Юн Фоссе

Другое имя. Септология I–II

Посвящается Анне

И дам ему белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает.

Откровение, 2:17

Dona nobis pacem.

Agnus Dei[1]

Jon Fosse

DET ANDRE NAMNET

Septologien I–II

Copyright © 2019 Det andre namnet.

Septologien I–II, Det Norske Samlaget Published by permission of Winje Agency A/S, Skiensgate 12, 3912 Porsgrunn, Norway

© Федорова Н., перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

I

Я вижу себя: я стою, глядя на картину с двумя пересекающимися в центре полосами, лиловой и коричневой, картина продолговатая, и вижу, что выводил полосы медленно, густыми масляными красками, они растеклись и на пересечении коричневый и лиловый красиво смешиваются и сбегают вниз, и я думаю, что никакая это не картина, а вместе с тем она такая, как надо, завершенная, больше ничего с ней, по-моему, делать не нужно, пора ее убрать, незачем ей стоять на мольберте, не хочу больше смотреть на нее, вот так я думаю, а еще думаю, что нынче понедельник и что картину эту надо поставить к тем, над которыми я работаю, но пока никак не закончу, они стоят подрамниками наружу между дверью в маленькую комнату и дверью в коридор, под крючком, на котором висит коричневая кожаная сумка с длинным наплечным ремнем, в ней у меня альбом для эскизов и карандаш, потом я перевожу взгляд на два штабеля готовых картин у стены возле кухонной двери, там уже приготовлены штук десять довольно больших живописных работ и четыре-пять маленьких, всего четырнадцать, стоят штабелями рядом с кухонной дверью, потому что вскоре у меня будет выставка, в основном, думаю я, картины, как говорится, более-менее квадратные, но иной раз я пишу и длинные и узкие, а та, с двумя пересекающимися полосами, прямоугольная, так о ней скажут, но на теперешней выставке я эту картину показывать не стану, в сущности, она мне совершенно не нравится, пожалуй, это вообще никакая не картина, просто две полосы, или, может, я хочу оставить ее себе, не продавать? ведь некоторые картины я оставляю себе, не продаю, и, возможно, она из таких, хоть и не нравится мне? что ж, пусть даже картина, можно сказать, не удалась, я, пожалуй, все-таки сохраню ее и оставлю у себя? хоть и не знаю, с какой стати хранить ее у себя заодно с немногочисленными другими картинами, что стоят в мансарде, в одной из тамошних комнаток, с какой стати я не хочу с ней расстаться, кстати, может, Аслейк захочет ее взять? ну, чтобы подарить на Рождество Сестре? ведь каждый год, в адвент[2], он получает от меня картину, которую дарит Сестре на Рождество, я же получаю от него мясо, рыбу, дрова и прочее, вдобавок нельзя забывать, что зимой он еще и расчищает мою подъездную дорожку, как говорит сам Аслейк, ну да, и это тоже, а когда я говорю, за сколько подобная картина продается в Бергене, Аслейк говорит, он, мол, диву дается, что народ готов выложить этакие деньжищи за картину, но, видать, у тех, кто покупает, денег куры не клюют, а я в ответ говорю что да, деньги большие, я и сам так считаю, а Аслейк говорит, что, коли так, он, стало быть, не внакладе и в таком разе каждый год, мол, делал Сестре на Рождество дорогущий подарок, а я говорю: да-да, и мы оба умолкаем, а немного погодя я говорю, что теперь нет-нет да и подкидываю ему купюру-другую – за бараньи ребрышки и вяленое мясо, за вяленую рыбу и дрова, ну и за расчистку тоже, – а иной раз и пакет съестного, маленько продуктов, купленных в Бергене, когда мне случалось ездить туда за покупками, так я ему говорю, и тогда он в некотором замешательстве отвечает, что да, мол, бывает такое, что правда, то правда, а я думаю, что зря этак сказал, ведь Аслейк не хочет брать ни деньги, ни что другое, но если считать, что мне, мол, всего хватает, всего у меня в достатке, а он вроде как сидит без денег, то я как бы просто украдкой сую ему парочку купюр, и мы этого как бы не замечаем, и точно так же, думаю я, происходит, когда я езжу за покупками в Берген, я тогда непременно покупаю что-нибудь для Аслейка, ведь если я зарабатываю немного, то он по сравнению со мной вовсе ничего почти не зарабатывает, думаю я, глядя на штабеля готовых картин, которые стоят самодельными подрамниками наружу, и у каждой картины есть название, оно написано вверху на подрамнике густой черной масляной краской, и картина, которая стоит последней и на которую я смотрю, называется «А волны плещут», названия для меня важны, они как бы часть самой картины, и я всегда пишу их черной масляной краской вверху на подрамниках, а подрамники мастерю своими руками, всегда так делаю, с тех самых пор как занялся живописью, думаю я, а еще думаю, что для одной выставки картин, пожалуй, многовато, но я возьму с собой все, отвезу в Галерею Бейер, пусть лучше Бейер сам отложит те или иные в подсобку, он зовет ее Банком и хранит там картины, которые не участвуют в выставке, думаю я, а потом иду и опять гляжу на картину с двумя пересекающимися полосами, обе выведены густо, пастозно, как говорится, и масляные краски слегка растеклись, и там, где полосы пересекаются, получился такой удивительный цвет, красивый цвет, безымянный, так чаще всего и бывает, ясно же, для всех несчетных оттенков, какие есть на свете, названий не напасешься, думаю я, отступаю от картины на несколько метров и опять смотрю на нее, потом выключаю свет и смотрю на картину в потемках, на улице-то темно, в эту пору года круглые сутки темно или почти темно, думаю я и смотрю на картину, а глаза привыкают к темноте, и я вижу полосы, вижу, как они пересекаются, вижу, что в картине много света, да-да, много незримого света, так что, пожалуй, она все-таки удалась, думаю я и не хочу больше смотреть на картину, а сам все равно стою и смотрю; пора с этим кончать, думаю я и перевожу взгляд на круглый стол у окна, возле него стоят два стула, и на одном, который слева, сидел и сижу я, а на том, что справа, всегда сидела Алес, ну то есть пока была жива, но она умерла безвременно, и я не хочу об этом думать, и сестра Алида, она тоже умерла безвременно, и об этом я тоже думать не хочу, думаю я и прямо воочию вижу, как сижу там на своем стуле и смотрю на то место в устье Согне-фьорда, куда смотрю обычно, на мой ориентир, где вершины сосен, что ниже моего дома, будут посредине среднего стекла в двустворчатом окне, в правой его части, ведь окно разделено пополам, и обе створки можно открыть, а каждая створка в свою очередь разделена на три части, и посредине правой створки должны быть вершины сосен, и я, хоть и с трудом, различаю сосны и благодаря этому ориентиру могу разглядеть там во тьме волны, и я вижу, как сижу и смотрю на волны, а еще вижу, как иду к своей машине, запаркованной перед Галереей Бейер, на мне длинное черное пальто, а на плече коричневая кожаная сумка, и я только что заходил в Кофейню, но сегодня у меня не было большого аппетита, и вопреки обыкновению обед я брать не стал, взял только бутерброд с карбонадом и луком, да и время уже далеко за полдень, я купил в Бергене все, что собирался, так что пора возвращаться домой, на Дюльгью, путь-то неближний, что ни говори, думаю я, сажусь в машину, кладу коричневую сумку на пассажирское сиденье, завожу мотор и уезжаю из Бергена тем маршрутом, какому когда-то научил меня Бейер, как-то раз научил меня ездить в Берген и из Бергена, научил подъезжать к Галерее Бейер и уезжать той же дорогой, но в противоположном направлении, думаю я и еду прочь из Бергена, впадая в приятную прострацию, которую навевает езда, и вижу, что как раз сейчас проезжаю мимо многоквартирного дома, где живет Асле, в Скутевике, у самого моря, там и небольшая пристань есть, думаю я, и я вижу Асле, он лежит на диване и дрожит, всем телом дрожит, и думает: ну уймется ли эта дрожь? а еще думает, что вчера вечером так и уснул на диване, потому что сил не было встать, раздеться и лечь в постель, даже собаку, Браге, и ту не выгулял, надо бы поскорей вывести бедолагу, думает он, но нельзя же так дрожать, и ведь дрожь-то во всем теле, не только в руках, думает Асле, надо встать, пойти на кухню да хлебнуть глоточек, чтобы дрожь унялась, вчера-то вечером он не разделся и не лег в постель, нет, остался на диване и с похмелья отсыпался там, думает он, вот и лежит теперь и глядит прямо перед собой да дрожит-трясется всем телом, и все это, думает он, кстати, что это? пустота? ничто? отдаленность? да, пожалуй что отдаленность, думает он, а теперь самое время хлебнуть глоточек, чтобы дрожь чуток унялась, думает Асле, и тогда он выйдет из дому, уйдет в море, думает Асле, единственное, чего он хочет, единственное, чего желает, – пропа́сть, исчезнуть, как еще ребенком исчезла сестра Алида, она, Сестра, просто лежала в постели мертвая, думает Асле, и как исчез соседский мальчонка по имени Борд, упал в море за борт отцовой лодки, а плавать не умел, обратно в лодку влезть не смог и до берега не добрался, думает Асле, ну а теперь надо взять себя за шкирку, думает он, встать, пойти на кухню и налить себе добрый стакашек, чтобы дрожь чуток унялась, потом он обойдет квартиру и погасит свет, всю квартиру обойдет, проверит, все ли в порядке, а потом выйдет из квартиры, запрет за собой дверь, спустится на берег, войдет в море и будет идти все дальше, дальше, думает Асле, думает снова и снова, ведь это единственная мысль, на которую он способен, мысль, что он уйдет в море и пропадет там, в морских волнах, в ничто, думает Асле, и мысль эта знай кружит в его голове, не унимается, кружит и кружит, ведь только она, одна-единственная, реально присутствует, все прочее – пустая отдаленность, пустая близость, да нет, пустоты нет, но в его потемках все равно пусто, а все прочие мысли, сколько бы ни пытался, он помыслить не в силах, слишком они тяжелые, неподъемные, в том числе и мысль, что надо поднять руку, кажется слишком тяжелой, и он замечает, что дрожит, хотя вообще не шевелится, дрожит всем телом, и почему нет сил подумать о том, чтобы встать? поднять руку? и почему единственное, о чем он может думать, это уход в море? он хочет выпить, чтобы унять дрожь, погасить свет в квартире, даже прибраться, коли надо, ведь перед уходом все должно быть в порядке, думает Асле, и, наверно, надо бы что-нибудь написать Малышу, думает он, Малыш, конечно, уже взрослый, давным-давно вырос и живет теперь в Осло, а может, следовало бы позвонить ему? но ни он сам, ни Малыш не любят телефонных разговоров, думает Асле, или, может, написать письмо Лив? как-никак они несколько лет состояли в браке, но развелись так давно, что обид друг на друга уже не держат, а он почему-то не может уйти, ни с кем не попрощавшись, это вроде как неправильно, однако о другой, с которой состоял в браке, о Сив, он даже подумать не в силах, ведь она просто забрала Мальчугана и Дочку и уехала, вдруг взяла и уехала, ему и в голову не приходило, что они разойдутся, когда она объявила, что с нее довольно, забрала Мальчугана и Дочку и уехала, она и квартиру уже нашла, сказала она, а он ничего не понимал, думает Асле, одно время Мальчуган и Дочка приезжали к нему каждые вторые выходные, думает он, а потом Сив нашла себе нового мужа и вместе с Мальчуганом и Дочкой переехала в Трёнделаг, в какой-то там город, к новому мужу, которого себе подыскала, забрала детей и уехала, а он опять остался один, позднее Сив писала ему, требовала оплатить то одно, то другое, и, что бы это ни было, он платил, когда были деньги, думает Асле, но зачем думать об этом? ведь все это было когда-то, а теперь все приведено в порядок, все улажено, все принадлежности для живописи разложены на столе по своим местам, картины стоят в штабелях, подрамниками наружу, промытые кисти лежат одна подле другой, по ранжиру, все они дочиста промыты скипидаром, и тюбики с масляными красками лежат по порядку один возле другого, смотря сколько краски в них осталось, крышки все тщательно завинчены, мольберт стоит пустой, все убрано, все на своих местах и в полном порядке, а он лежит тут и дрожит-трясется, и в голове ни одной мысли, только дрожь, а потом он опять думает, что надо встать и выйти, запереть за собой дверь и выйти из дома, спуститься на берег и пойти в море, далеко в море, идти, пока волны не сомкнутся над ним и он не исчезнет, снова и снова думает он, а в остальном сплошь ничто, сплошь тьма, которая временами, на краткий миг, вспышкой пронизывает его, и тогда его наполняет что-то вроде счастья, и он думает, что где-то, наверно, есть пустое ничто, пустой свет, вдруг это возможно? пустой свет, думает он, вдруг и впрямь возможно такое место? во всей его пустоте, во всей его сияющей пустоте? во всем его ничто? и пока Асле думает о таком месте, которого, понятно, нигде нет, он вроде как погружается в сон, но это не сон, а телесное движение, в котором он недвижен, во всей своей дрожи, но хотя он непрерывно дрожит, все такое тяжелое, и где-то в этой огромной тяжести есть невероятно легкий свет, прямо как вера, думает Асле, а я вижу, как он лежит в гостиной, в мастерской