, что теперь, после рокового «не тот!», аптекарь вместе с другими двенадцатью истолкуют каждый мой шаг на пути в освещенную комнату так, что я, мол, старался проникнуть в эту комнату и в их тайну обманным коварным путем; и сейчас, что бы я ни сказал им в доказательство своей примазанности к их избранности, это будет воспринято как уловка стукача и двурушника. Аптекарь стал подталкивать меня к выходу. Наверху, выпроваживая меня за дверь, он выгреб из кармана кучу мелочи и сунул ее мне в кулак: «Сдача! Сдача!»

Дверь захлопнулась, и я оказался в темноте, в цоканье падающих каштанов, в чужом городе, с испорченными часами и стертой ногой, с дурным привкусом во рту, с которым добирался до самой Москвы, где мне сухо разъяснили, что я оказался в Киеве в годовщину расстрела евреев, в день тайного поминовения жертв Бабьего Яра. Но я, я, тот, кто был принят всеми, всегда и везде и перед которым вдруг захлопнули дверь как раз того дома, что показался мне тогда самым желанным на свете, я пытался выяснить только одно: кого ждали в подвале люди в черных беретах? Я не имею в виду моего приятеля, который мог бы оказаться на моем месте, не отдай он мне оказавшегося лишним билетика.

1982

Ночь в Музее оккупации

Не стоило, конечно, упоминать Мелвину про советскую телефонную будку в Таллине. Но после второй водки-мартини я расслабился. «Got trapped in your own Soviet past?» – афористично отреагировал он на мою анекдотическую историю. И заключил свой афоризм негромким смешком. Семидесятилетний Мелвин, первый секретарь совета директоров нашей корпорации, смешлив. Он реагирует на твои реплики коротким ироническим хмыканьем. Смешно, действительно, застрять в уличной телефонной будке. Но стояла она не на улице. Этот телефон-автомат стоит в таллинском Музее оккупации. Советской оккупации, ну и нацистской заодно. То есть телефон-автомат, где я застрял, был как бы машиной времени тюремного типа – я действительно оказался «в ловушке собственного прошлого». Советского, соответственно, прошлого.

Мелвин своей иронической ремаркой как бы отмахнулся от этой моей истории: мол, нелепый инцидент. Его скорее занимает сам факт, что я бывал в советском Таллине. Но вся моя жизнь и состоит именно из таких вот нелепых инцидентов, вроде телефонной будки, и эти мелочи за последние двадцать лет выросли в грандиозную кучу – как бы это сказать? – кучу барахла. Треш, как говорят теперь в России. Шит, короче. И нет времени эту кучу разгрести. Видимо, неудачник – это тот, чья жизнь и есть такая вот куча – как бы ее назвать? – куча неразберихи.

Я всегда стараюсь, чтобы все было комильфо, но в решительный момент все идет кувырком, насмарку. И сейчас, и тогда. Как лыжное катание в Эстонии лет тридцать назад. Я все идеально организовал для поездки вчетвером. Нам по двадцать лет. Френды с герлами, лафа! (Так мы в те годы изъяснялись – смешно.) Но она за день до отъезда связалась с этим грязным животным. Как она могла? Let’s talk about it later. Об этом позже.

Мелвина все это не касается. Из моего поколения все ездили в Эстонию кататься на лыжах. Это как сейчас в Швейцарию, вроде Куршевеля – или куда там олигархи ездят в наше время? Марина даже Мелвина уговорила туда съездить, с его хромотой и астмой. Обычно она сама путешествует. По разным столицам мира чуть ли не каждый месяц за последние два года. Как только Мелвин вывез ее из России как свою новую супругу, очень быстро выяснилось, что у нее в каждой столице по любовнику. Бывшему, само собой, любовнику. Для Мелвина они все – ее «старые друзья». Куда ни приедешь – везде старый друг. Поэтому в отелях она не останавливается. Только если Куршевель с Мелвином. Но Мелвин создан не для лыж. На лыжах каталась с горок Марина. Саночки возить она не любит. А Мелвин всю неделю просидел в баре. И я бы так же поступил, если бы мог себе позволить.

Короче, я бывал в Эстонии. Но меня не спрашивали, я и не отвечал. Нас с советских времен приучили не отвечать на незаданные вопросы. Впрочем, эстонцы не спрашивали, потому что и так было ясно. Если бывший советский, значит, хотя бы раз тут был. Эстонцы тут же все прекрасно понимали, я это чувствовал затылком (мне казалось, на меня все оглядываются, смотрят в спину). Но было негласное соглашение – считать меня гостем из Нью-Йорка. Советский американец. Что тут скажешь? Не русский и не американец. The sin of non-belonging. Грех непринадлежности. Но sin тут – это не грех. Скорее некий приобретенный порок. Душевная ущербность. И от этого голого факта не прикроешься никаким американским акцентом. Не прикроешься и льняным летним костюмом.

Льняной летний костюм тоже был ошибкой. Я исходил из того, что Таллин теперь – одна из европейских столиц. И поэтому я по совету Марины отправился в Century-21 в даунтауне и приобрел там белый летний костюм – экспорт – сплошной коттон и лен. И голубую рубашку из фирменного шопа, лучше не бывает. Европа, короче. Но сразу стало ясно, что в костюме мне было жарко. Может быть, лен и коттон какие-то слишком плотные. Или нервы. Постоянно все у меня не так, наперекосяк, как с этим костюмом. Хотя костюм на мне сидит вполне. То есть я выглядел весьма комильфо для джентльмена в летнюю погоду, но несколько некстати для Таллина жарким маем. То есть приехал я в своих обычных джинсах, найках, в бейсболке, черные очки. Взглянул из окна такси на улицы Таллина по дороге из аэропорта и понял, что попал в европейский город. И поэтому в отеле тут же переоделся в этот летний костюм и в кожаные туфли. Главное – слиться с толпой, в Риме быть римлянином. Тогда все поймешь. Оказалось, что эти бывшие подданные Советской империи были одеты вовсе не по-европейски, с моей точки зрения. На мой взгляд, они были одеты, как одеваются американцы – точнее, калифорнийские гики из Кремниевой долины: тишортки, кроссовки, бейсбольные кепки. В мое время так иностранцы не одевались. Так или иначе, я выглядел нелепо. Overdressed.

Глупо оповещать об этом Мелвина. Напорешься все на ту же мертвую ухмылку, он пожмет плечами и сменит тему разговора. Подобные промахи не обсуждаются. Это твое личное дело. Джентльмен всегда одет подобающим образом. Я смотрю на стареющего Мелвина: как аристократически вольно и элегантно он выглядит в отличие от меня. Я, вполне возможно, и мог бы достичь всего, чего и он достиг в смысле статуса и долларов. Но есть в нем нечто недостижимое с моими замашками и бэкграундом. Это – его небрежность. Во всем. Даже в одежде. Вот я явился к нему на дринк в своем белом костюме, в том же, что носил в Таллине. Естественно, отдал в чистку после одного инцидента. (Let’s talk about it later.) В этом наряде я рядом с Мелвином выгляжу как манекен в витрине. На Мелвине нет ни одной новой вещи, но мой глаз отмечает и легкую кожу его дорогих летних туфель, и слегка помятый шейный платок из лондонского Liberty. Вот этой вот эстетизированной помятости мне и не хватает. Вроде потертости его рубашки голубого денима. Казалось бы, джинсовая рубаха – но где он ее взял? Не в универмаге Bloomingdale’s и не в Century-21, это уж точно. Эта застиранная рубашка стоит больше, чем весь мой гардероб.

У меня никогда не будет такого шейного платка. Никогда не будет и такого неприглаженного и одновременно элегантного сада с озерцом перед террасой. Это не стиль, это семейный бэкграунд. Никаких при этом садовников – он сам подстригает лужайку еженедельно старой ручной газонокосилкой. Принцип этих миллионеров Нового Света: ничто не выкидывается, пока служит своей цели. Неровно подстриженная лужайка, слишком разросшиеся кусты рододендрона и жимолости, зеленая изгородь за прудом – заросли самшита – все это давно пора было бы постричь. То есть я бы давно постриг. Но Мелвин не делает этого принципиально. Во всем должна быть некоторая небрежность. Но где мера этой небрежности – для меня загадка. Чуть слишком – и уже деградация. Неуловимость этой границы. Класс. Порода. Мелвин Крюгер, миллионер из балтийских немцев. Его занимают истории про старый Таллин, родину его предков, а не мой костюм белой вороны среди американизированных эстонцев.

Прошлое выглядит как другая страна на расстоянии. Но на свете много разных стран и народов. В Таллине я был в другом своем прошлом. Когда я положительно отвечал на вопрос, впервые ли я в Таллине, эстонцы понимали, что я говорю неправду, но это не было и ложью, потому что Таллин, в котором я однажды побывал тридцать лет назад, не имеет никакого отношения к нынешнему городу, который тоже называется Таллин. Не называть же его Ревелем? Таллин был неузнаваемым. Обычно тот, кто вновь посетил город, в котором не был лет тридцать, удивляется переменам и ахает. Или, наоборот, твердит на каждом шагу: ну совершенно ничего не изменилось! Таллин, возможно, не изменился, но в моих глазах казался другим городом. Тот Таллин, куда я попал много лет назад, был зимний Таллин. Забытое ощущение щекотки морозного воздуха в носу во время первой лыжной вылазки с Левой и Леной. Ощущение свободы – побег из опостылевшей Москвы, от сплетен, истерик жены из-за дикого романа с Мариной. Пересадка была в Таллине, мы тогда прошли сквозь весь город. Черный талый снег, фасады старых облупленных домов с пятнами сырости, нечто средневековое во всем, церковный шпиль как будто наклонился зловеще, скользкие крутые булыжники мостовых поблескивают во время оттепели. И сам я тоже был из другой цивилизации. Романтик. В ушанке, с лыжами в руках, турист из советской Москвы.

Тому Таллину, да и мне самому, нет места сейчас, в начале третьего тысячелетия, на этой террасе у Мелвина, в плетеном ротанговом кресле в прохладном и комфортабельном двухсотлетнем американском доме, с лужайкой и озерцом в осоке с ивами за кустами бугенвиллеи и рододендрона. Внутри дома, на зеленых стенах с панелями, пара рисунков Эгона Шиле. Один поздний де Кунинг. Истертая кожа кресел, гигантский камин. И гипсовая статуэтка Меркурия на письменном столе между двумя французскими окнами, открывающимися в сад. Мы сдружились с Мелвином. Он, знаток изысканных загородных ресторанов, приучил меня к устрицам и крепчайшему из напитков – водке-мартини, dry martini. Его седоватый пробор и орлиный нос. Класс, порода. Но меня скорее гипнотизировали его руки: сильные, с длинными костистыми пальцами и безупречными ногтями, они ловко смешивали убийственный коктейль.

Мы сидим перед садом и ждем Марину. Писк мобильника – очередной месседж от Марины. Мелвин надевает очки и читает. Потом смотрит на меня с извиняющейся улыбкой и разводит руки в жесте беспомощности. Марина запаздывает еще на час. Какие-то проблемы с подругой из Чикаго. Sorry, guys.

Кому вообще, кроме Марины, я мог бы откровенно рассказать о подоплеке этой нелепой истории с телефоном в Музее оккупации? Но той Марины, которой я мог бы все это рассказать, больше не существует. Я сконфужен. А может быть, я просто в нервном состоянии, что приводит порой к хаотичности моих жестов. Разбил этот идиотский гипсовый слепок греческого идола рядом с креслом. Меркурий. Виноват Ziggi. Он опять стал дергать меня, лезть ко мне на колени и вообще мешать разговору. Зиги – это собака. Пудель. Совершенно умилительный черный пудель – огромный, кудрявый и крайне недисциплинированный. У этого пуделя привычка крутиться вокруг стола, цепляться за юбки и прыгать, грызть штанины гостей. Из-за него я в конце концов опрокинул и разбил скульптурный символ телефонной корпорации Мелвина.

Прыгнув за мячом, он чуть не выбил из моих рук бокал с водкой-мартини. Белесые пятна на рукаве. Любопытно, смываются ли окончательно белые пятна с белого пиджака? Я инстинктивно резко отвел руку, и гипсовый Меркурий слетел с пьедестала. Этот олимпийский курьер из бронзы венчает крышу здания штаб-квартиры нашей корпорации на Бродвее, а у Мелвина в доме – гипсовый слепок. Меркурий, как просветил меня в свое время Мелвин, принимая на работу, придумал новый музыкальный инструмент из панциря черепахи, где вместо струн были натянуты кишки коров, украденных у Аполлона. «Идея вибрации звука и телефонного аппарата не слишком далека в конечном счете от этого изобретения Меркурия – в миллиардах экземпляров по всему миру, с кишками длиною в миллионы километров», – иронизировал Мелвин. Когда Зевс сделал Меркурия вестником Олимпа, он взял с него обещание никогда больше не врать. Меркурий согласился, но при этом удержал за собой право умалчивать правду. Телефон не врет, телефон умалчивает. Let’s talk about it later.

Подняв с пола разбитого Меркурия («Я его заново склею», – сказал спокойно Мелвин), мы, вооружившись хрустальными конусами с водкой-мартини, перебрались на террасу под разговор о роли корпораций и глобализации. Глянув на пруд впереди нас, через лужайку, я спросил Мелвина, купается ли он тут регулярно. Мелвин ответил, что когда-то купался в пруду каждое утро, но больше этого не делает. Потому что в пруду поселилась черепаха. Я подумал, что Мелвин не хочет ее тревожить. Но выяснилось, что наоборот: Мелвин опасается черепахи. Он объяснил, что черепаха эта – кусачая. По моей улыбке он понял, что я понятия не имею, о чем идет речь. Тогда он показал руками размеры черепахи. Черепаха оказалась размером с пуделя.

«Она может откусить палец», – сообщает мне Мелвин. Шаг в сторону от цивилизации, и начинаются джунгли реки Амазонки. Он ласкает своими длинными пальцами ножку бокала с мартини. А как же пудель Зиги, он ведь имеет привычку лезть черт знает куда? Оказывается, что в ту зону, где черепаха, Зиги никогда не попадает.

«Для Зиги существует невидимая граница», – уточняет Мелвин. Промчавшись метров двадцать, Зиги неожиданно застыл на месте как вкопанный, хотя до этого, мгновение назад, несся как безумный через всю лужайку за мячиком. Он явно ждет дальнейших инструкций хозяина.

«Видите? Мячик перелетел через невидимую границу. Зиги не может переступить эту черту», – объясняет Мелвин. Оказалось, «невидимая граница» – это электроконтроль. У Зиги – ошейник с сигнальным устройством. Прибор настраивается на определенное расстояние от дома, и, как только собака переступает невидимую границу, устройство выдает сигнал, легкий электрический шок, и собака останавливается. Рефлекс вырабатывается практически тут же, стоит лишь провести собаку один раз по этой невидимой границе отмеченной территории.

Пока Мелвин аккуратно складывает вместе, как пазл, гипсовые ноги с бюстом Меркурия, я иду подбирать мячик у кустов ивы. Глазами с черепахой я не встретился. Если бы не электронный ошейник, Зиги давно растерзал бы черепаху. Или черепаха – Зиги. Закон джунглей. Если бы вместо Мелвина здесь жил Меркурий, он бы из панциря этой черепахи сделал лиру, натянув вместо струн кишки Зиги. Античный телефон. Мелвин любит заводить со мной сложный и интригующий разговор об антиномиях свободы и анархии, патриотизма и космополитизма, о корпоративной Америке. Голос его всегда звучит устало и иронически. Я не слишком вслушиваюсь. Я более или менее знаю, что он может сказать. Он пережил эпоху и сталинизма, и маккартизма. Он много чего пережил. Либеральные прогрессивные демагоги пытаются демонизировать капитализм и сравнивают атмосферу американских корпораций с советским режимом. Но в отличие от советского режима корпорация открывает новые границы, а не закрывает их. Он периодически в последнее время намекает на неясные перемены в корпорации. Мелвина интересуют детали моих отношений с эстонскими партнерами.

Что я могу сказать? Симпатичный город. Небольшой, но комфортный. «Маленькая нация с грандиозным компьютерным потенциалом», как сообщают рекламные брошюры корпорации. Легенда об эстонцах, что они в общении хуже англичан. Молчат, пока не спросишь. Но мой гид по Таллину тараторил не переставая, с заходами в разные бары. Везде ненавязчивое внимательное обслуживание. Все вежливые. В Америке вежливые, потому что чаевые платят. А здесь вежливые бесплатно. Даже как-то обидно. И знакомый вкус отличной селедки на миниатюрном кусочке черного хлеба под большую рюмку водки. Как нас, советских лыжников, еще тогда поразил станционный буфет на маленькой пригородной станции. Идеальная чистота, блестящий хром поручней и полок с бутербродами – бутербродиками со всякой всячиной. Заурядная килька с черным хлебом показалась тогда деликатесом: это были аккуратно уложенные две очищенные кильки на квадратике черного хлеба. Водки в том заведении не было, а жаль. Вместо этого был какой-то сладкий ликер, эстонцы пили его с крепким кофе. Шартрез, наверное. Мы запили шартрезом бутербродики с килькой. Эстонцы на нас поглядывали с насмешливым удивлением. Или нам тогда так казалось, что на нас, русских, местные глядят подозрительно и с презрением. Мы тогда считали, что это не мы, а они – иностранцы вокруг, не хотят учить русский, а эстонский – странный язык, нам все равно не понять. Я вообще мало тогда чего увидел: от вокзала к автобусной станции – или это была другая железнодорожная ветка на другой поезд? – на пути в тот поселок среди лесов, где мы катались на лыжах.

Я вышел из отеля, и тут же стало ясно, что этот Таллин никого отношения не имеет к тому, что хотя бы отдаленно напомнило бы город, увиденный лет тридцать назад. Но, попав в город, где был когда-то, тут же инстинктивно – я верю в инстинкт – начинаешь искать знакомое, запомнившееся. Инстинктивно ищешь в толпе знакомое лицо. Но ее лица я, нужно сказать, не помнил. Как ее звали? Зоя? Нет. Тоня. Ее звали Тоня. Челка, отброшенная со лба, закушенная губа, сигарета. То есть я помнил ее облик, но, если бы снова увидел, не уверен, что узнал бы. Зато мужа-эстонца я запомнил. Да, узнал бы на расстоянии. Непонятно, как мы в многотысячной толпе лиц узнаем знакомое лицо. Я, естественно, вовсе не выискивал сознательно ее или его лицо тридцать лет спустя. И тем не менее я чего-то искал в этом городе. Меня куда-то несло. Я не знал, чего я ищу, но знал, где это можно найти. Об этом позже. Let’s talk about it later.

«Со мной там произошел странный случай, – неожиданно для себя сообщаю я Мелвину. Видимо, третья водка-мартини. – Я столкнулся в Таллине с одним человеком. Он был тоже в белом костюме». Я не могу понять, что подмывает меня рассказать Мелвину о невероятной встрече в Таллине. Я не собирался вообще упоминать этот инцидент. Это табу. Чтобы замести следы, я выдумываю фиктивные резоны этой странной встречи: «Представьте, Мелвин, встречаешь на улице человека, которого не видел тридцать лет, и он – в таком же костюме, как у тебя. В белом костюме».

«Неужели?» Притворное удивление, ради вежливости. Мелвин бросает оценивающий взгляд на мой костюм. Ясно, что сам он в таком костюме не появился бы – ни в Таллине, ни у себя дома.

«Это запутанная история. Как-нибудь в другой раз. Странное совпадение», – я оправдываюсь, но скорее перед самим собой. Хватит ерничать. Меня загипнотизировала его спина впереди в белом пиджаке, таком же, как у меня. Я не видел его лица, лишь затылок. На улице мы можем спокойно рассматривать впереди себя лишь спины и затылки. Как и во время лыжной прогулки. Широкая спина и затылок Левы рядом с Леной – ее тугой зад в польских джинсах. Они энергично работали лыжными палками, смеялись на ходу, и лыжные палки иногда касались друг друга в движении, как будто в случайном поцелуе. Чужое счастье всегда впереди тебя, спиной к тебе. Я тоже был неплохой лыжник, тоже умел работать палками: раз-два, раз-два! Все говорят – советская безнадега, все мы рабы. Но финны отбились от советских – значит, не все балтийцы вели себя как невинные овечки. С тех пор я больше никогда не катался на лыжах.

«Совпадений не бывает. Это иллюзия нашего трехмерного мира, – говорит Мелвин. – Я на днях закончил книгу Кестлера о совпадениях. The Roots of Coincidence. Знаете, кванты, антиэлектроны, психозоны, многомерное пространство и так далее. То, что нам кажется случайным, – это в действительности пересечение траекторий будущего в прошедшем».

Между тем прошло больше часа – и вот еще один сотовый текст от Марины. Мелвин снова виновато улыбается, уже без иронии, и предлагает мне еще один драй-мартини. Мне совершенно ясно, что сегодня она не вернется, найдется еще один экскьюз: с подругой вдруг стало плохо, она проведет ночь у нее – что-нибудь в этом роде, не впервые. Я ждал ее десять лет, можно подождать и еще час. Пока Мелвин после очередного визита в Москву не привез ее в Америку как свою супругу. Фиктивный брак? Так изначально предполагалось. Сам же я их и сосватал. Я был еще не разведен с бывшей женой. Была идея вывезти Марину сюда, ко мне, любым способом, почему бы не через брак с Мелвином? И с визой проще. Загадочное сватовство с моей стороны. При первой же встрече стало ясно, что десять лет спустя мы смотрим друг на друга несколько по-иному. Сколько раз я встречался с ней за последний год? Два? Три раза? Три раза. Два раза просто в баре, для разговора. Разговора не получалась. У вас была тоска в глазах усталых. Let’s talk about it later.

«Я, пожалуй, пропущу», – отклонил я протянутый бокал – который по счету? Не следовало так увлекаться эстонской водкой во время прогулки по Таллину с эстонцем. Эстонская водка. Лучше, чем даже «Финляндия», хотя, казалось бы, лучше «Финляндии» никакой водки быть не может. Недаром финны отбили советское вторжение. Потому что хорошо катаются на лыжах. Эстонцы не могут пробиться на мировой рынок. Есть такое подозрение, что финны скупают эстонскую водку и продают ее с наклейкой «Финляндия». Мелвин согласен. Сегодня Мелвин распробовал эстонскую водку – мой единственный подарочный сувенир из Таллина.

О чем я говорил со своим эстонским коллегой-гидом? О чем можно болтать русскому с представителем бывшей национальной республики? Угро-финская группа языков. Удмурты, коми, ханты, манси и венгры, конечно. Древние саамы у Тацита, где сказано о народе фенни. На этой фене. По фене ботают. Ну и, конечно, Солженицын. Солженицын уважал эстонцев за их стойкость в лагерном режиме. И еще Довлатов. Эстонцы любят Довлатова. Довлатов смешно описал год своей жизни в Таллине. Я не читал. Эти эстонцы знают русскую литературу лучше, чем я. Я вообще давно ничего не читал по-русски. Принципиально. Чтение на русском – это как возвращение в Россию. Я так решил. Нечего возвращаться на место преступления. Но вот я оказался снова в Таллине и должен вежливо поддерживать разговор про русскую литературу. Разговор, впрочем, шел по-английски. На конференции были и русские коллеги (нейрофизиология мозга в телекоммуникациях и проблемы рекогниции), но и с ними, и с эстонцами я предпочитал общаться по-английски. Я отвечал на осторожные вопросы о своей жизни в Америке охотно: «В отличие от России в Америке, знаете ли…»

Мой эстонский партнер по конференции – он вызвался быть моим гидом – показывал мне Таллин как заезжему американцу, представителю мощной американской корпорации. «Вы бывали в Таллине?» – «Да нет, но изучил путеводитель» (соврал я снова). Гигантский православный собор – мэрия Таллина казалась в сравнении кукольным домиком. Русские любят все большое. Тут недалеко было озеро. Полно мелкой рыбешки. Но советский начальник выловил всю мелкую рыбешку и наполнил озеро огромными рыбинами: чтобы приезжало политбюро на рыбную ловлю. Эти большие рыбины стали умирать, потому что им для прокорма нужна была мелкая рыбешка. Большая нация – русские. Но их не видно в Таллине. Впрочем, это не совсем так. Здесь есть русские, но они – как бы это сказать? – на уличных углах их сразу узнаешь: они продают ландыши. Светлого мая привет. В первый же вечер кучка пьяных подростков – выкрикивали чего-то свое и громко хохотали: кто еще на центральной площади будет сбиваться в агрессивные кучки, кроме русских? Ну еще черные на соцобеспечении, но их здесь нет. Они ощущают свою чуждость и сбиваются в коллектив. The sin of non-belonging. Пенсионер в фетровой шляпе, с допотопным портфелем объяснял, тыкая в грудь своему приятелю в путинской футболке: «А вы что, не понимаете? Они нас ненавидят. Они же сотрудничали с нацистами. Мы их страну освободили от гитлеровских захватчиков. За что же им нас любить? Или вот возьмем татар. Если бы Сталин их не депортировал, советские солдаты, отвоевав обратно Крым, перебили бы их штыками как коллаборантов». А вот здесь стоял памятник Неизвестному солдату. Теперь на месте могилы – гигантский крест. Под ним похоронен неизвестный солдат. Раньше это был памятник неизвестному солдату, а теперь – могила с крестом. «На неизвестном солдате поставили крест». Такие местные топографические шутки.

Говорят, эстонцы сдержанные, молчат, как будто воды в рот набрали. Мой гид-эстонец подмигивал и весело улыбался. Я такого говоруна давно не встречал. Видимо, у этого бывшего монумента советскому солдату ему и пришло в голову, что мне необходимо посетить Музей оккупации. Я еле стоял на ногах. Он посмотрел на мою кислую физиономию и сказал: «Таксо. Мы возьмем таксо». Вот откуда этот жаргон советских стиляг шестидесятых: «таксо» – это из Таллина. Таллин – это западная жизнь, космополитизм. Таллин был немецким, русским, шведским. Иностранцы приходят и уходят, и, пока они тут живут, местные эстонцы их внимательно разглядывают и делают свои выводы. Так мы с моим гидом оказались перед современным модерным – стекло и бетон – зданием Музея оккупации. Хотя при чем тут оккупация? Не было сделано ни единого выстрела в сторону «оккупантов». Мой нетрезвый гид оставил меня перед дверьми музея и отбыл домой на своем «таксо».

Был конец дня, я был совершенно один в прохладном помещении современного музея. В глубине зала меня встретила гора чемоданов перед телеэкранами с документальной хроникой. Старые, со сбитыми уголками, исцарапанные, со сломанными замками чемоданы всех цветов и качества кожи – космополитизм атрибутов всякого путешествия; это были опустошенные души бывших владельцев, отбывших на тот свет через лагеря и тюрьмы к вечной свободе. Неразобранное чужое прошлое, как гора грязного белья. Куча неразберихи. Приехали, значит. Гора чемоданов при отлете ранним утром из перестроечной России через Вену в Америку. Среди этих чемоданов был и мой: я хорошо помню свой черный картонный ящик, темное утро, такси, поземка. И еще одна гора чемоданов – по прибытии в JFK: надо углядеть на конвейере свой самый жалкий багаж. В девяностых годах Мелвин приезжал в Москву набирать специалистов – я был первым в списке.

Рядом с экспозицией музейных чемоданов всю стену покрывали видеоэкраны. Мелькали фотографии советских и нацистских лагерей. Нацисты и советские гэбисты с одинаковыми непроницаемыми лицами и приблизительно в одних и тех же фуражках занимались приблизительно одним и тем же: толкали в спину, загоняли в вагоны, били сапогами, составляли списки, бросали в костер, расстреливали у стены. В какой-то момент все это издевательство начинало вызывать своим бесконечным повтором судорогу челюстей – зевок скуки как защитная реакция: если скучно, значит, не страшно. Steriliseerimine Ruum. Тоска, тоска, тоска. У вас была тоска в глазах усталых. То же тоскливое ощущение – неясная тяжесть в руках, – как во время телефонных разговоров с Москвой из Эстонии тридцать лет назад. «Как ты могла?!»

Я так увлекся горой чемоданов, что сначала вообще не заметил ностальгической советской телефонной будки. Но, увидев ее в углу, вздрогнул. В этот приезд в Таллин я не встретил ни одной уличной телефонной будки. Тут все давно стало интернетно, электронно, мобильно и суперкоммуникативно. И вдруг – телефон-автомат, телефонный динозавр из прошлого. Дверь в будку была приоткрыта. Нечего входить туда, куда тебя не пригласили. В Таллин я попал случайно. Я все-таки когда-то считался инженером-электронщиком, подающим большие надежды. Корпорация собиралась отправить на эту таллинскую конференцию (Telephony: A Future in the Past) вовсе не меня, а совершенно другого сотрудника – профессионала из отдела дизайна и рекламы, в связи с новой модой, в наш век мобильников, на солидные стационарные телефоны, особенно среди олигархов, чтобы были и оникс, и слоновая кость, и бриллианты. Но этот сотрудник неожиданно слег с пневмонией, надо было использовать фонды, отпущенные на научные конференции, и Мелвин порекомендовал отправить меня, хотя я с моим инженерным складом ума никакого прямого отношения к дизайну не имел. Может быть, потому, что Мелвин любил цитировать мою идею насчет внешнего вида телефонных будок. Однажды на одном из суаре в доме Мелвина зашел разговор о старых телефонных аппаратах, и я довольно остроумно заметил, что в странах с тоталитарным режимом уличные телефонные будки выглядит солидней, чем в странах демократии. Впрочем, британские телефонные будки выглядят не менее солидно, чем советские в сравнении с американскими, – у нас в Нью-Йорке вместо будки остался лишь бейсбольный козырек на случай дождя и ветра.

Вот она, эта железная коробка, этот реликт: советский телефон-автомат стоял в музейном углу, рядом с сувенирной пишущей машинкой самиздатчика и коротковолновым радио. Будка стояла, как часовой в будке. Я огляделся. В музее было пусто, дело шло к закрытию, свет внутри еще не зажегся, и поэтому в сумерках улица за огромными окнами казалась ярче, чем обстановка в музее. Заходящее солнце пробивалось через несколько залов сквозь стеклянные двери входа, где дежурная отгораживалась от музейной реальности вечерней газетой. Самое время сесть в машину времени. Я приоткрыл дверь телефонной будки, тяжелую стальную дверь. Исцарапанную. Она слегка скрипнула. Я вошел в этот экспонат из советского прошлого, запаянного в тяжелую металлическую коробку. Я вошел в него, как подросток Герберта Уэллса входил в зеленую дверь в стене или Doctor Who в свою полицейскую межпланетную будку. Я плотно прикрыл за собой дверь. В нос шибануло запахом прошлого: так пахло в подъездах, в коммунальных коридорах и в телефонных будках – смесь кошачьего быта, кислого черного хлеба, пота и старой зимней одежды. И еще пыль. Внутри все было чисто выметено и вытерто, но запах пыли остался – уже музейной пыли. В голове шумело, ноги гудели. Я присел на корточки, и свисающая с рычага телефонная трубка коснулась моей макушки – так, ласкательно, трогают голову ребенка. В этот момент я, видимо, и задремал.

Когда я под утро проснулся и захотел выйти, дверь не открылась: старый ржавый замок защелкнулся или дверь заело. Вообразите! Я оказался запертым в советском телефоне, из которого невозможно дозвониться в настоящее. Музей был закрыт. Мобильник не работал: сели батарейки. Я порылся в кармане, нашел американский цент и попробовал засунуть его в щель телефона-автомата. Символический жест. Удивительно, но монетка вошла в щель. Знакомый звук – звяканье монеты в недрах аппарата. Но ничего не соединилось в этих линиях: музейный телефон был, естественно, отрезан от внешнего мира. Об этом комическом жесте тоже не имеет смысла долго рассказывать Мелвину: он не оценит иронии. Он скептически усмехнется, и этот смешок – гримаса вежливого удивления: он просто не поймет, что я имею в виду, когда говорю, что у меня было тайное желание опять оказаться в той ситуации, куда лучше снова не попадать.

Заиндевевшая телефонная будка в том эстонском «лыжном» поселке рядом с местным клубом-баром была похожа на гроб, поставленный на попа, но с маленькими окошками, вроде тюремного глазка. В советское время в такой будке совершался, можно сказать, весь жизненный цикл: встретился, выпил, полюбил, облегчился. Единственное, что крайне трудно было совершить в таком телефоне-автомате, – это позвонить: или автомат был сломан, или не было монетки. А дозвониться в ту эпоху до Москвы из эстонской провинции в трескучий мороз было делом немыслимым. Но я человек упорный. Я выбирался из перетопленного, как сауна, бара-столовки на колючий ветер и леденящий душу мороз и двигался к телефону-автомату. До телефонной будки я пробирался дрожа, но не от мороза. Дергал примерзшую дверь, монетки проваливались в щель с мертвенным глухим стуком, и я кричал в черный бакелит телефонной трубки, подпаленной инеем: «Как ты могла? Как ты могла?»

Марина отмалчивалась. На мой вопрос – крик на морозе – ответа не было. Светилась лампочка внутри (никто не вывернул – дисциплинированная нация), и вся будка была похожа на замороженное насекомое, подсвеченное под микроскопом в темноте лаборатории. Пальцы, крутившие заледеневший диск, не слушались, монеты кончались. Разговор прерывался, когда казалось, что возникла надежда на ответ. Чтобы разменять деньги, надо было идти обратно в сельский клуб, где был местный бар и ресторан. Звучала какая-то эстрадная музыка из репродуктора под потолком, и, когда я входил, все эстонцы за столиками молчаливо разворачивались и смотрели на меня как на рыбу в аквариуме. Я разменивал чуть ли не на рубль мелочи в кассе. Я боялся даже сказать «спасибо». Беззвучно исчезал в темноте и снова шел к автомату. Как она могла?!

Однажды дверь заклинило, как будто припаяло льдом – от замерзших слез всех неудачников-любовников? Минуты четыре, помню, я испытывал неподдельную панику: неужели я проведу здесь всю ночь, постепенно замерзая, и наутро из телефонной кабинки вынесут мой заиндевевший труп? Дверь открыл прохожий эстонец, дернув ее на себя. Я уступил ему место в кабинке. Какое было счастье добежать до этого бара-клуба с молчаливыми – если не враждебными – лицами: там, по крайней мере, было тепло и светло. Из репродуктора журчала советская эстрада: «Быть может, ты забыла мой номер телефона. Быть может, ты смеешься над верностью моей. Но я не понимаю, зачем ты так сердита. Ну перестань смеяться и позвони скорей». Может быть, я уехал вовсе не от советской власти или постсоветской разрухи, а из-за несчастной телефонной любви. Чтобы застрять, уже по-настоящему, в музейной копии моего советского прошлого?

Черные стволы по бокам лыжни проплывали плавно. Лыжная мазь была припасена в рюкзаке, но лыжная мазь в ту поездку не понадобилась. В тот месяц снег был сухой, но не мерзлый, мягкий, но не липкий; лыжи не проскальзывали, как это бывает на обледенелой лыжне, но и не застревали в липкой тяжести снега. Толковый был снег. Все тут толковое. Лыжня угадывала намерение ноги лыжника. Лыжня была хорошо накатанная, но не до ледяного блеска. Лыжи входили в лыжню гладко и легко – лыжа и лыжня, отдельно, но вместе, как счастливые любовники. И все-таки я умудрился поскользнуться.

Рука с лыжной палкой опускалась и поднималась, втыкаясь в снег размеренно и точно, как дирижерская палочка, подхватывая ритм мысли. Мысль, впрочем, тогда была одна: «Как она могла?» Простая мысль, но с бесконечными вариациями смысла и разбросом эмоций у каждого, кто произносит эту мысль про себя. Как она могла, с этим рыжим очкариком? Только потому, что он специализировался по топологии хромосом, в то время как я все еще паял паяльником телефонные соединения и проводил эксперименты с мертвыми лягушками на инженерном отделении? Может быть, потому, что его модная небритость была слегка опалена сединой, как сейчас – виски Мелвина? Видимо, на этой мысли я и поскользнулся.

На самом деле я был втайне доволен, что подвернул ногу. Можно было оставаться дома и не тащиться за Левой с Леной по лыжне через лес. Лева с Леной раздражали меня своими оптимизмом, энергией и обожанием друг друга. Когда тебя предал любимый человек, нет ничего хуже, чем быть свидетелем чужого счастья. Любовная парочка: как шустрые голубки, они ворковали на снегу, устремляясь друг за другом, кидались друг в друга снежками. Оба раздражали меня своим любовным телеграфом жестов даже во время лыжных прогулок: казалось, каждый из них сжимает не свою лыжную палку, а руку любовника. Голодные, мы разворачивали бутерброды, завернутые в газету: вареная колбаса, «любительская», слегка подмороженная, на черном хлебе с маслом. Запивали горячим чаем из термоса вокруг небольшого костра на снегу. И хохотали без повода. Вдруг становилось жарко, и Лена прикладывала к губам снег. И снова на лыжи. В первые пару дней это было состояние освобождения. Чувство благодарности – я был рад, что Лева с Леной уговорили меня уехать из Москвы. Но очень быстро телефонные переговоры на морозе с Москвой меня истощили. Мне вообще никогда не нравился походный быт, а особенно лыжные вылазки. Я всегда предпочитал уютную простоту. Вечером – все та же колбаса или банка шпрот под портвейн из местного продмага – меня клонило ко сну, но Лева с Леной в алькове не давали мне спать любовным шепотом и сдержанными вздохами: как бы напоминанием о предательстве в Москве. То есть я от мстительной скуки готов был флиртовать и с Леной, но та все эти пассы игнорировала и вела себя уклончиво: то ли от полного недоумения и наивности, то ли от расчетливости и страха потерять Леву, а скорее всего, из-за того и другого – из-за расчетливой наивности, как все девушки этого зефирного темперамента. Мне не хватало скандального столкновения, хоть какой-либо интрижки в лермонтовском духе.

Я едва замечал в эти дни жену хозяина дома. Ее муж, Юло, пугал своим ростом и тяжелой челюстью. Но смущали очки интеллигента. Выпуклые, как будто окуляры для подводного плавания. В железной оправе, как у Джона Леннона. Из-за этих выпуклых линз я не видел его глаз. Не удавалось перехватить его взгляда, он не давал никакого шанса найти компромиссный тон дружеской нейтральности в общении жильцов-туристов с хозяевами. Никакой враждебности в его манерах я не замечал. Скорее излишняя, я бы сказал – демонстративная – вежливость. По ночам из их спальни на верхнем этаже доносился не яростный скрип супружеской кровати, а размеренное, медленное тюканье клавиш пишущей машинки – явно непрофессиональное, вроде засыпающего дятла, с несистематичным ритмом. Что он там перепечатывал? Угро-финская группа языков. Периодически он приходил со своими друзьями-приятелями, тоже огромными и костистыми. Они церемонно раскланивались, а потом шли за хозяином по лестнице наверх, стараясь не слишком топать своими тяжелыми ботинками.

Когда я подвернул ногу и остался дома, Юло принес мне костыль. Я понял, что произошло: в какой-то точке лыжня раздваивалась. Из одной лыжни возникало две – одна уходила в сторону под горку, к дальнему перелеску. Видимо, по этой просеке ходила на лыжах сначала одна группа, а потом, после снегопада, другая туристическая группа, и эти другие лыжники проложили другую лыжню, параллельно предыдущей. Но на склоне холма эти две лыжни раздваивались. Моя правая нога продолжала следовать одной лыжне, в то время как левая нога стала съезжать влево, вниз по холму. Левая нога слишком далеко ушла вперед, тело отклонилось назад, центр тяжести сместился, и я упал, подвернув правую ногу. Все это я долго объяснял Юло. Я не был уверен, понимает ли он меня или нет. А может быть, понимает, но делает вид, что не понимает. Из-за толстых линз его очков совершенно невозможно было угадать выражение его глаз: эти очки со стороны делали его похожим на слепого. Юло стоял не двигаясь и вежливо вслушивался в запутанное объяснение вывихнутой ноги. Он не сказал ни слова. Вечером, вернувшись с работы, он принес мне инвалидный костыль из местной больницы, чтобы я мог передвигаться по комнате. Костыль на самом деле был не нужен, но был подходящей бутафорией для роли инвалида.

Это был повод залечь в постель на весь день с книжкой и комфортабельно лелеять свою депрессию, вместо того чтобы тащиться по морозу ночью к телефонной будке, звонить ей в Москву и выяснять, почему я должен тащиться к телефонной будке в мороз на другом конце света в темноте, вместо того чтобы держать ее руки в своих руках здесь и сейчас. Вместо ее руки я случайно дотрагивался до руки Тони. Тоня приносила бутерброды с чаем, когда я еще не мог спускаться по лестнице вниз на кухню. Огромный дом. Этот дом сразу поразил наше советское воображение. Казалось бы, деревня, а туалет был прямо в доме, с полным комплексом удобств. Три этажа, все из шлифованного дерева, все прилажено, все работает – водопровод, электричество, отопление. Отопление, правда, включалось только на пару часов утром и вечером, а уборная – при всей своей цивилизованности – не отапливалась. Или мне казалось, что я мерзну, – после московских душных квартир с палящими круглые сутки батареями. Только побывав зимой в Лондоне и в Риме, я понял, что в цивилизованном мире живут с внутренней температурой градусов на десять ниже, чем в России.

Для нас тогда странно было, что у обыкновенного гражданина был каменный дом в три этажа, построенный собственными руками. Не изба-развалюха, а именно толково построенный удобный трехэтажный дом. И не только он, а практически все эти толковые эстонцы строили себе свои собственные дома. Русские живут где придется, стараясь не скучать в ожидании весны. А у эстонцев вся жизнь уходит на строительство дома. Дом важней жизни. «А счастья от этой жизни вообще никакого, – возмущалась Тоня, отбросив в нашем общении все условности хозяйки пансиона. – Меня спрашивают: когда мы заведем детей? И я в ужасе», – говорила Тоня. Она стала все чаще присаживаться рядом с диваном, где я отлеживался днем. Она спрашивала про Москву. Юло толковый мужик, добротный. Выпивает только по субботам. Но каждую копейку считает. Все идет в хозяйство. Или на книги по-эстонски. Кому нужно это угро-финское наречие? Она привыкла к большой стране, к большой культуре. Она из Тулы, родина Льва Толстого, но познакомилась она с Юло в Москве, они оба учились в Энергетическом институте. Там была интенсивная культурная жизнь. Своя веселая компания, ходили вместе в походы, пели у костра, пекли картошку, бывали на спектаклях с острым политическим подтекстом. Евтушенко, физики и лирики. Они с Юло были на одном курсе. Он мало с кем разговаривал. Но смотрел все время на Тоню. Разве женщина может устоять, когда на нее так долго смотрят? Никто не может устоять. И она не устояла. Здесь все по-другому. «Эстоны», как она называла эстонцев, общаются только по праздникам. У нас в Энергетическом была интернациональная компания – даже иностранцы с Запада были, – но все говорили по-русски, без комплексов. А здесь заговоришь по-русски – на тебя косятся. Она, конечно, жена, и поэтому к ней особое отношение. Но чем русский язык хуже эстонского? У нас Пушкин, Толстой, Достоевский, а у них кто? Зачем эти национальные традиции, если от них такая скука? Всю неделю работают как каторжные, чтобы по субботам напиться до потери сознания и рассуждать про национальные традиции. Как легко говорить на своем языке вместо этой угро-финской абракадабры.

Поразительно, но весь этот ее словесный бред не имел никакого значения. Может быть, он не имел никакого значения не только для меня, но и для самой Тони. Она говорила все, что ей в голову взбредет, просто для того, чтобы продлить свое пребывание в комнате, где находился я. Все произошло, когда она в один из дней помогала мне спуститься вниз в кухню. До этого был еще один момент. Утром она приносила мне чай. Ставила на тумбочку рядом с кушеткой. Я успел дотронуться – случайно – до ее руки, и ее рука задержалась в моей. Я заметил, как она вздрогнула. В этот момент мимо приоткрытой двери проходил Юло. Он не задержался – хотя обычно приостанавливался, чтобы сказать «Доброе утро». А тут прошел не задерживаясь. Но совершенно точно успел взглянуть на меня. Без очков. И сделал вид, что не заметил ничего. Тоня быстро вышла, как будто прошмыгнула за ним на лестничную площадку. Тяжелые шаги по лестнице. Захлопнувшаяся дверь. Ее высокий тенор и его перекатывание сухой гальки в гортани. Голоса становились все резче.

Я помню, как однажды в полдень, когда в доме никого не было, она в очередной раз вошла в комнату, чтобы помочь мне встать с постели. Я держался за ее за руку, и получилось так, что не я приподнялся, а она уступила, когда я почти случайно притянул ее на себя. Я четко помнил, как ее язык раздвинул мои губы и как я вошел в нее так же легко и безошибочно, как лыжа в накатанную лыжню. Я помнил ее вздернутый нос, сбитую челку, закушенную губу в странной улыбке. Ну, произошел инцидент. У меня всегда было ощущение, что я сам ничего никогда не решаю, все происходит без моего участия – я был лишь соучастником уже давно запланированных событий. Куча неразберихи. Женщина хотела почувствовать, что она жива, и я лишь попался под руку. Перед глазами были только несколько мгновений близости и ощущение полного освобождения – я больше не думал о телефонной будке. Это самое главное: я больше не пытался звонить в Москву.

Нечего ворошить то, чего, возможно, в уме и не держал – и не держишь, пока не начнешь об этом вспоминать. Впрочем, говорил я себе, тут нечего стыдиться. С кем не бывает. Совершенно ясно, что Тоня все равно бы не ужилась с Юло, говорил я себе. Непонятно, кто с кем вообще мог ужиться в то беспокойное конфликтное время: оттепель, Кубинский кризис, самиздат. Только мы этого не понимали. Юность, аморальная по своей сути, одержимая сама собой, пропускает мимо ушей ключевые события собственной истории, которые отыграются в будущей сознательной жизни, когда уже поздно что-либо менять и остается лишь сожалеть об упущенных возможностях. Причины прошлых событий отыскиваются всегда в будущем. Я все это вычитал, по-моему, у Джордж Элиот.

Накануне отъезда нас разбудили ранним утром (едва забрезжил рассвет, но было еще темно и поэтому включили свет в доме) грохот в дверь и стук каблуков по лестницам. В темном окне ночные фонари высвечивали серую «Победу» перед домом. Хлопали двери. Невнятно, но настойчиво долдонили голоса в прихожей. Один и тот же голос повторял одну и ту же фразу с паузой, как бы в ожидании ответа, но ответа не было. Потом раздался громкий стук в нашу комнату, и без всякой паузы дверь, как будто от пинка, распахнулась. В коридоре милиционер держал под локоть Юло. Он был без очков. В глазах его читался спокойный беспросветный ужас. Рядом стояла Тоня, полуодетая, в халатике, отбрасывала назад челку и нервно курила. Двое в дверях были, как близнецы, в одинаковых серых костюмах. Один из них шагнул в нашу комнату и поинтересовался, что мы тут делаем. Узнав про катание на лыжах, человек в штатском спросил: «Из Москвы?» – и потребовал паспорта. Пролистал, вернул паспорта обратно, с реверансом: «Отдыхайте, ребята, катайтесь, набирайтесь сил!» – и закрыл за собой дверь. Снова застучали сапоги по лестнице, на этот раз вниз. Больше мы Юло не видели. Тоня бродила по дому в халате, непрерывно курила и повторяла: «Что со мной будет? Что со мной здесь будет?»

Ничего не будет. Дома не будет. Будет исцарапанный чемодан со сбитыми углами. Я не собираюсь рассказывать Мелвину об этом эпизоде. Слишком долго объяснять.

Из тюремной будки меня выпустила рано утром уборщица. Позвала слесаря, открыли заклинившую дверь. Уборщица смотрела на меня раскрыв рот, такой же большой, как ведро со шваброй у нее в руках. Я едва успел добежать до музейного туалета. В отеле, отлежавшись в ванной и побрившись, я вздремнул и через пару часов, ощущая легкое похмелье, отправился подышать воздухом – это был последний день в Таллине. Я чувствовал себя как бывший заключенный за воротами тюрьмы. Я двигался по симпатичной улочке в двух шагах от отеля в поисках бара, когда заметил впереди себя человека в белом костюме. Я понимал, что в нем есть нечто для меня знакомое, но не мог подыскать этому сходству слов, как будто они существовали на языке, которого я еще не выучил. Когда он исчез в проеме дверей одного из заведений, я шагнул за ним и, не спрашивая разрешения, занял табурет рядом у барной стойки. Откуда во мне проснулся такой кураж – ума не приложу. Белый пиджак приветствовал мое соседство молча, легким кивком, как будто именно этого ожидал. Молодой бармен с ярким улыбчивым ртом взглянул на нас обоих и отпустил какую-то шутку по-эстонски. Мой сосед явно догадался по моему рассеянному виду и замешательству, что остроумие бармена до меня не доходит. Мне перевели: бармен иронизировал по поводу наших белых костюмов – мы, мол, похожи на двух манекенов из одного магазина. В этот момент я позволил себе оглядеть моего встречного вплотную – с головы до ног. У него было лицо Юло, его внешность. Меня больше не пугал ни его двухметровый рост строителя и самиздатчика, ни его квадратное скуластое лицо с тяжелой челюстью. Он неожиданно распахнул свой пиджак и показал мне бирку фирмы у внутреннего кармана. Моя неловкость исчезла. Я расстегнул свой. Оба костюма были действительно одной фирмы из магазина Century-21, New York! Мой белый костюм нашел своего двойника: он не был стилистической ошибкой, конфузом и вульгарной нелепостью, нет – этот изящный до наглости пиджак сыграл свою роль. Не бывает неправильных вещей: надо найти для них правильное место. Я наконец оглядел и место, где я оказался. У меня больше не было никаких сомнений, куда я попал. Я больше не чувствовал свою неуместность в этом городе. Я больше не думал о телефонной будке в Музее оккупации. Здесь никого не интересовало мое прошлое – ни советское, ни американское, и никакое другое. The joy of non-belonging. Я был по другую сторону зеленой двери в стене. Это был гей-бар. Бросив взгляд на меня, бармен снова произнес нечто остроумное, что вызвало улыбку «Юло». Или следует опустить кавычки? Мы встретились взглядами. До меня наконец дошло, что он без очков. Без выпуклых очков Юло. Я заказал себе и ему по водке-мартини. «Can you accommodate?» – спросил он ненастойчиво. Я кивнул утвердительно. Он положил свою тяжелую руку мне на колено.

По дороге в отель мы не сказали друг другу ни слова. Как только мы вошли в мой номер и я, нервничая, едва успел захлопнуть дверь с табличкой Not To Be Disturbed, он уже снял пиджак и расстегнул свой тяжелый ремень. Я подтолкнул его к креслу и опустился перед ним на колени. У меня в руке вырастало нечто, из-за чего Тоня, я думаю, могла бы мне в этот момент позавидовать, промелькнула у меня в голове нелепая гротескная мысль, но через мгновение он потянул меня за плечи вплотную к себе и в голове не осталось ни единой мысли – только радостная звенящая пустота и тяжесть в руках. Он уже прерывисто дышал, и под его рукой, обнимающей мой затылок, все мои мысли сжались в одной горячей точке, где мой рот сливался с его напряженной скользящей плотью. Больше не нужны были описания Таллина, нацизма, коммунизма, дома Мелвина, тоскующих глаз Марины, разбитого гипсового Меркурия. Струя Иппокрены ударила мне в лицо и растеклась по губам. Горячий снег. Позже, когда у меня прошла дрожь в руках и мы оба пришли в себя, уже в дверях, я решился спросить (по-английски): «Почему вы без очков? У вас должны быть очки». Он был удивлен: «Я никогда не носил очков». Я настаивал (хотя и понимал абсурдность моей настойчивости): «Разве вас зовут не Юло?» Он посмотрел на меня ошарашенно и пожал плечами. Он ушел, не оставив ни своего имени, ни телефона. И в этом тоже был свой резон.

Об этом эпизоде Мелвин тоже никогда не узнает. Подводя итоги своему визиту в Таллин, я лишь процитировал ему слова моего веселого эстонца-гида: «Поразительно, но в Кремле искренне верили, что Эстония без России не выживет, эстонцам без русских – капут».

Шорох гравия у ворот его дома. Ненастойчивый приветственный гудок: такси до местной станции Мериден – поезд до Penn Station. «Я к чему все этого говорю», – говорит Мелвин, провожая меня до такси нетвердой походкой. Я, видимо, пропустил мимо ушей все, что он говорил несколько минут назад: «Если я подаю в отставку и ухожу на пенсию, ваша должность будет, как я понимаю, аннулирована». Это любопытно. «Это любопытно», – говорю я в ответ Мелвину. Еще недавно я был бы в панике от подобного шокирующего известия – у Мелвина в привычке сообщать подобные вещи как бы между прочим. А сейчас эта новость вызвала нечто противоположное панике, как будто именно этого я давно ожидал. Забытое ощущение свободы, как при отъезде из России. Забытое прошлое по загадочным причинам изменило картину будущего. У прошлого появились свои резоны. Я вошел в музейную телефонную будку одним человеком, а вышел другим. Чтобы подняться с колен, нужно на них опуститься. Еще не ясно, что, собственно, закончилось и что еще не началось, но ясно, что больше не будет всего того, что было раньше, когда я знал, что надо следовать тому, чего от тебя ожидают. «Через пару часов вы будете в Нью-Йорке. Привет Марине!» В его улыбке нет и следа иронии. Эта черепаха умеет кусаться. Он, как всегда, обо всем прекрасно осведомлен. И я оставляю его в дверях с его самодовольной уверенностью в чужих маршрутах. Мне больше не нужно будет стыдливо и в замешательстве ерзать в ротанговом кресле на террасе у Мелвина. В ожидании Марины. Я, видимо, больше никогда не появлюсь в этом доме, в этой эксклюзивной и престижной деревне среди зеленых холмов Коннектикута, где, казалось, даже комары распевают наизусть Декларацию независимости Соединенных Штатов Америки.

Amtrak неспешно продвигается к Нью-Йорку на закате, и в ландшафте за окном вагона американского поезда елки и равнины Коннектикута могли бы перекочевать, эмигрировать и слиться незаметно с подмосковными холмами и перелесками, смещая географию и эпохи. Но эта иллюзия исчезла, когда на подступах к Манхэттену за окном стали вырастать индустриальные нагромождения пригородов – мосты, многоэтажные гаражи, фабричные корпуса и трубы, водонапорные башни и склады, под гигантскими щитами рекламы зубной пасты Colgate и гамбургеров, кока-колы и ванных комнат, мебели и болеутоляющих средств. И потом сразу, без перехода, поезд среди мерцания огней погрузился в подводное царство небоскребов, качающихся, как гигантские водоросли, под небесами с подсветкой.

Уже на подъезде к Penn Station на экране мобильника возник месседж от Марины: «I’m at 33rd & 3rd. Давай не задерживайся, жду. Твоя М.». Адрес подруги. Ты ждешь человека десять лет, но, увидев его, понимаешь, что наивно ждал возвращения своей собственной юности. И в Таллине я столкнулся вовсе не с двойником Юло – хотя я и лелеял довольно долго эту иллюзию неминуемой и очищающей душу расплаты, как в финансовых трансакциях, за адюльтер тридцатилетней давности. Мой встречный никакого отношения к Юло из моего прошлого не имел. Он соответствовал по возрасту тому воображаемому Юло, каким его могла увидеть Тоня, когда они познакомились в Москве. Дело не в том, как повторяется история – как трагедия или как фарс. Дело в том, что она повторяется, а мы этого не замечаем. Или замечаем, но делаем вид, что это не повтор, а просто совпадение. Случайное совпадение.

На платформе Penn Station, на пути к выходу, я слышу, как женщина с чемоданом на колесиках у меня за спиной громко внушает, видимо своему мальчишке, по-русски: «Ну куда ты все время лезешь? Где ты эту помойку нашел? Посмотри на себя. Весь перемазался!» Все пятна смываются в химчистке. Я оглядываюсь, ожидая увидеть мамашу, которая тащит за шиворот своего сыночка. Но это не ее мальчик, а белый пудель. У этого белого пуделя явно нет электронного ошейника. Вокруг уже грохочет Манхэттен – с полицейскими сиренами, гулом толпы, уличной музыкой, стрекотом отбойного молотка дорожных работ. Это другой мир, другой дом, где никто не замечает подсвеченного Меркурия с его символической полуправдой на крыше корпорации. Границы существуют для того, чтобы их пересекать. У вокзала на Тридцать третьей улице я поворачиваю не к Третьей авеню, к Марине, а в противоположную сторону. Я так и не ответил Марине. И, видимо, не отвечу.

Разговор заканчивается, ваше время истекло. Я отключил свой айфон. На Девятой авеню всегда можно найти приличный старорежимный бар. Вот, например, этот – стойка полированного дуба, потертые кожаные кресла и диваны, бармен-мулат с накрашенными губами. В полутьме у освещенного бара я вижу человека в белом костюме. Может быть, пиджак лишь кажется белым, потому что выхвачен из полутьмы заведения и залит пятном яркого света у стойки. И я иду на этот свет.

Вот теперь я готов рассказать тебе абсолютно все, на угро-финском и на любом другом языке.

2020

За крючками

Маловероятно, что мы когда-либо встретились бы с ним в Москве. Но здесь, в Лондоне, с моим ярлыком эмигранта (в те годы никто из уехавших из СССР не называл себя экспатриантом, мигрантом, беженцем или просто «уехавшим», а именно эмигрантом) подобная встреча была бы еще недавно просто немыслима. Пропасть между советскими «выездными» и теми, кто покинул Советскую родину навсегда, была невообразимой: советские люди за границей просто шарахались от нас, эмигрантов, как от чумных. Мы все были «невозвращенцами». Но к середине восьмидесятых стали происходить незаметные перемены. Мои друзья в Париже и в Нью-Йорке с удивлением сообщали о неожиданных встречах с заезжими полуофициальными визитерами из Москвы, готовыми общаться с бывшими советскими гражданами за границей. В общении с нами, иностранцами по паспорту, все они или делали вид, как будто ничего особенного не происходит – мол, случайно заехали, встретились, поговорили о том о сем, – или, наоборот, строили трагическую мину, как будто все мы – и мы, и они – смертельно больны и остается надеяться лишь на чудо.

Дядя лучшего школьного приятеля моей жены – так он нам отрекомендовался. Он, правда, не рассуждал о судьбах Запада глазами России в ответ на эмигрантские соображения насчет судеб России глазами Запада. Он вообще отводил глаза, как будто стесняясь не то моего, не то собственного присутствия. Глаза у него были полупрозрачные, опасные – в том смысле, что, если туда по-настоящему заглянуть, заболеешь близорукостью и обратно дороги не найдешь. Безвозвратность для меня Москвы не только не обсуждалась, но и не упоминалась: как будто мы оба попали сюда в Лондон на время и ему скоро возвращаться обратно, а я здесь вынужден задержаться по разным неотложным делам, да и попал сюда раньше его и поэтому лучше ориентируюсь на местности. Конечно же, он тоже был смущен; конечно же, он не знал, как себя со мной вести.

Или мне так казалось из-за разницы в статусах: я приписывал ему благородные чувства, ставя себя на его место – в лестном для самого себя виде. Интересно, стыдился ли он своего положения. И если да, то ситуация была как у двоих незадачливых влюбленных: каждый думает, что другой его презирает. Ведь он, как-никак, с официальной миссией по торговому обмену, доктор технаук и лауреат Государственной премии, а меня, беспочвенного эмигранта, это государство занесло в черный список с волчьим билетом безродного космополита. И даже эти вот последние два слова – безродный космополит – не из моего, а из его лексикона, лексикона старшего военного поколения, либералов сталинской закалки. Он был, точнее, антисталинской закалки и в эту английскую командировку попал, конечно же, благодаря антисталинскому настрою нынешнего руководства. Я, привыкший заводить шашни с иностранцами, как всякий эмигрант, готовый подмахнуть, в разговорном смысле, ради шанса быть понятым, принятым, я с излишним энтузиазмом и готовностью переходил на язык собеседника. Он был орденоносцем и почетным представителем советской истории, и для меня, эмигрантского оторвыша, сама встреча с ним была чуть ли не дуэльным идеологическим противостоянием. Ему же было, наверное, любопытно, как я дергаюсь. Он отводил взгляд и иногда, как будто случайно, дотрагивался до моего плеча, касался локтя еле заметным, как бы непроизвольным движением – и тогда мне казалось, что я серьезно ошибаюсь, присочинив ему чиновничью спесь в замашках и расчетливую снисходительность в разговоре.

Собственно, разговора-то и не получалось. Прежде всего, я не понимал, чего, собственно, мы встретились. Кроме, конечно, того факта, что его племянник был в школьные годы лучшим другом моей жены; на что я мог прореагировать, лишь процитировав Есенина: «Я вам племянник, вы же все мне – дяди»; или Айхенвальда: «Все люди – братья, а я – кузен». Но поэзией он явно не интересовался. Во всяком случае, он не обратился с обычной для советских командированных просьбой: достать на прочтение Солженицына; другая крайность все той же цензурной палки о двух концах – порнушки Сохо – его тоже не занимала.

Мы сидели в его дешевеньком номере гостиницы и с показным дружелюбием посматривали друг на друга, как это бывает в очереди к врачу. Я не понимал, чем продиктовано его молчание – страхом, безразличием или врожденным неумением завязать разговор? И повторял про себя наставления жены, в подобных оказиях повторявшей: а ты за него не беспокойся; а он тут не в первый раз; а он сам скажет, что ему нужно. Затянувшаяся пауза на него явно не действовала, и, как всякий, кто привык к молчанию, как к железному занавесу, он передавал чувство вины за прерванное общение – собеседнику. Природа слова не терпит тишины, и слово, отвергнутое в паузе одним собеседником, рвется на язык другому. Забыв заветы жены, я говорил много, излишне оживленно и главным образом невпопад:

«Меня, по идее, на редкость поражает собственная бесчувственность. В принципе, даже когда тянет как бы в Москву, то это – та, прошлая Москва, как бы ушедшая в будущее воспоминание. А про нынешние события мне даже как-то и неинтересно, в принципе. Даже старая идея насчет того, что нас предали те, кто там остался, но мы, мол, героически выстоим и без них, – даже эта идея потеряла остроту при всей своей соблазнительности: те, кто нас предал, уже не тот, кто нам для счастья нужен. Вместо стен родного дома у нас теперь как бы стены памяти».

«Насчет Москвы, – решился он наконец прервать мои медитации вслух. – Я вам отвечу цитатой из высоко ценимого мною поэта – Межирова: „Быть может, номера у нас и ложные, но все же мы работаем без лонжи, – упал – пропал, костей не соберешь“». Я промолчал. Ну конечно. У них, мол, все взаправду, в отличие от нашего западного рационализма и фальши. Пророческий пыл и задача навек. Может быть, и врут друг другу, но с большим смыслом и великими намерениями. Может, на поверхности, внешне, что-то и не так, но внутренне, если взять по глубинке, все взаправду: «костей не соберешь». Риск оправдывает и цели, и средства. Неужели он начнет сейчас излагать мне про внутреннюю свободу? Костей не унесешь. И в этом смысле ничего там не изменилось.

«Вот когда они признают заключение пакта между Сталиным и Гитлером», – начал было я и осекся. Я узнал этот взгляд: так смотрел на меня мой отец, еврей-коммунист, потерявший на войне ногу, когда я брякнул в полемическом пылу, что, если бы не Гитлер, разбудивший российских патриотов, Сталин с советской властью давно были бы на свалке истории. Я не боялся ни отцовского ремня, ни тем более его окрика; но отцовские слезы привели меня в ужас. Именно такими глазами, с порозовевшими вдруг веками, посмотрел на меня московский визитер. Самое страшное – это уловленный ненароком беззащитный взгляд. Не надо было про войну. Во взгляде этом была лютая тоска по той войне. Война явно была для него уникальными годами свободы: когда судьба даровала истинный патриотизм душе, когда можно было защищать отечество не по приказу начальства и не под дулом пистолета в затылок; когда тебе выдали в руки личное оружие – и пуля летит во врага народа – в истинном смысле, а не в сталинском. Можно было подумать, что он и есть мой отец, прибывший в Лондон с визитом, и мне совершенно нечего ему сказать.

«Не поможете ли вы мне приобрести в Лондоне одну небольшую вещицу?» – обратился он ко мне тоном просителя, и я вздохнул с облегчением: значит, и он здесь в поисках промтоварного дефицита. Значит, и он не исключение. А то можно было и в самом деле подумать: даже дослужившись до таких постов и орденов, можно и там остаться приличным человеком. Приятно убедиться еще раз в обоснованности собственного скептицизма. Родная страна всегда готова одарить еще одним примером привычной патологии, домашним вывихом сознанья. Весь остальной мир меняется на глазах – сегодня одно, завтра другое, послезавтра уже совсем черт знает что – в руках своевольного Бога, но советская власть продолжает оставаться неопровержимым доказательством учения дарвинизма. Тут все предопределено подвидами «гомо советикуса» и обстоятельствами перерождения заслуженного большевика в орангутанга. Как ни крутись, а вырастешь во что положено, в заранее известный подвид. Именно поэтому дело не в самой советской беде, а в том, что – как, а в том, что – кто и где. Именно поэтому, почти не изменив небесам (слова есть слова), сам незаметно становишься всякой рванью и рвачом. Даже метаморфозы лица в таких случаях предсказуемы: безответная, бессловесная зашлифованность лица-саркофага с прозрачными отверстиями для глаз вдруг превращается в обезьянью мордочку с бровями в просительном зигзаге, как кардиограмма предынфарктного состояния. Но ведь это означает, что там, за дарвинистскими метаморфозами внешности, все же бьется сердце, пусть и обезьянье, но сердце, старающееся все на свете предположить, предугадать в своей игре, ненужной и нелепой. Этому можно только посочувствовать. Но избыть до конца неприятье почему-то не в силах душа. Ты не нравишься мне. «Так что „миль пардон“ и „вери сори“, плачьте сами, ну а я пошел», как сказал бы тот же поэт Межиров.

«Не могли бы вы отвезти меня на Оксфорд-стрит?» – спросил советский дядя, когда я, вопреки вышесказанному про себя, высказал вслух свою готовность помочь.

«В какую часть Оксфорд-стрит?» – уточнил я.

«Ну там, где магазины».

«Там везде магазины».

«Ну вот и отвезите меня прямо туда. – И добавил, как будто по секрету, понизив голос до шепота: – Мне нужны крючки».

«Какие крючки?!» – переспросил я, несколько ошарашенный.

«А рыболовные крючки», – разъяснил он с невозмутимой миной на лице и, привстав со стула, засунул два пальца в незаметный кармашек для часов в брюках; что-то было запрятано там уж очень глубоко, потому что никак не вынималось. Наконец он извлек полиэтиленовый пакетик размером со спичечный коробок. Там, в свою очередь сложенный вчетверо, оказался обрывок листочка из школьной тетрадки. Я следил за всеми этими операциями по извлечению листка, как за пассами фокусника. Он протянул мне вчетверо сложенную депешу: там с каллиграфической тщательностью были выписаны английские загадочные слова и наименования, а слева шла не менее загадочная колонка цифр с иероглифами-загогулинами – а может быть, это были рисунки? Все это напоминало шпионскую шифровку и лишь усугубляло атмосферу фиктивной, фальшивой интимности между нами. Я вспомнил, что отель, где он остановился, называется «Резидент»; не эмиссар ли он из Москвы, пытающийся завербовать меня на службу русской литературе, запрятанной в самом крупном в мире хранилище на Лубянке? Похоже было на то, что я попался на удочку и плотно сидел на крючке.

«Это марки крючков по-английски, с размерами. Можете помочь?» Он водил пальцем по бумажке. Я снова стал барахтаться в его прозрачном взгляде, пытаясь выплыть из мутной воды, подальше от водоворотов и омутов. Они там совершенно рехнулись, сидя на своих привилегированных зарплатах. Впрочем, можно себе представить: кремлевские дачи, директорские загородные усадьбы, да не обязательно даже советские поместья – а просто: какой премудрый советский пескарь откажется заглотнуть изящный несгибаемый английский крючок?! Уверен, что даже славянофил Аксаков похвально отзывался об английских рыболовных крючках в своем знаменитом руководстве по ужению рыбы. Он, впрочем, был англоманом в той же степени, что и славянофилом. «Мне без крючков возвращаться в Москву нельзя», – канючил взрослый, казалось бы, человек: взрослым он лишь казался, потому что советская цивилизация превращает всех в малолетних, когда речь заходит о вещах; вещи – детские игрушки цивилизации, и лишенный игрушек гражданин большой страны напоминает приставучего, обиженного судьбой ребенка: и жалко его, и раздражает, и знаешь, что не отвяжешься. Презирать их за маску показного пуританизма – все равно что обвинять в лицемерии голодного человека, зарабатывающего уличной рекламой мяса. Как все на свете дети, советские люди – материалистические идеалисты: им непременно нужны материальные доказательства собственного идеализма. Детей надо баловать – больше им в жизни такая возможность не представится. И мы шагнули за дверь в поисках английских рыболовных крючков.

Лондон был погружен в один из тех уникальных коловоротов дождя и света, что возможны лишь на этом острове, где ветры дуют сразу с четырех сторон и никогда не знаешь, куда повернуться спиной, чтобы уберечь глаза от слепящих брызг. Мы как будто повисли в этом безвременье дождевых струй, оторванные от почвы, прижатые друг к другу – с наклоном головы, как парочка влюбленных: дело в том, что он забыл свой зонтик у себя в номере, возвращаться было поздно да и лень, и нас носило ураганом дождя с ветром по переулкам под одним зонтом. Две головы – два мира – под одним зонтом. И чем крепче оказывались мы спаянными непогодой, тем более чуждым ощущал я его тело, прижатое ко мне плечом, в пахучем габардиновом плаще, в клетчатой шотландской кепке, которую несведущие туристы принимают почему-то за чисто английское кепи. Он меня раздражал отсутствием физической дистанции между нами; я не мог его от себя отцепить: для этого надо было зацепить его дефицитным крючком, а таковых отыскать мы не могли. Крючки оказались на редкость заковыристые и загибистые, продавцы на редкость несведущие и беспардонные, и я, миля за милей вышагивая по торговым переулкам, впадал в отчаянную озлобленность, меня трясло как в лихорадке – то ли от пронизывающего ветра, то ли от дикого раздражения на все это идиотское предприятие, в которое меня втянула жена вместе с племянником этого советского рыболова.

Одного зонтика явно было недостаточно: мой попутчик был, как-никак, в приличном дождевике; я же, по небрежности, в одном вельветовом пиджаке, и пиджак этот, набираясь дождевой влаги, тяжелел, как старый алкаш под арками вокзала Чаринг-Кросс. У меня ныла спина, в туфлях булькало, во рту пересохло, я проклинал советскую власть за ложный либерализм, заключавшийся в том, что она отпускает в Лондон извращенцев с патологической страстью к английским рыболовным крючкам. Мы продвигались скачками, пробиваясь сквозь одну стеклянную стену дождя и наталкиваясь тут же на другую, и, останавливаясь, чтобы передохнуть в этом прерывистом инобытии, оказывались как будто на разных лестничных площадках одного пролета; нет – как будто два стеклянных лифта остановились на мгновенье в черной шахте и мы глядим друг на друга сквозь стекло: неужели мы жильцы одного дома? родные навсегда? Второго ада мне не надо.

«Вы не волнуйтесь, я же не уговариваю вас возвращаться», – сказал мой советский подопечный. Он имел в виду возвращение не на родину, а на Оксфорд-стрит, откуда мы уходили все дальше и дальше – ошибочно, с его точки зрения, потому что на Оксфорд-стрит есть все на свете магазины. Мне нечего было возразить. Я действительно не знал, куда дальше двигаться. Я сбился с маршрута. «Я знаю, что мне напоминает этот дождь, – сказал он, вытирая лицо платком, когда мы пережидали очередной шквал под аркой у Пикадилли-Серкус. – Этот лондонский дождь напоминает мне комариную кисею с вечерним туманом после жаркого дня на даче. Я сейчас вспомнил. Ваша жена приезжала к нам на дачу в гости к племяннику. Там я ее в первый раз и увидел. И, может быть, в последний. Такая тонкая школьница, как одуванчик. Они шли вдвоем, взявшись за руки, от калитки к дому. Как будто сквозь марево вот такого вот дождя. А я с сестрой сидел на террасе. Туман вокруг, вы знаете, совершенно запутывает перспективу. Вокруг зажженной лампы летали комары с мотыльками. Керосином сладко пахло. Я это сейчас очень хорошо помню». Он замолчал, как будто надеясь на ответный лиризм. Мало того, что меня бесил этот неведомо откуда взявшийся племянник («Бедный мальчик», – повторял мой спутник, когда речь заходила об этом школьном ухажере моей жены); я решил на всякий случай пресечь и ностальгические инвокации дачного бытия.

«Моя тоска по родине, – сказал я, – после трех эмиграций из страны в страну давно лишилась всякой географии. Ни с какой точкой земного шара конкретно не связана. И вообще нормальное состояние для меня – как недомогание в пожилом возрасте: это некое равновесие, когда одна мучительная боль уравновешивается новой, на которую, как уже давно прекрасно знаешь, скоро перестанешь обращать внимание в ожидании подступающей третьей».

«А где же Эрос?» – спросил он так, как будто упрекал меня за излишний интеллектуализм в рассуждениях. Но указывал он на забор в центре площади. Черного Эроса – крылатого посланца, балансирующего со стрелой любви на одной ноге на вершине фонтана в центре Пикадилли-Серкус, – этого символа старого и веселого Лондона за забором не было. Мне пришлось объяснять, что Эроса отправили на ремонт в реставрационные мастерские. Эрос на ремонте, фонтан пересох, лишь интеллект блистает неоновой рекламой сквозь пелену дождя. Британия бедна и бережлива. И никому ни до кого нет дела. «Неужели я Эроса в этот раз не увижу?» – мотал он горестно головой. Как всякий советский турист, он раздражал меня еще и своим буколическим восторгом перед Лондоном с классическим набором из красных автобусов, черных таксомоторов и бобби в касках с кокардой. С идиотским упорством я пытался не уронить репутацию своей эмигрантской жизни в чужих отечественных глазах: мол, у нас все есть, нет ничего, чего бы не было у нас. А тем более какие-то заковыристые крючки. И я, вдохнув поглубже, нырнул в омут дождя.

Он обволакивал плотной колышущейся пеленой, напрочь отделявшей нас от остального мира, и оттого можно было считать остальной мир чем угодно: Англией, Россией, Древним Римом? По моим расчетам, мы находились на Пэл-Мэл, там, где все знаменитые английские клубы, включая тот, откуда начинается жюль-верновский роман, как его там: «20 тысяч дней под водой» или «80 тысяч лье вокруг света»? Белоснежные колонны клубных зданий просвечивали сквозь батисферу дождя как снежные торосы, как арктические айсберги надвигались на нас дома в клубах тумана, и я ощущал себя как капитан Немо: к черту эту меркантильную цивилизацию. Спасаясь от стихии, мы свернули в туннель аркады. В этот момент перед глазами проплыла, как окошко аквариума, витрина еще одного рыболовного магазина. Был ли продавец, поманивший нас из глубины, похож на капитана Немо или на болотную кикимору – сказать не берусь. Он как будто ждал нас. Напялил на нос очки в черепаховой оправе и долго мусолил в руках листочек с магическими цифрами и знаками. Наконец, пожевав губами, он сообщил нам с торжественностью авгура, что крючки у него есть, но «они загибаются в другую сторону».

«Это не важно, – поспешил я прокомментировать эту загадочную фразу, – это связано с левосторонним движением. Это все относительно. С русской точки зрения они загибаются в нужную сторону, понимаете?» И я, для наглядного примера, вывернул голову как бы задом наперед. Что я имел в виду, трудно сказать. Я хотел сказать, что больше никуда не пойду. В магазинчике было сухо, темновато и пустынно, когда мы уселись, в ожидании, за столик с креслами в углу. Тут поблескивали стеклянные ящики с муляжами рыб, свисали из углов неводы с гарпунами, рыболовная снасть топорщилась, как экзотический бамбук, и, главное, гигантские витрины с крючками всех размеров, видов и расцветок переливались металлической чешуей. Что-то в этой каморке было от ковчега, качающегося под хлещущим напором ливня. Мой спутник в мокром плаще напоминал продрогшего дачника, опоздавшего на электричку, на пустынной загородной платформе.

И я вспомнил, у кого я видел точно такое же скорбное выражение лица: с укором и одновременно надеждой. Такие же ужимки были у владельца мастерской пишущих машинок на Кузнецком Мосту, куда я принес, в последний раз перед отъездом, свою «Олимпию». Такой же тяжелый – только московский – ливень обложил и его каморку, заставленную предметами не менее экзотическими, чем в лавке торговца рыболовными крючками. Как заметался он, вздыхая и мотая головой, когда узнал, в какие края я навсегда отбываю из Москвы. Как слишком резко, пытаясь скрыть дрожь в пальцах, стал развинчивать корпус моей пишущей машинки, выковыривать оттуда с ожесточением накопившуюся грязь, мусор, волосы. «Значит, в доме кошка, – бормотал он, – всех обитателей дома могу предсказать – по мусору в пишущей машинке». Никаких кошек у нас в доме не было, лысел я, а не кошки, но не важно. Он лишь заполнял своим бурчанием зловещую паузу. Потом достал спирт, но вместо того чтобы начать прочищать шрифт, разбавил спирт прямо в бутылке водой из-под крана, выставил со стуком два стакана.

Я помню острый и легкий запах спирта и затхлости полуподвального помещения, его слезящиеся глаза и алкогольную портвейную сеточку сосудов на дряблых щеках. И тусклый блеск набриолиненного прямого пробора. Чуть позже, уже со сбитыми в диковатый пук волосами, он демонстрировал, как может нарисовать по памяти портрет Ленина, пересказывал в который раз свои подвиги в бытность свою летчиком высшего пилотажа. Но в конце концов не выдержал и сорвался с крючка: у него, мол, друг-татарин – у того даже каретка на татарской машинке в другую сторону ездит, но сам он ни в каком направлении двигать не собирается, хотя его в другую сторону Сталин выселял; а тебе что не сидится? Он со своим другом-татарином всего лишь за сто километров от Москвы на водохранилище рыбку ловит, а уже тоскует; а обратно едет, сердце екает при одном слове: Москва. Как же это так – навсегда уехать? Он того не понимает. Он готов даже свезти меня на это самое водохранилище. Можно неводом – на крупную рыбу. А можно зимой, посидеть ночку с удочкой за подледным ловом. Он там такие ерики нашел, такие ерики! Зимой их льдом затягивает, и вся рыба там – как в ведре: тащи ее голыми руками. Я помню его неожиданно пристальный взгляд. И мой – шарящий. Хотя, казалось бы, должно было быть наоборот. Я помню, что сидели мы очень долго, так, как сейчас: родные сплошь и в то же время – целиком чужие. Мне нечего было возразить ему, потому что понимал он лишь чужие мне мысли, а я не умею пересказывать чужие мысли своими словами.

Слово «ерик» меня тогда страшно поразило – своей рифмой с «эврикой»? с «ерником»? Я даже не поленился залезть в словарь Даля. Я чувствовал себя как тот самый пескарь (или кто там водится в подмосковных водохранилищах?), задыхающийся подо льдом в этом самом ерике. А снаружи мокла под дождем штукатурка желтых домов Кузнецкого Моста. Желтые дома. Москва не белокаменная. Это – город желтых домов. Как было тяжело тащиться с пишущей машинкой мимо отсыревших желтых домов; что же это за народ, если твой покой и твоя воля воспринимаются другими как предательство? Я вспомнил свой страх – не тюрьмы и не сумы, а страх стать одним из них (самим собой) с пишущей машинкой среди желтых домов под беспрестанным московским ливнем: страх предопределенности. Но как мечтал я сейчас вновь очутиться под низко нависшим московским небом, потому что не бывает страха без надежды от него освободиться и память о чувстве надежды, сопровождавшей все годы, проведенные там, сильнее памяти о страхе. И свербящая, сверлящая мысль о навсегда утерянном чувстве надежды и есть наказание: за то, что решил раз и навсегда освободиться от страха. И вместе с потерянной надеждой ушла из глаз и из пальцев та жадность к новизне, с какой этот пришелец из моего советского прошлого перебирал сейчас блестящие рыболовные крючки на столе. Ради этой сцены – засвидетельствовать чужую жадность к твоей новой жизни, к которой у тебя самого давно потерян интерес, – я, видимо, и таскался с этим маститым советским чиновником под проливным английским дождем. Это была радость узнавания – извращенное чувство близости, когда перегорело все и перетлело, и потому совсем не в этом дело, как близок он – как друг или как враг. И чем ближе он станет тебе, тем легче: никто так не подходит на роль заклятого врага, как лучший друг.

«Вы знаете: вы же человека спасли, – сказал советский дядя, подняв на меня глаза, как будто угадав, что я о нем думаю. – Спасли человека. Спасибо».

«Не преувеличивайте, – выдавил я из себя с показной небрежностью. – Вы как-нибудь прожили бы и без этих английских крючков».

«Я? Я-то конечно. Но вот племянник! Бедный мальчик». И у него вдруг задрожал подбородок. Он полез за носовым платком. Владелец рыболовного магазинчика, в отдалении за прилавком, устремлял свой взор в черепаховых очках на огромное окно в каплях дождя, делая вид, что не слышит нашего бормотания в углу на непонятном, не существующем для него жаргоне: от этого еще сильнее ощущалась мной конспиративность, конфессиональность того, что говорил мне этот состарившийся человек, вдруг потерявший в моих глазах все советские реалии – осталось лишь недоумение перед поворотами судьбы и негласная просьба о сочувствии, не более. Само упоминание племянника меня настолько раздражало, что я даже не сразу понял смысл сказанного про карты и бильярд, про «Игрока» Достоевского и любимую женщину, про подпольную Москву и странную идею побега из идеологизированного мира в игорный дом, где все не в шутку и баш на баш, и долги надо отдавать. И сколько сил ушло, чтобы переправить из тюрьмы на волю этот списочек с марками английских рыболовных крючков.

Ведь в тюрьме свои счеты: не отдашь карточных долгов – прирежут.

До меня наконец стало доходить, о чем говорит мой бывший соотечественник: эти распроклятые крючки предназначались не для ужения стерляди в кремлевских саунах – по крайней мере, неизвестно было, кто будет удить ими и в какой мутной воде; эти крючки были, как бусы для дикарей, валютными сертификатами, разменной монетой в тюремных счетах заядлых игроков. Племянник был заядлым игроком. Заядлый игрок сидел в тюрьме. «Если бы я вас тут в Лондоне не отыскал…» – и мой собеседник пошевелил пальцами в воздухе. Что означал этот жест с точки зрения племянника – сказать затрудняюсь: явно нечто неприятное.

«Я, вы знаете, на племянника махнул было рукой: пропащий молодой человек! – Мой собеседник сморкнулся в платок. – Но незадолго до посадки пригласил он меня в ресторан. Я эти кабаки терпеть не могу. Рожи. Жуют что-то, рыгают, оркестр наяривает что-то невообразимое. Я помню, оглядел все это и процитировал мысль, если не ошибаюсь, Генриха Гейне: и ради этого жлобья Спаситель умирал на кресте?! На что племянник мой улыбнулся так, знаете, и сказал: нет, дядюшка, твой Гейне не прав; именно ради них – ради этих ничтожных червяков – Рыболов на крючке и висел! Представляете?! А я-то этого шалопая за дурачка держал. Надо же так ошибаться в человеке?!» И он стал рассовывать по карманам английские рыболовные крючки.