или как уж ее там назвать, думаю я, лежит на диване, у окна, выходящего на море, возле дивана стоит журнальный столик, а на нем несколько закрытых альбомов с эскизами и несколько карандашей, все аккуратно, по порядку, это его комната, комната Асле, просто комната, думаю я, и все в ней прибрано, и у одной стены стоит большой холст подрамником наружу, изображением к стене, и я вижу, что вверху подрамника Асле написал черной краской «Сияющая тьма», вот, значит, как называется картина, думаю я и вижу в одном углу рулон холста, а в другом – деревянные рейки для подрамников, а еще вижу Асле, лежащего на диване, вижу, как он дрожит всем телом и думает, что надо бы хлебнуть глоточек, чтобы дрожь унялась, и он садится, сидит на диване и думает, что теперь надо хотя бы покурить, но он так дрожит, что не в силах даже соорудить самокрутку, придется доставать сигарету из пачки на журнальном столике, он вытаскивает сигарету из пачки, сует в рот, потом достает из кармана брюк коробок, чиркает спичкой, кое-как раскуривает сигарету, несколько раз глубоко затягивается и думает, что не стоит вынимать сигарету изо рта, пусть пепел сам падает, но, так или иначе, пора промочить горло, думает Асле и все дрожит, дрожит, но умудряется спрятать спички в карман, наклоняется к пепельнице на журнальном столике и выплевывает туда сигарету, а я еду на север и думаю, что надо было остановиться и заглянуть к Асле, зря я там, в Скутевике, просто проехал мимо его квартиры, но если он вправду хочет, я не смогу помешать ему уйти к морю и войти в море, если ему охота, пусть идет, думаю я, еду на север и вижу, как стою, глядя на картину с двумя пересекающимися полосами, вижу, как иду на кухню в своем старом доме, потому что дом старый и кухня тоже старая, вижу, что все на своих местах и оба стола, рабочий и обеденный, чисто вымыты, вижу, что всюду, как полагается, чистота и порядок, вижу, как иду в ванную, включаю свет, и там тоже полный порядок, раковина чистая, туалет чистый, и я вижу, как становлюсь перед зеркалом, вижу свои поредевшие седые волосы, седую щетину на подбородке, провожу рукой по волосам, снимаю черную резинку, которая стягивает волосы на затылке, и они, длинные, жидкие и седые, падают мне на плечи, на грудь, а я провожу по ним пальцами, закладываю за уши, беру черную резинку и опять собираю на затылке, выхожу в коридор и вижу там свое черное пальто, сколько же лет оно у меня, думаю я, никто не может поставить мне в укор, что я покупаю новую одежду без необходимости, думаю я, вижу на крючке множество шарфов и думаю, что шарфов у меня много, Алес часто дарила мне шарфы на Рождество или на день рождения, потому что я так хотел, она спрашивала, что я хочу в подарок, а я чаще всего говорил, что хочу шарф, вот и получал его, думаю я, иду в большую комнату, то бишь в мастерскую или как уж там ее назвать, она ведь и то и другое, но я называю ее большой комнатой, и вижу коричневую кожаную сумку с длинным ремнем, она висит на крючке над картинами, которые я отложил, которыми не вполне доволен, они стоят между дверью в маленькую комнату и дверью в коридор, и, выходя из дома, я всегда вешаю на плечо коричневую сумку, там у меня альбом для эскизов и карандаш, думаю я и вижу, что сумка лежит на своем месте, на пассажирском сиденье, а я еду на север и с радостью думаю, что скоро приеду домой, в свой милый старый дом на Дюльгье, и вижу себя: я смотрю на круглый стол у окна и на два пустых стула рядом с ним, на спинке одного висит черная бархатная куртка, та, что сейчас на мне, и вон там, на стуле подле лавки, всегда сижу я, а на другом стуле обычно сидела Алес, это был ее стул, думаю я и опять вижу, как стою, глядя на картину с двумя пересекающимися полосами, не по душе мне смотреть на эту картину, но вроде как приходится, думаю я, и по-прежнему еду в потемках на север, и вижу Асле, он сидит на диване, смотрит на что-то и не смотрит, дрожит, трясется, все время дрожит, и одет в точности так, как одет я, в черные брюки и свитер, а на спинке стула у журнального столика висит черная бархатная куртка, точь-в-точь такая, как на мне, та, что обычно висит на стуле возле круглого стола, и волосы у него седые, и, как у меня, стянуты на затылке черной резинкой, и щетина на подбородке седая, как у меня, я сбриваю ее примерно раз в неделю, думаю я и вижу, как Асле сидит на диване и дрожит всем телом, он приподнимает руку, отводит ее немного в сторону, рука тоже дрожит, и он думает, что по той или иной причине ему полегчало, стало получше, а еще думает, что надо бы подкрепиться, но так дрожит, что первым делом должен встать на ноги и хлебнуть глоточек, думает он, сидя на диване, а я думаю, что нельзя оставлять Асле одного в таком состоянии, зря я не заехал к нему на квартиру в Скутевике, я ведь иной раз туда заезжаю, а сейчас он во мне нуждается, думаю я, но многоквартирный дом, где живет Асле, уже далеко позади, да, зря я не заехал, может, развернуться и двинуть обратно? но я так устал, думаю я, еду на север и в потемках различаю у дороги старый, побуревший дом, он, того и гляди, развалится, и я вижу, что несколько кровельных плиток отсутствуют, а ведь здесь, думаю я, когда-то жили мы с Алес, кажется, это было давно-давно, в другой жизни, думаю я, проезжая мимо этого дома, а чуть дальше вижу съезд, сворачиваю туда, останавливаю машину и сижу за рулем, просто сижу в машине, ни о чем не думаю, ничего не делаю, просто сижу, а потом думаю: ну с какой стати я остановился на этом съезде? раньше-то никогда здесь не останавливался, хотя много раз проезжал мимо, не-ет, надо ехать домой, я бы, конечно, проведал Асле, но теперь уже слишком поздно, думаю я, сидя в машине, думаю, что, пожалуй, надо прочесть молитву, а потом думаю о тех, кто зовет себя христианами и считает или, по крайней мере, считал, что ребенка ради его спасения необходимо крестить, но одновременно они считают, что Бог всемогущ, а какая же тогда необходимость в спасении? разве Бог не может поступать так, как хочет? ведь если Он всемогущ, то, наверно, такова Его воля, чтобы одних крестили, а других нет? глупо же верить, что для спасения необходимо крещение, ну в самом деле ужасно глупо, думаю я и замечаю, что при мысли об этом на душе светлеет, при мысли о глупой убежденности иных христиан, что для спасения, в чем бы оно ни состояло, необходимо крещение, эта глупость настолько велика, настолько очевидна, что даже смеха не вызывает, ведь очевидная глупость вовсе не смешна, в том числе и глупость тех, что именуют себя христианами, глупость многих из них, хотя, конечно, и не всех, думаю я, и, по-моему, те, кто этак считает, едва ли высокого мнения о Боге, и я думаю об Иисусе, о том, как Он любил детей и говорил, что дети, мол, от Бога, из Царствия Божия, что принадлежат они Царствию Божию, и это прекрасно и истинно, думаю я, а коли так, зачем им крещение? они ведь уже принадлежат Царствию Божию? а еще я думаю, что крещение, крещение детей – штука хорошая, но существует для человека, а не для Бога, для человека оно важно либо может быть важно, или, пожалуй, для Церкви, главным образом для Церкви, но не для Бога, ведь дети уже часть Царствия Божия, и надо стать таким, как они, как малые дети, чтобы войти в Царствие Божие, как сказано в Писании, думаю я, а вообще-то пора мне угомониться, потому что я сам размышляю ровно глупец, думаю о чужой глупости, а в собственных моих мыслях нет никакой ясности, нет меж ними связи, ведь, конечно же, чтобы стать крещеным, не требуется крещения водой, можно креститься и в себе самом, духом, что живет в тебе, тем духом, который ты есть и которым обладаешь, тем духом, который ты получил, чтобы родиться человеком, думаю я, и превеликое большинство людей – и те, что жили прежде, и те, что живут сейчас, – крещены лишь в себе, а не водою в церкви, не священнослужителем, они крещены тем духом, что им дарован и живет в них, и, пожалуй, связью своей с другими людьми, связью, существующей во мнениях, в духе, присущем мнению, присущем речи, думаю я, и, по-моему, некоторые люди крещены, в детстве или уже взрослыми, и некоторые были очищены водою, освященной водою, думаю я, наверно, это само по себе прекрасно, но и только, и крещение отдельного человека, каждое отдельное крещение, по-моему, есть крещение всех, ибо люди, все люди связаны между собой, и живые, и мертвые, и еще не рожденные, и то, что делает один человек, в некотором смысле ничем не отличается от того, что делает другой, думаю я, вот Христос жил, умер и воскрес и был един с Богом, как единственный человек, таковыми стали и все люди, в том смысле, что они люди во Христе, хотят они того или нет, они связаны с Богом в Иисусе Христе и через Него, через Сына Человеческого, знают ли они об этом, нет ли, верят ли в это, нет ли, но дело обстоит именно так, ведь, по-моему, и христианство кое-что знает, и, право же, я сам перешел в Католическую церковь, причем только ради Алес, поскольку даже касательно крещения детей не согласен с Католической церковью, однако я никогда не жалел, что стал католиком, думаю я, потому что католическая вера много мне дала, и я считаю себя христианином, примерно так же, как считаю себя коммунистом или, во всяком случае, социалистом, и я на свой манер каждый день, даже по нескольку раз на дню, молюсь по четкам и, когда удается, непременно хожу к мессе, ведь и в ней, в мессе, есть своя правда, как и в крещении есть своя, крещение тоже участвует в правде, оно тоже может вести вперед, да-да, прямо к Богу, думаю я, поскольку Бог, пожалуй, таков, каким я могу Его помыслить, хотя есть и иные способы помыслить Его и действительно искренне верить в Него; всё, что всерьез обращено к Богу – использует ли человек слово «Бог», или ему, быть может, хватает ума или дурости не делать этого перед лицом неведомого божества, – всё ведет к Богу, так что, в сущности, все религии суть одно, думаю я, и в этом смысле религия и искусство одинаковы, также и потому, что Библия и литургия – вымысел, как поэзия и картина, существуют литература, и театр, и живопись, и в них тоже есть своя правда, ведь и у искусства, разумеется, есть своя правда, думаю я, однако сейчас нельзя мне этак рассиживаться и погружаться в размышления, думать неясными мыслями, надо ехать дальше на север, вернуться в мой дом на Дюльгье, в мой милый старый дом, нельзя сидеть в машине да зябнуть, пора запустить мотор и ехать на Дюльгью, я же люблю водить машину, меня это вроде как успокаивает, погружает в прострацию, даже прямо-таки приносит радость, и мысль о возвращении домой на Дюльгью, в милый старый дом тоже приносит радость, думаю я, хотя теперь я неизменно возвращаюсь в пустой дом, Алес-то умерла, нет-нет, неправда, пусть Алес давно умерла, но она по-прежнему в доме, думаю я, а еще думаю, что хорошо бы завести собаку, я же всегда любил собак, да и кошек тоже, хотя завести лучше собаку, с собакой дружба больше, думаю я, как думал уже много раз, но завести собаку так и не собрался, даже не знаю почему, может, потому, что хочу быть с одной только Алес? ведь хотя Алес умерла, думаю я, она все равно здесь, или, может, мне теперь пора всерьез решиться и завести собаку? а вот у Асле, думаю я, есть собака, все эти годы у него была собака, думаю я, а еще думаю, что все-таки зря проехал мимо дома Асле, нельзя ему быть одному, в таком-то состоянии, очень ему тяжко, очень его тяготит собственное бремя, тяжкое дрожащее бремя, которое тянет его в землю, думаю я, надо бы развернуться и поехать обратно в Берген, думаю я, проведать Асле, ведь я могу пособить, оттащить Асле от него самого, думаю я и вижу, как Асле сидит на диване и знай дрожит, надо бы вернуться, он сейчас нуждается во мне, но я устал и очень хочу домой, надо ехать на север, добраться до дома, я был в Бергене, купил холст в магазине «Художник» и деревянные рейки для подрамников на Складе пиломатериалов, а кроме того, много провизии и намерен сей же час продолжить путь домой на Дюльгью, думаю я, вообще-то я собирался пойти в Бергене на вечернюю службу в церкви Святого Павла, но слишком устал, так что, пожалуй, надо будет опять съездить в Берген в следующее воскресенье, к утренней мессе, давненько я не бывал на мессе, так что неплохо бы снова пойти к причастию, заодно можно и Асле навестить, думаю я и вижу, как он сидит на диване и по-прежнему дрожит, но не пора ли ему встать и выгулять собаку? а Браге, как я вижу, лежит у двери в коридор и ждет, когда его выведут на прогулку, я вижу, как он встает и тихонько подходит к дивану, запрыгивает на диван, ложится к Асле на колени, просто лежит там и тоже дрожит, а Асле не в силах шевельнуться, даже руку поднять не в силах, слова сказать не в силах, сказать слово, уже мука мученическая, надо вроде как заставить себя, думает он, но по какой-то причине мысли его уже не так мельтешат, не мчатся по кругу, уже нет, ведь теперь, когда собака пришла и легла к нему на колени, мысли его начинают шевелиться, думает он