1987

Крикет

1

«Чтобы понять крикет, вы, милейший, должны отвлечься от идеи, что очки зарабатывает тот, кто бьет по воротам. В крикете очки засчитываются тому, кто, наоборот, отбивает мяч. Очки засчитываются по числу пробежек батсмена с битой-лаптой, пока отбитый мяч в воздухе – не приземлился, не заземлен, пока отбитый мяч не перехвачен другой командой, понятно?» До меня все еще не доходили элементарные правила игры в крикет, но я уже ухватывал дух этой прекрасной в своей абсурдности логики: впечатление запутанности – от ее простоты. Сложное – понятней. Нет ничего проще чужой сложности. Сложную чуждость легче принять – хотя бы из уважения. Далекое – ближе. Чем дальше отбить мяч битой, тем больше возможностей для маневров. Очки идут тому, кто защищается, а не нападает. Тому, кто убегает, а не преследует. Побеждает тот, у кого больше возможностей отступать. Неужели не ясно?

Противник с разбега швырял мяч в сторону верзилы с уплощенной дубиной в руках – тот казался гигантом из-за смехотворно маленьких ворот у него за спиной. Я уже разбирался в массе деталей, но полного приятия идеи крикета, окончательного осознания игры не приходило. Я как будто перечитывал в который раз одну и ту же до смешного простую фразу на иностранном языке, но никак не мог связать воедино слова в ускользающей непредсказуемости синтаксиса. Я продолжал в состоянии остолбенения вглядываться в зеленый, как зависть, травяной покров, в голубые небеса и в девственно белые, до сумасшествия, одежды игроков. Столь же магическим было движение игроков по лужайке. Поскольку мяч был едва различим во время игры, казалось, что они вовлечены в некую загадочную конспирацию, занимаются по секрету неким коллективным действием, не проявляющимся ни в какой видимой форме, не имеющим видимой цели и смысла. Казалось, они занимаются ловлей человека-невидимки.

Мой гид по крикетным эмпиреям, шестидесятилетний Артур Саймонс, младший сотрудник редакции еженедельника The Browser, иронично глядел на меня прозрачными голубыми глазами, где перемешалась летняя голубизна с облаками. Глаза увлажнялись с каждым глотком алкоголя. Чем больше он употреблял напитка под названием Pimm’s, тем гуще перемешивались облака с голубизной в его глазах. Объяснить по-русски, что такое Pimm’s, так же сложно, как и понять крикет. В принципе, это английский вариант кампари. Если вы знаете, что такое кампари. Кампари – это такая горьковатая настойка, ее пьют с содовой или с апельсиновым соком, скажем, разбавляя на две трети. В отличие от кампари, Pimm’s скорее сладковат, нежели горьковат. Кроме того, цвет не гранатовый, как у кампари, а скорее бурый, компотный. Компотный, вот именно: туда, в Pimm’s, англичане кладут все что в голову взбредет: можно лимон, а можно огурец. Огурец, а что, а почему бы нет? Я не уверен, но, насколько мне известно, самые крупные любители этого напитка кладут туда даже редиску. С сельдереем. Короче, это вроде английского варианта русской окрошки на квасе, а вовсе не английский вариант итальянского кампари.

Впрочем, все эти мои объяснения, как всякий неудачный перевод непереводимой детали (гипнотизирующей именно своей непереводимостью, своим существованием лишь в английском языке), создают неправильное впечатление (на бумаге) от того солнечного июньского полдня, когда мы сидели с Артуром в белых креслах на краю зеленой крикетной лужайки и он вновь и вновь пытался объяснить мне правила игры в крикет. В его глазах, соперничающих по голубизне с небом, мог затеряться отбитый ввысь крикетный мяч, но мысль в них читалась та, что отступать дальше некуда и места для маневров не осталось. Он, жертва цветочной пыльцы, дышал прерывисто и шмыгал носом, прикладываясь из-за насморка, сенной лихорадки, к платку после каждого глотка из стакана. Он находился в том состоянии, когда со стороны кажется, что человек при смерти: астматическая одышка, покрасневшие веки, и кончик языка, постоянно по-змеиному облизывающий пересохшие губы, – все это придавало его облику нечто потустороннее, превращало его в парию мира здешнего. Рядом с ним даже я, советский эмигрант с фиговым листком в виде британского паспорта, гляделся вполне сносно, чуть ли не как завсегдатай этого крикетного сборища. Кроме того, я чувствовал себя как будто на премьере собственного спектакля, поскольку в последнем номере еженедельника я выступал в качестве автора – «его автора». Я был литературным открытием Артура Саймонса, что верно лишь отчасти, поскольку сам он разыскал меня через Times Literary Supplement (лит. приложение к «Таймс»), где меня уже до него использовали по тому же, в сущности, назначению: как только на лондонской сцене возникало нечто экзотически заморское, некий культурологический урод для ярмарочного балагана (скажем, израильская постановка о венском еврее-антисемите и женоненавистнике-самоубийце Отто Вайнингере, авторе книги «Пол и характер», где главная идея: еврейство – это женственность человечества, а женщин он терпеть не мог), в строй рецензентов призывался я со своим российским прошлым и двойным, британо-израильским гражданством.

Так или иначе, со мной тут обращались как с примадонной, по всей изысканной экзотичности сравнимой разве что с самим предметом моих литературных экзерсисов. Приглашение на этот ежегодный крикетный матч (редакция The Browser против команды издателей) было само по себе честью (присутствовали все пижоны литературного мира), а тут еще и бесконечное кружение вокруг меня, и каждый готов был с благожелательной улыбкой выслушивать мои каламбуры по-английски в духе Вайнингера про Россию (женского рода) в состоянии ложной беременности свободой, предменструальной депрессии из-за неминуемой эмиграции евреев и неизбежного литературного климакса. С каждый мгновением я все уверенней чувствовал себя полноправной частью общей картины, крикетной команды, с пониманием кивая головой, когда Артур, интимно склонив голову в мою сторону, остроумно обыгрывал, скажем, тот факт, что батсменом на «нашей» стороне выступал драматург Гарольд Пинтер, гений пауз в диалоге, как бы давая мне понять, что пауза в диалоге и есть ключевая метафора крикета.

«Со стороны, – продолжал Артур, не отрывая слезящегося взгляда от лужайки, – видимость легкости, неуловимости и изящества. На самом деле, когда ты на площадке лицом к лицу с противником, начинают дрожать коленки. Крикетный мяч – страшное оружие. На вид – маленький шарик. На ощупь он тяжел и тверд. Свистит, как пушечное ядро. Тебе кажется: тебе сейчас размозжат череп на глазах у всех. И уже ничто не поможет. Все стоят и ждут, как тебя будут калечить. Жутко, милейший, жутко». Я видел, как его желтые пальцы сжали ручку кресла. Артур Саймонс нравился мне еще и тем, что был одним из немногих англичан, кто общался со мной без той приблатненности, с какой британский интеллектуал обращается с русским варваром, как бы подстраиваясь под его варварский взгляд, – занижая и тон и речь беседы, клевеща, так сказать, на собственную страну, ради продолжения разговора с любопытным, но безграмотным чужаком. Поэтому когда Артур говорил о скрытой английской агрессивности под маской отстраненной доброжелательности, я ему верил: он говорил со мной на равных – как бы сам с собой в моем присутствии. Я чувствовал себя равным в кругу избранных. В этот момент на другом конце лужайки и появилась Джоан.

Я совершенно не ожидал, что она объявится здесь. Точнее, она явно не ожидала, что застанет меня на этом сборище, и ее удивление при виде меня передалось мне как ощущение моей собственной неуместности. Меня здесь не предполагалось, с ее точки зрения, которая тут же стала моей точкой зрения на себя самого. Так происходило с самого начала нашего знакомства. Она была моей первой истинной лондонкой в том смысле, что входила в те круги, где не бывает людей вроде меня: русского еврея, попавшего в Лондон из Москвы через Иерусалим. Перевирая Граучо Маркса, я не мог не относиться без тайного трепета к кругам, где меня не принимали за своего: если меня там не принимают за своего, значит, там что-то есть (а именно то, за что меня туда не принимали). Короче: хорошо там, где нас нет. Значит ли это, что хуже всего там, где мы есть?

С нее следует отсчитывать тот период моей лондонской жизни, когда я вообразил, что уже принадлежу иной жизни, что я уже не чужак-уродец, не мальчик с улицы, вжавшийся носом в стекло чужого окна, где идет праздник. Чужак – всегда по ту сторону стекла: глядит снаружи, расплющив нос; поэтому чужак всегда уродец-монстр. Мне мерещилось в те дни, что я оторвался от российского прошлого, не найдя еще, правда, словаря для нового быта моей души. Мне казалось, что я, по крайней мере, уже перестал переводить новую для себя жизнь на прежний язык. Перестал переводить, следовательно – перестал эту жизнь в уме пародировать. Мне казалось, что я мыслю на английском, но продолжаю изъясняться (как сейчас) на русском. Но не иллюзия ли подобное раздвоение – на мысль и слово? Возможно ли изъясняться на «английском» русском? Не испаряются ли все английские открытия как симпатические чернила в тот момент, как только перестал говорить на английском? Возможно ли перевести на родной язык то, что завораживает именно потому, что кажется непереводимым на иной язык? Может ли стать родным не свое? Как можно принять чуждость, если чуждость и есть то, чего невозможно принять?

* * *

Джоан продвигалась по дальнему краю лужайки, различимая за три версты демонстративной нелепостью своих одеяний. Зонтик был, пожалуй, единственной деталью, украденной из классического антуража дамы на крикетном матче. Однако зонтик этот был черный. Не был ли этот зонтик обыкновенным дождевым зонтиком? То есть, наверное, шикарный зонтик, с костяной ручкой, шелковый и ажурный, но все же – дождевой и, главное, черный. Она вообще была во всем черном – как и полагалось в те годы среди тех, кто был в узком кругу тех, кто не считал того, кто не принадлежит к их узкому кругу, за истинного лондонца вообще. Черная юбка волочилась по траве, как бальное платье с треном, но черный пиджак был мужского покроя, с подбитыми плечами, нараспашку. Если добавить ко всему этому шляпку-котелок тридцатых годов с рыжей челкой на лоб, впечатление создавалось незабываемое. Довольно чудаковатое, нужно сказать. Она, как всегда, была выряжена настолько не так, как полагается, что можно было подумать: именно так сейчас и полагается одеваться. В тот период у меня на этот счет не было никаких сомнений: она была образцом английского совершенства и безупречности.

Сейчас, когда я вспоминаю, с какой вызывающей эксцентричностью она продефилировала через всю лужайку в своем нелепом наряде, в душу закрадывается сомнение: а не выглядела ли она в глазах всей остальной публики как попавшая не по адресу, слегка трекнутая побродяжка? Не было ли то, что я воспринимал как шик и чудачество, просто-напросто легкой задвинутостью? Такое впечатление, что она подцепляла свои одеяния из кучи тряпья на мусорной свалке. С принципиальной неразборчивостью тут соединялись старинные кружева и джинсы, бальный фрак и тишортка, котелок из кабаре и высокие ботинки викторианской гимназистки на шнурках. На фоне белоснежных крикетных регалий она, в своих черных одеяниях, смотрелась зимней мухой на простыне. Она продвигалась навстречу нам, сидящим в креслах, не по краю лужайки, а довольно нагло и бесцеремонно срезая угол крикетного поля, и я чувствовал, как начинают нервничать игроки и зрители: на нее того и гляди мог налететь игрок, перехватывающий мяч, или же мяч мог вот-вот врезаться ей прямо в шляпку или еще в какое-нибудь чувствительное место. Игра практически остановилась. Она умудрилась и тут стать центром внимания.

Я привстал с кресла и помахал приветственно рукой. Все на меня оглянулись. Даже со своего дальнего конца площадки мне было видно, как изменилось ее лицо. Глаза, за мгновение до этого с полным безразличием скользящие по лицам, блуждая где-то на уровне горизонта, остановились, расширились и в панике попытались выпрыгнуть из глазниц куда подальше, обратно за ворота крикетного поля. Но было поздно: на нас уже все смотрели. «Zinik, darling, откуда? какими судьбами? здесь? не ожидала!» Конечно, не ожидала. Еще утром я пробовал пригласить ее на крикет, но она даже не поинтересовалась, кто с кем играет против кого. Она спросонья пробормотала что-то насчет того, что у нее днем важное деловое свидание и что она в смысле спорта вообще не того как-то в общем. Звучало подозрительно при ее демонстративной англофилии. Я думаю, ей просто в голову не могло прийти, что я собираюсь именно на этот крикетный матч, который толком и крикетным матчем не назовешь – скорее светским мероприятием лондонского масштаба, куда таким, как я, вообще говоря, и ходу нет. Так она полагала.

Джоан, с первого же момента нашего знакомства, держала меня за конфидента экзотического происхождения. Эксклюзивного. Я был ее русским для личного, исключительного и безраздельного пользования. «Му Russian, – говорила она, упоминая меня на светских сборищах. – Му Russian, you know, мой русский Зиник из Москвы». Как будто я был ее дрессированным медведем, вывезенным из Сибири. Пуделем из Аглицкого клуба. Как будто я никогда лондонцем и не был. Всем нам нужно чужое экзотическое прошлое, чтобы оттенить уникальность своего заурядного настоящего. Каждому нужен взгляд со стороны на самого себя. Я был ее «взглядом со стороны». Кроме всех прочих достоинств, мое российское происхождение гарантировало полную конфиденциальность ее припадков исповедальности: ей было совершенно очевидно, что эмигрантские маршруты моих разговоров не пересекаются с ее лондонскими. Она держала меня в запертом будуаре своей исповедальности. Вдруг дверь будуара распахнулась, и мы оба оказались перед крикетной публикой – в полном неглиже. В различных, правда, позах.

Мое сближение с Джоан совпало с моим разрывом с Сильвой. Собственно говоря, Сильва нас и свела, когда пригласила Джоан на свою новогоднюю пьянку. Джоан возникла на ее горизонте в связи с шотландской теткой Сильвы: Джоан, как оказалось, снимала у некой мадам Мак Лермонт дом прошлым летом в шотландском Аргайле, и та, естественно, наговорила ей с три короба про свою экстравагантную русскую родственницу. Сильва была ей седьмая вода на киселе, что-то вроде внучатой племянницы, но с помощью большого количества виски шотландская тетка в свое время поверила в нерушимую связь клана Мак Лермонт и русских Лермонтовых (через предков из шотландских католиков, бежавших в Россию), что обеспечило Сильве британский паспорт и избавило ее от опереточного сочетания имени и фамилии. Поскольку в наше время каждый приличный человек должен иметь в своем кругу хотя бы одного русского, Джоан, возвратившись в Лондон, тут же позвонила Сильве под предлогом тетушкиных приветов и напросилась в гости. Обе они тут же стали уверять друг друга чуть ли не в сестринской любви; но после той новогодней пьянки ни разу не виделись: Лондон скорее разлучает близкие темпераменты – тут каждый ищет свое отличие от другого.

В тот вечер Сильва обхаживала чуть ли не как ближайшего друга полузабытого полузнакомого московских лет, бывшего диссидента и человека исторического момента. В связи с развалом советской империи Лондон был наводнен инакомыслящими, прошедшими в свое время советские лагеря и психбольницы; как будто у нас самих не хватает тут бывших уголовников и сумасшедших, ночующих под мостами и в подворотнях, поскольку у государства нет денег ни на тюрьмы, ни на психбольницы. Как только железный занавес приоткрылся, Сильва со своим британским паспортом зачастила в Москву, заметая за собой на обратном пути в Лондон как мусор шлейфом бального платья эмиграции самое несусветное отребье нынешней революционной интеллигенции. В ее лихорадочных налетах на Москву, в той одержимости, с какой она включалась в жизнь каждого советского человека, возникающего на ее горизонте в Лондоне, во всем этом ажиотаже была неразборчивость изголодавшегося по общению одиночки на чужбине. Я же разыгрывал из себя одиночку добровольного призыва, углублявшегося сознательно и по собственной воле в джунгли эмиграции и всяческой вообще иностранщины. Я, единственный для нее близкий человек здесь, вдруг перестал для нее существовать. Она стремилась влиться в избранное большинство – революционную толпу очнувшихся от советской власти россиян; я же искал избранное меньшинство – усугубляя свою британскую островную отделенность снобистски узким кругом людей привилегированного класса, вроде Джоан.

Я оказался между ней и Джоан, когда мы устроились на ковре, распивая вино, и, помню, на вопрос Джоан, почему бы и мне не съездить в Москву, брякнул: «Все равно что возвращаться к разведенной жене», – следя при этом глазами за Сильвой, расположившейся рядом, на подушках, по соседству с московским диссидентом на побывке. Я помню блуждающую на ее губах улыбку – улыбку победителя, школьника-отличника, скрывающего от соседа по парте разгадку арифметической задачи; блеск ее глаза, глаза хищника, уверенного, что жертва у него в когтях, и звонкие агрессивные нотки в голосе, оповещающие, что приближаться опасно, могут и горло перегрызть. Как они быстро спелись с тем московским обормотом. Они были вместе и заодно, они в этой комнате были москвичами, а все остальные – олухами-иностранцами. Перехватив какие-то мои рассуждения про советское мышление, Сильва то и дело вскрикивала: «Что? Что за чушь! В Москве уже давно не…» – и дальше следовало снисходительно-наставительное разъяснение для олухов-иностранцев, что, почему и как это делается в Москве. Весь вечер звучали рефреном эти ее «ничего ты не помнишь» или «там все уже давно не так».

При этом она еще успевала то и дело подливать вина своему новоявленному соотечественнику, всякий раз приподымаясь с ковра и перешагивая через меня, чтобы дотянуться до бутылки. Это была наглая провокация: юбка ее задралась, и перед глазами мелькнул ее темный холмик, выбивающийся из-под трусиков. «Я забыл, как у тебя курчаво между ног», – сказал я, давая понять ее обожаемому новоприбывшему, в каких я с ней отношениях. «Я же говорю: ты окончательно англизировался и все забыл», – сказала она. «А ноги у тебя все такие же курчавые?» – приставал я, нагло потянувшись к ее колготкам. Во-первых, мне важно было публично объявить о ее волосатых ногах, чтобы унизить ее в присутствии ее хахаля и поставить тем самым на место и ее и его. Во-вторых, проверить: а не побрила ли она ноги? Если побрила, значит, этот московский хмырь успел с ней переспать. Сильва брила ноги всякий раз, когда заводила себе нового любовника. Она покраснела – то ли от обиды и от бешенства, а может быть, угадав мою мысль. «Не курчавее твоей волосатой груди», – сказала она, закусив губу. «Может, сравним?» – сказал я, развязывая галстук. Она, не сводя с меня глаз, стала стягивать с себя колготки.

«Среди вас, русских, слишком много претендентов на первородство», – сказала в тот раз Джоан, глядя на этот стриптиз волосатых. Я сразу оценил эту фразу. Я был единственным, кто понял, что она намекает на Иакова, выдавшего себя за волосатого Исава. Никто поэтому, кроме нее, не понял и моей ответной реплики: «Я предпочитаю безродный космополитизм советской избранности». Мы переглянулись с Джоан понимающе. В этот момент Джоан поднялась, потому что приехало такси, и я воспользовался поводом ретироваться. С того прогона в такси через весь город и началось наше общение с Джоан. Я пытался объяснить ей свое отношение к Сильве. Что такое сплетня, как не свидетельство человеческой скромности: человек стесняется говорить про себя и поэтому сплетничает про других. Если эта сплетня интригует собеседника, с его стороны это проявление великодушия, сочувствия, готовности к сопереживанию: готовности принять чужую тему, сплетню про полузнакомого человека как нечто, с чем можно отождествиться, сопереживая рассказчику, сплетнику. Собственно, когда герой сплетни едва известен слушателю, это уже не сплетня, а литература. Это как облатка, подменяющая тело Господне. «Transubstantiation», – уточняла она, и наш разговор уходил в шарлатанскую метафизику подтекста, где моя советская власть и ее католицизм мешались воедино.

Одного я, по крайней мере, добился своей выходкой под Новый год. На следующий же день Сильва устроила мне скандал по телефону за то, что я ей устроил скандал на людях, ушел не попрощавшись, беспардонно хлопнув дверью, и вообще. Я сказал, что я дверью не хлопал. Последний раз я хлопнул дверью, уходя из России, и все равно моего ухода никто не заметил. «Мне просто противно было глядеть на твои любовные шашни с несостоявшимся российским прошлым», – сказал я, витиевато намекая на ее обожаемого московского визитера. «А мне, ты думаешь, не противно было глядеть на твои шашни с фиктивным английским настоящим в виде этой фальшивой мымры Джоан?» – сказала она, не прибегая к витиеватым эвфуизмам. «Задело-таки?» – злорадно подумал я. «Несостоявшееся прошлое, фиктивное настоящее – это все твои фальшивые новые идеи, ты заметил? – продолжала она. – Твои фикции. Ты придумываешь мотивировки совершенно на самом деле нереальным, несуществующим словам и событиям. У тебя не слова расходятся с делом, а мысли со словами». Поразительно, как можно манипулировать такого рода категориями в подобных диалогах: что ни скажешь – все правда. «Короче, у тебя комплекс Отелло. Твоя ревность питается твоими собственными досужими вымыслами. Да, меня тянет к лицам из моего прошлого, к прежним лицам, – призналась она совершенно невозмутимо. – Его лицо не изменилось, и мне было приятно. То есть, наверное, он тоже изменился, но я его не видела десять лет и уже забыла, как он выглядит, с кем и когда он мне изменял. А ты постоянно торчишь у меня перед носом, и все твои измены до сих пор у меня перед глазами. Но главная измена в том, что ты сам изменился». Это она изменилась, но не хочет этого признать. Изменившись, чувствует вину по отношению к тем, кто остался тем же – самим собой. Поэтому обвиняет их в переменах и изменах. «Ты изменился, – настаивал в трубке ее голос, – ты лишился внутренней трагедии и стал просто обидчивым. Ты у меня на глазах из Отелло перерождаешься в Яго». – «В таком случае тебе крупно повезло: тебя задушу не я, а кто-то другой».

«Сильва у нас как советская власть: у нее незаменимых нет», – говорил я Джоан, излагая духовную биографию Сильвы как яркий пример хамелеонства и интеллигентского конформизма, воспринимавшегося со стороны как инакомыслие: она стала диссиденткой, когда московская элита диссидентствовала, она крестилась, когда православие стало интеллигентским шиком, она уехала, когда разочарованная элита обратила свое лицо к Западу, а сейчас со страшной силой стала перестраиваться в обратном направлении – в сторону России. Она, бросаясь в объятия Москвы, отталкивала меня от себя. Москва в ее лице снова выталкивала меня за рубеж, к Джоан. На ходу она перестраивала свою духовную биографию. В Москве мы крутились в одной компании: причины и сроки нашей эмиграции были в сущности одинаковы; она возвращалась, однако, из каждого московского заезда со слегка подновленным прошлым в чемодане. Интересные идеи она стала выдавать на публику. Получалось, что, в отличие от меня, у нее были разногласия лишь с политическим режимом, а не со страной как таковой, и поэтому, в связи с либерализацией режима, она без особых предубеждений относится, в принципе, к идее возвращения в Москву. Она вообще, получалось, уехала не по собственной воле: ее если не выдворили, то уж во всяком случае выжили с любимой родины. Я же, укативший за границу по собственной вздорной воле, не мог позволить себе возвращения – без признания собственного морального банкротства. Она, таким образом, получалась исконно русской патриоткой, я же выходил безродным космополитом. И, главное, все эти революционные трансформации и душевные откровения возникали, как это всегда бывало у Сильвы, необычайно вовремя: именно тогда, когда Россия стала в Англии такой модной страной.

Я рассуждал о Сильве с такой одержимостью и фанатизмом, что наэлектризовывал атмосферу вокруг себя, намагничивая ее так, что Джоан в тот вечер придвигалась ко мне все ближе и ближе. Возможно, я на самом деле защищался излишней разговорчивостью от ее агрессивных расспросов, выясняющих почти в открытую мое московское прошлое и лондонскую репутацию. Но этот светский допрос и скрытая в нем бессознательная подозрительность ложно воспринимались мной как попытка сближения, чуть ли не как влюбленность – если не любовь – с первого взгляда. Кроме того, в самом пьяном идиотизме нашего первого интимного разговора было некое ощущение душевного риска, тот адреналин откровенности перед незнакомцем, что легко путается с взаимной очарованностью. Взаимность была в обоюдном ощущении отверженности.

Главным сюжетом ее исповедальных монологов была неразделенная любовь. То есть с его стороны любовь как раз и разделялась: на семью и страсть, и страсть, как я понимаю, воплощалась в Джоан, а все остальное – в безумной жене, вздорных избалованных детях, огромном доме под закладную в далеком и шикарном пригороде Лондона, что, естественно, крайне усложняло географию любовной интриги. Поразительно, с каким упорством англичанин полжизни тратит на то, чтобы ни от кого не зависеть и жить в отдалении от вульгарной толпы, опостылевших друзей и надоедливых родственников; чтобы вторую половину жизни сходить с ума от одиночества и клаустрофобии семейного быта. Имя ее рокового любовника не называлось по соображениям семейной безопасности, что было несколько абсурдно, поскольку его супруга, как я понял, была прекрасно осведомлена о его перипетиях с Джоан. Такое впечатление, что и супруга и Джоан – обе пытались оградить обожаемое верховное существо «от светских пересудов», эти пересуды всеми возможными способами при этом подогревая. Вот уже год происходил некий фатальный пересмотр отношений в их треугольнике – загадочный, по-моему, и для самой Джоан.

Незадолго перед крикетной встречей я присутствовал при ее очередном «экстренном» телефонном совещании с законной супругой, когда Джоан, бледнея на глазах и кусая губы, повторяла, вжимаясь в трубку, одно слово: «Катастрофа. Катастрофа». А потом, плюхнувшись в кресло, после долгой паузы (которую я не знал, как нарушить, а она нарушать не желала – в несколько бессмысленном выжидании моих нетерпеливых расспросов), раскрыла мне наконец суть телефонного звонка. «Между нами возник третий лишний», – сообщила ей, как оказалось, сама супруга обожаемого существа, вроде вестника, предупреждающего союзника о появлении вражеских войск на дальних рубежах. Речь шла, как я понял, о появлении на горизонте у обожаемого существа еще одной любовницы. Эту «катастрофу» и загадочность личности «третьего лишнего» в этой мыльной опере я и воспринял как истинную причину ее отказа присоединиться ко мне на крикетном матче.

Чем запутанней в ее исповедальных монологах становилась паутина препятствий, мешавшая любовникам превратиться в животное о двух спинах, тем настойчивей становились мои поползновения подменить под простыней героя ее треволнений. Мелодраматическая достоевщина нагромождалась с каждой нашей встречей: угроза самоубийства жены перемежалась остракизмом детей; он географически уходил от Джоан, чтобы быть ближе к ней духовно; он появлялся у Джоан, чтобы вновь ощутить жалость к несчастным, убогим и некрасивым (имелась в виду супруга – окольный комплимент Джоан). Он намеренно оскорблял Джоан, чтобы вызвать в ней чувство ненависти к себе и, тем самым, раскрепостить и освободить ее от себя; но как только окончательный разрыв казался неминуемым, он вновь возникал на ее горизонте, чтобы заново разбередить «незаживающую рану секса», как она выражалась. При этом она быстрым движением дотрагивалась до моей руки и на мгновение сжимала мою ладонь в своих длинных пальцах – в некоем проникновенном масонском рукопожатии: как бы в жесте признательности за интим наших разговоров, за душевную щедрость, способность понять и простить ее любовную интригу, как будто не он, а я был ее любовником, которому она изменяла с ним. У нее вообще была такая привычка: по-сестрински, по-родственному коснуться как бы невзначай локтя или колена или взять в руки твой указательный палец и весь разговор крутить его, как пуговицу. Она не отталкивала от себя с безоговорочной окончательностью, но выскальзывала, уклоняясь от каждой моей попытки перейти от касания к соприкосновению. «Не-а, – говорила она, в последний момент выпутываясь из моих рук, – начинается с поцелуев, а кончается чем?» И она употребляла свое лично-жаргонное словечко на этот случай: insertion. То есть: вложение. Или еще лучше: вставка. Она против неожиданных вставок в привычный текст нашего интима.

Эти фальшивые жесты задушевной интимности, дружеской близости и сестринской доверчивости доводили меня до умопомрачения. Однажды, под все ту же тягомотину о запутанности отношений с обожаемым существом, она стала переодеваться, собираясь в очередные гости, на светское сборище, party (куда ей в голову не приходило взять и меня за компанию: там была другая зона интима, другой клуб с иными конфидентами). Она все еще делала вид, что я ее бескорыстный поклонник, добрый друг и верный рыцарь, и не более того, чуть ли не родственник. Вытащив из шкафа очередное платье, она раздевалась, чтобы примерить его у меня прямо на глазах. Расстегнув лифчик, повернулась, ради формального приличия, ко мне спиной. Стояла она, однако, перед зеркалом в дверце шкафа, распахнутой в мою сторону. Раздеваясь и натягивая на себя платье, она продолжала свое вдохновенное чириканье про амурные перипетии с женатым монстром, глядя мне прямо в глаза сквозь зеркало. Значит, она знала, что я вижу ее тело в зеркале. Пока мои уста отзывались усложненным эхом на ее метания в опереточном либретто (отбила мужа у глупой жены), мои глаза не могли оторваться от ее миниатюрного бюста, расходящегося в смелость щедрых бедер. Созерцая этот наивный стриптиз, я должен был делать вид, что в зеркальном отражении вижу лишь ее губы и глаза. Но она снова и снова призывала без обиняков оценить очередной вариант своего вечернего одеяния, еле прикрывавшего в этот момент ее голизну и путающегося в нашем абсурдистском обмене репликами с очередным иезуитским ходом ее неутомимого в изощренности любовника, уклонявшегося от амурной повинности ссылками на фатальные семейные обстоятельства.

«Семейная жизнь – как советская власть: в своей фатальной неизменности приучает к тому, что слова важнее поступков», – выдавал я, отводя глаза от зеркала, очередной изощренный комментарий к беспросветной путанице ее банальной любовной интрижки. «Боясь претворить слово в дело, он имеет в виду одно, а подразумевает другое», – продолжал я, уставившись в восхитительный изгиб спины, переходящей в ложбинку ягодиц, виднеющихся из-под трусиков. «Сталин, между прочим, считал, что не существует мыслей без слов и поэтому каждое намерение словесно формулируется. Великому лингвисту всех времен и народов важно было доказать, что антисоветские мысли есть автоматически антисоветская пропаганда». Я наводил словесный туман, чтобы скрыть похотливый блеск в глазах, и подсовывал ей, как подачку, задушевную концепцию российской двойственности и двоемыслия, прикрывая этой концепцией пресловутое английское лицемерие ее банального до зевотной скуки адюльтера. Ей это льстило: заурядная афера с женатым мужчиной превращалась в метафизику раздвоенного сознания. Мне же льстило сознание того, что через интимничанье с ней я приобщаюсь, пускай заочно, к тому избранному меньшинству из тех, кого и следовало считать истинными англичанами.

Это была небольшая клика снобов, воображающих, что они живут в эдвардианской эпохе – до всяческих распадов империи, иммиграции пакистанцев, феминизма и запретов на курение в общественных местах. Они толпились одной кодлой в двух-трех частных клубах и пабах Сохо, и к ним было не подступиться. Они здоровались со мной сквозь зубы, скорее кивком головы, чем взглядом – только потому, что пару раз при мне, под экзальтированное «дарлинг», Джоан перечмокалась чуть ли не с каждым из них, взмахом руки представляя меня: «Му Russian confident, Zinik, you know… from Moscow». Опять Зиник из Москвы. Последний раз я был в Москве лет пятнадцать назад. Я стоял поодаль и завидовал фонетике их английского – отчетливой и скользящей, не разжимая рта, запутанной скороговорке.

* * *

Я порой дурно говорю по-английски не потому, что я плохо знаю этот язык, а потому, что не могу до конца представить себя англичанином, говорящим по-английски. Как не могу, скажем, переспать с женщиной, пока не представлю себе до конца, что я уже с ней переспал. Сама же попытка вообразить этот акт – ментальный онанизм. Язык – это оральный секс. То есть с языком, как с любовницей: или ты с ней спишь, или она не любовница. С женой же можно сохранять близость, не общаясь с ней постельно. С английским языком у меня в тот период были супружеские отношения. Это было непривычно. До приезда в Англию я не представлял себе разницы между супругой и любовницей, когда речь идет о близости. Дразнящая недоступность Джоан явно ощущалась и лингвистически в нашем общении, лишенном тех самых незначащих невнятностей и полубессмысленных разговорных полухмыков, что и отделяют родной язык от идеально выученного, старых знакомых от близких друзей, друзей – от любовников. Всего этого не понимая, я изгилялся в словесном нагромождении, усложняя мысль, надеясь, что через эту сложность и заумь я проберусь извилистым путем к ее дрожащей, горячей и влажной сути, ее «незаживающей ране», к ее беззащитности под суховатой дубленой кожей сорокалетней светскости. В бесконечном выматывающем разговоре я пил все больше и больше от нервозности (она приучила меня пить виски, разводя, по-английски, водой), и каждую нашу встречу мы усиживали чуть ли не литровую бутылку Famous Grouse. Моя рука блуждала от плеча к ее коленям, но, когда нужно было преодолеть еще одну решающую ступень интимности в позе и позиции, она выдавала свою классическую фразу про «вставки» и выставляла меня аккуратно за дверь. Я уходил под утро, измотанный и оглохший от собственных слов, с гудящей головой и тоскливой пустотой в сердце, ощущая свое тройное предательство: по отношению и к собственным мыслям, и словам, и поступкам.

2

По ее уклончивому взгляду я чувствовал, что мое присутствие на крикетном сборище было чем-то вроде той самой «вставки». Я был из другого текста. Из другого теста. Она закрутилась на месте, подхватив меня под руку, и стала разбрасывать свое стилизованное «darling» направо и налево без разбора, представляя меня с плохо скрытой нервозностью своим знакомым, всякий раз с паническим удивлением обнаруживая, что меня здесь так или иначе знает (как автора) почти каждый и в светских рекомендациях я не нуждаюсь. Как будто пытаясь скрыться за кулисы после провального эстрадного номера, она потянула меня в бар под тентом на задах лужайки, за зрительскими креслами. Впрочем, дело было, конечно же, не только в замешательстве при виде меня: если судить по ее бегающему взгляду и безостановочному кружению на месте, она явно кого-то разыскивала. Не трудно было догадаться – кого.

«Darling», – рванулась она к незнакомой мне персоне у барной стойки. При всей аффектации этого приветствия в голосе ее была преувеличенная небрежность, чуть ли не ирония; однако при этом пальцы ее вцепились мертвой хваткой, судорогой утопающего, в мою ладонь. Именно так я его себе и представлял. Разве что, при его детях и с безумной супругой, он мог бы выглядеть и постарше. Впрочем, при всей моложавости и спортивной отточенности его черт легкая алкогольная одутловатость и мешки под глазами, при ранней седине, придавали расплывчатость его возрастному статусу – но отнюдь не его классовому ранжиру в этом маленьком мирке. Он был почти пародийным воплощением всего того, что мне казалось легендарно английским – со слов Джоан: эти седоватые виски и портвейные колера в сеточке кровеносных сосудов на щеках, подсвеченных пестротой галстука, – вся его внешность была как будто специально подобрана в рифму к его летней полосатой тройке с зеленой уайльдовской гвоздикой в петлице, а не наоборот – костюм к его лицу. Внешность тут была важней самого человека, слова важнее мыслей. Я предугадывал неподражаемую скороговорку, оскорбительную в своей непонятности постороннему. Но на этой территории я не считал себя посторонним и разглядывал его с любопытством.

«Pimm’s?» – обратился он к Джоан, демонстративно не обращая на меня никакого внимания и одновременно скосив на меня глаз так, что в слове «pimm’s» мне послышалось «pimps» – сутенер. Он, видимо, сразу зачислил меня в категорию светских прихлебателей Джоан. Развернувшись ко мне спиной, он, когда протягивал ей наполненный до краев бокал, слегка качнулся и чуть не выплеснул напиток мне на рукав. Он был, судя по всему, изрядно нетрезв. Джоан попыталась замять бестактность, подталкивая меня вперед, как маленького ребенка.

«Zinik, my Russian, you know», – начала она опостылевшую мне чечетку, представляя меня. Его звали Рикетсом. Я тут же взбесился.

«Darling! Я уже давно не гражданин России», – пробормотал я, ребячливо раздражаясь, как на мамашу, расхваливающую перед гостями таланты своего малолетнего выкормыша. Этот взрослый меня игнорировал. Он лишь изогнул бровь и, потянувшись через стойку за своим виски с водой, оттеснил меня локтем. Famous Grouse, естественно. Мне ничего не оставалось, как заказать самому. Pimm’s. «С огурцом», – громко уточнил я заказ, дав ему понять, что я тоже разбираюсь, что с чем пьют в Англии. Но огурцы, как выяснилось, кончились. «Тогда апельсин», – сказал я, а потом заволновался: огурцы огурцами, но полагается ли класть в Pimm’s апельсин? Следя за официантом, ловко разрезающим апельсин на разные сектора-дольки, я отметил про себя, что апельсин, судя по рекламной яффской наклейке, был израильский. «У меня британский паспорт. Я давал присягу королеве». Я все еще пытался объясниться и завязать разговор с этим ее обожаемым монстром – исключительно ради Джоан: она явно нуждалась то ли в посреднике, то ли в свидетеле – в третьем лишнем – для продолжения разговора с ним.

«Почему у тебя все любовники – врунишки?» – процедил этот роковой мужчина, как будто не слыша моих слов или оспаривая искренность моей королевской присяги.

«Он не мой любовник», – сказала Джоан.

«Но он – врунишка». Они уже переругивались между собой, словно меня не существовало. Рикетс качнулся на каблуках и, не поворачивая головы, как будто у него прострел или перелом шейных позвонков, развернулся всем туловищем в мою сторону. «Кто вы такой? Откуда? Зачем? К чему вы здесь?!» Он вдруг затрясся от гнева, и пятна проступили на его портвейных щечках. Он был намного выше меня, и толстый узел пестрого галстука перед моими глазами подпирал его как будто задравшийся подбородок, усиливая высокомерную гримасу. «К чему вам крикет? Вы иностранец, что вы здесь делаете? Нелепая английская игра. Не игра – пытка. Нас наказывали за непосещение. Пропустил крикетный матч – тростью тебя, розгами, по заду, по голому заду, слыхали? Крикет! Зачем вам крикет? Ничего не понимаю. Кто вас сюда привел?»

«Тебе прекрасно известно, кто его сюда привел», – вмешалась Джоан.

«Наш Артур отличается редкостной склонностью к вшивым интеллектуалам сомнительных политических убеждений из занюханных стран. Его патологическая одержимость этнической экзотикой, не так ли? Или же это чувство вины имперского человека перед бывшими колониями и малыми народами?»

«Это русские – малый народ? Россия – бывшая колония? Чья бывшая колония? Что ты несешь? Пошли отсюда», – потянула его за рукав Джоан.

«Он – из России? При чем тут Россия? Мы все всё про вас теперь знаем, – обращался он уже ко мне, игнорируя Джоан. – Я читал ваши опусы про железный занавес и так далее. Прячась за этим дырявым занавесом, вы, дорогуша, могли выдавать себя перед нами за кого угодно. Русского. Татарина. Но железный занавес рухнул. Вы, дорогуша, разоблачены. Весь ваш шарлатанский маскарад!» Его резкий истеричный баритон притягивал взгляды со всех сторон. Я вдруг ощутил, как раскалился воздух под парусиной тента. Ослепительное солнце просачивалось сквозь парусину, как будто раскаляя зловещую алхимию разноцветных жидкостей в бутылках бара, бросавших, в свою очередь, болезненные отблески на его лоснящееся лицо. Его влажные губы подрагивали, как у лошади, отмахивающейся хвостом от мух. «Ты его, Джони, держишь за русского, – обратился он к Джоан с кривой улыбкой, называя ее по-братски уменьшительно-мужским Джони. – Но он, Джони, врунишка. Он никакой не русский. И не британец. Потому что он, Джони, еврей. Вы ведь еврей?» – повторял Рикетс с еле заметной ухмылкой, и слово «еврей» вылезло из его искривленного рта, как толстый и скользкий червяк. Я заметил, что вокруг нас образовалась некая мертвая зона: толпившиеся рядом у стойки джентльмены стали осторожно разбредаться по дальним углам. «Никакой вы не русский, дорогуша, со своими еврейскими идеями, и никакой вы не британец со своими российскими замашками. Кого вы представляете? Вы никого не представляете!»

«У меня еще израильский паспорт есть, – стал заходиться я в шутовской саморекламе. Я как дурак надеялся свести этот оскорбительный и нелепый диалог к пьяной, пускай дурной, но все же шутке. – Я не только российский еврей. Я еще британский израильтянин. Переиначивая Набокова, Посейдона всех волн российской эмиграции, могу утверждать, что мой ум изъясняется по-русски, мое сердце – по-английски, а моя душа – по-еврейски».

«Голова, сердце… печенка. На каком языке изъясняется ваша печенка? Или гениталии? Чем вы, интересно, ломаете кости палестинским подросткам на территориях, оккупированных вашей обрезанной душой, присягнувшей царю Давиду?» Он снова потер ладонью бедро у колена: так боулер то и дело трет о штанину крикетный мяч, перед тем как разбежаться и запустить его в противника.

«Я не живу на оккупированных территориях. И никому кости не ломал. По крайней мере, до этого момента». Я отводил взгляд, чтобы не выдать собственного страха и ненависти, сосредоточившись на дольке израильского апельсина, которую я пытался вытащить пальцем из английского компота в узком стакане. «А вы где живете?» У меня дрожали руки. Долька не вынималась.

«Я живу на конечной остановке. Дальше ехать некуда. И эмигрировать тоже. Некуда. Везде еврейские интеллектуалы, вроде вас. Не люблю еврейских интеллектуалов». Он резко развернулся, слегка двинув меня плечом, и профланировал к выходу, утаскивая за собой Джоан. В этот момент долька апельсина в стакане выскользнула из моих пальцев и плюхнулась под ноги на ковер. Я тут же наклонился, подбирая ее с пола – в смущении за свою непростительную оплошность, но со стороны можно было подумать, что я на прощанье отдал поклон этому наглецу, скрывшемуся в солнечной дыре выхода. Оттуда, после паузы, как будто с опозданием, раздался разочарованный вздох – то ли батсмен не отбил мяч достаточно далеко, то ли мяч был перехвачен противником в воздухе и не было никаких шансов на пробежку между воротцами. Через мгновение сухое цоканье мяча о лапту возобновилось: как будто открыли бутылку шампанского – на празднике, куда нас не пригласили.

На выходе меня встретили жидкие хлопки зрителей. Так позвякивают ложкой в стакане чая или похлопывают лошадь по крупу, разговаривая при этом со своим приятелем. Эти снисходительные, почти вымученные хлопки относились не ко мне, но смысл их был приложим и к моей ситуации: такими аплодисментами награждают выбитого из игры батсмена, и ирония этих аплодисментов заключалась явно в том, что чем хуже он проявил себя на поле, тем громче аплодисменты. Этот не слишком неудачливый неудачник двигался навстречу мне в своих белых одеждах со щитками-наколенниками, похожий на ангела или средневекового рыцаря с битой-лаптой вместо копья. Вся правая сторона его тела была обрызгана комьями грязи; а я думал – там, на лужайке, сплошной шелк травы.

После сумеречной подсветки у стойки бара под тентом от слепящего солнца снаружи мутило мозги. Я, как долго плутавший за кулисами и случайно вытолкнутый на сцену актер, искал глазами своего напарника по этому светскому мероприятию. Артур как раз подымался с кресла, продолжая сморкаться в платок, похожий на вдову на похоронах, пытающуюся сдержать слезы. Но он разрушал собственный печальный образ тем, что, привстав с кресла, суетливо оглядывался по сторонам. Когда мы встретились глазами и я шагнул было к нему навстречу, он, с неожиданной беспардонностью, отмахнулся от меня рукой, чуть ли не как от надоедливой мухи, и засеменил к воротам крикетного клуба, где Джоан, придерживая на ветру свою шляпку-котелок, тащила под руку нетрезвого Рикетса. Их, судя по всему, и пытался нагнать Артур. Неясно зачем. Я польстил себе мыслью о том, что он, вполне возможно, хочет проучить наглеца Рикетса за хамское обращение со мной. Его торчащие лопатки под белым чесучовым пиджаком ходили ходуном.

Я плюхнулся в его кресло. Возобновившееся журчание болтовни вокруг не могло заглушить крикетного цоканья оскорбительных реплик у меня в голове. Разбирается, гад, кто еврей, а кто татарин и кто есть никто. «Кого ты представляешь? Ты никого не представляешь!» Извините. Я, может быть, просто перевожу с одного языка на другой, но я делаю это артистически. Я человек искусства. Я никого не представляю, кроме как самого себя. Это первое условие для артиста: быть никем. Свою страну я уже продал. Остается продавать самого себя. Только вот никто не покупает. Одиночество и мастерство. И еще что-то третье, сейчас не важно, согласно Джеймсу Джойсу. Вот именно. Ирландец Джеймс Джойс имеет право справлять поминки по Финнегану среди швейцарских коров, а шотландской полуеврейке католической веры Мьюриэл Спарк дозволено намеренно слоняться без дела среди французских пейзанок. Но московский комсомолец Зиник должен сидеть в СССР и не чирикать, чтобы преподать моральный урок гордого терпенья во глубине сибирских руд перед лицом растленного Запада. Россия для таких – зоопарк, где каждому подвиду полагается торчать до скончания дней в своей клетке.

Все еще замутненный бешенством ум перебирал неосуществленные альтернативы скандала. Это надменное ничтожество Рикетс. Я же знал про него все. Я бы мог пырнуть его в поддых унизительными намеками на его жену-истеричку и стервозных дочерей. Или взять и выплеснуть ему стакан с английской окрошкой прямо в лицо и с наслаждением наблюдать, как он пытается стряхнуть платком запутавшуюся в волосах израильскую апельсиновую корку. С какой стати, собственно, оставлять оскорбление неотвеченным? Дуэль! К штыку слова приравнять перо мысли. Как остроумно, хладнокровно и убийственно точно я мог бы ответить этому избалованному негодяю. Когда он сказал, что терпеть не может еврейских интеллектуалов, мне нужно было ответить: «К сожалению, ничем не могу помочь». Он, конечно же, не понял бы, к чему я это сказал, как я вообще в принципе мог бы ему помочь, с какой стати? Тогда бы я выдержал соответствующую паузу и сказал: «Вы не любите евреев? Это ваша личная проблема. Психическое заболевание. Вы больны. Вы страдаете тяжелым психическим недугом. Обратитесь к своему доктору. К психоаналитику. Вам надо лечиться. Я вам ничем не могу помочь». И потом повернуться и элегантно удалиться. Досматривать крикет. Мастерство и одиночество. И крикет. Cricket. Но крикет этот был уже мне не нужен.

Лужайка и белые контуры игроков на плоском зеленом фоне, как из-под ножниц аппликации, разморенные от жары зрители в креслах, – все это гляделось как бы не в фокусе. Все представилось мне в некой временной и пространственной разноголосице и разнобое повтора: тот, кто бросал мяч, совершал бесконечное круговое движение рукой, защитник ворот с лаптой-битой постоянно выбрасывал ногу, согнутую в колене, вперед, в повторяющемся движении отбивая невидимый мяч в воздухе. Эмпайр, третейский судья в белом халате и белом же картузе, гляделся как санитар психушки, с надменной снисходительностью присматривающий за душевнобольными. С психиатрическим фанатизмом эти маньяки собирались в группки и снова рассыпались, бросались резко в сторону или застывали совершенно неподвижно, чтобы вновь броситься с разбега навстречу друг другу. Иногда, явно предотвращая агрессивные тенденции этих шизофреников на прогулке, эмпайр вдруг делал взмах рукой, предупреждая и угрожая понятной лишь им, душевнобольным, жестикуляцией. Это было загадочное и сложное действо, еще минуту назад казавшееся мне ясным и близким, но сейчас представшее перед моими глазами с клинической отчужденностью миража в пустыне. Только вместо пустынных дюн поблескивал потной чешуей монстра подстриженный бобрик лужайки. Блаженный в своей неестественной зелени травяной матрас был перед глазами, здесь, на расстоянии протянутой руки, и одновременно недостижим. Я с таким душевным трудом добрался до этого оазиса в пустыне английской отчужденности. Я уже считал эту крикетную лужайку своей. Это было мое небо, моя лужайка. Это был мой крикет. Я разгадал загадку его красоты, я понял его и потому считал своим. Но мне дали понять, что одного понимания недостаточно. Ощущение понимания и ощущение родственности не тождественны. Родство не дается осознаванием свойскости. Мысли не надиктовываются словами. Ты еще должен принадлежать. Принадлежать нашему клубу. Крикетному клубу. И в этот клуб тебя никто никогда не возьмет. В одно мгновение, за несколько реплик полупьяного диалога, я потерял временно обретенное ощущение новой родины. Я твердо знал, что это ощущение больше никогда не вернется. Что же касается прежней родины, я помнил лишь, что у меня было желание обрести там свое место, но само желание не возвращалось. Это было как мгновенное осознание старости: когда помнишь прекрасное состояние влюбленности, но знаешь, что оно уже больше не повторится, – когда еще помнишь, что тебе хочется, чтобы тебе хотелось. Я направился к клубным воротам.

За тяжелой чугунной дверью алой, как пионерский галстук, старой телефонной будки, как будто скрывая какой-то страшный секрет – то ли от человечества, то ли от самого себя, – я набрал телефонный номер Сильвы. Но, лишь услышав ее знакомое хрипловатое «але», вспомнил, что я с ней больше не общаюсь, и повесил трубку, закачавшуюся на рычаге, как повешенный. Больше звонить было некому. Из всего разудалого и галдящего Лондона моих бесконечных знакомств у меня не осталось ни одного конфидента, кроме Сильвы. Только с Сильвой я мог бы обговорить ту странную и мгновенную метаморфозу, происшедшую со мной за эти четверть часа. В каком-то смысле только с Сильвой я мог бы по-настоящему обсудить, как мне не хватало в этот момент Сильвы, но именно Сильвы рядом не было, и это было с ее стороны страшное предательство. «Сделай что-нибудь, чтобы я перестал тебя ненавидеть, потому что я тебя люблю», – твердил я сквозь зубы самому себе. Меня качало. Огромное количество выпитой крикетной дряни с апельсином давало о себе знать – если не в мыслях, то в ногах.

* * *

Но я на самом деле прекрасно сознавал, куда несет меня неверной походкой рок событий. В Сохо, в одно из тех заведений, где я могу встретить Джоан. Этот наглец Рикетс увел у меня Джоан – единственную собеседницу, способную обсудить со мной роль Сильвы в моей попытке найти иную экзистенцию – вне Сильвы: с Джоан, скажем. Джоан и Сильва начинали восприниматься мной в некоем диалектическом единстве двойственности.

В глазах у меня таки двоилось. Однако третьему лишнему, вроде зловредного Рикетса, в этом раздвоении места не было, хотя я поймал себя на том, что выискиваю в толпе именно его лицо – в надежде, что рядом с ним окажется Джоан. В этих заведениях вокруг Олд Комптон-стрит взгляд путался, то и дело натыкаясь на ее двойников, с теми же, что и у нее, густо накрашенными ресницами и выщипанными бровями, с кровавой помадой губ и мертвенно-белой кожей, оттененной рыжей челкой под зеленой шляпкой-котелком, в рыболовной сетке черных чулок при абсурдистском декадансе кружева и плюша оборок. Эти девицы размножались, как головастики в пруду, от паба к пабу с приближением к Дин-стрит, путая своей манерностью и эклектикой своих одеяний все эпохи, превращая этот кусок Лондона в жужжащую и приплясывающую на месте машину времени: тридцатые годы? пятидесятые? начало века? Какого века?

Одна из них, с утра нетрезвая, прицепилась ко мне, когда я добрел до паба под названием The French House – «Французский». Это было еще одно пижонское пристанище, демонстративно низкого пошиба, где периодически ошивалась Джоан. До этого я помаячил в клубе литературной богемы «Граучо», куда меня не пускали дальше фойе («Мое достоинство исключает принадлежность к клубу, готовому принять такого типа, как я, в свои члены», – Граучо Маркс); потолкался в «Карете и лошади» на углу Грик-стрит, где все делают вид, что пьют, но на самом деле ждут шанса поглазеть и подслушать жизнерадостную в своей окончательной пессимистичности алкоголическую философию обитателя сточной канавы из «Спектейтора», Джефри Бернарда; я даже обнаглел и заглянул в зеленую комнату приватного клуба-бара The Colony, где все делают вид, что разговаривают, а на самом деле толкутся, выжидая, не заявится ли туда сам Фрэнсис Бэкон. Еще утром я воображал себя почти своим среди этих невероятных рож, каких не увидишь ни в каком другом лондонском заведении. Все они были закадычными друзьями Джоан, и опосредованно я ощущал свою принадлежность к этой коллекции человеческих курьезов, изломанных жестов и фальшивых интонаций, физиогномических вывихов и алкогольных загибов; я ощущал в них некую аристократическую привилегированность эксцентриков на цирковой арене, и, поскольку сам я был инопланетным монстром, это окружение из воплощенной неестественности и осознанного уродства создавало, по контрасту с внешним миром благопристойности, ощущение чуть ли не домашнего уюта. Мне мерещилось, что я вот-вот стану одним из них. В тот день мне дали понять, что тут своя паспортная система и в это государство мне путь заказан – можно рассчитывать лишь на краткосрочную туристскую визу.

Завсегдатаи этих мест, смерив меня взглядом, отмечали мое появление еле заметным кивком головы, а когда я называл имя Джоан, выдавливали из себя неопределенно-вежливое «О yes, yes» или же в ответ раздавалось экзальтированное и претенциозное, как будто мы на светском рауте: «Джоан? Ну конечно, Джоан! Вы приятель Джоан, как же, как же, милейший, из Московии, если не ошибаюсь? Московит? Московит, не так ли? Надолго, дорогуша, к нам на Альбион?» – «Я здесь живу. Уже пятнадцатый год», – рявкнул я в очередной раз, в бешенстве отрывая себя от крашеной дебилки с лиловыми ногтями, вцепившейся в мой пиджак у стойки «Французского паба».

Мой окрик разрушил послеполуденную завороженность этого места. В этот час полупустое, припорошенное солнечным светом заведение как будто возвращалось в пятидесятые годы – эпоху, когда в последний раз тут делали ремонт. В интерьере не было ничего конкретно примечательного. Для этого стиля, точнее, намеренной бесстильности, у меня не было словаря, потому что этот стиль был личным словарем той группы посетителей, что посещала это заведение в определенную эпоху, и не более. Всякий предмет, застывший во времени и тем самым из машины времени выпавший, теряет свое имя, потому что мы называем, описывая, вещи не именами собственными, а, в отличие от имен человеческих, по каким-то вздорным ассоциациям, аллюзиям и реминисценциям с современной эпохой. Эта комната в пабе, этот душноватый зальчик, выпал в настоящее из своей эпохи и гляделся как странный археологический курьез. Мрачноватый, чуть ли не рембрандтовский замес колеров из темно-зеленого и коричневого в покраске стен нелепо сочетался с фривольными афишками варьете неведомых годов и клоунскими фотографиями знаменитостей из числа клиентов-приятелей хозяина заведения. Это было беспардонное сопоставление несопоставимого, сближение далековатостей в самом дурном ломоносовском смысле; и тем не менее эта незамысловатая эклектика и придавала обаяние этому месту. Это был не стиль, а запечатленное мышление, образ жизни. Этот образ жизни был не моим, словарем этим я не пользовался. Я никогда не принадлежал ни той эпохе, ни нынешней ностальгии по эпохе ушедшей. Пахло кислым вином, грязным линолеумом и сигарным дымком. Лениво прислонившись к барной стойке, редкие в этот час клиенты заведения гляделись в послеполуденной подсветке как бы в картинной раме, а я, в двух шагах от них, был лишь посетителем музея. Я здесь немел, и мой собственный окрик лишь усугубил мою немоту в этом окружении. И тут из-за столика, зажатого в дальнем углу, кто-то взмахнул в ответ приветственно рукой, как будто вызываясь подтвердить мое право на пребывание на этих островах.

«Не желаете ли присоединиться?» – кивал мне из угла Артур Саймонс, пододвигая свободный стул. Ясно, почему я не сразу узнал его на расстоянии: галстук был приспущен, как национальный флаг во время траура, плечи ссутулились, и мне даже показалось, что на щеках, всегда столь тщательно выбритых, выступила суточная щетина. «Я подозреваю, мы находимся в поисках одних и тех же персонажей», – он поднял на меня глаза, побелевшие, как напиток в узком стакане перед ним. Он добавил, что пытался дозвониться до Джоан, но безрезультатно: телефон молчит как мертвый. Потом, сморкаясь, снова окунул лицо в платок, как будто в плаче, но слезливость сенной лихорадки перешла в некую лихорадочную иссушенность с покрасневшими, как после бессонницы, веками.

«Как закончился крикет?» – спросил он, вертя в руках стакан. Я сказал, что крикета не досмотрел из-за одного наглеца, с которым у меня свой крикетный счет. «Вы не должны, милейший, серьезно относиться к выходкам Рикетса, – сказал он с гримасой усталости, как будто был заранее прекрасно осведомлен о том, что произошло под тентом у барной стойки. – Он был мертвецки пьян. В нормальном состоянии мухи не обидит. Нежнейшая душа, поверьте мне». Его явно интересовало нечто иное. Когда я пересказал хамские выпады этой «нежнейшей души», Артур оживился: «Видите ли, его антисемитские выпады – чисто лингвистическое, поверьте мне, упражнение. Я ему показывал вашу статью про Отто Вайнингера. Он вам же вас и цитировал. Собственные мысли со стороны, в чужих устах, всегда, милейший, звучат оскорбительно. Он себя считает своего рода Отто Вайнингером. Он ведь у нас католик только во втором поколении: из крещеных немецких евреев. Как всякий скрытый, латентный еврей, он не любит собственного прошлого. Впрочем, в одном вы правы: он действительно пытался найти повод, чтобы вас оскорбить. Он выбрал больное место, знакомое ему самому».

«Как я понял, у него, в отличие от Вайнингера, география до боли знакомых мест крайне обширна. Он блестяще умеет передать чувство самоотвращения своим родным и близким: свою жену довел чуть ли не до самоубийства, своих детей вот-вот превратит в отцеубийц, если только Джоан не прикончит его перед тем, как оказаться по его милости в психбольнице».

«Стало быть, вот как Джоан излагает мою семейную ситуацию? И все, стало быть, мои семейные передряги из-за нее?»

«При чем тут ваша семейная ситуация? Я говорю про Рикетса».

«Это у меня, милейший, жена с суицидальным комплексом. И дети. Но Джоан тут ни при чем. То есть у нас была когда-то кратковременная интрижка, в ту эпоху, когда я еще старался интересоваться женщинами. – Он посмотрел на меня пристально, как бы проверяя реакцию. – Моя жена до последнего момента была убеждена, что наш любовный треугольник с Джоан несгибаем и нерушим. Я ее не переубеждал. Треугольник был, но в несколько другом составе. – Он помедлил. – Насчет латентности. В своем эссе про Вайнингера вы почему-то решили не упоминать тот факт, что он ко всему прочему был еще и латентным гомосексуалистом. Так вот, могу сказать, что Рикетс не латентный. Отнюдь».

«Вы хотите сказать, что он и был третий лишний?» Я скривился в глупой и беспомощной улыбке.

«Неужели вы не поняли? Ревновал он вас не к Джоан, – продолжал он после паузы. – Он ревновал вас ко мне. Я видел его лицо, милейший, когда мы с вами беседовали о крикете на лужайке. Он, вы знаете, уже второй месяц в жутком состоянии, после смерти нашего общего… друга. – Он снова скорбно уткнулся в платок, как будто скрывая лицо от слишком настырных взоров. – Все вокруг мрут как мухи. Это его еврейская жилка срабатывает: соблюдение траура до полного омерзения. В его, конечно, специфическом варианте: ничего не ест, каждый день напивается до полусмерти. Звонит посреди ночи. Оскорбляет совершенно посторонних людей. Вы знаете, как легко быть апокалиптически настроенным: доказательства собственной правоты на каждом шагу. Я обещал ему провести весь день с ним, собирался смыться из клуба сразу после начала крикетного матча. Но он начал пить с утра и безобразничать. Кроме того, моя простуда, я хандрил и ворчал. Мы рассорились из-за его мелких пьяных истерик. Она воспользовалась его ревностью, уведя его от меня. Чтобы отомстить мне. Вас она вообще не имела в виду. Она не предполагала, что вы появитесь на крикетном матче». Лучше бы мне там и не появляться и не выслушивать все эти сенсационные разоблачения; и главное из них, что я придурок-иностранец, которым манипулирует каждый, кому не лень.

«Что будем пить?» – спросил он, похлопав меня по колену успокаивающе, и поманил пальцем владельца заведения, престарелого шармера по имени Гастон, назвав его с нетрезвой беспардонностью «гарсон»; тот, с пышными кошачьими усами, переходящими в бакенбарды, целовал в тот момент ручку химической блондинке, по виду как будто из Мулен-Руж, с карикатуры Лотрека проездом случайно в Сохо. «Вы думаете, наш Гастон целует ручку? Он в действительности вытирает об нее свои пушистые усы. Так кошки, между прочим, чистят шкуру. Изображает из себя француза. Он вообще родом не француз. Он – фламандец. Фламандцы знамениты своей скупостью. За двадцать лет нашего знакомства он ни разу в жизни не поставил мне ни рюмки». И Артур со стуком поставил на стол опустошенный стакан. Я это понял как намек и спросил, что он будет пить. «То же самое, мой милый. Ricard. Он же – пастис, вроде перно, анисовая, короче. Это Джоан, между прочим, приучила меня к этой анисовой дряни. Поразительно, что француз может отказаться от всего на свете, кроме своего любимого напитка и сигарет. Ее вонючий „Галуаз“. Ее Ricard. Garson, deux pastis s’il vous plait. Ricard, deux Ricards, vous comprenez?» Гастон улыбался в свои усы с идиотической доброжелательностью, явно плохо понимая, что от него хотят. Артур снова перешел на английский. «Его фальшивый французский, – пробормотал он, глядя на удаляющуюся спину с усами, – как псевдоаристократическая скороговорка нашей Джоан. Вы знаете, французы не могут не выпячивать губ, и от этого у нее всегда эдакое детское сюсюканье, когда она переходит на английский».

«Переходит? С какого языка?» – не понял я.

«Как с какого? С родного. С французского, милейший. А вы не знали?» Он впервые за весь разговор улыбнулся. И чем дольше я слушал Артура, тем веселее я себя чувствовал: как муж, которому наставили рога, но при этом никто вокруг не догадывается, что он чуть ли не сам нашел жене любовника, потому что искал в действительности повода для развода. С неким странным облегчением, с каким признают окончательное поражение в опостылевшей борьбе, я слушал суховатую, почти протокольную речь Артура, извещавшего меня о том, что мой идеал англичанки оказался родом из французской провинции, из полупригородов между Амьеном и Парижем, из тех омерзительно добропорядочных городишек, откуда порядочный человек должен бежать, как от советской власти; что она и сделала в 60-е годы, едва окончив школу. Она, собственно, и обольстила своих лондонских снобов, по словам Артура, этой своей французистостью, незаметным для моего «необрезанного» уха сюсюканьем с оттопыриванием губ, всем тем, что я считал чисто английским шиком. «Джоан. Жанна. Наша Жанна д’Арк. Эта ее нелепая манера одеваться – под проститутку викторианской эпохи в наивном убеждении, что так одевалась Вирджиния Вулф. Ее мелкая, чисто снобистская ложь, когда она свой привокзальный район Кингс-Кросс причисляет к Блумсбери. Так заморочивать голову самой себе и другим способен только иностранец, пытающийся забыть собственное происхождение. Вы знаете, милейший, что она, как и семья Гастона, из французских гугенотов? Бежали в Англию от католиков. Но английские католики бежали во Францию от протестантов. Быть католиком в Англии поэтому более модно – они у нас эдакие диссиденты-инакомыслящие. Поэтому Джоан тут же стала изображать из себя католичку. Знаете, как если бы приехал в Москву англичанин и стал бы одеваться в еврейский кафтан с ермолкой, носить свиток Торы под мышкой и скрипку в другой руке. Неудивительно, что Рикетс, с его еврейскими предками воображающий себя истинным католиком, считает ее духовной шарлатанкой. Не понимаю, как он позволил ей увести себя с крикета: он ее штучки на дух не выносит. Но взаимное чувство мести, милейший, сильнее обоюдной чуждости, не правда ли?»

С каждым его словом во мне росло чуть ли не родственное чувство к Джоан. Я не был, в конце концов, одиноким монстром этого мира. Я был не один. Я мог бы, если надо, затеряться в толпе себе подобных. Все то, что я воспринимал как ее дразнящую недоступность, было, кроме всего прочего, еще и обоюдной чуждостью по отношению к языку нашего общения. «Неужели ваше русское ухо не улавливало этих гортанно-картавых галльских запевов в ее английском? – усмехнулся Артур. – Вы знаете, она путала невинное ругательство bugger – связанное, как вы понимаете, милейший, с содомским грехом, и слово beggar – нищий – и была совершенно убеждена, что англичане ненавидят бедных. Герцен, если не ошибаюсь, был убежден в том же. Есть некое сходство, милейший, в бесцеремонном отношении к английской фонетике у вас, русских, и у французов». Я хотел уточнить, что я не русский, но, наученный опытом, промолчал. Мы с Джоан были одного поля ягода. Все мы здесь были подпорченными яблоками в одной тележке. «Эта русско-французская, вы знаете, убежденность, что все англичане педерасты. Я, милейший, почти уверен, кстати: она вполне серьезно подозревала, что мы с вами любовники. А может быть, ей подсказала эту идею моя супруга. Возможно в таком случае, что она играла не только на ревности Рикетса ко мне из-за вас, но и на ревности моей к вам из-за Рикетса. Впрочем, это было бы слишком сложным расчетом для ее галльского темперамента, не так ли?» На мгновение мне померещилось, что в этом переспросе было еще и подмигивание: а не соглашусь ли я и впрямь на роль третьего лишнего?

В этот момент в распахнутых дверях, в роковой позе театрального героя, возник Рикетс. Вид, однако, у него был довольно-таки жалкий и истерзанный. Неясно, где он провел все эти часы, но годами ухоженная седоватость пробора превратилась в панковую клочковатость дикобраза. Галстук съехал на сторону, свисала на нитке оторвавшаяся пуговица расстегнутого ворота рубашки, и я отметил с невольным сожалением, что в петлице отпоровшегося, как будто во время потасовки, лацкана не было пресловутой уайльдовской гвоздики зеленого цвета. С гортанным рыдающим «darling» он бросился, опрокинув стул, навстречу Артуру, поймавшему его в свои объятия, как мячик на лету. Я видел, как вздрогнули его лопатки под пиджаком.

«Welcome to the club», – подмигнул мне Артур, отделившись наконец от Рикетса, поднимая свой стакан с разведенным добела пастисом, как флажок перемирия. Бзикнутый Рикетс (он уже не вызывал во мне никаких чувств, кроме жалости), стоявший ко мне спиной, так и не заметил, как я понимаю, моего присутствия. Немногие соседи по пабу тоже подняли свои стаканы, присоединяясь. Присоединялись они, конечно же, к его приветствию – он здесь явно был своим человеком; но я в тот момент воспринял этот жест как приглашение вступить в их союз – в клуб тех, кто, как выясняется, не принадлежит ни к какому клубу. На мгновение мне показалось, что я был одним из них. И поэтому мог спокойно отказаться и от этого приглашения, и от этой избранности. Я мог существовать сам по себе. Мне было важно в принципе. То есть важней было слово, чем дело. Важней была мысль, чем слово.

Сохо в полуденном свете избавилось в моих глазах от той иссушенной и аляповатой, как кожа старой стервозы, резкости, той смеси крикливости и ажиотажа, горячечного желания завлечь и одновременно презрения, с каким встречал меня еще час назад каждый бар, паб и кафе. Сейчас улица превратилась в уютную гостиную: портьеры ресторанов как будто занавешивали окна этой комнаты-улицы, и жизнь внутри этих заведений казалась жизнью снаружи. А афиши и витрины гляделись картинами на стенах с пестрыми обоями из штукатурки и кирпича фасадов. Июньский свет исходил, казалось, от фонарных торшеров, а первые желтые листья и мусор на мостовой превращали ее в домашний ковер. Обитатели этой гостиной – от сутенеров, лениво застывших в дверях, до концертных антрепренеров и еврейских фотографов – провожали меня приветливым взглядом и дружелюбным кивком, ненавязчиво, как старого знакомого, возвращающегося к своему креслу в привычном углу. Улица была безымянная: вы знаете эту английскую привычку вешать табличку с названием лишь в конце и в начале улиц, так, что никогда не знаешь, где находишься. Но я больше не нуждался в названиях. Я возвращался к себе домой.

Путь домой был, однако, предсказуемо запутанным: предсказуемо потому, что я, естественно, не мог позволить себе закончить этот день, не увидев Джоан: в своих манипуляциях она так долго и упорно отодвигала меня на задний план, в арьергард своих личных отношений, что я, получается, остался единственным уцелевшим вратарем-батсменом ее ворот. Прихватив по дороге бутылку виски, я двигался в направлении ее дома, представляя себе заранее нашу встречу и примирение до малейших деталей: ее нахмуренное от удивления лицо, постепенно преображающееся в едва скрытой улыбке, когда я, усадив ее рядом с собой на кушетку перед окном, выходящим в сад, изложу ей в вечерних сумерках все, что я думаю об Альбионе, любовных треугольниках и крикете. Разливая виски, я стану говорить о том, что даже окончательное понимание прежде чуждого недостаточно для ощущения общности, принадлежности клубу и клану. Но, осознав несовпадение этих двух чувств, понимаешь вдруг, что ощущения истинной принадлежности клубу нет на Альбионе не только у тебя, но и, собственно, ни у кого. И что в действительности она, Джоан, и никто другой оказалась в этой истории третьим лишним. Таким же третьим лишним, каковым в другой истории оказался я. И что два третьих лишних могут составить прекрасную пару, если только отвлекутся от своих старых сюжетов. Руки мои при этом будут заниматься совсем иной интригой в наших отношениях, и постепенно этот новый для нее сюжет подхватит и ее тело, и в апогее фабулы мы оба придем к окончательному выводу, что нет на свете такой отчужденности и разобщенности, какую не способна преодолеть любовь.

Отбив, без всякого результата, положенное число ударов дверным молотком (Джоан, естественно, презирала дверные звонки), я расплющил нос об оконное стекло первого этажа, однако никаких признаков жизни в темном аквариуме квартиры не обнаружил. Но когда я снова взялся за дверной молоток, дверь неожиданно сама приоткрылась: Джоан, скорее всего, оставила дверь открытой, выйдя за сигаретами. Пробираясь по коридору, я позвал ее, не слишком надеясь на ответ. Я обнаружил ее в гостиной: она просто-напросто задремала на ковре у камина, забыв, как видно, про все на свете. Нависающий в окне расплавленный шар заката высвечивал ее лицо багровым отблеском каминного жара, хотя, впрочем, камин был миниатюрным, чисто декоративного назначения, и казался скорее крикетными воротцами, где она полулежала, откинув голову, как будто на лужайке. Но чем ближе я подступал к ней, тем неестественней казалась мне ее поза. Я наконец сообразил зажечь торшер в углу, затушив тем самым вспышкой искусственного света багровый пожар в небе за окном.

То, что казалось отблесками заката на ее лице, оказалось багровыми, как Pimm’s, ссадинами и кровоподтеками. Она лежала, как будто скрючившись от боли, полубоком, раскинув ноги; ее платье было разодрано от горла до лобка, и распоротое черное кружево оборок казалось разводами грязи на крикетной белизне бедра. Воровато выглядывал сосок, но уже не было нужды делать вид, что замечаешь лишь глаза и губы. Я приник к ее груди ухом, в первый и, возможно, последний раз в жизни стараясь угадать, пытается ли кто-то или что-то в ней достучаться оттуда, изнутри, до меня снаружи. Я ничего не услышал, но это еще не означало, что внутри ее ничего не билось. Ничто в ней уже не нуждалось в переводе на другой язык. Когда я стал подкладывать ей под голову подушку, пальцы мои перемазались в той самой липкой жидкости, что смазывает самые скрипучие сюжетные ходы: рыжие локоны у виска сбились в клубок кровавой грубой шерсти. Только тут я заметил в крикетных воротцах миниатюрного камина натуральную здоровенную кочергу. Я вспомнил слова Артура про обоюдную месть, что сильнее взаимной чуждости. Он наговорил мне достаточно слов, чтобы убедить меня в своем безразличии к ней. Но насколько ему верили другие участники истории? Да был ли он ее центром? И кто в действительности оказался третьим лишним и главным ревнивцем? Адреналин общения друг с другом через разговоры о других.

Она все еще жила в мире слов и поступков. Ей было не до мыслей. Существо с раной в голове на зеленом ковре пыталось преодолеть собственную неприкаянность, провоцируя у других чувство ревности друг к другу, не учтя при этом, что жертвой ревности может стать и она сама, что могут ревновать еще и ее к другим или других к ней. Отчужденность успешно преодолевается не только любовью, но еще и ненавистью. За окном завыла и заулюлюкала то ли полицейская сирена, то ли «скорая помощь» – я так и не научился их толком различать за все эти годы – и завизжали тормоза. Как будто разбуженная этими воплями ненависти и отчаяния, Джоан застонала, все еще не приходя в сознание. Боль как признак жизни. Преодоление боли возвращает к жизни. Поколебавшись, я осторожно разжал ее пальцы, извлекая из них слишком очевидную и потому обманчивую улику происшедшего: уайльдовскую гвоздику ядовито-зеленого цвета.

В этот момент из соседней комнаты крадучись вышла Сильва. «Мы тут немножко из-за тебя поцапались», – сказала она, озираясь.

* * *

Нас продержали в полицейском участке далеко за полночь, и в такси полусонная Сильва, выпущенная под залог, промолчав всю дорогу, сообщила наконец, что ей отказали во въездной визе в Москву. Я сказал, что это ничего не значит: сегодня отказали – завтра снова дадут. «Дело не в этом, – сказала она. – Ты знаешь, у меня такое ощущение, что прошла целая эпоха. Как будто после нашей последней встречи я жила в другой стране, в другом городе, вроде Москвы. – И, войдя в квартиру, сразу, без перехода. – Я побрила ноги».

«В честь кого, интересно?»

«Догадайся сам», – сказала она и стала снимать колготки. Дидактичность крикета в том, подумал я, что после каждой пробежки надо возвращаться к своим воротам: ты обязан дотронуться лаптой до своей территории – иначе пробежка не засчитывается. Впрочем, все это слова. Или мысли без слов. Но мне было ни до слов, ни до мыслей.

Через мгновение я уже видел перед собой влажный на солнце ворс крикетной лужайки, чья блаженная зелень стала на глазах сгущаться до такой бархатной черноты, что я боялся пропустить мяч. Но я сжал зубы, сосредоточившись на белом, растущем перед глазами шарике. Он коснулся моей лапты-биты с глуховатым чмокающим звуком, и тогда точным и мощным взмахом я запулил его прямо в небо, где он брызнул в голубизне, как будто расколов яйцо солнца разлетевшимися в стороны лучами. Я знал, что теперь могу сделать столько пробежек, сколько душе угодно.

1990

Лицо эпохи

Детство мое предстает перед моим внутренним взором как бы в двойном свете. С одной стороны, это – свет коммунизма, слова оптимизма из постоянно включенной радиоточки. Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек. Ритмичное шуршание упругих велосипедных шин на раскаленной в летний полдень асфальтовой дорожке. Блаженный дух горячих бубликов и вареной картошки с селедкой по воскресеньям. Пионерский галстук шибает в нос горячим утюгом, под щекотку накрахмаленной белой рубашки: их только что выгладила мама – снова в школу после летних каникул в пионерском лагере. Сердце стучит от предвкушения встречи со школьными товарищами: кто из нас стал выше ростом? Холодок бежит за ворот. Перезвон трамваев такой же радостный и резкий, как у бокалов шампанского или как запах апельсиновой корки под Новый год. Хруст тополиных сережек под подошвой начищенных ботинок. Перекличка наших голосов на заднем дворе, где мы с верными друзьями гоняемся за бродячей кошкой у сараев с помойными баками. Как она шипит, ощерившись, и хвост трубой, когда мы окружаем ее плотным кольцом: у каждого камень в кулаке, а в горле сладкий комок майского воздуха, заглотанного на бегу. Сейчас она задергается беззвучно, забитая насмерть градом камней. Струйка пота осторожно прокладывает себе путь по спине между лопаток. Как заслуженный отдых старого большевика, сонный полдень за школьной партой, когда хрестоматия выпадает из рук под монотонный повтор цокающих копыт, учительского наставления и клича старьевщика за окном: «Старье берем!» Все это старье я беру в свое светлое будущее.

Но параллельно этому безоблачному советскому раю существовал в моем детстве и мир иной – мир теневой, потаенный, магический. Этот мир возникал у нас на пороге, увенчанный тиарой рыжих локонов тети Ирены. Они струились бесконечными завитушками на ее голые плечи, как будто спешили в смущении прикрыть глубину декольте ее черного муарового платья: такого же черного, что и глянцевитая звездная ночь на пакете-жакете граммофонной пластинки у нее в руках. С этого сияющего целлофаном черного квадрата зарубежного производства глядело на нас зеркальное отражение тети Ирены: с папиросой в алых губах, она как будто плыла на золотом руне своих волос над космической бездной, где дым растворялся в звездной пыли. Отец принимал это граммофонное чудо из рук тети Ирены точно так же, наверное, как первые советские эмигранты брали в руки выездную визу: это было вещественное доказательство существования иного мира. Пока он накручивал ручку патефона, все наше семейство рассаживалось вокруг стола под зеленым абажуром. И крымский портвейн, перелитый в хрустальный графин, разбрызгивал багровые отсветы по парчовой скатерти с бахромой, и зеленые кольца от абажура, обрамляющие каждый бокал, были не более чем бутафорией и театральной рампой – для золотого руна волос тети Ирены. Я вижу ее подпирающей подбородок, с папиросой «Герцеговина Флор» в алых губах: она слегка щурится – то ли от папиросного дыма, а может быть, и оттого, что слишком пристально вглядывается в бездну черной дырочки граммофонной пластинки, стараясь различить там неведомые нам, обыкновенным смертным, нездешние образы. Она таинственно улыбается самой себе, как дама с пластинки.

Но вот зашипела патефонная игла, и из-под зеленой бездны абажура начинают литься блаженные звуки загадочных слов. Какой это был из иностранных языков, сказать не могу. Мои детские познания в географии сводились к тому, что центр земли – это Красная площадь. Мне кажется, что эту завораживающую смесь гортанных щебетаний с напевным клекотом я больше нигде и никогда в жизни не слышал. Был ли это хорватский или мальтийский? Тибетский или каталонский? Главное, этот язык не имел никакого отношения к нашему заурядному советскому словоизъявлению.

«Иренка, солнышко, мы ждем», – очнувшись от восторженной дремы, шепотом напоминает ей моя мама. Тетя Ирена, как и ее двойник с глянцевитого граммофонного пакета, была существом нездешним: она знала иностранный язык, то есть – была допущена в иные миры. Она медленно обводит стол удивленным взглядом, как будто видит всех нас впервые. Тряхнув золотым руном волос, она, как бы возвращаясь к нам, в подлунный мир, недоумевает: «Разве мыслимо перевести на русский эту божественную простоту? Ведь поэзия – это то, что теряется в переводе. – Она говорит это как бы себе самой. – В этой песне нет ничего, что напоминало бы наш депрессивный быт. Другой словарь. Красота. Любовь. Свобода. Слова, чуждые нашему убогому и фальшивому существованию!» Она гасит папиросу, беспощадно кроша в пепельнице недокуренный табачный патрон.

«Почему фальшивое? Почему убогое? – ерзая на стуле, всплескивает руками ее муж, дядя Аркадий. – Мы август неплохо провели на берегу Черного моря. Цыплята табака. Вот портвейн крымский. Патефон опять же. Слава богу, икра. Мы, заметь, ни в чем себе не отказываем». В ответ тетя Ирена лишь надменно, как светская дама веером, подрагивает густыми ресницами.

«Не скрипи стулом, Аркадий», – пользуясь случаем поддеть деверя, говорит мама.

«Фальшивое и убогое существование», – как припев, повторяет тетя Ирена – эхом голосу с пластинки. Она, на этот раз по-бунтарски, как лошадь гривой, встряхивает копной кудрей и перекладывает ноги в чулке со стрелочкой с колена на колено. Отец отводит взгляд, тяжело вздыхает, вскакивает из-за стола и начинает яростно накручивать ручку патефона.

«Это у тебя желудочное, Ирена», – выносит безапелляционный приговор дедушка. Все на свете беды – от египетского фараона до немецкого фюрера – коренились, по его глубокому убеждению, в несварении желудка. Желчность человека он воспринимал буквально, то есть как желудочный переизбыток желчи. По профессии заурядный лекарь, он всю свою жизнь простоял за аптечным прилавком, но в душе считал себя гением фармацевтики, кем-то вроде средневекового алхимика; все свободное время он посвящал изготовлению универсального средства против желудочных заболеваний. Новоизобретенные рецепты (известные в кругу домашних как микстум-пикстум-композитум) опробовались в первую очередь на бабушке и нашей таксе. Вскоре такса сдохла (это трагическое событие, по моим теперешним подсчетам, совпало со сталинским делом врачей), и соседи шептались, что собаку уморил своими аптекарскими экспериментами дед. Бабушка яростно опровергала эти слухи, указывая на то, что сама она, как видите, жива-здорова и кушает компот, несмотря на то что наглоталась за свою жизнь дедовского микстум-пикстум-композитума не меньше нашей таксы, сдохшей просто-напросто как жертва эпидемии бешенства, свирепствовавшей в тот год в Москве.

«Какая разница: яд или бешенство? – отбрасывала со лба червонные кудри скептичная тетя Ирена. – Очевидно одно: даже собака не может смириться с фальшью и убогостью нашего существования».

«Подумаешь, мы можем нового пуделя себе купить, если понадобится. Или болонку. Мы ни в чем себе не отказываем», – обиженно пожимал плечами дядя Аркадий.

«Нельзя прививать ребенку такой мрачный взгляд на действительность», – поддерживала дядю Аркадия мама, а бабушка тут же пользовалась случаем подложить мне еще одну порцию сырников со сметаной: несчастье, по ее мнению (а разногласия по любому поводу она считала несчастьем), надо заедать калорийной пищей. Я ненавидел сырники со сметаной и обожал золотое руно тети Ирены. Мрачный взгляд на действительность вообще и смерть нашей таксы в частности извиняли отсутствие аппетита и служили поводом отказаться от сырников, и поэтому я демонстративно разделял пессимизм тети Ирены, хотя и был в душе неискоренимым оптимистом. В душе я считал, что живу в самой счастливой стране на свете, и всякий раз поражался отцу, когда он подсаживался к тете Ирене с одним и тем же вопросом: «Скажи, Иреночка, ну что же это такое – заграница? Ну, как там все выглядит? Улицы? Люди? Дома?» Он задавал этот вопрос несчетное число раз, с энтузиазмом ребенка, вымаливающего у родителей одну и ту же сказку перед сном. И тетя Ирена замедленным, как в сновидении, жестом закуривала еще одну папиросу и, прищурившись – то ли от дыма, то ли от мгновенной яркости воспоминания о потерянном рае, повторяла, как стихи, всякий раз одно и то же:

«Ну что тут сказать? Где взять точные слова? Если бы свободу и счастье, красоту и любовь можно было бы пережить, описав их словами, не нужны были бы ни свобода, ни счастье, ни красота, ни любовь, не правда ли? – И она устремляла затуманенный взгляд на слезящееся окно, поросшее февральской оттепелью. – Как отделить себя словами воспоминаний от праздника, который всегда с тобой? Бесконечное разнообразие обычаев, костюмов и лиц. Обилие предметов широкого потребления. Ты сидишь за столиком уличного кафе, а весь этот радостный, пестрый, многообразный мир кружится вокруг тебя. И ты начинаешь кружиться вместе с ним». Она поднималась из-за стола: туфли на шпильках, чулки со стрелочкой, муар в обтяжку с глубоким декольте. Золото ее кудрей, рассыпавшихся по голым плечам, казалось мне снизу, при моем мальчишеском росте, восходящим солнцем, когда она, нагнувшись ко мне, подхватывала меня, приподнимала и начинала кружиться со мной по комнате. И папа приглашал маму, а дедушка – бабушку. Только дядя Аркадий сокрушенно качал головой в сторонке и бурчал:

«Ну и что? У нас тоже есть места публичных развлечений. Как насчет нашего ЦПКиО?»