Браге, милок, говорит Асле

Милок, милок Браге, говорит он

и дрожащей рукой Асле гладит шерстку Браге, треплет его по шерстке и думает, как ему только в голову пришло, что надо пойти в море, ведь кто же тогда позаботится о собаке? неужто я впрямь готов бросить собаку, думает Асле и дрожит уже меньше, но все равно дрожит, всем телом дрожит, ох нет, думаю я, не хочу я больше думать об Асле, не хочу видеть перед собой ни его самого, ни длинные его седые волосы, ни седую щетину, не хочу больше думать о нем, смысла нет думать о нем, он же просто один из многих таких, одинокий, один из многих одиноких, просто один из многих людей искусства, художников, которых не знает, почитай, никто, кроме ближайшей родни, да кое-кого из знакомых со студенческих времен, да разве что нескольких коллег, он такой же, как любой другой художник, не больше и не меньше, один из тысяч, нет, не хочу больше думать о нем, думаю я, а немного погодя опять думаю, что все-таки надо было заглянуть к нему, одинокий ведь, опустившийся, надо было зайти и спросить, не выпить ли нам по стаканчику, и он бы мог выпить стакан пива или рюмку чего покрепче, а я – чашку кофе с молоком, потому что пиво больше не пью, вообще не пью ни пиво, ни вино, ни крепкие напитки, трезвенником стал; вот что мне надо было сделать, ведь если бы Асле тяпнул стаканчик, ему бы полегчало, он бы перестал дрожать, снова успокоился, один стаканчик – и бремя полегчало бы, не давило бы, пропустило чуточку света и воздуха, и я бы взял его с собой куда-нибудь, где другие люди, где другие тоже выпивают, сидят в компании и находят душевное утешение, вот что мне надо было сделать, не проезжать мимо, а остановиться, взять его с собой, вывести в живой мир, чтобы он ожил, но я просто проехал дальше на север, словно мне до него и дела нет, словно я хотел поскорее уехать от него, потому что невмоготу мне было, сил не было смотреть, как Асле лежит там, думаю я, вот я и проехал мимо дома в Скутевике, где он живет, будто Асле слишком тяжкое бремя, будто его боль или страдания, пожалуй, это слово точнее, вынудили меня проехать мимо, не потому, что я не хотел быть с ним, но потому… нет, не знаю, мне просто хотелось уехать, или, может, я подумал, что если заеду, то его боль, его страдания каким-то образом перейдут на меня, во всяком случае, сейчас я так оправдываю, что не заехал, не навестил его, проехал мимо… все-таки почему я его не проведал? струсил? не мог разделить его боль? не мог разделить его страдания, но что я имею в виду, думая так? это же только слова, разделить боль, разделить страдания, только слова, будто вправду возможно разделить боль, разделить страдания, думаю я и вижу, что сижу в машине, глядя на детскую площадку пониже дороги, ребятишек там нет, но на качелях сидит молодая женщина с длинными черными волосами, а на скамейке возле качелей молодой человек, у него каштановые волосы до плеч, черное пальто и шарф, дело к вечеру, уже почти свечерело, и он сидит, глядя на молодую женщину на качелях, на плече у него коричневая кожаная сумка, а молодая женщина смотрит прямо перед собой, осень, листья кое-где уже начали менять окраску, это лучшее и самое красивое время года, думаю я, и красивее всего, пожалуй, когда вечереет, когда свет начинает меняться, когда к нему примешивается толика тьмы, но еще вполне светло, и я с легкостью могу разглядеть, что иные листья уже потеряли зеленую окраску, думаю я, это мое время года, так было всегда, сколько себя помню, я всегда больше всего любил осень, думаю я и гляжу на молодого человека, который неподвижно сидит на скамейке и смотрит перед собой, будто не смотрит вообще ни на что, гляжу на молодую женщину на качелях, она тоже невидящим взглядом смотрит в пространство перед собой, и почему они сидят так неподвижно? почему не шевелятся? он сидит на скамейке, думаю я, она на качелях, оба просто сидят, а почему сидят-то? почему не разговаривают друг с другом? почему совершенно неподвижны, будто на картине? да-да, думаю я, в самом деле будто на картине, на картине, которую я могу написать, думаю я и знаю, что именно этот миг, именно эта картина, уже запечатлелись в моей памяти и никогда не исчезнут, у меня в памяти много таких картин, тысячи, и при одной мысли, при одном взгляде на что-нибудь похожее или просто ни с того ни с сего такая картина может возникнуть снова, зачастую в самое необычное время и в самом необычном месте, картина, неподвижная картина, в которой тем не менее как бы сквозит движение, кажется, будто каждая такая картина, каждая из тысяч картин, что хранятся в моей голове или уж не знаю где, что-то говорит, говорит прямо-таки явственно, только вот понять, что́ она говорит, совершенно невозможно, я, конечно, могу придумать, что картина говорит то или другое, конечно же, могу и, конечно же, придумываю, временами могу придумать, что́ говорит картина, но суть того, что она говорит, не схватываю никогда, потому что до конца понять картину невозможно, она, так сказать, словно бы не совсем от мира сего, и странно, даже удивительно, что он и она сейчас сидят будто персонажи такой вот неизъяснимой картины, которую я вижу внутренним взором, хотя вижу на самом деле: он сидит на скамейке, она – на качелях, будто не могут сдвинуться с места, будто их держит что-то незримое, вот они и сидят, кажется уже давно, сидят, будто сидели так всегда, все время, всегда, на ней юбка, лиловая юбка, которая слегка потемнела в раннем сумраке, лиловость уже отдает чернотой, а он сидит в длинном черном пальто, с коричневой сумкой через плечо, волосы у него каштановые, до плеч, и бороды на лице не видно, однако я-то не могу просто этак вот сидеть, думаю я, он и она неподвижны, и сам я тоже неподвижен, точь-в-точь как они, думаю я, но я не могу просто сидеть в машине, ведь проезжающий мимо народ станет удивляться, почему это я сижу в машине, почему не еду дальше, но мимо никто не проезжает, а если б кто и проехал, не стал бы удивляться, что я отдыхаю на съезде, скорее уж удивляться должны те двое на детской площадке, если они вообще меня заметили, но наверняка не заметили, во всяком случае, ни он, ни она на меня не смотрят, не видят, что я сижу в машине, а вокруг мало-помалу темнеет, пока что светло, но в воздухе уже витает сумрак, медленно, исподволь воздух насыщается сумраком, думаю я и все сижу, глядя на молодого человека в черном пальто, сидящего на скамейке, с коричневой кожаной сумкой через плечо, и на молодую женщину в лиловой юбке, сидящую на качелях, поскольку они так и сидят, неподвижные, будто персонажи живописной картины, да-да, но я, когда пишу картины, всегда словно бы стараюсь избавиться от тех картин, что запечатлелись в памяти, таких, как вот эта, где сидят он и она, мне хочется как бы отделаться от них, покончить с ними, я думал даже, что и художником стал оттого, что во мне слишком много картин, беда как много, они мучают меня, возникая снова и снова, являясь мне в самых разных ситуациях, и я ничего не могу поделать, разве только взяться за кисти, попытаться написать эти запечатленные во мне картины, одну за другой, и таким образом избавиться от них, но я никогда не пишу в точности то, что видел и что запечатлелось, нет, раз-другой попробовал и выяснилось, что тогда я просто пишу виденное, не более чем, просто как бы дублирую виденную картину, работа получается плохая, и от картины внутри меня, от которой пытаюсь избавиться, я не отделываюсь, стало быть, я должен писать таким образом, чтобы запечатленная во мне картина растаяла и исчезла, стала как бы незримой и забытой частицей меня, собственного моего образа, единственной картины, которой я владею и которая есть я сам, ведь я, без сомнения, владею только одним образом, одной-единственной картиной, а все прочие, в том числе и те, какие я вижу, какие запечатлеваются во мне и не забываются, чем-то схожи с тем единственным живущим во мне образом, увидеть его невозможно, но кое-что, присущее ему, я вижу, потому-то картина и запечатлевается во мне, вот как сейчас, когда, сидя в машине, я гляжу на молодого человека и на молодую женщину, как они сидят, смотрят в пространство перед собой, а не друг на друга и ничего не говорят друг другу, но кажется, будто они вместе, будто они одно, ведь его как бы невозможно видеть без нее, а ее невозможно видеть без него, ее черные волосы, его каштановые, ее длинные волосы и его волосы до плеч, их, сидящих здесь, невозможно отделить друг от друга, ну а что они не двигаются, не более примечательно, чем моя собственная неподвижность, ведь я просто спокойно сижу в машине, без какой-либо особой причины, думаю я, но почему сижу-то? а затем мне приходит в голову, что я могу спуститься к этим двоим, могу выйти из машины и просто спуститься к этим двоим на детской площадке, но ведь так нельзя? их надо оставить в покое, они сидят в таком огромном, тягучем и хрупком покое, что я не могу их беспокоить, если я спущусь к ним, то стану докукой, ведь они сидят так покойно, так умиротворенно, думаю я, но можно ли этак вот сидеть в автомобиле, будто я вообще ни на что не способен, ничего не могу, будто я слишком устал, навещая Асле в его скутевикской квартире, видя, как его бьет дрожь, и будто слишком устал после всех дел, какие переделал в Бергене, думаю я, теперь надо ехать домой, возвращаться в старый дом на Дюльгье, в милый дом, хватит уже, думаю я, глядя на молодую женщину на качелях и молодого мужчину на скамейке, а он думает, что, когда был мальчишкой, они каждый год проводили по нескольку летних недель у деда с бабкой, у маминых родителей, а дом их стоял рядом с детской площадкой, точь-в-точь такой же, как эта, маленькой детской площадкой с качелями, скамейкой и песочницей, дом был серый, каменный, не очень большой, пол в нижнем коридоре был выложен плиткой, вспоминается ему, еще там уборная была на улице, деревянная будочка за серым каменным домом, окруженная кустами, а чуть поодаль от дома находилась детская площадка, и он часто ходил туда, думает он, и ему хочется сказать об этом ей, но вряд ли ей это интересно, и они уже так давно сидят, не говоря ни слова, нет, все-таки он нарушит тишину, скажет, что в детстве временами жил в сером каменном доме возле такой вот детской площадки, думает он, нельзя же до бесконечности сидеть молчком, думает он