Эта идиллия, однако, длилась не вечно. В один прекрасный день тетю Ирену увезли на автомобиле неизвестно куда. «Куда увезли тетю Ирену?» – спросил я. «Это у нее желудочное», – пояснил мне дедушка. С ней произошло нечто такое, о чем взрослые шептались по углам; при моем появлении они замолкали или начинали изъясняться загадочными намеками. Порой все же дело не ограничивалось намеками. «Она поставила под угрозу репутацию всей нашей семьи в глазах советской общественности», – хватался за голову дядя Аркадий. «В нашу эпоху подобное может произойти со всяким», – сокрушенно бормотал папа. «Ты еще скажи: в ее моральном облике повинны фальшь и убожество нашего существования», – язвительно отвечала ему мама. «Уважающий семейные связи индивидуум не пошел бы на подобную преступную связь», – вторил ей дядя Аркадий. «Ты вроде тоже себе ни в чем не отказываешь», – пронзал его гневным взором мой отец.

Имя тети Ирены было явным табу несколько месяцев, пока не стало известно, что, вдали от мирской суеты, как я полагал – за границей, в стране звездных бездн с граммофонной пластинки, она приняла некое судьбоносное решение, не проконсультировавшись с родственниками. Этот шаг вызвал в семье ожесточенные финансовые споры:

«Мы ни в чем себе не отказываем, но надо и совесть иметь», – скрипел зубами дядя Аркадий.

«Совесть, Аркаша, твоя супруга растеряла в вояжах по заграницам, – поддакивала ему моя мама, – зато подхватила еще кое-что».

«Посочувствовали бы: она была на волосок от смерти», – возмущался отец.

«Длинный же у нее волосок оказался, извините за каламбур. Эти ее золотые кудри нам недешево обойдутся», – мрачно заключила мама.

Эти зловещие намеки взрослых на недостойное поведение тети Ирены не изменили моего отношения к ней, потому что она была для меня самой поэзией, и как в поэзии содержание тождественно форме, так и ее моральный облик был для меня тождественен ее внешности. По ночам во сне я плыл за этим золотым руном, волны то вздымали меня ввысь, то тянули в пучину, пока я не понимал, что эти волны и есть те самые кудри тети Ирены, то самое золотое руно моего сновиденческого паломничества за тридевять земель – оно у меня под рукой, тугое и одновременно воздушное, выносящее меня к заветному берегу. Но когда тетя Ирена возвратилась наконец в родные пенаты и я вновь воочию увидел эти кудри, они как будто теряли для меня тот прежний лисий блеск, гипнотический лоск моих сновидений. Они стали зато гораздо богаче, гуще и пшеничней, как советский урожай зерновых на плакате. По старой привычке она все так же меланхолично отводила локоны со лба, но ее пальцы теперь то и дело нервно теребили волосы, как будто проверяя, все ли на месте, не украден ли тот или иной колосок из ее закромов. Возвращение тети Ирены из «заграничной командировки» было как пробуждение: столь же неожиданным для меня, как и ее исчезновение. Она, как и ее волосы, была прежней и одновременно другой. Или же я за эти несколько месяцев превратился из малолетнего в подростка и стал смотреть на нее иными глазами? Она все еще надевала по вечерам муаровое платье с декольте, но эти черные колера стали смотреться как траур – неизвестно по кому.

«Сколько денег угрохали впустую. Выбросили на ветер», – всплескивал руками дядя Аркадий, прихлебывая мамин борщ. Он все чаще питался у нас, потому что тетя Ирена перестала заниматься таким пошлым и суетным делом, как домашнее хозяйство. («Это у нее желудочное», – утешал нас дедушка.) Во время семейных торжеств она выглядела сонливой и рассеянной. Она молча сидела перед нетронутой рюмкой портвейна и больше не пыталась отыскать слова для бесконечного разнообразия обычаев, лиц и предметов ширпотреба за границей. Она больше не приносила нам пластинку с глянцевитой красавицей, и отец больше не крутил ручку патефона. Он лишь внушал ей часто что-то такое строгим голосом. Мы больше не кружились всем семейством в танце. Иноземное щебетание доносилось лишь иногда из ее комнаты, куда она утаскивала наш патефон и сидела там одна, полуодетая, перед зеркалом, расчесывая свои волосы с такой остервенелостью, что казалось, кудри распрямятся навсегда. Порой мне казалось, что она перетряхивает эту роскошь исключительно ради меня. Однажды, однако, я увидел сквозь полуприкрытую дверь, что перед ней стоит отец, перебирая ее волосы в своих ладонях. Я слышал его глухой голос, но не мог разобрать ни слова. Она, заметив меня в дверях, поманила к себе и, склонив голову, дала мне дотянуться рукой до шелковистой волны, где я столь часто тонул во сне:

«Пощупай. – И она запускала мои пальцы еще глубже в золотую гриву ее волос. – Нравится? И не страшно? Ты не боишься правды?»

Я не понимал, чего она от меня хочет. Я дрожал непонятно от чего. Папа, безнадежно махнув рукой, вышел из комнаты, хлопнув дверью. Тетя Ирена еще крепче прижала мое лицо к своим волосам: они пахли не пшеницей (чем пахнет пшеница?), а ромашкой или звездной пылью. «Правда, мой мальчик, бывает ведь страшной и некрасивой. Не боишься?» Если бы я и боялся правды, все равно не смог бы выразить свой страх словесно: мои губы уже утопали в кудрявом раю. Я лишь дрожал, но отнюдь не из-за страха. В этот момент в комнату ворвалась моя мама и вытащила меня за дверь, крикнув при этом то ли отцу, то ли тете Ирене: «Ты что, хочешь, чтобы мальчик остался на всю жизнь травмированным?»

Эта загадочная для меня угроза психической травмы стала повторяться в каждую эпохальную дату отечественной истории. К тому моменту я стал мальчиком нервным и мнительным, потому что шепот по углам и неясные для меня намеки с экивоками в поведении взрослых заставляли меня все время быть начеку: меня приучали угадывать потаенный смысл даже там, где его, может быть, и не было. Недаром, скажем, день смерти Сталина интриговал меня именно тем, что в ту траурную дату по всей стране объявили минуту молчания, а я уже из опыта семейной жизни знал, какую значительную роль играют паузы в разговоре. Мне пообещали, что на целую минуту страна замолкнет, застынет, замрет. Замрут фабрики, замолкнут трамваи, застынут на месте пешеходы. Я вышел на улицу заранее: чтобы не пропустить этой магической минуты, когда у тебя на глазах все живое на земле превратится в мертвое, а через мгновение вновь оживет. Как будто ты увидел со стороны, как наступает и конец света, и воскрешение мертвых. Однако увидеть это мне было не дано. Я твердо помню, что минута молчания застала меня на углу Октябрьской улицы. Я, без всякого сомнения, пребывал в этой минуте: когда замолкли фабрики, трамваи остановились, пешеходы застыли у светофора. Но все это не осознавалось мной как минута молчания. Мне не удалось переселиться в это мгновение в потусторонний мир. В это мгновение я ругался с газировщицей на углу. Она как ни в чем не бывало продолжала отпускать газировку, явно игнорируя неминуемое приближение минуты молчания.

«Из-за вас минута молчания может оказаться под угрозой», – сказал я угрожающе газировщице. Я предвидел, что она не остановится в разливе газированной воды в стакан (чтобы в течение этой минуты не испарился весь газ из стакана), газированная вода будет шипеть и булькать, нарушая тем самым минуту молчания. Но минута молчания, видимо, потонула не в шипении газировки, а в ее матерщине, когда она стала меня посылать куда подальше со своей минутой молчания. А может быть, траурные заводские гудки я принял за автомобильные, а всеобщая остановка транспорта совпала с красным светом светофора? Так или иначе, минуту молчания я пропустил, проглядел, прошляпил.

Я вернулся домой весь в слезах и сразу понял, что в нашем доме минута молчания принципиально игнорировалась. Дом был полон шума и звона: тут царила богохульственная атмосфера семейного праздника. На столе на скорую (бабушкину) руку было сварганено целое пиршество. Дымилась народным энтузиазмом вареная картошка, пялилась удивленно сквозь интеллигентские очки лука селедка, рдела, как от восторженного смущения, красная икра, отмокала на салфетке будущей хрущевской оттепелью замороженная бутылка водки. И вот уже летела пробка шампанского в потолок, и взрослые сводили со звоном бокалы, поздравляя друг друга со смертью «этого усатого таракана». Дядя Аркадий пытался, правда, произнести речь насчет верности коммунистическим идеалам и ленинским нормам партийной жизни, искаженным сталинизмом. Но отец не дал ему договорить, во весь голос затянув из «Риголетто»: «О, тираны, исчадье порока». Я был так напуган этим неуместным ликованием, что жался к коленям тети Ирены: она была единственной в семье, кто не разделял этой богохульственной экзальтации в связи со смертью вождя и учителя всех времен и народов. Не потому ли на ней не было уже ни муарового платья с декольте, ни чулок со стрелочкой, ни туфель на высоких каблуках. Ее вытянувшуюся с годами шею заключал ошейником высокий воротник на пуговичках. В этом одеянии она выглядела как в футляре из-под очков. Она, казалось, соблюдала свою собственную минуту молчания, со скорбной индифферентностью созерцая, как остальные члены семейства с инфантильной безответственностью расстреливают потолок пробками из-под шампанского. Когда же все понемногу утихомирились, отец подсел к тете Ирене и попытался настроить ее на более оптимистический лад, пробудить к ней интерес к общественной жизни в связи с рухнувшими темницами и монументами сталинизма.

«И на обломках самовластья напишут наши имена, – продекламировал дядя Аркадий для пояснения, заев при этом шампанское бутербродом с кильками. – Поэт был чертовски прав! Мы не должны отказывать себе в празднике».

«Разве смерть одного человека может духовно освободить всю страну от внутренней фальши? Как насчет темниц нашей души? Подвалов нашей совести?» – риторически вопрошала тетя Ирена с пессимизмом и отрешенностью отвергнутого оракула, не поддаваясь гипнозу всеобщего оптимизма.

«А тебе нужно, чтоб все политбюро передохло?» – хватался за голову дядя Аркадий. Но тетя Ирена игнорировала эти провокационные заявки. Подобные сцены стали повторяться на каждом этапе послесталинской оттепели. Даже Двадцатый съезд с разоблачением культа не произвел на нее особого впечатления.

«Неужели ты не чувствуешь, как преображается на глазах лицо нашей родины? – недоумевал дядя Аркадий. – Ты должна признать, Ирунчик, что мы наконец вернулись к ленинским нормам партийной жизни и изжили в себе культ, затмевавший сознание миллионов».

В ответ тетя Ирена, отведя изможденным жестом прядь потускневшего золотого руна, говорила:

«Что мне за дело до сознания миллионов? Как насчет личных секретов в мрачных подвалах нашей памяти?»

«В смысле мнений мы уже ни в чем себе не отказываем, – не унимался дядя Аркадий. – Ты не будешь отрицать: наша семья наконец-то избавилась от постоянного чувства страха».

«Семья? Избавилась? От страха?» – язвительно вопрошала тетя Ирена и устремляла прищуренный взгляд на отца. Мать тоже пыталась перехватить отцовский взгляд, дотрагиваясь пальцем до виска, косясь на тетю Ирену. Отец во время подобных споров обычно почему-то помалкивал, но тут его прорвало:

«Чего ты хочешь, Ирена? Чего ты от всех нас, в самом деле, хочешь? Ты хочешь разрушить семью?»

Тетя Ирена стала медленно подниматься с кресла, но мама бросилась ей наперерез.

«Ты не понимаешь, Мишенька, – обращалась мама к отцу плаксивым голосом маленькой девочки и, заискивающе улыбаясь, брала под руку тетю Ирену, стараясь увести ее из комнаты. – А ты, Иришкин, ну зачем ты так? Ну пожалуйста. Не делай этого. Умоляю. Ради ребенка. Ты же не хочешь, чтобы он остался травмированным на всю жизнь?»

«Отнюдь, – отвечала маме тетя Ирена, аккуратно высвобождаясь из маминых объятий. – Именно ради наших детей мы и должны покончить с этим лицемерием, с этой внутренней фальшью, с этими позорными шарадами нашей совести. – Она нагибалась ко мне, брала в ладони мое лицо и, заглядывая мне в глаза, спрашивала: – Ты меня любишь? И такую любишь? А правду хочешь знать?» Я отрицательно мотал головой, помня вопли мамы о детских травмах. «Если узнаешь правду, не разлюбишь?» – спрашивала она в наступившей зловещей паузе семейной перебранки, где родственники, застывшие в напряжении, были отделены от нас зеленым (уже не уютным, а ядовитым и потусторонним) светом абажура. Я тоже боялся шевельнуться. Я не хотел знать ее секрета. Я считал, что секреты надо держать при себе. Так интереснее. Совершенно не важно, в чем заключается секрет; так в детстве мы закапывали на заднем дворе в землю разную мелочь и ерунду и закрывали эту ямку-тайник осколком стекла: под этим стеклышком любой мусор из разноцветных конфетных оберток или камешков выглядел как настоящий клад. Мне, естественно, было страшновато присутствовать при семейных разбирательствах, со всеми этими паузами и недомолвками, подмигиванием и шепотом по углам, но зато я был свидетелем того, как «позорные шарады нашей совести» превращают тетю Ирену во всесильное существо: перед ней заискивали все, стараясь угадать, что у нее на уме и что она собирается предпринять. Недаром они постоянно допытывались у нее: «Чего же ты хочешь?» Она была обладательницей заветного секрета, семейной тайны. Чем дольше пытались утаить этот секрет от меня, чтобы «не травмировать ребенка на всю жизнь», тем запутанней закручивалась интрига их разговоров и, как я догадывался, их отношений.

Чем нелепей и загадочней секрет, тем интереснее и труднее его скрывать, тем больше занимательных историй необходимо, чтобы отвлечь внимание собеседника. Возможно, под влиянием всей атмосферы в доме у меня самого появились свои секреты, нуждающиеся в сокрытии. По этому случаю мне приходилось изобретательно врать родителям. Не всегда, впрочем, слишком изобретательно и не всегда для того, чтобы скрыть секрет. Я, попросту говоря, стал врать без всякого повода, без особой цели и особой логики. Я стал, короче, патологическим вруном. Помню, сижу перед телевизором и жую апельсин. «Ты чего жуешь?» – спрашивает отец, войдя в комнату. «Яблоко», – говорю я не сморгнув. «Зачем ты врешь?» – спрашивает отец. Я не знаю зачем. Чтобы, видимо, не говорить правду. «Я не вру», – говорю я ему в ответ. «Зачем ты врешь, что ты не врешь?» – говорит отец, указывая на апельсиновые шкурки на столе. Я вру, что я не вру, видимо, для того, чтобы не сказать правду: а именно – что я соврал насчет яблока. Я не хочу правды. Всеми силами ей сопротивляюсь при каждом удобном случае. За это сокрытие секрета, порой мне самому неведомого, отец меня наказывает ремнем.

Была у меня, однако, одна подростковая страстишка, и уж ее-то я упорно держал в тайне от своих антисоветских родителей вполне сознательно. Это была страсть к парадам и праздничным шествиям, митингам и демонстрациям. Особенно, конечно же, к демонстрациям на Красной площади. Официально туда можно было попасть, присоединившись, скажем, к колонне представителей трудящихся с отцовской фабрики грампластинок. Но отец с его антисталинскими настроениями, всеми правдами и неправдами и больничными бюллетенями умудрялся уклониться от участия в шествии. Так что мне приходилось с моими товарищами изворачиваться самому и пробираться к светлому будущему на Красной площади по-ленински – своим путем. Город был перекрыт по всем направлениям от Трубной площади, все ходы и выходы, все переулки и проезды были оцеплены нарядами милиции: на Красную площадь можно было попасть лишь по списку. Но мы знали каждый проходной двор, каждую крышу, через которую можно перескочить на другую сторону улицы, а потом, по стене, соединявшей два двора, выскочить, обведя вокруг пальца все милицейские кордоны, к гаражам на той площадке, где лишь чугунные ворота отделяли тебя от толпы демонстрантов. У проспекта Маркса ведомственные колонны сливались в единое праздничное шествие: там уже не проверяли состав демонстрантов, и запросто можно было выдать себя за ребенка одного из участников с другого конца колонны.

После нашей семейной коммуналки из кухонных тупиков, узких коридоров и запертых дверей с шушукающимися родственниками – после всей этой чуланной жизни не анонимности ли и простора я искал в бесконечном разнообразии незнакомых мне, но открытых улыбающихся лиц, плакатов, бумажных цветов, воздушных шаров, лент и праздничной мишуры? Широкие улицы гудели хором голосов, площади отзывались перекличкой колонн, уханьем самодеятельных оркестров. Вход на Красную площадь сопровождался разудалым цоканьем каблуков о булыжник, голосами «ура» с патриотическими хоралами из репродукторов, и сразу, за Мининым и Пожарским – бодрые команды из усилителей и отдаленное гаканье демонстрантов, приветствующих партию и правительство на трибунах Мавзолея вдалеке. Меня мотало в этой толкучке. Родители поднимали своих детей на плечи. Меня могли раздавить в два счета, но я этого не сознавал. После атмосферы незримой ворожбы и зловещих пассов, двусмысленных намеков и угрожающих пророчеств во время душных семейных сборищ я упивался этой телесностью, нахрапистостью этой площадной мистерии, с астматической одышкой марширующей толпы, с запахом бензина и пота, резеды и одеколона «Шипр». Я хотел звучать и двигаться вместе со всеми, только чтобы меня взяли в эту родимую бессемейственность, в это слитное разноголосие. Взмывало вверх майское солнце, как детский воздушный шар, подстегнутое ревом команды из репродуктора, и начинало лететь над толпой могучим «ура», под гортанный клекот песни, трепещущей знаменами над морем голов по всей Красной площади. Сердце мое начинало колотиться, в горле рос комок.

Именно так я и ощущал жизнь за границей из рассказов тети Ирены: многообразие обычаев, костюмов и лиц. Каким, однако, заунывным и убогим казалось мне в такие моменты иноземное щебетание красавицы с глянцевитой пластинки тети Ирены. Ее заграничность начинала казаться мне фальшивой. Красная площадь и была для меня истинной заграницей. Я возвращался домой взмокший, встрепанный, просветленный и вдвойне скрытный. Я забивался в угол, стараясь не встречаться взглядом с отцом. Он ходил вокруг меня молча, как бы обнюхивая, брал за подбородок и, склонившись над моей макушкой, требовал: «Посмотри мне прямо в глаза. Признавайся: опять был на сталинском шабаше?» Я, к примеру, говорил, что я был в кино, но он говорил, что кино в такие дни закрыто. Когда все версии моего вранья истощались, отец приступал к экзекуции. Для отца часть наказания состояла в публичной демонстрации моего позора и унижения. Дверь нашей комнаты в такие моменты держалась демонстративно. Однажды в дверях остановилась тетя Ирена. «Расстегивай ремень», – приказывал отец. «Спускай штаны», – и, подцепив мои штаны с пола, вынимал из них ремень. Орудие пытки поставляла жертва экзекуции. Отец раскладывал меня поперек дивана и стаскивал трусы.

Первое время я страшился не столько самой порки, сколько собственной голизны. Я ерзал, стараясь повернуться так, чтобы не лежать голой задницей к двери, но отец пресекал эти уловки. В подобном положении редкие, но яркие моменты невысказанной конфиденциальности и интима моих отношений с тетей Иреной вставали перед моим внутренним взором. Мой внешний позор был очевиден. Но какой позор и что за чувство вины снедали ее душу? Я, с пылающими от стыда щеками, лежал, сжав зубы от боли, распластанный в очередной раз на диване в позорной позе. Решившись однажды повернуть голову в ее сторону, я встретился с ней взглядом и прочел в них дотоле неведомое: сочувствующее любопытство – если не уважение? Мы как бы уравнивались в позоре через тайну: у нее был свой постыдный секрет, а у меня – свой; мы оба скрывали правду по семейным соображениям, и оба мы держали таким образом в напряжении всю семью. Разоблачение ее секрета грозило «оставить меня травмированным на всю жизнь». Экзекуция на диване убеждала ее, как я надеялся, в том, что меня не так-то легко травмировать. Удары ремня обжигали, но, в общем, мне было не столько больно, сколько приятно: вся сцена была доказательством моей силы воли и выдержки (подростковый вариант сексуальной потенции?) в сокрытии секрета. На губах у нее блуждала странная улыбка. Мне было приятно, что она на меня смотрит.

Манеры ее вообще к тому времени изменились. Ее прежнее строгое платье, похожее на футляр из-под очков, сменилось на ночной халат: она разгуливала в нем по всей квартире, едва его запахнув, мало кого вокруг себя замечая. «Ты хоть бы бюстгальтер надела, что ли. Ради ребенка», – шипела на нее мама. «Зачем? – на мгновение задумавшись, отвечала тетя Ирена. – Вокруг сплошная ложь и лицемерие. Пусть знает с детства о нелицеприятной стороне вещей». Когда на семейных сборищах речь заходила о политике, ей уже не возражали: хрущевское хлопанье туфлей по трибуне ООН сменилось грохотом советских танков по площадям Восточной Европы. Подтверждался ее пророческий пессимизм. Эта борьба с лакировкой действительности не распространялась, однако, на ее собственную прическу. Сквозь приоткрытую дверь ее комнаты я все чаще видел ее перед зеркалом, за кучей пузырьков и банок: щеточками и кисточками она подкрашивала и пудрила свою седеющую видно, голову – от макушки до подбородка. Оторвавшись от зеркала, она снова брала в ладони мое лицо и повторяла: «Помни завет Солженицына: жить не по лжи!»

Но она явно имела в виду не политическую обстановку в стране. Ее лицо, все еще казавшееся мне бесподобным в короне золотых волос, покрывалось мелкими капельками пота и розовыми пятнышками. Или это были оспинки? А может быть, я просто-напросто стал замечать эти пятна и сетку морщин у виска потому, что повзрослел сам; как стал замечать и то, что у нее отнюдь не римский нос, а ресницы были вовсе не такими густыми и тенистыми, как дачные тропинки моего детского воображения. Мне было жалко и ее, и себя самого: оттого, что жалость занимала место прежнего необузданного обожания. Не был ли этот первый осознанный ужас перед старостью, перед превращением золотого руна ее волос в серые патлы – главной причиной моей эмиграции? Или же я пытался вырваться из семейных оков, сомкнувших уста тети Ирены? Окончательно завравшийся в своей жизни, не пытался ли я своим прыжком за железный занавес подать ей дружеский пример? И заодно избавить ее от чувства вины и страха «оставить меня травмированным на всю жизнь».

Этой пожизненной травмы мне, однако, избежать не удалось. Только в ином, не мамином смысле. Дело сводилось к тому, что я не мог вытравить из памяти образ тети Ирены и ее золотого руна, золотистого плена ее волос. До меня это не сразу дошло. Но как могло быть иначе, если покидал я Россию (тогда, в семидесятых, казалось: навечно!) ради того мира, что связан был с ней, и больше ни с кем. И когда я сочинял свои первые письма родственникам в Москву, это ее голос надиктовывал мне мои собственные первые впечатления:

«Бесконечное разнообразие обычаев, костюмов и лиц. Обилие продуктов широкого потребления. Праздник, который всегда с тобой. Ты сидишь с коктейлем за столиком кафе, а весь этот радостный многообразный мир кружится вокруг тебя. И ты начинаешь кружиться вместе с ним». Но не было рядом тети Ирены, чтобы встать и закружиться с ней в этом мире, как тогда, когда она, бывало, подхватывала меня, встав из-за стола под зеленым абажуром, чтобы закружиться под нездешнее мурлыканье с граммофонной пластинки. Не то чтобы я был слишком грустен или одинок в этом раю, но зеленый абажур с патефоном и развевающиеся змеиные кудри тети Ирены в некоем вальсовом повторе все чаще и чаще возникали перед моим внутренним взором, и губы мои шептали, как когда-то дядя Аркадий: «А как же насчет нашего ЦПКиО?» Вновь и вновь вставали перед моим внутренним взором зеленый абажур и патефон, и сизый дымок «Герцеговины Флор» – подсвеченным облачком над ее золотистой короной; и она сама, герцеговина, пытается донести до нас, смертных, нездешние слова, слетающие с диска грампластинки. Я, казалось бы, воплощал ее завет в жизнь. Наяву переживал слова ее мечты.

У нее же самой, однако, мое решение навсегда покинуть Россию не вызвало в свое время особого энтузиазма. Эмиграцию, сказала она мне перед отъездом, надо начинать изнутри: «Надо в первую очередь освободить темницу своего сознания и лишь затем распахивать железный занавес государственных границ». Что она имела в виду? Какие темницы сознания и какие секреты томились там в заточении? Самая простая причина моего отказа стала проясняться для меня слишком поздно: страх. Страх перед разоблачением страшной тайны, запрятанной в темницах души тети Ирены. По мнению мамы, я боялся остаться травмированным на всю жизнь. На самом деле я жил в страхе, что узнаю нечто монструозное о самом себе, что известно лишь тете Ирене. Я делал вид, что надеюсь разузнать все и разгадать этот секрет там, за магическим железным занавесом. В действительности я бежал, чтобы не оказаться наедине лицом к лицу с правдой.

В течение всех последующих лет моей эмиграции намеки на существование этой правды поступали от моих родственников с завидной регулярностью. Лет семь назад, скажем, в очередном письме из Москвы не слишком внятно сообщалось о том, что тетя Ирена едва не осуществила свои угрозы публично и, если бы не своевременное вмешательство моей мамы, она совершила бы совершенно возмутительную по своему безобразию выходку, чуть не опозорив нашу семью на всю Москву. Все члены нашего семейства чуть не выцарапали друг другу глаза по этому поводу в буквальном смысле, несмотря на уверения дедушки, что причины разногласий «исключительно желудочные». Тетю Ирену временно госпитализировали – тоже не по желудочным, как меня пытались убедить, причинам. По желудочным причинам или нет, но ее безобразная выходка произошла в мое отсутствие, а значит, не касалась исключительно меня. Но если не меня, то кого? Чем чаще я ломал голову над этой загадкой, тем отчетливей представлял себе ее в больничной палате, с лицом в старческих мушках, оспинках и с пергаментными висками. Ее легендарные кудри поблекли и сбились в ватные букли. Она смотрела на меня из далекого мне российского настоящего (ставшего для меня недоступным прошлым) неморгающим оком, как бы укоряя меня за то, что я решил переменить место своего жительства, а не образ жизни своего места и внутреннее убожество подменил внешним комфортом – без страхов и секретов вокруг. Секрет же, как я уже говорил, – это залог продолжения истории, и, как учил нас опыт тети Ирены, не стоит спешить с его разоблачением; но секрет при этом должен быть твой, и ничей другой: чужие секреты, как чужие сны, нам неинтересны. Этот мой кошмарный секрет, неведомого мне смысла, оставался там, с ней, а она того и гляди могла сойти с ума или вообще отбыть на тот свет, оставив меня в потустороннем мире эмиграции без всякой надежды возвращения в заветный сюжет русской истории через этот самый секрет, которого я так страшился.

Жизнь там, куда нет возврата, застывает навечно у нас в сознании, и поэтому, когда я, лет через пятнадцать, получил письмо лично от тети Ирены, никакой дистанции времени я не почувствовал: казалось, что я расстался с ней вчера. Однако с этого, так сказать, вчерашнего дня в стране начали происходить метаморфозы, загадочные не только для иностранцев, но и для самих граждан Советской в прошлом державы. «We’ve become emigrants in our own country that has become unrecognisable by a trick of history» («Мы превратились в эмигрантов в собственной стране, ставшей неузнаваемой из-за фокусов истории»), – писала мне тетя Ирена, почему-то по-английски. Мне в голову не приходило, что она знает английский. Неужели та мистическая дама, из глянцевитой бездны граммофонной пластинки, вещала в те волшебные дни моего детства именно на языке, что по воле судьбы (из-за фокусов истории) стал мне вторым родным? Не потому ли я и выбрал Англию своей второй родиной: в поисках, так сказать, эха родных мне с детства, в самой своей загадочности, чужих звуков? Или я, по ее мысли, настолько англизировался, что уже по-русски не разумею?

«Оказавшись в Москве, ты не заметишь перемены своего политического статуса: все мы теперь тут эмигранты-антисоветчики, – продолжала она. – Поскольку между нами больше нет внешних политических преград, мы сможем забыть про географию страны и сосредоточиться на географии души. Если, конечно, ты все еще любишь свою тетку и хочешь знать всю правду». Вовсе не к правде, так я понимаю, стремилось мое сердце: истина заключалась в том, что тетя Ирена стала являться мне в моих ностальгических снах вновь, как и прежде, в ореоле огненно-рыжих волос, в муаровом платье с глубоким декольте, туфли на шпильках, чулки со стрелочкой – моя недостижимая Россия; и я – ей, приветствуя радостный плен, бросал свое сердце: ловите, Ирен!

* * *

После стольких лет разлуки прежняя география оказалась действительно содранной, как старые обои, со стен родного города: вместо памятника Дзержинскому посреди любимой площади торчал обрубленный, как культя, пьедестал; везде были набиты таблички с дореволюционными названиями улиц – номинальные символы прошлого казались новой России прочным залогом будущего. Не было моих детских секретов под стеклышком. Не было ни парадов на Красной площади, ни прорыва сквозь милицейские кордоны, ни азарта погони за бродячей кошкой. Я попал в минуту траурного молчания, на этот раз – в память по самому себе. Москва представала перед глазами как ограбленная квартира – все закоулки помнишь наизусть, но комнаты голые, и везде следы чужих сапог. Я опасался, что таковым предстанет и мое семейное прошлое – ограбленным. Но родной очаг остался прежним, как будто воспроизведенный копировалкой моей памяти: и запах селедочки с вареной картошкой, и зеленый абажур над парчовой бахромой скатерти, и, главное, все то же рыжее сокровище кудрей, золотое руно волос тети Ирены.

Я не верил своим глазам. Дело даже не в том, что я, конечно же, ожидал увидеть старуху с пепельными патлами. В смысле эффекта тут было нечто посильнее накрашенных волос. На ней было и прежнее муаровое платье с глубоким декольте; его вырез в своей отточенности повторял и ее округлое колено, и подъем в туфле, заострившейся шпилькой каблука. Как будто годы прошли не в старении, а в обретении себя прежней. То, что произошло с ней и со страной, как бы повторяло уайльдовскую историю Дориана Грея: как только советская власть рухнула, обезображенная распадом и позором, к моей тете вернулся ее прежний шарм, стать, панаш, как говорят англичане, употребляя французское слово. Взбудораженный встречей, я попробовал заикнуться насчет старой пластинки на патефоне, но меня уже никто не слушал: после первых объятий, раздачи подарков, ахов и вздохов все семейство тут же забыло про меня, вновь сцепившись в политической сваре о будущем России.

Больше всех шумел дядя Аркадий. Он постоянно повторял свой отчет о пребывании на баррикадах у Белого дома во время путча. «Кстати, расскажи там у вас на Би-би-си», – брал он меня за пуговицу, пододвигая свой стул вплотную. В который раз он предлагал британскому радио историю о том, как все участники выстроились в цепи, взявшись за локти, против танков, и когда все хором стали скандировать: «Сво-бо-да», то с дальнего конца, услышав, тут же подхватили: «Би-би-си».

«Свобода, понимаешь? Либерти, наша американская радиостанция», – разъяснял он мне, как иностранцу.

«Вас, заслуженных участников этих баррикад, расплодилось столько же, сколько старых большевиков с бревном при Ленине на революционном субботнике», – вставила тетя Ирена; мне даже показалось, что она мне подмигнула.

«Ты, Ирена, закоснела в своем цинизме. За эти три дня я полюбил страну и поверил в свой народ», – обернулся к ней дядя Аркадий. Его взгляд увлажнился от собственной вдохновенной растроганности. Ноздри его расширились, двойной подбородок начал дрожать, и усилилась астматическая одышка. Я впервые, может быть, был свидетелем пресловутой параллели между революционной активностью и сексуальной фрустрацией: в его одержимости политикой была физиологическая возбужденность, тем более заметная из-за его преклонного возраста. «Когда на митинге подняли наш российский флаг, мне, ей-богу, хотелось плакать от восторга, как мальчишке».

«Dear me!» – скривилась в иронической улыбке тетя Ирена, обращаясь ко мне конфиденциально по-английски. Между нами тем самым устанавливались как бы конспиративные отношения. Она повернулась к дяде Аркадию: «Не успели один флаг опустить, другой вздергивают? Вместо пятиконечных звезд кресты понавешаете? Уничтожаете улики своих грязных делишек в недавнем советском прошлом? Бронзового Дзержинского убрали с постамента, но кто его вытравит из сознания миллионов? Уничтожение памятников – это не борьба с мрачным наследием, Аркаша, а вандализм!»

«Это у нее желудочное», – сказал мой отец вместо покойного дедушки, а мама вместо покойной бабушки стала тут же раскладывать по тарелкам новую порцию холодца.

«А в Мавзолее „Макдоналдс“ собираетесь разместить?» отодвинула от себя холодец тетя Ирена, как будто на тарелке лежала мумия Ленина. – А вместо Дзержинского – Сахарова на коне, что ли? Раньше Сталина называли солнцем нашей родины, а теперь новооткрытую звезду назвали Анной Ахматовой. Вы думаете, можно избавиться от неприятного прошлого, его переименовав? Какая звезда, такая, извиняюсь, и езда? Не выйдет, господа! Свобода, как сказал поэт, приходит нагая. С внутренней ложью можно покончить, лишь полностью разоблачившись». Поднявшись со стула, она подошла к зеркалу и, отведя прядь волос, стала вглядываться в свое отражение, как будто действительно собиралась сбросить с себя постылые одежды.

«Опять за свое! Плешь, извините за каламбур, проела», – забегал по комнате дядя Аркадий, нервно хватаясь за лысину. Мама, седовласая и благообразная, с минуту назад матронисто председательствующая за столом вроде покойной бабушки, тут же подскочила к тете Ирене, обняла ее за плечи, как однокашница-гимназистка, и затараторила заискивающе: «Ирунчик, умоляю тебя. Подумай о ребенке». Она покосилась на меня. Тетя Ирена аккуратно загасила и растерла папиросу «Герцеговина Флор» в пепельнице с видом Кремля. Губы ее сжались:

«Ты опять насчет детских травм? Этот ребеночек уже давно был бы дедушкой, если бы ты не воспитала его в страхе перед женским полом в моем лице». И, нахмурив по-деловому брови, она обратилась ко мне со следующим, к ужасу всех присутствующих, вопросом: «Онанизмом занимаешься?» Я покраснел. «Мастурбируешь в эмиграции?» – повторила она вопрос, употребляя на этот раз латинский корень, как будто мне, новоиспеченному англичанину, слово «мастурбация» было более понятным, чем «онанизм». Я, онемев, продолжал идиотски улыбаться. «Не думай, что я тебя за это холостяцкое занятие осуждаю. Стыдиться тут нечего. Мастурбация помогает сконцентрироваться на собственном внутреннем мире. Кроме того, лучше мастурбация, чем все эти любовные интрижки, шушуканье по углам, лицемерие супружеской жизни. Ради детей. Чтобы избежать травмы. Уйти от правды. Самые страшные деяния родителей при советской власти творились ради благосостояния детей».

«Ты знаешь, Ирка в каком-то смысле права, – сказал отец, обращаясь к матери, как-то жалобно при этом скособочившись, не поднимая головы. – Права, но, конечно, лишь отчасти. Имея в виду патологическую склонность к вранью у нашего сына, в результате. У него это, отчасти желудочное, я не отрицаю».

«Легко рассуждать, Мишук, когда ни за что не отвечаешь. У нее никогда не было ребенка. Бездетные еще и не такое себе позволяют», – бросила ему в ответ мать и тут же испуганно прикрыла рот ладошкой: она явно сказала что-то не то, чего говорить не следовало.

«Did you hear it? – на взвизге, голосом разгневанной матроны из частной гимназии, обратилась ко мне по-английски тетя Ирена. – Нет, но вы только послушайте! А кто, простите, сделал мою утробу стерильной, бесплодной, бездетной? Кто наслал эту стерильность, бесплодность, бездетность на мою голову?»

«Upon your head? На вашу голову или все-таки на вашу утробу?» – уточнил я ее машинально тоже по-английски.

«Indeed! Вот именно», – побледнев, посмотрела на меня тетя Ирена со зловещей улыбкой.

«Прекрати изъясняться по-английски, как будто никто из нас тут ни слова не понимает. Я тоже в свое время в Америку собирался эмигрировать, между прочим. Я тоже курсы английского посещал, о’кей?» – заерзал на стуле, потирая лысину, дядя Аркадий.

«Знаю я, какие ты курсы посещал. С Марой в постели?» – сощурившись, смерила тетя Ирена взглядом мою маму. Я остолбенел. «Конечно, в отличие от меня, тебе, с твоей лысиной, терять было нечего», – брезгливо отодвинувшись от него, тряхнула кудрями тетя Ирена.

«При чем тут моя лысина?» – обиженно пробурчал дядя Аркадий.

«Интересно, на кого ты был бы похож, оказавшись в моем положении? И как бы, интересно, выглядела бы в результате наша распрекрасная Марочка?» – снова запыхтела папиросой тетя Ирена.

«Никто не заставлял тебя спать с моим мужем!» – вдруг взвизгнула мать, забыв и про мои детские травмы, и вообще про элементарную благопристойность.

«Интересно, а с кем мне еще спать, пока ты спала с моим Аркадием?» – невозмутимо пожала плечами тетя Ирена.

«Я была совершенно одна, – зашмыгала носом мама. – Это ты с Михаилом крутила шашни в различных командировках, делая перед нами вид, что разъезжаешь по заграницам. Как будто мы ни о чем не догадывались. Мишенька надрывался на дальних объектах, чтобы прокормить семью, и не в последнюю очередь тебя, иждивенку, с твоим бездельем и философствованиями о Востоке и Западе. Он из-за тебя ночами не высыпался».

«Скажи спасибо, что это я, а не ты спала со своим мужем. С его дальними музыкальными объектами и сопутствующими венерическими заболеваниями. Или ты готова была вместо меня полгода проваляться в вендиспансере?» – сказала тетя Ирена.

«Мы выбивались из сил ради того, чтобы после больницы ты ни в чем себе не отказывала», – сказал дядя Аркадий. Мать, седовласая статная женщина, поднявшись со стула, стала надвигаться на тетю Ирену, бюстом прижимая ее к стене. Их лица сияли злобой и свободой: дождавшись наконец возможности оскорблять друг друга в открытую, они чувствовали, что оковы тяжкие приличий пали, стесняться больше некого и можно не сдерживаться. Они как будто помолодели: глаза их блестели, рты были полуоткрыты, как дуэльные стволы. Время как будто сдвинулось на несколько десятилетий, возвращая меня в прежнее подростковое состояние, но раскрывая при этом все давние жуткие секреты мира взрослых.

«А ты что, по сути дела, делаешь вид, как будто не понимаешь, о чем идет речь, в принципе?» – в грозном раздражении обратился ко мне отец, отмалчивавшийся все это время в углу. Наконец-то он заметил меня, невольного свидетеля этого семейного безобразия. Я действительно не понимал, о чем идет речь. «Ты что, хочешь сказать, что никогда обо всем этом, в принципе, не слышал?» Я отрицательно мотнул головой, не разжимая губ. «Но об этом было известно всем!» И он стукнул ладонью по столу, призывая всех к тишине.

«Но вы все об этом молчали», – проронил я.

«Разве можно было выразить в словах то, что и так понятно без слов?» – отозвалась из своего угла тетя Ирена.

«Ты хочешь сказать, – обратился ко мне отец, – что ты никогда, в принципе, не слышал, какую тайну тетя Ирена, по сути дела, все эти годы от тебя скрывала?» Я снова пожал плечами в недоумении. В угрожающих нотках его голоса мое чуткое ухо стало различать панику отчаяния. Но я впервые говорил ему правду: мне в голову не приходило, что в нашей семье могло случиться нечто подобное – все эти интриги и адюльтеры. То есть интриги – да, вполне возможно, в принципе, но адюльтеры? «Ты ему веришь, Аркадий?» – повернулся отец к дяде.

«Нет, Мишук, я ему не верю. Не верю, и все, как говорил Станиславский. Ты ему веришь, Марочка?» – сказал дядя Аркадий. Он, вместе с остальными родственниками, сужал кольцо вокруг меня.

«Как можно поверить его наивности? Это граничит с кретинизмом. Но мой ребенок не может быть кретином. – Мама горделиво выпрямилась на стуле, задрав подбородок. – Он всегда был очень восприимчивый мальчик, со здоровыми физиологическими реакциями. Говорю не как мать, а как придирчивый педагог. Даже Ирена может подтвердить. Ты ему веришь, Ирена?» – повернулась она к родственнице. Тетя Ирена негативно качнула своей золотой тиарой:

«Может быть, он был одержим подростковым онанизмом и был совершенно слеп к окружающей действительности?» Я вспомнил не онанизм, а парады на Красной площади и отцовский ремень. Теперь поздно объяснять.

«Зачем ты опять врешь?» – глядя на меня исподлобья, обиженно вздохнул отец, и рука его, почти машинально, потянулась к ремню – по привычке прежних лет. Сейчас он потребует, чтобы я приспустил штаны, разложит меня на диване и отхлещет по голой заднице ремнем на глазах у тети Ирены. Сладкий ком из скопившихся за годы слез рос в горле. Но на этот раз я буду шипеть и царапаться, как та бродячая кошка у помойных баков на заднем дворе моего детства. Склоки и междоусобицы были забыты: вся семья наконец-то нашла общего врага – в моем лице.

«Михаил, – королевским жестом остановила его тетя Ирена, – неужели годы сталинщины не отбили у всех у вас охоту прибегать к насилию в разрешении духовных противоречий? Поверь, лучший способ борьбы с ложью – не добиваться правды во что бы то ни стало, а разоблачить первопричину лжи. Оголить правду, you see? Голая правда говорит сама за себя», – сказала она.

И тут, как бы в доказательство своей логики, она совершила некий неуловимый, как у циркового фокусника, жест.

За мгновение до этого все, казалось, шло логично и благопристойно. И вдруг происходит нечто такое, что не имело решительно никакого отношения к предыдущему. Гремит барабан, и на арене уже не люди, а животные. Я помню лишь, как тетя Ирена вздернула руку вверх, к виску, как самоубийца с пистолетом. Все повскакали со стульев, тоже взметнув руки – в ее сторону, бросившись к ней, как будто пытаясь спасти ее от неминуемой гибели, но застыли, окаменев, осознав, что все усилия уже тщетны, что слишком поздно. Я не сразу понял, что, собственно, произошло. Мать издала то ли короткий вопль, то ли истерический всхлип. За мгновение до этого передо мной маячил прежний образ тети Ирены: она у патефона-граммофона, в кружевном ореоле своих кудрей, в черном декольте, с дымком «Герцеговины Флор» у алых губ, как в дымке прошлого. Одно движение руки, и она исчезла. Исчезла моя мечта. Точнее, исчезло то, что я считал своей мечтой в прошлой моей жизни. Как если бы она на глазах у всех задрала юбку и скинула трусики. Она демонстрировала нам голую правду.

Ее рука, совершив цирковой трюк, бессильно свисала вдоль бедра; на указательном пальце брезгливо болтался сорванный с моего прошлого ореол – золотое руно ее роскошных волос. Точнее, не ее волос. Искусственных волос. Эти рыжие кудри, соскользнувшие с пальца на пол, были похожи на жалкую шкурку дохлого зверька. На полу валялся волосатый трупик. Это был парик. Всю свою прошлую жизнь я пялился не на золотое руно ее кудрей, а на парик, восхищался чучелом. Я боялся поднять глаза и встретиться взглядом с голой правдой. То, что скрывалось под париком, было страшнее послереволюционной разрухи, сталинского террора и брежневского застоя. Над патефоном нависал яйцеобразный череп с розоватыми младенческими проплешинами, покрытый кое-где, как одуванчиками, пучками седого пуха. У ушей торчали седые патлы, вроде пейсов-косичек, с нелепым, как у китайского болванчика или донского казака, оселедцем с булавкой на макушке: на этих жалких остатках растительного покрова и держался, видимо, парик. Голизна черепа оттеняла напудренное лицо с густо подведенными бровями и наклеенными, как у детской куклы, ресницами, с кровавой кляксой рта: как будто это лицо, как и парик, тоже ей не принадлежало, а крепилось за ушами английской булавкой и его, это наклеенное лицо, тоже можно было сорвать и выбросить в помойное ведро. На этом обнажившемся лице стали выделяться и топорщащиеся жабры щек, и сморщившийся, как на суровых нитках, шов губ, и отвисший кошелек кадыка, и кроличья запуганность старческих заплывших глаз. Эти глаза кружили по лицам родственников, высматривая восхищенный взгляд, ожидая поздравлений, аплодисментов благодарной публики. Вместо этого я услышал глухой всхлип, поразительно напоминающий по звуку приступ рвоты. Отец стоял в углу, уткнувшись лицом в стену. Мать раскачивалась в кресле, обхватив руками голову. Дядя Аркадий, уставившись в пол, беззвучно царапал обивку кресла скрюченными пальцами. Из всех присутствующих один я оставался на своем месте: лицом к лицу с богиней моего детства.

«Ну вот, больше вроде бы разоблачать нечего. Ни в общественной, ни в личной жизни, – вздохнуло лысое существо, умиротворенно мне улыбнувшись. – Он, – сказала она, указывая на меня онемевшим родственникам, – он меня поймет. Мальчик живет в обществе, где не стыдятся самих себя. Ты ведь меня любишь? И такую любишь?» Не дождавшись ответа, она закурила заветную «Герцеговину Флор» и стала накручивать ручку патефона. Я был уверен, что угадаю слова с пластинки. «Shall we dance?» – и она протянула руку, робко заглядывая мне в глаза. Это было лицо моей России: без фальши, без ужимки, без прикрас.

«Прикройтесь, умоляю вас, – выдавил я наконец из себя, сдерживая истерический всхлип. Я нагнулся и поднял с пола парик. – Не надо этой правды. Мы с вами еще станцуем. Только, ради бога, прикройтесь».

1992

His master’s voice

Моя тюремная камера ничем, в сущности, не отличается от лондонской радиостудии Корпорации, откуда я на протяжении последних сорока лет вещал на Россию. В России я никогда не подвергался тюремному заключению. Понадобилась эмиграция в свободный мир, чтобы сорок лет спустя оказаться за решеткой. Тут полная звукоизоляция, как и полагается для выхода в эфир. Выхода наружу нет. Но есть микрофон, соединяющий меня с охранником. Он за непроницаемым для меня стеклом. Это невидимое стекло вполне соответствует стеклянной перегородке, отделяющей ведущего радиопрограммы и звукооператора за пультом. Твой голос улавливается микрофоном и по электронному кабелю через пульт звукооператора идет на передатчики в эфир. Ты в Лондоне, а твой голос витает где-то вокруг Москвы. Твое тело здесь, на Западе, в то время как твой голос, как душа, устремляется сквозь дыры в железном занавесе глушилок к твоему слушателю на Востоке. Эта раздвоенность на тело и голос отражали дуальность моей экзистенции эмигранта. И в этом смысле радиостудия иновещания, эмиграция и тюремное заключение мало чем друг от друга отличаются.

Но сейчас мой голос достигает свободного мира лишь через адвоката, сначала попадая в ухо охранника и психиатра за бронированным невидимым стеклом. Мой адвокат настаивает на том, что убийство было совершено мной в состоянии невменяемости, и поэтому я прохожу психиатрическую экспертизу, то есть нахожусь под постоянным наблюдением. Психиатр убежден, что у меня в голове звучат голоса. Он не понимает принципа работы на радио: мой голос звучит в репродукторе, а голоса звучат в головах моих слушателей. Двор, куда меня выводят на прогулку, тоже напоминает мне своей тюремностью двор Корпорации. Стиль модерн здания Корпорации был моден в ту эпоху во всех странах и был запечатлен, в частности, в государственных зданиях сталинской эпохи, вроде Лубянки. Наша радиокорпорация выбрала здание на Стрэнде именно потому, что там были глубокие подвалы. Откуда не слышно криков замученных радиоработников Корпорации. Из этих подвалов до сих пор в эфир несутся звуки тех, кого давно нет в живых, как будто здание Корпорации – это готический замок, где в подвалах обитают духи и привидения. Подвалы Корпорации переполнены этими невидимыми призраками – голосами покойных радиовещателей. Человек мертв, а его голос, его душа, продолжает звучать в эфире, как будто эфир – это и есть тот свет. Говорят, если голос преодолеет атмосферу и попадет в космическое пространство, где нет трения и глушилок, он будет путешествовать во Вселенной бесконечно. И может рикошетом вернуться на землю, как призрак, и начать преследовать по ночам самого радиовещателя. Я пишу историю о том, как мой голос стал преследовать меня. Мой голос, но в иной инкарнации.

История эта началась год назад – с решения администрации от меня избавиться. По идеологическим, конечно же, соображениям, хотя конфликт возник из-за стилистических разногласий. Замдиректора Корпорации и главный редактор Нора Блантик (корпоративный тип: апломб на шпильках и фальшивая дружелюбность с ледяной улыбкой) вызывала меня в свой кабинет (на стене – портрет легендарного сэра Обадии Гершвина, патриарха радиовещания на Россию) для неформальной профилактической беседы о возможном окончании моего сотрудничества с Корпорацией. В годы холодной войны Нора Блантик вела музыкальную программу, где она разучивала со слушателями танец самбо, ча-ча-ча и тому подобные выкрутасы в эфире. Это считалось смелым в ту эпоху – начальство Корпорации было уверено, что в Советской России танцы состоят исключительно в маршировке восторженных толп под военную музыку на Красной площади.

Нора Блантик от имени Корпорации в присутствии адвоката предлагала мне – как одному из самых заслуженных радиовещателей с легендарной репутацией – изрядную финансовую компенсацию. Откупные, чтобы отделаться от меня бесшумно. «Одному из самых» – это любопытная формулировка. А кто еще, кроме меня, остался из заслуженных? Все остальные уже давно преодолели звуковой барьер и оказались по ту сторону эфира, скользя в бесконечной черной пустоте, где звезды не мигают и беззвучны, как рыбы в аквариуме. Вместо этих потерянных душ по коридорам Корпорации бродят загадочные молодые типы с наглыми улыбочками – это новые сотрудники, набранные Норой Блантик в постсоветской России. Все как один профессионалы бывшей советской журналистики. Мы знаем, в каких письменных отчетах начальству на Лубянке заключался их профессионализм. Улыбка сэра Обадии Гершвина с портрета на стене – ментора всех радиовещателей с первых лет основания Всемирной службы Корпорации – из ироничной уже давно превратилась в брезгливую.

Я, во всем подражавший сэру Обадии, с такой же улыбкой выслушивал белиберду Норы Блантик о переходе Корпорации на электронно-цифровую технологию, о виртуальной реальности в интернетном эфире, где содержание подсказывается самим слушателем через телефонные диалоги, интервью и симультативное телеграфирование текстов по интернету. Было ясно, что она сама не понимает и половины всей этой терминологии, но вывод напрашивался только один: когда содержание передачи диктуется массовым слушателем, необходимость в радиоведущем-профессионале старого образца (то есть мне) естественно отпадает. Я смотрел на ее бегающие глазки и губы, вытанцовывающие ча-ча-ча и другие вербальные антраша с одной целью – заморочить мне голову. Мне, короче, намекали, что я, чей возраст приближался к пенсионному, с моей аллергией на дигитально-цифровую революцию, был пережитком и обломком прошлого. Моя персона в этом цифровом будущем приравнивалась к двум нулям. Сорок лет коту под хвост.

Меня действительно показывали визитерам из России, как будто я был курьезом прошлых веков в кунсткамере, а мой деск в офисе был музейным экспонатом. Действительно, до самых последних дней на службе я отказывался редактировать свои передачи электронно на компьютере – я работал на допотопном магнитофоне. Запись в студии копировалась для меня на магнитофонную ленту. Как в пьесе Сэмюэла Беккета «Последняя лента Крэппа», рядом с моим столом стоял студийный мастодонт с гигантскими металлическими катушками. Да и само мое рабочее место – письменный стол, писчебумажные принадлежности, дырокол, скрепки, магнитофон справа, окно слева – все это было само по себе реликвией прошлого. Рабочие места в Корпорации уже давно стали виртуальные – где присядешь у очередного компьютера, там и вещаешь. Начинают с того, что у тебя отбирают индивидуальное место. Закачивают тем, что лишают тебя твоей индивидуальности. Это мир, где у нас, лишенных индивидуальности, как говорил товарищ Сталин, незаменимых нет. У тебя разбитое сердце? Мы его заменим на новое.

Итак, меня исключили по собственному желанию из эфира, и с этого момента я принципиально больше не включал радиоприемник. Выключил и больше не включал. С какой стати я буду слушать этот жизнерадостный бред полуграмотных комментаторов с их плохо переваренным мультикультурализмом, с их демонстративным популизмом, с их самбо и ча-ча-ча, с их потаканием вульгарным вкусам плебса, с псевдопролетарской опрощенностью интонаций и оптимистическими клише, ничем не отличающимися от советских лозунгов и пропагандистского промывания мозгов в духе всех тоталитарных режимов на свете. Железный занавес не рухнул: был железным, а стал желейным. И пройти твоему голосу, не запачкавшись, сквозь это липкое желе было невозможно.

Нетрудно вообразить мой шок и недоумение, когда поклонники моего радиовещательного дара, слушавшие меня последние лет сорок, стали сообщать мне в письменных депешах и в телефонных звонках о своем нескрываемом удивлении содержанием моих радиопередач. Интонации моего голоса остались прежними, но я стал нести в микрофон нечто несусветное, сообщали мне мои поклонники. От меня, говорили они, с моим свободомыслием, энциклопедическим умом, иронией и парадоксальностью мышления никто не ожидал подобной махровой реакционности и сапожного конформизма. Когда и как я на сто восемьдесят градусов сменил свою политическую ориентацию? Моим козырем в радиовещании всегда было, как известно, сближение далековатостей и апофеоз диалектических противоположностей. Оперное шампанское на лужайках частной оперы в Глайндборне сопоставлялся с эритрейской блинной или израильским пикником с форшмаком, а гомосексуальные бордели с парадом лейб-гусаров перед Букингемским дворцом. Что за околесицу, спрашивают меня, я стал нести в эфире? Про родину, кровь и почву, Бога и народ? Интересуются, не продался ли я новому российскому политбюро и его олигархам с их православно-церковными скрепами? И почему я так часто вещаю из Москвы? Меня постоянно слышат на волнах «Радио России» и «Эхо Москвы». Я что, репатриировался на свою историческую родину?

Я, естественно, был в шоке. Я опроверг все эти абсурдные предположения. В каких бы эфирах и эмпиреях ни витал мой ум, географически я до сих проживаю в том же городе Лондоне, где прожил сорок лет моей жизни – с тех пор как меня, двадцатилетнего юношу, эта небезызвестная радиовещательная Корпорация выписала из эмигрантского Парижа. Но эта радиостанция больше не моя. И я – не я, в ее эфире. Никакой околесицы я больше не несу, поскольку меня из этой околесицы устранили. Корпорация может, конечно, запускать мои старые записи. Но в этих старых радиолентах – триумф той же парадоксальности, анархизма и иронии, что и создали мне – моему голосу – легендарную репутацию. Моего живого голоса – в эфире живьем – больше не могло быть в эфире. Поскольку голос этот я потерял.

За несколько месяцев до моего увольнения я потерял голос во всех смыслах. Я молча подписал соглашение между мной и Корпорацией в лице Норы Блантик об уходе по собственному желанию с финансовой компенсацией. Мне заткнули деньгами рот. Мне голос был, но я его смиренно заглушил. С меня взяли обещание не распространяться на эту тему. Сейчас я распространяюсь на эту тему в письменном виде, потому что тюрьма освобождает: я не могу выйти в эфир за тюремными стенами, но мой ум свободен от каких-либо глушилок. Трудности у меня не с мозгами, а с горлом: я потерял голос в буквальном смысле. Это, конечно же, дало еще один козырь в руки Норы Блантик. Даже если бы я стал разоблачать во весь голос всю чушь, исторгнутую устами Норы Блантик, меня бы никто не услышал. Я открывал рот, но оттуда не исходило ни единого звука – я напоминал рыбу в аквариуме, шевелящую губами в воде, как полуграмотный, пытающийся прочесть трудную фразу в книге. Трудности с голосовыми связками возникли неожиданно и прогрессировали на глазах (то есть в ушах слушателей).

Я помню, что началось все с некоторой хрипотцы и сдавленности в горле. В тот четверг (я выходил в эфир по четвергам), в первую же паузу в радиопередаче, наша ассистентка побежала в столовую за горячим шоколадом (какао) для моего надорванного голоса. Шоколад не помог. Не помогли во время следующей радиосессии ни горячее молоко, ни хот-тодди – виски с горячей водой, медом и лимоном. Домашние рецепты включали, скажем, затыкание ушей на ночь и дыхательные упражнения над паром свежеотваренного картофеля. Все было бесполезно. Через несколько дней меня стали утешать тем, что слушатель на другом конце эфира может подумать, что у микрофона Том Уэйтс заговорил по-русски. Но эта иллюзия стала несостоятельной на новом этапе, когда вместо слов с хрипотцой в эфир стало вылетать шипение старой исцарапанной долгоиграющей пластинки или старого расстроенного радиоприемника – свист и отдельные слова между хрипом. В Москве пошли слухи, что российское правительство решило снова ввести глушение. Мне ничего не оставалось, как взять отпуск за собственный счет и обратиться за медицинским советом.

Выяснилось, что при нашем бесплатном медицинском обслуживании надо ждать около шести недель, чтобы попасть к специалисту по ухо-горло-носу (куда меня отправил мой районный врач). Я сделал небольшой подсчет своих доходов и понял, что минута моего голоса оплачивалась по тарифу в десять фунтов в минуту. Можете себе представить, сколько денег я начну терять каждый день, если мой голос не восстановится в срочном порядке. Я решил пожать от удивления плечами, махнуть рукой и посмотреть сквозь пальцы на бесплатное медицинское обслуживание. И отправился к частному врачу – специалисту по голосовым связкам на легендарной улице британских медиков Харли-стрит.

Не буду вас пугать ценами за визит, рентген, скан и последующие консультации. Мне вставили в ноздрю трубочку с кинокамерой размером с булавочную головку на конце для исследования моего горлового аппарата. То, что я увидел, показалось мне фотоснимком вагины в состоянии крайнего сексуального возбуждения. Поначалу психиатр следствия и прокуратуры, анализируя симптомы моего криминального поведения, пытался выяснить мой опыт орального секса в раннем возрасте и аспекты моей неопределенной сексуальной ориентации. Доктор Руби Стайн прописала мне сосалки-леденцы (все звезды оперы сосут эти леденцы, сказала она). Кроме того, мне было дано указание совершать дыхательные упражнения, используя коктейльную соломинку. Эта соломинка помогла мне так же, как некоторым утопающим. Я впал в серьезную депрессию. Тюремный психиатр до сих пор не может решить, все ли у меня в порядке с мозгами или крыша поехала. Сейчас я могу сказать, что крыша над головой у меня пока есть, хоть и тюремная. Крыша в свое время поехала не у меня, крыша поехала у моего безмозглого руководства, у этих бездарных кретинов, трусов и конформистов, держащихся за свое место в Корпорации.

В истории Шамиссо о человеке, продавшем свою тень дьяволу за бездонный кошелек с деньгами, герой пытается объяснить одному из встречных, что потерял тень, когда был в России. Его тень, мол, приморозило к земле, и он не смог ее отодрать. Я переиначил эту историю: я стал объяснять (насколько мне позволяли сиплые звуки моего голоса) своим знакомым, что потерял голос, как в историях с трубой барона Мюнхгаузена: когда я был в России, мой голос заморозился, прилип к родному небу (к небесам, а не к небу), и я вернулся обратно в Лондон безголосым. Это было чистое вранье, потому что в России, после моей эмиграции сорок лет назад, я больше не появлялся. Человека без голоса, как и без тени, все игнорируют. Какие бы умные мысли я ни высказывал, мои случайные собеседники повышали голос, как будто я слегка глуховат или несколько придурковат. Так разговаривают с иностранцем. В ответ из моего горла вылетало лишь ядовитое шипение. Человек без тени ищет мест, где туманы или сумеречный свет затемняют тот факт, что он не отбрасывает тени; точно так же и я стал посещать шумные пабы, где никто друг друга не слышит и не слушает из-за грохочущей музыки и поэтому все изъясняются жестами – голос не требуется. Я стал увлекаться спиртными напитками. Но трезвость ума я сохранял, несмотря ни на что.

Следователь постоянно возвращается к одному и тому же вопросу: почему во время встречи с моей будущей жертвой у меня в кармане была бритва? Следователь пытался отыскать улики и доказательства того, что убийство было преднамеренным. Я этого не отрицаю, что приводит в бешенство моего адвоката. Я снова и снова объясняю следователю, человеку дигитальной эры, что я привык работать на радио с магнитофонной пленкой. До самого последнего времени (даже в эпоху перестройки в России – когда, собственно, и начался мой конфликт с Корпорацией) запись голоса редактировали все еще механически: то есть вырезали ненужный кусок пленки на магнитофоне и склеивали концы прозрачной клейкой лентой. Для разрезания пленки существовали острые бритвы – их держали в картонных коробочках. Каждая миниатюрная бритва (размером с фалангу пальца) была упакована в картонную обертку-переплет, чтобы эти бритвы можно было носить в кармане. У меня в кармане всегда валялась целая куча таких бритв. Как я уже упоминал, мне в офисе до последнего времени позволялось держать старый магнитофон и редактировать свою запись на магнитофонной ленте с помощью бритвы и клейкой ленты. Поэтому у меня в кармане в ту роковую встречу с моей будущей жертвой и оказалась бритва.

У меня даже возникла идея: а что, если нарезать мои старые записи в виде отдельных слов и кусков предложений на все случаи жизни – для разных передач; ведь, в конце-то концов, вся наша жизнь состоит из клише – из таких отрывков можно сложить фразы на любую тему. В аудиоархиве Корпорации существовал даже Департамент пауз, где держались экземпляры «тишины» в разных студиях, чтобы через подобную атмосферическую паузу можно было соединить куски пленки, записанные в разных студийных аудиоатмосферах. И вот такой уникальной атмосферической паузой (с определенным фоном шипения) стал и я сам.

Окончательно смолкнув, я стал прослушивать свои старые архивные записи, не без чувства ностальгии наслаждаясь звучанием своего баритона. Вслушиваясь в себя самого, я был одновременно как бы и Эхом, и Нарциссом, разглядывающим отражение самого себя в звуках. Я помню, как на пике отчаяния при мысли о том, что я никогда вновь не обрету своего голоса, мне пришла в голову мысль: а что, если существует на свете человек с голосом совершенно идентичным моему? Мое ожившее Эхо. Собственно, близкие родственники очень часто говорят совершенно похожими голосами: у них один и тот же тон, интонация, выговор, словарь. Я мог бы усадить его в студии и, общаясь с ним беззвучно на языке глухонемых (как в шумном пабе), подсказывал бы ему каждую фразу – метаморфоза радиовещателя в чревовещателя, невидимого для слушателя.

И вот в один из четвергов (еще недавно – день моего еженедельного выхода в эфир), когда я сидел один в пустой квартире, глядя, как молчаливо закатывается солнце над шумным городом, раздался телефонный звонок. Я снял трубку (я не пользуюсь мобильными новшествами) – и услышал в телефонной трубке собственный голос! Я вначале даже подумал, что говорю сам с записью собственного голоса на автоответчике. В трубке звучал мой голос. Не против ли я встретиться с обладателем моего голоса сегодня вечером в баре Корпорации? Ошеломленный и заинтригованный, я издал некое шипящее о’кей, подтверждающее мое согласие. Голос сказал: крайне рад и будет ждать меня с нетерпением за столиком № 101 (напитки в нашем корпоративном баре заказывались на номер вашего столика) рядом с аквариумом.

Заметив меня в дверях, он тут же вскочил с кресла с преувеличенным энтузиазмом, подобострастно улыбаясь, и усадил меня рядом со стеклом аквариума. Он заказал двойную порцию дорогого молт-виски: русские гордятся знанием изысканных сортов. Я взял свою символическую «Кровавую Мэри», хотя и догадывался, какой эффект на мое безголосое горло произведет эта томатная смесь со специями. В его внешности все было для меня чуждо: модная небритость со щетиной вокруг подбородка и с подобием усиков под тупорылым носом – нечто поросячье, не без шарма, конечно, если бы не пугающие очки. Как всегда, нелепость этих российских модников выдает небольшая деталь: все в нем было как будто с картинки модного еженедельника – курточка как у школьника-переростка и узенькие не по размеру джинсы облипают сильные бедра и мускулы, а вместо туфель – дорогие кроссовки. Но вот эти очки в роговой оправе были у него почему-то от Армани – с псевдобриллиантовой окантовкой дужек и золотыми блямбами по углам – в форме заостренных ангельских крыльев. Пошлость и фальшь проявлялись в каждой черточке его внешности, чей главный отталкивающий аспект был ее навязчивость. Однажды увидев подобную персону, уже невозможно было избавиться от этого имиджа перед глазами, каким бы голосом этот тип ни вещал в эфире. Он представился: Владимир – Владимир Чертков.

Я не люблю книг с иллюстрациями: как бы ни был точен автор в описании внешности своего героя, он оставляет читателю простор фантазии, и в этом прелесть и магия слов: каждый может воссоздать в своем воображении идеальный образ персонажа, не навязанного добросовестным иллюстратором, а именно так, как ему подсказывает его воображение. Как в романе о докторе Франкенштейне, создавшем своего живого Монстра из кусков чужой мертвой плоти, я, обрабатывая в свое время каждую предварительную запись своего голоса для эфира, с редакторской бритвой, вроде хирургического скальпеля в руках, разрезал и склеивал в идеальном виде звуки своего голоса на пленке. В ту эпоху не было сайтов с фотографиями, и никаких публичных интервью для российской аудитории я никогда не давал, поэтому моя внешность была для слушателя по ту сторону железного занавеса загадкой. Я был для своей аудитории человеком-невидимкой. Когда я оказался лицом к лицу со слушателем иного поколения из России – с этим самым Чертковым, – мне было любопытно, какой образ возникал в воображении моего слушателя, когда он слышал мой обворожительный баритон – столь гипнотизирующий именно благодаря неустанной работе моей диафрагмы перед микрофоном с последующей шлифовкой записи изощренной редакционной бритвой. Мой собеседник говорил голосом абсолютно идентичным моему. Я был в шоке оттого, что есть на свете слушатель, способный отождествить в своем воображении мой голос с внешностью человека, представшего перед моим взором.

Воображение диктуется разными клише о другой стране в мозгах слушателей. Никакой другой Англии, кроме красных двухэтажных автобусов, полицейских-бобби, бифитеров у Букингемского дворца и Тауэра над Темзой, российский слушатель той эпохи, вроде Черткова, вообразить не мог. Думая обо мне (говорил Чертков), некоторые представляли себе ученого в очках с дарвиновской бородой и кожаным портфелем в руках; другие видели меня как уайльдовского денди с зеленой гвоздикой в петлице; третьи воображали во мне нечто шерлок-холмсовское с трубкой. Я, конечно же, не был похож ни на Дарвина, ни на Оскара Уайльда, ни на Шерлока Холмса. С годами у меня стали заметны животик и лысина, аналогичная той, что создавала ощущение сияния вокруг широкого лба сэра Обадии Гершвина, первого главного политического обозревателя Корпорации. Я стал носить такой же серый твидовый пиджак, как и он, такие же черные фланелевые брюки и дорогие качественные кожаные туфли, те, что в Америке называют «оксфорд», а здесь, в Англии, известны как «брогс». Периодически я даже стал надевать, как и он, бабочку вместо галстука.

Я знал, конечно же, что у меня за спиной коллеги подсмеиваются надо мной, называют меня за глаза двойником сэра Обадии Гершвина, сплетничают о моем «узурпаторстве» его манер и голосовой подачи в эфире. Я же тщательно имитировал и отшлифовывал манеры и поведение перед микрофоном в его духе вполне сознательно – как метод. Да, он принадлежал к старой школе сценической подачи голоса. Он понимал, насколько важна роль диафрагмы для радиовещателя и костюм актера на сцене жизни. Он садился перед микрофоном и развязывал бабочку, жилет расстегивал, потом распускал ремень брюк и доставал здоровенный секундомер. Этот секундомер невероятно громко тикал, отбивая ритм его речи. Всем этим маньеризмам я неукоснительно следовал. Всего этого мои слушатели не видели, но результаты вы знаете. Я стал легендарной фигурой в России. Мои радиопередачи даже записывались на домашние магнитофоны. Я понимал, что мои визуальные образы и фантомы в сознании моих слушателей плодятся ежедневно и все они – вне моего контроля. Но их реальность для слушателя я не ставил под сомнение. Потому что реален был мой голос. Сам же я, вне эфира, становился все более и более нереальным.

Как будто подслушав мои мысли, Чертков, успокаивая меня, стал беспардонно рассуждать о разных аспектах моего радиоголоса. Он сказал, что не следует слишком удивляться идеальному сходству наших голосов. У меня действительно несколько сентиментальное отношение к собственному голосу. Я верю, что голос – это непосредственное физическое продолжение твоей личности, твоей персоны – как рука, или глаз, или ухо. Звук исходит из нашей гортани, он не приставлен к нам, как некая магнитофонная приставка или протез: это часть нашей экзистенции, он неотделим от нас, от нашего «я». По голосу ты узнаешь человека. Все это так, продолжал мой собеседник, но в ходе работы на радио твой голос от тебя отделяют. Маг под названием звукооператор – за стеклянной перегородкой студии – включает свою машинерию.

Сначала твой голос исчезает в микрофоне, а потом попадает через пульт звукооператора в ящик под названием трансмиттер – передатчик. И из этого ящика этот голос разлетается на волнах эфира по всему свету. И одновременно копия этого голоса записывается на магнитофон, размножаясь в бесчисленных копиях и версиях, чтобы запускать их в эфир когда-угодно по нажатию кнопки. Твой голос больше не твой. В этом есть нечто готическое: ты продаешь свой голос Корпорации (согласно контракту, ты не имеешь права записывать свой голос нигде больше), как в свое время герой Шамиссо продал свою тень Князю тьмы. Твой голос – это тень твоей души, а его копия на магнитофонной ленте – как бы его эхо – это тень твоего голоса. Корпорация торгует тенями своих радиовещателей. И эти тени стали шмыгать по коридорам Корпорации.

Я понял, что мы видимся не впервые. Я уже видел его однажды, но при каких обстоятельствах – не помню. Хмыри его типа – гости из Москвы – с некоторых пор периодически слонялись по этажам, заглядывали ко мне в офис, глядели сквозь стекло звукооператора, как сквозь стеклянную стену террариума в зоопарке, на меня перед микрофоном. Он сказал, что слушал меня по радио с детства, отзывался на каждый звук моего голоса как эхо, следовал по пятам всех моих речевых приемов.

Он представился мне как профессиональный журналист из Москвы, с опытом работы в прошлом в советских средствах массовой дезинформации и иновещания. Он сказал, что уже тогда он, подражая мне, под моим влиянием и ради нашего общего будущего, сеял либеральное, доброе и вечное, трансформируя систему изнутри. Но, заметил он, я не должен особенно обольщаться по поводу уникальности моего голоса. В моей радиоманере нет ничего оригинального. Все мы, сказал он, подражаем незабываемым речевым ходам, разработанным перед микрофоном незабвенным сэром Обадией Гершвином.

Мы оба (по словам моего собеседника) принадлежим к школе нейтральной интонации сэра Обадии, с его четкой артикуляцией и ясным произношением каждого слова – стиль речи, аналогичный английскому «оксбридж», то есть своего рода латыни в британском мире бесконечных акцентов. Это lingua franca – язык, освобождавший тебя от твоего классового, регионального и расового происхождения, от запутанных в твоем прошлом корней, от всей этой эмоциональной неразберихи, оставшейся у тебя за спиной на родине, отделенной от твоего настоящего железным занавесом советской власти. Перед микрофоном Корпорации ты освобождался от своей путаной личности и выходил на просторы эфира, как на волшебном ковре, в лимбо между небом и землей, преодолевая все пограничные засовы, занавесы, заслоны. В этой нейтральности был своего рода триумф универсализма, космополитизма и гуманности – всего того, что отстаивает британская парламентская демократия. Именно за это пол-России, забыв про чемпионат по футболу или какой-нибудь голубой огонек под Новый год, вслушивалась в каденции голоса сэра Обадии с его диалектикой высоколобого интеллигента, прорывающегося сквозь глушилки.

Даже если бы божественный голос сэра Обадии и не глушили, совершенно не важно, что, собственно, он говорил, что хотел сказать своими хорошо сбалансированными сентенциями, где за тезисом следовал антитезис и завершался синтезом – с одной стороны; чтобы затем, в той же последовательности, противопоставить эту мысль еще одному тезису, антитезису и синтезу – с другой стороны. Все, что было в промежутке, эффективно глушилось. Но это было не важно: как в итальянской опере, ты можешь не понимать ни слова по-итальянски, но при этом от арии у тебя волосы дыбом стоят на голове и мурашки бегут вниз от затылка вдоль спины. В наше время слишком большое значение придается смыслу слов, утверждал мой собеседник Чертков. Но разве слова так уж важны?

Сегодня человек с полной убежденностью говорит одно. А завтра – совершенно противоположное, но столь же искренне и убедительно. Это как врачи насчет мяса, или алкоголя, или секса – сегодня это смертельно, а завтра крайне необходимо для продления жизни. Главное – не слова, не смысл сказанного. Главное, с какой интонацией это произносится. Домашнему доктору в девятнадцатом веке платили деньги именно за интонацию, с которой он беседовал со своим пациентом и прописывал ему невинную пилюлю. Найди верную интонацию – и люди поверят чему угодно. И кому угодно. Разве важна личность – персона – человека? Перед микрофоном каждый становится бестелесным – освобождается от своей земной сущности. Именно поэтому так легко, сообщил мне Владимир Чертков, сымитировать мои выступления по радио, наполнив их иным содержанием, но сохранив интонацию, – и люди будут слушать эти передачи с такой же интенсивностью, с какой слушали и сэра Обадию Гершвина.

«Молчок! Молчок! – Он выставил вперед ладонь, как полицейский, останавливающий движение, когда я приоткрыл рот, чтобы ему возразить. – Я сам за вас все скажу. Я ведь и есть ваш голос», – сказал он с демонстративной наглостью, зная, что я не способен и пискнуть. Я выслушивал его, не проронив ни звука, поскольку был безгласен. Потерял голос или у меня его украли? Взяли у меня взаймы, казалось бы временно, но потом присвоили себе? Во мне кипело тихое бешенство от его идей, но я мог лишь внимательно слушать, кивая головой, неспособный ничего возразить. Лишь шевелил, по-рыбьи, губами – то ли в натянутой улыбке, то ли в гримасе отвращения, то ли в раздумье – трубочкой. Но от одной фразы я в ужасе вздрогнул.

«От таких, как вы, давно хотят избавиться», – сказал Чертков. Я поперхнулся своей «Кровавой Мэри», отпрянул от него, совершенно парализованный этой новостью. Я лично (и мне подобные – хотя я и бесподобен), по его словам, с моим непримиримым либерализмом, прославлением личной свободы в наш жестокий век, парадоксальностью, идеологической провокационностью и скептицизмом, ставлю под сомнение самые принципы – моральные скрепы – новой России. Мой голос – это своего рода трубы Иерихонские, сбивающие с толку и с ног Россию, вставшую с колен. Есть радикальные круги, сказал он, которые строят козни по устранению меня от микрофона, и не исключено, что в их арсенале фигурируют отравленный зонтик и полоний.

Так вот, его, Владимира Черткова, миссия – спасти меня в частности и либеральные идеи России в целом. Да, мои информаторы были правы, когда предупредили меня о том, что в своих радиопередачах Чертков озвучивает моим голосом чуждые мне идеи. Да, конечно, но надо учитывать, говорил Чертков, что и земля, и кровь, и почва – это слишком широкие категории, их нельзя интерпретировать однозначно, как нельзя, скажем, сравнивать почвенничество Хайдеггера с нацизмом Гитлера. А Розанов, как известно, еще не до такого договаривался. Не все из нас Гершензоны. Он, конечно, не Симона Вайль и не Эммануэль Левинас, но ничего дурного по существу в этих фашистских идеях – самих по себе – нет. Идеи имеют смысл только тогда, когда им следуют на практике. А это, в свою очередь, зависит от того, кто и как эти идеи проповедует. Уж лучше это он, Владимир Чертков, будет проповедовать интерпретацию идей почвенности, которые кажутся мне фашистскими, чем какой-нибудь потенциальный криптонацист неясно из какого марсианского эфира.

Надо принять голые факты – сказал он: либерализму с политкорректностью пришел конец, и народные массы, движимые лайками социальных сетей, больше не хотят иронии и парадоксов, анархии, торжества личной свободы и моральной амбивалентности. Людям острочертела цензура прогрессистов с их защитой прав этнических и сексуальных меньшинств. Люди хотят принадлежать чему-то большому, чистому и общему, что больше их самих, они хотят простой прочной жизни, и этой жизни можно добиться лишь силой, руководствуясь простыми незамысловатыми лозунгами, опираясь на цифры, на массы. Все, кто сопротивляются этому историческому процессу, погибнут. Индивидуум всегда гибнет, потому что он смертен. Выживает лишь коллектив. Против лома нет приема, сказал он. Наш совместный проект и развивает эту идею коллективизма – коллективизации моей легендарной радиоперсоны. В нашем? Совместном? Проекте? Я открыл рот – мои губы исказились знаком вопроса. Чертков оживился.

В связи с тем, что я потерял голос (возможно, безвозвратно), он предлагает мне передать ему права на все мои предыдущие радиоэссе. Это спасет и меня лично, и мое творческое наследие в целом. Он наполнит мой голос (который стал его голосом) новым содержанием. И фашиствующие фракционеры в российских верхах меня не тронут, потому что перестанут воспринимать меня как либерального идиота и идеологического дегенерата. Главное – это интонация. Он знает, как мои идеи надо обрамить, и таким образом луч моего сознания, лампа моего либерального просвещения масс будет светить в эфире. «С одной стороны… с другой стороны». А в промежутке он скажет, что надо – в нашем совместном проекте.

«Не слушай его, не слушай!» – твердил мне мой внутренний голос. Мне захотелось раскрыть его пасть, раздвинуть челюсти и заглянуть в вагинальные складки его горла, способные порождать звуки и мысли, вторгающиеся в мое сознание. Мне хотелось разгадать, как гортань этого типа, чья внешность была мне отвратительна, способна была производить звуки, совершенно идентичные моему голосу. Мое сознание возмущалось услышанным, но моя душа, неотделимая от моего голоса, готова была подчиниться наплыву родных звуков.

Он на мгновение отвлекся от разговора и потянулся к внутреннему карману. Он вынул документ с официальным гербом Корпорации – бумаги явно выглядели как контракт. В этот момент он повернулся на мгновение ко мне в профиль, и тут я наконец вспомнил, где я с ним однажды столкнулся лицом к лицу. Это было в мужском туалете на пятом этаже Корпорации. В моем уже солидном возрасте проблемы с мочевым пузырем и увеличенной простатой вполне обычны, поэтому я замешкался у своего писсуара, когда он вдвинулся рядом со мной. Я скосил взгляд и увидел его член. Это был огромный инструмент. Он, быстро отжурчав, не отходил от писсуара: он стал онанировать, спокойно и энергично, и через секунду я стал свидетелем мощной эрекции. Своим боковым взглядом он явно видел, что я все это вижу и знаю, что он знает, что я на него смотрю. Я готов был поклясться, что на губах его, под его щетинистой небритостью, скользнула улыбка. Эта была наглая улыбка молодого и сильного варвара.

И вот сейчас, сидя передо мной, он полез во внутренний карман за авторучкой, как будто доставая свой пенис из расстегнутых джинсов. Он разложил на столике бумаги с контрактом и продолжал убеждать меня в чем-то убедительным тоном. Я уже давно перестал его слушать. Я наблюдал за рыбами в аквариуме и размышлял о том, как этот аквариум трансформировался за последние годы. Еще недавно бар Корпорации напоминал традиционный английский клуб – с кожаными креслами и дубовыми панелями, с газетами и сигарами. Огромный аквариум в центре залы поражал воображение удивительными рыбами с разноцветными плавниками и хвостами, похожими на веера из павлиньих перьев или на тропических бабочек. Экзотичность и пестрота этих рыб были отражением колониального многообразия бывшей Британской империи. Но за последние годы аквариум этот и его содержимое как будто подменили. Помещение было переделано в демократическом духе. Сейчас атмосфера в баре – с цветными пластиковыми столиками – напоминала «Макдоналдс» где-нибудь на перекрестке двух автострад.

Когда-то огромная зала с баром теперь была разделена стеной и превратилась в два помещения. На другой половине, за перегородкой, администрация Корпорации устроила тренажерный зал, фитнес-классы, где радиовещатели тренировались, видимо поднимая тяжелые микрофоны или же обучаясь крепко сжимать челюсти, чтобы не сказать в микрофон чего-нибудь лишнего. Этой стеной был поделен надвое и аквариум – одна половина оказывалась в баре, другая – в тренажерном зале. Может быть, под влиянием атмосферы тренажерного зала рыбы в аквариуме сменили свой состав. Вместо экзотической стаи чудесных существ, похожих на бабочек, там медленно плавали серые рыбищи со щучьим выражением глаз. Такое впечатление, что они сожрали всех экзотических вертихвосток. Могу себе представить, как кричала, зовя на помощь, последняя экзотическая рыбка в аквариуме. Но мы ее не слышали, потому что рыбы для нас – немы, мы не слышим ни рыбьего крика о помощи, ни смеха.

Глядя на эту метаморфозу, я понимал, откуда и с какой стороны стены приплыл в британский аквариум мой собеседник, новый профессионал Корпорации – протеже Норы Блантик. Под всем ее апломбом, словесной шелухой и белибердой, чепухой и рениксой о дигитальности скрывался незамысловатый заговор со старомодным названием – инфильтрация. Инфильтрация серыми щуками пропаганды моего свободного мира пестрых экзотических рыб – по щучьему веленью, по чужому хотенью.

Подонки.