Когда я был маленький, говорит он

и смотрит на нее

Да, говорит она

и смотрит на него, и в ее голосе слышатся вроде как облегчение и надежда, а он все равно сидит, не говоря больше ни слова, и она спрашивает, что он хотел сказать

Когда ты был маленький? – говорит она

Да, я тогда временами жил в доме возле детской площадки, почти такой же, как эта, говорит он

А-а, говорит она

Кажется, будто детская площадка та самая, говорит он

Странно как-то, говорит он

Ведь мне кажется, будто детская площадка та самая, говорит он

Но здесь поблизости нет никакого серого каменного дома, верно? – говорит она

Да, площадка не та, конечно же, не та, говорит он

Просто так кажется? – говорит она

Да, говорит он

и оба опять умолкают, она опять смотрит в пространство перед собой, а он перед собой

Дом был маленький, серый такой каменный домишко, говорит он

а она сидит на качелях, он – на скамейке, оба не двигаются и молчат, потом она говорит, что разве он вырос не в маленькой усадьбе, в маленькой усадьбе на берегу Хорда-фьорда, в маленькой усадьбе с фруктовым садом, говорит она, и он говорит, что да, так и есть, а в маленьком каменном домишке он жил только изредка, когда они навещали маминых родителей, его деда и бабку, это они жили в каменном домишке, возле такой вот детской площадки, говорит он, ну а мне становится ясно, что я должен избавиться от этой картины, следующая работа, которую я начну, будет про этих двоих, я нарисую обоих и избавлюсь от них, напишу на фоне моего собственного внутреннего образа, тогда, если все получится, если я справлюсь, картина исчезнет, перестанет тревожить меня, оставит в покое, перестанет являться мне, а иначе, я знаю, будет снова и снова возникать в памяти, но, вероятно, я уже писал эту картину или какую-то похожую, почти в точности такую же, как та, какую вижу сейчас, но в таком случае надо написать еще раз и избавиться от нее, надо писать снова и снова и избавляться, думаю я, а сейчас пора ехать дальше, нельзя этак вот сидеть в машине и глядеть на двух людей, которые не знают, что я гляжу на них, думаю я, и меня охватывает досада, печаль, да, на меня накатывает печаль, невесть откуда, отовсюду, и кажется, будто печаль вот-вот задушит меня, будто я вдыхаю печаль и не могу ее выдохнуть, и я молитвенно складываю ладони, делаю глубокий вдох и говорю про себя кирие, медленно выдыхаю и говорю элейсон, делаю глубокий вдох и говорю Христе, медленно выдыхаю и говорю элейсон[3], повторяю снова и снова, и дыхание и слова не дают мне наполниться печалью, страхом, внезапным страхом, той печалью, что от страха внезапно охватила меня и теперь властвует надо мной, заставляя почувствовать мою ничтожность, но ничтожность эта все же существует, прочная, непоколебимая, и становится заметной лишь в своем движении без движения, и я делаю глубокий вдох и говорю про себя кирие, медленно выдыхаю и говорю элейсон, дышу из сокровенной глубины своего существа, стараюсь дышать из сокровенной глубины своего существа, делаю глубокий вдох и говорю про себя Христе, медленно выдыхаю и говорю элейсон, стараюсь дышать из сокровеннейшей глубины своего существа, из того образа, который живет там и о котором я ничего сказать не могу, стараюсь дышать из своего сокровенного «я», чтобы не подпускать печаль или хотя бы держать ее в узде, не позволяя страху завладеть мной, парализовать меня, и я чувствую, что внезапная печаль, внезапный страх, накатившие на меня, уменьшаются, а я увеличиваюсь, и думаю, что порядком смешон и если бы кто увидел меня, то посмеялся бы до слез, ну как же: человек сидит в машине, припаркованной на съезде, и твердит кирие элейсон, Христе элейсон, тут волей-неволей рассмеешься, ну и пусть себе смеются, ведь это помогает! помогает! теперь я опять чувствую себя спокойнее, опять гляжу на тех двоих на детской площадке и думаю, что пора ехать домой к жене и ребенку, они ведь ждут меня, но я на пути на Дюльгью, это же дорога на Дюльгью? конечно, мне надо ехать на Дюльгью, куда же еще? и поеду я к жене и к ребенку, ну вроде как к жене и ребенку, нет, о чем это я думаю? не-ет, сейчас мне надо на Дюльгью, в старый дом, где я живу, живу один, так уж оно вышло, а потом думаю, что поеду домой к жене и ребенку, и может быть, там все и будет, как я думаю? я бы вправду охотно туда поехал? охотно поехал бы домой к жене и ребенку? Избежал бы возвращения в пустой дом, в холодный и пустой дом? избежал бы возвращения в свое одиночество? а потому думаю, что поеду домой к жене и ребенку, хоть и вернусь в пустой дом, в холодный дом, но ведь я, кажется, не погасил одну печку? и все равно хорошо вернуться домой, в мой милый старый дом, нельзя и дальше сидеть тут, в машине, на съезде, думаю я и смотрю на детскую площадку, уже изрядно стемнело, и я вижу, что молодой человек в длинном черном пальто поднялся, стал за спиной молодой женщины и берется за канаты, на которых укреплено сиденье из посеревшей деревянной доски, где сидит она, и тихонько отводит его назад

Нет, говорит она

Я не хочу качаться, говорит она

Ведь я не ребенок, говорит она

а он отпускает канаты, и она качается вперед

Перестань, говорит она

и качается назад

Перестань, перестань, кричит она

а он знай себе продолжает, ловит ее и толкает вперед, с каждым разом все сильнее, она раскачивается все быстрее, туда-сюда, и он думает, что если ей не хочется качаться, то можно просто упереться ногами в землю и затормозить, чего проще-то, она же в туфлях, но она не тормозит качели

Не хочу я качаться, говорит она

Зачем ты раскачиваешь меня, если я не хочу? – говорит она

Я тебя не просила, говорит она

Не говорила, что хочу покачаться, говорит она

Не хочу я качаться, говорит она

Ты раскачал меня, будто не имеет значения, хочу я или нет, говорит она

а он продолжает ловить ее и отталкивать и думает: зачем он это делает? зачем толкает ее с каждым разом все сильнее? каждый раз прилагает все большее усилие, и она то летит вперед, то возвращается к нему, и он опять толкает ее, туда-сюда, туда-сюда

Я не хотел тебя обидеть, говорит он

и толкает со всей силы, качели летят вперед, она кричит, юбка развевается, черные волосы реют за спиной, она кричит, кричит, чтобы он немедленно прекратил, ей совсем не нравится, он в самом деле должен прекратить, она боится, не на шутку боится, может ведь упасть с качелей, кричит она, хватит, довольно, она больше не хочет

Прекрати, кричит она

Но тебе же нравится? – говорит он

Нет, прекрати, говорит она

Нравится, говорит он

А вот и нет, говорит она

А вот и да, говорит он

а она говорит нет, вдруг она упадет, прямо на самом взлете, а он опять толкает, со всей силы, что есть мочи, и она летит прочь, черные волосы реют за спиной, когда она взлетает вверх, юбка развевается, и она кричит, какой-то жалобный крик срывается с ее губ на высшей точке, она кричит громче прежнего, а на пути вниз и назад черные волосы летят по бокам и вперед, и она кричит: нет-нет, прекрати, мне не нравится, я боюсь, прекрати, прекрати сейчас же

Нет, тебе нравится, говорит он

и когда она возвращается, он вновь толкает качели, что есть мочи толкает, и она летит вперед, вверх, но уже не кричит, начинает помогать, на самом верху сгибает колени и всем телом резко откидывается назад, и качели летят назад быстрее, а когда они отлетают дальше всего, она вытягивает ноги вперед и, когда он толкает ее в спину, как бы кидается вперед, и скорость возрастает, она летит все дальше, все выше, каждый раз все дальше вперед, все выше

Быстрей, кричит она

Толкай сильнее, кричит она

Толкай во всю силу, кричит она

и она запыхалась, голос звучит с хрипотцой, и он толкает качели что есть силы

О-о, кричит она

Вот так, давай, кричит она

Вот так, во всю силу, кричит она

а он думает, что толкнуть сильнее уже не может, на большее не способен, все силы уже выложил, начинает уставать, так он думает

Ну, давай сильнее, кричит она

и он толкает, не так сильно, но ровно, каждый раз примерно с одинаковой силой, ровно, они вошли в размеренный ритм, вверх-вниз, качели равномерно качаются взад-вперед, и она кричит: до чего же здорово, до чего замечательно, аж в животе щекочет, не останавливайся, продолжай, лови и отталкивай, теперь все хорошо, в таком вот ритме, вперед-назад, говорит она, еще немножко, говорит она, а теперь толкни разок-другой со всей силы, ну, еще разок-другой толкни, кричит она, но уже негромко, негромко уже кричит, что в животе щекочет, так приятно щекочет во всем теле, во всем ее существе, только вот страшно, ужас как страшно, жутко даже, но и приятно тоже, очень приятно, восклицает она, тихо и с трудом переводя дух

Ну давай, толкни что есть мочи, кричит она

Давай, кричит она

Еще разок-другой, и хватит, кричит она

а он думает, что уже хватит, ведь этак вот стоять да толкать тоже скучно, вдобавок все больше темнеет, и сперва она не хотела, чтобы он ее раскачивал, а теперь не хочет, чтобы останавливался, наверно, вправду так оно и есть, думает он и отступает немного назад, меж тем как качели летят к нему

Толкай, толкай меня в спину, кричит она

а он отступает еще дальше назад

Не можешь? – говорит она

и он толкает, и она помогает изо всех сил, крепко-крепко цепляется за канаты и летит вперед, а на самом верху кричит «о-о-о» и опять летит вниз и назад

Как здорово, кричит она

Еще, кричит она

а он смотрит на нее, потом бежит к качелям и со всей силы толкает

Да-а, кричит она

долго кричит, нараспев, кричит «да-а» снова и снова, потом уже медленнее

Сперва ты не хотела качаться, говорит он

Не решалась я, говорит она

А теперь не хочешь перестать, говорит он

Да, мне нравится, говорит она

Но теперь уж хватит, накачалась, говорит он

Это же здорово, совершенно замечательно, говорит она

а качели раскачиваются с все меньшим размахом, взад-вперед, вверх-вниз, взад-вперед

Сперва я боялась, а потом уже нет, говорит она

Так часто бывает, говорит он

Здорово было, говорит она

а качели вот-вот остановятся, тихонько покачиваются взад-вперед, и она говорит, что в детстве никогда не решалась качаться, очень уж ей было страшно, ну, иногда качалась, конечно, но совсем чуть-чуть, как сейчас, чуть вперед, чуть назад, а он говорит, что, наверно, зря так сильно ее раскачивал, а она говорит, что, наоборот, правильно делал, ей понравилось, хоть она и твердила, что ей не нравится, на самом деле ей нравилось, говорит она, и он отвечает, что, пожалуй, люди часто говорят одно, а в виду имеют совсем другое, иной раз прямо противоположное, а она говорит, что не знает, часто ли так бывает, но, по крайней мере, с нею нынче, когда она качалась, было именно так, а качели меж тем все качаются, и он берется за канаты и тормозит, держит, пока качели не замирают, и он просто стоит за спиной у молодой женщины, а она просто сидит, потом смотрит на него