Я молча поманил своего собеседника к аквариуму. Я открыл верхнюю крышку для кормежки рыб, приглашая взглянуть сверху на эту рыбью трансформацию. Он явно не очень понимал, чего я от него хочу и что особенного обнаружил в этих серых монстрах, плавающих в мутной воде. Но ради вежливости он тоже нагнулся над водой, проявляя сдержанное любопытство. В этот момент я нащупал в кармане и сжал между большим и указательным пальцами бритву для редактирования магнитофонной пленки. Неожиданно для него я крепко обхватил левой рукой его затылок и тут же ловко, одним движением, провел бритвой в правой руке по его кадыку. Он рухнул лицом в аквариум, его руки обнимали бетонный пьедестал, как будто он готовился к прыжку с вышки. Он не успел проронить ни слова; когда его лицо по горло погрузилось в аквариум, в его взгляде читалось удивление, а из его полуоткрытого рта отделились пузырьки воздуха и поплыли навстречу позырькам изо рта рыб. Рыбы устремились к затонувшей голове, вообразив на мгновение, что они могут поживиться новой жертвой своей агрессивной бессловесности, но тут же поняли свою ошибку. Несколько секунд я созерцал, как темное облако крови расползается, пытаясь дотянуться до дна аквариума, и как бескровные молчаливые рыбы, явно почуяв чужеродную природу этого багрового тумана, стали испуганно перемещаться в дальний угол.

Выпивающие за соседним столиком в ужасе вскочили с мест и тоже сгрудились в противоположном от меня углу бара. Все в баре смолкли, глядя с ужасом на мою бритву и пиджак с брызгами крови горловых связок моего двойника, его голосовых хрящей. Из репродукторов все еще неслась надоедливая попсня с припевом How Can I Sleep with Your Voice in My Head? – и вдруг оборвалась, как будто поняв бессмысленность этого вопроса. В баре воцарилась гробовая тишина. Я отделился от моего двойника и прошел по красному ковру к стойке бара. Я попросил бармена вызвать полицию.

«Я совершил убийство и готов дать показания», – сказал я. Мой голос вернулся. Голос мой, мой оживший бархатный баритон, звучал, как в старые добрые времена холодной войны, уверенно и ритмически безупречно, с хорошо артикулированной подачей слов, как того требует школа сценической речи, когда свободно работает диафрагма.

2016/2018

Песочные часы

Он уже давно стал замечать, что время бежит гораздо быстрей, чем раньше. Раньше минуты растягивались в годы, а теперь года мелькают, как минуты. В который раз он пытался записать свои мысли на этот счет, но всякий раз не до того. Времени не хватает. Постоянно что-то отвлекает, поджимают сроки. Протягиваешь руку к авторучке, но тут же вспоминаешь, что еще вчера собирался покончить жизнь самоубийством. А с другой стороны, не сварил яйцо к завтраку. Ради экономии времени решаешь: пока яйцо в кастрюльке, найдутся три свободные минуты записать мысли о том, как в наше время ни на что не хватает времени.

Эти три минуты, пока яйцо в кипящей воде, пожалуй, единственный момент ежедневной жизни, когда ты предоставлен самому себе. Раннее утро. Жена еще в постели. Ты один на кухне. До этого и после этого ты – жертва обстоятельств, других людей, чужих идей. Но когда яйцо в кастрюльке и песочные часы, отмеряющие три минуты кипения, перевернуты, это – остановка в беготне жизни, как будто ты сам, как яйцо, свободно подвешен в кипении жизни. Ты выбрит, вымыт, одет и обут. Главное, не предаваться сомнениям, сварить ли яйцо в мешочек или покончить жизнь самоубийством. Иначе в сомнениях пройдет еще одно утро, пока не станет ясно, что ты все еще жив, яйцо так и не сварено, а на службу уже опоздал.

Который час? Раньше он интуитивно мог ответить на этот вопрос, не глядя на часы. Он вообще не носил часов. Он сам был ходячими часами: по его маршруту – из дома к автобусу, из автобуса в лифт офиса и по коридору к собственному столу – можно было отмечать время. Он всегда пытался избавиться от часов на руке, оставлял их дома, снимал и засовывал в карман или забывал в самых разных местах: от учреждения до общественного туалета. Ремешок часов, особенно металлический, он ощущал как наручники. Раз в пару лет он неизменно получал от жены в подарок новый циферблат на ремешке. Их много скопилось в ящике комода в спальне, как у воров-перекупщиков. И вот в часах наконец возникла необходимость. Без часов он чувствовал себя потерянным. Уличные часы рядом с автобусной остановкой давным-давно не работали: стрелки остановились на двенадцати – ночи или дня, не ясно.

Весь дом напротив, через улицу от его дома, вместе с пабом «Стог сена» рядом с автобусной остановкой, был продан и переделывался в квартирный блок. Из его окна можно было увидеть крупным планом руины прежних помещений, откуда выпотрошили все внутренности. Остались лишь внешние стены, как будто на сцене с театральными декорациями быта героев. Жизнь без перегородок. В результате унитаз оказался рядом с софой, а старая газовая плита (с заржавленной кастрюлькой для варки яиц) – рядом с детской коляской, а ночной горшок – на стойке бара рядом с насосом для бочкового пива. Сквозь разрушенную стену проглядывало небо в облаках, и там, где оно было обрамлено рамой окна с выбитыми стеклами, трудно было с уверенностью сказать, глядя через улицу, это само небо или же картина неба на стене в рамке.

Рядом с автобусной остановкой были вывалены черные мешки с мусором и помойкой. Какой-то вандал разворотил ногой один из мешков, и, как будто из разорванного чрева, на тротуар вывалились совершенно несопоставимые друг с другом предметы: обрывки газеты, рыбий пузырь и старые штаны. С порывом ветра мусор покатился по улице. Пока он пытался соединить разные аспекты увиденного, уже стоя на остановке, мимо пронесся автобус. Остановка – по требованию, а в этот момент его взгляд был устремлен в сторону. В наше время, если не лечь под колеса, автобус сам никогда не остановится. Но даже если останавливается, его не услышишь. Он подъезжает совершенно бесшумно. В одно мгновение ты видишь огромную очередь в ожидании автобуса. Через секунду, поглазев на витрину или на стройку по соседству, поворачиваешься – и никого нет. Как будто все эти люди тебе лишь померещились. Как будто их языком слизнуло. Можно, конечно, предположить, что они сели в автобус и умчались вдаль. Но разве можно быть в чем-либо уверенным в наше время? Особенно, когда автобус возникает и исчезает совершенно непредсказуемым образом. Был ли он или нет? А возможно, автобус – это лишь отвлекающий маневр. Или приманка: чтобы люди скапливались в определенной точке вроде автобусной остановки, откуда их аккуратно подбирают одним махом для транспортировки в неизвестном направлении. На завтрак вроде яйца в мешочек некому монстру?

Сама автобусная остановка все время передвигается вниз по улице. А часть улицы без права парковки с восьми утра до восьми вечера, судя по новым дорожным знакам, передвинулась, наоборот, вверх по холму. Может быть, на муниципальные власти повлиял тот факт, что еврейский магазин свадебной одежды превратился за сутки в китайскую клинику иглоукалывания, а то, что было еще месяц назад греческой парикмахерской, стало модным французским кафе. Перенесли ли остановку, чтобы очередь не мешала клиентуре новых заведений? Или же решение было принято просто потому, что райсовет должен постоянно что-то менять, перемещать, переделывать, иначе его обвинят в бездеятельности? Сами люди постоянно меняют дома: стоит привыкнуть к соседу – он уже перестал быть твоим соседом, продал дом и переехал в другую часть города. Внутренняя неприкаянность выражается в перемене мест.

По дороге в офис он думал о том, что может сказать то же самое о собственной жизни вообще. Мир проносится мимо тебя, как автобус мимо бывшей автобусной остановки по требованию. Струйка пота от затылка стала медленно продвигаться под рубашкой между лопаток. Сам он продолжал пробираться сквозь невыносимую лондонскую толкучку. Надо уподобиться этой самой медленной струйке пота. Масштабы времени менялись на глазах. То, что он успевал делать за три минуты, требовало в последнее время около трех часов. Но вначале наступило странное смещение маршрутов и лиц. Как будто ты стоишь на месте, а мир несется мимо тебя. Или, наоборот, ты проплываешь в некоем батискафе, совершенно отделенный от подводного мира вокруг. Он привык к тому, скажем, что лифт – элеватор – всегда везет тебя вверх. Но когда входишь в метро, лифт вдруг, качнувшись, уходит резко вниз, и это всегда застает тебя врасплох.

Не сумев влезть в переполненный автобус, он направился к метро, но станция была закрыта из-за того, что по причине толкучки кто-то упал с платформы на рельсы. Вполне возможно, самоубийца. Надо было добираться еще одним автобусом до другой линии метро, где в кассу была длиннющая очередь из-за того, что все билетные автоматы были сломаны. Когда в вагоне метро случайно освободилось место, его тело с несколько искривленным позвоночником не смогло втиснуться в сиденье: это был новый мини-дизайн сидячих мест, чтобы можно было укомплектовать как можно больше стоящих пассажиров.

Закрученная как-то по цирковому спинка сиденья впивалась ему в позвоночник. Позвоночник стал постепенно искривляться еще в юности из-за незаметного смещения позвонка в результате случайного падения с горы на санках. Это привело к сколиозу, из-за чего мускулы спины развивались несимметрично и, в свою очередь, перетягивали позвоночник на одну сторону; позвоночник изгибался с годами все сильнее, и с возрастом тело в конце концов изогнулось так, что со спины в голом виде напоминало песочные часы. К тридцати годам ортопеды сказали ему, что позвоночник у него – из-за сколиоза и остеохондроза – шестидесятилетнего человека. Именно тогда ему запала в голову мысль, что искривление и время жизни каким-то образом связаны. Но это была сугубо интимная мысль. Если его тело – как песочные часы, то что же исполняет роль песка? Душа, конечно. Душа, как песок, струящийся с годами вниз, оставляет ум и покидает сердце. Может быть, надо периодически восстанавливать свое душевное равновесие, переворачивая свои песочные часы-тело вверх ногами? Не этим ли занимаются йоги? Больше всего песочные часы напоминали по форме женское тело, скажем, тело его жены. Какой же эквивалент песка курсирует в ее теле между верхом и низом?

Его фигура была далека от геометрической симметрии песочных часов. В просторном пиджаке или анфас мало кто догадывался сразу об этом его телесном недостатке. Но сразу бросались в глаза в последнее время некоторые нелепости других сторон его внешности анфас и в профиль. Во всей внешности в целом была некоторая смещенность. Например, он постоянно застегивал пиджак не на ту пуговицу из-за перекошенности плеч. Очки его все время съезжали с переносицы, и он поправлял их периодически резким эпилептоидным жестом – вскидывая руку, пугая этим окружающих. Не говоря уже о перекошенности губ – то ли в улыбке, то ли в гримасе боли. Он мучился постоянно от напряжения всего тела, особенно в общественном транспорте.

В автобусе он попытался читать газету о разных катастрофах. От дикой жары выгнулись железнодорожные рельсы на южном направлении, и поэтому через Темзу не ходили пригородные поезда. Половина города ощущала себя полностью отрезанной от метрополии. Пригородный автобус на полной скорости въехал под арку, слишком низкую для двухэтажного вида транспорта, и весь верхний этаж с пассажирами срезало, как бутерброд. В центре города в баре взорвалась бомба, начиненная гвоздями. По всей улице были разбросаны оторванные части человеческого тела – рука там, нога здесь, голова совсем в другом месте. Прилагались фотографии. В этот момент он понял, что видит свой нос, как будто он съехал на сторону и стал виден левому глазу. Но через мгновение догадался, что не может видеть два носа одновременно – один справа, а другой слева. Значит, или у него стало двоиться в глазах (легкое косоглазие с детства, астигматизм), или же один из носов – чужой. Скажем, пассажира сзади, заглядывающего в его газету через плечо. Но он не успел прийти ни к какому решению, потому что почувствовал, что у него отнимается нога. Переднее сиденье было так близко, что приходилось отодвигать колено резко в сторону, и он отсидел ногу. Добравшись до выхода, он шагнул из автобуса на тротуар и чуть не упал. Он чувствовал себя так, как будто стал одноногим инвалидом, и еле добрался до офиса.

Как эта «отсиженная» нога, стали исчезать предметы и люди его жизни – по дороге от дома до работы и обратно. И люди, и стены стали перемещаться непредсказуемым образом. Сотрудники неожиданно собирались в огромные жужжащие кучи, чтобы через секунду распасться и сгрудиться в другом месте. Никто при этом ничего не объяснял, до него доносился лишь шепоток начальства и грохот рушащихся стен из очередного конца коридора. Вот уже который месяц в учреждении постоянно шел ремонт. Недавно оштукатуренные стены и перегородки рушились. Согласно очередному плану, комнаты менялись местами и воздвигались новые стены и перегородки. Но ничего никогда не доводилось до конца, потому что менялось начальство и у нового руководства возникали свои идеи планировки. Соответственно передвигались и столы сотрудников.

Как с утра найти свой собственный стол в помещении, совершенно изменившемся за одни сутки?

А еще через несколько недель его стол вообще исчез. Ему было сказано, что сотрудники его ранга должны делить стол с несколькими другими коллегами, а свои личные бумаги держать в тумбочках с ящиками. Эти тумбочки были на колесиках, так что эти мобильные ящики можно было передвигать с легкостью от стола к столу, из комнаты в комнату. Каждое утро он заставал одну и ту же картину перманентного переезда: по коридорам учреждения носились сотрудники в своих полосатых костюмах с галстуками, толкая перед собой тумбочки, выискивая место своего пребывания в этот конкретный день.

Вместо старых сотрудников чуть ли не каждый месяц появлялись новые, энергичные и неразговорчивые молодые люди. Он не знал их имен, потому что у них в офисе уже давно никто никого ни с кем не знакомил. Сталкиваясь в коридоре, люди говорили «извините», но никогда не улыбались. Они постоянно куда-то спешили. По выражению их лиц невозможно было понять, что они думают и узнают ли его лицо вообще. Он догадывался, что для них он – пустое место. Так ощущают себя старики на пенсии: жизнь вокруг настолько изменилась, что их, тех, кто остался прежним, никто больше не воспринимает как часть жизни: такие становятся невидимыми.

Так, он заметил, вели себя в пабах евреи или политбеженцы из Восточной Европы: как только начинался разговор о крикете, их взгляд начинал блуждать. У него был один такой знакомый из соседей по улице. Он периодически встречался с ним в местном пабе на углу. С ним любопытно было поговорить, это были долгие и сложные споры о мироздании, о времени. У него был любопытный взгляд на предмет, необычная перспектива, уникальный опыт. Сами понимаете. Но, беседуя с ним, ты всегда знал, что твоя жизнь не изменится ни на йоту от его присутствия или отсутствия: сегодня он есть, а завтра вернется на свою родину или уедет в Америку. Разное прошлое не сулило никаких надежд на близость в будущем. Он пытался возместить это ноющее чувство пустоты еще одной порцией виски. Он выпил еще раз двойную порцию в другом баре около рынка по дороге домой.

Завернув за угол на свою улицу, он снова обратил внимание на кусок неба над руинами дома через дорогу. Там явно стала вырисовываться неясная крестообразная конструкция. И что-то бродило на фоне неба, как будто тень гигантского облака. Или это силуэт рабочего на фоне заходящего солнца высветился странным ореолом, как будто фигура в небе? Она показалась ему пронзительно знакомой, но он проигнорировал это чувство как ненужную иллюзию.

Многие годы друзья и близкие были частью его ежедневного существования. Были и чисто семейные мероприятия. Визит домой к отцу на Рождество. Барбекю в садике летом, прогулки в паб на Темзе, выход в ресторан с кино на закуску. Но постепенно все эти коллективные сборища случались все реже и реже. Затем наступил период, когда он чувствовал, что друзья существуют неподалеку от него, но он их просто не видит. Отсутствие общего опыта тоже не способствует, естественно. Каждый стал заниматься чем-то своим, не имеющим отношения. С одним многие годы он вел проникновенные разговоры об эфемерности видимой реальности. Этот человек исчез. С другим – споры о вечности наших слов и мыслей. Он не слышал об этом приятеле вот уже год как минимум. О своих известных друзьях и знакомых он иногда вычитывал из газет. Сегодня он на конференции в Дублине, еще через неделю – на конгрессе в Португалии, а месяц спустя слышишь, как он по радио рассказывает о конвенции в Лас-Вегасе. Вместо человека остался маршрут его передвижений в какой-то параллельной вселенной. Когда он в последний раз разговаривал со своим лучшим другом по телефону? Неделю назад? Или полгода? Постепенно приятели начинали играть все меньшую и меньшую роль в его жизни, а потом исчезали – сразу, в одно мгновение. Так, в толкучке бара поворачиваешься к соседу за стойкой, а его уже нет. Наверное, они где-то еще существовали, но какие-то части мозга или сердца, связанные лично с ним, у них постепенно атрофировались и отмирали: общая точка зрения, инициатива, взгляд. Он во сне стал видеть лица бывших друзей, лишенных разных частей тела – глаз, ушей, без сердца или улыбки.

Казалось бы, годы борьбы, трудная карьера, шумные друзья, любовницы, калейдоскоп стран, обычаев и языков, круговорот идей и слов, споры до полуночи, тяжелое похмелье и проникновенная речь, слезы любимых и здоровая усталость после завершения трудного задания. И вот в один прекрасный день это все куда-то исчезает. Он даже не мог найти их адресов и телефонов – чему отчасти была виной жена: в доме всегда был беспорядок, но за последний год в этом беспорядке произошли кардинальные перемены, как будто беспорядок сменил свой пол и характер, перешел в новый зоологический вид. Когда живешь с обаятельной, полной энергии и страшно забывчивой женщиной, нужно смириться с тем, что любимую книгу находишь рядом с помойным ведром, утюг у книжной полки, чашку кофе на столике в ванной, а лифчик на письменном столе. В этом нет ничего удивительного. Гораздо сложнее было смириться с исчезновением, скажем, холодильника. Жена сказала, что она переставила холодильник в другой угол. Он долго не мог понять, какой другой угол имеется в виду. В квартире было слишком много углов. Больше, чем когда-либо прежде. Он, впрочем, всегда отличался некоторой слепотой в отношении предметов: скажем, затруднялся найти в шкафу банку с горчицей, хотя, по утверждению жены, она стояла у него прямо под носом. Все чаще и чаще он протягивал руку за предметом, казавшимся перечницей, но наталкивался на пустоту.

С другой стороны, количество вещей в квартире стало увеличиваться непомерным образом. Жена всегда была большим энтузиастом распродаж и коллекционером бесконечных финтифлюшек. Гора вещей, мебели, кухонной утвари и просто сувениров росла день ото дня. Причем из-за дополнительных скидок она все покупала в нескольких экземплярах: два телевизора, три кухонных комбайна, четыре помойных ведра. Все в глазах начинало двоиться и троиться. Однажды он проснулся и вместо плеча жены обнаружил рядом с собой банку с фасолью в томатном соусе. Он никак не мог понять, как она попала в постель. Вполне возможно, эта банка была просто аберрацией зрения: после того, как просидишь целый день перед экраном компьютера, еще не такое привидится. Видимо, это была виртуальная банка с фасолью.

Не так давно он вошел в дом и увидел рядом со своим письменным столом мусорный бак. Обычно бак стоял у забора перед домом. Происки экологических террористов? Или намек на то, что мусорной корзины для его научных отчетов недостаточно? На другой день он застал с утра молочника, выходившего из ванной. Тот сказал, что перепутал двери. Дело в том, что в доме обнаружилась еще одна входная дверь – прямо из спальни, сразу на улицу. Когда он вернулся в спальню, то обнаружил в постели рядом с женой своего сослуживца. Впрочем, трудно было установить, был ли это мусорщик, молочник или сослуживец: у этого персонажа не было лица, одни только уши – невозможно было дать ему пощечину, это было бы слишком невежливо, а отодрать за уши он не решился. Может быть, это был почтальон? Или он сам перепутал помещение, улицу, город и век? У себя в офисе, скажем, он с удивлением обнаружил однажды своих соседей по улице – мясника из лавки за углом, а на другой день – старого алкоголика из местного паба. Это были совершенно некомпетентные, ничего не смыслящие в его профессии люди, и поэтому совершенно непонятно, зачем, собственно, начальство пригласило их в коридоры офиса? Ему однажды даже показалось, что он заметил под столом начальника ноги своей жены. Верхняя половина – над столом – была телом начальника, а из-под стола выглядывали туфли его супруги. Вполне возможно, ему это лишь померещилось.

В одно прекрасное утро он увидел собственную кровать с металлическими шишечками на спинке, стоящую на тротуаре. Может быть, кто-то из соседей выбросил старую мебель, кровать, похожую на его собственную, двойник его супружеского ложа? На кровати лежал человек, как будто заснувший перед телевизором. Вполне возможно, бродяга, алкоголик. Возможно. А возможно, стены его комнаты исчезли, и человек со своей кроватью перед телевизором проснулся рядом с автобусной остановкой.

Повсюду летал мусор. Однажды ему показалось, что мимо пролетело пять пальцев. Попадались иногда в воздухе и другие части человеческого тела. По улице расхаживали люди в арабской одежде. Человек в твиде вдруг запел женским голосом. Хасид в шляпе, отороченной мехом, оказался негром. Когда он однажды увидел в кухне лейтенанта территориальной армии, он решил серьезно поговорить с супругой. Супруга спокойно заметила, что лейтенант сидит верхом на коне и поэтому виден в окне их второго этажа.

Но с женой общаться было с каждым днем все труднее и труднее: она сама стала исчезать из его поля зрения, чтобы появиться затем в совершенно непредсказуемом месте. Где она была, не ясно. Кроме того, он перестал ее узнавать. Стали исчезать знакомые черты. По частям. Куда девался ее шикарный бюст? Левая грудь была все еще там, где он ее помнил, – с левой стороны. Но исчез напрягшийся сосок. Проснувшись ночью, он потянулся к ее груди, но рука провалилась как будто в пустоту и уперлась в складку подушки. Или ухо. Он любил ласкать его губами, иногда игриво дуя в ушную раковину. Ухо тоже исчезло; он вначале подумал, что не может разглядеть его спросонья, но потом до него дошло, что от уха остался лишь внешний контур. Как будто все остальное стерли резинкой. Там ничего не было. Например, исчезла ложбинка шеи с курчавостью волос, уходящих к затылку. Аналогичная история произошла с горячими и влажными частями тела. Сначала исчезли волосы на лобке, как будто она их подбрила, а потом исчезли и другие интересные детали. Они поменяли адрес, съехали с квартиры и переместились куда-то еще, ближе к телевизору, там, где был столик для коктейля, а теперь стоял брандспойт пожарника. Сидя на софе, он четко почувствовал под рукой ее влажную вагину. Потом выяснилось, это были остатки омлета. Сковородка была совершенно в другом месте. Он пытался обратить внимание жены на этот вопиющий факт. Но она явно находилась уже где-то еще: когда он говорил с ней, она его не слышала. И наконец вообще исчезла. Возможно, вместе с почтальоном. Потому что письма перестали приходить вообще. Сначала он стал получать чужие письма, направленные по адресу в совершенно другом конце города. А потом доставка писем окончательно прекратилась.

Больше никаких близких не осталось. Он стал все чаще заглядывать в бары и пабы, потому что не нужно было спешить домой. Глоток виски восстанавливал утерянное равновесие между пустотой внутри и пустотой снаружи: так вода соединяет два берега. Он как будто бы превращался в тонкую прозрачную перегородку, сквозь которую просвечивали внутренний и внешний миры, отражаясь на поверхности бликами. Кроме того, алкоголь помогал остановить на какое-то время кружение одних и тех же мыслей, знакомых лиц, воспоминаний о местах, где он когда-то был. Труднее было вспомнить, где он находится. Все, казалось бы, осталось прежним, но слегка сдвинулось: его сосед за столиком ел из газеты «Гардиан» фиш-энд-чипс. Но только вместо жареной картошки «чипс» он ел с рыбой нарезанные дольки фрукта киви. Кто-то у него над ухом говорил то ли про йогу, то ли про йогурт, а по вкусу он не мог решить, что это за дринк. Вернувшись домой, он налил себе виски и потом решил разбавить минеральной водой из бутылки; выпив содержимое залпом, он понял, что это бутылка была вовсе не с водой, а с водкой. Застучало в висках, и все стало мелькать гораздо быстрее, чем прежде.

Он выглянул на улицу. Все вокруг стремились мимо, обгоняя друг друга в направлении будущего, не замечая при этом, что люди наталкиваются друг на друга в одних и тех же местах все чаще и чаще. Парадоксально, но вместе с исчезновением близких людей, домов, деревьев, предметов быта, слов и идей, толкучка на улицах увеличивалась. Незнакомых людей, домов, деревьев и предметов вообще становилось все больше и больше. Он отмечал, что каждое утро ему приходится кивать направо и налево, повторяя по сто раз на день «здравствуйте» и «доброе утро» одним и тем же людям. Никто не помнил, что они однажды уже друг друга приветствовали. Им больше нечего было сказать друг другу. Однажды исчезнув в одном месте, они как будто снова возникали неизвестно откуда. Их слова повторялись все громче, все ближе. Эхо есть эхо есть эхо. И он уже плохо понимал, слышит ли он что-то, уже бывшее когда-то в прошлом, или вспоминает то, чему суждено быть в будущем.

Этот бег времени вызывал у него одышку. Он стал задыхаться – буквально, как всю жизнь задыхалась от астмы его мать. В приступе отчаяния, осознав бессмысленность этой беготни и толкучки, он решил демонстративно отказаться от видимой рациональности, утилитарности собственных шагов в жизни. Следовало сосредоточенно, не спеша и систематически, производить совершенно бессмысленные или абсурдные поступки. Иногда, скажем, он останавливался посреди улицы, а потом начинал принципиально пятиться назад. Через несколько шагов он без всякой логики возобновлял движение вперед. Исключительно для того, чтобы продемонстрировать бессмысленность общего направления движения. Были и другие приемы остановки во времени. Например, сев в автобус, мы хотим, чтобы он ехал быстрее. С этим желанием надо бороться. Надо купить билет, а потом выйти на следующей остановке. Или послать самому себе письмо, чтобы напомнить себе о своем географическом положении. Или отрезать кусок бифштекса, поднести к губам бокал вина, а потом отложить вилку и поставить бокал обратно на стол. Или поцеловать собственную руку, а потом дать пощечину. Самому себе.

Еще год назад не он один разделял подобные идеи. Каждое воскресенье вверх и вниз по главной улице маршировал оркестр Армии Спасения. За ним медленно, медленней пешеходов, черепашьей скоростью, двигалась вереница машин: Армия Спасения блокировала всю улицу своими колоннами с оркестром. Ни один водитель не смел жаловаться. Но местный совет запретил эту искусственно созданную пробку в движении общественного транспорта. С этого дня наш герой был вынужден в одиночку проводить политику замедления ритма жизни. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно», – повторял он самому себе, потому что не осталось никого, с кем можно было поделиться этой глубокой мыслью и другими мыслями, однажды услышанными по радио.

Пока весь мир проносился мимо сломя голову, он находился в ожидании какой-то очень важной встречи, ключевого момента в своей судьбе. Чем быстрее человек движется, тем меньше он живет. Ученые подсчитали (он слышал об этом по радио, пока разговор не перебила реклама препарата «Виагра»), что мышиное сердце совершает за жизненный цикл то же количество ударов, что и сердце слона. Сердце мыши бьется чаще, чем слоновье, но зато слон живет дольше. Раньше люди спали меньше, но жизнь была короче. Они проходили все тот же генетический процесс старения, но гораздо быстрее. Если замедлить процесс изнашивания клеток, можно жить до бесконечности, но в некотором состоянии дремы, бессознанки, клинической смерти, как греческий Эндимион. В ожидании светлого будущего. Тот, кто надеется на будущее, должен спать больше. Зацепиться за что-нибудь конкретное и пережидать. Он находился в ожидании светлой и важной встречи в будущем. Он жил как будто во сне.

Он все чаще и чаще глядел в небо. Особенно на тот кусок неба, что менялся прямо на глазах над руинами дома напротив. Он перестал ходить на работу. У него не было времени. Он должен был следить за тем, как в небе вырастает то, что так напоминало ему католический крест. Иногда он выходил в паб, чтобы подкрепиться виски с водой. Небо над строительными лесами напротив чуть ли не пузырилось: как будто пленка масляной краски, нанесенной на плохо загрунтованную, непросушенную стену, стала постепенно отставать. Облака вспучивались и расходились, расползались, обнажая плешины подкладки вроде другого неба. Его голубизна высвечивалась с каждым днем все ярче, даже по ночам, освобождаясь от верхнего слоя, как от прозрачной обертки, становилась все больше и, казалось, ближе.

Он, однако, не был уверен, что это было реальное небо. Трудно было сказать, что это такое, потому что разрушенный дом через улицу был весь покрыт в эти дни строительными лесами. Но геометрическая фигура в небе вырисовывалась все четче и четче. У него все меньше и меньше оставалось сомнений в том, что сквозь проплешины облаков постепенно вырисовался крест. Настоящее церковное распятие. Сначала обозначилась довольно толстая черта вроде балки, уходившая вертикально вверх; потом, через несколько недель, он уже четко различал горизонтальную перекладину. Облака при этом постепенно складывались в нечто, напоминающее плечи и голову. Вполне возможно, это было природное явление, отсвет далеких зарниц, что-то вроде необычной радуги или даже северного сияния. Он пытался обратить внимание на эту странную апокалипсическую картину гигантского креста с человеком в небесном мареве. Но соседи, едва дослушав его и бросив взгляд на руины в строительных лесах, снова бежали по своим делам. Улица с каждым днем пустела.

Он ни на чем не настаивал, поскольку сам не был уверен, не полная ли это иллюзия, аберрация зрения? Такое он видел в туманные дни в Саффолке, на скалистых отрогах восточного берега Англии, куда они любили ездить с женой, в те далекие, счастливые дни, когда он протягивал руку и знал, что рука эта ляжет на ее плечо, ее грудь, ее бедро, а не упрется в скомканную пустоту простыней. В дни, когда солнце едва пробивалось сквозь густой туман, предметы исчезали и снова возникали прямо на глазах. Особенно когда идешь по дамбе, отделяющей море от причалов шлюпок и яхт. Борт барки с мачтой в сухом доке возникал рядом с крышей склада, и непонятно было, где начинается берег и где кончается море. Кусты дикого шиповника, заросли вереска и дрока скрывали линию скалистых отрогов над бухтой.

Там было опасно сделать шаг в сторону. Над обрывом еще лет десять назад стояла колокольня церкви. Но в прошлом году и она исчезла, рухнула в море, может быть потому, что он слишком твердо ступал на песчаные отроги во время прогулок. Он нарушил своей походкой неуловимый баланс геологических пластов, и вся церковная постройка обрушилась, объединилась с руинами города на дне бухты – с площадью, ратушей, лавками мясника и булочника, полицейским участком и похоронным бюро под водой. Он представлял себя на этих подводных улицах. Он видел, как колеблется вода над головой, и тени водорослей путаются с тенью деревьев на берегу, и как сквозь воду просвечивает небо с облаками. И он вспомнил, что именно эти тени деревьев и разрывы небесной голубизны смущенной, смазанной ветреной рябью на поверхности воды, видел он, когда отец учил его плавать. Отец заставлял глубоко вдохнуть, всей грудью, и потом окунал его с головой под воду, не выпуская из рук. Лицо отца просвечивало сквозь воду в нескончаемом танце теней и света, искаженное рябью и увеличенное до неимоверных размеров. Он тянулся к этому лицу, потому что оно обещало освобождение, конец мучительному напряжению в грудной клетке, когда хочется вдохнуть и нельзя, хочется выдохнуть – но нельзя, потому что надо обороняться от враждебной стихии вокруг, – вода и взбаламученный морской песок лезли в глаза, в ноздри, в горло, в самые легкие так, что казалось: барабанные перепонки вот-вот лопнут от стука сердца, а сердце вот-вот разорвется от бешеного бега. И наконец ощущение счастья, блаженства и свободы, когда отцовские руки подхватывают тебя и выбрасывают на поверхность, черты его лица обретают ясность и четкость.

Эти картины детства, исчезнувшие, казалось бы, навсегда, сейчас становились все крупнее, как бы сами всплывая на поверхность вроде отцовского лица сквозь рябь воды. Как сладко было обтереться махровым полотенцем и согреваться в руках отца, лежа на траве, у скалистого отрога над бухтой. Однажды, когда солнце наконец расчистило небосвод, он впервые в жизни увидел жаворонка в полете. Жаворонок вился между небом и землей. Он забирался по крутой спирали все выше и выше, пока не застыл неподвижно в небе, как летчик на пике мертвой петли. Как будто на его маленьком тельце зависло и держалось все – этот жаворонок оказался центром равновесия всей вселенной. Больше ничего не нужно было: земля внизу, небо наверху, и эта птица для равновесия в мире. И вот такого же жаворонка он наблюдал сейчас в небе над домами через улицу. В этой точке и был центр гигантского креста, выраставшего все четче и четче над крышами. Пока он не понял, что этой точкой был вовсе не застывший в небе жаворонок.

Это была мертвая замороженная курица. Она висела в авоське на ручке форточки снаружи за стеклом. Так вывешивали в его детстве продукты питания за окно зимой: холодильников тогда не было и в помине, а на морозе можно было хранить продукты неделями. Он взял бинокль, вгляделся и отпрянул: общипанные ноги птицы были похожи на человеческие. И все распластанное, перетянутое сеткой авоськи тело курицы было похоже на фигуру распятого человека. Но главное, он перестал понимать, видит ли он этот распятый труп с крыльями на кресте с дальнего расстояния или же прямо перед носом, за стеклом собственного окна: так мушка в глазу кажется самолетом далеко в небе, а муха за стеклом – соринкой в глазу. Смещение планов, расстояний и перспективы.

Изменялись сами масштабы его зрения. Когда он вглядывался в перестраивающиеся руины дома напротив, в его глаза как будто был вставлен бинокль. Бинокль этот становился все более и более мощным, потому что предметы перед его глазами становились все крупнее и крупнее. Тем временем куски неба отваливались на глазах, как старые плитки кафеля в ванной, обнажая выщербленную стену. Постепенно он стал замечать, как из облачной фигуры на фоне неба постепенно выделились широкие плечи и шляпа пожилого грузного человека, увиденного со спины. Он даже догадывался, что шляпа была соломенной. Человек склонялся над кухонной плитой, и каждое его движение было очень знакомым. Так поворачивают водопроводный кран, чтобы наполнить кастрюльку с водой. Каждый жест был неспешным, хорошо рассчитанным. Точно так же передвигался по кухне его отец: может быть потому, что потерял на войне ногу и ходил на костылях или на протезе.

Отец никогда никуда не спешил. Но при этом всегда присутствовал в суетливой жизни сына. Сейчас стало ясно, что он не покидал своего сына никогда, просто сын не замечал отца рядом. Это и создавало ощущение безопасности – то есть непременного незаметного присутствия того, кто без слов откликнется на твою просьбу, придет на помощь, защитит и укроет. От тебя требовалось лишь одно: периодически сообщать, где ты и как ты. И важно было это не ему, а тебе самому, чтобы ты понял, где ты находишься. Он уже давно не говорил с отцом. Как звучит голос отца по телефону? Как он сдвигает соломенную шляпу на затылок? Как поднимаются уголки его губ в улыбке? Как задираются его брови от удивления?

Как будто в ответ, лицо отца заслонило все перед глазами. В этой искаженной памятью перспективе руины дома напротив исчезли. Стало понятно, что нет ни дома, ни улицы. Отцовские черты лица заслонили все, как гигантская голографическая реклама в небе. Он понял, что видел этот образ уже несколько дней, он проявлялся постепенно, как то самое лицо сквозь рябь воды на поверхности, когда ты сам под водой. Он хотел бы обратить внимание других на этот странный человеческий образ, покачивающийся над ним в небе, но вокруг не было никого, кто подтвердил бы существование этого миража.

Он был один неясно где. Исчезло абсолютно все. Не было ничего: ни людей, ни животных, ни домов, ни деревьев, ни неба, ни земли. Не было точки отсчета, и поэтому невозможно было сказать, где он находится – вверху или внизу? И поскольку исчезла всякая перспектива, невозможно было почувствовать глубину собственного падения. Не было ни добра, ни зла. Он поглядел на свою плоскую руку и понял, что сам он стал плоским, слившимся с плоским миром. Он завис над плоской и прозрачной поверхностью. В любую секунду он мог соскользнуть в загадочную черную дыру внизу. Говорят, такой туннель видишь в моменты клинической смерти. Стихли слова. Он был совершенно один и мог говорить только о себе и за себя, но поскольку самого себя он совершенно не знал, сказать ему было абсолютно нечего. Слов не осталось. Он когда-то принадлежал большому миру, а теперь этот мир сливался в одно черное пятнышко: так однажды он увидел островную Англию из иллюминатора самолета, возвращаясь из Америки. С высоты птичьего полета, с точки зрения жаворонка Англия становилась все меньше и меньше, но английская душа деревьев и трав внизу разрасталась на глазах и не находила себе выхода, как будто вся природа на свете, воплощая все идеи бывшей империи, была загнана в один-единственный дюйм на карте мира – в точку, бессмысленно плавающую в прозрачной водной пустоте.

В глаза ему ударил луч солнца. И не один. Два луча. Он увидел два солнца сразу. Это было апокалипсическое зрелище. Два светила на небосводе. На небосводе ли? Уже невозможно было сказать, где возникает у него перед глазами окно, где начинается стена, а где небо. Пока не стало ясно, что в небе повисло зеркало. Затем в небе появился детский велосипед. Нет, не в небе. Он плыл по стене. Нет, не плыл. Он висел на стене. На стене кухни, выкрашенной голубой масляной краской. Ничего удивительного. Он висел на крюке: так в детстве у него дома хранили велосипеды, вешая их на зиму на стену, на крюк, до весны. Рядом висело небольшое, слегка выщербленное зеркало в облезлой рамке. И в нем отражалось солнце. Все, наконец, одно за другим обретало свое место у него перед глазами: зеркало на стене, наискосок от огромного кухонного окна отцовской квартиры. Это была знакомая с детства кухня. Газовая колонка. Полки с посудой. И рама окна – гигантским крестом. Фрамуга с форточкой. И там, с наружной стороны, висела в авоське – в холодильнике снежной зимы – туша курицы с расставленными лапами, как будто распятая на кресте рамы.

Лицо отца было повернуто в его сторону, а в зеркале отражалась отцовская спина и шляпа на затылке. Понять его действия и расшифровать смысл предметов, которыми он манипулировал, было крайне сложно из-за смещенных масштабов: когда ты ощущаешь себя размером с муравья, все на кухне кажется размером с дом и неясного назначения. Отец склонялся над мистическим агрегатом. В зеркале отражалась гигантская форсунка, из отверстий которой полыхали голубоватые языки пламени. Пламя билось о сияющую металлическую поверхность, странную емкость с заклепками и длинной ручкой. Слышалось и бульканье воды, но не из крана, а где-то рядом, в аккомпанемент гудению пламени. В зеркале отражался еще один загадочный стеклянный предмет, похожий на космическую станцию. И там, за стеклом, он наконец увидел себя, отраженного в зеркале.

«Обедать, пожалуй, еще рановато. Но я сварю тебе яйцо в мешочек. И чашку крепкого чаю с тостом и мармеладом», – пробормотали гигантские губы отца. В руке у отца оказалось еще одно огромное и белое, как глазное яблоко, солнце. Потом раздалось бульканье, и солнце утонуло в котле над горелкой. Это было яйцо. Отец всегда варил ему яйцо, когда он мальчишкой собирался в школу. «Три минуты ровно – и ни секундой больше», – и отец переворачивал самый надежный, по его словам, хронометр на свете: песочные часы. Пока яйцо варилось, было страшно и увлекательно следить, как скользят песчинки протуберанцами по наклонной плоскости, создавая водовороты и песчаные дюны аравийских пустынь, повторяя, казалось, все горы и пропасти на земле. Чем меньше оставалось песку в верхней воронке, тем быстрее бежала струйка песка, стекающая сквозь узкую дырочку в нижнюю воронку. Весь процесс всегда занимал ровно три минуты. Но кто может сказать твердо, что интервал этот равен трем минутам? Трем минутам чего? Чьей жизни? В чьем измерении? Ведь чуть больше песку или чуть круче кривизна стекла – и время меняется. Время было количеством песка, помноженным на коэффициент искривления пространства, согласно объяснениям отца-инженера.

Рука отца потянулась вправо, машинально, не глядя. Сын увидел сквозь стекло знакомый заусенец на большом пальце и волосики на фаланге указательного. Поднятый в стеклянной клетке рукой отца, он повис в воздухе, прямо перед зеркалом на стене. Он увидел себя, прилипшим к стеклу в совершенно пустой верхней воронке песочных часов. Наша долгая жизнь – это три минуты в ином измерении. Три минуты – как тридцать три года, и все зависит от того, хочешь ли ты, чтобы яйцо твоей жизни было сварено всмятку, в мешочек или вкрутую на завтрак кому-то еще. Дед учил его в детстве жевать кожуру яйца: известь полезна для развития костей. Время нашей жизни – это кривизна нашей судьбы. В одной воронке нашей жизни – душа, а в другой – наш прах? Он забарабанил по стеклу, пытаясь пробиться, как в ночном кошмаре, наружу, за пределы стеклянной клетки своего существования, сравнявшись в судьбе с замороженной курицей за стеклом, там, где гигантский крест оконного переплета заслонял ослепительную голубизну неба.

В это мгновение отцовские пальцы совершили незаметное, резкое и судьбоносное для сына движение. Все перевернулось, и он заскользил вниз, вниз, вниз. И вдруг завис в полной тишине, где не слышен был даже стук его сердца. И тут сверху, из черной дыры, стала наползать на него, обрушиваясь и заполняя все его мысли и чувства, все вокруг, лавина предметов, лиц, идей и слов, женщин, детей, моральных обязательств и священного долга. Возвращалось все, даже жена.

2001

Уклонение от повинности

1

Люди все те же, но лица стали непроницаемы: видно, чувство долга сдвигает зрачок глаза так, что человека не узнать, нацепляет невидимые очки на глазницы, чтобы зоркость вся пошла на меткость прицела, а не тратилась зазря на узнавание собственного отражения в чужих глазах. Приказ отдан, и взгляд сержанта соскальзывает с тебя, как с отстрелянной мишени. Долг приводит к дальнозоркости: тебя в упор не видят. И нечего на тебя глядеть. Более того, ты обязан стать невидимым, чтобы не заслонять поле возможного боя: от пыльных ботинок до каски, похожей на растрескавшийся горшок белой глины, от двух ранцев цвета цвелой ржи спереди и сзади до плащ-палатки, навешанной лошадиным хомутом, все с ног до головы делало Максима еще одним осколком известняка, камнем, сброшенным с неба, не заслоняющим горизонт (или историческое будущее). По эту сторону горизонта, как по отбитому краю жестяного котелка, навалена была солдатским половником порция жизни, с новобранцем Максимом в придачу.

Алефтина назвала бы этот пейзаж пустыней. Что ей коренастая олива, ввинченная в склон холма, открытого всем ветрам, вросшая в каменистые борозды, похожие на детективный отпечаток большого пальца? Что ей сами холмы, подернутые пушком очередной поры зрелости по весне, еще не выбритые наголо тюремным приговором летнего солнцестояния с его зенитным обстрелом? Что ей это телесное бесстыдство холмистых складок, открытых всему небу сразу, этой вереницы высоток, как в свальном грехе щекочущих друг друга хороводом теней от самих себя на самих себя? Что все это ей, проснувшейся от раскатов грома весенней грозы и все еще бредящей наутро вчерашним загулом? Она стоит перед мокрым деревом, заслоняющим свет в окне, а за спиной вся комната разорена вчерашними претензиями на дружбу и взаимопонимание, где потуги на постельную свободу казались еще вчера, и только вчера песней буревестника для узкого круга слушателей. Что им, живущим телефонными раскаяниями и застольными обидами, запрещенными книгами и недоступными знакомствами? Что ей до лагерного быта Максима, среди безымянности и беспамятства обритых наголо холмов с застывшими в воздухе артиллерийскими взрывами из коренастых олив?

Впрочем, назвать эту местность безымянной можно лишь в том смысле, что у нее было слишком много имен – религиями лелеемая фамильярность к месту, где тысячелетиями не жили, а лишь молились: каждый по собственному человеческому разумению. Для новобранцев, согласно разъяснению после утренней переклички, место прохождения курса молодого бойца размещалось там, где в свое время праотцу Якову привиделась лестница до неба, и по этой лестнице спускались и поднимались ангелы. Несколько позже тут скелетами динозавров забелели бетонные бараки солдат арабской армии, но от этих солдат остались лишь советские кирзовые сапоги, потерянные во время наступления израильтян: без сапог легче отступать. Голенища этих сапог еще не успел окончательно изъесть едкий червяк солнца и горючий яд ближневосточного дождя, когда на этих библейских холмах запрыгал Максим горным козлом под окрик сержанта. И ему, которому полагалось уверовать в видение Якова, было ясно, что Бог демонстрировал (посредством лестницы и ангелов), как проводить курс молодого бойца среди новобранцев.

Новобранцы овладевали разборкой и сборкой автомата в положении стоя, лежа, на коленях, на карачках и во время перебежки. Этими ангельскими экзерсисами руководил сержант – восемнадцатилетний мальчишка, эмбрион пантеры и свежевыбритого пуделя, но розовая пена на его губах была всего-навсего жвачкой под артиллерийским названием «базука»: выдавливаемая сквозь зубы, она раздувалась в розовый шар, как будто с первомайской демонстрации, и лопалась с сухим оружейным треском. Это «базуковое» щелканье пугало, как удар кнута, и сопровождалось выбрасыванием сержантовой руки в сторону горизонта. «Впереди араб! – рычал сержант и понукал новичков единственным известным ему русским словом: – Давай, давай, давай!»

Звучало это понукание как «ходи, ходи, ходи!», которое выкрикивают акушерки, чтобы ускорить роды; и абортированный из Советского Союза Максим скатывался вниз по холмам исторической родины навстречу воображаемому арабу. Или римскому легионеру. Или янычару, или там сельджуку и даже крестоносцу. Валясь в прибитый сапогами песок, прижатый ухом к земле сержантским окриком, Максим вряд ли способен был различить грандиозное историческое эхо от топота сапог этих самых легионеров, сельджуков, янычаров, конкистадоров и крестоносцев, как бы ни хотел он в тот момент заглушить сигналы тревоги из позорных закоулков собственной памяти – в связи с письмом из Москвы.

Смявшийся в кармане брюк конверт письма от Алефтины упирался в бедро жестким углом, письмо было толстое и еще не прочитанное, оно теребило кожу и щекотало память: телесный изгиб пустынных сопок начинал походить на изогнутое в напряженной позе бедро Алефтины, и, зная, что в этом письме оттуда она будет вспоминать о сладком позоре, нелепо прерванном, Максим еще глубже зарывался в ложбину холма, отмахиваясь от навязчивой лермонтовской цитаты о полдневном жаре в дагестанской долине и бесчувственном трупе с свинцом в груди, без винца в животе и без венца на голове, которому снится она, которой снится его труп.

Но как бы по-лермонтовски презрительно ни щурился Максим, постельная раскладка холмов перед глазами перестраивалась в памяти в путаницу тел, скрещение рук и ног и сползшего с дивана покрывала. С какого конца распутывать эту путаницу? С того момента, когда под невзрачной юбочкой и угловатой кофтой он угадал другую женщину, другое тело с другими замашками. Одна из самых классных машинисток в Москве, Алефтина была лучше всех осведомлена во всех видах печатного и непечатного слова на Руси. Через ее руки проходил и самиздат, и Госиздат, а при отсутствии копировалок она перепечатывала и заграничный тамиздат, так что всех авторов она знала если не лично, то с интимностью десятипальцевой системы. Печатала она и под диктовку, и иногда пальцы съезжали с клавиш пишущей машинки и продолжали контакт вне полей рукописной страницы: трудно было сказать, где у Максима по ходу его диктовки кончаются разговоры о литературе и начинается секс.

Его, лишнего человека среди героев нашего времени, мало чего интересовало. Никому не нравился его неподвижный следящий взгляд, его резкий короткий смешок в самом неподходящем моменте серьезного разговора, его нежелание разделять всеобщую озабоченность вопиющим положением дел и, главное, его беспардонность в отношении того, что считалось чужой тайной. Четкой и хорошо продуманной скороговоркой он выговаривал все услышанное им вне зависимости от того, касалось ли дело интимных сторон чужой жизни или сплетен из политбюро. Для него все было едино и занимательно, как для коллекционера бабочек: значение имела лишь редкость экзотического экземпляра. Многие в Москве вообще считали его подонком с темными связями. Максим, например, без стеснения говорил о своих друзьях, которые после Института иностранных языков были завербованы в органы, не осведомителями, правда, но все же переводчиками и ясно для каких целей.

На цели Максиму было плевать. Ему важней были истории, которые эти друзья-приятели ему рассказывали. Скажем, рассказы одного приятеля-переводчика, служившего в Египте и попавшего в сектор Газа, где на берегу были расставлены сети – не для рыбы, а для перелетных птиц, которые летели через континенты и океаны и, приблизившись к Газе, обессиленные, попадали в расставленные сети, да и сети были ни к чему, птиц можно было подбирать на берегу голыми руками. Сейчас, ползая и катаясь на подушках холмов Иудейской пустыни, Максим знал, что эта Газа, где он так и не побывал, была тут, поблизости, на его территории, все с теми же птицами, приземляющимися в смуглые руки арабов. Но у него никогда не было желания проверить глазами и на ощупь все подслушанные (во время работы синхронным переводчиком) рассказы о чудесах разных стран и народов; он как будто знал наизусть этот мир по словарям, и сама география этих слов его мало интересовала.

Как мало интересовала его, в сущности, и постельная неразбериха сама по себе. Разговор о порнографии был занимательнее самой порнографии, а порнография была занимательнее самых изобретательных постельных упражнений – и ветерок пустыни с полынью, вздымавший микроскопические ураганы песка перед носом, приносил запах отглаженной льняной рубашки Алефтины, когда она отклонялась на спинку дивана и отводила, косясь, взгляд, возбужденный полуправдой разговоров о сексуальных подвигах героев Генри Миллера в переводе на русский.

Кожа бледнолицего из Москвы была припечена едким весенним солнцем; давящую, как глиняный горшок, каску запрещено было снимать, и пот со лба шипел по щекам, как масло на сковородке, но тело, упавшее в ложбинку между буграми, отходило от зноя, впитывая сквозь солдатскую парусину строгую прохладу весеннего холма; и через мгновение земля, согретая брошенным на нее телом, начинала размягчаться и источать дурман, и зачатки весенней поросли как будто вздымались навстречу касанию. Глаз начинал уклончиво скользить по округе, стыдливо избегая задорного нахальства как будто высунутого напоказ арабского минарета – без стеснения торчащего из скомканного простынного вороха арабской деревни на вздувшемся холме напротив. «Давай, давай, давай», – понукал отрывисто сержант, и надо было вставать и снова валиться, и снова вскакивать, и снова менять позицию, вдавливаясь в новую ложбину этого влажного весеннего живота, в задорном раже соревнуясь с торчащей шишкой минарета.

Как приговор над головой, гаркнуло в воздухе пронзительное по-птичьи слово «чиф!» (chief), которое в устах сержанта сопровождало появление командира, как приказ встать по стойке «смирно». Этот окрик выбросил Максима из нагретой постели холма. Он сделал попытку продемонстрировать, что по прямизне и мужской стойкости не уступает минарету напротив; но минарет бессильно качнулся в дрожащем зное и стал клониться набок. Максим упал в обморок.

2

Он очнулся, как на допросе, от яркого света лампочки, режущей глаза под заплывшими веками. Руки кололо армейское одеяло с несчищаемыми пятнами грязи, скопившейся после лагерного срока предыдущих новобранцев. От бетона бывших иорданских бараков, раскалившихся за день, исходил печной жар, или же зноем было пропитано само его тело, и этот зной отражался бетонными стенами обратно на него. Максим пытался поднять голову, сраженную солнечным ударом, но расплавленный свинец перелился из затылка к надбровным дугам, и голова снова скатилась на скрученную у изголовья шинель. Постепенно набатный грохот в голове рассортировался, и он понял, что ругань, вопли и гам ему не мерещатся, а исходят от шныряющих по бараку теней, и эти тени наконец воплотились в физиономии новобранцев его подразделения. Они болтали ногами, свешиваясь с верхнего ряда коек, их туловища возились, скрюченные по углам, они сталкивались в проходе и ни на секунду не оставались в покое.

В этом систематическом безумии не принимали участие только два вора из дагестанцев, резавшиеся в карты на соседней койке. По прибытии на курс молодого бойца эти два чернявых продемонстрировали всем в назидание ловкость собственных рук и сказали, что карманы всех и каждого будут очищены всякий раз, когда их заставляют делать то, чего им не подсказывает чувство иудейско-дагестанского долга. Параллельно через весь барак доносилась логическая тянучка немецкого выходца, как всегда утверждавшего, что последующий приказ командования находится в неразрешимом противоречии с приказом предыдущим. Два индийца, выполнив задание первыми, как всегда чавкали, склонившись над чемоданом, где они хранили бананы, помидоры и другие вегетарии, натыренные из столовой: они поедали эти продукты по ночам или же в особо нервном состоянии. Шло выполнение какого-то очередного армейского приказа, и, как всякое военное задание, оно гипнотизировало своей четкостью и одновременно явной нелепостью, что провоцировало у слабовольных новобранцев состояние внутренней истерики. Мелькающие в сумеречном свете лампочек фигуры носились туда и обратно с кусками картона в руках, в воздухе мелькали ножи и ножницы.

«Ты уже сделал картонные прокладки для заднего и переднего ранца?» – склонился над Максимом старшина. «У меня был обморок», – сказал Максим. «Значит, ты освобожден от марш-броска?» – спросил тот строго. «Значит», – предположил Максим, и старшина провалился в очередном проходе между койками. Вместо него – то ли как возвращение, а скорее как продолжение бреда – возникла перед глазами Максима физиономия негра. А может, не чернокожего, а очень смуглого мулата. Явно не араба. Темное лицо, которое по-русски все равно называют негритянским. Ведь, скажем, Эдмунда, московского приятеля Максима, называли в Москве негром, хотя он негр наполовину, по отцу, то есть, значит, мулат, а по матери он вообще, можно сказать, еврей. Его папа, американский негр, приехав в Страну Советов с рабочей делегацией из Америки, решил остаться в тридцатых годах в России, правильно смекнув, что советской власти всегда будет нужен свой негр, если не для лекций о капиталистических ужасах американского расизма, то для кинороли про разные там хижины дяди Тома. Мама же, фортепьянная аккомпаниаторша из Бруклина, побоялась возвращаться в Штаты, зная, что бруклинские предки-евреи не простят ей интрижки с негром не только просоветской, но и всякой другой антисемитско-черной направленности. Так или иначе, у них родился в Москве сын Эдмунд.

Лицо, представшее сейчас перед глазами Максима, было точной копией Эдмунда, а может быть, не копией, а прямо и оригиналом, как бы невероятно это ни звучало, если учесть, что лицо это было обрамлено, как картинка, рамкой окна иорданского барака на библейской территории – что, впрочем, как раз и делало появление Эдмунда вполне логичным для полубредового состояния Максима. В сновиденческом появлении Эдмунда было нечто гастрольное, как и полагалось работнику Москонцерта. Та же хорошо рассчитанная беспринципность в прищуре глаз, та же нахальная открытость чеканной улыбки, российские ямочки на скуластом мулатском лице, лице московского шалопая, рожденного красавцем в негритянской шкуре. Для цирка он был недостаточно черен, и, кроме того, дорога в Москонцерт уже была проторена папой, который, перед тем как умереть от белой горячки, тоже пел песни американских негров, порабощенных капитализмом. Конечно, в отличие от папы Эдмунд впитал английский лишь с молоком матери. Когда период кормления младенца закончился, Эдмунд и ночевать дома перестал. С детства он слышал главным образом уличную московскую феню. Так что с английским у него было, мягко говоря, плоховато. Слова и музыка к песням порабощенных негров сочинялись в оригинале советскими композиторами и поэтами, а затем перекладывались на английский неквалифицированными переводчиками, вроде Максима (так они и познакомились), под чьим руководством Эдмунд и заучивал эти гимны по буквам наизусть, не вникая в смысл, которого было мало: «Русский и негр братья навек, братья навек, братья навек», – и под это дело надо было по-иностранному дергаться, что Эдмунд умел делать безупречно. Это и вызывало восторг аудитории домов культуры и отдыха, и поэтому ни одна гастрольная поездка Москонцерта по городам и весям Советского Союза не обходилась без Эдмунда. Видимо, сейчас он сделал гастрольную остановку в израильском военном лагере по обучению новобранцев. Вполне возможно, Эдмунд спустился сюда по лестнице Якова, и вообще негры всегда поют про то, как они плакали на реках Вавилонских, в блюзах на слова царя Давида, и нет никакого резона им не появиться в конце концов в Святой земле в одну из душных весенних ночей на курсе молодого бойца для новоприбывших.

«Ты как сюда попал?» – спросил Максим этого черного ангела в бредовом хороводе дагестанских воров, немецких логиков и вегетарианских индийцев на кошерной армейской диете.

«Так ведь я еврей по матери и у меня жена аидка», – улыбнулся ангел Эдмунд своей мулатской ухмылкой, обнажив прокуренные московские зубы. И, как будто дождавшись объявления своего гастрольного номера, стал тараторить про песни порабощенных негров, про свою маму аидку и папу негра из хижины дяди Тома и что негр по-американски – это кличка вроде жучки, на чем умственно и споткнулась тетка из паспортного стола районного отделения милиции, где Эдмунд юношей получал свой первый советский паспорт. В тот эпохальный день он стал морочить голову тетке в паспортном окошке насчет его национального происхождения. Что папа, мол, у меня – негр из Америки, и мама хоть и не негр, но тоже из Америки, и поскольку негр – это не национальность, а по-американски оскорбительная кличка, вроде жучки, то я в паспорте должен быть записан не как негр, а как американец. Работница паспортного стола сказала, что такой национальности, американец, в нашей советской семье народов пока еще нету. Эдмунд подумал и ответил, что если папа у меня негр, а мама хоть и американка, но все же еврейка и если я не имею права на американца в паспорте, то тогда в графе «происхождение» так и записывайте: «негр-еврей». Ну и по бюрократической исполнительности так его и записали.

Максим знал байки Эдмунда наизусть, но сейчас плохо понимал, каким образом этот московский негр-еврей оказался у его израильской военной койки. Полубредовый зной иорданского барака совпал в памяти со знойным московским летом эпохи дымной мглы и прокуренными квартирами в поту и пыли уклонения от воинской повинности сионистов-отказников, где авантюры Эдмунда играли не последнюю роль. Сам Максим, как известно, ни от кого не уклонялся и ни от чего не косил, а только участвовал в обмывании чужих подвигов. Обмывались эти подвиги действительно незабвенно, с некой очумелой значительностью; каждая заглотанная рюмка водки воспринималась как сократовская чаша цикуты, как будто сорокаградусное жжение в желудке было вакциной против сорокаградусной жары советской столицы, погруженной в дымную мглу, и сама эта раскаленная мгла сливалась в расплавленных умах с советской властью. Дымная мгла началась из-за лесных пожаров, горел торф, пожары начались из-за засухи, засуха же началась, по мнению одних, когда ввиду нехватки алкоголя население стало гнать самогон прямо из воды. Нашлась даже группа энтузиастов, которые заранее выставляли бутылку водки на постамент памятника Пушкину, садились в кружок и выжидали до полудня, пока водка в бутылке не дойдет до состояния кипения, и ровно в полдень, обнажив головы, молча распивали бутылку из горлышка без закуски. В народе их стали называть «сорокаградусниками», в результате чего многие из них поплатились арестом, поскольку в доносах их путали с сектантами «пятидесятниками».

Ручаться, впрочем, ни за какие факты в те дни нельзя было, потому что видимость приближалась к полной неразличимости. Известно было лишь то, что в Москву прибыл Никсон. Он прибыл, но никто его не видел в дымной идеологической мгле: все, что сообщалось в «Правде», считалось автоматически неправдой, даже факт прибытия Никсона в Москву. Большинство отказников, глядя, как крупноблочные дома исчезают в дымной мгле и Москва задыхается в удавке пожаров, цокали языками про тьму египетскую и рвались на встречу с Никсоном, как с Моисеем. По мнению сионистов-отказников, засуха была Божьей карой по аналогии с египетскими казнями; некоторые из евреев, правда, склонялись к мысли, что это не Божья кара, а провидение с целью подготовить будущих граждан исторической родины к климату Иудейской пустыни. Но из-за этой самой тьмы египетской они путали адреса и попадали в военкомат, где их забривали в армию, чтобы навязать им государственные секреты, обладая которыми ты становился невыездным. Некоторые же уклонялись. Это была эпоха уклонения от воинской повинности.

3

Лишь в этой накаленной атмосфере алкогольной героики и могло произойти то «незабвенное обмывание уклонения», на которое намекал Эдмунд, и все то, из-за чего всю эту московскую «незабвенность» хотелось предать забвению. В тот незабвенный день Алефтина позвонила и предложила встретиться в центре. Они с Максимом присели на скамейку в скверике у Белорусского вокзала (квартира Максима была в двух шагах) под пыльными, обмякшими и квелыми деревьями. Все вокруг – от медленно плывущего городского транспорта до белых санитарных кителей милиционеров – уподоблялось некой советской версии полотна импрессионистов, где все дрожит в смутной рассеянности. Оба погрузились в молчание, отчасти из-за духоты и пересохшего горла, отчасти от того, что классическая тема их разговоров истощилась. Они двинулись в сторону квартиры Максима, преодолевая расстояние в дымной мгле, как под покровом снежной метели, и присыпанная пылью Москва, выбеленная солнцем, омертвела, как будто в трескучий мороз перед вторжением Наполеона. По дороге приостановились у пивного ларька, но очередь была дикая. Два мужика, уже с кружками пива в руках, стояли рядом и глядели в небо. В кружку одного из них неожиданно что-то свалилось сверху. Мужик залез в кружку пальцами и вытащил оттуда маленькую птицу, размером с воробья. Она не шевелила крыльями.

«Искупаться захотелось», – сказал его товарищ.

«От жары все птички передохли», – заметил другой.

«Но пиво целый день хорошее», – сказал первый и положил мертвую птичку себе в карман. Максим с Алефтиной нырнули в продмаг, тут же приобрели две четвертинки, тут же передумали и закупили сразу четыре; как во время перестрелки, ныряя в тень, добрались до блаженной темноты парадного, и вот лифт поднимал их в приватную землю обетованную – частную квартиру, свою личную «заграницу», где кончается дымная мгла режимного государства и начинается ясноглазая дружба и любовь. Поворот ключа на четвертом этаже, и, как забытый в суете дня ночной кошмар, их взор заслонила широкая и постылая чужая спина. Впрочем, спина давно знакомая и не совсем чужая: свет кухонного окна заслонял Маркин. Максим напрочь забыл про своего политбеженца и отказника-постояльца.

Только при полном затмении ума в состоянии дымной мглы Максиму могло прийти в голову поселить у себя лысого балбеса-уклониста Маркина. Его лысины, правда, видно не было: на голове у него давно сияла ермолка. Злые языки утверждали, что ермолку Маркин стал носить исключительно для прикрытия этой самой лысины, а вовсе не из-за своих сионистских принципов. Сам же он утверждал, что ермолка для него была еще одним доказательством рациональной прозорливости Талмуда: его решение прикрывать лысину ермолкой совпало с появлением пятен на солнце, которые и привели к засухе и солнцестоянию, и, если бы не ермолка, говорил Маркин, его, как и многих некоторых других, давно бы хватил солнечный удар. В результате Маркина не сумели сразить и другие удары судьбы, а не только солнечные. Эту ермолку он не снимал с весны ни ночью, ни днем, и, даже когда дело дошло до вызовов и допросов в связи с письмами протеста и голодовками во имя отъезда и следователь потребовал от Маркина немедленно снять головной убор в присутственном месте (наивно полагая, что кепка у него на голове и есть еврейский символ религиозной ермолки), Маркин кепку послушно снял, но под ней и оказалась эта самая тюбетейка, на что оторопевший следователь процедил:

«Все вы, евреи, с двойным дном».

Я бы не назвал Маркина человеком с двойным дном – дна там просто не было. Маркин был бездонной бочкой аргументов – он спорил по любому поводу. В психиатрии эта одержимость называется манией сутяжничества, что в переводе на советскую феню означало инакомыслящего, а в обратном переводе с английского называлось диссидентством. Так, по крайней мере, Маркин-старший интерпретировал позицию своего сына. Маркин-старший был доцентом по марксизму-ленинизму, и это привело к тому, что Маркин с детства мечтал опровергнуть Маркса. Пока Маркин опровергал Маркса, его папа, выйдя на пенсию, вспомнил дедушку раввина, отбросил маску марксизма и обратил свое лицо к сионизму. Инакомыслящему Маркину-младшему в знак протеста против отца пришлось срочно переключаться на опровержение Библии. И вдруг сразу, без дальнейших аргументов, он переквалифицировался в талмудиста. Чтобы опровергнуть Талмуд изнутри.

Чем глубже он вгрызался в опровержение иудаизма с марксистских позиций, тем дальше уклонялся он от партийной линии, а когда дошел до решения стать символом опровержения этой нелогичной религии непосредственно на месте ее зарождения, его заявление на эмиграцию лишило его партийного билета и обеспечило увольнение с работы. Естественно, он был одним из первых диссидентов-сионистов, кто получил повестку в армию перед визитом в Москву американского президента. Пока Маркин и Никсон искали встречи друг с другом в дымной мгле, за ними гонялись военкоматчики с милиционерами. У Максима, однако, было такое подозрение, что Маркин попросил у него политического убежища от своей собственной жены, которую Маркин оставил дома вести переговоры через дверную цепочку с нарядом милиции и представителем военкомата, совершавшими периодически налет на его квартиру. Супруга заявляла полиции, что Маркин ее бросил и исчез в неизвестном направлении. Милиция следила за передвижениями подозреваемых в эту жарищу явно спустя рукава, потому что супруга периодически забегала в квартиру Максима к Маркину, как в больницу с авоськами. Максим пытался заглушить грохотом своей пишущей машинки регулярные семейные перебранки между Маркиным и его супругой в соседней комнате.

На тайное свидание с Маркиным в квартиру Максима стали сбегаться и рекордсмены отъездного марафона: все как один в еврейских тюбетейках, как в жокейских картузах, они таскали с собой тяжелые портфели с самиздатом и тамиздатом. Максим опасался, что в этот круговорот и циркуляцию самиздата закрутят по излишнему энтузиазму и его библиотеку переводчика – словари с энциклопедиями и справочниками, разбросанными по квартире. Сами же эти деятели, полагал Максим, принадлежали к тому новому поколению советских идеалистов, для которых реального объекта самого по себе как такового уже не существовало – в смутной советской действительности от предметов остались, с их точки зрения, одни лишь тени, и тени эти отбрасывались светом, исходящим исключительно из их горящих идеей глаз: книга, дом, женщина принадлежали лишь тому, кто правильно осветит этот предмет идеологически.

Когда Максим с Алефтиной открыли входную дверь, идеологический горизонт кухни заслоняла покатая спина Маркина с холмиком ермолки на мощной макушке. Застигнутый врасплох поворотом ключа, он развернулся к двери, не успев отнять от глаз полевой бинокль, с которым не расставался целыми сутками, делая вид, что наблюдает за передвижением органов под окном. На самом деле он со скрытым азартом следил за лошадиными скачками: ипподром на Беговой в нескольких километрах от дома открывался из окна кухни как на ладони, и с полевым биноклем можно было даже делать ставки по номерам наездников. Именно так он и взглянул через окуляры бинокля, из-под ермолки, повернувшись к Максиму с дамой в дверях: как на скаковых лошадей.

«А, это ты», – вздохнул Маркин и отложил бинокль.

«А, это ты», – отозвался разочарованным эхом Максим и стал выкладывать на стол четвертинки.

«А это кто?» – прищурился Маркин на Алефтину, заменяя дальнозоркий бинокль близорукими очками, съехавшими вовремя со лба.

«А это еще кто?» – очередным эхом переспросила Алефтина, потому что входную дверь кто-то стал отчаянно молотить кулаком. Маркин первым делом бросился прятаться в стенной шкаф, как и полагалось во время игры в прятки в детстве, но у него хватило ума остановиться под взглядом Алефтины, а вся испуганность первого движения перешла в рассчитанный пафос подпольщика: он требовал, чтобы Максим не открывал дверь без предъявленного ордера на обыск, не говоря уже об ордере на арест. Дверь пошла открывать Алефтина, и монотонный монолог оскорбленного Маркина перебила деловитая скороговорка из прихожей. И в кухню шагнул Эдмунд.

Максим настолько привык к проходному двору в своей квартире в те дни, что даже не удосужился поинтересоваться, с чего это тот ворвался в таком загоне: у Эдмунда всегда были свои дела с милицией. «Все свои?» – огляделся Эдмунд и, не дожидаясь приглашения, откупорил первую четвертинку. Звук булькающей водки привел его в себя и ее в нее, их в них, и даже Маркин засуетился; каждый сверхсрочным образом раздобыл себе посудину, причем Маркину досталась баночка из-под майонеза. Он и это воспринял как оскорбление, но от водки не отказался, потому что водка вообще в Библии не упоминается и, следовательно, не запрещается, в отличие от некошерного вина. «Водку советскую вообще из нефти гонят, – мрачно заметил Эдмунд. – Нефть в Библии упоминается?» Они как-то сразу невзлюбили друг друга, и пока Максим возился в углу со сковородкой под яичницу, они успели пособачиться из-за бинокля. Эдмунд подхватил бинокль первым и стал растолковывать Алефтине скаковых лошадей, поскольку во всех таких делах он был большим докой, насчет карточных игр и ипподромов, галопа и аллюра, и при этом они перегибались через подоконник, преодолевая взором дымную мглу, так что неизбежно Эдмунд стал поддерживать Алефтину за талию и рука его непроизвольно съезжала то выше, то ниже, и Алефтина явно относилась к этим комментариям с пониманием. Максим делал вид, что занят разбиванием яиц: такая уж у него была должность – делать вид, что ничего не происходит, не ревновать и не перечить замечательным людям нашей великой эпохи.

А Эдмунд был крупной по тем временам фигурой в своем московском кругу: он был иностранец, в том смысле, что непохож на всех остальных, он был экзотикой, что больше всего и ценится во всех метрополиях, и каждый из нас считал за честь пройтись с ним по улице Горького. Кроме того, никто лучше других не мог пролезть без очереди, что тоже крайне ценная сторона натуры в дефицитной жизни: Эдмунд в таких случаях бурчал нечто псевдоанглийское, и, приняв его за зарубежного товарища по несчастью, очередь послушно расступалась – кроме, конечно, его районного продмага, где Эдмунда знали как облупленного. «Я, между прочим, у органов безопасности тоже на мушке», – чуть ли не с ревнивой обидой в голосе сообщил Алефтине Эдмунд. Началось все с республики Биробиджан, куда он попал на гастроли со своим клеймом негра-еврея в советском паспорте. В Биробиджане, как выяснилось, каждый местный еврей на счету, а всякий со стороны подозревается в сионизме. Не случайно Эдмунда на первой же праздничной пьянке в честь приезда московских артистов эстрады приголубила местная еврейка из отделения Госконцерта, где она работала машинисткой. В Москву Эдвард вернулся с машинисткой. Чуть ли не в первые же дни после возвращения паспорт Эдмунда стырили на пляже в Химках вместе с польскими джинсами: те, кто тырил, думали наивно, что, если негр, значит, джинсы американские. Надо было получать новый паспорт. Как только «биробиджанская аидочка» узнала про двойное происхождение Эдмунда, она поняла международную перспективу своего брака с Эдмундом и стала долдонить про то, мол, что негр – это не национальность, а кличка вроде жучки, и заставила подать заявление в районную милицию на новый паспорт (взамен утерянного) с регистрацией американского происхождения. И дальше пошло-поехало, отказ за отказом, пока «моя напористая аидка» не дошла до Министерства внутренних дел. И тут произошло чудо. В ту же неделю их принял полковник. Лично. Полковник Удальцов проглядел образцовые отказы предыдущих инстанций, тряхнул от удивления погонами, улыбнулся удальцово и подмахнул заявление «американца» вечным китайским пером.

Это была эпоха бюрократического мистицизма. Судьба человека зависела от прописки, подписи, описки. Никто из великих толмачей советской системы той эпохи не мог объяснить этого загадочного акта либерализма со стороны чиновника Министерства внутренних дел, да еще в ранге полковника. Централизованный тоталитаризм допускает совершенно неконтролируемые акты иррационального своеволия. Но при советской власти даже события, не имеющие друг с другом ничего общего, казались связаны друг с другом Центральным комитетом, политбюро и органами ГБ, и поэтому для каждого события пытались отыскать – и отыскивали! – свой резон и разумную причину. Одна из гипотез состояла в том, что вся эта история с Эдмундом и его паспортом пришлась на визит американского президента Никсона.

«И руку вам пожал этот Удальцов?» – спросил Маркин, нахохлившись.

«И не только пожал, но и потряс в пожатии».

«И вы ему пожали и потрясли – в пожатии?»

«А что же мне, плюнуть, что ли, в протянутую ладонь?»

«Плевать излишне. У них руки в крови так перепачканы, что один плевок не смоет».

Маркин никак не мог сдвинуться с этого полковничьего рукопожатия. Как будто эта самая «нерукопожабельность» была одиннадцатой заповедью, и если все десять предыдущих можно было как-то обойти, то за нарушение этой одиннадцатой Эдмунду грозило побитие камнями. Евреев тысячелетиями преследовали за гигиену, сказал Маркин. Например, во времена инквизиции евреев, согласно инструкции, можно было отличить по тому принципу, что они слишком часто моют руки; а от рукопожатий, подобных Удальцовому, руки не отмоешь. Вот когда его, Маркина, вызывали в КГБ, он не подал руки своему следователю Сидельцеву, а тот никак не мог понять: с чего? И Маркин стал детально излагать, как Сидельцев протянул ему руку при входе на Лубянку, и как Маркин сунул руку в карман и прямо посмотрел на протянутую руку, висящую в воздухе, и как мимо проходили коллеги Сидельцева и останавливались и спрашивали: в чем дело? А Сидельцев стоял красный как рак и бормотал: «Вот руки товарищ не подает», и коллеги отходили, качая головой в недоумении. И Маркин подробно описывал, как они шли по длиннющему коридору к кабинету следователя и всю дорогу Сидельцев чесал свою руку, как заразную. Как будто Маркин наслал на его руку проказу Аароновым жезлом. И вообще в его пересказе встречи со следователем было нечто моисеевское, как будто он ходатайствовал перед фараоном. Торжественно подвел он свой отчет к тому моменту, когда в ходе заполнения протокола Сидельцев дошел до научного звания. Записав «доцента» в анкету, он поднял глаза на допрашиваемого еврея в стыдливом замешательстве. Слово за словом Маркин повторял, что сказал Сидельцев: «Теперь понимаю, гражданин Маркин, с чего вы мне руки не подали: вы доцент, а я всего-навсего с неоконченным средним образованием». Маркин пьяно хихикал, снова и снова повторяя это признание наивного Сидельцева, и чем громче хихикал Маркин в тягостной тишине, тем сконфуженней выглядели все остальные. И, заметив эту сконфуженность, Маркин сам примолк. Зашипела, цокая иглой, отыгранная пластинка на проигрывателе. В кухне воцарилась тишина, которая не нарушалась даже жужжанием мух, сдохших от невыносимой засухи. За окном сгущалась тьма египетская.

Встречаясь с каждым из них по отдельности, Максим воспринимал обоих как очередного (включая и себя самого) выродка все той же смурной мачехи по имени Москва. Каждый в этой тюремной камере искал свой пятый угол, который ничем не лучше остальных четырех. Но тут он не мог не дивиться разнице. И прежде всего в физиономиях: физиономия работника технических наук Маркина с волосиками из ушей и ноздрей, как будто проросших прямо из мозгов наружу, с сеточкой морщин на упрямом лбу, морщин, которые переходили по наследству от деда к внуку и у деда свидетельствовали об удивлении перед мудростью мира, а у внука – о мудрости ничему в мире не удивляться; с вечной немытостью, связанной не с отсутствием мыла, а с годами, проведенными в учрежденческом закрытом ящике без света. Максим, по его словам, не любил некрасивых зануд. С безответственной веселостью, как всегда после первых рюмок, Максим отметил про себя, что Маркину не удастся втянуть в юридическую загогулину правды и долга этого блатаря черных кровей, который чувствовал себя вольготно только на эстраде или цирковой арене, при скоплении публики, и поэтому превращал в эстраду и цирк любой разговор.

Как всякая империя и тирания, Советская держава держалась только экзотикой и цирком, и ее подданные терпеливо расплачивались за прибавочную стоимость гнусной жизни анекдотами. Присутствие среди них кошерного негра превращало даже Маркина с его доисторической родиной в сносный анекдот для застольной амнезии против несносности жизни. Максим с затаенным азартом следил, как рука Маркина беспокойно сжимает горлышко четвертинки: швырнет или не швырнет? Тот глядел на Эдмунда со скорбным презрением. Потом подставил себе майонезную банку, плеснул туда водки и выпил, закусив, не глядя, некошерной колбасой.

«А мне даже нравится это дело – уклоняться. Ночуешь каждый день в новом доме, все тебе сочувствуют, встречаешь много новых интересных лиц. – И Эдмунд поглядел на Алефтину. И обратился к Максиму: – У тебя ночь перекантоваться можно? Боюсь я милицейской коляски перед своим подъездом».

«Да ты скажешь, наконец, что с тобой произошло?» – спросил Максим. На этот раз даже Маркин замолк.

«Откуда я знаю, что я, Министерство внутренних дел, что ли? Этот полковник Удальцов, он, видно, одной рукой мое заявление на перемену пятого пункта подписал, а другой телефонировал в мой районный военкомат, чтобы меня забривали в армию. Возвращаюсь я вечером на нашу улицу, гляжу, а перед подъездом милицейская коляска и мильтон туда-сюда перед моими окнами шастает. Я так думаю, может, они меня хотят выслать в Америку, как Солженицына. Чего я там буду делать со своими песнями протеста порабощенных негров?»

«Ага! – победно провозгласила Алефтина. – Вот вам, пижонам, и прищемили нос со всеми вашими разговорами. Как только скажут вам: уезжайте, чего же вы не уезжаете?» – кружила Алефтина вокруг стола, разливая по стаканам. Поморщась от проглоченной водки, мужчины взглянули друг на друга. В этот момент, как будто по заказу, пластинка на проигрывателе с песнями из советских кинофильмов запела басом Поля Робсона о том, как широка страна моя родная, из кинофильма «Цирк», где сюжет про маму, бежавшую с негритенком из расистской Америки, как будто повторял историю семейства Эдмунда. Нет для нас ни черных, ни цветных. За столом никто у нас не Лифшиц.

«За столом никто из нас не Лифшиц – что это значит?» – спросил Маркин.

«Значит что?» – не понял Максим.

«То есть за столом все Лифшицы?» – спросил Маркин.

«Ты что, русский язык забыл? Никто из нас не Лифшиц. То есть среди нас Лифшица нет», – сказал Максим.

«Не понимаю. Никто – не – Лифшиц. То есть каждый – Лифшиц».

«Глупости. Никто из нас не Лифшиц – значит: ни ты, ни я, никто из нас не носит фамилию Лифшиц. Это разговорный русский. Двойное отрицание».

«Двойное отрицание. Суть российской действительности».

«От ваших споров все птички передохли. Кончаем разговоры, объявляю белый танец», – и Алефтина, сменив на проигрывателе пластинку на нечто космополитическое, подхватила всех троих за руки и потянула в нелепый хоровод. Может быть, эта лихая пляска и изменила ход не только этого вечера, но и всей Максимовой жизни. В этом было нечто шаманское. Аля-Алефтина косила по-лошадиному глазом на смуглые скулы Эдмунда и игнорировала очкастого Маркина, грузно топтавшегося рядом невпопад, подпрыгивающего с рвением, но безрезультатно, как будто это был не танец, а подножка громыхающего переполненного трамвая, откуда его выталкивала очередь. Сам Максим, думаю, выглядел бы так же нелепо, если бы позволил себе следовать вовсю шаманскому заводу этой троицы.

Пробравшись к окну, он взглянул в ночную мглу: тьма отвоевывала у дымной мглы территорию города, но смешивалась со своим соперником по стиранию границ, особенно когда стали зажигаться по всему горизонту огни – и окон, и фонарей, и автомобильных фар, в закатном освещении, с багровым диском заходящего солнца сквозь дымную мглу, как будто уличным семафором твердящего: «Проезда нет». Зажглись огоньки и по периметру главной башни ипподрома на Беговой. Башня обрела контуры чуть ли не храма, вырастающего из мглы; того самого храма на священной горе, который Максим увидел пару лет спустя с террасы дома в старом квартале Иерусалима. Или же сейчас он придумал этот образ, вспоминая сцену у себя в московской квартире уже с иерусалимским опытом в уме? Это был один из тех моментов сочинения мемуарной истории из собственной жизни, когда воспоминание о будущих событиях мешалось с восприятием в памяти описываемого настоящего. Максим не был уверен насчет образа храма в дымной мгле, но точно помнил, как тоскливо возвышалась по соседству подсвеченная огоньками вышка подъемного крана. Эта вышка гляделась не как лагерная, а была явно репликой высоченного муэдзина из разговоров о сионизме с Маркиным. Завывания муэдзина в уме у Максима были завываниями музыки в комнате за спиной.

Он оглянулся. Комната, погружавшаяся в сумерки, приобретала черты пустынной пещерности, и неказистые, на свалках подобранные шкаф, и кресло, и продавленный диван, покрывшиеся за дни дымной засухи слоем пыли, сливались со стенами и становились пещерными наростами с отблесками багрового закатного костра из оконного проема. И этот первобытный отсвет, выхватывая из пыльного остатка дня мулатское лицо Эдмунда, еще дальше уводил его из здешних мест. Может быть, иллюзия усиливалась африканским освещением всей сцены, но с каждым шажком, с каждым незаметным поворотом бедра и отлетом руки Эдмунд становился все недостижимее, как будто уходил в собственное тело, которое слушалось только себя самого, и больше никого; он повторял одно и то же движение, как будто отряхивался от воды, но не как человек, а как дикое животное отряхивает резким вздрогом свой блестящий мех. Он отряхивал в этом зацикленном вздроге все кухонное, наше, собесовское и советское, потливость членов президиума на закрытых собраниях, пытливость пионерских линеек и кропотливость милицейских протоколов. С каждым поворотом собственного тела он лишь возвращался к самому себе, окончательно переселялся в собственное отличие, эмигрировал в свою историческую родину, под небо своей Африки, которой не было названия, но которая обретала суверенитет и независимость с каждым витком долгоиграющей пластинки. На их глазах он сам по себе становился заграницей, оставляя всех у гаснущего костра первобытной обездоленности московских пещер. Он уже был заграничным посланником, вольным чужеземцем, перед которым туземная рабыня Алефтина исполняла прощальный экзерсис в надежде, что он возьмет ее с собой в хорошие соседи, в далекие края. С рвением имитируя, как всякая туземка, замашки чужеземца, она не отступала от него ни на шаг, с полузакрытыми глазами заучивая наизусть этот уход в собственное тело, как в другую страну; ее прозрачная летняя блузка, окончательно взмокнув, прилипнув к телу, стала еще прозрачней; ее босые ноги (она успела сбросить туфли), взлетающие вперекрест мечущимся рукам, создавали впечатление, что она вообще голая и ничуть этого не смущается.

И при этой голизне вдвойне нелепо гляделся прыгающий рядом Маркин. И его, задыхающегося, в этот танец другой жизни не принимали. Маркин остановился, глотая воздух по-рыбьи, и, хватаясь за грудь, попятился задом в угол, и, споткнувшись, плюхнулся мешком на пол. «Воды!» – прохрипел он. Максим метнулся на кухню, по дороге щелкая выключателем. В резкой фотографической вспышке света выдвинулась на первый план недопитая бутылка водки, заляпанные тарелки, вывалившиеся на стол окурки из переполненной жестянки вместо пепельницы – мусор праздника, оставленного на полуслове, на недопитой рюмке, для других танцев в другом мире. Максим бросился к раковине, за стаканом воды для Маркина, но тот, с пьяной выносливостью, ввалился за ним в кухню, двинулся, шатаясь, к столу, схватил первую попавшуюся посудину и, не обращая внимания на предостерегающий окрик, опрокинул содержимое в рот. Неизвестно, чего там было, скорее всего недопитая порция водки, потому что от обморочного приступа он явно оправился, но зато окончательно опьянел. Он шагнул к Максиму, сопящий, со сползающими на нос очками, и, властно опустив на плечо руку, загнал его к стулу в углу.

«Я знаю, ведь ты надо мной хихикаешь, да? Марксизм, дурак, опровергал из-за папочки, теперь вот кошерность: мясо с молочным не ест, что, мол, за придурь. Надо мной легко смеяться. Ты как-то умеешь выживать сам по себе, а мне нужна идея, такая идея, которая всем видна и с которой можно спорить, чтобы, споря, защищаться. Может, это все и глупости про мясо с молочным и езду по субботам, но зачем же за это дразнить, если это помогает таким, как я, выбраться из партийного собрания?»

«Я не дразню, – смутился Максим. – Мне просто иногда кажется, что ты от партийного собрания бежишь на собрание профсоюзное».

«Я уклоняюсь от машины советской военщины».

«Эдмунд тоже уклоняется. От этой самой машины».

«Да? Если даже и уклоняется – уклоняется-то он по-блатному, в то время как я уклоняюсь идейно, понял? И никуда от нее, идеи этой, не денешься. Нас, может быть, мало, человек, может, десять на всю страну, как сказал ваш писатель Достоевский, но мы не цирлих-манирлих и не просиживаем дырки в штанах в разговорах с теми, с кем поведешься – от того и наберешься. А ты готов этого проходимца и ханыгу водкой поить и, извини, свою любовницу ему в постель подкладывать?»

«Алефтина мне не любовница», – вставил Максим.

«То есть как?» – запнулся Маркин.

«То есть так. Я с ней не спал».

«А чего же она?»

«А чего?»

«Ну ведет себя с тобой так, как будто она твоя любовница. И как будто тебе изменяет».

«Она со всеми себя так ведет».

«Да? – Маркин погрузился в глубокую задумчивость. – Я сразу в ней почувствовал какую-то потерянность. Ей нужна поддержка».

В этот момент тамтамы граммофонной пластинки вырубились: дверь в комнату захлопнулась и в паузе щелкнула задвижка. Маркин с пьяной тяжеловесностью стал отделяться от стены. Преувеличенно твердой походкой сильно пьяного человека, набирая с каждым шагом скорость, Маркин устремился к запертой двери комнаты. Максим попытался приостановить это победное шествие к бытовому скандалу, опережая Маркина, хватая его за локоть, бормоча про милицию, уклонение, розыск, соседей и органы; но Маркина интересовали органы совсем другого рода. Он уже нещадно колотил в дверь кулаком.

«Что за дела?» – раздался за дверью испуганный голос Эдмунда и загремела защелка. Маркин распахнул дверь по-милицейски – пинком ноги. В будуарном свете настольной лампы на кушетке возлежала Алефтина, заложив ногу на ногу, с задранной юбкой и без трусиков. Эдмунд же явно никак не мог справиться со своими, как он выражался, «зиперами», и его чертыханье относилось скорее не к ворвавшимся в комнату, а к молнии штанов. Максим тянул Маркина обратно в коридор. Маркин, набрав в грудь воздуху, пытаясь не глядеть в сторону голых бедер Алефтины, промычал:

«Сматывай удочки!»

«Чего?» Эдмунд действительно не мог понять, чего от него хотят.

«Нам надо срочно перепечатать письмо протеста. У тебя пишущая машинка в порядке?» – заплетающимся языком и с важной физиономией обратился Маркин к Максиму. Такого загиба трудно было ожидать даже от талмудиста. Алефтина хихикнула. Эдмунд почесал затылок и тоже повернулся к Максиму, ища разъяснений и административных указаний. Тот беспомощно развел руками. Эдмунд, человек великих компромиссов, одной рукой придерживая брюки, другой пытался ухватить Маркина под локоть и, отведя его в угол, громким шепотом уламывал:

«Слушай, милый», – обращался он к Маркину как мужчина к мужчине.

«Обращайтесь, гражданин, к полковнику Удальцову за своими половыми проблемами. В органы обращайтесь!» – пресек его Маркин. Его лицо скривилось в злой усмешке. Если бы не негритянская смуглота эдмундовской кожи, можно было поклясться, что он покраснел. Он тем временем справился со своим ремнем, заправил рубашку и, не поднимая глаз, сказал:

«Да чего ж тут, старичок, не понять. Ты, значит, доцент, а я с незаконченным средним образованием», – и, не дожидаясь ответа, прошествовал в коридор.

«Ты куда? – заволновался Максим. – Ты же ночевать собирался», – бросился он в коридор, но входная дверь уже захлопнулась за Эдмундом, и зацокали его шаги вниз по лестнице. И тут же, как будто эхом, хлопнула дверь комнаты, за которой скрылась мощная и качающаяся спина Маркина. За дверью раздался смех Алефтины, потом звук падающих стульев и потом – сопровождающий все детективные истории – грохот падающего на пол тела. Максим влетел в комнату. Алефтина сидела по-турецки на кушетке и надрывалась от хохота. И этот истеричный хохот не мог заглушить мощного храпа: храпа здорового пьяного мужика. В углу, заваленный двумя упавшими стульями, храпел Маркин, сбитый с ног богатырской дремой.

Алефтина вдруг стихла, сползла с кушетки и, встав посреди комнаты, икнув, заявила: «Меня тошнит». Она повисла на Максиме, как пальто на вешалке; спотыкаясь и наталкиваясь на стены, они устремились в ванную, к самому позорному месту всей этой пьяной истории в дымную мглу. Она склонилась над ванной в позе вождя, произносящего страстную речь, предоставив остальной части тела дергаться в руках Максима. Максим придерживал ее за бедра, стараясь не глядеть на эти судороги; но глядеть было некуда, кроме как на обнаженную крутизну спины, в движении, знакомом ему по совсем другим ситуациям с женщинами. Непоколебимый Маркин отпал, неотразимый Эдмунд ретировался, и лишь он, Максим, входил в нее, предупреждая всякое уклонение – и блатное, и идейное. И она лениво и со вздохом уступала ему с тыла, под журчание воды, под храп Маркина из соседней комнаты и под загадочный цокающий звук, напоминающий цоканье сапог по асфальту. Вот именно, цоканье сапог по асфальту становилось все громче.

Максим скосил глаза к окошку ванной у своего плеча. Внизу, под фонарем троллейбусной остановки, застыла фигура Эдмунда, сидящего на лавочке, похожего скорее на бездомного нью-йоркского негра преклонных годов, чем на москонцертную штучку в неладах с милицией. Этот шалопай из московских подворотен, никогда не ведавший ни о небе Африки, ни о нью-йоркских высотках своих предков, гляделся тем не менее как будто с почтовой открытки из Нового Света, заокеанской мечты. Но эта нью-йоркская абберрация рассеялась при виде двух милиционеров, заворачивающих с соседней улицы: они-то и издавали это размеренное цоканье, сбивавшее с ритма работу любовной помпы. Эдмунд продолжал сидеть как ни в чем не бывало, ожидая своего последнего троллейбуса и не замечая, что происходит у него за спиной, – он, видимо, разучивал очередной гимн порабощенных негров в фальшивом переводе с русского на английский, прищелкивая пальцами и притопывая ногой, сам же заглушая цоканье невидимой ему угрозы. Приближение мильтонов видел только Максим и, вздрогнув, снова сбился с такта, и Алефтина нетерпеливо забормотала: «Ну? Ну?» Максим же вспомнил упомянутую Эдмундом милицейскую коляску перед подъездом; и понятно было, что лучше бы ему не встречаться с этими мильтонами, потому что полночь и они явно поинтересуются его документами, и, если на него действительно объявлен уголовный розыск, ясно, чем дело закончится. Все это крутилось в голове, а перед глазами крутилось тело Алефтины, и он не мог от нее оторваться никакими призывами совести и разума. Максим попытался освободить свое тело, как будто уклоняясь от выполнения некой повинности, потому что весь был загипнотизирован сценой облавы внизу; и когда милиционеры оказались в свете фонаря у троллейбусной остановки, Максим не выдержал и все само собой прекратилось: вся сила, сцепившая его с Алефтиной, ушла в колотьбу сердечного страха за человека там, внизу, и уже сам Максим, высунувшись из окошка ванной, крикнул на всю ночную улицу: «Беги, Эдмунд, беги!»

Он видел, как вздрогнул от собственного имени Эдмунд, как стал оглядываться по сторонам и заметил двух милиционеров; как один из мильтонов указал другому на светящееся окошко Максима и как другой бросился в сторону Эдмунда, рванувшего на другую сторону улицы, и сбил его, подцепив сапогом. И, уже отнюдь не сюрпризом, Максим услыхал цоканье милицейских сапог за дверью лестничной площадки. Он повернулся к выходу из ванной и замер: в двери стоял, раскачиваясь, Маркин. «Ты!» – смог лишь выговорить Максим, но тот его явно не слышал: он стоял с помутненным взором, как маг и колдун в трансе, как будто претворивший в реальность примерещившийся ему кошмар, намечтавшийся макабр – с арестом за окном, с похотливым адюльтером в немыслимой позе. Сколько он так стоял – неизвестно, и Максим, краснея в оцепенении под его взглядом, стал поднимать руку, чтобы нанести ему пощечину; и, как будто следуя с готовностью этому мысленному движению, Маркин, не дожидаясь удара, стал медленно сползать на пол вдоль притолоки и, грузно осев, снова захрапел как ни в чем не бывало. Рука Максима беспомощно опустилась на плечо Алефтине: та сидела на краю ванны, тяжело дыша от прерванного любовного бега, кусая губы и мотая головой – то ли от непонимания происходящего, то ли чтобы прийти в себя. «Милиция», – потряс он ее за плечо и заметался по квартире. Она двинулась вслед за ним, одергивая юбку. «Ну да, – чертыхалась она, – если три мужика не сумели, вся надежда теперь на милицию».

Раздался стук в дверь. Старшина был четок и вежлив.

«Пьянствуем? – говорил он, оглядывая квартиру. – Уклоняемся?»

И, указав на храпящего Маркина, коротко распорядился:

«Разбудить».

Потом было все как полагается: милицейская «Волга», камера предварительного заключения, с запахом сухой штукатурки и мочи, юридически-кляузные наставления очухавшегося Маркина: «Ничего не подписывать. Мы ничего не помним. Ты понимаешь, что у человека может быть ничем не доказуемая и никак не проверяемая полная амнезия? Маму свою не помнишь. Папу. Даже имени своего, скажи, не помню. Амнезия!» Максима подташнивало. «На какие случаи жизни, интересно, твоя амнезия распространяется?» – начал было он, имея в виду сцену в ванной. Но ответа не последовало: Маркина стали выволакивать из камеры, он упирался и требовал законности, и ермолка слетела у него с лысины. Максим подхватил эту жалкую тюбетейку, растоптанную милицейским сапогом на цементном полу, и попытался сунуть ее в протянутую руку Маркина, но железная дверь уже захлопнулась. «Его дело – в шляпе», – криво улыбнулся он Эдмунду, но тот сидел, как невменяемый, в углу, с перекошенной от страха физиономией; у него трясся подбородок. Его через минуту тоже уволокли за железную дверь. Максима же и, как выяснилось, Алефтину продержали всю ночь, не допрашивая, а под утро выпустили.

Расставались они на углу; Максим лишь сухо сообщил, что его заставили подписать заявление, где он не признавал себя ответственным и ничего не имел сообщить о намеренном уклонении и неявке в военкомат по повестке его знакомых такого-то и такого-то, которых он знает с такого-то и такого-то года. Ответственным он действительно себя не признавал и совершенно искренне мог заявить, что, при всей его осведомленности в намерениях задержанных, вовсе не считал, что занимается укрывательством. Даже в благородно-антисоветском смысле. Ему вообще-то не было никакого дела до всех этих уголовных дел и тем более до сугубо личного дела Маркина в шляпе. Но именно потому, что ответственным себя не считал, вдвойне нелепым и унизительным становился в его глазах факт собственной замешанности. Бесило даже не чувство предательства, а некая физиологическая причастность к тому, что по ошибке обернулось вовсе не тем и совершенно бесконтрольно, окончательно иным.

4

Как будто в поисках недостающих просторечий для перевода матерщины на другой язык, он отправился на квартиру к Эдмунду и, естественно, ни его, ни биробиджанки не обнаружил; соседи сказали, что Эдмунда не видно было с неделю, а биробиджанки тоже след простыл, укатила, наверное, в свой Биробиджан. Максиму ничего не оставалось, как отправиться в районное отделение милиции, где их допрашивали в ту роковую ночь, и потребовать сведений об исчезнувшем Эдмунде. Дежурный милиционер сначала вообще отказывался разговаривать, а потом сунул Максиму бланк на розыск без вести пропавших. Максим повертел в руках бланк и затем порвал его на мелкие кусочки на глазах у дежурного, на что тот пожал плечами и добавил, что, если его будут отрывать от служебных обязанностей, он может и привлечь настырного гражданина за совершение противозаконных действий, направленных на подрыв работы органов милиции. Максим хлопнул дверью и в тот же день сидел в приемной внутренних дел, где ему тоже предложили заполнить бланк, записаться на очередь, обратиться по другому адресу, постучать в другое служебное окошко. Хлопнув дверью внутренних дел, Максим сел за пишущую машинку и двумя пальцами отстучал свое первое письмо в высшие инстанции: письмо отнюдь не протеста, нет, просто официальное письмо, уведомляющее о событиях ареста и привода в милицию в ночь с такого-то на такое, с описанием допроса и требованием указать ему местонахождение задержанного Эдмунда. Письмо было адресовано полковнику Удальцову. С уведомлением о вручении. Уведомление Максим получил довольно скоро, как, впрочем, и ответ, что, если, мол, такой-то и такой-то гражданин находится под следствием, сведения о нем имеют право запрашивать лишь близкие родственники; если же речь идет о без вести пропавшем, то отправителя за извещение благодарят и сообщенные отправителем факты направят по соответствующим инстанциям. Конечно же, сведения об Эдмунде можно было бы раздобыть более простым и прямым путем, через всезнающих ходоков Маркина и их адвокатов, скажем, но к ним Максим идти не желал: розыски Эдмунда были его сугубо личным и интимным делом между ним и вышестоящими органами – и больше никем. За столом никто из нас не Лифшиц. Кроме того, он ничего не желал знать о Маркине, хотя его тоже, как Максим услышал из передач разных «голосов», держали под следствием; более того, тогда это известие даже вызвало у Максима злорадную усмешку: мол, так ему и надо, с его идеями, кто достоин, а кто не достоин «служить опорой для девушек нашего круга». В один из дней позвонила супруга Маркина, визгливо кричала, что Максим разрушил их крепкую ячейку коммунизма, и Максим, не вникая и не ответив ни слова, повесил трубку. Неустанно и с упорством он продолжал рассылать письма в советские административные и законодательные органы: за внутренними делами последовал генеральный прокурор, за прокурором по надзору – Верховный совет, за Верховным советом Центральный комитет лично генеральному секретарю, и чем выше шло письмо, тем наглее и суше оно звучало. В ответ он получал одно и то же: «Ваше заявление рассматривается». Нужно сказать, что во всех этих требовательных запросах сцена в ванной предусмотрительно опускалась, как к делу отношения не имеющая; но в подробных описаниях бесцеремонного ареста и привода в милицию всей четверки имя Алефтины по необходимости упоминалось. Максим, восполняя подавленными эмоциями этот позорный пробел в описании событий, с каждым посланием (ввиду невозможности рационально объяснить причину своей настырности) становился все маниакальней, чего не мог не почувствовать читатель его энциклик в высших сферах. И окончательный ответ пришел из неожиданной инстанции, куда Максим не направил ни одного запроса, – из КГБ. Его не вызывали ни на Лубянку, ни на Кузнецкий Мост. Просто однажды утром зазвонил телефон и голос, никак не назвавшийся, поинтересовался, не против ли Максим встретиться где-нибудь в центре для короткой дружеской беседы; голос не подразумевал отказа, и каждый советский человек прекрасно понимал с первых же слов, кто его приглашает. В ходе этой любезной встречи за чашкой кофе на втором этаже «Метрополя», где Максим бывал до этого всего пару раз (не подозревая о более важном государственном назначении этого кофе), белобрысый человек с доверительными интонациями объяснил свое желание познакомиться с «талантливым и многообещающим советским переводчиком» (Максимом).

«У нас сведения о людях отрывочные: от одного на следствии кое-что услышишь, у другого по телефону кое-что подслушаешь, трудно было нам на вас выйти, с вами сойтись, – сокрушался белобрысый. – Но в последнее время в какое дело ни ткнись – везде Максим. Встретились у Максима, передали через Максима. Так что вы для нас – самый главный сейчас человек. Вот и решили познакомиться. Понимаю, что вы без намерений к себе людей приглашаете. Но ведь у вас разные люди бывают. Приходят, возможно, и без намерений, а потом разгорячатся в споре и начинают нести всякую антисоветчину. Ведь всем глотку у себя в доме не заткнешь. В последнее время вы у себя мало кого принимаете, а жаль: мы с таким трудом на вас вышли. Люди-то никуда не деваются, будут собираться в другом месте, опять нам круги рисовать, деньги на подслушивание выкидывать, на другого человека выходить. Так что вы уж в себе, пожалуйста, не замыкайтесь, держите вашу дверь открытой».

Максим слушал его молча, не мигая, и тот в конце концов как-то сам собой стих. Вернувшись домой, Максим без страха и упрека приступил вновь к сочинению официальных запросов по второму кругу, поскольку уже истек первый срок официального ответа на жалобы советских граждан. Через месяц последовал второй звонок и второе приглашение в «Метрополь», на этот раз без кофе: белобрысый говорил недолго, и мысль его сводилась к тому, что напрасно Максим влезает в дела, которые к нему не должны иметь никакого касательства, и вступается при этом, между прочим, за типа известно какой репутации, прихлебателя, который предпочел бескорыстную дружбу советских народов фальшивым посулам американского дядюшки и еще неясно, чем промышляет, ведя жизнь полного тунеядца и гастролера. Подводя итоги, белобрысый подчеркнул, что если и Максиму все у нас так не нравится, то почему бы и ему не отправиться туда, куда так жаждет отбыть его протеже, или туда, куда рвется другой его напарник по сионистским бардакам, которые, по сведениям милиции, Максим регулярно устраивает на своей квартире. «С каких таких пор я у вас прохожу по пятому пункту?» – возмутился Максим. «Русского из себя строите? – по-еврейски, вопросом на вопрос, отпарировал белобрысый. – А кто Ленина в эмиграции на иностранные языки переводил? Не ваш ли дедушка, по фамилии, извините, Рабинович – от коей вы унаследовали лишь партийную кличку Нович?» На что Максим резонно напомнил, что даже если дедушка и был в эмиграции под собственной фамилией, то расстрелян он был на своей идеологической родине под партийной кличкой и поэтому его внуку, Максиму Новичу, вызова от Рабиновича с исторической родины ждать бессмысленно. Но белобрысый сказал, что воссоединение с родственниками – дело мистическое, сегодня все Новичи в могиле, а завтра, глядишь, обернулись Рабиновичами из Могилева в Израиле, и, если не откликнешься на вызов с Востока Ближнего, можешь угодить на Восток Дальний, и белобрысый качнул оттопыренным большим пальцем куда подальше, себе через плечо за спину. И, в некоем обратном переводе из прошлого снова в настоящее, лицо белобрысого скуксилось в мудрой усмешке – копии лица русской бабушки Максима; так глядела она, когда вся семья бушевала вокруг нее, крича, что бабушка рехнулась: каждую копейку ничтожной пенсии старой большевички из меньшевичек она тратила, как это ни странно, на покупку чемоданов.

Эти чемоданы громоздились пирамидами по всем углам ее маленькой комнатушки, пылились на шкафах и под столом, сужая ее жизненное пространство до кресла, на котором она восседала, поджав ноги, и отвечала на вопли родственников с упорством умопомешанной: «Для вас же, закоренелых космополитов и врачей-вредителей, закупаю чемоданы. Скоро за чемоданами в очередях драться будут, вы что – газет не читаете, олухи?» И скоро ей бы пришлось буквально есть и спать на чемоданах, заполнивших всю комнату, если бы не пришел тот день, когда вся страна зарыдала, оплакивая смерть вождя и учителя всех народов, космополитов, агентов иностранных разведок и морганистов-отравителей. В тот день бабушка призвала к себе внука, не для того, чтобы оплакивать смерть усатого дедушки, а потому, что решила устроить генеральную уборку чемоданов: вдвоем они стали выносить их, с блестящими застежками и ключиками в замках, на пустырь за заборами; там, сложив чемоданы в гигантскую египетскую пирамиду, бабушка облила их керосином или скипидаром, чем-то вонючим, поднесла спичку – и едкий черный дым с маслянистыми языками пламени пополз к небу, издавая змеиное шипение. Она умерла на следующий день. Максим еще долго ходил после этого на пустырь и глядел на гигантский черный круг выжженной земли и пепла – как будто бабушка исчезла вместе с этим костром в небе, оставив на память расплавленные и искаженные крестики-ключики из-под чемоданных замков. Их быстро растащили приятели Максима по двору, и ему ни одного ключика не досталось.

Вернувшись домой после беседы в «Метрополе», Максим обнаружил на кухонном столе (а вовсе не в почтовом ящике) почтовое уведомление, предлагающее явиться в районное отделение для получения заказного письма из Государства Израиль. По душной улице к почте шел уже не прежний Максим, дерзкий молчальник, грубиян и беспардонный говорун, но сомнамбула: на него подействовало уведомление, положенное на кухонный стол неведомой рукой; он перешел в ранг тех существ, которые, в отличие от всех остальных советских граждан, узнали о существовании потусторонних сил, распоряжающихся жизнью, минуя двери и стены, законы и логику.

Он вернулся домой с приглашением воссоединиться с дядюшкой в Метуле, «чтобы в дальнейшем жить неразлучно», как говорилось в документе. Долго рассматривал атлас мира и нашел эту самую Метулу в Северной Галилее; долго сидел над картой, раздумывая, выслано ли было приглашение по белобрысым каналам или же благодаря расторопности сведущего Маркина, заказывавшего вызовы заранее всем подряд на случай советского геноцида. Ясно было одно: органы побывали в его квартире, с обыском или без, и приглашение попало к Максиму через их руки. Не то чтобы угрозы белобрысого из «Метрополя» звучали слишком страшно, не то чтобы Максиму предстояло выбирать между посохом и тюрьмой. Но его жизнь превратилась к тому времени в некую затянувшуюся бюрократическую процедуру, где его должность состояла в сортировке однообразных уклончивых ответов различных министерств и верховных советов на его очередные вспыльчивые запросы о судьбе исчезнувшего негра-еврея.

Он никого не видел: отчасти из-за того, что не мог объяснить другим, почему его бюрократическая война с советской властью носит такой интимно-маниакальный характер. Он никого не видел, чтобы избежать вопросов, почему он никого не видит. Но, главное, у него пропал интерес и к самому себе, то есть к предмету переписки с властями; нас ведь занимают перемены, а тут что с ним ни случись – он всю жизнь будет как проклятый рассылать письма в разные инстанции и вспоминать про себя непростительную бредовость эпизода под цоканье милицейских сапог, на досуге отстукивая двумя пальцами переводы даргино-дагестанской поэзии и каракалпакской эпики. Так и сяк рассуждал он про себя, отмахиваясь от простого слова «позор», припечатавшего его, казалось, навсегда. И, взглянув еще раз на карту Галилеи, Максим выбросил свою затянувшуюся бюрократическую тяжбу в помойное ведро и отправился в Отдел виз и разрешений. Через месяц, как во сне, в почтовом ящике забелела открытка с адресом, надписанным заранее его собственной рукой, как подпись расстрелянного под собственным приговором, – приглашение явиться за визой.

Потом была колючая поземка по дороге в аэропорт, снежная мгла вместо дымной: с той самой ночи небо за прошедшие месяцы не очистилось ни разу; после дымной мглы зачастил дождь, грязный, в каждой капле бродили пыль и пепел дальних пожаров, и вода сочилась, как из испорченного водопровода, вместе со ржавчиной небес, а потом, с октября, небо заиндевело и наконец рассыпалось ранней поземкой, смывающей расстояния и все делающей одинаковым. В его отъезде не было прыжка на тот свет, просто проталкивание сквозь таможню, вместе с караваном нагруженного узлами и чемоданами египетского исхода, где он был чуть ли не единственным, кто чувствовал себя египтянином. Только в отличие от библейского исхода это отбытие не обошлось без провожающих. Среди провожающих была и Алефтина – как единственное напоминание, почему он, собственно, и оказался в этом отделе зоологии. Пришла она в последнюю минуту с заплаканными глазами и успела сказать, защищаясь усмешкой: вместе с ним отбывает ее единственное средство передвижения на Запад. На что Максим зло съязвил, что у нее для этих целей есть в запасе еще и Маркин, если она, конечно, отобьет его у советского милитаризма и склочной супруги.

Ощущение, что отбывает он в глушь, в Дагестан, в ссылку, нарушалось лишь английскими надписями над сувенирными ларьками за таможенной перегородкой; у прилавков крутились русофилы из туристов. Один, по виду из третьего мира темнолицых, набивал в бумажный продмаговский пакет гору матрешек, ложек и расписных мисок; он уже отходил от ларька, когда пакет, как и следовало ожидать, лопнул, картонное донышко отвалилось и матрешки, цокая по мрамору, стали разваливаться, размножаясь на глазах в разных направлениях. Толпа добровольцев окружила чернокожего, подхватывая разбегающуюся армию и возвращая ее, как пленных, главнокомандующему. Подкатилась одна из расписных баб и к ногам Максима: нижняя половина матрешки укатилась в неизвестном направлении, и он нагнулся за верхней, присев на корточки, а когда поднял глаза, увидел чернокожего, с благодарной улыбкой протягивающего руку за находкой – в другой его руке была нижняя, улетевшая в другой конец половинка. Их оставалось соединить. Максим всматривался в ухмыляющуюся физиономию гражданина третьего мира в блестящем пиджаке, и вот, как в пустынном мираже, как в чуде проявляющейся фотографии, лицо его обрело знакомые черты: хорошо рассчитанная беспринципность в прищуре глаз, нахальная открытость чеканной улыбки, российские ямочки на скуластом лице мулата и московского шалопая.

5

Перед ним стоял Эдмунд. Нет, не двойник, а сам Эдмунд, но в совершенно ином обличье. Лишь в это мгновение до Максима дошло, что он действительно отбыл, что он уже находится на том свете, за таможенной перегородкой, куда в образе и во плоти являются все те, с кем не удалось рассчитаться и выяснить отношения в оставленном мире, желаешь ты того или нет. Но стоящий перед ним мулат, гибрид третьего мира призраков и двойников, вовсе не соглашался на спиритуалистическую роль. Он хлопнул Максима по плечу, и звонкая скороговорка Эдмунда обрушилась на него, как гора матрешек из продуктового пакета.

«Старик, ты извини, не дал знать про свой отъезд, но моя аидка такой шухер развела – то купить, се купить, даже тут вот про матрешки всю плешь проела». Он осторожно вынул из оцепеневших рук Максима половинку расписной матрешки и соединил ее со своей половинкой, как некий шпионский пароль. Повертел матрешку в руке: «На Алефтину похожа? Жаль, что толком с ней не познакомился. Из-за этого твоего толмача: большой ученый! Я тебе честно скажу: когда меня с милицией в военкомат доставили, перетрухал я на всю катушку. Наголо меня обрили, буквально. Отводят в кабинет к главному. Встречает меня военком в сапогах: давай паспорт! Раскрывает паспорт на соответствующем месте, дошел до графы „национальность“, где полковник Удальцов под американцем расписался, и тут, вижу, он весь белеет. Вскочил, протягивает руку. Товарищ, говорит, геноссе, комрад и френд, говорит, вы нам с таким паспортом в Советской армии не нужны, идите отсюда куда подальше на все четыре стороны нашей необъятной Родины и затем езжайте в свои родные Соединенные Штаты. – Эдмунд поболтал в воздухе матрешкой. – Я к тебе хотел забежать, попрощаться, надо ведь, думаю, а потом решил: как в Штаты прибуду, пошлю тебе пару джинсов. А ты куда? В Нью-Йорк или в Калифорнию? Меня-то штат Нью-Йорк усыновил. Там, говорят, сейчас целое движение негров-евреев образовалось – тринадцатое колено Израилево. Так что меня там ждут! Вот возьми сувенирчик». И Эдмунд сунул матрешку Максиму в руки. Максим, который ни разу не перебил этот гимн дружбы народов, сипло выдавил из себя про дядюшку в Метуле. «Это в каком американском штате?» – переспросил Эдмунд, успев скаламбурить про Тулу-Метулу. Максим промычал про Ближний Восток. Эдмунд пожал плечами: «Не, меня в ваш Жидостан не затащишь, представляю: жара, а кругом одни биробиджанки. А потом, там же в армию забривают, а я, знаешь, один раз уже обрился, науклонявшись. Ну, старичок, пока. Свидимся в Америке?»

Петухом кричали громкоговорители, объявляя о прибытии и отбытии турбореактивных бронтозавров. Максим глядел сквозь мулатскую улыбку и протянутую руку, а тем временем пальцы его руки, запрятанной в карман пиджака, мяли и раздирали какой-то клочок материи. С раздражением он вытащил из кармана этот матерчатый лоскут; разжал ладонь, и комок развернулся и распрямился в ермолку Маркина, подобранную из-под милицейского сапога в камере предварительного заключения. Как будто стыдясь этого средневекового рудимента – идеи отличия, он поспешил засунуть ермолку обратно в карман; но Эдмунд жеста не понял и бросил с обидой: «Ты, что ли, тоже в доценты записался, руки не подаешь?» – но тут их разделила толпа с тюками и чемоданами, и рука вместо этого задралась в лихом приветствии…

6

«…Шекет, шекет, шекет», – услышал он перед собой доисторически шипящий израильский призыв к тишине и спокойствию. Его вздернувшуюся с непонятными намерениями руку сдерживала мягко и неумолимо смуглая кисть, эдмундовская по колеру, как и лицо человека, вырезанное в просвете открытой двери на заднем плане. Максим лежал на своей армейской койке в солдатском бараке, и над ним склонялось знакомое лицо. Но это был вовсе не Эдмунд, а смуглый командир подразделения. Он сообщил на своем птичьем языке пустынных холмов, что Максим бредил о бабах и неграх, что, впрочем, естественно после солнечного удара, когда в глазах темно. Потом помог ему заправить койку и собрать ранцы, плащ-палатку и т. д. и т. п. и даже сам разобрал и собрал, прочистив и промаслив, личное оружие Максима; поддерживая его под локоть, отправился с ним в каптерку, чтобы тот рассчитался за свое солдатское имущество, отбывая на медкомиссию. Они шли мимо притихших пустынных бетонных бараков, стараясь держаться в тени – от солнца, которое начинало припекать, съедая очередную порцию зелени, превращая ее в шелуху лета. Неподалеку, за холмами, бродило эхо отрывистой команды и бряцание амуниции: военное учение продолжалось без Максима, чье имя перекликалось с маркой советского пулемета. Его вновь тянуло затеряться в перебежках из одной весенней ложбинки к другой крутизне, закружиться в хороводе теней между холмами и заглушить в памяти эхо московских голосов среди артиллерийских взрывов коренастых олив. «Может, все и обойдется?» – заискивающе спросил он командира по дороге к воротам проходной. Но тот лениво ответил, что сегодня у Максима – солнечный удар, завтра, того и гляди, инфаркт, а отвечает командование, и пусть медкомиссия решает. Его наверняка переведут в отряды Гражданской обороны. Сокращенно – ГрОб. Командир оставил Максима дожидаться джипа, похлопал на прощание по плечу и зашагал в своих пижонских сапогах вишневой кожи в сторону холмов, которые были прекрасны тем, что не имели никакого отношения ко всему тому позору, который остался в Москве.

Снова Максима изгоняли за некую провинность, отлучали за уклонение – от всего, что могло бы стать судьбой, а обернулось отъездом. Наш герой потянулся за пачкой сигарет и наткнулся на забытый в кармане конверт. Вскрыл конверт спичкой, разрывая его по верстовой оторочке края; пробежал глазами неуверенное приветствие Алефтины «после стольких лет, стольких зим» (хотя минул всего лишь год) и стал вчитываться в то, от чего запершило в горле.

«Пишу в открытую не только потому, что представился случай через инкора доставить левое письмо по дипканалу. Смелость скорее оттого, что не вижу твоего взгляда, колючего, как твои усики, то есть взгляд помню, но все-таки расстояние, знаешь, благодарная вещь: все как-то добреет на расстоянии, даже твой взгляд. Я много о тебе думала. О твоей какой-то непрошибаемости. Наши тет-а-теты, смешно. Ни разу даже по-человечески не поговорили, ты же меня совсем не знаешь, представляю, что ты мог про меня в уме нагородить после наших разговоров о сексе. Чего ты от меня все это время хотел, суровый Байрон? На той пьянке вчетвером я же для тебя старалась, изгилялась. Если бы не пришлось в ванной, впопыхах, вообще бы не знала, способен ли ты на какую-либо страсть. Я так хотела потом встретиться, снова, понимаешь? Но эта твоя непрошибаемость, ты даже не позвонил. Все твои моральные треволнения о незапятнанности, представляю! Как только тебя задело – сразу стал искать виноватых, при всей своей надмирности и безучастности. Ты вот над всеми иронизировал: никто не хочет оставаться в собственной шкуре, все лезут из кожи вон – насчет идеи другой страны. Все, мол, лезут или в негры, или в евреи. Только ты один, мол, выше исторических счетов и остаешься в России любить собственную участь. Ты у нас суровый Байрон. Только в наше время байронизм – это хамство. Как мы по-хамски и презрительно, с гадливостью и свысока, с какой-то гадливой ревностью третируем друг друга и, не отыскав виноватых, пугливо отмахиваемся и отплевываемся! Совсем, что ли, любви к самим себе не осталось? Смешно все это излагать в письме сейчас, когда твой след давно простыл, но мы еще здесь, мы еще не умерли, чем тебя прошибить, тогдашнего? Собственно, пишу, чтобы сообщить пренеприятное известие, может, и тебя проймет. После твоего отъезда над Маркиным состоялся суд по делу об уклонении и вообще. Ты, наверное, слышал. Известная нам с тобой пьянка там фигурировала. То есть и я фигурировала там как свидетельница. Во время перерыва супруга Маркина чуть глаза мне не выцарапала. Орала на меня, жуткая баба, к удовольствию окружающих милиционеров, что я, потаскуха, пыталась увести у нее мужа. Ей, видно, во время следствия, которое тянулось полгода, хорошо промыли мозги, и у нее, как говорится, открылись глаза. (На суде она тоже давала показания: „Он ребенку не дает развиваться своей враждебной пропагандой. Каждую ночь слушает Голос Израиля. В квартире такой грохот от глушилок, ребенок не может спать, что он себе думает о ребенке? И мало ему одной глушилки, он еще переключает волны и требует, чтобы ребенку заткнули пасть, но ребенок от этих самых глушилок и кричит“. Смех в зале.) Короче говоря, она подала на развод еще до суда, а когда Маркина сослали отбывать воинскую повинность под Тулу, все в Москве стали считать меня заочной женой. Я против Маркина, впрочем, ничего не имела в смысле как мужчины: он, ты знаешь, хоть и упорный до тупости, но какой-то жалобный. И, кроме того, он – средство передвижения, как ты изволил выразиться. Я даже ездила к нему на свиданку пару раз под Тулу в военчасть; он довольно сносно целуется, но дело происходило в проходной, и потом он все время говорил про гоев, закон и кошерность, я ничего не понимала. А потом и переписку запретили. Он, оказывается, объявил голодовку в связи с тем, что ему запретили соблюдать кошерность в пище. Сначала посадили его в карцер. Мне обо всем этом рассказывал один солдатик, который сам меня нашел по просьбе Маркина, по его последней просьбе. Они вместе сидели на губе, или как там называется? От голодовки и карцера у Маркина началось обострение язвы, потом его стали насильственно кормить, давали селедку, начались дикие приступы, его повезли в районную больницу, но какие там больницы под Тулой? Пролежал он всю ночь без медсестры, потом не могли найти хирурга, где-то пьянствовал хирург, короче – умер Маркин под утро от прободения. Передавал, говорят, тебе привет, спрашивал, как тебе там служится. Про себя же сказал, что умирает как солдат, не закончивший перебежки».

Сухая перестрелка военной команды и бряцание оружия стихли, удалившись в марш-броске. Последний ангел, поднявшись по лестнице холмов к горизонту, исчез в небе, и перестали летать перед глазами черные ангелы строк на линованной бумаге письма. Кусая губы, Максим глядел на онемевшие холмы, потерявшие наконец в его глазах позолоту фальшивой экзотики, которой он ретушировал свою память. И минарет, как обшарпанный белый флагшток без знамени, уже не вызывал на поединок своей мусульманской эрекцией. Холмы лежали неприкрытые, без театрального грима исторических аллюзий; в напевном шуршании песка не слышалось шелеста знамен и поступи крестоносцев, сельджуков, янычаров или легионеров – это был шорох лишь его, Максима, истории, только что отгрохотавшей в памяти. Холмы были похожи на жизнь, однажды потерявшую смысл, который предстояло открыть заново.

2014 (1982)

Случайная встреча

Дух путешествия казался старше,

Чем понимали старость до сих пор.

Б. Пастернак. Спекторский

Я заметил ее еще на Рогожском кладбище, когда стоял у могилы матери. Ранний снежок неразборчивой и беспардонной русской зимы поспешно припорошил к моему приезду грязное месиво грунта, и от этого вокруг, казалось, просветлело: облетевшие деревья все еще загораживали перспективу аллеек, но, как будто почувствовав неуместность своей голизны и обтрепанности, готовы были в любое мгновение, потолкавшись, расступиться и разойтись, раскачиваемые ветром, как мужики у винного прилавка, когда продавщица объявила, что водка кончилась и осталось одно советское шампанское. Вначале я не обратил внимания на еще одну фигуру в траурном бдении у ограды соседней могилы, шагах в двадцати от меня: секущий по всем направлениям колючий снежок превращал эту женщину в длинном пальто среди голых стволов в исцарапанный расплывчатый дагеротип прошлого века, настолько нереальный в своей классичности, что тут же отбрасывался памятью как не имеющий к тебе отношения.

Этот визуальный провал на мгновение в иное столетие заставил, однако, мой глаз снова уцепиться, как бы в испуге отступив от края пропасти, за даты на могильной плите моей матери, убеждая меня, что я не выпал из поезда времени и все еще отличаю настоящее от прошлого. Встреча с прошлым, не обещавшим тебе, эмигранту, никакого настоящего в непосредственном будущем, обескураживала и темнила ум запутанной арифметикой. Я уехал тринадцать лет назад, когда мне было тридцать, то есть столько же, сколько было матери, когда она меня родила. Машинально я подсчитал, что сейчас мне столько же, сколько было ей, когда она развелась с отцом. Мне было тринадцать, я помню, как проснулся ночью от их криков и маминого плача. Но сравняться с родителями в возрасте, как известно, немыслимо: когда тебе исполняется столько же, сколько когда-то было им, они успевают состариться на вновь недостижимый тебе срок, и поэтому даже в их «прошлом» возрасте ты кажешься себе младше, чем выглядели в свое время они в твоих глазах.

Эта гонка прекращается лишь за финишной ленточкой, когда вся их жизнь становится твоим прошлым, терпеливо поджидающим встречи с тобой. Смерть лишает нас возрастной привилегии старшинства. С эмигрантской («замогильной») точки зрения время в оставленной Москве тоже останавливается: мать для меня осталась такой, какой я ее увидел в последний раз в день моего отъезда. После стольких лет эмиграции я был допущен в Россию, чтобы навестить ее могилу. Своей смертью мать обеспечила мне блат на советской границе. В прошлое нас допускают – как сквозь советскую таможню и паспортный контроль – лишь за счет лишения чего-то в настоящем. Даже воспоминание – короткая остановка во времени; окончательная же остановка – смерть – и есть единение с прошлым. Возвращение на родину.

Глаза у меня слезились, как и подобает тому на кладбище, но скорее от жгучего ветра и снежной соли, чем от скорби, и, позорно отворачиваясь от пощечин ветра, я прятал лицо в поднятый воротник, косясь в сторону. Этот шквальный ветер со снегом был хорошим предлогом не глядеть на могильную плиту: так на школьном уроке, забывая про зануду-учителя, устремляешь взгляд в окно, заслышав шум скандала на улице. Женщина по соседству продолжала стоять неподвижно, как будто дожидаясь моего ухода. Но я снова заметил ее по дороге к метро, когда пережидал поток грузовиков на перекрестке, где раскачивалась на пронзительном ветру толпа доходяг у пивного ларька в ожидании открытия, с лицами, обезображенными неповторимым в своей звериности похмельем. Она жалась к обочине, и я поймал себя на том, что опасаюсь, как бы не окатило ее с ног до головы ноябрьским ностальгическим месивом, где грязь со снегом перемешаны, из-под колес ревущих и плюющихся бензином и матерщиной монстров на шоссейке.

В метро я не заметил ее на платформе – возможно, из-за толкучки, а потом и совсем забыл про нее, настолько завораживал своей застылостью во мраморе и бронзе сталинизм. Время остановилось, пойманное в ловушку: мраморными монстрами скульптурных ансамблей, резными дверьми с бронзовыми ручками и никелированными барьерами. На толкущихся посетителей этой кунсткамеры глядели музейные инструкции. Стойте справа, проходите слева. Запрещается бежать по эскалатору. Не прислоняться. Уступайте места пассажирам с детьми, пожилым и инвалидам. Я чувствовал себя инвалидом в том смысле, что был причислен к пожилым детям: состарившийся человек возвращался в свою юность – в застывшую во времени страну. Уступайте места пожилым детям, инвалидам эмигрантского времени. Кондовость этих бюрократических инструкций быстрее всего и возвращала в прошлое. Линкрустовое покрытие внутренности вагонов, этот рельефный коленкор блевотных колеров плотнее всякого железного занавеса отделял тебя от твоего лондонского настоящего. Осторожно, двери закрываются. Не приближаться к краю платформы. Следующая станция – эмиграция.

На мгновение вагон опустошился, поскольку одни пассажиры уже вышли, а другие еще не набились в поезд. В этот момент я снова увидел ее: она сидела напротив, нахохлившись, втянув голову в плечи, по-мужски втираясь щекой в воротник. Не приставлена ли она ко мне в рамках того самого сюжета, героем которого мечтает втайне стать любой заезжий иностранец: о вербовке в шпионы длинноногими дивами? Неожиданно лицо соседки по вагону повернулось в мою сторону; она взглянула мне прямо в глаза, и еле заметная ироничная, как мне померещилось, улыбка проплыла по ее губам. Вполне возможно, она улыбнулась самой себе, некоему образу, мелькнувшему за черным стеклом вагона, где вспыхивали огни туннеля, – как будто там, во тьме, проносился мимо нас невидимый подземный город, некая иная вселенная, кромешный мир, существующий параллельно здешней жизни, куда обыкновенным смертным хода нет, – нечто вроде заграницы для сталинской России. Я снова вспомнил, откуда я приехал. Толпа снова набилась в вагон, и женщина исчезла. Я вышел на «Проспекте Маркса».

Погода была как будто специально для того, чтобы отбить охоту ностальгировать – именно потому, что отбывал я за границу в точно такую же погоду: леденящий сырой ветер со снегом. Как ограбленная вдова, советская Москва без советской власти в этот канун Октябрьской революции лишилась последних праздничных украшений – партийных лозунгов и плакатов. Ни отеческих улыбок членов политбюро, ни сияющих героев соцтруда. На ветру бился лишь убогий транспарант «С праздником», причем атмосфера празднования была настолько приглушена, что в конце лозунга мерещился не восклицательный, а вопросительный знак: «С праздником?» Ободранные до голизны улицы безуспешно пытались прикрыться снегом: эти ноябрьские редкие, тающие на ходу мокрые хлопья забивались в глаза, в уши, за воротник и походили скорее на пух из подушки, распоротой насильником. Мне было холодно и радостно до дрожи от душившей меня злой готовности вновь слиться с этим городом. Хотелось, чтобы этот вновь встреченный мной кромешный мир взял бы меня под руки, в свои ежовые рукавицы, запихнул бы шапкой в рукав каменной шубы города, чтобы видеть лишь во сне все то, что выпало мне узнать там, за кордоном, вдали от этой советской поземки, мелкой грязцы и костей в колесе. Память о других берегах мешала окунуться по горло в этот железный поток. Я глядел на родную Москву как на любимую с детства вещь, украденную из родительского дома: ее украли, а теперь показывают тебе как ни в чем не бывало, и доказать, что она твоя, уже невозможно даже самому себе – настолько захватана она чужими руками. Как возвращение к разведенной жене: ты все помнишь и знаешь все до последних мелочей – и родинку на спине, и выбившуюся из-под трусиков курчавость лобка, и что кофе пьет без сахара; но эта женщина уже не твоя, ты уже не имеешь права признаваться себе и другим, что знаешь о ней все и что она знает все о тебе.

«Не приближаться к фасаду здания ближе чем на четыре метра», – предупреждал меня размалеванный кусок фанеры, прислоненный к стене моего бывшего дома на Пушкинской улице. То, что выглядело как путаница ремонтных и строительных лесов, было на самом деле деревянными щитами: они нависали над тротуарами, защищая прохожих от обваливающихся балконов и разрушающейся кладки стен. Под этим тяжелым гримом невозможно было разглядеть знакомые контуры оконных ниш и порталов. Нырнув под арку в квадрат двора, я обогнул помоечные баки рядом с железной дверью, где красовались череп и кости с еще одним угрожающим призывом: «Не прикасаться: высокое напряжение»; оглядел знакомую мне местность и нашел свое окно в тюремном ряду четвертого этажа грязно-желтой стены; проигнорировав оба совета держаться от прошлого на безопасном расстоянии, я шагнул в огромный подъезд. Советское прустианство этого подъезда с его запахом высвечивалось с тусклостью старческой памяти голой лампочкой, отраженной масляной краской замызганных стен. Я был счастлив: такое ни с чем не спутаешь. Я взлетел по ступенькам. На первой же лестничной площадке мне преградил путь милиционер. Я шарахнулся в сторону от неожиданности. Путь наверх к моей квартире преграждал деревянный барьер, как в учрежденческих проходных. «Что тут происходит?» – пробормотал я в замешательстве. «Ничего тут не происходит. Тут малая сцена Детского театра. Вывески читать надо. Пропуск предъявите». Я забыл, что обычных жильцов отсюда давно выселили и передали дом учреждениям. Детскому театру. Отделению младшего детства. Старшего маразма.

Впервые за неделю моего пребывания в Москве друзья и близкие отпустили меня прогуляться одного, как будто в награду за примерное поведение, да и то под тем извинительным предлогом, что на могиле матери я хотел побывать в одиночестве. И тут же от меня потребовали предъявить пропуск, что вряд ли помогло избавиться от общего ощущения беспомощности младенца, заплутавшего в родном дворе. Каждый угол и портал здания был мне знаком, но именно эта знакомость и доводила до панического состояния: я помнил слишком многое, что с этим местом было связано, и не способен был восстановить ни одного конкретного эпизода. География как будто разлезалась плешинами и пятнами от раъедающего каустика слов, когда-то с ней связанных. В глазах рябило от напряжения в попытке разгадать не раскрытую в свое время тайну прошлых отношений. Ощущение было как от забытых страниц старого дневника: ты узнаешь слова, даже вспоминаешь кое-какие обстоятельства, связанные с возникновением этих слов. Но сам смысл этих слов, обрывочных фраз, загогулин – не расшифровывается. Недоученный урок. Крайне неразборчивый почерк: похоже на… впрочем, позвольте, да это же… нет-нет, одну секундочку, я сейчас скажу вам точно… И так далее, но ухватить окончательный смысл невозможно.

Тянуло к явно знакомому, привычному, но эта тяга не осознавалась: так человек, бросивший курить, не перестает ощущать никотинное голодание, но научается не отождествлять эту тоскливую потребность с желанием закурить. Меня мутило от голода. До нелепости летним биваком между «Националем» и «Интуристом» (поразительное, кстати, противопоставление названий этих двух центральных отелей, как будто в пресловутом споре между славянофилами и западниками), под мокрым снегом не по сезону, как на лесной полянке, стояли ларек-фургончик и несколько нелепых белых курортных столиков. Нездешность этого передвижного ларька усиливалась рекламной надписью «Биф-гриль» (по аналогии с «бифштексом», видимо), прибавляя еще один уродливый англицизм в уже достаточно разросшийся третий мир иностранщины в империи русского языка. После стольких лет за границей втайне тоскуешь по «мокроступам» вместо «галош». Я подстроился к небольшой очереди.

«Зиновий! Ведь вы – Зиновий?» Ее «вы» в обращении ко мне было в первую очередь вежливостью, маркирующей расстояние в годах между нашими встречами; но было в этом «вы» и нечто до неприличности фамильярное. Видимо, не только она на меня исподтишка, но и я машинально и неуверенно поглядывал на нее, инстинктивно пытаясь подтвердить ощущение, что лицо знакомо. На маршруте от кладбища до этого «биф-гриля» она как будто сокращала временную дистанцию между нами. Где я видел эти глубоко посаженные серые в голубиное крыло глаза? эти тонкие губы и сильный подбородок? эту с пепельным отливом короткую стрижку под беретом? От холода она засунула руки в карманы своего пальто, похожего на длиннополую шинель, – и в этом жесте, в этой позе были одновременно и лихость дворового хулигана, и офицерская строгость. «Не помните», – сменила она тон на скептицизм и иронию, закусив губу и глядя исподлобья. Но я тут же, по-светски догадливый, уже опережал ее, перебивая: «Ну конечно, Евгения, Женя, столько лет», – и она ироничным, конечно же, эхом, как будто отмахиваясь от хлопьев мокрого снега: «Столько зим!»

В действительности я решительно не помнил, где и при каких обстоятельствах мы встречались. Мне оставалось радостно кивать, поддакивать и с горестным сочувствием разводить руками, когда она прошлась по списку имен общих уехавших знакомых, юбилеи и проводы, знаменательные даты шумных сборищ и перекрестки общих маршрутов. Все это в том или ином искаженном виде и сумеречном свете так или иначе всплывало у меня в памяти – но сама она в эту вереницу миражей не вписывалась, и, не назови она сама своего имени, я бы его ни в жизнь не вспомнил. Это было одно из имен тех, кто был на периферии моего общения предотъездных московских лет. Я припоминал все эти оказии, где мы могли встретиться, лица, расплывшиеся в памяти, как винное пятно на скатерти, присыпанное солью. Могло быть у Марка. А может быть, у Вовули? Или даже у Семы?

Не раз я просыпался в чужой незнакомой квартире совершенно один с запиской на кухонном столе: «Ушла на работу. Звякнешь? Кофе в шкафчике над раковиной, яйца в холодильнике»; где были мои мозги в такое утро, трудно было сказать. Случайная география этих прощальных свиданок не запечатлелась в памяти; но, мне кажется, я припоминал и этот запрокинутый вверх подбородок, и взбитую ветром, взмокшую от тающих снежинок пепельную прядь. Конечно же, морщинки лучиками у глаз, собранные в фокус увеличительным стеклом лет у обнаженного виска; но она практически не изменилась за все эти годы. Может быть, зажигающиеся в сумерках фонари своим восковым отливом мумифицировали внешность, но мне показалось, что она если не помолодела, то явно похорошела. Она отвела взгляд. «Ну так как же? Когда мы встретимся?» – спросила она, как будто сам факт встречи не подлежит обсуждению и давно обговорен. Я замялся:

«У меня всего неделя в Москве. Родственники. Ну и самые близкие люди».

«А мы, значит, уже не близкие?»

Я не выдерживаю, когда ставят под сомнение мою душевную широту, сердечную отзывчивость и верность друзьям. Смелый человек, наверное, – это тот, кто готов публично выглядеть дураком, подонком и скрягой, но не изменить при этом ни своих склонностей, ни позиции, ни своего маршрута. Я, судя по всему, не смелый человек. Я хочу быть хорошим. Я хочу, чтобы меня все любили. И я пошел за ней на собачьем поводке чувства вины: я не помнил бывшей любовницы и теперь хотел прикрыть безразличие и наплевательство преувеличенными жестами верности и энтузиазма.

В такси и началась рифмовка с прошлым: заиндевевшая темная улица проносилась мимо, как и тринадцать лет назад. Я, смущаясь пауз, заговорил про этот сдвиг по времени: как в Германии мой трансъевропейский поезд двигался сквозь восточные и западные секторы, как будто сквозь разные эпохи, туда и обратно, вместе с выпадением из сна и снова провалом в сновидение, когда уже не понимаешь, откуда появляются полицейские и пограничники очередного паспортного контроля – из бреда полудремы или действительно сверяют дату твоего рождения в паспорте с числом морщин на твоем лице. Когда поезд – эта допотопная машина времени – наконец подполз к станции Чоп на советской границе (chop по-английски значит «отсекать»), вокзальные часы на платформе показали ровно ноль-ноль часов ноль-ноль минут. Начался советский отсчет времени.

* * *

Я входил в эту квартиру, как больной после бреда входит в настоящее: жмурясь и осторожно ощупывая забытые предметы ослабевшей рукой. Ничто не изменилось. («Но, по сути-то дела, ничего не изменилось!») Я узнавал отдельные предметы обстановки этого спального вагона дальнего следования. Сладкое головокружение от совпадения предмета, ощутимого – наконец-то оказавшегося у тебя в руках, – с его ускользающим образом в памяти. Я вспомнил и этот ночничок с абажуром из цветного стекла, и бахрому вязаной скатерти (как и тогда, я мял ее в пальцах, когда возникала обескураживающая пауза в разговоре). И в то же время нечто непоправимо сдвинулось и расползлось, как в испорченном телевизоре. Я вспомнил книжки на стене справа, но под книжной полкой явно чего-то не хватало. Кресло, что ли, тут стояло?

«Я убрала тахту после смерти матери, тут и так повернуться негде», – подсказала она. Я оглядывал комнату в некотором замешательстве. Я, естественно, не помнил (да и не знал, скорее всего), что она в те годы жила с матерью в одной квартире, и, судя по тому, как она передернула плечами (я вспомнил это движение), она была явно оскорблена тем, что я не слышал о том, что ее матери уже нет в живых. Только тут я заметил фотографию в рамке с траурной ленточкой: обаятельное лицо не по годам состарившейся женщины, глубоко посаженные глаза, тонкие губы и сильный подбородок. Я забормотал в свое оправдание полагающиеся по случаю невнятности, скрывая свою оплошность. Слава богу, зазвенел, как на перемену после мучительного урока, дверной звонок.

Комната быстро набивалась полузнакомыми лицами, и сама эта затертость черт ощущалась мною как личная вина: омертвелость памяти в эмиграции (хотя на самом деле все наоборот: разлука, как для зрения – окуляры бинокля, обостряет память; уверен, что, оставаясь в Москве, я узнал бы их после такого перерыва с большим трудом, чем сейчас, – настолько эти люди были случайны в суматошности моего тогдашнего московского общения). Каждый новоприбывший оглядывал меня, как музейный экспонат за стеклом. Стекло явно присутствовало: ко мне как будто боялись притронуться и ходили вокруг меня на цыпочках – а вдруг завоет тревога? Даже взгляд моих собеседников упирался в невидимую преграду между нами: живой труп подавал руку призраку. В то время как я чуть ли не кожей ощущал на себе клеймо всех лет вне России, для них моего опыта не существовало и потому – не существовало дистанции во времени. Я был насквозь ихний в этой московской жизни: она была продолжением моих прежних московских отношений, телефонных звонков, переписки, но они не подозревали о существовании меня другого, им неизвестного, иного – тамошнего. Мое лондонское настоящее, в этот момент отодвинувшееся на какую-то отдаленную, не пересекающуюся с Москвой параллель, было для них лишь возможным будущим, когда все границы и темницы рухнут. Я для них оставался тем, каким они меня помнили. Для меня здешняя жизнь остановилась, когда они остались за кордоном; для них – я продолжал топтаться в их жизни на том же месте. Мы все приписывали друг другу фиктивный возраст.

Но страхи были напрасны: мы оставались все еще в той возрастной категории, когда в большинстве случаев (если только не облысел и не стал паралитиком) человек не слишком далеко и не навечно эмигрировал во внешности от себя прежнего, тридцатилетнего. После первого оцепенения разговор тут же возобновлялся с того места, где мы его прервали тринадцать лет назад. Казалось, времени в разговоре не существует – есть только место, тот момент диалога, где этот разговор прерван. Я благодушно кивал, смутно понимая, с кем разговариваю: «Времени нет, есть только место». На что хозяйка дома съязвила: «Места тоже нет, поглядите, сесть негде».

Еще через мгновение уже не существовало промозглой тьмы за окном вовне, а только свет и жар застолья из недр квартиры. Какими бы чуждыми ни казались вначале лица, возникающие в дверном проеме этого мира, они постепенно становились частью многоголового и многорукого существа, чьи монструозные и милые черты мне были хорошо знакомы по прежним оказиям и диктовались местом его обиталища. Как будто эта квартира, вроде религиозной секты, подбирала себе определенный физиологический тип гостя; проходили годы, менялись люди, но не их порода, их родственный клан. Я этому клану уже не принадлежал. Но пытался этот факт скрыть.

Кто-то запустил старую пластинку Адамо «Tombe la Neige», того забытого всеми Адамо, которого в Москве шестидесятых годов поклонники держали за символ всего французского, а в Париже, как выяснилось, его считали алжирцем. Я с дурной поспешностью (зная московскую привычку перебивать собеседника) стал развлекать их анекдотами из путевых заметок иностранного путешественника в России. И пустился излагать анекдот: про то, как, отвергнув мою кредитную карточку American Express и потребовав наличные, продавщица произнесла в оправдание эпохально макароническую фразу, путая два языка: «Машинка broken» – машинка, мол, сломалась. Так говорят одесские евреи в нью-йоркском пригороде Брайтон-Бич. Теперь, значит, так говорят и в самых шикарных отелях Москвы, ставшей для меня третьим миром, где тебя принимают за безбедного иностранца. «Машинка» времени дала крен. Я заметил, что за столом стали переглядываться.

«В отличие от вас мы, оставшись в России, лишились, к нашему великому сожалению, возможности остраненно взирать на свое настоящее», – процедила, выждав паузу, Евгения с другого конца стола. Она нависала над столом, как за барной стойкой, подпирая голову согнутой в локте рукой; из-за вздернутого вверх подбородка выражение лица казалось высокомерным. В театральной подсветке ночника с абажуром из цветного стекла в одном углу и неяркого торшера в другом лицо ее становилось все моложе и наглей, неясная улыбка все настойчивей. Она говорила сентенциями, без перехода: «Вы приехали сюда поглядеть, каким монстром вы были в своей советской жизни? Вы наивный человек. Вы думаете, у нас вообще есть выбор. Я вам вот что скажу, – и впервые за весь разговор она взглянула мне прямо в глаза. – Каждому человеку суждено умереть. Но кроме этой натуральной, что ли, кончины каждый рано или поздно переживает еще одну смерть, некое перерождение. Так сказать, от Савла к Павлу. Это может быть и обращением в иную религию или, наоборот, тюрьмой и ссылкой, а может быть – эмиграцией. Это может быть и вполне заурядный, но изменяющий весь ход твоей жизни поступок. И после этой смерти ты уже понимаешь, что ничего изменить невозможно». Она снова отвела взгляд.

«Вы хотели мне что-то сказать», – пробормотал я.

«Я хотела сказать, что вы, несмотря на все ваши судьбоносные эмиграции-пертурбации, вы этой второй, точнее, первой, и самой главной, смерти не пережили. Более того: у меня такое впечатление, что вы о ней просто не догадываетесь».

«Вы хотите сказать, что все вы здесь уже мертвые, а я один – живой?» Я поднялся, опрокинув рюмку. Я видел, как взгляд Евгении в замешательстве от моей несдержанности стал виновато блуждать по стенам. Я оказался здесь из-за нее и ради нее; я помедлил, давая ей последний шанс сбить эту словесную перепалку с российской столбовой и бестолковой дороги вины и соучастия; я ждал от нее незначительного жеста, слова, возвращающего застолье к ежедневной милой и необязательной разговорной ерунде. Я прошелся взглядом от одного собеседника к другому, прочитывая в их лицах лишь одну незамысловатую мысль: в их мире все так ужасно, что ничего хорошего существовать не может. Я существовал. Значит, во мне не было ничего хорошего. Путаясь в рукавах пальто, я тихонько закрыл за собой дверь и затопал, нетрезвый, вниз по темной лестнице.

Она нагнала меня на предпоследнем этаже. Слетела со ступенек на кафель лестничной площадки, проехав по инерции, как резвая школьница, по скользким плиткам, и остановилась как вкопанная. Она задыхалась. Тусклая лампочка над дверью лифта была единственным источником света; решетка лифта, отразившись в черном замызганном окне, придала географии этого места – лестничной клетке – буквальное клеточное значение: тюрьмы и зоопарка. Выхода не было. В желтоватом восковом свете ее лицо лишалось всяких признаков возраста, как египетская маска. В любовной горячке годы смешиваются и разница в возрасте исчезает, как в зачатии смешивается возраст родителей. Время на мгновение останавливается и потому перестает существовать вообще. С каждой секундой я выпадал из времени и географии. Как слепой, знающий наизусть дорогу от автобусной остановки до подъезда дома, моя рука узнавала ее тело, пока мой язык преодолевал временную дистанцию разлуки, вторя движению ее языка.

В этот момент наверху распахнулась дверь, и шум из квартиры покатился вниз по лестничным площадкам. Она вжалась в меня. «А как же эти твои, наверху?» – спросил я машинально, заполняя паузу, пока моя рука кружила по ее телу. Мне казалось, я узнавал, как знакомое небо, и ее нёбо, и вкус ее губ, и неровный катышек ее соска. С некой подростковой остервенелостью я пытался пробиться через нее в свои прежние годы. Ее сжатая в кулак рука на подоконнике стала разжиматься, раскрываться, как цветок. Сквозь разжатые пальцы из раскрытой ладони выпал ключ. Мой язык продолжал свой невразумительный диалог с языком моей встречной, но глаза не могли оторваться от этого ключа с брелоком. Брелок этот был нездешний, сувенир, завезенный в Москву из заграничной поездки или подаренный заезжим туристом, дешевка. Но этот аляповатый амулет на щербатом подоконнике московского подъезда на мгновение извратил географию моего возвращения, напомнив о Лондоне: такие брелоки продаются в сувенирных лотках на Трафальгарской площади, где полицейские каски из черной пластмассы соседствуют с кружками, раскрашенными под британский флаг, и эти вот брелоки в виде королевского гвардейца, с треуголкой, кокардой и киверами, ментиками и аксельбантами, и все это из раскрашенного свинца, как оловянный солдатик в детстве – отвешенная в дозволенных для широкой публики масштабах порция британского патриотизма. Точно такого же солдатика подарил мне в эпоху отъезда корреспондент «Таймс» в Москве. Как будто брошенный на растерзание врагам, королевский гвардеец, свисавший с ключа, болтался сейчас на цепочке, раскачиваясь, как повешенный, с подоконника, – базарная копия настоящего королевского гвардейца на часах у ворот конной гвардии в светлый с позолотой осенний день, когда созревшие каштаны, падая, подпрыгивают, как детские мячики, отрикошеченные асфальтом, а голуби у тебя за спиной на Трафальгарской площади с каждым ударом Биг-Бена на другом конце Уайтхолла взмывают к Нельсону, невозмутимо взирающему на Темзу с колонны.

Что я здесь делаю, на этой лестничной площадке, в городе, оставленном мною однажды, чтобы никогда сюда не возвращаться? На какую-то долю мгновения мне померещилось, что отсюда мне уже не вырваться, что уже не докажешь своего подданства британской короне. Обтреплется быстро кашемировое пальто, протрутся локти на пиджаке шотландского твида, порвутся подошвы туфель английской кожи, и я стану вновь неотличим от остальных советских граждан.

Я наконец вспомнил ту ночь, эти переезды на такси из одной квартиры в другую, туннели метро, и снова яркий свет, и стол с консервами и водкой, и яростный спор с ее приятелями про вину и соучастие внутри и вовне тюремных стен (советских границ), и как я встаю, шатаясь, и, держась за стены, сбегаю по лестнице, а она за мной, тащит меня на плечах обратно в квартиру, и, рухнув в полутьме на постель, мы боремся, как два ангела, как будто снова пытаясь друг друга в чем-то переубедить. Я вспомнил, как ночью проснулся, не понимая, где я.

«Женька, где ты там?» Голоса брошенной нами толпы загулявших гостей прогудели в колодце лестничной клетки. Я видел собственное лицо в окне с тюремной решеткой лифта за спиной. «Женька? Слышишь? Нам ждать надоело. Мы уходим».

Она дернулась, отстраняясь от меня, и оловянный солдатик королевской гвардии сверзился вниз с подоконника. Он упал, глухо звякнув о кафельные плитки. Она привстала с подоконника, опираясь на локоть, с расстегнутым платьем, с прядью, рассыпавшейся по плечу вместе с выпавшей заколкой. Смутившись, я отделился от нее и, быстро нагнувшись, подобрал королевского гвардейца с заплеванных плиток. Я стоял перед ней, сжав солдатика в кулаке, и глядел на нее, напрягая зрение, пытаясь удостовериться сквозь тусклый восковой свет, что в ее лице я угадал знакомый образ, неожиданно промелькнувший в уме.

«Женька, где ты? Мы двигаемся», – снова загудело сверху под топанье ног и хлопанье дверей. И еще я вспомнил, как проснулся в ту злополучную ночь, не понимая, где я, и, вылезая из постели, больно стукнулся виском о книжную полку. Вспомнил, как в одной рубашке, вслепую шаря перед собой в кромешной тьме, двинулся в туалет. Как, явно перепутав двери, оказался в комнате, о существовании которой не подозревал. Уличный фонарь высвечивал подоконник, припорошенный снаружи снегом. У подоконника на постели сидела девочка: выпяченный подбородок и взгляд исподлобья. Она как будто просидела в этой позе всю ночь. В замешательстве я теребил воротник рубашки, пытаясь прикрыть свою голую грудь; моя рука наткнулась на что-то твердое в нагрудном кармашке, и я вытащил оттуда оловянного солдатика – королевского гвардейца, лондонский сувенир, подарок инкора из газеты «Таймс» проездом в Москве. Покрутив в руках этого оловянного королевского гвардейца в треуголке, я протянул его девочке в кровати – как некий нелепый символ замирения, бакшиш за невольное вторжение. Оловянный солдатик упал на простыню, как будто сраженный невидимой пулей; она потянулась к нему и положила на раскрытую ладонь.

Вниз проплыла освещенная стеклянная коробка лифта, набитая гостями, так и не дождавшимися хозяйки дома. Решетчатый свет лифтовой клети, как сеть, упал на солдатика; она сжала его в ладони снова в кулак, как будто спохватившись, что разоблачила перед посторонним взглядом слишком многое. Лица моих недавних противников в споре, плавно проваливаясь вниз, смерили нас сквозь решетчатое стекло брезгливым взглядом, как малоприятных представителей экзотической фауны в зоопарке. Через минуту внизу прогрохотала дверь лифта и голоса прогундосили: «Это кризис желания. Ты заметила, что молодые девочки перестали дружить со своими сверстниками. Жмутся к старшим. Презирают свое поколение. Требуется нечто уже готовое, пожилое, проверенное». И хлопнула, проскрипев на тяжелых пружинах, дверь подъезда.

«У тебя была дочь, – решился я наконец высказать вслух свои подозрения. – В ту нашу последнюю ночь я видел твою дочь в соседней комнате. Где она, что с ней?» Я глядел на ее губы, истерзанные моими попытками уничтожить временную дистанцию между двумя нашими встречами, глядел в ее глаза, плывущие как будто на фотографии вне фокуса. В ее чертах сейчас я узнавал лицо ее дочери, увиденной мною много лет назад. Это как будущее в прошедшем: дочь, узнаваемая в матери. А черты матери, проглядывающие в лице дочери, – это прошедшее в будущем. Я забыл не только о том, что у нее была мать, но и что у нее была дочь. Возвращение в родной город – как призыв в военкомат истории: казалось бы, ты выбыл из рядов, казалось бы, ты в вечном отпуске, вне времени, без проблемы отцов и детей, предков и потомков; но четыре шага через границу, и с тебя снимают анкетные данные: рост, цвет глаз и возраст, возраст, возраст. Ваши часы спешат. А ваши отстают. Но зато мои стоят на месте. Я вспомнил фотографию ее матери в квартире: осунувшееся и изможденное, но улыбчивое лицо женщины лет за сорок. Сколько же было матери тогда? Евгения была моего возраста, около тридцати, когда наши маршруты пересеклись; значит, сейчас, тринадцать лет спустя, она сравнялась в возрасте с матерью на фотографии. Но она не выглядела за сорок, даже в мертвенном, восковом свете лестничной площадки. Она выглядела такой, какой застыла в моих глазах на тринадцать лет: тридцатилетней. Тридцатилетней должна была бы выглядеть сейчас ее дочь, в чью комнату я тринадцать лет назад забрел по пьянке без штанов и с оловянным королевским гвардейцем в кулаке.

«Какая дочь? – сдвинула она брови. – Я и есть дочь. Ты… вы мне и подарили этот брелок, не помните? А мама умерла. Рак. Так и не дождалась от вас вызова. Вы обещали прислать нам приглашение, чтобы мы могли подать на выездную визу. Не помните? Но мы все равно потом раздумали уезжать. Пошли наверх?»

1990

Сэр Обадия и его зонтик

«Вера, слушай меня внимательно. – Глаза его побелели, стали рыбьими и слепыми, а губы – тонкими и злыми. – Вни-ма-тель-но. Я прошу тебя. Нет, я тебя умоляю. Нет, я просто требую. Понимаешь? Ты понимаешь или нет? Повторяю по слогам: тре-бу-ю! Найди этот зонтик. Немедленно!»

С каждым словом он заходился все больше и больше, а последнее «требую» прозвучало со взвизгом. Каждую фразу он подкреплял взмахом руки, как будто отсекал все мыслимые возможности увильнуть от ответа. Он рассекал воздух ребром ладони все резче и резче. Вере казалось, что он вот-вот ударит ее по лицу. В заключение каждой фразы он хлопал ладонью по столу так, что дрожала посуда и чуть не сверзилась со стола бутылка водки (я успел подхватить ее в последний момент). Вера дернулась и судорожно отстранилась, чуть не упав при этом со стула. Она засмеялась, смущенная неуклюжестью своего стареющего тела и явно чтобы скрыть стыд за чудовищное поведение ее друга. Но смех застыл у нее на губах: лицо Генриха было искажено неподдельной ненавистью и бешенством.

Она явно не верила своим глазам. Она больше не узнавала ни этих глаз, ни этих губ, ни этой истерики. Куда делся старый милый приятель Генрих Райт (он же – Геня, гений своего круга), москвич, шармер и балагур, переводчик и толмач, гурман и выпивоха? Еще четверть часа назад казалось, что двадцати лет разлуки между ними просто не существовало, что они встретились, как будто расстались вчера. Как увлекательно пересыпал он уморительные истории о своем нынешнем пребывании в Кембридже последними московскими анекдотами и комплиментами ее, Веры, кулинарному гению. (За пельменями Веры, уверяю вас, отстоял бы очередь сам китайский император, а за ее чечевичную похлебку с копченой грудинкой продашь не только собственное первородство.) Мы сидели втроем за ее гостеприимным столом, на кухне, по-московски, так сказать, и, казалось бы, впереди целая вечность, где российское, ее с Генрихом, общее прошлое соединялось водкой и закрученным разговором с нашим лондонским настоящим и вот-вот готово было раскрыться, неожиданно, как большой дождевой зонт, чтобы защитить нас от бурь и ураганов будущего.

«Ты понимаешь, что у меня самолет через два часа? – Его голос звенел металлом. – А это значит, что такси в аэропорт будет здесь через четверть часа. Ответь, куда ты дела мой зонтик?!» Он с нескрываемым бешенством, закусив губу, следил, как Вера поднялась из-за стола и стала довольно бесцельно оглядывать углы квартиры в поисках этого самого зонта. Я готов был присоединиться к поискам в невольном жесте ее добровольного союзника.

«Да и дождя вроде нет?» – пробормотала она несколько не к месту, как будто забыла, о чем идет речь, и беспечно выглянула в черный провал французского окна, где в свете фонаря отсвечивали кусты ее сада. Но голос Генриха снова одернул ее, как собачку на поводке:

«Ты понимаешь, что это подарок сэра Обадии Гершвина – мне, лично! Ты вообще отдаешь себе отчет, что это за зонтик?!»

«Ну да, я понимаю. Не просто зонтик, а сэр Зонтик!» Она еще пыталась отшучиваться.

«Тебе все это – шуточки. А для меня это – веха. Ты вообще понимаешь, в чьих руках этот зонтик побывал? Его роль в российской истории? Сегодня потеряли зонтик, завтра – родину».

* * *

Мы, возможно, не были осведомлены в деталях, касающихся исторической роли этого самого зонтика, но трудно быть русским лондонцем и не знать, кто такой сэр Обадия Гершвин. Его мемуары и эссе – о легендарном визите в Россию и эпохальных встречах с гонимыми гениями русской литературы за железным занавесом – цитировались на разные лады со страниц газет, журналов, по радио и телевидению. Особенно в последнее время, когда Советская империя рухнула и широкая публика стала интересоваться, кто же, собственно, эту империю поддерживал, становясь на четвереньки, и кто с ней боролся, стоя во весь рост? Огромная и обаятельно нескладная фигура сэра Обадии склонялась с одинаковой благородной непринужденностью над головами преданных слушателей и на светских лондонских раутах для избранной публики, и на благотворительных собраниях для плебса. Кто не знает сэра Обадию – с экранов телевизора, с фотографий в газетах? Бабочка в горошек с красной рубахой, или цветастый галстук с твидовым пиджаком, или безупречная полосатая тройка с черными лакированными штиблетами, где отражался его бледный нос интеллектуала – пародией на английскую меланхолию. Для человека малоосведомленного было практически невозможно устоять перед шармом этого миляги и эксцентрика, последнего из могикан интеллигентской болтовни, мастера застольной беседы, эмиссара переводческой культуры, наркома идей, архитолмача, или драгомана (как он себя называл) нашего века.

Его пахнущий сигарами сочный баритон с легкой аристократической картавостью перешибал без напряжения любой светский шум и звон вокруг. «Политика политикой, но где же ваш бокал, милейший?» – говорил он, беря под руку очередного собеседника, чтобы обворожить его с профессиональностью циркового фокусника. Пробиться к нему было довольно трудно. Он коллекционировал знаменитостей с безжалостной скрупулезностью импресарио. Хотя я и беседовал с ним не раз в толкучке светских приемов, могу поручиться, что он никогда не вспомнил бы моего имени: я оставался для него лишь еще одним сотрудником Русской службы Би-би-си. Вдвойне поразительно было, что Генрих Райт сумел не просто пробиться к сэру Обадии в интимные собеседники. Он даже останавливался несколько раз у него в доме, в его кембриджском особняке, когда прибыл по приглашению сэра Обадии в Англию. Впрочем, на то были свои особые резоны.

Целый вечер (до того, как начался скандал с зонтиком) мы выслушивали из уст Гени общеизвестные подробности об уникальной и экстравагантной личности сэра Обадии, его легендарной жизни и роли его зонтика в судьбах мира и русской литературы. С этим зонтиком Гершвин пересек Атлантику, чтобы проконсультировать Роберта Фроста накануне вступления Соединенных Штатов в войну против Гитлера, с этим же зонтиком отправился на встречу с Бен-Гурионом накануне голосования в ООН о создании Государства Израиль, навещал и Бориса Пастернака, когда тому было объявлено о присуждении Нобелевской премии; именно сэру Обадии поэт впервые зачитал вслух роковые строки своей поэтической исповеди: «Что же сделал я за пакость, я – убийца и злодей?» Он успел нанести визит и умирающему Горькому, где, между прочим, они пили водку из хрустальных рюмок в форме рога, без ножки, так сказать, так что выпивать приходилось до дна – обратно на стол не поставишь! Райт говорил обо всем этом в подробностях и без умолку. У него действительно были цепкий ум и уникальная память на детали. Мне особенно запомнилось его описание поведения сэра Обадии за столом. Как тот мгновенно углядывал лучшие куски среди блюд на столе, ловко подцеплял их вилкой и уничтожал быстро, но не торопясь, аккуратно отправляя в рот кусок за куском, и не мог остановиться, пока не опустошал блюдо до конца.

По каким только российским подворотням не пришлось таскаться сэру Обадии, в каких передрягах переменчивой политической погоды не побывал его зонтик! Согласно Райту, сэр Обадия провез этот зонт через все советские таможни и железные занавесы, закалил его, можно сказать, в битвах за честь русской литературы, чтобы вернуться в Кембридж и «эвентуально» (он подхватил этот англицизм за время своего пребывания в Кембридже у сэра Обадии) преподнести этот сувенир истории в дар Райту. Райт в свою очередь собирался передать в будущем этот зонтик в качестве экспоната в Музей русских нобелевцев – лауреатов Нобелевской премии. Идея музея принадлежала ему лично, и он, само собой, собирался этот музей и возглавить. Бывают же умные на свете люди.

Кроме того, Райт вез в свой музей еще один сувенир. Это был, по его словам, галстук сэра Обадии. Этот галстук одолжил у него в последний момент Пастернак во время визита сэра Обадии в Переделкино, когда, согласно Райту, в пастернаковский дом неожиданно нагрянули шведы, объявившие ему о присуждении Нобелевки. А может быть, в том же галстуке Пастернак отправился и в Союз писателей от этой премии публично отказываться. Райт выцыганил этот галстук у сэра Обадии с идеей якобы передавать этот галстук как эстафету – от одного русского лауреата Нобелевской премии другому.

Из-за этого галстука произошло в моем присутствии и первое неприятное столкновение между Райтом и Верой. Райт вытащил заветный предмет из какого-то потайного загашника и с гордостью продемонстрировал эту реликвию Вере. При всей, казалось бы, нескладности и рассеянности Вера в свои пятьдесят с лишним прекрасно разбиралась в дорогих и модных вещах. Взяв из рук Райта этот легендарный галстук, она тут же взглянула на марку Yves St. Laurent и заметила, что этой французской фирмы в пятидесятых годах, когда было объявлено о премии Пастернаку, еще не существовало. Райт страшно покраснел, надулся, нахохлился, но через минуту быстро нашелся и сказал, что, видимо, сэр Обадия в спешке просто перепутал галстуки из своего гардероба; этот галстук надо будет обменять на тот, исторический, при первой же возможности. И вернулся к рассказам о зонтике.

В подлинности этого зонта никто не сомневался. Потрепанный, но благородный, с костяной ручкой. В нем было что-то от самого сэра Обадии и от аристократизма всего его образа жизни, с точки зрения Райта. Он в подробностях описал свой первый визит в особняк сэра Обадии в Кембридже. Это была встреча двух снобов – разного поколения и разной культуры, но одного и того же рода, масштаба, амбиций. Могу поверить, что сэр Обадия действительно полюбил Райта, угадал в нем своего. И чувство было взаимным. В изложении Райта сэр Обадия, облаченный в регалии академического Олимпа, раскрылся перед ним как человек российский:

«Ну совершенно свой, Верка, понимаешь? Наш! И хотя русский у него смешной, знаешь, с англицизмами, но интонации, интонации наши, исконного русского интеллигента, с несколько даже дореволюционной такой скороговоркой и легкой аристократической картавостью». Главным сюжетом его рассказа, однако, были не русские разговоры с великим человеком. Райт особенно налегал на «английскость» и дома, и внешности, и образа мыслей сэра Обадии, каким-то образом забыв, что сэр Обадия был родом из Софии, а сам особняк был куплен на деньги его жены, еврейки-миллионерши из Америки. Мы с Верой слушали все это с улыбкой. Райт чуть ли не с дрожью восхищения в голосе описывал заросший плющом кирпич фасада и черепицу крыши, парк и гравиевую аллею. Как он подъехал на велосипеде (подражая кембриджскому студенчеству) к дому, по скромности не к парадному подъезду, а со двора. Как дворецкий, совершенно ошалевший с утра, в пижаме, открыл дверь и, увидев гостя, направил его к главному входу. Не успел Райт завернуть за угол, как увидел дворецкого при полном параде – ливрея, жабо – перед распахнутой дверью перед портиком с колоннами. Даже зонтик раскрыл: лил страшный ливень.

«Все-таки отрадно быть свидетелем дотошного соблюдения некоторых формальностей, неких священных ритуалов в нашем вонючем бардачном мире, не правда ли, Верка?»

«Ты не понял, – заметила в ответ Вера. – Просто дворецкий не хотел, чтобы ты проходил в дом через его квартиру – она у него в пристройке с заднего входа».

«А чего ты все время мне возражаешь? – Лицо Райта снова стало напряженно мрачным. – Чего ты все время пытаешься меня подловить?»

«Извини. Я этого не имела в виду. Я на самом деле согласна с тобой насчет его свойскости. В нем было что-то от московского балагура. Он везде себя чувствовал как дома», – поспешила его успокоить Вера и переглянулась со мной в поисках поддержки.

Я решил промолчать. Назвать его московским балагуром было столь же анекдотично и нелепо, как и приписать атрибуты английского аристократа этому сыну еврейского фармацевта из Софии, бежавшего в Англию от нацистов и, благодаря знанию языков, сделавшего карьеру как клерк при Министерстве иностранных дел. Он умел манипулировать чужими словами и идеями по ходу дела. Он произвел революцию в сочинении официальных отчетов во время длительных командировок при разных дипломатических миссиях и консульствах по обе стороны Атлантики. Он сделал головокружительную карьеру благодаря своему дару драгомана-толмача и грандиозному обаянию в общении: он создал новый жанр и стиль рапортов начальству в Министерстве иностранных дел – доносов, уникальных по своим развлекательным качествам, с остроумным и бойким пересказом разговоров, которые он вел в кулуарах, в приватной обстановке, умея моментально сдружиться, где бы он ни оказывался по воле судьбы, с местной элитой. В каждой столице он умел найти людей, которые не только желали выговориться, но и не боялись проговориться. Он знал, что за видимостью логики политических событий скрывается запутанная сеть личных отношений.