Здорово было, говорит она

Хоть мы и взрослые люди, говорит он

Во всяком случае, почти взрослые, говорит она

Чуточку взрослые, во всяком случае, говорит он

Ага, чуточку, говорит она

и он осторожно толкает качели, выпускает канаты из рук

Чуточку взрослые, говорит он

Это уж как посмотреть, говорит она

а качели сами по себе качаются, взад-вперед, совсем немножко, но вверх-вниз, медленно уже, медленно взад-вперед

Во всяком случае, скоро повзрослеем, говорит она

Да, говорит он

и снова берется за канаты, останавливает качели

Темнеет, говорит он

Пока что не совсем темно, говорит она

Последний разок? – говорит она

и он опять берется за канаты, отходит назад и тянет качели за собой, отходит как можно дальше, поднимает ее как можно выше и бежит вперед, не отпускает канаты, а она кричит, нет-нет, больше не надо, не так сильно, не так быстро, не могу больше, не надо, кричит она, о-о нет, нет, не надо, кричит она, и он отходит от качелей

Не так сильно, кричит она

Это уж слишком, кричит он

О-о-о, кричит она

а он останавливается, смотрит на нее, видит, как она качается взад-вперед, вверх-вниз, но все медленнее, потом сама старается немного раскачаться, взад-вперед, вверх-вниз, замедляет движение, качели лишь чуть покачиваются взад-вперед, и он отходит от них еще дальше

Ты куда? – говорит она

Да никуда, говорит он

Но ты идешь к калитке, уходишь? – говорит она

Нет-нет, говорит он

Никуда я не ухожу, но скоро совсем стемнеет, может, пойдем домой? – говорит он

Погоди, пока качели совсем не остановятся, говорит она

и ставит ноги на землю, тормозит, качели останавливаются, а она смотрит на него, улыбается и говорит, что очень уж было здорово, она, мол, с детства не качалась на качелях, а в ту пору не очень-то и любила, трусиха была, вечно всего боялась, когда была маленькой девчонкой, говорит она

Не решалась качаться? – говорит он

Только немножко, говорит она

Ну да, говорит он

Вообще-то я не решалась, а когда все-таки качалась немножко, то просто чтобы решиться, говорит она

и добавляет, что такой была в детстве, потом оба умолкают, а немного погодя она спрашивает, не боялся ли он качаться, когда был маленький

Ты не боялся? – говорит она

и он кивает, а она слезает с качелей, идет к нему, и он видит, что теперь ее длинные черные волосы спадают вниз, и она поднимает к нему лицо, с полуоткрытыми губами, и он тянется к ней губами, и их губы встречаются, чуть-чуть

Очень осторожный поцелуй, говорит она

а он кладет ладонь на ее волосы, вернее, держит ладонь над самыми волосами, и они обнимают друг друга, прижимаются друг к другу, он опускает ладонь на ее волосы и гладит эти длинные черные волосы, вверх и вниз, а она кладет голову ему на плечо, и я вижу, как они стоят, с виду неподвижные, будто картина, стоят, будто еще одна из тех картин, какие я не в силах забыть, будто картина, которую я напишу, напишу, чтобы избавиться от нее, напишу такими, какими вижу сейчас, думаю я, ведь сейчас от них словно бы исходит свет, когда они стоят, вплотную друг к другу, как бы сливаясь в одно, два человека, как бы ставшие одним целым, до того тесно жмутся они друг к другу, а между тем вечереет, и тьма опускается на них, будто снег, будто снежинка за снежинкой, но одновременно будто целостная, неразделимая тьма, не куски тьмы, а этакий темнопад, и чем темнее становится, тем больше света от них исходит, да-да, от них исходит свет, я вижу его, и, хотя этот свет, наверно, увидеть нельзя, его все же можно увидеть, ведь и от человека может исходить свет, в особенности от глаз и большей частью на краткий миг, вспышкой незримого сияния, но от них двоих исходит ровный спокойный свет, постоянный, неизменный, кажется, будто этот свет – они сами, вот так они исходят светом, единым светом, думаю я, а он замечает, что она теперь почти сплошь свет, такое у него ощущение, думает он, стоя там, но не глупо ли так думать? он стоит, обнимает женщину из плоти и крови и думает, что она свет, вот ведь глупость, думает он, впрочем, большим умом он никогда не отличался, но у него такое ощущение, будто он обнимает свет; странно, думает он, ну можно ли так думать, обнимая друг друга, она обнимает его, а он ее, нет, глупость это, думает он, прямо-таки не по-мужски, думает он, потому что никакой она не свет, а женщина из плоти и крови, и формы у нее как у женщины из плоти и крови, никакой она не свет, она женщина, его любимая, а никакой не свет, думает он, и я вижу, как они разжимают объятия и идут чуточку врозь, и я вижу, что тьма как бы чуточку отступает перед ними и они стоят, словно вырезанные из тьмы, чуточку врозь, и вид у них немного усталый, и он думает, что нельзя думать, будто она свет, глупо ведь, подобные мысли не в меру высоки и пусты, думает он, берет ее за руку, и они идут к другим качелям, выпускают руки друг друга, и она садится с одного конца, лицом к косогору, где на серой земле виднеются пучки травы, а он опускает качели с другого конца немного вниз, она помогает, отталкивается ногами, и он одной ногой перешагивает через доску, наступает на косогор, садится верхом на доску, которая упирается в землю, а она поджимает ноги и свободно сидит наверху, в воздухе

Как здорово снова парить в воздухе, говорит она

По-моему, мы опять стали детьми, говорит он

Мы сами делаем друг друга детьми, говорит она

Я словно опять девчонка, либо парю в движении, как на тех качелях, либо, вот как сейчас, свободно вишу в воздухе, говорит она

Все дети любят очутиться в воздухе, говорит она

И все взрослые дети, говорит он

Да, наверно, говорит она

По крайней мере, мы, говорит он

По крайней мере, сейчас, говорит он

Но сейчас мы болтаем чепуху, говорит она

Даже неловко, говорит она

и он, оттолкнувшись от земли, поднимается в воздух, а она опускается к земле, отталкивается и поднимается в воздух, а он опускается вниз

Все любят парить, говорит он

и опускается к земле и снова отталкивается

И находиться в равномерном движении, говорит он

а она опускается к земле и снова отталкивается

Как дыхание, говорит он

и, опустившись к земле, отталкивается

И как биение сердца, говорит она

и, опустившись к земле, отталкивается

Быть в одном движении, говорит он

и, опустившись к земле, отталкивается

Быть вместе в движении, говорит она

и, опустившись к земле, отталкивается

Быть в одном движении, говорит он

и, опустившись к земле, отталкивается

Как волны, говорит она

и, опустившись к земле, отталкивается

Как волны одного моря, говорит она

а он опускается к земле и отталкивается

Как мы двое, говорит она

и, опустившись к земле, отталкивается

Как ты и я, говорит он

и, опустившись к земле, отталкивается

Как мы, говорит она

и, опустившись к земле, отталкивается, а он не отталкивается, своей тяжестью удерживает качели внизу, сидит верхом на доске, упершись ногами в землю, меж тем как она, болтая ногами, висит в воздухе

Вот так и должно быть, говорит она

Наверно, говорит он

и отталкивается от земли, а она опускается вниз, касается ногами земли

И так тоже, говорит она

и отталкивается

Так тоже, говорит он

и вот так они сидят, он внизу, она наверху, в воздухе

Когда ты был маленький, говорит она

Да, говорит он

Летом, в каникулы, ты жил в каменном домике, в сером, говорит она

Ты только что рассказывал, говорит она

Да, говорит он

Но вырос ты в маленькой усадьбе, у вас там были сарай и лодка, да? – говорит она

Да, говорит он

И твои родители до сих пор там живут? – говорит она

Да, говорит он

И там есть фруктовый сад? – говорит она

Да, я же рассказывал, говорит он

Да, говорит она

И не раз, говорит он

и оба сидят, не говоря ни слова

Почему ты опять об этом спрашиваешь? – говорит он

Не знаю, говорит она

Вот как, говорит он

А мы не можем в ближайшее время туда съездить? – говорит она

но он молчит

Проведать твоих родителей? – говорит она

Тебе не хочется? – говорит она

Ну… – говорит он

помедлив, будто не хочет говорить об этом

Не хочется? – говорит она

Съездить-то можно, говорит он

Там хорошо, в Бармене, говорит он

И усадьба расположена красиво, у самого Хорда-фьорда, а по Хорда-фьорду так здорово плавать на лодке, говорит он

Да, ты рассказывал, говорит она

И на море тебе нравится, говорит она

Да, всегда нравилось, говорит он

и оба умолкают, просто сидят на качелях

Все-таки надо нам как-нибудь туда съездить, говорит она

И было бы приятно познакомиться с твоими родителями, говорит она

Я не очень-то с ними общаюсь, говорит он

Ну как же, ты и твоя мама, говорит она

и осекается

Не будем об этом, говорит он

и оба опять умолкают, долго сидят молча, а я думаю: почему они там сидят? будто окаменели, и оба вроде как смотрят в сторону, будто устремили взгляд на что-то рядом с собой, и как только им удается сидеть так смирно, притом долго, как такое вообще возможно, думаю я, а она смотрит на него

Если хочешь, давай уйдем, говорит она

а он молчит, и она спрашивает, будет ли он завтра снова писать, и он отвечает, что, конечно же, будет, завтра, как и каждый день, ведь с двенадцати лет или, во всяком случае, примерно с двенадцати, дня не проходило, чтобы он не рисовал или не писал красками, так получается само собой, ну, выходит, будто в какой-то мере все это – он, будто картины его продолжение, говорит он и, помолчав, добавляет, что это слишком уж громко сказано, он просто занимается живописью, каждый день, пожалуй что по давней привычке, а она говорит, что, наверно, так и есть, но в голосе ее сквозит легкое недовольство, думаю я, будто его слова ей не вполне по душе, а он говорит, что картина, над которой он сейчас работает, может получиться вполне хорошей, однако очень уж трудно сделать все как надо, тут необходима предельная осторожность, ведь легко переусердствовать и испортить всю картину, а тогда, наверно, будет крайне затруднительно вернуться к тому хорошему, что в ней было, к тому, что́ картина хочет сказать, что может сказать, ведь вообще-то высказать это невозможно, картина одновременно и говорит что-то, и не говорит, она говорит безмолвно, скорее просто показывает то, что невозможно сказать, говорит он, а я думаю, что теперь-то мне пора домой, поздно уже, пора ехать дальше, продолжить путь, думаю я, и она говорит, что совсем стемнело, пожалуй, пора идти домой, говорит она, а он соглашается и спрашивает, хорошо ли ей там, наверху, и она отвечает, что да, обзор у нее превосходный, хоть кругом и темно, во всяком случае, ей видно лучше, чем ему, сидящему внизу, говорит она, ну а что видит она лучше, чем он, отнюдь не новость, он может писать сколько угодно, темно ли, светло ли, все равно она видит лучше, видит реально существующее, он же видит лишь ту или иную картину либо ту или иную вещь, говорит она, а он вдруг резко отталкивается от земли, словно рассердился или вроде того, думаю я, и она опускается к земле и кричит, протяжно, негромко, а он отрывает одну ногу от земли, встает и слезает с качелей, руками медленно опуская доску, и вот уж она надежно сидит внизу, он подходит к ней, протягивает руку, она берет его руку и тоже встает, и оба стоят рядом, а я думаю, что мне в самом деле пора домой, скоро окончательно стемнеет, а я все сижу, глядя на детскую площадку, где молодая женщина и молодой мужчина развлекаются и играют, словно дети, и теперь уже так темно, что я едва их различаю, или все это видится мне лишь в воображении? а их вовсе нет? я просто воображаю себе, что они здесь? да нет же, конечно, я их видел и вижу сейчас, думаю я, это бесспорно, но, может, надо выйти из машины и проветриться? подышать свежим воздухом? тоже спуститься на детскую площадку? хотя, думаю я, пожалуй, все-таки не стоит? если спускаться, то прямо сейчас, пока совсем не стемнело, думаю я, да и что тут странного, если человек вылезает из машины, хочет пройтись? ведь к площадке и мимо нее ведет тропинка, сбегает от шоссе вниз, мимо детской площадки и, как я вижу, вверх по крутому склону, так что мне совсем не нужно заходить на площадку, я могу просто пройти мимо, словом, сейчас надо либо ехать домой, либо выйти из машины и прогуляться, думаю я, выхожу из машины и стою, глядя по сторонам, выше дорога круто идет в гору, потом выравнивается и опять идет в гору, а там, на самом верху, мне видно небо, и звезды, тускло мерцающие звезды, и шоссе, узкое шоссе под обрывистым склоном, потом крутой спуск вниз к детской площадке, и по нему вниз к площадке и мимо нее вьется тропинка, прямо за площадкой идет круто вверх и исчезает за вершиной, и это странно, ведь до сих пор я не замечал тропинку, ведущую вниз к площадке и продолжающуюся вверх по крутому склону, думаю я и, стоя там, гляжу вниз, на площадку, и вижу, что он и она стоят там впотьмах, едва различимые, но я вижу, что они неподвижны и держат друг друга за руки, все-таки, думаю я, хорошо, что я вышел из машины и вдохнул немного свежего воздуху, я чувствую его приятную, бодрящую прохладу и, конечно, могу, как любой другой, свободно пройтись по обыкновенной тропинке, думаю я, ну ясное же дело, но я-то свободой не располагаю, потому и совершаю снова и снова одни и те же поступки, думаю я и иду к тропинке, потом по ней вдоль детской площадки и гляжу на этих двоих на площадке, а они, похоже, меня не замечают, стоят обнявшись, будто слившись в одно, он обнимает ее, она его, они неотделимы друг от друга, но вот они разжимают объятия, и я мелкими шажками иду по тропинке