Позже, удалившись из дипломатических кругов и съехав в круги академические, как бы на пенсию, его живой ум очень быстро перестроился. Он, может быть, и перестал наводить мосты всеобщей благожелательности в мировой политике, но зато стал распределять благотворительные фонды по всему миру. Это делало его крайне влиятельной, но малоуважаемой фигурой в глазах тех, кому были нужны деньги, – он стал тем, кому надо было морочить голову. Он в конце концов смирился и с этой ролью. Как кассир культурного обмена между Востоком и Западом, он заполучил массу возможностей развлекать разговорами знаменитостей всех политических мастей. А это занятие он обожал больше всего на свете. Если один из его фаворитов не укладывался в моральные рамки другого, значит, их нужно было принимать в разные дни недели или разводить по разным комнатам. В нем был великий, если не сказать высокий, цинизм мирового посредника, человека истории, где каждый на своем месте и у каждого свое место. И место всегда было довольно высокое: он никогда не продвигал малоизвестных фигур, он не открыл ни одного нового имени, он лишь коллекционировал знаменитостей. Визит в Россию, трагические судьбы советских поэтов и легенда, которую он создал из фигуры российского интеллигента – якобы невинного агнца в стане сталинских палачей (в то время как в действительности вся страна от мала до велика была повязана кровавой порукой), – превратили его к тому же в пророка интеллигентской духовности в мире британского прагматизма.

Он со всеми находил общий язык – надо было лишь вовремя менять словарь общения. При этом он всегда – и перед султаном, и перед московским диссидентом – изображал из себя эксцентричного английского джентльмена – нереального, вычитанного из рассказов о Шерлоке Холмсе. И всегда, само собой разумеется, при зонтике. В нем была притягательная легкость, даже в этой его манере одеваться, чаще всего в некие пелеринки с бабочками в горошек, как будто он сам вот-вот готовая взлететь бабочка.

«И страшный при этом он бабник, – услышал я снова, контрапунктом к собственным мыслям, голос Веры и заметил, как снова помрачнело лицо Генриха. Он был явно раздражен ее словарем, ее манерой речи. Но как раз этого Вера не замечала. Она, слегка нетрезвая, щебетала весело, считая, что развлекает своими рассказами старого друга. – Он, ты знаешь, однажды чуть меня не трахнул – прямо во время интервью, в студии Би-би-си».

«Что? Что ты сказала? Трахнул?!» Лицо Райта нервно передернулось. Вера, по своей наивности, восприняла болезненную гримасу Райта как проявление ревности. Подобная интерпретация могла прийти в голову только Вере. Так или иначе, она с нетрезвой изобретательностью тут же попыталась свести этот эпизод к нелепой шутке, к макабрическому анекдоту из отдаленного прошлого. Все интервью с сэром Обадией и состояло, собственно, из анекдотов.

«И про что, например?» – допытывался Райт.

«Про визит к Пастернаку, естественно». Вера даже удивилась.

«И что же он тебе нового рассказал?»

«Массу смешного. Как он пытался выяснить у Пастернака про легендарный разговор со Сталиным по телефону».

«Я знаю, знаю. Это все давным-давно описано. Я там лично присутствовал. Я все-таки был конфидентом Бориса Леонидовича. – Райт скромно потупил взгляд. – По антропософской, я имею в виду, линии. Кроме того, все, что Обадия помнил об их встрече, я подробно записал уже здесь, в Кембридже. Кстати сказать, восприятие сталинизма Борисом Леонидовичем как некой очищающей силы, некого горнила, так сказать, закалившего дух народа, – то, что так шокировало в свое время Обадию, – вполне на самом деле согласуется с рядом его антропософских воззрений, которые сейчас следует считать ошибочными, связанными с его ложной концепцией исторического фатализма…»

«Нет, про разговор о горниле сталинизма он не упоминал, – прервала его Вера. – Сэр Обадия спрашивал его про Сталина, а тот все время говорил про свой огород. Его крайне беспокоила мята – как она распространяется по всей лужайке своими вездесущими корнями и губит все на своем пути, все превращает в сорняк».

«Как советская власть», – подсказал ей формулировку афористичный Райт.

«Про яйца еще говорил». Вера запнулась, вспоминая рассказы сэра Обадии.

«Про какие яйца?»

«Про цвет желтка. Да, я вспомнила. Цвет желтка зависит от травы, которую клюет курица. Иногда кажется, что яйцо тухлое, а на самом деле трава была выжжена во время засухи. Или что-то в этом роде, не помню точно. Сэр Обадия увидел в этом, знаешь, марксистскую метафору социальных условий, базиса и надстройки, понимаешь?»

«Ничего не понимаю! – Райт раздраженно откинулся на стуле. – Я прекрасно помню как переводчик эту эпохальную встречу. Никаких разговоров про мяту с яйцами в моем присутствии не было».

«Может быть, у них был какой-то разговор, когда тебя не было рядом? Может быть, в какой-то момент они вышли прогуляться по саду?»

«В тот раз целый день лил дождь», – с гримасой усталости и скуки сообщил ей Райт.

«Они гуляли под зонтиками», – предположила Вера.

«О’кей. Хватит на эту тему, – пресек ее Райт. – О чем-нибудь существенном он тебе рассказывал или нет?»

«Я не знаю, что ты называешь существенным. У них речь зашла, скажем, о еде, потому что сэр Обадия не ел ни чеснока, ни лука – ну просто вампир!» Вера хихикнула.

«Глупости, конечно. Я-то это все точно знаю, – прервал ее Райт, – у него желудочная диафрагмальная грыжа. Oesophagus. Это врожденное. – И стал подробно объяснять нам, невеждам, подробности человеческой анатомии, и, в частности, о клапане, закрывающем вход в желудок: – У большинства людей этот клапан работает как калитка на пружине: как только выделяются желудочные соки, эта калитка захлопывается. Но у некоторых, вроде сэра Обадии, этот клапан работает не как калитка, а как турникет – крутится во все стороны, – он изобразил пальцами вращение турникета, – ну, вроде флюгера под ветром, и желудочный сок идет обратно – страшная изжога».

«Я заметила, что он периодически морщится, гримасничает, у тебя это иногда тоже бывает, так это от изжоги?» – задумалась Вера.

Собственно, сэр Обадия и был интеллектуальным флюгером, подчинявшимся ветру истории, желудочным сокам прогресса. Можно сказать, у него физиология была в гармонии с интеллектом. Из его бесконечных трактатов на литературно-политические темы я по-настоящему ценил лишь одно небольшое эссе, которое так и называлось: «Калитка и турникет». В этой брошюре, более автобиографической, чем можно было бы предположить, говорилось об обветшалости традиционного разделения на консерваторов и радикалов, правых и левых. В наше время, по мнению сэра Обадии, можно говорить лишь о разных принципах приспособленчества и пассивного увиливания от авторитарного давления. И в этом смысле люди делятся на две категории: одни – как калитки, другие – как турникеты. Во флюгерно-турникетном варианте речь идет о хаотических силах природы и пассивном подчинении истории, угадывании, куда, так сказать, ветер дует. В отличие от турникетов личности типа калитки реагируют лишь на конкретное давление, на целенаправленное усилие человеческой руки, то есть общества, как на осознанный авторитарный акт. Реакция такой личности на давление зависит от силы внутренней пружины. И так далее. Впрочем, как все, что было написано сэром Обадией, могло быть переписано с точностью до наоборот. Он был и калиткой, и турникетом. Он был великим диалектиком, и его сила состояла в том, что он искренне мог в любой момент отказаться от собственных убеждений.

Не всегда, однако, было ясно, когда этот момент наступал. Подобная неопределенность в довольно запутанной ситуации и сложилась во время визита сэра Обадии к Пастернаку. В сумбурном пересказе этой истории Верой трудно было сказать, где со стороны Обадии Гершвина кончалось бахвальство светского болтуна и начинались факты. По словам Обадии, Зинаида Николаевна, супруга Пастернака, относилась к визиту английского сэра с подозрительностью: она видела в нем иностранного гостя из враждебного капиталистического будущего, и это чуждое будущее угрожало их советскому, в общем-то благополучному, настоящему. Все ее силы всю жизнь были направлены на выживание семьи и защиту мужа. Она и была человеком-турникетом, заряженным пружиной откровенного цинизма любви: ради спасения любимого человека все средства хороши. Все иностранцы, с ее точки зрения, были заинтересованы в Пастернаке лишь как в козыре идеологической полемики между Востоком и Западом – на его личную судьбу, на его любовь и его поэзию им было наплевать.

«За обедом в Переделкино, кстати, между Обадией и Зинаидой произошла уморительная история. Он мне в подробностях рассказал. – Вера издала не слишком трезвый смешок догадливой женщины. – Во время обеда сэр Обадия, как всегда, пытался обаять супругу Пастернака всеми своими отработанными приемами шармера. Она сидела напротив и бросала на него гневные осуждающие взгляды, особенно при всяком упоминании советских табу и цензурных запретов. Ей эти разговоры не нравились. Но чем больше она его слушала, тем теплей, благожелательней, прямо-таки ласковей становился ее взгляд. И вот глаза ее увлажнились, на губах стала гулять странная полуобморочная улыбка обожания. Сэр Обадия говорил все вдохновенней, распахивая калитку своего бесподобного красноречия под давлением этих жадных глаз. Зинаида и сама менялась на глазах. Обадия увидел Зину той, какой ее видел в свое время Пастернак, с ее тайной связью с дядюшкой, когда она была еще школьницей, как некий прообраз будущей Лолиты Набокова.

И вдруг Зинаида завизжала совершенно диким голосом. И грубо выругалась. Сэр Обадия подумал: это она на него гаркнула, пресекая фамильярничанье и флирт. Но оказалось, она орала на собачонку – ее привел в гости то ли Фадеев, то ли Федин. Как выяснилось, эта собачонка во время всего их разговора терлась о ногу Зинаиды, подбираясь мордой к ее коленям. Зина вся разомлела, думая, что это нога сэра Обадии, что он с ней нагло флиртует под столом. Когда же из-под стола выскочила в панике псина, а не нога английского сэра, хозяйка дома завизжала, фыркнула, покраснела и больше с сэром Обадией не перекинулась ни единым словом».

«Какая гадость! Зачем ты пересказываешь эти грязные лживые сплетни?» – сказал Генрих Райт.

«Лживые сплетни? Скажи об этом сэру Обадии. Я бы тебе предоставила пленку с записью его монолога на этот счет, но, к сожалению, пленка стерлась во время той же сессии – из-за его, сэра Обадии, сексуальной невоздержанности. Не злись, Геня, я не вру. Это даже смешно. Сейчас объясню. Мы с ним сидим в маленькой студии, и, пока он пересказывает мне, что там делалось под столом у Пастернаков, его зонтик оказался у меня почему-то между ног, и он юбку мне этим зонтиком задирает – все выше, и выше, и выше… – Она нервно засмеялась. – Я сижу и не знаю, что делать: пожилой джентльмен, бабочка, зонтик. Потом он вдруг говорит: «Вера, ваше лицо напоминает мне образ Зины Нейгауз – прототип незабвенной Лары из „Доктора Живаго“!» И полез на меня. Наседает, прижимает меня страстно к пульту с магнитофонной лентой, задирает мне ноги, хулиган! Я отбиваюсь, переезжаю задом с одной кнопки на другую, вся запись, конечно, коту под хвост. Понимаешь, пленка сначала прокрутилась обратно, а потом нажалась кнопка записи, и все таким образом стерлось».

«Не понял, – сказал Райт. – Если кнопка записи была нажата, почему все стерлось?»

«Стирались записанные слова, а записывались охи и рыки сэра Обадии, когда он на меня наседал. Но, главное, среди этих кнопок была и кнопка его зонта – у меня между ног. Эта кнопка тоже нажалась, и – раз! – зонт открылся и чуть ли не сэру Обадии спицами в физиономию. Он прямо-таки отпрыгнул от меня. Схватил зонтик, захлопнул его и – мигом из студии. Больше я его не видела».

«Это ложь», – сказал побелевший Райт.

«Честное пионерское! Он даже не извинился».

«Ты придумываешь. Не было у него на зонтике никакой кнопки. Я этот его зонтик прекрасно знаю – наизусть, на ощупь. Черный, с костяной ручкой. Никакой там кнопки нет».

«Может, выезжая в Лондон, он брал с собой другой зонтик?»

«Джентльмен не меняет зонтиков. Собственно, мы можем сами убедиться, что никакой кнопки там нет. Где он, кстати, этот зонтик? Куда ты его дела? Все-таки историческая реликвия, подарок сэра Обадии лично мне. Где он?»

* * *

С этого вопроса все и началось. За минуту до этого Вера глядела на Генриха глазами совершенно влюбленной девочки. Шел вполне милый обмен мнениями между закадычными друзьями, старыми любовниками в новой инкарнации их отношений. И вдруг собеседник вскакивает, чуть ли не опрокидывает стол и с изменившимся до неузнаваемости лицом начинает орать на близкого человека диким голосом. Что произошло? Что это выражает, какие подпольные тенденции в их отношениях символизирует?

«Какое бессмысленное существо», – произнес почти неслышно, но отчетливо Райт, тяжело глядя в спину Вере. Она поднялась из-за стола, понукаемая Генрихом, нетрезвая, громоздко и неуклюже переступая по квартире в поисках зонтика – от стенных шкафов в спальне до заваленной старым барахлом вешалки в коридоре. «С какими великими людьми она общалась в Москве. Да и здесь, в Лондоне, сливки английского общества, интеллектуальная элита. Город Герцена, Диккенса, сэра Обадии Гершвина. Сколько возможностей профуфукала за четверть века. Что извлекла? Какие-то грязные анекдоты. Белиберда. Бессмыслица. Бессмысленное существо». Он бормотал себе под нос в бешенстве. Он как будто пытался заручиться мной в качестве своего союзника против сентиментальной нелепой Веры.

В Москве конца шестидесятых – семидесятых годов Вера Фикс (в девичестве Балабан) крутилась в самиздатских кругах. Вполне серьезный и талантливый филолог, она сутками просиживала за пишущей машинкой, перепечатывала одних великих подпольщиков для размножения в кругу других. Но в другие круги мало что попадало, и из подполья все это в конечном счете не выходило. То есть все это стало сейчас официальной классикой, как и ее имя, но звучало оно лишь там, в Москве, и то для тех, кто помнил ее, в то время как сама Вера оказалась вне всего, в Лондоне. Она всегда занималась литературными делами других, вместо того чтобы заниматься собственной жизнью; в результате ученой степени не получила, а английского мужа (Mr. Fiks) потеряла. Поэтому в эмиграции ей пришлось, как и многим в ее статусе, отказаться от университетской карьеры и подрабатывать переводами и в конце концов на русском радио – от «Свободы» до Би-би-си. Мы были коллегами.

«Отодвинь софу, может, зонтик за софу завалился?» – прикрикнул на нее Райт. Он в нетерпении поднялся из-за стола и стал обыскивать квартиру сам. За отодвинутой софой оказался вполне предсказуемый мусор прошедших лет, пара завалившихся за спинку дивана книг и, между прочим, нераспечатанное письмо в конверте. Райт, не смущаясь, вскрыл конверт: это была записка от сэра Обадии с согласием на беседу перед микрофоном Би-би-си. «Вот так в этом доме обращаются с историческими реликвиями», – развел руками Райт, и письмо снова приземлилось на пол. Вера с виноватой поспешностью нагнулась, чтобы поднять письмо, и вскрикнула, случайно уколовшись о валявшуюся рядом на полу английскую булавку.

Я присоединился к поиску зонта из-за стадного чувства паники и замешательства в связи с потерей предмета, страшно существенного для кого-то еще. Райт производил этот импровизированный обыск беспощадно, переворачивая все вверх дном с профессиональной систематичностью. Меня поразило, как, войдя в спальню, он бесцеремонно стал копаться среди ее платьев – откуда там взяться затерявшемуся зонтику? – и в ящиках комода у постели. Ясно было, что он чувствовал себя тут хозяином. Кровать была не убрана, простыни сползали на паркет в ленивом бесстыдстве. На тумбочке у кровати стояла бутылка шампанского с двумя хрустальными бокалами, с кровавыми следами помады на одном из них. Это были улики любовного романа, и эти улики Вера, собственно, и не скрывала. Может быть, это и раздражало Райта.

Она заговорила о Райте чуть ли не за месяц до его прибытия. И говорила она о нем не просто как о человеке, о старом приятеле, прежнем любовнике – она говорила о нем как о событии своей жизни, и не столько событии прошлого, сколько как о свидетельстве того, что будущее тоже возможно. Это был триумф сентиментальной верности прошлому: его появление в Лондоне, их встреча стали для нее залогом новой жизни. И он вроде бы с первой встречи подтверждал это общее впечатление. Его взгляды, нервные движения рук, когда они были обращены к Вере, сбивчивая напевная интонация его хрипловатого голоса, когда речь заходила об их московском прошлом, – все это говорило о том, что ее надежды на эту встречу не были безосновательны. В свои шестьдесят Райт выглядел как состарившийся, но все еще ангел: с седыми кудрями, улыбчатым губастым ртом, с глазами, умеющими не моргать. И когда он обращался к Вере, на его щеках вдруг начинал играть юношеский ангельский румянец. Целую неделю после его прибытия в Лондон они вообще не показывались на людях. Свидетельство тому и была неубранная постель. Мы были рады за Веру Фикс.

Правда, злые языки среди небольшого круга ее друзей и знакомых тут же отметили, что Райт пользуется ее домом как своей лондонской штаб-квартирой, а саму Веру с ее авто назначил личным шофером. При этом он тут же стал устанавливать в доме свой порядок, что было не слишком легко, поскольку в квартире Веры – в самой обстановке и предметах быта: от шкатулки с палехом до электрической зубочистки – во всем разнообразии завала вещей можно было проследить все этапы ее эмиграции. Тут были свои советско-таможенные перегородки, железные занавесы и берлинские стены. Тут была и своя совершенно бесцензурная свобода быта. Райт начал с наведения порядка именно бытового. Он, однако, на этом не остановился: расчистив завалы грязной посуды, он, к ужасу Веры, взялся и за расстановку – в алфавитном порядке – ее обширной библиотеки.

Вера смотрела на все это со смущенной улыбкой замешательства. Строгие меры Райта по наведению порядка сказывались катастрофически на попытках Веры Фикс вернуться к академической карьере. Она периодически писала – медленно и неуверенно – для академических изданий, и книги были разложены по комнате далеко не в алфавитном порядке, а по группам, связанным со ссылками и цитатами для предстоящей статьи. Возвращая тома на полки, Райт уничтожал годы исследований, превращал в хаос невидимую логику книжных завалов. Но сейчас он, как будто в качестве компенсации, занимался совершенно обратным. В каждом из нас скрывается до поры до времени подобный потенциальный потрошитель чужих судеб. Только выискивались при этом не компрометирующие советскую власть улики, а обыкновенный зонт. То есть зонт не совсем обыкновенный.

«Как можно потерять зонтик в квартире? Это же, в конце концов, не английская булавка в стогу сена? – Райт оглядывал развороченное помещение бешеным взглядом маньяка-погромщика. – Впрочем, в таком бардаке не то что зонтик – тут гаубицу не найдешь. Посмотри, во что ты превратила свое жилище!»

Мы не замечаем собственного хаоса. Наш собственный хаос для нас – идеальный порядок. Книги были перемешаны с чулками, бюстгальтер валялся на подносе, где стояла тарелка с недоеденным круассаном, а кофейная турочка красовалась на бачке унитаза в ванной (Вера любила выпить чашку крепкого кофе прямо в ванной).

«Может, зонтик не в квартире потерялся? Может быть, вы его забыли где-то по дороге?» – предположил я. Мне не следовало этого говорить. Я попал в точку – зонтиком, так сказать. Райт поглядел на Веру внимательно, с прищуром. Сам он, возвратившись из Кембриджа с чемоданами, никуда целый вечер не выходил. Выходила Вера: когда поняла, что водки осталось всего полбутылки. Она вышла в винный магазин на углу улицы. Сутки лил дождь, и она, скорее всего, прихватила первый попавшийся зонтик в углу, у двери.

«Пошли!» Райт вскочил со стула.

«Куда?» – спросила оторопевшая Вера.

Райт набросил на себя куртку и стал напяливать на Веру плащ.

«Как – куда? В магазин. Туда, где ты забыла зонтик».

«Но магазин закрыт. Полночь».

«Мы потребуем, чтобы его открыли».

«От кого потребуем? Ты в Лондоне. Все спят».

«Не важно. На месте разберемся». Райт подхватил Веру под руку и потащил ее наружу. Мне ничего не оставалось, как присоединиться к ним. Генрих вел себя как маньяк. Я действительно опасался за Веру. Он шагал вниз по улице широким шагом, не выпуская ее локтя, таща ее за собой. Она спотыкалась, пытаясь поспеть за ним. Асфальт скользил под ногами, отсвечивая в свете редких фонарей, как черный лед. Хлестал дождь. Кругом была тьма-тьмущая. Хотя район, где жила Вера, был вполне приличный, но Лондон вообще-то, за исключением Уэст-Энда и нескольких богемных кварталов, выглядит по ночам довольно депрессивно: бесконечные ряды домов, и, кроме, скажем, ночной прачечной-автомата или окошка дешевой кебабной, ни одна витрина не освещена. Винный магазин был, естественно, закрыт, витрина замурована рифленым щитом.

«Я же тебе говорила».

«Но сейчас и двенадцати нет!»

«Здесь все закрывается в одиннадцать».

«В России сейчас торгуют круглую ночь».

«Но мы не в России. Мы в Лондоне. Впрочем, тут тоже есть кое-где ночные магазины», – добавила она, как бы защищая репутацию британской столицы.

«Вполне возможно. Но зонтик ты забыла в этом продмаге, черт побери, а не в каком-то ночном магазине!» И Райт стал колотить в дверь, несмотря на протесты Веры. Грохот был страшный. Особенно когда он перешел с дверей на рифленое железо. У тротуара остановилась полицейская машина с мигалкой. Вера впала в панику, но Генрих вмешался и на своем ломаном и помпезном английском сообщил, что он друг сэра Обадии.

«Сэр? Обадия – кто?» Полицейский искренне не понимал, о ком идет речь.

* * *

«Это вообще мыслимо?! – возмущался Райт, когда мы двигались обратно к Вере – с пустыми руками. Райт не мог себе представить, что в сердце западной цивилизации нашелся человек (и к тому же представитель власти в полицейском шлеме), никогда не слышавший о сэре Обадии Гершвине. – Это какие-то джунгли вместо цивилизации, это дикость, это как бардак в твоей квартире – вот это что! – Мы в этот момент открывали дверь дома, и внутри действительно царил хаос. – Я тебе скажу: посмотри на себя, на свою жизнь. Этот бардак в квартире похож на твою жизнь. Этот бардак – отражение того, что делается у тебя в голове. Ты сама похожа на весь этот бардак. И вы хотите, чтобы и вся Россия стала похожей на вас, на ваш бардак!»

«Опомнись, Геня! Что это за вы? Это я для тебя – вы?» В глазах у Веры стояли слезы.

Но Райт ее не слушал:

«Поэтому вы выискиваете самое низкое, патологическое, мелкое. Продолжаете промывать косточки скелету сталинизма. Копаетесь в грязном белье истории. Но на конкретных людей вам наплевать. Ты вот путаешь Федина с Фадеевым. Но ведь один из них покончил жизнь самоубийством. А тебе без разницы. Очень просто превратить чужую жизнь в еще один анекдот. Вы это научились делать. И неплохо. Если судить по твоим скабрезным историйкам о великих людях. И на это ты растратила свой талант филолога? Я тебе вот что скажу. У Пушкина есть письмо приятелю, где поэт сообщает, что со вкусом отделал Керн. Но про ту же Керн он написал свои легендарные строки: „Я помню чудное мгновенье“».

«Что ты этим хочешь сказать, не понимаю?»

«Не понимаешь? Прекрасно ты все понимаешь! Я хочу всем этим сказать, что таланта у вас хватает добраться лишь до уровня скабрезности Пушкина. Но до его чудного мгновенья вам никогда не дотянуться! Вам туда еще предстоит долго эмигрировать».

Я видел, как лицо Веры мертвело на глазах. Пока Райт аккуратно выкладывал перед ней эти злые и обидные слова, ее остановившийся взгляд был устремлен через комнату, сквозь проем дверей, в смежную спальню с неубранной постелью. Весь ее облик говорил о том, что она испытывает жуткое ощущение стыда и позора за те несколько дней, что провела с Генрихом, – за весь этот ночной шепот и смех, за то, что открылась ему снова вся, всей своей стареющей плотью, что перестала себя стесняться и спутала его тюремный голод по цивилизации и комфорту с любовью, с тоской по встрече, которая откладывалась год за годом двадцать советских лет. Она была счастлива и открыто говорила со мной о своих планах переезда в Россию, к Райту, или Райта к ней, в Англию. Два десятка лет до нынешней встречи в Лондоне они переписывались, размышляя о том, как не утолили свою любовь до ее отъезда из России. Над ее письменным столом была прикноплена старая российская фотография: молодая и гибкая Вера с кудрявым Генрихом под зонтом в парке, грибной дождь распыляет лучи солнца, бьющие сквозь кроны больших деревьев у них за спиной. Оскорбительные слова Райта летели в лицо крупными градинами, и она, как бы отворачиваясь, потянулась к этой фотографии, взяла в руки, долго смотрела на нее молча, а потом стала рвать на мелкие кусочки. Потом взглянула на Райта:

«Да пошел ты на… куда подальше», – и она тяжело выругалась, как будто про себя, но вслух.

В этот момент раздался звонок в дверь. Это было такси в аэропорт. Райт молча поднялся, взял в руки два тяжелых чемодана и исчез за дверью, не попрощавшись. Отбыл в направлении, предложенном Верой: куда подальше.

* * *

Наутро Вера отправилась в винный магазин. Зонтик действительно нашелся. То есть трудно сказать, был ли это зонтик Райта (то есть подарок сэра Обадии) или чей-то еще зонт; владелец магазина представил ей на выбор несколько забытых зонтов, и Вера выбрала тот, что соответствовал описаниям Райта: черный, старомодный, с металлическими спицами и костяной ручкой. Кнопка там была-таки.

На взлете победного чувства школьницы, сдавшей экзамен на отлично, забыв все оскорбления, она попыталась дозвониться Райту, сообщить ему отрадную новость. Она названивала чуть ли не целую неделю – совершенно безрезультатно. Даже автоответчик отмалчивался. И вот наконец в трубке раздался знакомый голос. Знакомый, но резко изменившийся. Голос был глухой, тусклый, это был мертвый голос. Если бы она не была уверена в телефонном номере, она бы решила, что говорит незнакомый человек. И слова были незнакомые, другие, не те, что она ожидала.

«Райт?»

«Да».

«Это Вера. Из Лондона».

«Да». В трубке слышалась тяжелая отдышка.

«Геня, это ты?»

«Да. Да».

«Это я, Вера».

«Да. Чего ты хочешь?»

«Зонтик. Я нашла зонтик».

«Какой зонтик?»

«Тот самый. Тот, что я потеряла, а ты искал».

«Не помню».

«Как не помнишь? Подарок сэра Обадии».

Пауза, и потом:

«Забудь».

Пауза.

«И, пожалуйста, не звони мне больше».

И Райт повесил трубку.

Вера была напугана всеми этими загадочными паузами. Что все это означало? Вид чужого забытого зонта, омертвелые интонации голоса Райта по телефону вытесняли из памяти все оскорбления и растравляли ощущение собственной вины. Она ведь отдавала себе отчет, насколько важно было Райту обладать этим сувениром российской истории. В России крайне распространен этот историографический фетишизм. Однажды на юбилейной конференции в России я наблюдал, с каким трепетом поклонники Набокова брали в руки отломанную ножку комода, найденного в бывшей семейной квартире (переделанной в учреждение при советской власти), или глядели на огрызки карандашей, оторванные пуговицы и резинки из-под трусов, переданные в дар музею душеприказчиками писателя. Можно себе представить, что для духовного фарцовщика типа Райта означал этот зонтик. Это как отнять любимую игрушку у ребенка. Впрочем, у всех у нас есть неосознанная идея или конкретный предмет, которыми мы безумно дорожим. С подобным предметом человек сживается, как с мелкой привычкой, вроде пристрастия русских людей к черному хлебу с селедкой, и, если этот объект станет недоступным, человек может захиреть, завянуть, умереть. Объект этого обожания может быть не осознан вначале самим обожателем и раскрывается лишь в результате случайного совпадения, сопоставления событий, встреч или расставаний, неожиданно, как этот самый черный зонт.

Получалось так, что в результате ее, Веры, безалаберности Райт потерял нечто вроде эликсира жизни. В молчании его ухода был невысказанный укор. Это чувство вины нуждалось лишь в фактах для подтверждения собственной объективности. И факты, как это часто бывает в России, не заставили себя ждать: все плохое случается, в отличие от общепринятого мнения, всегда вовремя. Вера решила отправиться в Москву и вернуть Райту потерянный зонтик лично. Она стала обзванивать старых друзей. Перед самым отлетом ей сообщили, что с Райтом случился удар, летальное кровоизлияние в мозг. Когда она прилетела в Москву, его уже не было в живых.

* * *

«Так вот вы какая, Вера Балабан», – сказала жена, точнее, вдова Генриха Райта. Они сидели за круглым столом у стены под увеличенной фотографией мужчины и женщины с зонтиками на лужайке парка в мареве дождя, где лучи солнца пробиваются сквозь кроны больших деревьев у них за спиной. Вера осторожно оглядывала квартиру, как дом-музей своего московского прошлого. Книги, книги, еще книги, старое пианино, застекленный сервант с семейными безделушками и письменный стол у окна с черными ветками весенних, обмокших в оттепели деревьев. Она подошла к столу, где лежало недавнее московское издание мемуаров сэра Обадии в переводе на русский, стала листать машинально переплет, и из суперобложки выпала, слетев на пол, ее фотография, за столом в ее лондонской квартире. Вера нагнулась, подняла фотографию. Разгибаться ей было тяжело, лицо покраснело, но не только от усилий – еще от того, что она услышала от вдовы Райта.

«Всю жизнь я только и слышала: Вера, Вера. – Черное платье Надежды Райт с высоким застегнутым у подбородка воротничком делало ее похожей на скорбящих вдов народников-революционеров позапрошлого столетия. Она старалась походить на Ахматову, это было ясно Вере с первого взгляда. Без каких-либо данных на этот счет. Невзрачное лицо, узкие губы и пронизывающий, слезящийся взгляд небесного цвета зрачков. И бездарность самой обиды. – Вы ведь загубили мои самые скромные надежды нормальной супружеской жизни с ним. Не то чтобы я ожидала, что выхожу замуж за самого нормального человека на свете. Но мне казалось, что, если буду ежедневно заботиться о нем, он меня начнет уважать, будет со мной считаться, примет в свою жизнь. Я восхищаюсь его идеями – он будет разделять и мои эмоции. Я буду зарабатывать на жизнь, чтобы он писал, творил, – и за это он превратит мою жизнь в духовный экстаз. Экстаз! Вы все видели говоруна, шармера, эрудита со связями. А видели ли его, когда он проводил день за днем на диване, отвернувшись к стене, лицо в слезах? Но даже в редкие моменты откровенности и открытости со мной о чем он говорил? О вас. Только о вас. Вера. Вера. Вера. И ни слова о Надежде. Как он потерял ВЕРУ. О том, что он сделал роковую ошибку, не уехав с вами. Что он мог бы жить в зеленой доброй Англии, с красивой умной женщиной. Красивая умная женщина?» Вдова Райта оглядела Веру Балабан-Фикс с ног до головы, как в магазине одежды перед примеркой.

«Он говорил с вами обо мне? После возвращения?» В глазах у Веры стояли слезы. Она просто игнорировала оскорбительный тон.

«Нет. После возвращения он не сказал о вас ни слова. И теперь я понимаю почему. – Она выдержала долгую паузу. – Иногда разочарование в идеале, который лелеешь годами, действует сильнее яда. После всего, из-за чего он не спал по ночам, увидеть все это наяву не приведи господь! Вы понимаете, что вы его загубили? – Она даже не отвернулась, чтобы хоть как-то скрыть по-женски презрительный взгляд. – Чего вы сюда-то, к нам, сейчас приехали, с какими пирогами?»

Вера знала, какая реакция от нее ожидалась. От нее ждали оскорбительного окрика, скандала, может быть, даже рукоприкладства. Но она не знала, как это делается, как в таких случаях поступают. Она не способна была никого обидеть. Выручил зонтик. Она отправилась в коридор и вернулась с зонтиком в руках.

«Я привезла зонтик. Подарок сэра Обадии». Она стала объяснять довольно запутанную историю этого подарка, его пропажи, находки.

«Я прекрасно помню эту сцену у Бориса Леонидовича в Переделкино. – Надежда Райт неожиданно оживилась. – Но у сэра Обадии в тот визит в Москву не было никакого зонтика».

«А разве вы там были?»

«А вы в этом сомневаетесь? Я его возила на папиной машине повсюду. У меня папа – покойный – был один из замминистров при Хрущеве. Они все меня использовали – и иностранцы, и диссиденты. Даже гонимым нужно средство транспорта. Я была их средством передвижения. Моя должность заключалась в том, чтобы доставить почетного гостя по месту назначения, а потом сидеть в углу и не чирикать. Я сидела и не чирикала в тот эпохальный день визита сэра Обадии в Переделкино».

«Но в мемуарах вы не упоминаетесь», – хотела сказать Вера, но прикусила язык. Кто действительно мог запомнить эту невзрачную женщину в углу стола, незаметную, говоря по-английски, как муха на стене. Но эта муха наблюдала и слышала многое. Она, естественно, была и в тот грозовой летний день, когда у Пастернаков в Переделкино появился сэр Обадия. Без зонтика.

«Без зонтика?»

«Был страшный грозовой ливень. Мы все видели, как он шел по дачной тропинке к террасе. Белый полотняный костюм, галстук в горошек, соломенная шляпа. Совершенно беспечно шел, насвистывал какой-то американский шлягер, знаете, singing in the rain, руки в карманах, слегка даже пританцовывал. Когда он вошел в дом, с его шляпы стекали струи воды. Но он эдак встряхнулся, как большая птица, и сел за стол как ни в чем не бывало. Правда, Зинаида Николаевна была страшно недовольна, стала тут же ворчать и подтирать лужицы тряпкой: она любила порядок. Все были страшно поражены: как же так, без зонта в такой ливень? Но он сказал, что англичане – мореплаватели, им дождь нипочем. И тут же заговорил с Борисом Леонидовичем об Иосифе Виссарионовиче и Осипе Эмильевиче».

«Чей же это в таком случае зонтик?» Вера следила за внимательным взглядом Надежды Райт, как бы ощупывающей зонтик.

«Это зонтик Гени, – сказала Надежда, изучив объект. – С костяной ручкой. Совершенно точно».

Вера была ошарашена:

«Но как же так? Если это зонтик Гени, как же этот зонтик попал в Англию, к сэру Обадии?»

«Он, наверное, его увез с собой. Я прекрасно помню сцену прощания в Переделкино. – И Надежда наморщила лоб, припоминая детали. – Все еще хлестал ливень, Борис Леонидович настаивал на том, чтобы сэр Обадия взял с собой один из пастернаковских зонтиков, но тот отказывался. Райт, естественно, вызвался его провожать до станции. С зонтиком. И отдал ему, скорей всего, чтобы тот не промок в Москве. Сэр Обадия увез его, наверное, в Англию».

«Но почему же Геня нам сказал, что потерянный зонт – это подарок Обадии Гершвина?» – в который раз повторяла Вера.

«Мало ли что он мог сказать, – печально усмехнулась вдова Генриха. – Он много чего говорил. И всегда врал, по необходимости и без».

«Может быть, это был подарок какого-нибудь иностранца? Глядите, на ручке написано: „Made in England“», – предположила Вера, отвечая на собственный вопрос.

«Чего только не достать в московских комиссионках! С его замашками, Геня всегда пытался соперничать с иностранцами – с теми, кого он развлекал и таскал по разным домам в Москве. Костюмы индпошива, дорогое вино. Иногда приводил их к нам на квартиру, а в доме хоть шаром покати – он об этом не думал. Всегда твердил: Надежда, я должен выглядеть по-человечески, как джентльмен».

* * *

Чем дольше вслушивалась Вера в монологи вдовы Райта, тем больше вопросов возникало у нее в голове. Например, почему Райт сопровождал сэра Обадию как переводчик, хотя тот, попавший в Англию мальчиком из Софии перед войной, прекрасно говорил по-русски. Впрочем, как раз это, зная Райта и всю ситуацию в России тех лет, можно было легко объяснить. По воле случая и обстоятельств Райт, тогда еще едва оперившийся студент, сопровождал Обадию Гершвина по московским маршрутам из дома в дом как конфидент многих либеральных фигур Москвы тех лет. Райт лишь официально оправдывал свою должность гида при сэре Обадии именно как переводчик: сэр Обадия, естественно, не рекламировал перед властями свое идеальное знание русского. Но зато как он блистал своей русской литературной эрудицией в доме Пастернака!

Легендарный обед в Переделкино в изложении вдовы Райта представал в несколько ином свете, чем излагал в своих мемуарах годами позже сэр Обадия. Выяснялось, что инициатором встречи сэра Обадии с Пастернаком выступала чуть ли не сама Зинаида Николаевна. Она надеялась, что лишь сэр Обадия способен уговорить Пастернака отказаться от этой сомнительной награды. И в этом ее убедил Генрих Райт. Он провел с джентльменом из Туманного Альбиона предварительную беседу на эту тему. Нобелевская премия, по мнению Обадии, присуждалась Пастернаку не как поэту-бунтарю, а как автору антисоветского романа, что, несомненно, послужит лишь дальнейшему разжиганию холодной войны и подавлению малейших либеральных свобод, уже завоеванных советской интеллигенцией в результате хрущевской оттепели.

Я лично был готов в это поверить. «Именно поэтому поразительно, что сэр Обадия согласился дать тебе интервью – перед микрофоном Русской службы Би-би-си», – заметил я Вере, прервав ее рассказ. Мне было совершенно точно известно о бойкоте, который объявил сэр Обадия этой организации. Дело в том, что радиостанция Би-би-си, сразу вслед за публикацией «Доктора Живаго», зачитала отрывки из романа в эфире. Сэр Обадия считал это открытой провокацией, спровоцированной секретными службами Великобритании с целью разжигания холодной войны. Ее главной жертвой, мол, и станет Пастернак. Парадоксально, именно сэр Обадия многое сделал для того, чтобы это произведение увидело свет в английском переводе. Противоречивая натура, не правда ли? Такой сэр в Эс-Эс-Эс-Эр. Он, как всегда, не мог устоять перед соблазном службы двум богам одновременно. Слово «соблазн» возникало в этом отчете о визите в Переделкино не раз.

Встречу Пастернаков с сэром Обадией в Переделкино устроил именно Райт. Сэр Обадия, при всей его именитости, был одним из многих влиятельных иностранцев, которых опекал в Москве в ту эпоху Райт. В каких только домах он не побывал, сопровождая гостей из-за границы. И неизбежно подобные контакты порождали самые невероятные слухи. Дело в том, что Райт был, по крайней мере поверхностно, человеком совершенно открытым. Он был всегда переполнен впечатлениями: его цепкий взгляд замечал все – от православных икон в квартире какого-нибудь физика или томов Солженицына в доме некоего консультанта при политбюро до последних новинок моды во внешности иностранного гостя. Все эти новости и сведения выбалтывались им со всеми подробностями с женской словоохотливостью на кухнях его многочисленных друзей и знакомых.

В результате довольно давно в Москве стали циркулировать слухи о том, что Райт как переводчик не ограничивается формальными рапортами о своих встречах с иностранцами. Обилие пикантных деталей в его пересказах общения с иностранцами создавало иллюзию того, что Райт – сексот, на зарплате у органов и половину времени проводит в заграничных командировках. Это были лживые слухи, клевета, распускаемая завистниками. Райта никогда не пускали за границу из-за его якобы диссидентских связей. Но и его диссидентские связи были иллюзией – в данном случае со стороны органов. Райт просто-напросто не чуждался ни иностранцев, ни секретных органов, ни диссидентов. Он общался со всеми. Он обладал своего рода бесстрашием: он знал, что все всем всегда известно и поэтому лучше признаваться в этом открыто самому. Для него встречи с иностранцами, рассказы об этих встречах, сувениры, связанные с ними, и были заграницей. Заграница была удивительной страной, не существовавшей географически, заселенной лишь иностранными контактами Райта, страна, существующая лишь у него в голове.

Вдова подвела Веру к письменному столу, за которым работал Райт. Тут были свидетельства и улики его пребывания «за границей», точнее, свидетельства того, что он бывал в местах, связанных с заграницей. У кого-то в аэропорту он подхватил банку кока-колы, где-то он держал набор карандашей и шариковых ручек. А где-то еще маленькую бутылочку виски: такие дают в самолетах или держат в мини-барах в номерах отелей. Всякая ерунда, мелочь, сувенирная дребедень, но в ней жило дыхание другой цивилизации.

«Вы все забыли, чем для нас, в России, в те годы была заграница. Заграница была для нас наше все. Это все было связано с вами, Вера, потому что вы жили там. Поэтому он к вам, к этой жизни там, где наше все, и стремился все эти двадцать лет. Год за годом лишая всякой жизни меня здесь. – В глазах у нее стояли слезы. Этот мужчина сумел заставить плакать не одну женщину. Слезы стояли в глазах и у Веры. Но вдова Райта справилась со своим потоком слез быстрей. – А как только грянула перестройка, тут его удержать было уже немыслимо. Только не воображайте, что он мчался к вам на крыльях Амура. Или Эроса. Вполне возможно, он вообще не к вам рвался конкретно».

«К сэру Обадии?»

«Откуда вы знаете?» Надежда Райт оценила проницательность соперницы.

«Это как-то само собой понятно. Академические контакты были для него гораздо важней старых московских друзей», – пробормотала Вера неуверенно.

«Важней друзей и любовниц, да. Сэр Обадия его засыпал письмами».

«Я думала, что это Геня его засыпал письмами». И действительно, мы с Верой считали, что вся идея командировки в Кембридж была инициативой напористого Генриха. Райт, по слухам, получил даже деньги из Фонда Сороса на визит в Англию. Он сам довольно цинично пересказывал письмо сэру Обадии, написанное им из Москвы, где Генрих напоминал стареющему рыцарю холодной войны о славных днях словесных битв под бряцание железного занавеса и грохот ручьев оттепели. У Обадии Гершвина, старого болгарского еврея, просто не было никакой возможности уклониться от этого эмоционального шантажа с сантиментами о героическом прошлом. Старик был вдвойне растроган, потому что к тому времени уже практически удалился от дел. С развалом Советской империи отпала необходимость в коммивояжерах от культуры, в драгоманах иной духовности. На его место пришли пиаровцы, действующие брутально и напрямую, без перевода. Сэр Обадия все чаще задумывался об ортодоксальном иудаизме как о своей духовной родине, и тут духовные метаморфозы самого Райта тоже ложились лыком в строку. Обадия симпатизировал ортодоксально религиозным тенденциям Генриха. Юношеские увлечения Райта антропософией и буддизмом давно уступили место православию: он одним из первых угадал, что надо исповедовать религию народа, среди которого живешь, и чем ортодоксальней твои взгляды, тем большее любопытство вызывают твои мнения в либеральных кругах Запада. Все остальное западные славянофилы могут получить и у себя дома; приторговывать за границей выгодно лишь исконным, посконным, экзотическим сырьем, вроде уральского изумруда или православной иконы. И чем драматичней и страшней режим в России, тем больше платят за исповедальность. В этом и был негласный сговор либеральной интеллигенции Запада и проницательной элиты России.

Но у вдовы Райта были какие-то иные соображения на этот счет. «Они оба засыпали друг друга письмами, – повторяла она. – Я сначала не поняла. Для меня это не было очевидным. Не сразу. – Она погрузилась в молчание, как бы ожидая, что Вера сама поймет, что она имеет в виду. Но Вера не понимала. – Тем более из-за комической сцены за столом». В этот момент Надя Райт впервые за всю встречу улыбнулась, и стало понятно, почему в нее когда-то влюбился Геня.

За обедом в Переделкино ее посадили на углу стола («Семь лет без взаимосвязи», – не преминул заметить сэр Обадия, обожавший русские пословицы и поговорки). Но ей повезло: английский гость оказался сбоку от нее. Сэр Обадия убеждал Пастернака в том, что Нобелевка – это соблазн. Он назвал ситуацию «соблазном мученичества» – the temptation of martyrdom, – и этот соблазн ничем не лучше и не благородней всякого другого соблазна. Всякий соблазн подлежит осуждению. И вдруг Надежда завизжала. Все так и ахнули. Может быть, впервые в жизни публика обратила на нее внимание.

Дело в том, что ее тяпнула за ногу собачонка. Эта собачонка под столом во время разговора терлась о ногу Надежды, подбираясь мордой к ее коленям. «Когда собачка выскочила в панике из-под стола, я и завизжала страшным голосом. Такое было недоразумение. Я-то таяла от ласки, думая, что это нога сэра Обадии, что он со мной нагло флиртует под столом, рассуждая про соблазн. – Она и сейчас покраснела, пересказывая этот эпизод Вере. Она действительно, как ей казалось, поддалась соблазну и отвечала на этот флирт сэра Обадии, чтобы возбудить ревность Райта. И все закончилось истерическим взвизгом. Она выскочила из-за стола и убежала на кухню. Больше с сэром Обадией она не перекинулась ни единым словом. – Самое нелепое, конечно, – это моя наивность. Впрочем, мало кто тогда в Москве догадывался о склонностях сэра Обадии. Вы что, Вера, хотите сказать, что и в Лондоне об этом никому не известно? – Надежда Райт глядела на окаменевшее лицо Веры. – Только не подумайте, что я гомофобка какая-то реакционная. Я вообще сексом не интересуюсь. Но я по-новому взглянула на обоюдную любовь сэра Обадии и нашего Гени к русской литературе».

«Но как же насчет того эпизода с тобой – этих сексуальных эскапад на Би-би-си?» – спросил я Веру, услышав впервые от нее об этом неизвестном аспекте противоречивой личности сэра Обадии – со слов, следует подчеркнуть, вдовы Райта. Вера, конечно же, и сама помнила о комической попытке изнасилования в студии.

«Что я могу сказать? Он, видно, и тут обслуживал двух богов одновременно: и Купидона, и Венеру».

Но тогда, в Москве, когда она выслушивала оскорбительные и мстительные домыслы вдовы Райта, Вере стало стыдно не за скандальную сцену с сэром Обадией, а за те несколько ночей, что она провела с Генрихом: как будто она воспользовалась его зависимостью от нее и он, вроде идеологического жиголо, должен был с ней переспать, чтобы заработать право увидеть того, с кем он действительно мечтал воссоединиться, – с сэра Обадию? Я невольно стал припоминать внешность состарившегося ангела и истерические манеры Райта.

«В любом случае какое это имеет значение сейчас?»

* * *

«В этих пересудах, грязных слухах и недомолвках я одного понять не могу: при чем тут зонтик? – в который раз спрашивала меня Вера через несколько недель после нашего первого разговора о ее визите в Москву. – И почему Геня называл этот зонтик подарком, когда в действительности он просто-напросто получил свой собственный зонтик обратно?»

«Потому что твой Райт – сноб. И врун к тому же. Ему надо было привезти что-нибудь из Англии значительное – символическое, историческое. Вот он и придумал легенду о зонтике сэра Обадии, – предположил я чисто психологическое объяснение этой нелепицы с зонтиком. – А ты эту вот легенду, миф, так сказать, потеряла, выбросила на помойку».

«Он не был бы в таком бешенстве только по этому поводу. Он вообще-то робкий. А тут – ты помнишь, как он орал? У него прямо лицо перекосилось».

«У него лицо стало перемещенным, потому что ты поставила под сомнение перемены в новой России, новую иерархию духовных ценностей, его роль и место в ней. Послушаешь тебя, сэр Обадия – бабник, а глава Российского государства – пьяный боров, а патриарх всея Руси – славянский аятолла. Как это может понравиться Райту? Потеря зонтика была символом твоего отношения к России».

«Неубедительно», – сказала Вера.

«Зато не столь ядовито».

«В каком смысле?»

«В буквальном. Что следует из рассказа Надежды Райт? Зонтик не был подарком сэра Обадии: Райт просто-напросто получил свой собственный зонт обратно. В этом и вся суть дела».

«Не поняла».

«Помнишь тот день, когда ты брала интервью у сэра Обадии? А знаешь ли ты, что происходило тогда на Би-би-си, в коридорах нашего пятого этажа, в соседней с нами Болгарской службе? – Подробности освещались всей прессой. Георгий Марков, писатель-сатирик и политический комментатор Болгарской службы, пришел на ночную смену и неожиданно почувствовал себя плохо. С каждой минутой все хуже и хуже. Его отвезли домой, где он и скончался под утро. Он успел сообщить, что в тот вечер на мосту Ватерлоо, рядом со зданием Би-би-си, на автобусной остановке его ткнул зонтиком, вроде бы случайно, какой-то джентльмен у него за спиной и укатил на автобусе. Зонтик, как выяснилось, был отравленным: в кончике была капсула с ядом. – Теперь представь. Этот загадочный джентльмен садится в автобус, выходит на следующей остановке и исчезает в здании Всемирной службы Би-би-си. Там его ждет заслуженный сотрудник Русской службы Вера Балабан-Фикс, чтобы взять у него интервью о его легендарной роли в русской литературе. Полное алиби, не так ли?»

Вера побледнела.

«Господи, какую же роль ты приписываешь сэру Обадии? – Она вспомнила, как в студии, во время записи, зонтик сэра Обадии гулял у нее под юбкой между ног. – Но его мог узнать тот же Марков».

«Марков не видел джентльмена с зонтиком на мосту у себя за спиной. Мне остается напомнить тебе, где зонтик был снабжен той самой ядовитой капсулой. В Москве!»

Все вдруг встало на свои места, как капсула в выстреливающем механизме отравленного зонтика. Если Обадия и Генрих действительно стали любовниками в Москве (а Райт при этом был явно на учете в черных списках у секретных органов), их обоих, и особенно сэра Обадию, ничего не стоило шантажировать. Зонтик был вручен сэру Обадии советскими органами с соответствующими инструкциями – куда нажимать и когда – через молодого переводчика Райта. В Лондоне зонт дожидался своего часа.

Вера глядела на меня широко открытыми глазами. Но чем дальше я излагал ей свои детективные гипотезы, тем больше начинал верить им сам. Они звучали все убедительней и убедительней. Чем черт не шутит: я лишь пользовался методой самого сэра Обадии в изложении спекулятивных фактов. Он говорил об этом сам довольно пространно в своих мемуарах и журнальной эссеистике. Он разработал методику, исходящую из диалектики очевидного. Все политики знают английский афоризм: «Слишком просто, чтобы быть правдой». И поэтому политики всегда усложняют суть дела, зная, как в свое время сказал гениальный Пастернак: «Сложное понятней им, – люди готовы поверить в более сложные причины случившегося, потому что это придает их жизни интригующую глубину. Наша задача – обнаружить в этом ворохе запутанных причин и следствий простую связь. Однако простота этой связи – диалектически – зачастую действительно скрывает глубинную неразбериху событий, и распутывание этого узла грозит личной опасностью. Все помнят блистательную метафору на этот счет сэра Обадии: образ заурядной банальной английской булавки. Английской булавкой можно соединить все что угодно, создав иллюзию связи между, казалось бы, несоединимыми объектами вселенной. Но эта булавка может быть скрыта так глубоко, что, расцепляя составные части видимого запутанного целого, можно уколоться до крови».

«У сэра Обадии Гершвина были свои основания, между прочим, недолюбливать своего соотечественника Маркова, считать его чуть ли не личным врагом», – теоретизировал я. В отличие, скажем, от Солженицына Марков как юморист и сатирик просто-напросто издевался над болгарским руководством. Тодор Живков для Маркова – шут гороховый. В то время как для Обадии Гершвина противопоставление власти и интеллигенции – хлеб насущный. И поэтому власть должна быть зловещей, могучей, мистической – и тогда интеллигент становится героем-одиночкой, проходящим сквозь горнило сталинизма, нацизма, маоизма. Сэр Обадия превращал, в сущности, тоталитарный режим в идола. Задача была: запугать Запад страшным культом этого идолопоклонства. Марков же над этими идолами издевался, он их оплевывал. Он принижал их международный статус. И получил ядовитую капсулу в спину.

Все было бы шито-крыто, но наступила перестройка. Стало ясно, что вот-вот будут вскрыты архивы Лубянки и история с зонтиком всплывет. Это сам Райт распространял легенду о том, что он якобы навязался к преклонному и беспомощному сэру Обадии в гости в Англию. В действительности его послали с заданием изъять зонтик, эту улику тоталитарных времен, и вернуть его в московскую штаб-квартиру.

«И тут я этот самый зонтик потеряла, да?»

«Да. Поэтому Райт и был в таком бешенстве, – подхватил я ее мысль. – А потом, когда понял, что зонтик окончательно выскользнул, так сказать, из-под контроля, он понял, что лучше сделать вид: якобы он к этому зонтику вообще не имеет отношения. В руках не держал. А ты ему напоминала. Ты – свидетель. Поэтому он отказался с тобой общаться, прекратил все контакты. Решил уйти в молчанку. Скажи спасибо, что ты еще жива. И мы никогда не узнаем, от чего он умер».

«Слишком уж попахивает дешевым детективом», – сказала Вера. И действительно. Все это звучало слишком убедительно. Сэр Обадия Гершвин в своем мировоззрении был закоренелым последователем Юма. Философ Юм считал, что связь между событиями, казалось бы зависимыми друг от друга, совершенно иллюзорна, недоказуема и не подтверждается никакими опытными данными. Последовательность событий мы воспринимаем как их взаимозависимость. Один прохожий толкнул другого в очереди, и тот упал замертво. Казалось бы, связь налицо. Но это иллюзия. В действительности прохожего в тот момент хватил инфаркт, и он скончался бы так или иначе. Не слишком ли пытаемся навести логические мосты между событиями нашей жизни?

«Очень просто убедиться, прав я или нет. Где этот найденный тобой зонтик? Остается проверить: он с капсулой или без?»

«Я его оставила в Москве – вдове Райта. На память».

«На память о ком?»

«Ни о ком: о ситуации». Сам зонтик, собственно, уже не играл никакой роли. Был ли зонтик, привезенный в Москву, тем самым, что был потерян в Лондоне? Тем самым, что был подарен Райту сэром Обадией или же, наоборот, что был подарен Райтом сэру Обадии или им обоим Комитетом госбезопасности? На эти вопросы уже никогда не отыщется ответа. Как не отыщется, скорее всего, следов и самого зонтика в Москве. В наше время подобные острые объекты уже никого не интересуют.

«Как же Генька мог уйти, не поцеловав меня на прощание? – сказала вдруг Вера и задумалась. – По-моему, он просто обиделся из-за селедки».

«Из-за какой такой селедки?»

«Из-за голландской. В тот прощальный вечер, у меня за столом, когда он жаловался на отсутствие приличной русской еды в Лондоне, я сказала, что пельмени – это китайское блюдо, а российская селедка в действительности завезена в Россию Петром Первым из Голландии. Это его, по-моему, ранило».

Мы оба замолчали. Наступали сумерки. Сквозь деревья сада проглядывали горящие зрачки ночного чудовища, но чудовище это не внушало ужаса, потому что было хорошо знакомо всем нам: огни его глазищ были окнами соседних домов.

Я сидел и вспоминал, при каких обстоятельствах я в последний раз видел сэра Обадию Гершвина. Я столкнулся с ним на Пикадилли. То есть я видел его, а он меня нет. Он проходил в тени статуи Эроса, в белом полотняном костюме с бабочкой в горошек и соломенной шляпой в руках у него был зонтик. Он, скорее всего, направлялся в свой клуб на Пэл-Мэл. Но выглядел он как агрессивный дачник. Он пробирался сквозь уличную толкучку, яростно орудуя своим зонтиком, расчищая путь, как будто вокруг него была не толпа туристов, а заросли кустарника. Губы его были плотно сжаты, подбородок выдвинут вперед с целеустремленностью человека, знающего, что он идет столбовой дорогой истории. Он знал: если верить в исторический процесс, тебе в конечном счете все спишется, все обойдется тем или иным способом. Он полагал, что в итоге от него ничего не зависит, а если ничего от тебя не зависит, не следует слишком переживать за моральную позицию – свою собственную или твоего собеседника. Следует полагаться на случай. Тот, кто безоговорочно верит в случайность, в душе неискоренимый детерминист и фаталист.

Сэр Обадия недаром был большим поклонником философии Юма. Да, действительно нет никаких логических доказательств того, что одно событие стало причиной другого. Но можно создать иллюзию подобной причинно-следственной связи. Более того, это не значит, что причинно-следственные связи не могут возникнуть постфактум, в ретроспективном анализе истории. Надо лишь угадать ключевую фигуру этих событий прошлого. Такой человек отбрасывает столь мощную тень не только на прошлое, но и на будущее, что обрисовывает четким контуром хаос вокруг себя. Все, что казалось бессвязным, обретает смысл или, во всяком случае, видимость причин и следствий.

Обадия Гершвин направлялся туда, куда указывал стрелой Эрос на пьедестале. Но, как мы все знаем, у Эроса на Пикадилли нет в руках стрелы. Лук есть, а стрелы нет. Она лишь подразумевается. И когда сэр Обадия поравнялся со мной в толпе, я понял, что в руках у него нет никакого зонта. Это сама рука двигалась так, как будто размахивала зонтом. Этот зонт существовал лишь в моем воображении.

2004

Незваная гостья

Национальное бедствие в октябре 1987 года мне удалось, как и прежде удавалось, пересидеть за границей. Я услышал по радио про лондонский ураган, предаваясь меланхолии в атлантической бухте под португальским солнцем. Первое ощущение при известии об урагане – самодовольная ухмылка: повезло, я не там, а здесь, провались они пропадом с их ураганами. И тут же – обратный ход пишущей машинки в мозгах: а как же там, как насчет нашей лондонской крыши с гигантскими каштанами напротив? Старый огромный каштан перед моими окнами дышал, казалось бы, на ладан: у него такая тяжелая крона, такой изъеденный рытвинами и дуплами ствол, что мне мерещилось – он может рухнуть сам по себе, от тяжести собственного состарившегося тела. Но выяснилось, что именно у этих старых распутников корни уходят на десятки метров вглубь, в то время как у патриархального и морально стойкого дуба корни стелются по поверхности; ураган переворачивал его вверх тормашками в два счета – схватив за макушку.

Вид вырванного с корнем дерева ужасен. Вдвойне ужасен, если дерево гигантских размеров. Ты сражен растерянностью и стыдом, как при виде упавшего на улице пожилого человека. Как будто ты виноват в том, что вовремя не подскочил и не подхватил его под локоть. Как ни странно, ни один из рухнувших великанов не задел рядом стоящих домов. Деревья падали в противоположном от дома направлении. Видимо, стена родного дома меняет направление ураганного сквозняка так, что ветер отбрасывает ствол в сторону от дома.

Ураганного ливня, однако, не удалось избежать и мне в моем меланхолическом далеке (как, впрочем, и в любой точке Европы), но тогда я еще не связывал катастрофическую ночь на берегу Атлантики с ураганом в Англии. Прошлое легко подтасовывать в нечто осмысленное и символически первопричинное постфактум – в свете свершившихся впоследствии катастроф. Пусть катастрофа, но зато – с моральным уроком и руководящими указаниями. А осмысленности в той ранней осени не было. В португальском местечке на атлантическом побережье я оказался совершенно случайно: Варвара фон Любек (из семьи остзейских баронов-белоэмигрантов) предложила мне свою виллу за символические гроши, поскольку ее обычные сезонные постояльцы скончались. Я же согласился, потому что нуждался в отъезде, как змея в сбрасывании старой кожи: трудно сказать, освобождается ли при этом змея от самой себя или просто выбирается из прежних опостылевших обстоятельств?

В тот месяц до меня дошло наконец извещение о смерти матери. С точки зрения моих друзей и родственников, извещение дошло месяцем позже из-за происков советской власти, перлюстрирующей почту. Те же советские органы были якобы виновны и в том, что из Москвы невозможно было дозвониться до Лондона. Лишь прожив в самом Лондоне с десяток лет, понимаешь, что почтовая неразбериха и телефонный бардак не всегда спровоцированы зловещей бюрократической системой. Депрессивная абсурдность этих запоздалых похоронок заключалась совершенно в ином: к тому моменту я в конце концов исхитрился сочинить матери открытку – редчайший, за все эти годы, случай, поскольку мои отношения с родителями, вообще говоря, никогда не фиксировались словесно. Открытка была отослана уже мертвому человеку. Впрочем, я, лишенный, как всякий эмигрант, советского гражданства и зачисленный в черные списки, знал, покидая Москву, что никогда никого из близких уже не увижу, и тем самым смирился с мыслью, что они для меня как бы уже и умерли. Человек, навечно покидающий родину, воспринимает ее как нечто потустороннее, как «тот свет» за железным готическим занавесом. И чувство это взаимно: мы здесь считаем их там живыми трупами, они нас – призраками.

Извещение о смерти матери не вызвало у меня никаких чувств, кроме подростковой стыдливости за собственную бесчувственность. Более того, вспоминая ее лицо, голос, жесты, ее замашки, манеры и привычки, я испытывал некое облегчение от сознания того, что уже никогда ее не увижу. Не буду свидетелем ее маленьких семейных хитростей и интриг, ее неимоверной болтливости и ее склонности к мелодраматическим жестам, ее манеры всех перебивать и ее беспардонности, ее полной уверенности в том, что все вокруг обязаны ее обслуживать – из-за якобы тяжелейших телесных недомоганий, что не мешало ей, впрочем, тащиться за тридевять земель, если ей вздумалось пообщаться со старой приятельницей или шлендрать по комиссионкам, разглядывая безделушки, когда в доме хоть шаром покати. У меня перед глазами стояла наша обитель, где чашка кофе прикрыта бюстгальтером, а страница в книге заложена капроновым чулком. Ее манера хватать еду пальцами, когда она, появляясь за обедом полуодетая, с распущенными волосами, склонялась надо мной и, отчитывая меня за очередное мальчишеское разгильдяйство, теребила свою прическу и роняла в мою тарелку волосы. Вспоминая все это, я прерывисто вздыхал от душившей меня ненависти и ловил себя на том, что сам этот мой вздох в его прерывистости – уже сам по себе генетический повтор, имитация ее астматического дыхания. С годами ненавистные подробности ее облика становились все ненавистней, потому что все отчетливее я узнавал в них самого себя. Все хорошее в нас – от Бога, все дурное – от родителей. Я вздыхал с облегчением: ее смерть избавляла меня от отвращения к самому себе. Если только не наоборот: со смертью родителя все наследство из отвратительных тебе черт, замашек и интонаций переходило в единоличное владение потомку. И никакими уловками от этого наследства не отделаешься. Роковой удел осиротевших двойников.

Я настраивал себя на меланхолический лад классическими соображениями насчет того, что мать – единственное на свете существо, любящее тебя бескорыстно: не за красоту, доброту, душевную широту или талант, а просто так – потому, что ты ее сын, порожденная ею плоть и кровь; с ее смертью, мол, кончается отпущенная по карточкам земной жизнью норма бескорыстия в любви других к тебе. Однако все эти меланхолически-есенинские соображения о старушке-матери не помогали: с комком в горле блаженная слеза не подступала к глазам, не проходил зудящий звон в висках, ставших сухими, пергаментными, как у стариков. Ненормальность моего состояния проявлялась в полном смещении смысла и весомости (в моих собственных глазах) самых заурядных поступков: каждое утро я с одинаковой озабоченностью вспоминал, что пора пойти на кухню заварить чай и еще не забыть при этом по дороге покончить жизнь самоубийством. Я не делал ни того ни другого. К концу дня я постепенно впадал в полное оцепенение.

Однажды я потянулся к чашке кофе на столе и на полпути понял, что у меня нет сил до этой чашки дотянуться: я знал, что, даже если я до нее дотянусь, мне совершенно не важно будет, дотянулся я до нее или нет. Вдруг стало ясно, что не просто все кончилось – но что, вполне возможно, ничего вообще и не было. Время остановилось. И я боялся стронуться. Поза скорби – поза покоя. Потому что любое движение может привести к вовлеченности в другую жизнь, в то время как скорбь есть солидарность со смертью. Живое существо застывает неподвижно, чтобы притвориться мертвым – прикинуться трупом: дождаться темноты и выползти из общей могилы после расстрела или, наоборот, вцепиться врагу в горло, когда он отвернулся от тебя, казалось бы мертвого. Я же притворялся мертвым от отвращения к самому себе. Смерть близкого – как зеркало. Вместе со смертью близкого человека укорачивается и твоя жизнь: на то прошлое, что составлено было из твоих с ним общих черт. Тот факт, что я никак не прореагировал на смерть матери, говорил в первую очередь о самоотвращении. Мне захотелось очутиться за границей – вне себя.

* * *

Вилла стояла в двух шагах от берега, обрывом спускающегося к гигантскому пустынному – вне курортного сезона – пляжу. Рифмованный повтор океанского прибоя был слышен в доме в любое время суток, рефреном декламируя ту обнадеживающую меня мысль, что жизнь продолжается сама по себе. Это означало, что обойдутся, в частности, и без меня. Оставят меня в покое. По утрам я прогуливался по кромке пляжа до скалистого тупика, где кончалась бухта и куда океан каждое утро вываливал кучу мусора, оставляя на камнях, как жертвоприношение, банки кока-колы, старые газеты, безногую куклу или арбузную корку – все, что кидали за борт пассажиры пароходов, проплывающих мимо. К вечеру, вместе с приливом, разобиженный тем, что мусор игнорируют даже чайки, океан заглатывал всю эту помойку обратно. К этому часу я успевал поглазеть с утра на белесый горизонт под навесом над опустевшим к осени куском пляжа для серфинга, съесть к ланчу неизменного морского окуня на гриле (запивая его, по-португальски, не белым, а красным вином – тяжелой и терпкой риохой) в припляжной стекляшке и, приятно отяжелев, медленно поднимался по ступенькам к вилле.

Вилла представляла собой довольно запущенный одноэтажный дом, то, что называется бунгало (а не гасиенда), с годами разросшийся своими пристройками в бесконечный лабиринт комнатушек – с террасами и внутренними двориками, с кладовками и выходами на крышу с балюстрадой. Дом был хорош тем, что в этой запутанности помещений было достаточно прелести, чтобы вообще не выходить наружу – разве что усесться на послеполуденном солнце под океанский сквознячок в кресле-качалке среди садового газона со стаканом португальского портвейна в руке и бессмысленной книжкой на коленях. К этому послеполуденному часу я уже был обычно изрядно нетрезв и, глядя, как начинают розоветь перед закатом кроны деревьев, склонен был лениво перебирать в уме философические умозаключения и силлогизмы – в тот год крутившиеся вокруг английского готического романа XVIII века в сравнении с феноменом третьей волны российской эмиграции. Этот приятно запутанный алкоголем метафизический кроссворд как будто иллюстрировался бесконечными арабесками, которые выделывали перед моими глазами, с энтузиазмом гаремных жен, полудикие кошки. Кошки эти, жившие по законам полигамии во всех закутках и сарайчиках гигантского садового хозяйства при доме, появлялись в надежде чем-нибудь поживиться всякий раз, когда я усаживался в кресле. Они создавали ту балетную видимость вечного движения, необходимого мне в качестве контраста: в очередной раз убеждая меня, что мое состояние внутреннего оцепенения – не иллюзия.

Незваная гостья явилась под вечер мутного знойного дня. Это был не классический сезонный зной португальского побережья, а знойное марево – предвестник грозы. Все застыло, создавая иллюзию ожидания, и это ожидание, в свою очередь, создавало атмосферу нервозности. Когда звякнула железная калитка и она появилась в начале садовой аллейки, я подумал, что на виллу от любопытства забрела местная девчонка-егоза. Мне бросились в глаза баранки косичек, повязанные шелковой лентой.

Она процокала по каменным плиткам тяжелыми кожаными сандалиями.

«Какой вы тут чудесный садик развели. Фиги, если не ошибаюсь? И спелые, между прочим, фиги!» Она стала расхаживать по саду, с хищной зоркостью высматривая всякий съедобный фрукт, попадающийся на ходу. Только тут я заметил старомодную панамку у нее в руках и дешевое, под хипповые шестидесятые, ожерелье – оно гремело костяшками, как будто заглушая скрип ее ревматических суставов и клацанье ее бодренького голоска.

«Простите?» – очнулся я, переспрашивая, как это делают англичане, еще не заданный ею по-русски вопрос.

«Серафима Бобрик-Донская», – откланялась она, по-фрейлински пригнув коленки. Большие, как пуговицы, глаза глядели не мигая, и будто сам по себе, как на ниточках, открывался рот, приводя в движение нависающие щечки. Лицо, готовое в любую минуту плаксиво скукситься. Есть такие престарелые тетки с лицом первоклассниц, особенно когда косички баранками свисают по бокам. Уловив недоумение в моем взоре, она снова затараторила. Про то, что она лучшая подруга Варвары фон Любек и, оказавшись неподалеку, решила осмотреть виллу, поскольку будущим летом намерена провести здесь лето с сыном и подыскивает помещение попросторней того, что она снимает сейчас, здесь неподалеку, без сына, хотя, между прочим, это первое лето, когда она проводит летний отпуск без него, без сына, сама по себе. Поскольку она при этом еще успевала жевать сорванные с деревьев ягоды инжира (она упорно называла их фигами), каждое «с» превращалось у нее в шепелявое «ш», с «шинами» вместо «сына»: недаром она все время говорила об отъездах и переездах.

«Я тут в Альбуфейре неподалеку устроилась. Восхитительное местечко!» Альбуфейра (действительно неподалеку) была одним из тех чудовищных курортных городков, разросшихся в последние годы в связи с туристским бумом: над рыбацкими хижинами и грязноватыми улочками старого центра на горке выросли бетонные многоэтажки с балконами. «Я в старой Альбуфейре нашла чудесную комнатушку. Дышу ароматом древней Португалии. Наслаждаюсь за копейки: дешевка невероятная. Мы с вами, англичане, сейчас в авантаже: курс обмена фунта-стерлинга невероятно высок – куй, как говорится, стерлинг, пока горячо, вы много путешествуете?»

Я даже не понял сразу, что ко мне обратились с вопросом. Я, естественно, не ответил. У нее была именно такая манера: сказать что-нибудь, какую-нибудь чушь про себя, а потом переспрашивать. Плохо скрытая уловка: выведать мои привычки и склонности. Такой расчет на ответную откровенность. Главное – не отвечать на вопросы, не давать себя вовлечь в общение, каким бы невинным вопрос ни казался на первый взгляд. Я смотрел на нее, отмалчиваясь, тем взглядом, когда сам не знаешь: твой прищур означает попытку состроить благожелательную мину на лице или же неумение скрыть распирающие тебя изнутри ненависть и раздражение. Я сидел не шелохнувшись в своем кресле, созерцая ее большую стрекозиную голову в панамке, ее тонкие ноги в мужских сандалиях; бесцеремонность ее появления и ее манер, столь распространенная в эмигрантских кругах, под этим атлантическим небом была настолько не от мира сего, что превращала ее в фантом. Не хватало только просидеть с ней весь вечер на этом спиритуалистическом сеансе: этот призрак трех эмиграций явно настроился на задушевную беседу с соотечественником. Погиб вечер с прогулкой по атлантическому пляжу на закате, когда потом, в кресле у радио, вполуха слушаешь новости об отдаленных катастрофах, под шум прибоя косясь закрывающимся в полудреме глазом в скучную книгу. Погиб вечер, погибла ночь, погиб завтрашний день, погибло мое отшельническое умиротворение – все погибло, потому что надо сидеть, слушать и кивать в знак согласия этому шепелявому, непрекращающемуся, тараторящему щебету.

«Я лично заядлая путешественница. Я три раза эмигрировала. За годы эмиграции где только не пришлось перебывать. В Синайской пустыне, помнится, нашли крышу над головой под каркасом брошенного в пустыне авто. Проснулись от крика верблюдов. Кругом бедуины кровожадно размахивают палашами: для них ржавый каркас автомобиля тот же престиж, оказывается, что для лондонских нуворишей – новенький „роллс-ройс“! Вы не через Израиль выехали?»

Не найдя ответа в моем окаменевшем, как Моисеевы скрижали, лице, она продолжала: «Я везде чувствую себя как дома. Я интернационалистка. В отличие от наших с вами англичан я со всеми ощущаю какую-то мистическую родственность. Вы чувствуете мистическую связь с другими народами? Когда я загоревшая, после пляжа, в Англии меня принимают за пакистанку – это у меня от моих украинско-румынских кровей. Кстати, насчет Востока. В Марокко, после войны, мы, беженцы, строили православную церковь. Дерево в Марокко страшный раритет – так мы как детишки: кто картонную коробку приволочет, кто деревяшечку какую где притырит, а то и ящик из-под пива. Так вот: марокканские тамошние мальчуганы обращались ко мне прямо по-мароккански, принимали за свою. С моим восточноевропейским выговором мое „парле ву франсе“ звучало совершенно по-мароккански. Вы с Варварой фон Любек не у отца Блюма познакомились?»

Снова пауза. Но она не смутилась: «Я со всеми нахожу общий язык. Сошла с автобуса в Альбуфейре, и тут же мне предложили комнату. Хозяин дома сказал, что я похожа на португалку – иначе он не предложил бы мне ренту. Я свободно изъясняюсь по-испански, так что португальские корни мне хорошо знакомы. Если бы не их идиосинкратический акцент с этими „ш“ да „ж“ – а еще говорят, что буква „ж“ эксклюзивна только для русского языка, ха! Но зато такое милое семейство, так у них все по-свойски. Прелестная комнатушка с видом на море. Другое окошко выходит, правда, в соседнюю кухню. Хозяева иногда засиживаются допоздна, бывает – заснуть невозможно. Но зато экономия электричества – не нужна настольная лампочка: лежи себе и читай в кровати, свет из окошка – как солнышко. Конечно, я вынуждена проходить через кухню. Но и тут свои достоинства: всегда можно прихватить что-нибудь – маслинку там или кусочек рыбки. Здесь чудесная рыба. Португальцы рыбный народ – вы любите рыбу? Мы с сыном всегда едим рыбу по сезону. В Лондоне дороговато, но тут, в Альбуфейре, буквально копейки. Мне, правда, не разрешают пользоваться плитой, но на пляже очень обаятельный португалец жарит на углях океанскую кефаль – или сардину? (Он иногда разрешает мне пожарить на его углях рыбку-две.) В Альбуфейре, вы знаете, все набережные заставлены столиками, и рыбаки, такие простые, обаятельные труженики моря, выхватывают сардину буквально из пучины волн и у вас прямо на глазах зажаривают. Дым коромыслом, все фотографируются. Непонятно, правда, зачем фотографироваться – чего особенно экзотичного в жареной сардине? Но, знаете, вдали от дома все самое ординарное кажется экстраординарным. Вы любите полакомиться жареной рыбкой? Если, конечно, экстраординарно? Мой сын, представьте, любит костлявую камбалу – такой у него бзик! Пока я в отлучке, нашел себе, наверное, такую костлявую оторву».

Последнюю фразу она сказала уже как бы и не мне. Вокруг нее, как будто заслышав про рыбу, стали кружить кошки: они тут же распознали в ней свою. Она протягивала им надкусанную ягоду инжира. Кошки бросались к ее руке, вытягивая шеи, но, принюхавшись, разочарованно отходили. Она тем временем постепенно вталкивала меня в дом, наступая на меня, как с ножом в руке, своим речитативом под кошачий аккомпанемент. Я отступал в кухню. Вступив на порог, она тут же указала пальцем поверх моего плеча на кухонную полку. Там красовалась португальская базарная продукция – раскрашенные керамические петухи.

«Гляжу и наглядеться не могу. Меня этот петух размалеванный переносит тут же в милые мне степи Украины или же леса Закарпатья. Летишь, знаете, как у Гоголя, струна звенит в тумане, а снова на землю глянешь: так это ж, батюшки мои, Португалия!» Она стала пересказывать легенду о том, как петух стал национальным символом Португалии: про святого странника, которого обвинили в воровстве и собирались сжечь на костре, но этот пилигрим обратился к Богу, и Бог превратил обглоданные кости на обеденной тарелке у судьи в живого кукарекающего петуха. Легенда лоснилась страницами замусоленного путеводителя.

«Это я про петухов в путеводителе прочла – удивительная библия фактов, выпущенная весьма почтенной фирмой, где мой сын сотрудничает. У нас в заводе читать друг другу вслух, читать приходится главным образом мне – ну мать, ну что тут скажешь! Вы любите читать друг другу вслух? Мой сын сотрудничает транслятором в этой весьма почтенной переводческой фирме, переводит на разные языки неустанно. Но ужин и завтрак всегда в нашем распоряжении. Это скрашивает трудовые будни. Изливаем друг другу душу, болтаем, забыв про все на свете. Ведь это единственные часы, когда можно вдоволь наговориться. Говорю, правда, главным образом я, старая болтушка».

Я представил себе этого сына. Как он приходит домой и усаживается за стол на скрипящем стуле. Подтяжки, пятна пота под мышками. Знойный день на закате. Часы тикают. Телевизор работает вполсилы.

«А как насчет чего-нибудь пожевать? Я с этими автобусными пересадками совершенно зарапортовалась: ни крошки, ни граммамульчика во рту с самого утреца». (В ее речи неожиданно прорывались жаргонные словечки, подхваченные на пересадочных перронах, в вагонах и станционных буфетах ее трех эмиграций, в путанице стран, эпох и поколений.) Она смотрела на меня выжидающе своими расширенными, базедовыми глазами, отчего лицо ее казалось крошечным. Она была уверена, что я ей предложу поужинать. Только этого не хватало. Мы будем сидеть на закате знойного дня. Стулья будут поскрипывать. Тикать часы. Радио работать вполсилы. Она будет заполнять звенящую пустоту у меня в висках беспрерывной белибердой эмигрантских сплетен и прогнозов о будущем России.

Сквозь дверь холодильника, ставшую в этот момент для меня прозрачной, я видел кусок копченого мяса – я мечтал обжарить его с яичницей на ужин – с бутылкой терпкой и тяжелой риохи, не говоря уже о баночке маринованных осьминогов под рюмку медроньи (португальской разновидности граппы). Я облизнул губы. И тут же заметил, какие у нее обветрившиеся, приоткрытые в ожидании губы. Она с громким звуком проглотила слюну.

«Давайте я вам что-нибудь сварганю вкусненькое. Варшавские диссиденты, помню, хвалили мои ленивые вареники. У вас творогу не найдется?» – потянулась она к дверце холодильника, и дверца, как намагниченная, приоткрылась (старая развалина – старые вещи сентиментальны: их ничего не стоит растрогать – раскрыть настежь), но я бросился, как отечественный герой грудью на дуло пулемета, и захлопнул дверцу. Пробормотал невнятно насчет того, что я тут не готовлю, питаюсь в местных ресторанчиках, но сегодня был поздний ланч и вообще ужинать не собираюсь, так что не обессудьте и т. д. и т. п.

«Да вы не беспокойтесь, – неожиданно сказала она, хотя я пальцем не шевельнул. До нее, кажется, дошло. – Я забегу в соседнюю кафушку, я заметила тут неподалеку обаятельную стекляшку, – не присоединитесь? Аппетит, мон шер, приходит во время еды. Если передумаете, милости прошу в эту припляжную заведенцию», – сказала она с игривостью светской львицы и, кокетливо взмахнув сумочкой, загромыхала подошвами тяжелых мужских сандалий по каменным плитам к воротам. Ее тонкие голые ноги в этих сандалиях вызывали в памяти заросли крапивы у крепких колхозных заборов.

Как только звякнула щеколда чугунной калитки, я бросился к телефону, звонить хозяйке дома в Лондон. Варвара фон Любек припомнила Серафиму Бобрик-Донскую с трудом. По ее словам, они могли лишь однажды встретиться на благотворительном православном чаепитии в доме имени Пушкина. «Приживалка она, эта Серафима. И сын ее олух и за маменькину юбку цепляется. Ничего я ей не обещала. Гоните ее взашей», – сказала старуха фон Любек и выматерилась напоследок с аристократической отточенностью. С наслаждением, как будто избавившись от ненавистного школьного экзамена, я выпил большой стаканчик жгучей медроньи. Я испытывал жуткий голод. Отрезал огромный ломоть сырокопченого мяса и стал рвать его зубами, нетерпеливо, заглатывая плохо прожеванные куски, боясь, что она вот-вот вернется. Впрочем, в свете телефонного разговора с фон Любек я отчасти даже ждал ее возвращения – конфронтации с этой бесцеремонной приживалкой. Когда я разоблачу ее вранье насчет ее отношений с фон Любек, будет повод сказать: извините, но в таком случае продолжать наш разговор (нашу встречу) я не вижу никакой возможности. Я представлял себе, как встаю, придерживаясь рукой за спинку стула, в надменном полупоклоне нависаю над столом и говорю: «Ввиду всего сказанного продолжение нашего разговора (нашей встречи) я считаю невозможным…» – и еще что-нибудь короткое и вежливое, добивающее своей безликостью. «Ввиду всего сказанного…» В свете предстоящего избавления от докучливого незваного гостя в висках радостно загудело: от нарастающей убежденности в собственной правоте и предчувствия заново обретенной заслуженной свободы. Судя по всему, состояние депрессии проходило – как всегда, из-за непонятного и полуслучайного сцепления малозначительных обстоятельств, незаметно восстанавливающих веру в себя и надежду на будущее. Я вышел на асфальтовую дорожку, ведущую к пляжу: пошпионить – чего моя подопечная делает в темноте?

Стеклянный куб модернового заведения на берегу светился изнутри неоновым светом, как бы ускоряя наступление темноты вокруг. Внутри было пусто. Скучающая за стойкой барменша сообщила мне, что заезжая дама вообще ничего не заказывала, а просто завернула в салфетку то, что, согласно странноватому ресторанному ритуалу в Португалии, выставляется заранее вместе со столовыми приборами: самооткрывающиеся баночки рыбных консервов, масло в пластиковой коробочке и суховатая булка – нечто вроде завтрака туриста или закусона при распитии на троих. Вообще говоря, и за эту ерунду надо было платить, но барменша по интуиции решила, что эта побродяжка моя гостья, и вписала нанесенный урон в бухгалтерию на мой счет. Российское скупердяйство в путешествиях: непременно за чужой счет, никогда не остановятся в гостиницах, непременно у друзей, у родственников, вплоть до полузнакомых забытых полузнакомых; и еда опять же или припасенная, подтухшая заначка из дому, или полуукраденная, прикарманенная по случаю, задаром, на халяву.

Снаружи нарастал ветер, и небо с последним закатным отсветом стало заволакивать ночными тучами. Одинокий фонарь парапета перед кафе, отраженный гребешками волн, приглашал допрыгнуть, пока не поздно, по этой импровизированной световой лесенке до горизонта. Оттуда шли тучи; они останавливались, зацепившись за вершины гор, и двигались обратно, как будто раздумав эмигрировать. Рыбачий баркас, шхуна или фелюга – бог его знает, как называлось это судно в километре от берега, – было всего-навсего ржавым каркасом старой посудины, севшей на мель много лет назад. В ночном освещении этот скелет выглядел романтическим «Летучим голландцем». Я двигался по краю обрыва над пляжем, выискивая в сгущающихся сумерках свою незадачливую самозванку. Я уже злился на нее не только за то, что она нарушила мое похоронное бдение по самому себе, но и за то, что внушила мне беспокойство своим исчезновением. Наконец я заметил ее панамку на камнях в том самом тупике пляжа, куда океан выбрасывал с приливом мусор цивилизации. Серафима Бобрик-Донская, явно не замечая в темноте или же гордо игнорируя все эти банки кока-колы и рваные полиэтиленовые мешки (принимая их за местную флору?), уселась перед прибоем, засучив юбку и беспечно болтая своими сандалиями. Она грызла булку, придерживая одной рукой панамку: ветер нарастал.

Немного погодя она слезла с камней и, осторожно ступая, приблизилась к линии прибоя, как будто к звериной клетке; с совершенно нелепой при такой погоде и в такой час лирической грустью она стала отрывать кусочки хлеба и бросать их в океан. Кого она кормила? Чаек? Акул? Или тучи? Чем чаще она взмахивала рукой, кидая крошки, тем плотнее стягивались ночные облака, заволакивая чернильное небо. Она сняла туфли и уселась на гальку у самого прибоя. Я уже не различал в темноте ничего, кроме ее белой панамки. И тут ветер донес ее пение. Вначале мне померещилось, что голос этот доносится из кафе или в одной из вилл на берегу запустили старую, надтреснутую пластинку. Жесткое «р», наличие «х» и «ы» и шипящих звуков создают иногда иллюзию фонетического сходства русского и португальского. Но кроме фонетики я стал различать и слова. Слова были русские. «А годы летят, наши годы, как черные птицы, летят», – вытягивала она с подвывом, подражая Клавдии Шульженко – нашей Вере Лин. Я сам, в светских разговорах, любил иногда повторить свою парадоксальную на первый взгляд сентенцию насчет того, что нам, эмигрантам, надо свыкнуться с идеей отсутствия единого прошлого и понять, что прошлых много. Однако ее ностальгические экскурсы в эмигрантский фольклор от Сибири до Марокко раздражали меня своей несвязностью друг с другом, хотя сама она при этом не чувствовала никакого раздвоения личности. «А годы летят, наши годы, как черные птицы, летят». Наступила пауза. Она запнулась. То ли дыхания не хватило, то ли она забыла слова, то ли слова эти были унесены прочь порывом ветра. «И некогда им оглянуться назад». Это «назаа-а-ад» прозвучало натянуто, надтреснуто и хрипло. Я был уверен, что слышу уже не пение, а сдавленный плач, почти стон.

Я вернулся обратно на виллу и стал зажигать свет. В лабиринте комнат, годами прилеплявшихся друг к другу, как в детских выклейках самодельных картонных домиков, ниши, углы и порталы попадались на каждом шагу в хаотическом нагромождении, как будто отраженные расколотым зеркалом. В каждой нише, в каждом уголке и закутке непременно была лампа. Торшеры, ночники, электрические канделябры, плафоны и просто электрические лампочки без абажура высвечивали анфилады комнат с изобретательностью театральной подсветки. Воспринимала ли хозяйка этой виллы жизнь как таинственные театральные подмостки или же просто до смерти боялась темноты, но дом под крышей начинал по вечерам светиться, как один большой абажур. Моя гостья явилась, как мотылек на свет.

«Зря вы, молодой человек, не присоединились к моей разгульной жизни. Такие романтичные эти чудесные португальцы! Пели под гитару чудесные романсы, фаду – очень напоминает нашу цыганщину. Подали мне чудесное рыбное ассорти, с ракушками, мидиями и всякой мясной всячиной. Потом я сидела на океанском берегу – восхищалась лунным пейзажем. Такие дивные рефлексы на воде!»

«Рефлексы?»

«Ну эти, знаете, лунные зеркальные отображения. Дивные рефлексы!»

Меня передернуло. Луну приплела ради фальшивой романтики – я собственными глазами видел: не было никакой луны – небо сплошь в тучах. Эта эмигрантская манера врать и всем восхищаться. Чтобы оправдать, так сказать, расходы на поездку: уж если мы столько сил угробили, чтобы сюда попасть, все тут должно быть идеально или таковым, по крайней мере, выглядеть. В этом, видимо, и заключается логика оптимистов вообще: в скрытом страхе, что жизненные усилия не оправдаются. И завтрак на траве обернется сухой булкой с сырком на голых камнях в темноте.

«Я, знаете, лягушка-путешественница, но мне, лично-персонально, экзотика ни к чему. Я сама по себе экзотика. У меня в груди, – и она положила маленькую, сжатую в кулачок руку себе на грудь жестом испанских коммунаров, – у меня в груди – африканские джунгли. Когда финансы поджимают, можно и в Лондоне у себя под перьями открыть свою Португалию. Главное – тренировать воображение. Возьму бутербродик с мармайтом – вы любите мармайт? Мы с сыном обожаем английский мармайт, солененький такой, – и на пароходике вниз по Темзе к Гринвичу. Мы весело порой проводим вместе ланч. Усядемся под кустом с видом на клипер „Катти Сарк“ – вот тебе и тропические джунгли. Дайте мне бутербродик с мармайтом, хороший романчик под кустом в Гринвиче, и Португалия совершенно ни к чему! Я три раза эмигрировала. И я вам скажу: зануды и нытики никому не нужны. Я всегда стараюсь замечать в жизни только хорошее. Вы знаете, боль не запоминается. Обиды тоже. Так, по крайней мере, у меня черепушка устроена. Мне в этом смысле страшно повезло. Я вообще везучий человечек. Я за самовнушение. Что подумаешь, то и почувствуешь. Я всегда себе говорю: все хорошо, нечего мандражировать и разводить мерехлюндию. Надо зажигать людей своим собственным примером, а не хандрить. И тоска, знаете, проходит. И верится, и плачется, и так легко, легко… как сказал поэт в минуту жизни трудную. Я танцевать хочу, как поет Элиза Дулитл в известном мюзикле. Вы увлекаетесь сценическим искусством?»

С точки зрения сценического искусства самый подходящий момент ее разоблачить. Или сейчас, или никогда.

«Звонила Варвара. Фон Любек, я имею в виду. Хозяйка этого дома, – начал я, откашливаясь и запинаясь. Придерживаясь рукой за спинку стула, я продолжал с напускной небрежностью, полуотвернувшись, надменно глядя сквозь нее на раскрашенных петухов: – Варвара фон Любек, между прочим, ничего не слышала о ваших намерениях насчет аренды этой виллы. Варвара фон Любек вообще вас плохо помнит. – Я вдохнул поглубже. Теперь надо сказать: – Ввиду всего вышесказанного…»

«Да не было у меня никаких намерений, – сказала моя гостья с неожиданной хрипотцой в голосе, совершенно не смутившись. Лицо ее осунулось и заострилось. – Пока я не увидела этот дом, у меня и не было никаких намерений. Мне просто захотелось увидеть знакомое лицо – вот и потащилась сюда из Альбуфейры. А насчет аренды – эта идея мне потом пришла в голову. Мой опыт эмиграции учит откладывать все до самой последней минуты. Главное в нашей жизни – не строить никаких планов и ни на что не надеяться, чтобы потом не было разочарований. Впрочем, моя память вытесняет все дурное. Наверное, потому, что боль и неприятности так трудно выдержать сердцу. По крайней мере, моему сердечку. Оно у меня маленькое и часто, знаете, бьется так, бьется. Пульпитации. Вы не жалуетесь на пульпитации?»

Эти чеховские пульпитации совершенно доконали меня своей бесцеремонной сентиментальностью. Это был эмоциональный шантаж. Долго еще суждено нам, российским людям, выдавливать из себя по капле Чехова. «Знаете, мое сердечко екает от шума прибоя. Шум прибоя, запах травы, белизна кучевых облаков – это все в каждой стране разное, но одновременно и неизменное: напоминает прибой, траву и облака твоей родины. Я совершенно хмелею от ностальгии, когда слышу шум прибоя, – а потом поглядела на часы, – боже, так ведь все автобусы давно перестали ходить! Вот вам и расчеты на будущее…»

Я знал, что этим кончится. Она якобы не подозревала, что автобусы кончают ходить в Португалии в такую рань: ведь испанская культура – культура сиесты и ночных карнавалов. Днем спят, а по ночам ездят на автобусах с карнавала на вернисаж. Впрочем, в такой гигантской гасиенде («Бунгало. Не гасиенда, а бунгало», – поправил ее я) непременно найдется для нее закуток, уголок, асилиум? На одну только ночь? Она три раза эмигрировала и привыкла к самому минимуму бытовых удобств. Она может прикорнуть на диванчике вон в том углу или же прямо на циновках. Вспомним вагоны беженцев из оккупированного Парижа в Марракеш под граммофонную пластинку из «Касабланки». А до этого, с интернированным мужем на шарашке – уборщицей: веник, бывало, под голову, и на учрежденческий шкаф на боковую. Она может чудесно прикрыться «шотландским пледом или вот старым пальтишком». Она спит как мышка. Ей нужно, как Сталину («Это шутка», – хихикнула она), всего несколько часов сна, с рассветом и следа ее не будет. Она жалостливо глядела на меня своими стертыми пуговицами глаз.

Я оставил ее один на один с холодильником допивать чай без меня – мое сопротивление было окончательно сломлено. Она пила чай по-деревенски, из блюдца, по-старушечьи сгорбив спину, и дула на него, как будто отгоняя нечисть, скопившуюся по краям блюдца. Я слышал, как она проклацала в своих кожаных сандалиях в одну из комнатушек. «Посижу у себя в закутке, полистаю словарик, подучу новые словечки по-португальски. С моим знанием испанского португальский – как украинский для русских. Новый язык в будущем никак не помешает». Если она и вела себя по ночам как мышка, то явно как мышка неугомонная. Я ворочался, вслушиваясь в непрерывное шебуршение, перестуки и перезвон в другом конце дома. Она, судя по всему, стала мыть посуду в кухне, пытаясь услужить мне, или же принялась перебирать вещи в своем саквояже, раскидывая предметы по полу, или же решила убрать дом, с грохотом передвигая мебель, а может быть, просто бродила по комнатам ради любопытства, полагая, что я крепко сплю.

Заснуть я в действительности толком не мог. Ворочался. В полубреду полудремы я оказался между двумя зонами, неясно где пролегающими – внутри меня или вовне.

Надо было застыть, не шелохнувшись, чтобы не дрогнул ни единый мускул, ни единый волосок не шевельнулся: иначе соскользнешь в другую зону, там, где все кишмя кишело, где все дергалось и прыгало, толкалось и царапалось. Я не был уверен, что это было такое, но знал точно: стоит чуть ошибиться, позволить себе малейший ложный шаг – и состояние вечного покоя нарушено, тут же скатишься туда, вовне и вниз, и уже не вырваться из этой непрекращающейся схватки, стычки, конфликта, утомительного до головной боли своим бесконечным балетным повтором. Я сжался, чтобы не соскользнуть в этот нагой и трепещущий хаос. Он стал скукоживаться у меня на глазах и ограничился наконец моим животом. Нельзя было ни на секунду расслабить мускулы вокруг пупка. Там, внутри, билось, царапалось, молотило кулаками и дрыгало всеми членами нечто, носившее имя Серафимы Бобрик-Донской. Она пыталась вырваться наружу: освободиться от меня, от моей оболочки.

Когда я окончательно выбрался из этой полудремы-полубреда, до меня дошло, что я мучаюсь страшными резями в животе. Я, видимо, отравился; или нет, скорее всего, сказывалась та жадная поспешность, с какой я уничтожал сырокопченый окорок, заглатывал его непрожеванным, пока моя незваная гостья разгуливала по пляжу. Боль была тошнотворная, дергающая, как за ниточки, изнутри. Я заскулил, сжав зубы и забиваясь в подушку от корчей и колик. И тут же как будто эхом донеслось с другого конца дома полупение-полузавывание моей полуночницы. Так, по крайней мере, казалось мне, когда я двинулся из своей спальни в залу: так напевают про себя сумасшедшие – с атональными завихрениями и бессмысленными интонационными скачками, без начала и конца, тихонечко и осторожно, как будто выстраивая сложную и прекрасную, как им самим кажется, мелодию. Неожиданно на лицо мое неведомо откуда, сверху, брызнула струйка воды, как будто некто вверху испражнялся, встав на крышу, а может быть – пытался привести меня в чувство.

И сразу же выяснился источник этих маниакальных звуков и мелодий, шуршания, шебуршения и перестука. Гигантский приземистый дом раскачивало шквалами ветра. Сквозняк разгуливал по бесконечным нишам, коридорчикам и закоулкам дома, присвистывая и подвывая, как будто пытался успокоить больной зуб хождением взад-вперед. В неожиданном жесте беспричинного раздражения сквозняком опрокинуло неустойчивый самодельный торшер, и вместе со вспышкой лопнувшего плафона за оконными стеклами сверкнула молния. Посреди залы стояла Серафима. Из-под рукавов дешевенького ночного халатика торчали ее голые локти с дрябловатой кожей, ее косички-баранки были распущены перед сном; из-за лысеющей макушки эти патлы вокруг головы делали ее похожей на взбалмошного университетского профессора. Задребезжало от грома оконное стекло, где высветились согнувшиеся под ветром фиги, осыпавшиеся градинами плодов, и эхом оконному дребезжанию заструилась апрельской капелью из-под крыши еще одна струйка воды. Ей отозвалась журчащая трель из соседнего угла.

Приземистый и крепкий дом – воплощение слегка эксцентричного и несколько нелепого, но все же уюта, некой доверительной в своем архитектурном наплевательстве уверенности в благожелательном отношении к нему со стороны сил природы – как будто приветственно приподнял шляпу перед угрюмыми небесами, впуская непогоду. Крыша этого дома оказалась вся в дырах, как старая панамка. Серафима Бобрик стояла посреди залы, со светящейся соцреалистической улыбкой на лице, вытянув руки вверх, к струям дождя, похожая на героиню сталинского фильма про весну социализма. Я подумал, что она окончательно рехнулась от грома, молнии и всеобщего ужаса земного существования. Я бросился на кухню за кувшинами, тазами – любой посудиной и тряпками, чтобы остановить наводнение. Моя незваная гостья тем временем засучила в буквальном смысле рукава и принялась за работу. Она сворачивала ковры и отодвигала диваны с креслами, выжимала намокшие тряпки и выливала беспрестанно наполняющиеся тазы и ведра. Лицо ее вдохновенно сияло. Теперь я понимал почему: наступил час испытаний, когда ясно, что одному мне не справиться. С каждым мгновением она обретала все большую уверенность в себе. Она, в отличие от меня, знала, что делать. С ведром и тряпкой в руках, она распоряжалась. У меня застыла в памяти ее спина: она стояла на коленях и вытирала гигантскую дождевую лужу на полу, выжимая тряпку над ведром. Вверх и вниз ходили ее локти, взмокшие патлы волос прилипли к затылку, а по голой шее текла струйка пота. Поднявшись в очередной раз, чтобы опустошить переполненное ведро, она оглядела меня с победным блеском собственной правоты в глазах: она продемонстрировала, что ее появление в доме оказалось не напрасным.

«Дождю конца не видно – а значит, и ее пребыванию здесь. Не выгонять же ее завтра с утра в такую погоду на улицу?» – с тоской подумал я, вслушиваясь в шум ливня и в астматический присвист ее одышки.

Она как будто угадала эту потайную мысль, написанную у меня на лице, и охнула, как от объяснения в любви – схватившись за сердце. Коленки у нее подкосились, она стала оседать, склоняясь вбок. Я подхватил ее за талию и, как в нелепом бальном танце (до этого я боялся к ней прикоснуться), повел ее к кушетке. Она вздрагивала и жмурилась от грозовых вспышек за окном, нагло фотографирующих нас, обнявшихся, как тайные любовники, среди разрухи и разора недавнего домашнего уюта, среди луж на полу, где пленка воды покрывалась рябью сквозняка. Стены как будто исчезли: мы находились среди театральных декораций атлантического пляжа. Но на этот раз ей явно было не до дешевого актерства: лицо ее вдруг стало покрываться мучной пылью, белея с носа; сквозь приоткрытые сморщившиеся губы прорывался астматический свист. Гримаса улыбки не сходила с губ, как будто ей было мучительно трудно сменить выражение лица. У нее явно был сердечный приступ, предынфарктное состояние или что-то в этом роде, явно что-то с сердцем, а что может быть с сердцем, как не предынфарктное состояние? Я запаниковал, бросился к телефону, но от телефона было мало толку в такой час и в такую погоду, в таком городишке, где чеховскому доктору только и остается, что хлестать медронью, зажевывая ее сырокопченым окороком.

Чтобы добраться от нашей виллы на берегу до центра с медпунктом, надо было пересечь небольшую долину, овраг. По бокам каменистой дороги росли коренастые оливы, плывущие серебристыми купами с библейским верблюжьим спокойствием в вихре и путанице дождя, грозовых всполохов и редких фонарей. Их свет качался наверху, как поплавок, в потоках воды, и еще всю дорогу в окружающей мгле мерцали угольками загадочные огоньки: лишь заслышав случайный полувзвизг-полумяуканье у заборов, я догадался, что это глаза бродячих кошек под навесами сараев следили за моим продвижением, как конвой, готовый поднять тревогу при малейшем проявлении моей моральной нестойкости или попытке уклониться от намеченной цели. Хотя дорога почти сразу шла в гору, я поначалу не чувствовал своей ноши: в моих руках она, казалось, весила легче своего халатика в мелкий цветочек. Я пытался вспомнить какой-нибудь местный эквивалент слову «валидол» (валокордин? валиум?), но она мешала мне сосредоточиться, продолжая свой вдовий астматический щебет, как будто пытаясь заглушить то ли стиральную машину небес, то ли свое собственное сердечное замешательство:

«Я снимаю комнатушку на горе. Обратно тяжеловато с моей астмой взбираться. Но зато по утрам такое наслаждение сбежать с горы подземными ходами к морю. Вы знаете, там такие каверны знаменитые, туннели – горными потоками прорытые. Весенними ручьями. Потоки все пересохли, но проходы остались. Благодаря этим подземным кавернам можно в обнаженном виде по утрам мигом оказаться в бухте. Здесь нудизм не воспрещен законом, вы знаете?» Я представил ее сбегающей к морю в голом виде. Пучки волос на голове развеваются. Плоть колышется. «Но я позволяю себе эту экстравагантность, потому что на этот раз у меня вакация без сына». Она закусила губу и прерывисто задышала. Вдруг, вцепившись судорожно в мою руку, она зашептала, нарушив все барьеры интимности между нами: «Ну каков подлец, а? Мать бросить на дороге, вообразите?» Я не понимал, к кому она обращается. Судя по всему, ни к кому. Но все, что она говорила, я тут же с испуга принял на свой счет.

Она вдруг стала страшно тяжелой. Левое плечо у меня заныло, и мне пришлось остановиться под очередной оливой, чтобы перехватить ее, как неудобный чемодан, в другую руку. Тут, в свете фонаря, я и заметил, как на ее груди сквозь халат стало проступать и расползаться багровое пятно крови. Или это был лишь странный отсвет фонаря? В панике я опустился на колени, стал расстегивать халат, соображал, откуда оторвать клок ночной рубашки взамен бинта для перевязки… и наткнулся на твердый комок у нагрудного кармашка. Она смотрела мимо меня; пуговицы ее глаз сдвинулись косо, как будто пришитые в неправильном месте. В кармашке халата оказалась перезрелая фига: случайно раздавленная мясистая багровая плоть плода расползлась в кровавую слизь. Я вдруг понял смысл выражения: фига в кармане.

«Так и сказал: ты мне, мать, осточертела. Я тебя бросаю на произвол судьбы. Найди себе кого-нибудь еще третировать – со своими тремя эмиграциями! Бросил меня с сумочкой у выхода из аэропорта, деньги все крупные отобрал, оставил сугубый минимум, обратный билет через две недели. В чужой стране. Опять я, получается, экс-патриотка? В кармане сплошные медяки, – забормотала она плаксиво. – У меня пульпитации. Я совершенно одна, я совершенно никому на свете не нужна. Куда же мне теперь брести? Опять три раза эмигрировать? Когда я, в свое время резидент тоталитарного режима, мечтала о побеге к свободе, я представляла себе такой необычный, ни на что не похожий мир света и экстаза. Мне так хотелось, чтобы все в моей жизни было необычно – даже смерть. Я бежала от общей – как и все при коммунизме? – могилы, да. Но сейчас, с вами, мне даже как-то сладко от этой мысли – меня осенило: а ведь можно начать жизнь сначала, без всяких там мерехлюндий? У меня теперь масса свободного времени, я совершенно теперь независимое существо. Я, к примеру, могу устроиться поваром, я, знаете, большая кулинарка. Могу готовить чудесный гуляш, один из моих супругов был бывший венгр, вы знаете? Был гулаг, стал гуляш». Гримаса исказила ее лицо, и непонятно было, кривая ли это улыбка иронии, судорога плача или острая боль в сердце. Я предложил ей немного помолчать – себя пожалеть. Но она не затихала: «Как же так: я говорю на языках чуть ли не всех людей на свете, а под конец жизни не оказалось рядом ни одного близкого человека?»

Она вновь становилась все легче и легче в моих руках. Постепенно она совершенно затихла, лицом напоминая спящую. Мне стало страшно, что я не донесу ее до больницы. Я погружался все глубже и глубже по невидимой дорожке во вздыбленную ураганным дождем географию чужой мне долины. Я вспомнил: точно так же хлестал ливень в лицо, когда мать тащила меня в колхозную больницу, километрах в десяти от дома. Она тащила меня на спине, по размытой проселочной дороге, сквозь месиво чавкающей грязи, астматически задыхаясь, а может быть, оттого, что я цеплялся за ее шею от страха, боли и стыда. Я помню ее слипшиеся на затылке волосы и струйку дождя, скользящую по ее шее за вырез платья. Ей было тяжело: мне было уже лет шесть, я был здоровенным мальчишкой. Это было в поселке под Москвой, где мой дед работал главврачом. Мы с приятелями забрались накануне в колхозный сад и наворовали там мешок яблок. Яблоки были маленькие и жесткие, размером с фигу, зеленые и недозрелые – вызывали страшную оскомину; но мы упорно, с неистовством жевали их, соревнуясь друг с другом в энтузиазме, потому что это были бесплатные яблоки, мы нажирались яблоками на халяву, они были дарованные, они были Богом дарованные, и потому отказаться от них было нельзя. К вечеру у меня начались колики, а к полуночи я уже дергался в страшных корчах. В полудреме-полубреде мне казалось, что я должен застыть так, чтобы не дрогнул ни единый мускул, потому что любое движение выдаст меня с головой и я никогда не выберусь за ворота сада. Горячка была вызвана всего лишь расстройством желудка, но мама была уверена, что у меня приступ аппендицита. Я боялся сказать, что у меня все и так само собой пройдет. Тогда бы мама поняла, что я знаю, отчего у меня боли в желудке, и мне пришлось бы рассказать про ворованные яблоки. Я предпочитал отмалчиваться. Она решила срочно нести меня в больницу. Больницы я боялся, но еще больше боялся рассказать про ворованные яблоки. Я не хотел, чтобы меня, пионера, считали вором. Я продолжал делать вид, что у меня приступ аппендицита. До больницы надо было тащиться по размытой ливнем проселочной дороге. Сам идти я не мог из-за страшных колик в животе. Мама вышагивала в кромешной тьме по чавкающей грязи, сгибаясь под тяжестью моего тела. Она задыхалась. У нее, казалось, вот-вот начнется астматический приступ.

«Я вижу просвет», – донесся до меня голос моей подопечной. «Свет?» – переспросил я. Я явно воспринял ее слова в слишком возвышенном религиозно-метафизическом духе. Какой еще свет в такие потемки? «Да нет, я вижу просвет в облаках. Дождь скоро перестанет, и будет ясное ночное небо. Я смогу уехать на автобусе в Альбуфейру».

1990

Принцип неопределенности

До встречи с моим московским кузеном оставалось добрых полчаса, и, прогуливаясь по набережной, я поддался соблазну и присел за столик местного паба на набережной, за углом от моего коттеджа. Соблазнить меня было несложно: это был первый жаркий и безоблачный день апреля, воспетого Браунингом, когда в Англии расцветают сто цветов и мудрый дрозд высвистывает каждую свою трель дважды, чтобы не дай бог никто не подумал, что он выдал эту арию случайно. Впрочем, цветов на набережной Киля на берегу Ла-Манша, открытого всем нордическим ветрам, видно не было – сплошной камень мостовых, штукатурка фасадов и цветастые вывески пабов. Никакого дрозда тут тоже не услышишь. Обычно на пляже слышны лишь истерические вопли чаек, скандалящих друг с другом из-за продуктов питания – от рыбы в море до объедков, брошенных туристами с борта теплоходов. Однако и они в этот божественный день притихли. Их просто не было.

«Куда исчезли чайки?» – спросил я.

«Улетели к другому берегу. Эмигрировали во Францию. Им осточертела английская диета из фиш-энд-чипс. Они предпочитают круассаны к завтраку», – мрачно сострил бармен Питер. Был полдень, прибрежный паб был еще пуст, и мы сидели с Питером за столиком снаружи, устремив свой взор к горизонту, где в ясный день обычно можно разглядеть Дюнкерк на французской стороне Ла-Манша. Но в этот день Франция исчезла из виду вместе с чайками. Питер, старожил этих мест, в капитанской фуражке и со стаканом гавайского рома, объяснил мне, что на дальнем расстоянии от берега вода не успевает нагреться и поэтому над морем у горизонта туман. «В такую погоду не бывает рыбы», – сказал он авторитетно.

Лет двадцать назад по всей прибрежной полосе и вокруг пирса в Киле стояли рыболовные баркасы, катера и лодки. Европейский союз установил квоту на отлов рыбы, большинство рыбаков переквалифицировалось в маляров и водопроводчиков, а берег опустел – если не считать рыболовов-любителей. Если ежедневная квота превышена, лишнюю рыбу выбрасывают обратно в море. Но эта рыба в воде не оживает. Наглотавшись воздуху (пока ее взвешивают), она уже не способна к полноценному подводному существованию. Так объяснял Питер. Он склонен к философским обобщениям.

«В такую солнечную погоду рыба уходит к другому берегу, – сказал он. – Поэтому нету и чаек».

«Что в таком случае делает этот рыбак?» – спросил я. Через дорогу напротив, на гальке пляжа, устроился настоящий профессионал рыбной ловли – если судить по оранжевой штормовке, бейсболке с козырьком и сверхсовременным катушкам с леской у трех удочек на триподах перед парусиновом складным креслом.

«Это не рыбак – это Монти», – сказал Питер. Действительно. Я не узнал в этом рыболовном маскараде разговорчивого соседа. Монти, по мнению Питера, один из тех, кто всю жизнь стыдится своего безделья (по слухам, он живет на скромные дивиденды с небольшого наследства) и поэтому прикрывает свое ничегонеделание разного вида псевдоактивностью, вроде рыбной ловли. На самом деле он не способен расслабиться даже при полном безрыбье. «Кто-то должен взять на себя трудную задачу – сидеть и ничего не делать. Без всякой причины или морального оправдания. Вроде меня, – говорил Питер. – Монти на этот подвиг не способен».

Питеру ничего не остается, как совершать единолично подвиг пушкинского farniente, просиживая за барной стойкой. И он пригубил свой ром с кока-колой. В стакане у него звякнул лед. В такой солнечный день можно подумать, что мы сидим где-нибудь на Средиземноморье, а не в одном из небольших меланхолических городков, которые тянутся вдоль побережья Кента. Впрочем, поднимать ко рту стакан с ромом, а потом опускать его – это тоже серьезное занятие. Вроде курения – вдох, выдох, стряхиваешь пепел и так далее. Так что и Питера нельзя назвать абсолютным бездельником. Кроме того, Питер коллекционирует истории о чудаках нашего городка, заманивая их, как рыбак на наживку, в свой паб. Периодически он щедро делится со мной своим уловом.

Питер проинформировал меня: для Монти рыбная ловля – уловка. Он делает вид, что ловит рыбу, но на самом деле думает о покойном Джоне. Джон умер два года назад, и Монти не может его забыть: он был его другом чуть ли не сорок лет. Как тут забудешь, когда у тебя дома перед глазами урна с его прахом на каминной полке. Никто не знает, почему он до сих пор держит эту урну у себя дома. Слава богу, что это не гроб с мумией посреди комнаты, а всего лишь урна из крематория – размером с кубок чемпионата по крикету. Но, с другой стороны, глядя на каминную полку с этой урной, как не впасть в депрессию? Рыбная ловля отвлекает.

Тем временем Монти поднялся со своего парусинового кресла на берегу, как будто разбуженный нашими разговорами у него за спиной, и устремил взгляд к туманному горизонту, как будто выискивая там то ли исчезнувших чаек, то ли призрак Джона на другой стороне Ла-Манша в Дюнкерке, где во Вторую мировую произошла легендарная высадка десанта союзников.

«Дело в том, что…» Питер явно приступал к новой главе саги о перипетиях с прахом Джона, но я уже поднимался из-за столика. Все это можно слушать бесконечно, а мне уже пора было встречать кузена. Я надеялся, что проскользну мимо спины рыболова Монти незамеченным. Сталкиваясь со мной случайно на набережной или в пабе, Монти тут же заводит разговоры об очередных политических катастрофах в России – некий компот из услышанного из газет. Это любопытство можно понять: не так уж много событий происходит в нашей провинции. Но дело было не просто в умственной скуке. В Монти ощущалось какое-то вечное беспокойство, я бы сказал – нездоровое любопытство: апокалиптические события в другой части мира как будто уравновешивали катастрофическое состояние его ума. Краем глаза я видел, как он, вскочив со своего рыболовного трона, стал сосредоточенно кружить вдоль берега, опустив голову, сжав плечи, иногда делал отскок в сторону, нагибался, садился на корточки и снова вскакивал, как будто в иудейском танце в синагоге на празднике Торы или как в игре в жмурки. Иногда он резко останавливался, вздымал руку к солнцу и щурился на свой кулак. Я свернул с набережной в переулок. Но у Монти были явно глаза на затылке:

«Ahoy there!» – услышал я ритуальное приветствие морских волков, капитанов, обветренных, как скалы. Он махал мне своей капитанкой с бейсбольным козырьком. Монти было, насколько мне известно, далеко за пятьдесят, однако его пружинистое коренастое тело перемахнуло через барьер, отделявший прибрежную гальку от шоссе, с подростковой ловкостью.

«Ну как улов сегодня?» – спросил я лицемерно. Он скептически отмахнулся. Полез в глубины своей желтой штормовки рыболова и выудил оттуда объект, напоминающий металлическую пуговицу от джинсов. Он сказал, что от нечего делать бродит по берегу вокруг удочек в ожидании клева и каждый раз отыскивает разные курьезы. Ему все время попадаются монеты. Это была древнеримская монета. (Теперь я разгадал загадку его мистического кружения по пляжу и танцев вприсядку: он выискивал древности среди дуврской гальки.)

В его нумизматических поисках была та же бесцельность, что и в его сидении за удочками на безрыбье. Точнее, сам процесс поисков был самоцелью, чуть ли не врожденным инстинктом, как у терьера, который начинает разрывать землю, пытаясь добраться до несуществующей норы, как только заслышит запах зверька. Он собирал монеты с бескорыстным энтузиазмом человека, пытающего доискаться до истины. Только неясно, какую истину он пытался раскопать. Монеты попадались почему-то все время древнеримские, император за императором, и Монти не уставал удивляться: «Что тут, на Альбионе, делали римляне со своими легионами?»

Монти – один из тех англичан, кто, при всей своей любви к родным местам, никогда не понимал, что в его английской окраине может привлечь иностранца. В отличие от строителей империи предыдущих поколений он не считал ни эту точку земного шара, ни самого себя, упаси боже, пупом земли. В прошлые века он был бы послушным солдатом-наемником британской короны, коммивояжером или простым фермером где-нибудь в африканских колониях. Но империи больше не было. Прошлое стало археологической находкой, музейным экспонатом. Недоумение в связи с любопытством иностранцев к его стране было не чем иным, как его скептицизмом в отношении себя самого: ему казалось, что никому на свете нет до него дела. В молодости он работал в школе учителем географии, но после загадочного скандала из системы преподавания ушел, увлекся буддизмом, пытался открыть пекарню, прогорел, жил в коммуне с хиппи, подрабатывал на стройке, потом долгие годы был продавцом в местном книжном магазине. При всей его брутальной армейской внешности – с крупными чертами лица, сильным подбородком, ежиком волос с легкой сединой, – его подростковую озабоченность самим собой и неуверенность в себе насквозь выдавали глаза: как будто воспламененные изнутри так, что, казалось, ресницы и брови опалены этим внутренним тлением. Эти глаза не верили, что в них кто-то может заглянуть сочувствующе, и поэтому светились, как маяк, постоянным ожиданием этого встречного взгляда.

«Эпоха Юлиана», – информировал меня Монти с гордостью кладоискателя и музейного архивиста. Мы оба щурились от солнца, разглядывая затертый профиль императора, известного своим прозвищем Отступник. Как всякий коллекционер-любитель, Монти подробно изучал все, что не имеет никакого отношения к его ежедневной жизни. Он всегда сверял свои находки со справочниками и тут же на месте проинформировал меня, что язычник Юлиан отменил в Риме христианство и реабилитировал олимпийских богов. Я понял, к чему Монти клонит.

От Питера я наслушался об истории религиозной полемики между Монти и покойным Джоном. Джон, в отличие от Монти, был воинствующим атеистом. Если ты атеист и не веришь в загробную жизнь, какая тебе разница, где будет захоронен твой прах и что вообще будет с твоим телом после смерти? Этот вопрос давно мучил Монти. Мучил в первую очередь с практической точки зрения. На кладбище при церкви Святого Георгия на главной улице Киля есть могила всего семейства и родственников Джона Дана. Очень удобно. Умер за углом, тут же похоронили, помянули и выпили в соседнем пабе. Но Джону вздумалось быть кремированным. Это был его последний антиклерикальный жест, что довольно странно, поскольку с религиозной точки зрения тело может воскреснуть даже из праха – по крупинкам, из молекул, так сказать. А значит, он хотел преподать урок атеизма не церкви, а лично Монти. И этот урок чуть не довел Монти до банкротства и инфаркта.

Дело в том, что в прибрежном городке Киль крематория нет. Нет крематория и в ближайшем Дувре. Крематорий есть только за тридевять земель в Кентербери, где заседает англиканский архиепископ. И вот в этот оплот клерикализма и пришлось тащиться Монти с гробом своего любимого воинствующего атеиста. А знаете, сколько стоит катафалк от Киля до Кентербери? Эта кентерберийская история с кремацией влетела Монти в копеечку. И еще неизвестно, чем закончится: урну надо где-то захоронить, чтобы не маячила перед глазами на каминной полке. Во время кремации было исполнено посмертное желание Джона-атеиста: гроб отправился в крематорную печь не под траурный марш Шопена, а под песню Элвиса Пресли «Return to Sender: Address Unknown». Адрес Бога действительно никому не известен, даже верующим.

«Говорят, в России возрождается христианство?» – спросил меня Монти с надеждой, как спрашивают адрес в справочном бюро. Я насторожился и стал прощаться: надо было всеми силами избежать разговора о покойном Джоне и его атеизме. Я пробормотал насчет своего агностицизма и неосведомленности в делах Русской православной церкви. «Я слышал, к вам прибывает кузен из России?» – не отставал он.

Откуда он об этом слышал? Я вроде бы об этом никому не сообшал – кроме Питера, конечно. Слухи распространяются с такой же скоростью в нашей местности, с какой древние римляне захватили Альбион, убивая друидов и разбрасывая по дороге монеты (эти дороги они строили сами). Я понял, что мне эта римская монета напоминает: телефонный жетон советской эпохи.

«Ваш кузен не нумизмат, случайно? За эти годы мне ни разу не попалась русская монета!» – сетовал на судьбу Монти. Сплошной Древний Рим. В то время как ему хотелось найти что-нибудь древнерусское. Редкие древнерусские туристы на Альбионе не привыкли, видимо, сорить деньгами. В который раз Монти поведал о своем страстном желании побывать в России. И добавил все то, что в таких случаях обычно говорят британцы: нечто пафосное про жертвенную роль России во Второй мировой войне, про горнило истории и бремя страстей человеческих. Я представил себе Монти в Москве, с рыболовными удочками или без таковых и как его, без знания русского, ловят на крючок разные Настасьи Филипповны, сжигающие иностранную валюту пачками.

Мой кузен был заведомо не нумизмат, о чем я и сообщил Монти, распрощавшись, и двинулся навстречу с родственником. Даже если бы он и коллекционировал монеты, то заведомо не российские. Боюсь, что мой Саша совершенно не годился и на роль гида в Москве. И не только потому, что был робок в общении. Саша ненавидел Россию изощренно, художественно, во всех ее многообразных проявлениях. Саша был трогательной и поэтической натурой. Худой, как мыслящий тростник, он затягивался в пиджачки и джинсы на размер меньше, а его крашеные волосы – соломенные и торчком, под панка – делали его похожим на одуванчик. Он содрогался от каждого проявления грубости, жестокости, беспардонности, наглости и уголовщины. Все эти качества он отождествлял с ежедневной жизнью в Москве. Его отвращало не только население, продукты питания, но и климат. Климат был выражением российского хамства, рабской сущности нации и свидетельством вопиющего измывательства российских властей над человеческим достоинством. За день до приезда Саши в Лондон я расписал ему божественный апрель в Англии этого года и в ответ получил детальный отчет о склизкой мгле у него за окном, где уже которую неделю не переставая падает мокрый снег.

«Каждую снежинку я бы лично расстрелял из револьвера», – сообщил он мне конфиденциально. При любой погоде он ходил в английских бутсах на кожаных, довольно высоких каблуках – казалось, оступись, и он переломится пополам. На этих каблуках каждый проход по улице зимой по ледяным колдобинам асфальта (он подрабатывал редактурой в научно-популярном сайте) был физической пыткой и напоминал или балет Большого театра, или наказание шпицрутенами, когда тебя прогоняют через строй московской уличной толкучки. О Лондоне он мечтал с неистовой одержимостью, как иудей о Земле обетованной. Но при этом откладывал свой первый визит, как будто боясь разрушить собственные иллюзии. Недавно, однако, в результате длительной заочной переписки на сайте встреч и знакомств с одной резиденткой британской столицы он наконец решился, купил билет и получил визу. Любовные незадачи Саши обсуждались непрерывно всеми родственниками. Подозревали, что Саша в свои двадцать с лишним лет – все еще девственник. С девушками Саше действительно не везет. То есть он постоянно влюбляется. Но не в тех, кто готов ответить ему взаимностью. Так или иначе, объект его обожания об этом совершенно не догадывается: Саша не делает ничего, чтобы заявить о своих чувствах. В больших компаниях или даже у друзей он обычно сидит в углу и отмалчивается. На редкий флирт, из-за своей стеснительности, отвечает односложно. Саше нравятся девушки, похожие на иллюстрации к детским книжкам позапрошлого века, вроде эльфов неопределенного пола – образ, не слишком чуждый порнографическим журналам для гей-герлз. И действительно, у него на глазах такой андрогинный цветочек обычно подхватывала какая-нибудь дама-бутч со стрижкой ежиком, пока Саша вздыхал на расстоянии.

Зная за собой эту порочную нерешительность, он готовился к лондонскому свиданию с тщательностью джихадиста перед самоубийством. Все на нем было комильфо – согласно тому образу модного лондонского мальчика-денди в умах тех, кто шляется из одного московского клуба-андерграунда до другого. Рубашка без воротничка, жилетка, сверху кардиган, из-под пятницы суббота, а джинсы, узкие как спички, закачивались остроносыми туфлями испанского идальго. Устроив его в своей лондонской квартире, я соблазнился солнечной погодой и отбыл на побережье в Киль, лишь предупредив его, что погода в Англии меняется так же быстро, как идеологические увлечения прогрессивной британской интеллигенции. И посоветовал ему не забыть зонтик, отправляясь на свидание. Но Саше было не до зонтика. А жаль – я оказался прав: дневная апрельская благость в тот вечер в Лондоне сменилась на накрапывающий дождь с сильным северо-восточным ветром. Когда сутки спустя увидел его, в плаще-дождевике на фоне пронзительной голубизны солнечного дня, я понял, что эпохальная встреча в Лондоне закончилась проливным дождем по ночам в подушку. Случилось явно что-то катастрофическое. Он ждал меня у выхода с платформы, облокотившись на фонарь. На фонаре сидела чайка – первая замеченная мной в это утро. Трудно сказать, что эта чайка делала на станции, но Саша явно нуждался в исповеди. Мы зашли в отель Royal (мраморная доска у входа извещала нас, что здесь адмирал Нельсон провел ночь с леди Гамильтон; такое впечатление, что нет ни одного прибрежного городка в Англии, где леди Гамильтон не провела бы ночь с адмиралом Нельсоном, кроме тех отелей, где останавливался Оскар Уайльд); он заказал «двойную» водку – без томатного сока и «всяких блядей Мэри».

* * *

Интернетные дома свиданий, «лицевые счета» (если мне позволят вольный перевод названия сайта Facebook) и всякие другие «встречные» сайты, созданы для таких скромников, как Саша. Но такие, как Саша, – и главные жертвы этой иллюзорной интимности в ее разоблачительной сверке с реальностью. Его «заочная пассия» в переписке была иронична, немногословна и легкоранима. Эта девушка Софи работала секретаршей в какой-то благотворительной организации помощи африканским беженцам, но, судя по фотографии, была явно несколько другого, боевитого, я бы сказал, типа, из тех модных девиц ее поколения, кто поселился в эти годы в Ист-Энде. В этот район, трущобный и пролетарский в прошлом, со знаменитым блошиным рынком и бангладешскими ресторанами на Брик-Лейн, с конца восьмидесятых двинулись банды артистической богемы – там до сих пор население пестрое, и заброшенные фабричные помещения можно было снять за копейки под мастерские. Но это было давно, и вместе с мастерскими и студиями стали как грибы размножаться кафе и рестораны, обновились курьезные пабы, все эти якобы блошиные рынки стали страшно модными, богатые бездельники и звезды стали скупать недвижимость и выживать богему из ее трущобного гетто. Но хипповые, так сказать, демографические вкрапления остались.

Саша, естественно, про все это наслышался: в Москве знают то, что происходит в Лондоне, лучше самих лондонцев. В его воображении, однако, эта трущобность была какой-то милой, уютной, с бандой обаятельных карманных воришек из диккенсовского «Оливера Твиста», с кроватью Трэйси Эмин, художественно замусоренной окурками и использованными презервативами, с порнографическими гей-витражами клоунов-близнецов Гильберта и Джорджа и с ресторанами, где подают фаршированных акул Демьяна Херста. С тех пор в Москве тоже усвоили «пролетарский» шик, сочетание высокого и низкого, с элементами китча, с ботинками Док-Мартын и сигаретными закрутками, картинными галереями в бывших гаражах и складских помещениях. Но одно дело читать об этом феномене по-русски в модных журналах с глянцевыми фотографиями или законтачить с такими персонажами в интернетном чате, и другое дело – увидеть этот кусок жизни в оригинале, во всем его первозданном уродстве.

Началось с географических блужданий. Выяснилось, что Софи жила не рядом с модной легендарной Брик-Лейн, а в каком-то районе Дальстон («дальный стан» – или «стон» – как тут же окрестил это место в уме Саша), куда можно было добраться лишь с пересадкой на двух автобусах. И Саша, естественно, проехал остановку. Софи сказала ему, что надо пройти мимо рынка, где Саша ожидал увидеть пестроту и спонтанность жизни этого экзотического квартала. Но было уже после шести, и вместо карнавала языков и лиц он оказался в лабиринте без окон и дверей, где фасады были забаррикадированы щитами рифленого железа – этого железного занавеса эпохи классовой войны между имущими и неимущими. После базарного дня мусор, подхваченный ветром, летел во всех направлениях, швыряя в лицо обрывками газет, огрызками и окурками. Саша уклонялся от обстрела, прижимаясь к стенам домов, как будто наглухо заколоченных и необитаемых: он не увидел ни единого освещенного окна или витрины, кроме прачечной-автомата на углу. В отсветах редких фонарей мелькали прохожие таких же колеров, что и их тени: население тут было не столько артистически богемное, сколько иммигрантское – к старожилам туркам и курдам присоединились в последние годы сомалийцы, не считая коренного населения бангладешцев. Весь район действительно выглядел как замусоренная кровать Трэйси Эмин. Ее самой видно не было. И Гильберта с Джорджем тоже. Такое было ощущение, что он оказался в животе у акулы Демьяна Херста.

Несмотря на невразумительность инструкций Софи по мобильнику, Саша вышел наконец в поисках указанного адреса к собесовской бетонной башне – близнецу крупноблочных высоток у него на Преображенке. Вход в дом не был освещен, но напротив было какое-то питейное заведение с рекламой из розовых и зеленых неоновых трубок. В отсветах этого неонового шика Саша нашел панель с номерами квартир, но все его усилия по нажатию кнопок были безрезультатны, пока он не заметил, что панель с кнопками вырвана из стены вместе с паутиной электропроводки. Домофон, впрочем, существовал лишь символически: дверь в подъезд не запиралась – замок был сломан. Он поднялся на седьмой этаж, натыкаясь в темноте на заплеванные стены (он не мог найти на ощупь кнопку – впрочем, лампочка, скорей всего, тоже была разбита), и постучал в нужную дверь.

Дверь открыл молодой человек странной наружности – в шортах-бермудах, то есть цветастых, ниже колена, и при этом в распахнутом халате с голой волосатой грудью. Он был явно нетрезв. «Got a fag?» – спросил он Сашу, почесывая небритый подбородок. Саша не понял. (Ему послышалось fuck – со словом fag он был незнаком.) Джентльмен затянулся невидимой сигаретой, скрестив два пальца перед носом у Саши. Саша не курил и сообщил об этом. «Shit», – сказал молодой человек и направился в другую комнату – оттуда резануло психоделической музыкой и не менее дикими пьяными воплями. На мерцающем экране телевизора в общей комнате мелькала реклама овсянки. В этом момент из еще одной двери и вышла его интернетная пассия.

Саша попытался описать ее мне довольно подробно, но тут достаточно упомянуть вязаную шапочку с тесемками и военизированные штаны с кармашками ниже колен, чтобы догадаться о ее вегетарианстве, пацифизме и крестовом походе против глобального потепления. Ее комната без окна была похожа по размерам на стенной шкаф. Там, где полагалось быть окну, на стене красовался фотомонтаж: из трех фабричных труб исходили облака дыма в виде джунглей реки Амазонки, тающих айсбергов и японских китов. Полкомнаты занимал ее велосипед. Он стоял перед постелью – как джинн, охраняющий невидимую спящую красавицу. Впрочем, велосипед служил еще и бельевой веревкой: на раме было развешано для просушки ее нижнее белье. Софи спросила, не хочет ли он что-нибудь выпить. Она предложила ему на выбор ромашковый чай или воду из-под крана с лимоном.

«Может, выйдем куда-нибудь в кафе?» – предложил Саша. Софи подумала и сказала, что да, рядом на углу есть очень симпатичное «органическое» кафе. Она почему-то взяла с собой велосипед, причем велосипед этот двигался между ними, как передвижной полицейский барьер. Пару раз Саша поскользнулся на какой-то гнилой шкурке – его туфли на высоких каблуках были столь же неуместны тут, как и на обледенелых московских тротуарах. Вход в кафе был забаррикадирован строем переполненных помойных баков, откуда, как будто в поисках политического убежища, тянулся по всему тротуару мусор. На кафе висела табличка «закрыто». Софи сказала, что Саша должен обязательно посетить это кафе, когда оно будет открыто, потому что здесь все совершенно натуральное, без химических примесей, и тут лучшая в городе вегетарианская самоза. Саша не понял, что такое самоза, но почувствовал, что страшно голоден. За углом сияла, как маяк, одинокая витрина турецкой кебабной. Саша с облегчением почувствовал себя в знакомой атмосфере восточной забегаловки. Официант, не здороваясь, разложил перед ним приборы и меню.

«У вас есть вегетарианский шашлык?» – вежливо спросила его Софи. Официант-турок со сталинскими усами долго и молчаливо таращил на нее глаза. Потом убрал приборы и повернулся к ним спиной. Они снова оказались на улице. Саша попробовал взять Софи за руку, но их разделяла велосипедная рама. Софи объяснила, что у нее уже три раза воровали велосипед и поэтому она теперь с велосипедом не расстается. «Интересно, что она делает с ним в кровати?» – подумал Саша и решил купить бутылку виски в магазине с фасадом из рифленого железа и тюремной решеткой: деньги надо было передавать сквозь стальную форточку-задвижку.

Обратно к себе в шкаф Софи не приглашала. Она пошла его провожать на автобусную остановку. В ожидании автобуса они присели на мокрую лавочку под фонарем. Саша стал прихлебывать виски прямо из бутылки и молчал, глядя на театральную афишу у входа в помещение напротив, напоминающее гараж. Софи объяснила, что это местный районный театр, где прогрессивный турецкий режиссер ставит пьесы белорусских драматургов-диссидентов. Упоминание этого театра и стало причиной окончательного скандала между ними. Саша стал рассуждать про пьесу «Копенгаген». Перевод этой драмы про визит Гейзенберга из Германии к Нильсу Бору в Копенгаген шел в эти дни с аншлагом в Москве. Софи никогда про эту пьесу не слышала. Я сам пропустил в свое время лондонскую премьеру, и разговоры вокруг этой пьесы давно утихли. Насколько я помню, в этой истории про встречу Бора и Гейзенберга никому достоверно не известно, когда, где конкретно и сколько раз они встречались. Известно лишь, что речь шла о создании атомной бомбы и кому до какой степени секрет ее производства известен в нацистской Германии.

«Представляешь? – восклицал Саша. – Да чего там пьеса! Она про принцип неопределенности Гейзенберга никогда не слышала!» У меня у самого лично были довольно смутные представления об этом самом принципе. Саша тут же стал втолковывать мне, как процесс наблюдения меняет сущность объекта. И что ты не можешь одновременно знать и местоположение объекта, и интенции его движения. Потому что объект может быть частицей, а может быть волной (морской волной? что бы это ни значило!), то есть может существовать и не существовать одновременно, в зависимости от того, кто и как этот объект наблюдает.

Я скорее наблюдал и слушал Сашу, чем следил за его – ускользавшей от меня – логикой. Меня восхищал его энтузиазм. Я чувствовал, что дело тут не в самом принципе и не в Гейзенберге, а в том факте, что эта идея вошла сейчас в оборот в его московских кругах. Как говорил Тургенев (в романе «Дым»): наши мыслители подцепят в Париже старую туфлю, свалившуюся с ноги какого-нибудь Фурье, напялят ее себе на голову и носятся с ней по московским салонам. И действительно: как, скажите, такой амбивалентной идее, как принцип неопределенности, не стать популярной в России, где обожают подростковые спекуляции об иллюзорности мира, об обманчивой и двойственной сущности реальности, о конспирации и заговорах, о том, что нашей жизнью манипулируют невидимые силы, которые за тобой постоянно наблюдают (если за тобой наблюдают – значит, ты существуешь).

Софи из Дальстона обо всем об этом совершенно не подозревала. У Саши возникло впечатление, что Софи не имела понятия даже о том, что такое расщепление атома. Возможно, она никогда не слышала – о ужас! – про теорию относительности Эйнштейна. Саша был в шоке. Они не поругались явно, но между ними возникла атмосфера недоброжелательности и глубокого взаимного непонимания, сказал Саша (особенно ввиду того, что он выхлестал к тому моменту полбутылки виски натощак). Софи долго отмалчивалась, выслушивая упреки насчет принципа неопределенности, а потом спросила Сашу, знает ли он, что такое зыкр.?

«Знаешь ли ты, что такое зыкр?» – спросил меня Саша. Саша произнес это слово именно так, с буквой «ы». По дороге домой после свидания с Софи, на втором этаже красного автобуса, Саша сверился с интернетом по мобильнику и выяснил, что зикр – это молитва-повтор, своего рода благодарение Богу, Аллаху, вроде мантры, но в учении суфи. Софи была не настолько глупа, как показалось Саше. Совершенно ясно, что Саша столкнулся вовсе не с полуграмотной дурой, а с очередным персонажем спектакля альтернативной жизни в гигантской метрополии.

Мы все читали про нищую богему и мансарды Парижа двадцатых годов. Так вот, Саша увидел нынешний лондонский вариант этой богемной жизни и почему-то ужаснулся. Я пытался объяснить Саше, кем оказалась его интернетная корреспондентка, явно диссидентка из приличной семьи. Про культ велосипеда и ромашкового чая, антиглобализм и манеру немногословности, когда вегетарианство и пацифизм – это еще и символика бунтарства против системы, против родителей и правительства, против агрессивной толпы мясоедов и милитаристов, против элитарности в образовании. Она хотела сказать: да, я никогда не слышала про принцип неопределенности Гейзенберга; но ты ничего не знаешь про учение суфи и мистику ислама (от Дальстона до Стамбула – один шаг: тут на каждом углу исламские мистики). Безграмотность в вопросах ядерной физики или римской истории не означает, что человек незнаком с листом Мёбиуса. Или с Чеховым. Или с учением суфи. Каждый учит то, что хочет.

По ходу моих объяснений лицо Саши все больше мрачнело. Он сказал, что я подтвердил его худшие подозрения о его собственном идиотизме. Его заклинило, и он явно все испортил своими спорами про принцип неопределенности. Он понял, что заехал не туда со своим вектором и импульсом в поведении с ней в тот вечер, и уже натуро попытался назначить еще одно свидание, но было уже поздно. В ответ на его «текст» он получил сообщение: Софи чувствовала, что явно не понравилась Саше, что разговора у них никогда не получится, отношения не сложатся, и поэтому она решила вернуться к своему прежнему партнеру, психоделическому музыканту, с которым она рассталась год назад. Тем более далеко ходить не надо – он жил в соседней комнате, они давно делят квартиру. Это был тот самый небритый тип в бермудских трусах, который попросил у него сигарету.

В глазах у Саши стояли слезы. Он был безутешен.

«Блин, это значит, мне надо валить обратно».

«Куда?» Я подумал было, что он решил вернуться в Лондон.

«Куда-куда? В Россию! – Надежда на переселение в Дальстон в дальней перспективе явно грохнулась. – Не могу. Мне в России страшно».

«Отчего?» Саша был не первым и не последним, кто говорил мне про этот российский страх.

«От всего страшно, – сказал Саша. – Если ты, идя по улице города, не знаешь, что страшней – прыгнет на тебя бандит или подойдет к тебе мент, то ощущение постоянно такое: ты точно знаешь, что ты жив, ты есть, ты здесь, но одновременно ощущаешь, что тебя здесь нет».

«Принцип неопределенности Гейзенберга?»

Саша ничего не ответил. Его дождевик был как будто вакуумным пакетом, в котором он аккуратно законсервировал непогоду с дождем и ветром в своей душе – весь душевный неуют его лондонской встречи. Мы вышли из бара на солнечную улицу, медленно, прогулочным шагом двигаясь в направлении моего коттеджа. По дороге к дому мы прошлись по рынку, осмотрели пестрые барахолки и комиссионки (Саша тут же приобрел себе антикварную рубашку с кружевными манжетами и экзотическую соломенную шляпу), заглянули от нечего делать в отдраенный под питерианскую старину Музей мореплавания. Городок застыл в пятидесятых годах – в Киле, как во всякой непрезентабельности, было нечто советское. И меланхоличность этой ностальгии по пятидесятым постепенно передавалась Саше – он почувствовал себя тут в своей тарелке, в эпохе, о которой ностальгически вспоминали его родители. Мы переоцениваем уникальность советского убожества. Городок Киль всем своим неброским видом говорил ему, что сердечные неудачи и душевные провалы вовсе не уникальны, той же природы в любую эпоху и в любой части света, с той же частотой рождаемости и смертности, как и у тебя в душе, и поэтому не столь фатальны, как кажется. Лицо Саши, вопреки его собственным внутренним интенциям, векторам и импульсам, стало проясняться. В конце концов он снял плащ.

Мы вышли к пустынному пирсу, обычно облепленному рыбаками. Но в этот день тут красовался один-единственный рыбак – гигантских, впрочем, размеров, отлитый из бронзы, позеленевшей от морских ветров и дождей. Это было монструозное произведение местного скульптора послевоенной эпохи. Рыбак боролся с рыбами. Или они овладевали рыбаком? Рыбы тоже были гигантского размера. Одну из них рыбаку удалось оседлать так, что она вырастала у него между ног, свидетельствуя о его эротической мощи. Другие рыбины облепляли его со всех сторон так, что трудно было сказать, где в этой скульптурной оргии пролетарского фрейдизма начинается голова одной и заканчивается хвост другой. Я решил не комментировать другие синкретические аспекты символа рыбы, тем более что Саша с гораздо большим восторгом разглядывал настоящих живых тварей в рыбном магазине в двух шагах от пирса. На развалах льда среди морских водорослей были выложены местные дары моря, не превышающие европейскую квоту по отлову, но – всех видов и размеров, все чешуйчатые и панцирные, головастые и с клешнями, раскрасневшиеся от посмертного стыда. Тут же живая рыба бесстыдно плескалась в жестяном контейнере с морской водой. За углом плескалось само море, где нас, как я опасался, поджидал Монти.

* * *

Вся надежда была на то, что он сидит повернувшись к прохожим спиной, глубокомысленно уставившись в горизонт или в римскую монету. Не тут-то было. Монти снова вышагивал кругами в своем танцующем поиске античной валюты вдоль прибрежной полосы, но я не без основания подозревал, что он высматривает меня с кузеном на набережной. И действительно, стоило нам показаться из-за угла, как он стал махать руками и своей бейсбольной кепкой.

«Ahoy! Сюда, сюда!» – выкрикивал Монти. Мы приблизились. Я представил Сашу. Они пожали друг другу руки. Некоторое время Саша и Монти смотрели друг на друга, не шелохнувшись, в полной тишине (лишь шуршала галька под осторожный всплеск прибоя), как в ковбойских фильмах – в ожидании, кто первый рванет из кобуры с бедра пистолет. Образ Монти в виде усатого заматерелого мексиканского ковбоя-злодея в портупее рассмешил меня самого. Я хмыкнул, и Саша, заметив мою усмешку, вдруг покраснел, отвернулся и отошел в сторону, к воде. Он стал кидать гальку в море, но, снова перехватив взгляд Монти на себе, понял, что распугивает рыбу. Я, главным образом чтобы его успокоить, заметил, что с рыбой все равно сегодня дела плохи.

«Кто это вам сказал?» – нахмурился Монти.

«Нет чаек, – сказал я, повторяя рассуждения Питера. – Значит, нет рыбы».

«Чаек нет, но клев продолжается», – возразил Монти. И он стал рассуждать про приманки и грузила, где и когда какая рыба ловится на блесну, а какая на наживку. Рыба ловится при любой погоде: зависит от того, кто ее ловит и на какой глубине, сказал Монти. В блеске Сашиных глаз читался восторг, когда Монти вручил ему одно из удилищ. Он боялся дотронуться до мистического механизма оснастки. Монти стал инструктировать Сашу, пересыпая свою речь профессиональным жаргоном рыболовов: замелькали катушки, федеры, вертушки, спиннинг. Он стал демонстрировать Саше приемы забрасывания лески с наживкой на дальнее расстояние. Из чудака и эксцентрика Монти превратился у нас на глазах в опытного ментора с незаурядной спортивной сноровкой. Его лицо отливало загаром в послеполуденном солнце, седина на висках серебрилась, сильные руки ловко орудовали огромными удочками, когда он стоял в своих резиновых сапогах, расставив ноги, по колено в прибое.

Оставленный без внимания, я начинал серьезно скучать. Саша же глядел на Монти завороженно. Неясно, что его заинтриговало больше – сам Монти или его рыболовные орудия. В этом взгляде было восхищение, любопытство и одновременно смелость, выдававшая себя в скрытой улыбке, как будто он наконец догадался, чего он в самом деле хотел. Из-за его сдержанности и стеснительности Сашу часто принимали за надменного чудака, брезгливого и необаятельного. Однако стоит ему раскрыться (это происходит у него с редкими людьми, вроде меня), и нет на свете более обаятельного и отзывчивого существа на свете, чем Саша.

«Клюет! Клюет!» – закричал он, подпрыгивая от радости, как ребенок. И указал Монти на другое удилище рядом на треноге. Поразительно, как он, новичок в рыбной ловле, умудрился тут же углядеть глазом профессионала, что происходит с поплавком в ряби волн на таком расстоянии. Рыбак рыбака видит издалека. Монти подбежал к удилищу и стал орудовать катушкой, регулируя натяжение лески.

«А ну-ка», – и в воздухе, как отколовшийся кусок солнца, блеснула чешуйчатая добыча. В руках у Монти трепыхалась гигантская рыбина. Он держал ее за жабры, она виляла хвостом подобострастно и разевала рот. «Морской окунь», – сообщил не без гордости Монти и победоносно взглянул на меня. Как этот самый окунь, разевал от удивления рот и Саша, только этот разинутый рот выражал не бессловесное возмущение пойманной врасплох рыбы, а невероятный восторг. Я тоже был поражен таким экземпляром даров моря на полном, казалось бы, безрыбье. (Питер, с его теориями, был, судя по всему, большой сочинитель.) Через мгновение рыбина плескалась в ведре.

«Давай купим эту рыбу и зажарим ее на ужин», – сказал мне Саша, переходя от возбуждения на русский. Монти улыбался сдержанно, не без гордости. Но, расшифровав намерения Саши, рыбу продавать категорически отказался. Он готов был отдать ее даром. На этот раз отказывался Саша: для него идея покупки рыбы у Монти была как бы жестом восхищения талантом профессионального рыболова. Между ними начался шуточный торг. Монти предложил компромисс: он зажарит рыбу сам и приглашает нас на ужин. А за это – в качестве символической оплаты – Саша подарит ему русскую монету.

Саша в панике стал рыться в карманах пиджака, но, к своему стыду, ничего найти не мог. Он развел беспомощно руками, вывернул один из карманов наружу – в кармане оказалась дырка. Саша стал шарить сквозь эту дырку под подкладкой. Это был странный черный двубортный пиджак – под панка. Где он его откопал? И тут Саша выудил из этих двубортных недр и вытащил на свет свою находку. На ладони у него лежала монетка.

«Советский гривенник!» – сообщил он мне с гордостью, сам как будто удивляясь: откуда взялась советская валюта в панковском пиджаке? Монти взял монету осторожно, как коллекционер, двумя пальцами. Потом достал из внутреннего кармашка миниатюрную лупу и свою римскую монету: он сравнивал их в лучах послеполуденного солнца. Они выглядели совершенно одинаково, но римская монета оказалась, как ни странно, меньше по размеру, чем российская. Может быть, она просто истерлась за столетия.

«Это вам в виде сдачи», – сказал Монти. Он торжественно вложил юлианский «пятак» в ладонь Саши и конфиденциально сжал его пальцы в кулак. Рука Саши задержалась в руке Монти. У одного в кулаке был Древний Рим, у другого – Московия. Эпохально! Заключив этот обмен национальными символами, не имеющими никакого отношения к личной истории каждого из них (советский гривенник был ностальгичен скорее для меня), Саша с энтузиазмом принял предложение отужинать пойманной рыбиной у Монти. Я же уклонился: мне обычно хватало разговоров с Монти на первые полчаса – перспектива целого вечера в его компании внушала мне ужас. Солнце заходило. Становилось зябко. Сославшись на усталость, я вернулся домой к сэндвичу с холодной говядиной и стакану виски Famous Grouse перед телевизором.

* * *

Саша вернулся лишь под утро. Он разбудил меня часов в шесть, в тот час, когда нас посещают сны, где прокручиваются в сюрреалистской версии события прошедшего дня. Пока я, кутаясь в халат, заваривал себе чай, Саша плескался под душем. Он вышел из ванны, обтираясь полотенцем. Я отметил про себя, как изменилась неожиданно его внешность. Обычно робкий и неловкий, он кружил сейчас в четком свинге боксера на ринге. Или я давно не видел его тела: затянутый в свои курточки и узкие джинсы, он казался тонким, как тростник. Выяснилось, что у него сильное тело – крепкие плечи, мускулистые ноги чуть ли не римского дискобола.

«Все решено».

«Все?»

«Мы едем в Россию», – сказал он, плюхаясь в кресло.

«Кто – мы?»

«Я и Монти. Монти назначил меня своим гидом».

«И по какому маршруту? Россия страна большая».

«Сначала в Москву. А оттуда пешком в Мурманск».

«Пешком? В Мурманск? – Я несколько опешил. – И в чем же цель вашего паломничества в эти святые места?»

«Джон завещал Монти развеять его прах в порту Мурманска», – сказал Саша, и в голосе его прозвучал вызов – непонятно, правда, кому и чему. Видимо, собственному чувству реальности: было нечто запредельное в сопоставлении двух имен – Монти и Мурманска. Однако завещание Джона, как оказалось, было вовсе не макабрической шуткой. Монти можно было лишь посочувствовать. Мало того, что этот атеист Джон посмертно довел его чуть ли не до инфаркта перевозкой трупа из Киля в Кентербери на кремацию. Теперь выясняется, что урну с прахом надо экспортировать за бывший железный занавес. Об этом даже Питер не подозревал. Я представил себе Сашу в качестве проводника-партизана, пробирающегося через города и веси, леса и болота России к Мурманску с урной Джона – священным Сосудом Каббалы, Чашей Грааля, Олимпийским Кубком его атеистической души. Теперь я понимаю, почему Монти, сталкиваясь со мной на улице, хватает меня за пуговицу, так сказать, и начинает рассуждать о России. Может быть, Джон был не только атеистом, но еще и коммунистом и посмертно стремился на свою идеологическую родину?

Я и тут ошибался.

«Дюнкерк», – сказал ему Монти, указывая на горизонт, когда я оставил их вчера вдвоем на пляже. На какой Дюнкерк указывал Монти, мне трудно сказать, поскольку в этот день французский берег, как я уже говорил, был скрыт в тумане. Вполне возможно, вместе с моим уходом со сцены развеялся и туман над морем. Саша утверждал, что никакого тумана вообще не было, и я с ним не стал спорить. Так или иначе, Саша с Монти стояли на берегу, взирая на горизонт, как Герцен с Огаревым на Воробьевых горах. Чуть позже – о клятве, которую они дали друг другу, но без темы жертвенности не обошлось с самого начала. Прежде всего Монти поведал Саше трагическую историю о высадке британских войск в Дюнкерке во Вторую мировую войну. Этот эпизод должен был подействовать на воображение Саши. Вполне сознательный взрослый юноша, он с подростковой одержимостью сочувствовал всем великим неудачникам, романтическим самоубийцам и безвестным героям. Он был как будто создан для культа «победоносных провалов» в английской истории.

Самый извращенный пример этого героического отношения к великой неудаче можно найти в истории английского крикета. Столетие назад англичане потерпели настолько оглушительное поражение в крикетном матче с Австралией, что английская команда с героическим самоуничижением сожгла все свои биты и урну с прахом отправила австралийским соперникам. С тех пор каждый год англичане пытаются как бы вернуть на родину эти сожженные биты в ежегодном чемпионате за обладание «Урной с прахом». Я, естественно, не случайно вспомнил эту крикетную историю, потому что завещание Джона насчет его праха оказалось связанным географически с военной катастрофой в Дюнкерке, ставшей в памяти ветеранов войны – типично для британцев – героической датой.

Британцы никогда не были великими стратегами (вспомним Крымскую или Первую мировую войну) и руководствовались в военных операциях скорее инстинктом, чем расчетом. Тысячи войск десанта британцев и их союзников были высажены на французский берег в Дюнкерке – прямо под бомбы гитлеровской авиации и артиллерийский обстрел. Это был ад. Героический, естественно, ад. Из этого ада и стали спасать – опять же героически – жертв этого катастрофического военного просчета. Весь британский народ, можно сказать, участвовал в спасении: переплывали Ла-Манш на весельных лодках, шлюпках, рыболовных баркасах, яхтах и катерах. Никакой квоты в смысле отлова жертв не было. Теперь отмечают юбилей этой катастрофы как героическую дату.

«Ты, дядюшка, у нас циник», – сказал Саша. Я не люблю, когда меня называют дядюшкой, тем более Саша мне не племянник, а кузен. «Дядюшка» возникал, когда Саша на меня злился. Моя ирония и скептицизм как будто подстегивали его эмоции. «И пораженье от победы…» – процитировал он Пастернака чуть ли не с дрожью в голосе, как будто защищая стратегию и тактику британского Генштаба. С горящим взором восхищенного пионера он пересказывал невероятную историю военных похождений Джона (со слов Монти) – некий гибрид Чапаева и Джеймса Бонда.

Джон, отколовшись в Дюнкерке от осажденных войск под обстрелом, потерял направление, забрел сквозь дюны довольно далеко вглубь оккупированной территории – и попал к немцам в плен. Он был отправлен в концентрационный лагерь для военнопленных на территории Польши. Ему удалось бежать. Пробираться на запад обратно в Англию через оккупированные немцами страны было безумием. Он направился на восток, в земли союзника – в Россию. Он ночевал в полях, лесах, придорожных канавах, заброшенных избах и стогах. Вроде Оливера Твиста, сбежавшего от гробовщика. Питался ягодами и корнями. Делал силки из веток орешника, ловил птиц и ел их живьем. Всему этому можно было поверить – до некоторой степени. До того момента, пока он не попал в Москву.

«Как же его не арестовали, иностранца в сталинской России?» – недоумевал я. Саша, естественно, затруднялся ответить на этот вопрос. Представьте себе англичанина, небритого, в лохмотьях военной формы британской армии, бредущего по улицам Москвы или какого-нибудь Благовещенска. О’кей, возможно, он был уже не в британской военной форме: может быть, в телогрейке с чужого плеча и в валенках. В стране война – кто только не бродит в обмотках и в лохмотьях по городам и весям. Может быть, он от рождения обладал таким талантом к языкам, что уже свободно говорил по-русски с акцентом (выучив его в лагере для военнопленных в Польше) и выдавал себя за литовца. Может быть. А может быть, его и арестовали, он попал в какой-нибудь лагерь для иностранцев и оттуда снова бежал? Чем убедительней я опровергал те ли иные детали этой легенды о невероятных маршрутах Джона, тем вдохновенней Саша отстаивал версию событий в изложении Монти. Я сразу понял, что фактография и логика в этом сюжете играли вторичную роль. Легенды не нуждаются в логике.

В загадочной стране СССР Джона всегда кто-то спасал. Хлебом его кормили крестьянки, парни снабжали махоркой. Добрые люди прятали его от властей. Они же подсказали ему, что в Мурманск заходит британский «арктический конвой» – военная помощь Советской России. Как Джон добрался из Москвы до Мурманска, одному Богу известно. В Бога Джон, как мы знаем, не верил, и поэтому этот маршрут остался для потомков загадкой. Мистический многострадальный русский народ выводил его на верную дорогу. И Джон в конце концов воссоединился с соотечественниками на борту британского фрегата. Потом было путешествие через ледяные просторы северных морей, атака гитлеровских эсминцев и подводных лодок, ураганы, крики чаек и, наконец, белые скалы Дувра.

Вполне возможно, что моя ирония тут неуместна: все в действительности так и было. Россия, как и вся Европа эпохи Второй мировой, была гигантским лагерем перемещенных и пересыльных лиц, затерявшихся железнодорожных составов, исчезнувших районных уполномоченных. В Советской России, как и в нацистской Германии, не только доносили на шпионов и врагов народа, но и спасали друг друга. В долгие зимние вечера в Киле, под суровый рокот штормового моря, Джон в компании с Монти рассуждал о судьбах России: «Может быть, пройдя горнило сталинизма, – говорил Джон (в пересказе Монти), – Россия поняла то, чего Западу никогда не понять?» Где еще на свете бремя молчаливого страдания неразлучно с весельем духа, кровавые расправы – с интимной задушевностью, убогость ежедневного быта – с размашистой щедростью? В память об этой диалектике русского духа, парящего над бездной, Джон и завещал развеять свой прах в порту Мурманска. И Саша на берегу Ла-Манша обещал совершить вместе с Монти это паломничество. Это и стало их «клятвой Герцена и Огарева».

«Ты же боялся туда возвращаться», – напомнил я Саше.

«До сих пор боюсь, – кивнул он утвердительно. – Но это другой страх. Помнишь, что ты мне сказал однажды в детстве, когда мы с тобой удили рыбу на Преображенском пруду?»

Я, естественно, не помнил. Но промолчал. Я много тогда чего говорил. Это было во время моего первого – после эмиграции из России три десятка лет назад – визита в Москву в начале девяностых. Система рухнула, но страна все еще сохранила советский облик, а на городских окраинах время как будто остановилось, выжидая. Я прекрасно помню Преображенский пруд. Там еще рядом стоял на берегу кинотеатр. Это была большая городская лужа. Никакой рыбы там, естественно, не было. И быть не могло. Но на берегу всегда можно было застать нескольких местных граждан с удочками, особенно по выходным. Они предавались этому лирическому занятию, делая вид, что вокруг не рухнувшая советская власть, а сплошной пейзаж художника Левитана.

«Помнишь, ты мне сказал: важно не что, как и почему, а с кем, где и когда?» Какие только сентенции мы не выдаем в присутствии восхищенных мальчиков! То есть я понимаю смысл сказанного, но не помню, почему я это сказал. Я, однако, хорошо помню нашу с ним прогулку к пруду. Я помню и свое впечатление от Саши тех лет: неловкий школьник, краснеющий от каждого неосторожного слова, он не общался со своими сверстниками, держался в стороне. Может быть, поэтому его постоянно тянуло ко мне, вообще к старшим. Ну и мой статус иностранца несомненно гипнотизировал. Он ловил каждое мое слово. Не важно, что, как и почему, а важно где, с кем и когда. Что же я все-таки имел в виду? Можно переставить слагаемые, и в других обстоятельствах совершенно противоположный по смыслу афоризм звучал бы с неменьшей убедительностью. Мы произносим безответственные силлогизмы, спровоцированные нашими личными обидами и счетами. Мы эти сентенции довольно быстро забываем. Но рядом всегда оказывается случайный свидетель, внимательный слушатель, в уме которого эти подслушанные хаотичные обрывки мыслей становятся руководством к жизни, заповедью Моисея, новым Евангелием.

«Я знаю теперь, кто я, где и с кем я сейчас, – повторял Саша. Голос его становился звонче. Он весь как будто светился изнутри. – У Монти тоже страх перед Россией. Мы говорили об этом всю ночь».

Всю ночь? О России? Я смотрел на Сашу широко открытыми глазами. Вот уже который год я месяцами живу в Киле, несчетное число раз сталкивался с Монти, комической для меня фигурой, на улице, в пабе, на берегу, но так и не удосужился узнать, чем же в конечном счете был одержим всю жизнь этот человек. Наши разговоры, как вы заметили, сводились к моим ироническим репликам по поводу его коллекционирования римских монет и того, что я воспринимал как обывательское любопытство к России – державе, чья история похожа в его глазах на роман готических ужасов. Действительно, мы, родившиеся в Советской стране, пионеры светлого будущего всего человечества, плохо себе представляем, какой ужас внушал Советский Союз за границей своей ядерной мощью. Западный мир не знал скуки и убожества советской жизни, бездарности, бардака и бессилия советской системы. Запад жил в апокалиптическом ожидании ядерной катастрофы, парализованный страхом – готическими ужасами за железным занавесом с кровавыми подвалами Лубянки, вечной мерзлотой Сибири и, наконец, советской атомной бомбой.

Для Монти Россия тоже была неким кошмаром его детства, от которого он до сих пор до конца не избавился. Но, как выяснилось из его разговоров с Сашей в ту ночь, Монти вырос в Ирландии, мальчиком был отправлен в католическую школу-интернат и признавался, что в детстве по ночам молился за спасение многострадальной христианской России, русской души, затоптанной сталинским сапогом. Этот страх он ощущал как грех. Потому что этот страх делал его слепым – ко всему светлому и христианскому, что пряталось за железной советской маской. Эта маска отпала от лица России, и теперь у Монти появилась надежда преодолеть этот страх: отправиться в Россию и, развеяв прах Джона, отдать дань памяти всем тем русским людям, кто помог Джону добраться обратно, домой, до берегов Альбиона – до Монти.

«Но ты Россию не просто боишься: ты говорил, что ты ее ненавидишь, – напомнил я Саше. – Откуда, кстати, у тебя взялся советский гривенник в пиджаке?»

«А это советский пиджак. Я его на Преображенке купил, на рынке. В таком Брежнев мог ходить. Античная древность. Чистый панк. – Он помедлил. – Понимаешь… – Он взъерошил свои волосы, глядя в одну точку. – Понимаешь, я ненавидел Россию, потому что считал, что от нее некуда деться. Сейчас, вдвоем с Монти, я увидел другую страну – его глазами: с другого берега – глазами иностранца».

Я мог лишь догадываться, что он имел в виду. Чтобы узнать собственную страну, нужно из нее уехать. Одиночка и чужак у себя дома, Саша здесь, за границей, в компании Монти, вдруг осознал себя частью большого сюжета, где все с большой буквы: Вторая мировая война, Сталин и Гитлер, Атомная бомба, Перестройка, Русская мафия. Он воображал паломничество в Мурманск как своего рода преодоление их обоюдного страха перед Россией, очищение от прошлого. Каждый, мол, развеет прах своего прошлого по ветру, и оба будут свободны.

Я решил не уточнять смысла этой свободы: совершенно ясно, что он повторял эту романтическую белиберду про некую «другую Россию», потому что впервые в жизни понял, чего на самом деле хочет. Чисто лично. Чем дольше я его слушал, тем четче понимал: у меня на глазах отношение к отечественной истории менялось в зависимости от личных отношений. Личный сюжет был важней исторических последствий. Так, наверное, и должно быть.

«Ты мне не веришь?» – допытывался Саша. Я взглянул ему прямо в глаза и прочел там ответ на его вопрос: ему было все равно, верю я ему или не верю. Я видел перед собой совершенно преображенное существо. Он не превратился из Савла в Павла, но по дороге в свой, так сказать, Дамаск он даже внешне изменился. Исчезла присущая ему подростковая зажатость (как будто в ожидании удара невидимого врага), стеснительная уклончивость взгляда.

«Мы сможем быть вместе, Монти и я. Понимаешь? – Легкая улыбка пробежала у него по губам. – Куда мне девать мокрое полотенце? – спросил он, поднимаясь с кресла. – Я валюсь с ног – целую ночь не спал». И затопал ногами по лестнице наверх, в спальню.

* * *

Как будто смущенное этим рассказом, солнце исчезло. За окном моросил весенний дождь. Я не спеша позавтракал, проглядел газеты, послушал новости по радио, но в конце концов решил совершить утренний моцион. Я вышел на набережную. Штормило. На берегу было полно рыбаков, но Монти среди них я не заметил. Кричали чайки. Это значит, что рыба вернулась к нашим берегам. И действительно, когда я дошел до поворота к пабу, я увидел Питера. Это был его выходной, поэтому он стоял не за стойкой бара, а на берегу. В руках у него была самодельная удочка.

Знаю ли я, спросил меня Питер, что Монти наконец-то нашел себе гида для поездки в Россию? Он оторвал свой взгляд от горизонта, и в глазах его, как будто постоянно подмигивающих, я прочел зуд профессионального сплетника – желание поделиться сенсационной новостью. Он сказал, что перед ужином Монти с Сашей зашли в паб и что Саша обучал Монти пить водку. Вдох, рюмка, выдох, и так далее, своего рода йога – «водка-йога», как говорил Саша, повторял странное слово «зыкр» и смеялся.

«А потом они сидели на берегу, взявшись за руки», – доложил мне Питер.

«Что вы имеете в виду? Молились? Удили рыбу?»

Питер не ответил. Лишь глянул на меня внимательно и отвернулся к горизонту.

«Кстати, откуда у Монти взялась рыба в безрыбный день?» – спросил я, напомнив Питеру его теории насчет туманов, чаек и рыб.

«Ну да. Морской окунь. Огромный!» – подтвердил Питер.

«Где же он его выловил?» – спросил я.

«Как – где? Сбегал в рыбный магазин на углу, пока вы ходили встречать кузена на станцию».

2012

В конце туннеля

Представьте себе картинку: наступает вечер, рождественский обед уже подходит к концу, на белой скатерти скелет традиционного фазана или гуся (индейку я не люблю), уже пылает в лужице бренди синим пламенем пудинг, старинный порт разлит в хрустальные бокалы, и вдруг – глухой залп за окном в сумерках, вроде хлопка пробки из-под шампанского. Не фейерверк ли? Я выглядываю в окно с видом на побелевшую соседнюю лужайку (в этом году был снег под Рождество), а там полный сюр. Чуть ли не до первых звезд вздымается отвратительный грязный фонтан, а рядом на искристой от мороза траве разбросаны куски земли, и между ними – нечто вроде черного астероида. Через мгновение этот астероид превращается в инопланетного монстра с четырьмя конечностями. Инопланетянин извивается, поднимается на задние лапы и оказывается моим соседом – в шахтерской каске с фонарем на лбу! Через минуту вой сирен, завывание пожарных машин, «скорой помощи», вопли соседей, скрежет лебедок и гидравлических насосов и, конечно же, истошные крики чаек.

Мой сосед Уинстон О’Брайен окончательно пришел в себя довольно быстро: его увезли на амбулянсе, в клинике привели в чувство, отмыли, забинтовали и на следующий день отправили домой. Уинстон утверждал, что катастрофа произошла из-за картографической ошибки. Он не там приземлился, так сказать. Всю жизнь проработав младшим клерком в британском Министерстве иностранных дел, где он занимался координацией бумаг между департаментами, Уинстон привык к бюрократической закругленности формулировок в общении с министерскими чинами. Но, выйдя на пенсию, он давно отбросил министерский политес. В эти дни после больницы он стал нетерпелив и раздражается из-за моей непонятливости: я страдаю географическим идиотизмом и ничего не понимаю в картографии. У нас в городке Киле в картах необходимости нет: одна торговая улица и один параллельный ей променад вдоль берега Ла-Манша; запутаться трудно. Уинстон О’Брайен родился и вырос в Киле и не мог простить себе топографическую ошибку, хотя ясно, что меридианы и параллели тут ни при чем.

Киль – это прибрежный городок бывших рыбаков и шахтеров, недалеко от Дувра. Рыбаки селились ближе к набережной, шахтеры – в сторону холмов. Хотя его отец и был шахтером, Уинстон, выйдя на пенсию, купил коттедж в родном Киле рядом со мной у набережной, где уже давно никаких рыбаков не осталось. Старинные коттеджи скупает лондонская богема и все те, кто не может позволить себе уик-энды в шикарном Дорсете или Уилтшире. Уинстон с рвением буржуа на пенсии стал разводить сад с лужайкой: он не давал мне спать, подстригая газон газовой газонокосилкой каждую неделю с восьми утра. Он никак не ожидал, что его новый сосед по Килю окажется загадочной персоной, угрожающей садовому детищу Уинстона – с цветником и огородной грядкой для огурцов, помидоров и лука-порея.

Речь идет о владельце огромного трехэтажного особняка на углу нашей улицы справа от дома Уинстона (я слева), если смотреть на дом Уинстона, стоя спиной к морю. Конфронтация началась с апреля, когда в Англии расцветают сто цветов, жимолость, боярышник и магнолия. Солнце восходит справа, с востока, и дом отбрасывает тень на сад заднего двора дома Уинстона. Тень эта не покрывала всего сада Уинстона, а только его юго-восточную часть в первую половину дня. На солнечной стороне Уинстон выращивал чайные розы, деревенские мальвы, анютины глазки, пеоны, лупиносы, флоксы, гиацинты и свои любимые цветы под названием кампанула – то есть садовые колокольчики, такие же синие, как и глаза Уинстона О’Брайена, глаза его отца и его деда (за глаза прадеда Уинстон не мог поручиться). Когда его отец предложил руку и сердце матери Уинстона, он преподнес ей букет кампанул, поскольку, как и у отца Уинстона, у его матери тоже были голубые, похожие на кампанулу глаза цвета Ла-Манша в солнечную погоду. Но новый владелец особняка, явно не без криминальных связей, предпринял монструозный шаг: он решил надстроить свой особняк. То есть возвести четвертый этаж. Это значит, что сад окажется от рассвета до заката в тени этого четвертого этажа. Прощайте, чайные розы и мальвы, огромный подсолнух и анютины глазки, пеоны, лупиносы, флоксы и гиацинты. Не говоря уже о луке-порее. И, главное, в этой зловещей тени не расцветут больше кампанулы. Строительство четвертого этажа надо было предотвратить любыми средствами.