Совсем стемнело, говорит она

Да, осень, говорит он

Скоро зима, говорит она

Пока что есть время до зимы, говорит он

Да, говорит она

Мы только в песочнице еще не побывали, говорит он

По-твоему, нам надо поиграть в песочнице? – говорит она

и в голосе ее слышится легкое удивление

А почему бы и нет? – говорит она

Но мы же перепачкаемся песком, говорит он

А не все ли равно? – говорит она

Пожалуй, говорит он

Одежду перепачкаем, говорит он

а она говорит, что одежду можно снять, и снимает куртку, стягивает через голову свитер и стоит в одном бюстгальтере и лиловой юбочке, а каково сейчас стоять почти раздетой, холодно ведь, думаю я, между тем она тянет его за собой к песочнице, я же иду медленно, шаг за шагом, вниз по тропинке, думая, что все это просто в голове не укладывается, и тихонько пройду мимо площадки вверх по круче, на вершину, гляну, что там, на другой стороне, а потом поверну обратно, пора ехать домой, скоро окончательно стемнеет, думаю я, стараясь не смотреть на этих двоих, но вижу, как они рука об руку идут к песочнице, останавливаются, и она расстилает на песке свою куртку и свитер

Мы снова дети, говорит она

И будем делать все, что заблагорассудится, говорит она

Да, мы дети, говорит он

Непослушные дети, которые делают все, что заблагорассудится, говорит она

и она ложится на песок, на свою куртку и свитер, и лежит там в бюстгальтере и лиловой юбочке, черные волосы ее рассыпаются вокруг, и она говорит, чтобы он тоже разделся

Нет, так нельзя, говорит он

Можно, говорит она

Нас могут увидеть, говорит он

Уже почти совсем темно, говорит она

Ну, давай, говорит она

и она подтягивает лиловую юбочку повыше и говорит, чтобы он тоже разделся и лег рядом, потому что холодновато и он ее согреет, говорит она, а он говорит, что предупреждал, раздеваться слишком холодно, а она говорит: да ладно, иди сюда, и он отвечает, что так нельзя, дескать, их могут увидеть, ей надо одеться, сию же минуту, говорит он, а она повторяет, что уже почти совсем темно, никто их не увидит, иди сюда, ну, иди же, говорит она, и он говорит, что раз она просит, то он, пожалуй, выполнит ее просьбу, говорит он, ставит коричневую сумку подле песочницы, снимает длинное черное пальто, ложится на нее и укрывает их обоих своим пальто, так что, кроме пальто, ничего не видно, но на это, на это я смотреть не вправе, да, не вправе, думаю я, и происходит ли это на самом деле? или мне только грезится? или это случилось когда-то со мной? не я ли сам лежу там в песочнице, на ней, не мое ли длинное черное пальто укрывает нас обоих? ведь разве именно так, думаю я, не случилось когда-то? но все равно я не вправе смотреть на происходящее, думаю я и иду дальше, тихонько, тише уже не могу, медленно иду дальше вниз по тропинке, не хочу, чтобы эти двое меня заметили, не хочу их тревожить, пусть они будут одни, в своем мире, и теперь я вижу только пальто в песочнице, а может, и пальто не вижу? может, все вместе просто плод моего воображения? ну надо же, думаю я, но мне нельзя на это смотреть, запрещено это видеть, теперь, теперь надо повернуть обратно, думаю я, и вернуться к машине, ведь это вот происходит наяву? или мне только кажется? я просто вспоминаю случившееся когда-то, случившееся со мной самим? причем наверняка очень давно, ведь я не могу это помнить, но разве не я лежу там, в песочнице, под своим длинным черным пальто? и разве не это самое пальто по-прежнему на мне? старое доброе длинное черное пальто? а она лежит там подо мной, и мое длинное черное пальто укрывает нас обоих? разве это не я? разве не мы? разве это не я в какой-то момент прошлого? или все происходит сейчас, думаю я, в реальности, прямо у меня на глазах, на детской площадке? я останавливаюсь, уже совсем темно, непроглядная тьма, но чутьем, которое позволяет мне видеть во тьме, я вижу, угадываю, что эти двое лежат в песочнице, и оттуда отчетливо доносится дыхание и слышны их равномерные движения, словно волны, плещущие о берег, я слышу равномерный плеск волн, вперед и назад, снова и снова, все – одно движение, одно дыхание, вдох-выдох, и биение сердец, двух сердец, что стучат рядом в песочнице, и моего собственного сердца, которое знай себе бьется, и в ровном ритме, словно в ритме волн, я поднимаюсь к шоссе и к своей машине, а с детской площадки слышны движения, волны прибоя, вперед и назад, и я иду в том же ритме, шаг за шагом, и теперь мне нельзя оборачиваться и смотреть на эту парочку, думаю я, продолжаю идти, но вот больше не слышу движений из песочницы, смотрю туда и вижу, что теперь молодой человек стоит в песочнице в спущенных брюках, а молодая женщина по-прежнему лежит под черным пальто, в руках у молодого человека игрушечное ведерко, он наполняет ведерко песком и сыплет песок на пальто, на нее, наполняет ведерко и высыпает, покрывает и пальто, и ее песком, нет, просто уму непостижимо, он вправду сыплет песок на нее, лежащую под его пальто, сыплет из ведерка, которое кто-то из детворы забыл в песочнице и… нет, недосуг мне смотреть, надо ехать домой, на Дюльгью, не могу же я этак вот бродить в потемках и смотреть, как молодой человек стоит подле молодой женщины, лежащей под его длинным черным пальто, и сыплет на пальто песок, ведерко за ведерком, думаю я, но я не в силах отвести взгляд от этих двоих в песочнице и вижу, как он ведерко за ведерком сыплет на нее песок, потом наконец подтягивает и застегивает брюки, снимает с нее пальто, с которого сыплется песок, и она встает, приводит в порядок одежду, поднимает свитер и куртку, стряхивает с них песок, а он стряхивает песок с длинного черного пальто и надевает его, потом вешает на плечо коричневую сумку и вроде как собирается уходить

Иди сюда, говорит она

и смотрит на него

Не уходи, говорит она

Не уходи так скоро, говорит она

Иди ко мне, говорит она

и протягивает к нему руку, и он подходит к ней, берет за руку, и оба стоят так некоторое время

Пойдем? – говорит он

Да, говорит она

и раскидывает руки, обнимает его, привлекает к себе, я же отворачиваюсь и иду дальше к шоссе, а она говорит: милый, милый мой мальчик, а он говорит: милая девочка моя, милая добрая моя девочка, милая моя девочка, а она говорит, что уже холодно, и он соглашается: что правда, то правда, холодно, он замерз как цуцик, даже в пальто, говорит он, а я иду, медленно, изо всех сил стараясь не шуметь, и опять смотрю на детскую площадку и вижу длинные черные волосы молодой женщины, они покрывают всю ее спину, почти до бедер, а он просто стоит выпрямившись, и его каштановые волосы до плеч взъерошены и торчат во все стороны, а ее волосы сбегают по спине, и она приближает свое лицо к его, свои губы – к его, целует его в губы и говорит, что на его пальто еще ужас сколько песку

Да, говорит он

и тихонько смеется

Вообще на нас обоих, говорит он

Ты ведь почти засыпал меня, говорит она

Да, говорит он

Почти совсем меня закопал, говорит она

Только почти, говорит он

и они вроде бы не знают, что делать и что говорить

Совсем темно стало, говорит он

И холодно вдобавок, говорит она

Да, холодно, говорит она

Да, говорит он

Надо идти домой, говорит он

и она кивает, и они чуточку врозь идут прочь, и она смотрит на него, а он на нее

Ты ведь Асле, говорит она

А ты Алес, говорит он

и они улыбаются друг другу, смущенно так улыбаются, и она говорит: надо же, раздеться донага впотьмах да на холоду, говорит она, ну в самом деле, раздеться донага поздней осенью, впотьмах да на холоду, мало того, лечь нагишом в песочницу, говорит она, и он согласно кивает: да, но теперь пора домой; ну, домой так домой, можно и так сказать, смеется она, по крайней мере крыша над головой, говорит она, пусть даже дом сущая развалюха, говорит он, почти трущоба, говорит она, его даже толком не натопишь, говорит он, но хотя бы крыша над головой, говорит она, а он говорит, что, как придут домой, надо будет хорошенько вычистить от песка одежду, и они просто стоят, держась за руки