Я первым узнал о надвигающейся катастрофе, поскольку уже давно стал для Уинстона конфидентом в его амбивалентных отношениях с Россией. Дело в том, что новый владелец оказался русским. Откуда он взялся, никто сказать не мог. Его никто не видел. Какой смысл селиться олигарху в Киле с его курортным убожеством (как на машине времени, ты попадал тут в пятидесятые годы), трудно сказать. Но, с другой стороны, какой нормальный ординарный россиянин будет надстраивать четвертый этаж среди двухэтажных коттеджей? Может быть, это был не человек из России и не олигарх, а какая-нибудь российская корпорация: ей, корпорации, совершенно все равно, где у нее недвижимость, – главное, чтобы побольше помещения и чтобы эта недвижимость никуда не двигалась, а была солидным капиталовложением. Как ближайший сосед Уинстона я был первым, кто поставил свою подпись под письмом протеста против строительства четвертого этажа у соседа. С этим письмом он обошел всю улицу. Подписались все. Но на соседа это не подействовало. Он, оказывается, заранее получил официальное разрешение от горсовета, архитектурного комитета и совета по охране окружающей среды графства Кент – придраться не к чему.

Строительные леса уже начали заслонять жасмин и куст крыжовника в правом углу (если стоять спиной к югу) сада Уинстона. Строительство четвертого этажа шло полным ходом, но неспешно, поскольку на стройке были заняты всего двое рабочих. Уинстон закупил электронику для записи всех разговоров за забором. Это главным образом был грохот и визг строительных инструментов. И на этом фоне – непрерывный диалог двоих строительных рабочих на лесах. По-русски. Уинстон приносил мне аудиозаписи этих философских дискурсов для расшифровки и перевода с русского – для будущих судебных инстанций. Я приведу здесь лишь выдержки. Вот, например:

– Я тут в паб зашел, опохмелиться. Одни мужики, и все старше шестидесяти. Ни одной бабы. Я решил: ну к пидорасам попал.

– Да нет. Тут пенсионеры сплошные. Как только на пенсию, то сразу с деньжатами переезжают в Киль.

– Вроде этого склочного соседа, как его, Уинстона Черчилля?

– Он Уинстон, но не Черчилль. Он О’Брайен. Черчилль со Сталиным вел переговоры. А этот Уинстон собирается на нашего босса в суд подавать за надстройку.

– То есть хочет, чтобы нас работы лишили, значит?

– Ну да. Британцы такие: пидорасов защищают, а мигрантов – долой!

– Эта наша надстройка, по-моему, все равно обвалится. Весь этаж.

– С чего это? Мы крепко строим.

– Не могу сказать почему, но обрушится. Почему его раньше не было?

– Чего?

– Этажа. Четвертого.

– Потому что его не было. Не достроили. Может, денег не было.

– Не. Не в деньгах дело. Дом трехэтажный. Третий этаж – уже надстройка. Вон здесь вокруг все дома в целом двухэтажные. Чего другие надстраивать не решили?

– Денег жалко.

– Здесь люди не бедные. Значит, есть в этом смысл, что не строят. А наш решил четвертый надстроить. Местные лучше знают. Тут, может быть, с почвой что-то не то. Море рядом, подмывает. Поэтому дома низкие: чтобы не обрушились. Говорят, здесь везде подземные туннели.

– Какие тут туннели? Шахты тут были.

– Начали с перестройки, а закончили надстройкой? А где базис этому неомарксизму? Обрушится.

– Ну знаешь, все в конце концов обрушивается. Возьмем, скажем, башни-близнецы в Нью-Йорке. Вавилонская башня тоже обрушилась. Строили, строили и обрушилась.

– Это где?

– Как где? В Вавилоне.

– Не слыхал. Название странное. В Прибалтике, что ли?

– В Древнем мире. На Ближнем Востоке.

– Ну знаешь, нашли где строить! На Ближнем Востоке все обрушивается.

– Ты Библию, что ли, не читал?

– Я в Бога не верю. Я верю в природу. Есть природная стихия и человек, который ей противостоит. Я в коммунизм не верил, чего я в Бога верить буду?

– Народы собрались и стали строить башню до неба. Вавилонскую башню. Но Бог ее разрушил, потому что все начали говорить на разных языках.

– В Киле сплошные англики живут. Только пару бабаев видел. Но все по-английски балакают. Определенный артикль. Неопределенный артикль. Неопределенного больше. Идешь в магазин за масляной краской, а на его месте уже парикмахерская. Или химики.

– Какие химики?

– На главной улице я насчитал семь магазинов. Химики. Chemist, chemist, chemist. Химия на каждом шагу.

– Chemist – это аптека. Тут пенсионеры, они все время лекарствами питаются.

Уинстон О’Брайен, пенсионер, с началом соседской стройки стал принимать антидепрессанты. Уинстон не мог пережить того факта, что коммунизм обрушился. Как Вавилонская башня. Или как шахтерский забой. Уинстон О’Брайен был полон внутренних противоречий. Советская власть с детства была для него неким парадизом – райской картинкой в виде карты Советского Союза на стене над его детской кроваткой. Всю его сознательную жизнь Советский Союз оставался землей обетованной для всех тружеников мира, и в первую очередь для его отца. Потому что отец Уинстона О’Брайена входил в комитет легендарного профсоюза кентских шахтеров и был убежденным коммунистом. Он был одним из тех, кто пробил под землей легендарный туннель в скалах Дувра, чтобы перед началом Второй мировой обеспечить доставку кентского угля в британский порт. Отсюда шли корабли Арктического конвоя в Мурманск с грузом помощи Советскому Союзу, союзнику в войне против общего врага – нацизма.

Даже сейчас, с его стажем службы в Форин-офис, Уинстон рассуждал о коммунистических идеалах отца-шахтера чуть ли не с просветленной улыбкой. После второго виски Уинстон доставал из ящика письменного стола сувениры, которые отец привез из России. Он попал в Москву с лидером профсоюза шахтеров Артуром Скаргилом. Британским шахтерам пообещали братскую помощь в их борьбе с акулой капитализма Железной леди во время Великой стачки шахтеров по всей стране в 1984 году («1984» – как тут не вспомнить Оруэлла!), когда Маргарет Тэтчер, если помните, решила прикрыть угольную промышленность Йоркшира, Уэльса и Кента. Кентские шахтеры были самыми радикальными в стране. Отец Уинстона впервые побывал в Москве еще в пятидесятых годах на Всемирном фестивале молодежи и привез сыну из Москвы детскую игрушку: это были деревянные фигурки медведя и русского мужика, оба держали в руках по деревянному молоту, а между ними – наковальня. Если дернуть за веревочки внизу, медведь и мужик начинали яростно колотить по наковальне. Они явно обрабатывали сталь, столь необходимую для оружия в борьбе с нацизмом. Отец показывал маленькому Уинстону, как действует игрушка и как дергать за веревочки. При этом отец напевал себе под нос «Интернационал». Весь мир насильно мы разрушим до основанья. Кто был никем, тот вставит всем. Маленький Уинстон дергал за веревочки и задорно хохотал.

Часам к четырем двое работяг заканчивали трудовой день и начинали выпивать. Прямо на строительных лесах. Выпивать они начинали с пива. И закусывали пиво какой-то рыбой, распространяющей, по словам Уинстона, «отвратительный запах тухлятины». Они ее долго чистили, и лоскуты рыбной чешуи летели на анютины глазки. Вокруг них вились с рвотными криками чайки и брызгали экскрементами. Уинстон подбирал эти ошметки пинцетом, разглядывал на свет, но понять, что это за сорт рыбы, не мог. Это была, конечно же, вобла, как вы догадались. Уинстон стал носить с собой в кармане нюхательную соль на случай обморока от дурноты. После пива, само собой, шла водка под колбаску. Или под что придется.

– А чем англики закусывают крепкие напитки?

– Сосидж, например, тут есть.

– Это что такое, сосидж? Сосиска?

– Нет, сосиска – это у них франкфуртер. Сосидж похож на сардельку. Но это не сарделька.

– Как так?

– Сарделька, видишь ли, – это как немецкий баквюрст. Помнишь, в Аахене баквюрстом закусывали?

– Может быть. Про Аахен у меня в голове все смешалось. Как с башней Вавилонской.

– Так вот, сосидж – это не баквюрст. Ближе к грузинским купатам.

– Купаты или франкфуртеры, но мне соленого огурца здесь не хватает. Именно соленого, а не в ихнем уксусе.

– Так закажи по юберу. Там по айфону скидка пятьдесят процентов на первый заказ. Они тебе из русского магазина что хочешь доставят.

– Русский магазин в Лондоне. А мы где? Где мы и где соленый огурец? Сколько времени юбер будет соленый огурец сюда доставлять?

– Часа два с половиной. Ну, может, два часа, если повезет.

– К тому времени мы ящик водки прикончим. Твой сосидж известно на что похож. На кусок этого самого. Ну давай, поднимем по маленькой!

После двух-трех стаканов друзья-строители начинали запев. Он доводил Уинстона до исступления. «Ну вот и повстречались снова мы с тобой, Иван Иваныч, Иван Иваныч!» – начинал запевать хрипловатым баском один из них. «И я уже не та, и ты совсем седой, Иван Иваныч, Иван Иваныч!» – подхватывал тенорком его товарищ. Сцена эта повторялась каждый вечер и приводила Уинстона в состояние бессильного бешенства. «О чем они поют?» – добивался он от меня. Может быть, они до Англии уже работали вместе в какой-нибудь другой стране, в Израиле, или в Аахене, или еще где. И вот снова встретились и поют об этом. «И кто такой Иван Иваныч? Кто из них Иван Иваныч?» – допытывался Уистон. И почему, спрашивал он, другой отвечает в женском роде: «И я уже не та». Как может быть Иван Иваныч в женском роде? Тут что-то не то с грамматикой! Я пытался растолковать Уинстону концепцию сексуальной амбивалентности и гендерной иронии российской фольклорной традиции. Его это не убеждало.

«Зачем русский народ сюда приехал?» – задавал риторический вопрос Уинстон. По его мнению, русский народ должен оставаться в России. И страдать. Уинстон так любил размышлять о судьбе русского народа! Как он сидит в России и страдает. И пишет стихи, поэмы, романы и описывает разного рода вериги своего страдания. Сына арестовали, мать пишет гениальную поэму. Отца расстреляли, сын сочиняет эпохальную эпику. Любовницу сослали в ссылку, появился цикл баллад. Это дар русского народа. «I love Russians, they are so wild!» – повторял Уинстон. Было очевидно, что русские для него как звери в клетке зоопарка. В зоопарк ездят, чтоб поглядеть на диких животных. Никто не собирается превращать свою собственную страну в зоопарк. Достаточно одного зоопарка на весь цивилизованный мир. А Горбачев и либеральная элита Запада открыли ворота этого зоопарка, и дикие обезьяны разбежались по всему Западу. Но в таком случае русские ничем не отличаются от других беженцев – из Ливии или Южного Судана. Вот, например, народ Южного Судана. Этот народ тоже страдает. Но породило ли его страдание таких гениев слова, как Достоевский, Шолохов и Праткин? Нет, не породило. Таких, как Праткин, – нет!

Я не знал, кто такой Праткин. О’Брайен просветил меня: Семена Праткина открыл покойный сэр Исайя Берлин, и его самиздатовские рассказы семидесятых годов печатались в свое время в журнале «Нью-йоркер». Сьюзен Зонтаг писала о «метастазах раковой опухоли гениальности Праткина». Когда Уинстон О’Брайен изучал в Лондонском университете сравнительную литературу, он с научным руководителем анализировал рассказы Праткина, где герои – простые русские люди, рабочий люд, иногда медведи. А сейчас что? Все Праткины переехали из многострадальной страны лагерей и тюрем в буржуазный Нью-Йорк и Париж. И в Лондон. Куда ни сунься в Лондоне – везде русская речь. Русская речь ушла из России, и Россия теперь больше не будет говорить как Толстой, Шолохов и Праткин, а исключительно как Иван Иваныч со строительных лесов. Уинстон, выйдя на пенсию, не только бежал из Лондона в свое шахтерское детство, но и «депортировался» из мультикультурализма, где на каждом углу говорят по-русски. Кто бы мог подумать, что великая русская духовность доберется до Киля? И начнет надстраивать четвертый этаж, заслоняющий солнце?

Уинстон хватался за голову, а потом за руль. Чтобы прийти в себя, он выезжал за пределы Киля, где за околицами еще можно было обнаружить следы шахтерского наследия отца: овраги бывших штолен, пирамиды копров, вентиляционных башен и лебедок, с заржавевшими площадками от лифтов, ведущих в шахту. Он объяснял мне, где находился бремсберг и куда вел квершлаг, где проходил трос с шахтерскими бадьями. Все эти реликвии шахтерского дела пытались стереть с лица земли консерваторы Кента, уничтожая свидетельство шахтерского бунта восьмидесятых годов. То есть стиралась память об отце Уинстона. Уинстон О’Брайен, скромный клерк Министерства иностранных дел Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, не испытывал никаких ложных иллюзий о коммунистическом будущем своей родины. В Великобритании, объяснял он мне за чашкой чая, из-за повсеместного эгоизма коммунизм невозможен; ну разве что как интеллектуальный аттракцион и всякая деррида для университетских марксистов из либеральной элиты. (При упоминании этой элиты Уинстон выставлял большой палец из сжатого кулака и указывал им куда-то себе за спину и выше.) Но советский коммунизм оставался в годы великой холодной войны истинным идеалом тружеников всего мира и его отца в частности. (Уинстон при этом по-чегеваровски победно выбрасывал вверх сжатый кулак.) И этот идеал теперь сбросили на свалку истории. Уинстону было обидно за отца.

Его тянуло к шахтерским корням, к холмам Кента с невидимыми залежами угля. Во время прогулок среди памятных вех шахтерского прошлого этих холмов, под переменчивым и высоким небом Кента в голове у Уинстона стал созревать демонический план борьбы с буржуазным соседом, врагом его сада. Как сын шахтера Уинстон решил радикально изменить ситуацию, уйдя, так сказать, в андерграунд. Буквально. С отцовским кайлом он решил спуститься в самые недра графства Кент, у себя под лужайкой, чтобы продемонстрировать зловредному соседу, кто на нашей земле хозяин: сын кентского шахтера или заезжий иностранец. План требовал расчета. И решительности. Уинстон никогда в жизни не ошибался, потому что у него никогда не было шанса совершить ошибку. В юности все решения принимал за него отец. В его офисе все решения принимались без его участия. На этот раз он решил взять расчетную линейку, ватерпас и судьбу в свои руки. И строить туннель. Прямо из подвала своего дома в сторону врага-соседа – под его фундамент. Он подведет туннель под фундамент, и дом рухнет. Карфаген должен быть разрушен. Как Вавилонская башня, но изнутри, из шахтерской глубинки сознания Уинстона. Подсознание Уинстона подсказывало ему: он должен обратиться к духовным скрепам своих предков-шахтеров, к мотыге и кайлу, к отбойному молотку. Он залез в подвал дома и отряхнул пыль и паутину с набора шахтерских орудий своего отца. Долго примерял перед зеркалом брезентовые портки и куртку, кожаный картуз и каску с ремешком для лампы – ее надо было почистить и сменить батарейки. В течение пары недель он закупил все необходимые материалы: доски для креп и опалубки будущей штольни.

Он ложился спать после раннего ужина, просыпался около двух ночи и шел в подвал к шахтерскому забою. Все делалось по секрету, и поэтому ни о каком бремсберге с вагонетками речь не шла: землю он вытаскивал обратно в бельевой корзинке, а терриконик – то есть куча отработанной породы – образовался у него прямо в подвале. Надо было прокладывать квершлаг, стоя сначала на коленях, а потом практически в лежачем положении с кайлом в руках, без отбойного молотка (втолковывал мне технические подробности Уинстон, смакуя шахтерскую терминологию). Работа шла медленно, но верно – от полуметра до метра за ночь. Надо было рыть в обход водопроводных труб, кабелей и канализационного канала. Попадались кости и черепа – но не человеческие, а загадочных первобытных птеродактилей. Это Уинстона не смущало. Его предки были не птеродактилями, а кентскими шахтерами. Уинстон не сомневался в своих туннельных расчетах. Он считал, что это у него в крови, он был движим шахтерской интуицией отца. И вдохновлен героями романа Праткина.

Уинстон подсунул мне английский перевод этого загадочного романа, о котором никто в России никогда не слышал. Читался он как пародия на классический соцреализм сталинской эпохи. Но я предпочитал пересказ этой драмы самим Уинстоном. Про двух верных товарищей, друзей студенческих лет, разлученных сталинской пенитенциарной системой. Перед арестом они обнялись друг с другом и распрощались на всю жизнь, понимая, что больше никогда не увидятся. Один сидит в лагере в Приуралье, а его верный друг – в лагере Зауралья. Проходят годы. Идет строительство туннеля под Уральским хребтом. С одного конца туннель пробивают киркой зэки приуральского лагеря, а с другой стороны – зэки зауральского лагеря. Они роют туннель вслепую, как кроты, не понимая, что движутся навстречу друг другу. И вот, когда рушится последняя перегородка в туннеле и происходит эпохальная встреча двух строительных бригад, кого же видит перед собой бригадир зэков Приуралья? Он видит перед собой своего любимого товарища – бригадира зэков Зауралья! А по репродукторам диктор Информбюро извещает народ о кончине вождя всех народов товарища Сталина. В этот момент в глазах у Уинстона стояли слезы. Он инстинктивно сжимал мою руку в своих ладонях.

Трудно сказать, кого мечтал встретить Уинстон в конце туннеля. Его личная жизнь была для меня загадкой. Он рыл, чтобы защитить свой сад, которому нужен был солнечный свет. Он боролся с тенью. Он лез во тьму с кайлом в борьбе за свет. Весь мир насильно мы разрушим до основания. Он рыл и рыл. И дорыл. Он утверждал, что ошибка в траектории туннеля была всего лишь на мизерное количество градусов широты и долготы. В который раз он объясняет мне с клочком бумаги и карандашом в руках про меридианы и параллели, углы и расстояния от центра Земли до Солнца и Луны. Так или иначе, Уинстон не подозревал, что дюйм за дюймом, ярд за ярдом его туннель стал загибаться и уходить незаметно в сторону от дома зловредного олигарха к углу сада с кампанулами и лупиносами. Ближе к осени из подвальной шахты повеяло сибирской мерзлотой. Но Уинстон бесстрашно продвигался вперед и вглубь, продираясь с кайлом, мотыгой и совком через разные срезы пород, сквозь глину и известняк, аллювиальные отложения и покровные суглинки, бикарбонат кальция и, возможно, залежи парацетамола. По его расчетам, накануне Рождества он был уже у цели и заготовил бутылку шампанского, чтобы отметить победу. Последний удар, и дом врага, лишенный фундамента, должен был рухнуть и превратиться в обломки самовластья. Добравшись до конца туннеля, Уинстон вдарил кайлом по прослойке «доломитов и петролита из каустобиолитов биогенного происхождения» (как говорилось в отчете геодезиста). И тут же из-под кайла ринулся на него, как черная пантера, фонтан нефти, пробил корку почвы и вышвырнул тело Уинстона наружу. Нефтяной выброс был такой мощности, что Уинстон взлетел на воздух метра на четыре.

На лужайке Уинстона до сих пор запаркована аварийная машина, типа пожарной, с агрегатами, лебедками, тросами и складными лестницами. Черный фонтан запломбировали в гигантский стальной скафандр, вроде миниатюрной водонапорной башни. С утра до ночи по лужайке расхаживают геологи, инженеры-нефтяники и специалисты-геофизики. Они вбивают в почву шпунты и гигантские сверла, похожие на термометры. Они, по словам Уинстона, решают, возможен ли на его территории «повторный выброс». Они топчут почву, где дремлют ростки анютиных глазок, соленых огурцов, маринованных лупинусов и любимой кампанулы. Но Уинстона цветочки больше не волнуют.

«Вопрос в том, – сообщил он мне на днях с важной миной на лице, – какой из трех методов нефтедобычи, в зависимости от разницы давлений в нефтеносном пласте, будет наиболее эффективным». Вчера территорию Уинстона посетил правительственный министр по вопросам энергии. Местный совет нашего прибрежного городка Киль, общественные организации и административные комитеты разбираются в учиненном хаосе и экологических последствиях волюнтаристской акции Уинстона О’Брайена; он может предстать перед судом или отделаться крупным штрафом. Тем временем Уинстон заново обрел министерский апломб и с рвением бюрократа с многолетним опытом корректирует и модифицирует письма и административные энциклики в разные инстанции (упоминая эти инстанции, Уинстон большим пальцем указывает куда-то себе за спину и выше) и даже дал интервью местной газете, которое перепечатала The Guardian.

Перед домом Уинстона круглые сутки дежурят активистки-демонстранты с плакатами «No To Fracking!» А за забором заклятого соседа на строительных лесах два русских философа продолжают комментировать ситуацию:

– А ты говорил – рухнет.

– Рухнет, не рухнет. Пока суд да дело, наш босс уже предложил этому хмырю Уинстону два с половиной миллиона за земельный участок. Будем строить вышку и продавать нефть арабам.

2019

Нет причины для тревоги

Он привык жить в Южном Лондоне, но, в связи со своей профессией переводчика должен был переехать к северу от Темзы. По дороге надо было пересечь мосты, развороты, развилки, перекрестки со светофорами. Путешествие было долгим. Это был жаркий день, поэтому он расстегнул пиджак. «Таким, как вы, на том берегу будет комфортнее», – заверил его водитель такси. Он распространялся на эту тему всю дорогу, и его рассуждения в конце концов свелись к тому, что на северной стороне Темзы атмосфера более космополитическая, поскольку там живет много иностранцев, «вроде вас». Заметив недоумение на лице Виктора, отраженного в зеркальце водителя, он добавил в качестве пояснения: «Насколько я могу судить по вашему иностранному акценту». Это замечание повергло Виктора в еще большее недоумение: как водитель мог судить о его акценте, если Виктор всю дорогу и рта не раскрыл?

У тишины свой акцент. Как только водитель замолкал, он начинал жевать бананы. Под ногами в машине валялись горы банановых шкурок. Пристрастие таксиста к бананам было, очевидно, порождено ностальгией водителя по своей родной банановой республике. Собственные редкие уходы Виктора в ностальгию поскальзывались на банановой шкурке его памяти: он столько раз переезжал с места на место, что уже не помнил, в связи с какой географией он мог бы испытывать чувство ностальгии. Непонятно было, почему этот таксист предпочитает уродливый карликовый сорт, – эти бананы выглядели крайне непривлекательно. Может быть, потому, что дешевле принятого стандарта? Водитель, перехватив его взгляд, сказал, как будто извиняясь, что у него на родине правительство запретило импорт иностранных бананов, пропагандируя местную убогую разновидность. Попав в Англию и удовлетворив свой ненасытный голод по запретному плоду иностранного происхождения, он вернулся к родному сорту кривых и недозрелых карликовых бананов. Вот и весь секрет тоски по родине.

Водитель такси явно заблуждался насчет космополитического характера нового места пребывания Виктора. Большинство жителей его улицы совершенно не отличались многоязычностью, и тут явно не было никаких шансов услышать слова или звуки, хотя бы отдаленно напоминающие Виктору его детство. Его новые соседи по улице были, формально говоря, гораздо дружелюбней, чем те, с кем ему приходилось иметь дело к югу от Темзы. Даже случайные прохожие, сталкиваясь с Виктором на улице, непременно приветствовали его всевозможными вариациями «хелло» и «день-добрый» и «как-дела», сопровождая эти междометия дружеским взмахом руки, любезным кивком или даже веселым подмигиванием, давая ему понять, что он должен чувствовать себя тут как дома. Как дома он себя здесь не чувствовал, но продолжал надеяться, что в один прекрасный день новый для него мир окажется настолько привычным, что станет невидимым в его глазах, то есть он, Виктор, перестанет этот мир замечать. Именно это ощущение и было равнозначно для него возвращению домой. Все вроде бы именно к этому и шло. Он терпеливо ждал, когда все эти дружеские жесты и эхо приветствий, оседая ежедневно в воздухе, станут невидимой, но прочной паутиной соседских связей вокруг него, счастливой западней всеобщей благожелательности и взаимной заботы.

Ничего подобного не произошло.

Виктор не стал бы утверждать, что местные жители запирались от него на все замки. Его периодически приглашали в гости и впускали к себе в дом, предварительно отключив сигнализацию. Говорили о возмутительных сценах секса и насилия по телевизору, о дешевых отелях в Турции или о падении цен на недвижимость. Виктор отмечал, что мебель у них в домах та же, что и у него, что едят они приблизительно ту же пищу и одеваются в общем так же, как и он. Однажды ему даже подарили чайник со свистком: свисток свистел, когда чайник закипал. Однако было в жизни его соседей нечто такое, чего он не способен был постигнуть. Он догадывался, что за поверхностным слоем слов, жестов и манер скрывалась другая реальность – еще одна жизнь, частью которой он никогда не станет. Он ощущал собственную чуждость как некое позорное пятно, неотличимое от чувства вины, но чувство настолько неясное, что он путал это ощущение с собственной стыдливостью. Дружелюбные жесты соседей он воспринимал как прихотливую изморозь на оконном стекле, скрывающую от посторонних глаз недоступный ему уют внутри чужого дома. Человек, заглядывающий в окно с улицы, расплющивает нос о стекло и поэтому выглядит монстром для тех, кто смотрит на него изнутри.

Витрины магазинов на его улице очаровывали своей магией в той же степени, в какой гипнотизировали его ненавязчивая дружелюбность и джентльменские манеры продавцов. Скажем, фигурный расклад говяжьих почек, телячьих отбивных или сосисок из дикого вепря в витрине мясника соперничал в своем узоре и цветовой палитре с драгоценностями в витрине ювелирной лавки по соседству. А короба июньской клубники в гармонии с молодой картошкой и клубнями фенхеля на овощном прилавке были сходны в своем дизайне с игрушками в детском магазине напротив. Мраморные надгробия в витрине похоронного бюро были столь же элегантны, что и керамические плитки для стен модельной ванной из магазина интерьеров. Весь цикл жизни был представлен в этих витринах – от магазина свадебных нарядов до похоронного бюро. Объекты в витрине гляделись как музейные шедевры искусства. Это были натюрморты под толстым музейным стеклом, обрамленные в тяжелую раму витрин. Эти натюрморты, как выяснилось, не были оставлены без охраны. Виктор однажды позволил себе слишком близко приблизиться к одной из витрин и, чтобы получше разглядеть изящный товар, прижался к стеклу. Сигнал тревоги включился незамедлительно.

Не только витрины – люди тоже начинали бить тревогу, как только ты приближался к ним непозволительно близко. Их видимое дружелюбие скрывало постоянную настороженность, и, как только негласные границы этого вежливого сосуществования нарушались, тут же срабатывала аварийная сигнализация эмоциональной паники. Чем привлекательней выглядела витрина магазина, тем более изощренной была система сигнализации. Чем вежливей и дружелюбней здешние люди вели себя по отношению друг к другу, тем сложней была система ритуальных жестов и слов, защищающих их приватный мир от вмешательства извне.

Неспособный коснуться натюрморта жизни за прозрачным, но непроницаемым стеклом этих нейтральных манер, Виктор начал подвергать сомнению мудрость своего решения переехать на другой берег Темзы. Он пытался отогнать эту мысль: он прекрасно знал, что никто в здравом уме не будет сожалеть о переезде из Южного Лондона. Там он сам постоянно чувствовал угрозу извне: местное население подавляло в себе агрессивные инстинкты, загоняя их внутрь, создавая тем самым внешнее напряжение, отчего в воздухе постоянно веяло насилием. Один эпизод засел в его памяти особенно прочно. Однажды, по дороге домой со станции, он зашел в паб «Белый слон» купить пачку сигарет. Сигаретный автомат не работал. Сигареты можно было купить и у бармена. Завсегдатаи, как обычно, толпились у стойки плотной стеной с кружками пива, как бы блокируя доступ к бару посторонним. Через их головы бармен и протянул Виктору пачку сигарет. В этот момент один из завсегдатаев заявил, что в пабе, формально говоря, нелегально продавать алкоголь и сигареты в запечатанном виде – это тебе не магазин, каждая бутылка пива должна быть открыта, каждая пачка сигарет распечатана и употреблена на месте, в пабе. Бармену ничего не оставалось, как вежливо улыбнуться и вскрыть пачку.

«Одной поделишься?» – услышал Виктор чей-то фамильярный голос за спиной, и ловкая рука, перехватив пачку, выдернула оттуда сигарету. За ней потянулась еще одна чужая рука. И еще одна. И еще. Виктор стоял, разинув рот, сам похожий на опустошенную пачку сигарет у него в руках. Его окружали хохочущие рожи. Стали подступать слезы, как будто в глаза попал въедливый дым. «Курение вредно для здоровья. Вот выпей, не грусти!» – кто-то потрепал его по плечу и сунул ему в руки пинту пива. Дело на этом закончилось. Завсегдатаи после приступа истерического хохота отвернулись от Виктора, возобновив свою дискуссию о причинах бешенства среди коров и недавней директиве Европейского союза о мультикультурном подходе при подсчете очков в крикете.

Вспоминая, как он стоял в том пабе в стороне от толпы с кружкой пива, Виктор сожалел о том, что не повел себя как истинный британец и не угостил другого, как это полагалось в пабах, ответной пинтой. Ворочаясь в своей одинокой северолондонской кровати, Виктор постоянно возвращался в памяти к этому унизительному эпизоду. Но чем чаще он вспоминал об этом эпизоде, тем меньше ощущал его унизительность. Дело в том, что чувство унижения было, как это ни парадоксально, единственной эмоцией, свидетельствовавшей о том, что он в своем прошлом на юге Лондона не был лишь мертвым объектом в убогой меблировке своей жизни. Сейчас, в сравнении с унижениями и страхами предыдущей эпохи, нейтральная серость его нынешнего существования становилась еще более очевидной. Всеми способами он пытался убедить себя в оправданности своего переезда в Северный Лондон. «В пабе Южного Лондона все друг друга знают давным-давно, и поэтому ты чувствуешь себя среди них как чужой. В Северном Лондоне люди ведут себя так, как будто только что познакомились, и поэтому ты не чувствуешь собственную отчужденность», – писал он своему старому приятелю в Америку. Но тот уже давно никогда ничего ему не отвечал.

Впрочем, если и можно было обнаружить какое-либо сходство между Южным и Северным Лондоном, то искать это сходство следовало лишь в местном пабе. Он предпочитал паб «Человек на Луне» всем другим, потому что там одну из стен занимала книжная полка. Его как профессионального переводчика тянуло к библиотекам. Он был, однако, крайне разочарован подборкой книг на полках. Первый же выхваченный им наугад переплет оказался «Пособием по звукотерапии», сочинением чуть ли не полуторавековой давности наполовину на латыни. Но и другие книги оказались не менее загадочными: они были написаны загадочными авторами на тему столь же загадочную, что и издательства, где эти книги были опубликованы. Эти книги, очевидно, служили просто-напросто декоративным элементом в интерьере этого паба.

Его вряд ли кто-либо мог назвать выпивохой. В жаркие летние дни он предпочитал вместо бокала вина большую кружку кока-колы, но стеснялся заказывать этот напиток, поскольку однажды был поднят на смех публикой у стойки: в его произношении слово big coke звучало как big cock. Место это тем не менее привлекало его еще и, в частности, юмористическими афоризмами, которые завсегдатаи этого заведения записывали мелом на черной доске над баром. Некоторые слова или части слов оказывались случайно стертыми, так что, скажем, афоризм «деревенский идиот ищет деревню» превращался в «деревенский идиот ищет ню». Виктор улыбался самому себе улыбкой знатока, разбирающегося в малейших нюансах местной жизни, непонятных постороннему. Взаимопонимание – вот чего он искал в этом мире. Но в целом его тут игнорировали. В отличие от Южного Лондона здешней публике в голову не приходило подшучивать над Виктором, унижать или дразнить его, загораживая проход к бару. Здесь ему всегда уступали место. С посторонними здесь вели себя крайне сдержанно, но вежливо.

Лишь один человек в пабе позволял Виктору надеяться на то, что не все в этом смысле потеряно. Одет он был крайне неопрятно и выглядел чудаковато. С неизменной пинтой эля в руке, он напоминал уличного бродягу, пропивающего подобранный на улице пятак. Небритый с лысой головой, он был похож лицом на недожеванную питу с продырявленными отверстиями для глаз. Однако взгляд его всегда светился, на губах постоянно играла улыбка, он приветствовал всех вокруг дружеским взмахом руки, кивком, то и дело обращался к разным собеседникам в пабе, ни на секунду не прерывая своего бормотания в ответ на их реплики, сопровождая свои слова или жестом одобрения, или недоуменным и презрительным пожатием плеч, постоянным подмигиванием и подмаргиванием. В связи с этим, хотя имя этого индивидуума было Морган, Виктор стал называть его про себя Моргуном. В то время как все остальные в пабе группировались небольшими кружками, не смешиваясь друг с другом, этот добродушный джентльмен был, казалось бы, приятелем всем и каждому – вселенная как будто вращалась вокруг него, не сдвигавшегося со своего места у стойки бара. Моргун был, пожалуй, единственным в пабе, кто всегда приветствовал Виктора, завидев его в дверях. Если Виктор оказывался рядом с ним у стойки, Моргун тут же начинал бомбардировать его залпами вопросов и мнений по широкому ряду проблем, суть которых Виктору было довольно трудно разгадать: несмотря на профессию переводчика, Виктор никак не мог ухватить основной смысл монологов Моргуна, кроме рефрена «ни слова, приятель, я все понял, ни слова!», что в общем-то было излишним предупреждением – под пулеметными очередями Моргуна у собеседника не оставалось никакой возможности вставить свое слово.

Казалось бы, местное население в лице Моргуна в конце концов стало воспринимать Виктора как своего. Эта иллюзия, однако, очень быстро развеялась. Однажды Виктор заглянул в паб в середине дня, в перерыве между двумя рабочими сессиями. Он вошел в боковую дверь – вне поля зрения Моргуна. Тот, как обычно, стоял у стойки бара, споря с кем-то, кивал и улыбался кому-то и, естественно, кому-то подмигивал – трудно было сказать кому. Виктор приблизился, чтобы поприветствовать старого товарища, и понял, что паб, кроме него самого и Моргуна, был совершенно пуст. Даже бармен стоял в дальнем углу спиной к ним, уставившись в телевизор. То есть Моргун все это время разговаривал и жестикулировал сам с собой – даже когда Виктор стоял рядом, считая, что Моргун обращается к нему. До Виктора дошло, что его новообретенный союзник по здешней жизни – вовсе не благожелательный собеседник, а просто-напросто местный сумасшедший. Виктор был в шоке. Преодолевая замешательство, он заказал себе виски и угостил Моргуна пинтой эля – этот символический жест восстанавливал иллюзию общения между ними. Виктор разочарованию предпочитал обман.

Виктор родился и вырос в стране, где каждый был частью чего-то большего, чем он сам. Некоторые из соотечественников Виктора настолько отождествились с той или иной общей идеей, которая была больше их самих, что свели свою собственную жизнь практически к нулю. Они давно исчезли – как призраки за железным занавесом. Люди забывают о страдании – особенно чужом – довольно быстро. Виктор лучше других понимал необходимость соблюдения дистанции между собой и великими идеями. И поэтому он выжил. Однако и он был из лагеря пострадавших и поэтому числился в инвалидах современной истории. Иначе бы он не эмигрировал из родной страны. Однако всякий, кто ощутил разрыв с силами мировой истории, начинает воспринимать себя как будильник, из которого вынули пружину. Из-за голода по большим идеям в жизни (в своей работе переводчика он имел дело со словами, а не идеями) Виктор решил следовать чеховскому рецепту «малых дел»: например, заняться помощью престарелым. Однако этот позыв к благотворительности длился недолго. По дороге в центр социальной помощи в переполненном автобусе ему предложил занять место молодой человек азиатского происхождения (только молодежь из стран Востока уступает в наше время место старшим и инвалидам). Виктор понял намек: он уже сам далеко не молод, и поэтому программу помощи престарелым следует начинать с собственного порога. Он сошел с автобуса на следующей остановке.

Он уже давно старался выходить из дома лишь в случае крайней необходимости: его особенно пугали сирены тревоги у него на улице. Из-за состояния общей нервозности и турбулености (как он сам говорил) в душе Виктора его желудок барахлил все чаще и чаще. От этого он вел себя еще более нервно в публичных местах. При его появлении сигнализация начинала завывать во всех витринах: видимо, электронный механизм реагировал при малейшем намеке на нестандартность во внешности и манерах поведения прохожих. Виктор, впрочем, всегда вел себя на улице дисциплинированно и поэтому не был до конца уверен в том, что это он, а не кто-то другой был причиной визга и воя аварийной сигнализации, вызывающей всякий раз страшный переполох на улице. Поскольку местные жители практически не замечали присутствия Виктора в своей жизни, они скорее склонны были обвинять своих давних соседей – то есть друг друга – в нарушении правил общежития: мол, кое-кто из наших явно не утруждает себя установкой точного времени включения и выключения тревоги, проверкой исправности системы сигнализации, полагаясь в своей халатности на то, что в нашем обществе толерантности и взаимопонимания сосед, мол, все стерпит. Однако факт остается фактом: несмотря на все предосторожности и повышенное чувство ответственности в обращении с различными системами аварийной сигнализации в магазинах и частных апартаментах, тревога в этом районе завывала без перерыва с утра до вечера.

Неудивительно, что местные граждане стали относиться друг к другу нервно и агрессивно. Соседи стали писать друг на друга доносы в полицию. В разговорах стали фигурировать совершенно несусветные теории заговоров и конспираций. Стали поговаривать о том, что во всем виноваты жители собесовского дома в конце главной улицы: жизнь на государственном пособии, мол, развивает паразитические инстинкты и ненависть к системам предотвращения незаконного вступления на территорию чужой частной собственности. Не обошлось и без антииммигрантских и даже расистских выпадов с тем же мотивом о незаконном нарушении границ, свойственном всем чужакам и пришельцам. Поскольку именно таковым – чужаком и пришельцем – и осознавал себя Виктор, ему трудно было избавиться от мысли, что именно он и никто другой был повинен в этих чудовищных преступлениях по подрыву идиллической тишины этого еще недавно образцового в своей толерантности квартала.

Духовные сомнения в себе отзывались непосредственной, так сказать, физиологией. Чем нервознее чувствовал себя Виктор, тем острей усугублялись его желудочные недомогания. Хаос с воющей на улице сигнализацией и расстройство его внутренних органов пока еще не связывались у него в уме. Скрытая связь стала очевидной ему в ходе работы переводчиком на международной конференции по домашней безопасности и предотвращению преступности. Тема была для него новая, и перед первой сессией конференции он стал изучать разные брошюры, буклеты и пособия, чтобы ознакомиться с новой для себя терминологией. Чем глубже он вникал в новый, экзотический для него словарь, тем нервозней себя чувствовал. Чувствительность новых систем сигнализации поражала воображение. Некоторые устройства с телекамерой запускали тревогу, как только обнаруживали, что внешность человека, пытающегося открыть замок, ошибочна; некоторые типы сигнализации различали неправильную походку, жесты и гримасы лица; были и системы тревоги, реагирующие на запах. Все эти системы автоматически узнавали в первую очередь голос собственника помещения и включали тревогу при любом неопознанном звуке.

Именно эти устройства с детектором звука и заставили Виктора осознать катастрофичность собственной ситуации. В эти дни его желудок бунтовал сильнее обычного: громко бурчал, свистел как флейта, шипел старой пластинкой. Состояние не из самых приятных. Перед Пасхой стояли жаркие дни, и в его квартирке, заваленной словарями и энциклопедиями, было невыносимо душно. По вечерам Виктор выходил на прогулку, заучивая по дороге новую терминологию. Магазины были закрыты, витрины заботливо подсвечены изнутри, и включенная сигнализация подмигивала красным глазком при входе. Во время прогулок Виктор обычно разглядывал витрины. Его особенно занимала витрина похоронной конторы. Местный гробовщик рекламировал новые пути увековечивания памяти об ушедшем – предлагались разные варианты гравировки надгробий, в виде, скажем, любимых высказываний покойного. В этот момент из желудка Виктора и послышался рокот, вызывающий в воображении грохот рушащихся надгробий во время Второго пришествия. И тут же завыли – воем всех восставших из гроба – сирены аварийной тревоги над дверью похоронного бюро.

На улице начался страшный переполох. Сигнализация в большинстве магазинов как будто ополоумела, и по цепочке стала включаться тревога в запаркованных рядом автомобилях. Смущенный и напуганный случившимся, Виктор тут же ретировался с места преступления и скрылся в своей комнатушке. Он наблюдал за последствиями своей невольной провокации из окна. Дело происходило в уик-энд, полгорода разъехалось, и поэтому мало кто оказался на месте, чтобы отключить сигнализацию. Жители высовывались из окон, обвиняя друг друга и чертыхаясь, требуя немедленно положить конец всему этому кошмару. На следующий день была сформирована группа добровольцев-активистов. Они столпились перед пабом и обсуждали решение прочесать все дома в поисках виновного – того, чья система сигнализации была повинна в общерайонном хаосе. Виктор притаился у шторки окна, наблюдая тайком за поисками мистического аудиотеррориста. От всего этого Виктор испытывал нездоровое возбуждение, как расшалившийся ребенок.

В этот момент он напоминал человека, решившего совершить акт террора из-за ощущения полной отверженности, исключительно ради того, чтобы быть замеченным обществом, быть узнанным индифферентной толпой, выгравировать навечно свое имя на надгробии истории. В отличие от террориста, однако, Виктор совершил нечто из ряда вон выходящее не по собственной воле. Это был акт, совершенный не им, – это было вокальное волеизъявление неподконтрольного ему желудка. Ему хотелось выйти на улицу и разделить гнев толпы, слиться эмоциями с теми, кто оказался жертвой этого акта вандализма, хотя он при этом и отдавал себе отчет в активной преступной роли своих внутренних органов.

До этого Виктор испытывал подобные драматические эмоции лишь во время своих редких визитов в оперу. Он обычно покупал самый дешевый билет на галерке, прямо под лепниной потолка; он сидел как будто пригвожденный к креслу, совершенно ошарашенный мощными наплывами звука, как будто сметающими гигантской волной и зрителей, и актеров на сцене, чтобы вознести всех в своем объятии к невероятным высотам и затем швырнуть обратно на землю, раздавить ощущением ничтожности их земного существования. Виктор, похожий в своей мизерабельности на гоголевского чиновника, сидел неподвижно, совершенно потрясенный услышанным, и только мускулы его лица подергивались, как будто дирижируя оркестром – с гримасами на лице и зубовным скрежетом, несколько отпугивающим тех, кто оказывался сидящим рядом. Однако с тех пор как его желудок стал наигрывать собственные фиоритуры, Виктор был вынужден прекратить свои визиты в оперу. Окно в комнате, выходящее на улицу, стало его театральной ложей, а прохожие – и работниками сцены, и актерами уличного действа. Эти буржуа настолько верили в собственную непогрешимость, что одержимы были лишь поиском внешних причин всякого хаоса; им в голову не приходило заподозрить нечто неладное у себя под боком, связанное с внутренними – душевными или физиологическими – неполадками у соседа. Очередное завывание сирен на улице, спровоцированное бесконтрольным бурчанием в желудке у Виктора, не вызывало у него ощущения паники, страха и тревоги. Скорее наоборот: он еще раз убеждался в полной безнаказанности своих поступков. Он остерегался разоблачения лишь со стороны одной дамы с соседней улицы.

Он давно заметил, что она наблюдает за каждым его шагом. Всякий раз он старался незаметно проскользнуть вдоль улицы и побыстрей исчезнуть из ее поля зрения. В ее недружелюбном взгляде он ощущал больше враждебности, чем в обычной подозрительности к чужаку и пришельцу. Она была, нужно сказать, довольно привлекательной наружности при полном отсутствии женственности. Пропорционально сложенная, она была здоровенной теткой высокого роста с сильным мускулистым телом и широкими мужскими плечами, с короткой боксерской стрижкой. Безупречная в одежде, она гляделась как идеальное воплощение дисциплинированности, скромности и усердия в исполнении своих семейных обязанностей и гражданского долга. С ней можно было столкнуться в пабе, где она продавала креветки из корзины; кроме того, она подрабатывала на кухне в соседнем вегетарианском ресторане. Замечал он ее и моющей окна в банковском учреждении на углу, и выводящей на прогулку в парке группу собак. Виктор не был осведомлен о ее семейном положении. Она, судя по всему, зарабатывала себе на жизнь не самым легким, но простым и честным путем, ручным трудом без оглядки на собственный пол, классовое происхождение или политические взгляды. Она, одним словом, была живым символом трудолюбивой – без жалоб и показухи – Англии, в то время как он, Виктор, был изворотливым иностранцем, лелеющим за кулисами жизни свои мрачные мысли и отравляющим атмосферу оптимизма назойливым бурчанием своей внутренней скрытой ненависти к стране своего пребывания.

Трудно сказать, что она о нем думала, когда они случайно сталкивались ранним утром на улице: она шла, чтобы встать на свою ежедневную трудовую вахту, в то время как Виктор, работавший как переводчик в непредсказуемые часы дня и ночи, возвращался домой, одетый как светский гуляка и несколько нетрезвый, с церемониального банкета или ночного заседания бизнесменов в частном особняке. В ее косом взгляде, брошенном на него, он всегда чувствовал презрение, хотя она ни разу не продемонстрировала своего неодобрения ни словом, ни жестом. В отличие от поверхностного показного дружелюбия других местных жителей она ни разу не дала понять, что узнает его при встрече. Проходя мимо, она едва скашивала взгляд в его сторону, игнорируя его неуклюжие попытки любезно раскланяться. Но миновав ее, Виктор еще долго ощущал на себе ее осуждающий взгляд, явно анализирующий его скрытую преступную сущность. Виктор старался не поддаваться панике: у этой тетки не было никаких формальных оснований подозревать, что именно Виктор был непосредственной причиной хаоса с сигнализацией и аварийной тревогой на их улице. У Виктора не было причин для тревоги. И тем не менее, ловя на себе ее взгляд, Виктор чувствовал, что надо быть в постоянной боевой готовности.

Впадая в подобное психопатическое состояние, Виктор всегда искал убежища для своих расшалившихся эмоций в пабе. Приступы шума и ярости в его бурчащем желудке растворялись в общем гуле голосов, музыки и перезвона пивных кружек. Более того, в такие моменты в пабе у него возникала иллюзия, что катастрофические проделки его бесконтрольных внутренностей вносят свой вклад в бурную и трудную, но эксцентричную и веселую жизнь окружающих его людей. В общении с другими его личная безопасность всегда была под угрозой, но он неизменно старался производить впечатление разговорчивого и общительного человека, хотя данных для этого у него было маловато. Чтобы продемонстрировать самому себе и другим, что он не чуждается общения с толпой, он обычно садился рядом с безумным Моргуном. Тот всегда энергично жестикулировал и бормотал приветствия самому себе, всем и никому; рядом с ним Виктор чувствовал себя частью общего целого, каким бы фиктивным это общение ни было.

Но и этой иллюзии предстояло рассеяться. Однажды Виктор, все еще во взвинченном состоянии, стоял у стойки бара рядом с Моргуном, когда его желудок издал такое громкое соло на трубе, что ему бы позавидовал сам Сидней Бешет. Легендарная мелодия («Petite Fleur») именно этого трубача звучала в тот момент из дальнего угла паба, где упражнялись местные джазисты. Кроме того, в открытую дверь доносились резкие гудки автомобилей. Так что обыватели, толпившиеся в пабе, не обратили бы внимания на рулады в желудке Виктора. Однако эта желудочная ария тут же спровоцировала эхо сигнализаций на улице. Сирены тревоги и аварийная сигнализация стали завывать в каждой витрине магазина, офиса, киоска. За этим хаосом последовал вой возмущения в пабе: с матом и проклятиями все обещали друг другу отыскать и кастрировать этого негодяя и подонка, небрежно обращающегося со своей системой аварийной тревоги – вот уже месяц никто в квартале не мог спокойно спать, жить и трудиться.

И тем не менее никто не связывал улюлюканья сирен с внутренним миром Виктора. Никто, кроме местного идиота Моргуна, стоявшего рядом. Он на мгновение прекратил свои интимные подмигивания и приветственные помахивания в пустоту и стал молча пялиться на Виктора. Неприятная улыбка понимания происходящего исказила безвольный рот этого придурка. В его сиявших любопытством глазах Виктор впервые угадал явные признаки разума. Он тут же отодвинулся от Моргуна и слился с толпой, добавив свой фальшивый голос к хору народного возмущения.

Виктор, однако, явно опоздал со своими лицемерными жестами солидарности. Он заметил, как Моргун отделился от стойки и подошел сначала к одному из завсегдатаев, потом к другому, всякий раз чуть ли не обнимаясь с каждым, исключительно для того, чтобы шепнуть нечто секретное им на ухо. «Иуда», – пробормотал Виктор себе под нос. Тот, кого он записал в уме в свои друзья и кто был для него единственной, хотя и фальшивой, опорой в его пошатнувшейся вере в братство всех людей на земле, предавал Виктора без малейших угрызений совести.

В первый момент члены местного комитета бдительности, борцы за тишину и покой завсегдатаи паба не могли понять, что им пытается сообщить Моргун. Они пожимали плечами, не веря услышанному, отворачивались или истерично хихикали. Но чем настойчивей нашептывал всем на ухо Моргун, жестикулируя, дергая головой и тыкая пальцем в сторону Виктора, тем заметней менялось настроение толпы в пабе. Подозрительные взгляды были устремлены в тот угол, где стоял Виктор. Он сжимался под этими взглядами. Страх стал мурашками пробираться по его спине. Недолго думая он шагнул к выходу. Как будто по сигналу, все в пабе бросились за ним. В последний раз оглянувшись на толпу за спиной, он увидел в приоткрытые двери паба, как Моргун приканчивает недопитые кружки с пивом, оставленные в спешке у барной стойки.

Толпа гналась за ним по пятам вниз по улице. Виктор задыхался от бега, его желудок все громче бурчал в панике от растущего воя аварийной тревоги за спиной, тем самым увеличивая этот вой в порочном круге причины и следствия. Это конец, подумал Виктор. После инцидента в толкучке паба на юге Лондона много лет назад он надеялся, что ему больше не придется сталкиваться лицом к лицу с агрессивной толпой. Но он помнил и о своей тайной тяге к конфронтации с окружающими, в результате чего возникнет шанс стать частью местной жизни. Сейчас у него в голове даже мелькнула мысль: а не остановиться ли, не развернуться ли и взглянуть в лицо тем, кто его преследовал; открыто признать свою вину и свести всю историю к комическому недоразумению, пройти медицинскую консультацию и крепко обнять своих новых друзей, которые будут только рады принять такого честного и милого парня в свою компанию. Он приостановился и в ту же секунду понял, насколько беспочвенны были его надежды на примирение с окружающей действительностью. Группка людей, выскочившая вслед за ним из паба, быстро обрастала новыми энтузиастами, превращаясь в гигантскую толпу озверевших фанатиков. Они жаждали крови.

Есть разные причины, по которым люди передвигаются с места на место. Рациональные объяснения такого иррационального феномена, как эмиграция в другую часть света, меняются с обретенным опытом, поскольку жизнь меняет нас и, если оглянуться назад, наше прошлое ретроспективно меняется вместе с нами. Есть, однако, объективная шкала мер и весов в оценке идиотизма таких иррациональных шагов в жизни, как переезд в северную часть города на другом берегу реки. Это – шкала страха. До момента своего предательского разоблачения Моргуном в пабе Виктор был убежден, что чувство страха будет ему неведомо, пока он остается на северном берегу реки Темзы. Толпа местных либералов вместе с директором семейного похоронного бюро, кассиром из пакистанского супермаркета, интеллектуальной элитой из районной библиотеки вперемешку с разного рода обслуживающим персоналом поставила под сомнение уверенность Виктора в том, что на севере Лондона бояться ему нечего. Страх был совершенно таким же, что и на южном берегу Темзы. Однако современная жизнь следует тем же рецептам, что и хорошая поэзия: жизнь избегает повторов, как современная поэтическая строка – рифмовки. Рифма означает конец поэзии жизни.

«Это конец», – бормотал Виктор себе под нос, видя, как взбешенные лица, жаждущие правды и справедливости, окружали его плотным кольцом. Он, однако, ошибался: это был не конец, а новое начало. Он свернул в маленький переулок, который выглядел как тупик. Виктор, однако, помнил, что между огромным каштаном в конце переулка и стеной соседнего сада есть узкий проход, который выводил, после крутого поворота, на соседнюю улицу. Это был гарантированный путь к спасению. Однако проулок между стволом каштана и стеной блокировала крупная фигура женщины.

В этот момент луч заходящего солнца пробился сквозь крону каштана и ослепил Виктора, как полицейский прожектор, выискивающий преступника. Свет нимбом окружал голову женщины, затемнив ее лицо. Но Виктор тут же узнал ее – ее армейская под бобрик стрижку, ее широкие плечи и мощные бедра. Она стояла наизготове, как будто поджидая жертву в расставленной заранее ловушке. Она стояла, прислонившись к садовой стене, и держала калитку приоткрытой, как дверцу капкана.

Виктор остановился на мгновение. Он задыхался от бега, капли пота жгли глаза, рот его был по-рыбьи приоткрыт. Толпа, жаждущая его крови, должна была вот-вот возникнуть из-за угла. Поскольку он не способен был бесследно раствориться в воздухе, ему ничего не оставалось, как ринуться в приоткрытую для него садовую калитку. Она с железным грохотом захлопнулась у него за спиной. Виктор резко дернулся, когда на его плечо легла тяжелая женская рука. Другой рукой женщина зажала ему рот, призывая соблюдать тишину. За спиной у него возвышалась стена. Перед ним простирался сад с лабиринтом деревьев и кустов. Он вступил в этот сад, ошарашенный и заинтригованный. И упал в обморок.

* * *

Она устроила его на ночь в сарайчике в углу сада. Небольшое помещение было похоже скорее на мастерскую или студию, чем на садовый сарай. Полки вдоль стен были битком набиты экзотическим оборудованием для звукозаписи – микрофонами разного типа и размера и разнообразными устройствами, урчащими, шипящими, мурлыкающими и щелкающими, как будто они шепотом обменивались мнениями о новом квартиранте. Он выглянул наружу. Садовые стены были мощными и высокими: они изолировали сад от звуков снаружи и отражали эхом все звуки внутри сада, переполненного щебетом птиц, воркованием голубей, шорохом белки в ветвях каштана и шуршанием ежа в зарослях под кустами ежевики. Виктор поразился совершенно забытыми звуками садовой жизни, неведомой для жителя дома на главной торговой улице района. Наблюдая сейчас желтизну вечерних окон соседних домов, мерцающих во тьме, он понял, что знаком с видом этого сада, поскольку видел его из окна ванной на задах своей квартиры, наслаждаясь порой этим зеленым заповедником; он восхищался этим видом более бескорыстно, чем, возможно, сам законный владелец сада, поскольку он, Виктор, не нес никакой личной ответственности за этот шедевр садового искусства. Он был влюблен в этот сад опосредованно, наблюдая за тем, как его возделывает и доводит до совершенства кто-то другой.

В то время как мы, старея, становимся все бесформенней с каждым годом, наш ухоженный сад сохраняет свою красоту и обаяние, как бы подчеркивая этим контрастом неприятные уродливые перемены во внешности хозяина дома. Страсть англичан к садоводству свидетельствует, таким образом, о садомазохистской сути национального характера. Виктор наблюдал, как вершины деревьев раскачиваются под ветром на фоне неба, как будто разгоняя разбегающиеся облака. И деревья, и небо были в движении, оставаясь на месте. Он, поставивший себя вне общества, оказался внутри этого сада не по собственной воле, а как беженец, получивший тут политическое убежище. Он осознал в этот момент, что садовая калитка, захлопнувшаяся у него за спиной, отсекла его прошлое и изменила его жизнь раз и навсегда. И произошло это без всякой эмиграции, падения Берлинской стены или перемещения на другой берег Темзы.

Когда над садом спустилась ночь, хозяйка вошла в его убежище, быстро разделась, залезла к нему в постель, села на него верхом и стала совокупляться с ним сосредоточенно, усердно и со вкусом. У нее был мощный и упругий живот, округлый и тугой, как бронзовый котелок с кипящим маслом, в котором швейцарцы готовят фондю. В процессе совокупления она ритмично вращала ягодицами, и в унисон этому вращению ее живот вжимался круговым движением (против часовой стрелки) в живот Виктора. Его желудок в ответ на этот прессинг стал издавать чрезвычайно странные звуки, до этого совершенно неведомые человеческому уху. Эти экзотические звуки ее совершенно не смущали. Скорее наоборот: чем громче озвучивался их сексуальный акт, тем интенсивней и безупречней становилась хореография этого приватного танца живота. Он достиг оргазма в тот же момент, что и она, заключив симфонию звуков артиллерийским залпом его желудка: это был салют освобождения от всех нервных газов во внутренних органах Виктора. Но записывающие устройства по стенам комнаты продолжали мурлыкать удовлетворенно и одобрительно в темноте, нежно шурша пленкой и катушками, как будто умиротворенные услышанным. Разнообразие электронного оборудования долгое время оставалось для Виктора полной загадкой. Однако гармоничное мерцание и перемигивание огоньков в этих сложных и совершенных аппаратах создавали иллюзию безопасности и защищенности. Как только прошла судорога оргазма, хозяйка дома приложилась ухом к его животу, как педиатр к тельцу ребенка, вслушиваясь в тишину, воцарившуюся в его внутренностях. Виктор обратил внимание на деликатно нежную форму ее ушей. Мочка уха отсутствовала – уши росли торчком, как у кошки. Конструкция ее ушей, уверила она Виктора, позволяет уловить тончайшие вариации утробных звуков. Она унаследовала такие уши по отцовской линии.

Ее звали Ванда (Wonder Woman, скаламбурил про себя Виктор). Ванда призналась Виктору, что догадалась о необыкновенных звуковых потенциях его живота, как только впервые столкнулась с ним на улице. Ее покойный отец страдал тем же недугом – пока не женился на ее матери. Мать Ванды сумела – не без труда – справиться с этим заболеванием. Она передала свои знания Ванде. Бурчание в желудке возникает, когда портится механизм миниатюрного клапана между желудком и пищеводом. Газы, накапливающиеся в желудке, беспорядочно вырываются из желудка в пищевод, производя тот самый каскад звуков, что провоцировал вой сигналов тревоги в витринах. Магическое бурчание желудка Виктора звучало ностальгически для уха Ванды, напоминая ей об отце. Его недуг мать Ванды излечила благодаря уникальному синтезу интенсивного секса и тщательно рассчитанной диеты. Пациент должен заставить свой «внутренний мускул» – тот самый желудочный клапан – снова работать в полную силу. Для этого он должен свести свою диету к различным типам бобовых – зеленый горох, все разновидности фасоли и чечевицы, тренируя по ходу дела мускулатуру живота путем своеобразного массажа – энергичных вращательных движений тела партнера во время сексуального акта. Ванда и Виктор стали следовать этой лечебной методе систематически в разное время суток.

Ванда руководствовалась в своих действиях не только чувством сострадания к ближним, сочувствием к доле униженных и оскорбленных. Ее отец, швейцарец по происхождению, был композитором-концептуалистом. Он всю жизнь положил на сочинение симфонии, основанной на звучании колокольчиков на пастбищах швейцарских коров. Со старым дешевеньким магнитофоном в руках он день за днем записывал перезвон и бренчание колокольчиков у стада коров в Верхней Савойе. Систематически прослеживая маршруты пасущихся коров на лугах Швейцарских Альп, он обнаружил, что передвижение стада по холмам неизменно следует определенной конфигурации. Эта конфигурация зависела от топографии местности, влияющей на маршруты быка – главы стада, за которым следовали все остальные коровы. Отсюда наш музыковед сделал резонный вывод, что каденции бренчания колокольчиков у коров, их мелодический рисунок должны отражать конфигурацию передвижения стада. Последние годы своей жизни отец Ванды провел, не снимая наушников ни на секунду: он ночи напролет вслушивался в километры записей коровьих колокольчиков. К сожалению, его тонкий слух был серьезно подорван годами оглушительного бурчания в желудке. Может быть, поэтому ему так и не удалось выявить в своих савойских записях симфоническую структуру перезвона коровьих колокольчиков.

Ванда пошла по музыкальным стопам отца, но не среди савойских холмов, а среди уличного гама британской столицы. Она зарабатывала на жизнь ручным трудом, отдавая все свое свободное время бескомпромиссному созиданию экспериментальной музыки. В своих авангардных творческих поисках Ванда на голову опередила все амбициозные музыкальные идеи ее отца. Она решила инкорпорировать в симфонизм музыкальной ткани все внешние шумы, сопровождающие звукозапись. Все, что было для отца помехой в его титаническом труде композитора, стало для Ванды частью творческого процесса. Бурчание у Виктора в желудке, перемежающееся ее стонами и вздохами во время терапевтических сеансов секса на фоне завывания автомобильных сирен и аварийной сигнализации на улице, – все это стало ингредиентами в ее музыкальной палитре. Философски говоря, ее метод отражал символическое противопоставление внутренней и внешней свободы, понятое через звуковые аспекты быта – от внутреннего бурчания желудка до внешнего шума улицы. Согласно ее грандиозному замыслу, перезвон коровьих колокольчиков претерпевал семантическую метаморфозу, превращаясь в колокольный трезвон электронной сигнализации, поднимающей тревогу в связи с покушением на священную корову западной цивилизации – частную собственность. У симфонии уже было рабочее название: «Нет причины для тревоги». Ванда верила в очищающую и обновляющую силу звука. Первое публичное исполнение симфонии было приурочено к открытию предстоящей конференции и фестиваля единомышленников – интернационального движения «Новый звук».

Сочинение симфонии было сложным, длительным, изматывающим нервы процессом, включающим в себя сеансы секса и редактирование звукозаписи, монтаж и тиражирование звука, с новым возвращением к сексу, копированием и редактированием ежедневно и еженощно с утра до вечера, не покладая рук, ног и всего остального. Пока Ванда неустанно работала со звуком, Виктор вынужден был спать с затычками в ушах, чтобы заглушить этот звуковой коллаж, где бурчание в желудке монтировалось с завыванием сигнализации за окном. Тем временем изначальный источник музыкального вдохновения и творческого материала для Ванды – желудок Виктора – успокаивался с каждым днем. Терапевтические процедуры подействовали. Ванда, однако, была не слишком озабочена этой метаморфозой: к тому моменту она была уже на этапе окончательного редактирования своей многочасовой кантаты. На секс не оставалось ни времени, ни сил. Предоставленный самому себе, Виктор бродил по дому, рассеянно заглядывая в разные углы огромного дома, переставлял на комодах и на полках бижутерию, бебехи и всякую другую параферналию, не зная, чем себя занять в этом своего рода добровольном заключении. Он сравнивал себя в уме с легендарными внутренними эмигрантами, политическими диссидентами, нашедшими убежище в иностранном посольстве: они находились на территории своей страны, но были лишены права ступить на родную землю. Он уже не помнил, когда, собственно, он обрел статус беженца под крышей у Ванды. В конце концов он даже перестал заглядывать в календарь.

* * *

В один прекрасный день он проснулся и обнаружил, что в доме, кроме него, никого больше нет. Он обошел все комнаты, заглянул в спальню Ванды: дом был совершенно пуст. У себя в сарайчике он нашел записку от Ванды. Она сообщала, что отправляется со своей новой симфонией в Кембридж, на музыкальный фестиваль «Нового звука». В записке не сообщалось, когда Ванда собирается вернуться домой. Она предупреждала, что политическая ситуация во внешнем мире – и в их районе – кардинально изменилась за прошедший период. Однако особых причин для тревоги нет. Она лишь советовала воздерживаться от выхода из дома. Она оставила инструкции, где найти фасоль, сардины и другие консервы (на полке в шкафу под раковиной), чтобы не умереть с голоду в ее отсутствие.

Виктор позавтракал, потом пообедал, затем поужинал в одиночестве, и, лишь когда пришло время терапевтического секса с Вандой, он почувствовал ужасающую пустоту своего существования. Неожиданно для себя он осознал и необычную тишину вокруг. Несмотря на регулярное питание, его желудок не издал ни единого звука за весь день. Во внешнем мире, вне желудка, за границами его тела тоже царствовал покой. Ни намека на сигнал тревоги в округе – на улицах стояла мертвая тишина.

Он провел еще несколько месяцев в полном одиночестве, пока, наконец, не набрался смелости выйти на улицу. Перед тем как переступить порог, он несколько раз украдкой огляделся. Он ступил на тротуар новым человеком. Внешне улица едва изменилась, но психологически в уличной жизни явно произошли кардинальные перемены. Не осталось и следа от ежедневной праздничной толкучки, когда изящно одетые прохожие улыбаются при встрече с соседями необязательной улыбкой и беседуют друг с другом на ничего не значащие темы. Кроме одинокого пьяницы, едва держащегося на ногах у входа в паб, улица была пуста. На тротуарах валялся мусор, витрины забаррикадированы щитами рифленого железа. Лавка мясника и магазин свадебного платья, как и старомодная парикмахерская, исчезли. Они сменились загадочными фирмами, чьи названия было трудно разглядеть между прутьями металлической решетки. Уцелела лишь похоронная контора, где в витрине все еще рекламировались разные варианты увековечивания памяти об ушедших родственниках и близких. На двери, впрочем, была прикноплена записка: «Закрыто на ремонт». В верхнем углу дверной рамы Виктор заметил мощный звонок сигнализации. То же самое сигнальное оборудование он заметил при входе и в другие заведения. В прошлом местные жители не выставляли напоказ свою аварийную систему. Новые же владельцы демонстративно давали понять потенциальным грабителям и вандалам, что помещение защищено от любых посягательств не только крепкими замками, но и мощной сигнализацией. Это как дощечка на калитке с надписью: «Осторожно: во дворе злая собака». Ни собак, ни людей на улице видно не было. На улице стояла полная тишина.

Но стоило Виктору приоткрыть дверь паба, как его чуть ли не отшвырнуло обратно волной гудящих голосов внутри. Пробравшись к стойке бара, он тут же отступил в сторону, уклоняясь от приветственной жестикуляции все того же деревенского идиота по прозвищу Моргун. Моргун едва изменился за все это время: сумасшедшие не стареют. Однако вряд ли этот слабоумный узнал в Викторе того, чьи желудочные выкрутасы он случайно угадал и на кого натравил толпы обывателей. Сейчас невразумительные гримасы и бормотание Моргуна, как ни странно, отчасти успокоили Виктора: в них был залог стабильности этого мира, как в шуме деревьев в ветреный день. Он решился заговорить с барменом, новым владельцем паба, неопрятным небритым джентльменом смуглых колеров, внешне неотличимым от большинства новых завсегдатаев этого питейного заведения. Бармен не без садистского удовольствия стал пересказывать Виктору недавнюю историю этого квартала.

По словам бармена, в этом районе еще недавно жили преуспевающие, спесивые и раздражительные люди, установившие повсюду сигналы тревоги. Они предназначались лишь для того, чтобы своим наличием отпугнуть потенциальных грабителей. Однако загадочным образом эта сигнализация стала включаться так часто, что полиция перестала обращать внимание на эти сигналы тревоги. Этой ситуацией воспользовались профессиональные грабители. Они с полной безнаказанностью стали систематически обчищать магазины и богатые дома, поскольку были уверены, что никто больше серьезно не реагирует на завывание тревоги. Обеспеченные граждане квартала распродавали свои дома, чтобы перебраться в другие районы. Бизнес стал закрываться. Район в последние месяцы заселяли более предприимчивые и менее разборчивые бизнесмены низкого пошиба, скупавшими по дешевке пустующие помещения. Местный совет тоже стал скупать за копейки жилые дома и заселять их иммигрантами и малоимущими.

Население квартала изменилось до неузнаваемости. Безработные и алкоголики, сексуальные и этнические меньшинства, как и другие социальные уроды, бродили круглые сутки по одним и тем же маршрутам – от центра по социальному обеспечению до сберкассы и паба, а оттуда разбредались по своим собесовским квартирам, чтобы наутро повторить все те же маршруты сначала. Вместо савойских колокольчиков на шее у них болтались разные амулеты, связанные с религией их предков. Они общались, одалживали деньги и пищевые продукты друг у друга, и им было наплевать, что о них думает остальной мир. Поэтому они совершенно не заботились о собственной внешности, что в конце концов отразилось и на внешнем виде их домов, магазинов, самой улицы. Тротуар был загажен мусором и, в частности, банановыми шкурками и кожурой от других фруктов. Поскользнувшись на такой шкурке, прохожие ударялись затылком о тротуар, что зачастую приводило к кардинальному изменению их мировоззрения. Однако мусорщикам на это было совершенно наплевать. Их грязные мусоровозы, подчищая улицы, вздымали пыль вокруг, вместо того чтобы смывать грязь, и разбрасывали по тротуарам горы мусора, когда опустошали помойные баки. Периодически они объявляли долгосрочные забастовки. Водители автобусов не всегда утруждали себя открыванием дверей на каждой автобусной остановке. Школы, в связи с ухудшающейся дисциплиной, стали напоминать тюрьмы своими заборами с колючей проволокой. Несовершеннолетние школьники загрязняли воздух тяжелой матерщиной той же густоты, что и мусор на тротуарах.

Виктор тут же усмотрел в этой социальной и урбанистической деградации хорошо продуманный заговор. Центральную роль играл тут местный райсовет – своего рода отец семейства для умственно отсталых детей. Руководство райсовета умышленно подрывало благосостояние обеспеченного населения, доводя подведомственные ему кварталы до нищенства, запустения и упадка. Чем беднее и обездоленнее становились местные жители, тем сильнее они зависели от социальных благ, распределяемых местным советом. «Этих социалистических недоумков пора выбросить на помойку истории», – бормотал Виктор, забыв о происходившей в эти дни забастовке мусорщиков: помойка истории не функционировала.

Хотя сам Виктор, скрываясь у Ванды, давно потерял работу, он не причислял себя к толпе неудачников. Виктор был временно без работы, поскольку исчез из внешнего мира, скрываясь от опасности. Он нашел политическое убежище в доме Ванды. Пока он жил у Ванды на всем готовом, на его счету в банке накопилась довольно порядочная сумма. В отличие от него эта свора лентяев и обормотов, наглецов и паразитов жила за счет трудового населения – всех тех, кто регулярно платит налоги. Если бы не изощренные сексуальные трюки Ванды, полностью лишившие его силы воли; если бы не ее эксплуатация болезненного состояния его внутренних органов ради удовлетворения ее извращенных музыкальных амбиций, Виктор давно бы переселился обратно на юг Лондона, где никто не подозревал о недостатках функционирования его желудка в прошлом и где уличная сигнализация не столь чувствительна, как к северу от Темзы. Он вернулся бы к заурядному образу жизни синхронного переводчика. Эта возможность, как и многие другие альтернативы в жизни, была упущена из-за его неспособности противостоять чужой воле. Даже монструозное бурчание в его собственном желудке было экспроприировано, подвергнуто процессу отчуждения и превращено в чужое музыкальное произведение.

И действительно, чуть ли каждую неделю в газетах и журналах появлялись эссе о Ванде – о невероятной творческой мощи новоявленного гения британской музыки, феминистки, которая сумела противопоставить мистическую вокальную энергию внутренней свободы Востока механистической брутальности и рационализму Запада. «Мистическая вокальная энергия внутренней свободы»?! Виктор был в бешенстве. Его желудок немел от возмущения всякий раз, когда он натыкался на подобные дифирамбы музыкальным экзерсисам Ванды. Малейшая фиоритура в мистическом самовыражении его внутренностей тут же подхватывалась ее музыкальными завываниями. Эта «симфония» Ванды после премьеры на фестивале «Новый звук» в Кембридже в прошлом году прозвучала во всех концах света – если судить по газетным рецензиям и почтовым открыткам гастролирующей Ванды, которые она отправляла Виктору из всех уголков земного шара.

В душе у Виктора кипела буря чувств, но ни в одном конце мира не прозвучал сигнал тревоги. Его телесный недуг стал музыкой для кого-то еще. Он в этом подлунном мире был транзитным пассажиром, чей внутренний мир запихнули в чемодан и сдали в багажное отделение, не вручив ему ни ключа, ни квитанции. На много месяцев Виктор впал в состояние полной пассивности и безразличия к окружающей действительности. Однажды в теплый летний день он сидел с кружкой пива за столиком на террасе местного паба, среди толпы завсегдатаев разных возрастов, цвета кожи, степени небритости и оборванности. Они, как всегда, обсуждали финансовые нюансы выплаты пособия по безработице в свете колониального прошлого бывшей Британской империи. Неожиданно Виктор увидел ее на углу. Ванда двигалась от угла в направлении паба, одетая, как всегда, в черное шелковое платье, придававшее ее высокой и крупной фигуре легкость, живость и элегантность. Шелк плотно и послушно обтягивал ее тело, и Виктор вновь поразился грациозностью ее телесного облика. Он ощутил неожиданный прилив ностальгической тоски по тем дням, когда оба они были частью творческого процесса по созиданию чего-то сложного и непонятного, грандиозного и прекрасного, большего, чем они сами. Ее короткая по-мужски прическа и крупные черты лица, как будто узнанные им заново, вызвали в нем чувство близкое к раскаянию. Ему снова хотелось дотронуться до умилительно изящной раковины ее уха, заостренного, как у кошки. Но ее уши были скрыты наушниками.

Виктор тут же угадал, что она слушает: как только она завернула за угол и появилась на главной улице, сигнализация во всех без исключения витринах завыла как бешеная. Толпа выпивающих в пабе, уже раздраженная и обозленная собственными жалобами на жизнь, стала невразумительно выкрикивать ругательства и оскорбления, пока еще неясно, в чей адрес. Застарелый страх перед разнузданной агрессивностью толпы заставил Виктор забиться в угол. Но он знал, кого следовало обвинить в этом чувстве страха. Надо прекратить этот вой любой ценой; он должен остановить эту бабу с ее звуковой хроникой отвратительного прошлого, забыть о котором Виктору стоило столько усилий.

«Эта стерва с ее магнитофонными симфониями», – пробормотал Виктор, не замечая, что его услышали окружающие. Соседи по столику тут же стали переспрашивать, о каком магнитофоне он бормочет. Они проследили проследили за его взглядом, устремленным на Ванду. Она уже приближалась к пабу. Слух о том, что именно она и ее магнитофон стали причиной завывания аварийной тревоги, тут же распространился по всей улице. Самые наглые из завсегдатаев паба приблизились к Ванде и потребовали, чтобы она передала им в руки ее портативное записывающее устройство. Она наотрез отказалась. Обозленные физиономии уже окружали ее плотным кольцом. Одна рука потянулась к ее наушникам, другая дернула ее за рукав. Кольцо окружавших ее наглецов росло на глазах. Виктор уже не видел Ванду за спинами разгневанных граждан – до него лишь доносились звуки пощечин и ругательств. Атмосфера накалялась.

И вдруг воздух прорезал вопль. Виктор тут же узнал голос Ванды. Но тембр этого голоса был крайне необычен: это был хриплый взвизг боли – вовсе не бархатное сопрано, сопровождавшее их любовно-симфонические экзерсисы. Это был новый для него звук. Виктор видел, как ее портативный магнитофончик «Сони» взлетел в воздух и, приземлившись на тротуаре, был раздавлен чьим-то подкованным ботинком Док Мартен. На мгновение среди толкотни, между ног, топтавших музыкальный аппарат, он различил окровавленное лицо, чьи знакомые черты были искажены болью и отвращением: это было лицо Ванды. К завыванию тревоги и сигнализации присоединились полицейские сирены и улюлюканье «скорой помощи». На долю секунды взгляды Виктора и Ванды пересеклись, и в ее глазах он прочел скорее удивление, чем упрек. Было ясно, что до больницы она живой не доедет.

Толпа разбрелась по домам, взвизги сигнализации и завывание тревоги в витринах прекратились – казалось, раз и навсегда, поскольку агрессивно настроенные социальные низы разнесли в пух и прах все установки аварийной сигнализации на улице, покончив с буржуазными тенденциями по охране частной собственности. Виктор поднял с тротуара раздавленный карманный магнитофон, вынул оттуда кассету и опустил ее незаметно в собственный карман. Он вернулся в паб, чтобы заглотнуть чего-нибудь покрепче. Он слегка захмелел, и в голове мелькнула мысль: а не заявить ли публично об авторских правах на уличный переполох, спровоцированный магнитофонной записью прошлогоднего бурчания в его желудке? Однако врожденная скромность и чувство собственного достоинства помогли ему заглушить в себе голос тщеславия, нашептывающий ему заодно, что теперь он окончательно освободился от гнетущего прошлого и угрызений совести. В своем доме за каменным забором он сжег кассету на костре за садовым сарайчиком.

* * *

С тех пор как он стал единственным резидентом в доме с выходом в сад, принадлежавшем когда-то Ванде, его облик, манеры и темперамент претерпели существенные изменения. Он стал читать газеты, посещать политические собрания и дискуссионные клубы. Он находил крайне легкомысленной, если не фальшивой и лицемерной, критику местных властей, если эта критика не сопровождалось попыткой изменить положение дел. Он начал кампанию за активное участие граждан в общественной жизни своего квартала, в борьбе за улучшение коммунальных услуг. Поскольку он свободно изъяснялся на нескольких языках и лицо у него было столь же смуглое, что и у большинства малообеспеченной части жителей этой части города, он постепенно стал незаменим в отношениях местных органов власти с населением. Всегда была нужда в переводчике, который помог бы администрации разобраться в малопонятных жалобах и требованиях нацменьшинств. С профессиональной точки зрения его статус переводчика не претерпел существенных изменений – изменился лишь состав клиентов и аудитории.

Как ни странно, но в Викторе раскрылся природный талант политика. Он, например, сыграл решающую роль в борьбе за отмену ограничений на парковку. Штрафы за нелегальную парковку приносили пиратские доходы муниципальным органам, разбазаривающим эти средства на финансирование собственных политических кампаний, нанося при этом непоправимый ущерб мелкому бизнесу. Или, скажем, приватизация уборки мусора и других муниципальных служб. Виктор был чемпионом честных тружеников, считавших, что приватизация этих услуг заставит и муниципальных работников, и самих горожан относиться более совестливо к своим правам и обязанностям. И он был прав. Каждому было ясно, что рано или поздно Виктора изберут в местный совет. И его избрали.

Его первая успешная кампания по реорганизации общественных услуг была связана именно с сортировкой мусора. На углу главной улицы райсовет с его экологическими предрассудками выставил специальные контейнеры для бутылок коричневого, зеленого и прозрачного стекла. Кроме того, был отдельный контейнер для сброса книг (за исключением энциклопедии «Британника»), еще один – для старой одежды. Был мусороприемник для газет (за исключением The Times Literary Supplement), но туда нельзя было сбрасывать старые телефонные справочники – для этого существовал еще один железный ящик, но он не был предназначен, как предупреждал своих граждан департамент, для использованной туалетной бумаги. Проходя однажды мимо этой трущобной застройки в виде железных контейнеров, Виктор увидел старушку-леди с огромным количеством помойных мешков в руках. Она стояла перед контейнерами как перед египетской пирамидой, пытаясь разобраться в талмудических инструкциях по выбору того или иного мусорного ящика. Окончательно запутавшись и доведенная до отчаяния, она выбросила содержимое всех пластиковых пакетов прямо на тротуар, уже заваленный уличным мусором.

От этой картины отчаяния на лице беспомощной пожилой дамы к глазам Виктора подступили слезы. Демагогия местного совета по защите окружающей среды была не чем иным, как уловкой муниципальной бюрократии, пытавшейся задобрить профсоюз местных мусорщиков с их тактикой шантажа местных властей. Благодаря этой тактике разных контейнеров мусорщики больше не должны были сортировать помойку сами – они заставили это делать местных жителей, получая при этом ту же зарплату. С этого момента, разоблачив политические махинации в уборке мусора, фракция Виктора стала силой, с которой считались даже крайне левые экстремистские элементы райсовета. Виктор в конце концов был выдвинут на руководящий пост в муниципалитете.

Благодаря его усилиям позитивные перемены стали заметны везде и во всем. Плебейский сброд и хулиганье, еще недавно – короли улицы, стали постепенно чувствовать свою неуместность. Целые кварталы очищались от нежелательных элементов. Собесовские дома скупались и заселялись достойными гражданами – с наличными в кармане и чувством долга в груди. Постепенно район стал заново обретать прежнюю атмосферу процветания и стабильности. Восстановлена была и аварийная сигнализация в витринах магазинов и при входе в частные апартаменты. Запертые двери церкви снова открылись для публики.

Однажды утром Виктор проснулся с ощущением тревоги в груди. Неприятное предчувствие беспокоило его ум. После тяжелого продуктивного дня в офисе, где под его председательством заседали несколько комитетов и комиссий, он по дороге домой решил пройтись по бульвару. В ласковом свете заходящего солнца его глаз не без гордости обозревал плоды его политической и административной деятельности, его директив и инициатив на местах. Фасады домов и магазинов радовали глаз отрадной палитрой колеров с натюрмортами товарного благополучия в витринах. Покой и благосостояние вновь царили в этом мире материального процветания, прочных семейных и общинных связей. Тут каждый знал свое место, и для каждого тут было место. Улица утопала в золотистом мареве заката.

Вдруг Виктор увидел его: одинокий джентльмен неопределенного возраста медленно и неуверенно передвигался по улице, глазея на витрины. В руках у него был старый потертый чемодан, потрепанный пиджак и жилет были расстегнуты из-за жары – он выглядел неопрятной белой вороной на фоне идиллической картины хорошо ухоженной части города. Минуя его, Виктор замедлил шаг, обернулся в его сторону и кивнул дружелюбно, улыбнулся гостеприимно и пробормотал приветствие этому пришельцу – на всякий случай, как бы уверяя его в доброжелательности местных жителей. Затем, уже нигде не задерживаясь, не глядя по сторонам, Виктор устремился к своему дому. Перед тем как захлопнуть за собой железную калитку, он прочесал взглядом улицу. Нелепо выглядящий пришелец стоял посреди тротуара, поставив рядом с собой чемодан, и отирал пот со лба. Затем, рассеянно разглядывая одну из красивых витрин, он поправил очки и пригнулся к стеклу витрины. Возможно, он лишь взглянул на свое отражение в стекле. Виктор невольно содрогнулся от неясного предчувствия катастрофы. Он поспешил внутрь дома, запирая за собой все двери на замок. В ту ночь он лег спать раньше обычного и тут же заснул крепким сном. Ему снилось, как он едет на такси обратно в Южный Лондон. «Людям вроде вас там будет комфортней – более космополитическая атмосфера», – говорил таксист. Виктор не мог разглядеть его лица. Его беспокоило, что водитель выбрал неправильный маршрут к дому.

Он проснулся в темноте, взмокший от пота. На улице во всю мощь завывала аварийная тревога.

2001/2015

Content

Зиновий Зиник
Нет причины для тревоги

По обе стороны стены

От автора

Точка зрения

1

2

3

4

5

Mea culpa

Белый негр и черная кола

Беженец

Осторожно: двери закрываются

Лишний билетик

Ночь в Музее оккупации

За крючками

Крикет

1

2

Лицо эпохи

His master’s voice

Песочные часы

Уклонение от повинности

1

2

3

4

5

6

Случайная встреча

Сэр Обадия и его зонтик

Незваная гостья

Принцип неопределенности

В конце туннеля

Нет причины для тревоги