А если можно, то и выстирать, говорит она

Вдобавок надо хорошенько отчистить от песка тебя самого, говорит она

Совсем мы поглупели, говорит она

Н-да, все это не больно умно, говорит он

Вдруг кто-то нас видел, говорит она

Н-да, говорит он

По-моему, вон там, на съезде, стоит автомобиль, говорит он

Нет, говорит она

Да, говорит он

Холодно, пора идти домой, говорит она

В тот дом, какой у нас есть, говорит он

Там хотя бы немножко теплее, говорит она

Немножко, пожалуй, говорит он

Но, по крайней мере, это наш дом, говорит она

И хорошо, что у нас есть крыша над головой, говорит он

И что нас двое, что мы есть друг у друга, говорит она

Верно, говорит он

и она поднимает к нему лицо, и они быстро целуются

Мы есть друг у друга, говорит она

В глубочайшей тьме мы есть друг у друга, говорит он

Мы вместе, говорит она

В горе и в радости, говорит он

Всегда, говорит она

Всегда нас двое, ты и я, говорит он

Асле и Алес, говорит она

Алес и Асле, говорит он

Всегда, всегда только мы двое, ты и я, говорит она

Вот именно, говорит он

а поскольку стало совсем темно и я вернулся к машине, то сажусь за руль и смотрю прямо перед собой, откидываюсь на спинку сиденья, кладу голову на подголовник и смотрю прямо перед собой, но вижу теперь лишь тьму, лишь черную тьму, кромешный мрак и думаю, что машина припаркована на съезде возле побуревшего домишка, где когда-то жили мы с Алес, и я остановился передохнуть, потому что устал, думаю я, и мне тотчас хочется помолиться, ведь почти каждый день я трижды читаю молитву, которую составил сам, первый раз утром, второй – в полдень, третий – вечером, иначе говоря, на утреню, на сексту и на вечерню, а молюсь я по четкам из коричневых деревянных бусин, пять десятков бусин, с промежутками, так что в целом они длинные, одна бусина – и промежуток, потом три – и опять промежуток, одна – и промежуток, а в самом низу крест, эти четки я всегда ношу на шее, это подарок Алес, она и научила меня молиться по четкам, до встречи с нею я вроде бы и слова «четки» не слыхал, думаю я, хотя нет, один раз слыхал и, помнится, заинтересовался тогда, что оно может означать, но теперь четки всегда у меня на шее, наподобие украшения, и я всегда читаю про себя два-три раза Отче наш на латыни и по-норвежски, и вижу перед собой все молитвы как картины, ни одну из молитв я наизусть не заучивал, но помню их, потому что вроде как вижу перед собой, я с легкостью запоминаю и написанное, хотя стараюсь этого не делать и оттого вижу мало что из написанного, поскольку дело тут обстоит иначе, нежели с картинами, тут я сам решаю, запоминать написанное или нет, думаю я, а еще думаю, что обычно три раза читаю Ave Maria и непременно один раз Gloria Patri[4], а молюсь на латыни или в собственном переводе на новонорвежский, и молитвы мои, смотря по обстоятельствам, всегда немножко разные, однако часто это Символ веры, краткий апостольский, который, говорят, читали апостолы, или, во всяком случае, похожий, и тогда я читаю его про себя первым делом, до Pater Noster, а длинный Символ веры, никейский, я вижу лишь в отрывках, Свет от Света, Lumen de Lumine, видимого и невидимого, visibilium omnium et invisibilium, а иной раз под конец целиком Salve Regina[5], и иной раз мне удается совсем успокоиться и молиться, не думая ни о чем, я просто предаю себя спокойствию и могу попросить о чем-нибудь, но почти всегда я читаю молитвы о заступничестве, молюсь о других, почти никогда о том, что касается меня самого, а, скажем, о том, что́ я могу сделать, дабы настало Царствие Господне, например писать картины, каждая из которых на свой лад связана с Царствием Божиим, и я всегда осеняю себя крестным знамением перед молитвой и после и говорю во имя Отца и Сына и Святого Духа Аминь или In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti Amen, утром же молюсь коротко, нередко лишь осеняю себя крестным знамением, в середине дня читаю самую длинную молитву, а вечером часто погружаюсь в грезы, читая Иисусову молитву, и тогда говорю про себя Господи Иисусе Христе, произношу каждый слог либо на глубоком вдохе, либо на медленном выдохе, так же я поступаю, когда говорю Помилуй меня грешного, снова и снова повторяю эти слова или же снова и снова повторяю про себя Domine Iesu Christe Fili Dei Miserere mei peccatoris[6], глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, но эту молитву я почти всегда читаю по-новонорвежски, невесть почему, думаю я и погружаюсь в грезы, а потом засыпаю либо на этой молитве, либо на Ave Maria, думаю я, и во всех своих молитвах я ищу покоя и смирения, думаю я, мира Божия, думаю я, берусь обеими руками за четки, вытаскиваю их из-под свитера и снимаю через голову, сижу с четками в руках, держу крестик между пальцами, большим и указательным, и думаю, что, наверно, спал и грезил, но я не спал и не грезил, думаю я, и все нереально и одновременно реально, все происходило как бы и во сне, и в реальности, я сижу и смотрю во тьму прямо перед собой, она теперь черная, это уже не тьма, я смотрю в черноту и думаю, что пора домой, но сколько же раз я так думал и все равно просто сидел в машине? и я смотрю прямо перед собой и теперь, будто средь бела дня, вижу, как те двое идут ко мне, молодой человек с каштановыми волосами до плеч и молодая женщина с длинными черными волосами, они выходят из тьмы, и кажется, будто от них идет свет, вырезает их из тьмы, словно просветленные они идут передо мной, и лица у обоих умиротворенные и спокойные, они держатся за руки, слились воедино, в одно существо, идут, не обращая внимания ни на меня, ни на мою машину, слишком они заняты друг другом, они друг в друге, погружены друг в друга, в свой мир и проходят мимо машины, во тьме я оборачиваюсь и отчетливо вижу его каштановые волосы до плеч и ее длинные черные волосы, закрывающие спину, вижу, как они медленно пропадают во тьме, исчезают, а я выпускаю из пальцев крестик, надеваю четки на шею, прячу под свитер, осеняю себя крестным знамением и говорю про себя во имя Отца и Сына и Святого Духа Аминь, запускаю мотор и думаю: нет, всего этого не было, пора домой, думаю я, пора домой к жене и к ребенку, думаю я, выезжаю со съезда на шоссе и думаю, что зря не проведал Асле, ведь он совсем расклеился, надо было спросить, не пойти ли нам куда-нибудь, надо было, как раньше, поехать с ним в Трактир, он бы хлебнул там пива и спиртного, а я выпил бы чашку кофе с молоком и поел, мы оба могли бы там поесть, обед с пивом ему, обед с водой мне, я-то с выпивкой завязал, раньше пил не в меру, и Алес это не нравилось, не любила она меня пьяного или больше любила трезвого, оттого я и бросил пить, хотя бросил еще и оттого, что под конец пил чересчур много, под конец, сказать по правде, вообще не просыхал, а спьяну я пишу плохо, и вообще-то я никогда не чувствовал, будто мне невмоготу без пива, вина или спиртного, но в первую очередь дело в ней, в Алес, без нее я бы никогда не покончил с тягой к спиртному, думаю я, и сейчас Алес ждет меня, она и наш ребенок, и я должен ехать к ним, домой, к жене и ребенку, но о чем это я? ведь я живу один, в старом доме на Дюльгье, где некогда жил вместе с Алес, но ее уже нет, она почиет в Бозе, я это явственно чувствую, в самой глубине моей души, ведь она почиет и в глубине моей души, она больше не ходит по земле, но я по-прежнему могу когда угодно говорить с ней, ибо разница, то бишь дистанция, между жизнью и смертью, между живыми и мертвыми не так уж и велика, она лишь кажется непреодолимой, и я вправду каждый день говорю с Алес, говорю почти все время, и часто, да едва ли не всегда, мы говорим без слов, и мне, конечно, недостает ее, но поскольку мы по-прежнему рядом и поскольку недалеко то время, когда я сам уйду туда, к ней, я вполне справляюсь, но хорошо бы поскорее, потеряв ее, я словно потерял в жизни все, едва не покончил с собой, а ребенка у нас никогда не было, только я и она, так почему же я думаю, что мне надо домой к жене и ребенку? наверно, виновата прострация, которая завладевает мной, когда я веду машину, в этой вот прострации такая мысль вполне может возникнуть, но я прекрасно знаю – с ума пока не сошел, – что вернуться мне надо в свой старый дом, на Дюльгью, в дом на маленьком хуторе Дюльгья, где жил все эти годы, я был отнюдь не стар, когда мы там поселились, а Алес еще моложе, сперва мы жили там вдвоем, а потом я много лет жил один, в милом старом доме, и хорошо, хорошо, что у меня есть дом, есть надежный кров, дом, где я чувствую себя защищенным, потому что дом у меня старый, солидной постройки, и я содержу его в порядке, если где-нибудь появлялась гниль, я сразу заменял деревянные детали, и окна все поменял, поставил новые, но точь-в-точь такие же, как старые, а вдобавок вставил изнутри вторые рамы с одним стеклом, чтоб меньше сквозило, так что теперь у меня все окна двойные, стекло снаружи, стекло изнутри, и после того как я поставил новые окна, согреть дом стало намного легче, изготовил окна столяр, который делает окна на заказ, по старым образцам, он и сделал для меня окна тютелька в тютельку как старые, а вставил я их сам, но не в одиночку, Аслейк помог, без его помощи я бы нипочем не справился, ясное дело, тут надо вдвоем, вместе мы справились, хотя первое окно перекосили, пришлось вынимать и вставлять снова, но со второго захода получилось как надо, а с остальными дело пошло как по маслу, думаю я, Аслейк здорово мне помог, а я ему, если уж на то пошло, думаю я, ну а теперь самое время возвращаться домой, затопить печку, приготовить поесть, ведь я изрядно проголодался, в самом деле хорошо будет вернуться домой, в милый дом на хуторе Дюльгья, где живет совсем мало народу, люди хорошие, двери домов не запирают, когда уходят куда-нибудь или уезжают, и большинство хуторян прожили там всю жизнь, а вот я, вернее мы, я и моя жена, переехали туда, когда Алес получила дом в наследство после кончины тетки, своих-то детей у старой Алисы, сестры ее отца, не было, и других наследников не нашлось, а поскольку своего жилья мы не имели и жили в холодной побуревшей развалюхе, мимо которой я давеча проезжал, мы перебрались в старый дом на Дюльгье, много лет назад, думаю я, и так там и жили, Алес и я, а потом… нет, об этом я думать не хочу, не сейчас, думаю я и еду на север, и мне нравится вести машину, хотя по городам я ездить избегаю, не люблю, там меня охватывают беспокойство и замешательство, и в городе я за руль по возможности никогда не сажусь, однако ж Бейер, галерист, научил меня ездить до и от Галереи Бейер, она расположена в центре Бергена, а перед ней устроена большая парковка, где я всегда оставляю машину, словом, в Бергене я вполне справляюсь, думаю я, а тем временем добрался уже до Инстефьюра и еду теперь вдоль берега к верховьям Согне-фьорда, я ужас как устал, но когда приеду домой, думаю я, живо заявится Аслейк, н-да, вообще-то Аслейк никогда не вызывал у меня большой симпатии, хотя странным образом потому-то он мне и нравится, думаю я, такое не всегда поймешь, думаю я, но все равно хорошо вернуться домой, только вот зря я в Бергене, в Скутевике, не заехал к Асле, он ведь ужас как дрожал, надо было, как раньше, отвезти его в Трактир, а потом уж ехать домой, на Дюльгью, да он бы прекрасно обошелся в Трактире без меня, наверняка бы вскоре пришел кто-нибудь из его тамошних знакомцев, так что я мог бы и не сидеть с ним за компанию, а вообще-то надо было отвезти его в Неотложку, только он бы нипочем не согласился, как бы я ни уговаривал, в итоге мы бы все равно поехали в Трактир, он седой, длинноволосый, с седой щетиной, и я седой, длинноволосый, с седой щетиной, оба в длинных черных пальто, у обоих волосы стянуты резинкой на затылке, думаю я

Ты выглядишь как девчонка, говорит Аслейк

Вернее сказать, как старуха, говорит он

а я не отвечаю

Нет, никакая я не старуха, помолчав, говорю я

Ну почти, говорит Аслейк

а может, я и впрямь немного похож на старуху, не знаю, думаю я, может, и впрямь немного похож? все-таки, пожалуй, в этом есть доля правды, думаю я, по крайней мере, Аслейк обычно так говорит, ну да, либо так, либо что я похож на русского попа

Ты похож на русского попа, говорит он

Почему это? – говорю я

Просто похож на попа, и все, говорит он

и как он до этого додумался? – думаю я, до дома уже недалеко, фонари хорошо освещают шоссе, я смотрю вперед и вижу Асле, с Браге на коленях он сидит на диване и думает, что надо встать, и выйти из дома, и войти в море, хорошо хоть, все картины, которые будут представлены на следующей выставке в Галерее Бейер, уже завершены, думает Асле, а еще думает, что нельзя ему этак вот сидеть, надо сходить на кухню, хлебнуть чего-нибудь и избавиться от трясучки, думает Асле, смотрит на Браге, который лежит у него на коленях, и думает, что надо выгулять собаку, ей давно пора на улицу, так он думает, а я думаю, что мне надо сосредоточиться на вождении, потому что дорога на Дюльгью узкая и извилистая и, хотя я ездил по ней несчетно раз, осторожность все равно не мешает, думаю я, и до чего же хорошо опять вернуться домой, прикипел я к этому дому, так вышло, и много лет здесь жила и Алес, н-да, здесь и умерла, причем скоропостижно, и ее больше нет, иначе не скажешь, думаю я, и ехать теперь надо медленно, не сводя глаз с освещенного фарами шоссе, а освещают они и кое-что рядом с дорогой, и я медленно еду вдоль Согне-фьорда и думаю, что, бывало, дорогу пересекал олень, а то и не один, или животные нежданно-негаданно возникали посреди шоссе, или просто скакали по дороге, будто вовсе не замечали рева мотора и света фар, будто это не в счет, будто олени привыкли к реву моторов и к свету фар и не обращали на них внимания, не понимая, как ужасно, если оленя собьет машина, думаю я и сворачиваю с шоссе на подъездную дорогу к своему дому, как хорошо, как же хорошо, думаю я, как хорошо вернуться домой, а дорогу к дому я построил сам, несколько лет назад, денег ушло немеряно, зато как хорошо заехать прямо во двор, а не ставить машину внизу у шоссе, думаю я, дорога, конечно, крутая, но все равно ехать по ней приятно, думаю я и не хочу думать о том, как раньше возвращался домой, когда здесь была она, Алес, с ее длинными черными волосами, как же здорово было тогда возвращаться домой, думаю я, хоть и не хочу думать об этом, не хочу жаловаться, думаю я и огибаю угол, а там, во дворе, не Аслейк ли? ну да, он самый, Аслейк, друг и сосед, стоит во дворе, вроде как встречает меня, по чистой случайности заглянул ко мне, аккурат когда я возвращаюсь домой, думаю я, останавливаю машину у крыльца и замечаю, что рад видеть во дворе Аслейка, но это все-таки не случайность, он ведь не первый раз стоит во дворе, когда я возвращаюсь из Бергена, небось долго стоял во дворе, поджидая меня, я уверен, посидел маленько на лавке возле стены, потом прошелся и опять сел на лавку, ведь я, по обыкновению, купил в Бергене кое-что и для него, и он ждет покупок, хотя всегда отказывается взять то, что я ему купил, но потом все-таки берет, как бы украдкой, как бы невзначай, думаю я, а перед каждой поездкой в Берген, когда я спрашиваю, надо ли купить что-нибудь для него, потому что покупки лучше делать в Бергене, а не в викском Магазине, он упорно твердит, что ничего ему не надо, то немногое, что требуется, он купит в Магазине в Вике, в крохотном магазинчике, если можно его так назвать, от Дюльгьи он ближе всего, и хорошо, что есть у нас этот магазинчик, не то пришлось бы за любой мелочью далече мыкаться, и ведь не у всех, как у меня, есть машина и не все умеют водить, одни уже слишком старые, у других нету прав, третьи же не хотят, чтобы их подвозили вечно не трезвые водители, и потому сидят по домам, однако из тех, кто пьет, не все отказываются от поездок, некоторые садятся за руль, сколько бы ни выпили, и ездят осторожно и уверенно, думаю я, а Аслейк сейчас наверняка скажет, что я, мол, надолго задержался в Бергене, хотя оно и понятно: пока добрался до города, пока разыскал все, что нужно, много времени проходит, не с пустыми же руками домой возвращаться, ну а если и не было у меня дел в Бергене, я мог застрять там просто так или приударить за бабами, вот так он скажет и посмеется, думаю я, открывая дверцу машины

Добро пожаловать к нам, говорит Аслейк

Пожалуй, это я должен сказать, говорю я

Или ты и мой дом прибрал к рукам? – говорю я

Ха! – говорит Аслейк

Ха? – говорю я

Можешь и так сказать, говорит он

Что ты имеешь в виду? – говорю я

Твой да мой, говорю я

Ты при твоем, а я при моем, говорю я

Так должно быть, говорю я

У меня есть собственный дом, даже с участком, так что цапаться тут не об чем, говорит он

То-то и оно, говорю я

Но почему ты тогда говоришь мне: добро пожаловать? – говорю я

А почему нет? – говорит Аслейк

Что в этом худого? – говорит он

Разве не так надо говорить? – говорит он

Разве не так положено? – говорит он

Так говорят хозяева усадьбы, им положено говорить: добро пожаловать, говорю я

а ведь у меня и правда есть усадьба, хотя это всего-навсего старый дом, пригорки, немного заболоченной земли да верещатника и несколько невысоких сосен вокруг

Ишь ты, усадьба, говорит Аслейк

Во всяком случае, это дом, мой дом, говорю я

Ну да, твой, говорит Аслейк

Твой, кто бы возражал, говорит он

Ясное дело, говорит он

В известном смысле, говорю я

и мы оба умолкаем, а потом Аслейк говорит, что дом, конечно, мой, чей же еще, хотя я и не родился в этом доме и не вырос, он все равно мой, никто этого не оспорит, хотя он хорошо помнит старую Алису, которая жила тут в свое время, говорит он

Понятно, говорю я

и снова молчание

Хорошая была женщина, старая Алиса, говорит Аслейк

В самом деле хорошая, говорит он

и опять молчание, а потом я говорю, что в ее честь и назвали мою жену, Алес, и, может, поэтому старуха Алиса и завещала Алес свой дом

Знаю, говорит Аслейк

Однако ж и других наследников не было, муж-то ейный давно помер, да и брат, отец Алес, тоже, говорит он

и опять молчание, а потом Аслейк говорит, что помнит даже родителей старухи Алисы, хоть и смутно, он, мол, и сам состарился, но помнит их уже стариками, по давним временам, и хозяйство у них было махонькое, отец-то, старый гриб, вроде в тираж вышел, но все ж таки на старости лет плавал в Вик, в Магазин, спускался к морю, на больных-то ногах, и плыл на весельной лодке в Магазин, а это куда как неплохо для старого да хворого мужика, говорит Аслейк

Да, говорю я

Вдвоем они жили, старики, говорит Аслейк

Конечно, поездка тяжелая, на износ, в его-то годы, но кто еще привезет домой провизию? и все прочее? – говорит он

Не было у него другого выхода, говорит он

и опять наступает молчание, тишина

Н-да, это я помню, помолчав, говорит Аслейк

И автомобилей в здешних краях тогда не было, знаешь ли, что-то вроде дороги построили, да только в поселке, меж домов в поселке, а из поселка никакой дороги не было, нет, говорит он

и продолжает, что, мол, уже совсем взрослым был, когда к ним провели дорогу, это он хорошо помнит, и старики в поселке, в особенности богомольные, считали, что лучше бы дорогу вовсе не строили, ведь какие только грехи да скверна всякая не хлынут в поселки, приехать-то сможет кто угодно? вот так судили-рядили иные из них, стало быть, лучше б дорогу не строить, но ее построили, и с тех пор Дюльгья стала частью мира, и понаехали сюда такие, как я, вот к чему привела постройка дороги, так что богомольные старики, пожалуй, были-таки правы, когда говорили, что, коли проведут дорогу, понаедет сюда всякий-разный народ и, как знать, не надумает ли кто из них тут поселиться, говорит Аслейк, и я думаю, что с Аслейком всегда так, всегда, не переделаешь его: начнет толковать про одно, потом про другое, лишь бы молоть языком, без остановки, наверно, все дело в том, что он много времени проводит в одиночестве и не с кем ему словом перемолвиться, вот и прорывает его иной раз, а уж тогда он знай болтает без остановки, взахлеб, обо всем вперемешку, о прошлом, будущем и настоящем, и все это я уже слыхал, сколько раз, думаю я

Ты-то плохо помнишь, говорит он

Я плохо помню? – говорю я

и непонятно мне, с какой стати он вдруг завел речь об этом, будто больше не о чем сейчас говорить, кроме как о моей памяти, ни с того ни с сего Аслейк объявляет, что память у меня плохая, нет, непонятно мне, как я его терплю, год за годом, и как я вообще живу здесь, в этом заброшенном, богом забытом месте, где почти что никто по своей воле жить не хочет, думаю я, а Аслейк говорит, что, кстати сказать, вообще-то хозяин этого дома не я, неужто я не помню, что́ говорил? ну, в тот раз, когда сказал, что если он сумеет сдвинуть лодку, то мой дом будет его?

Да мало ли что просто говорится, говорю я

Просто говорится, повторяет Аслейк

Так я сумел сдвинуть лодку или не сумел? – спрашивает он

С моей помощью сумел, говорю я

С твоей помощью! – говорит он

Да, с моей помощью! – говорю я

Я сдвинул лодку в одиночку, говорит он

Нет, лодка стояла как вкопанная, пока я тоже не поднажал, говорю я

Значит, так и будешь отпираться от своего обещания, говорит он

Не собираюсь я ни от чего отпираться, потому что не вру, это чистая правда, говорю я

Чистая правда, значит, говорит он

Эвон как, чистая правда, говорит он

Да, это правда, говорю я

и разом наступает тишина, мы оба молчим, стоим некоторое время, не говоря ни слова

День нынче выдался спокойный, погожий, говорит Аслейк

Да, говорю я

Поутру на море был полный штиль, но после полудня поднялся легкий ветерок, так завсегда бывает, говорит он

Да и чего другого ожидать-то, уже поздняя осень, ну и хорошо, адвент вскорости, тут впору пожалуй что шторма ждать, а не штиля, говорит он

а потом, что долго, поди, ждать не придется, оглянуться не успеешь, как нагрянет первый в нынешнем году шторм, удивительно, что до сих пор не нагрянул, говорит он, и мы опять стоим, не говоря ни слова

В Бергене-то все как обычно? – говорит он

Да, говорю я

и опять тишина

Хорошо иной раз прокатиться в город, говорю я

Да, наверно, говорит Аслейк

а я думаю, что надо бы спросить его, когда он последний раз был в Бергене, но я столько раз уже задавал этот вопрос, и он всегда слегка смущается, юлит, мотает головой, ведь на самом деле вряд ли вообще бывал в Бергене, разве что раз-другой давным-давно, так что лучше не спрашивать, по крайней мере сейчас, не к месту это, думаю я, и мы всё стоим и не говорим ни слова

Я доволен, что могу рыбачить, коротать дни за рыбалкой, говорит Аслейк

А я коротаю дни на свой лад, говорю я

Ну да, картины малюешь, говорит он

Да, верно, говорю я

Цельный день малюешь, говорит он

а я думаю, что все, что Аслейк сейчас говорит, он часто говорил раньше, повторял снова и снова, раз за разом, но ведь я и сам говорил одно и то же, снова и снова, раз за разом спрашивал Аслейка, поймал ли он нынче что-нибудь, и он раз за разом отвечал, что в сетях было пусто, или говорил, что едва поднял сети на борт, или что поймал всего ничего, говорил что-нибудь в таком роде, а когда я порой показываю ему готовую картину, он может сказать что-нибудь, а может и промолчать, но странное дело, в его словах, если он что-нибудь говорит, всегда кроется что-то на удивление разумное, он всегда видит то, чего я сам не замечал, и эти наши дурацкие мелкие стычки, словно чтобы найти о чем поговорить, мы постоянно спорим буквально из-за всего, из-за самых что ни на есть пустяков, думаю я и слышу, как Аслейк сызнова, бог весть в который раз, спрашивает, как это я пишу картины, неужто не надоедает мне без конца малевать, я же почитай что всю жизнь пишу-малюю, так неужто не надоело? нет, не может он взять это в толк, сам-то никогда не умел нарисовать даже самой простой вещи, дома́ красил, это верно, но на большее никогда не отваживался, дома красить да лодки смолить он умеет, тут он мастер, ничего не скажешь, но красить дома и смолить лодки – это же совсем другое дело, картинам не чета, говорит он, и я, как обычно, говорю, что сам не знаю, зачем пишу картины, в общем-то чтобы на пропитание заработать, говорю я, а Аслейк говорит, что рисовать я начал еще мальчонкой, и мне понятно, он хочет, чтобы я рассказал, как в школе не ладил с арифметикой и потому, вместо того чтобы решать в тетрадке примеры, сидел и рисовал, рисовал Учителя, и соседа по парте, и всех остальных в классе, рисовал одного за другим, а зачем я это делал? затем что у меня получалось! вот так все просто! я рисовал потому, что цифры ничего мне не говорили, а рисунки у меня получались ловко, я, конечно, умел складывать, плюсовать, умел вычитать, с этим моя голова справлялась, если числа были не слишком большие и диковинные, но вот умножения и деления, процентов и прочего я совершенно не понимал, однако понимал разницу между большими и малыми числами, понимал, как их складывать и вычитать, с этим я справился, на всю жизнь, но в остальном, в остальном я ничегошеньки не понимал, ничегошеньки! не укладывалось это у меня в голове, бедняга Учитель старался изо всех сил, был само терпение, правда-правда, снова и снова пытался объяснить мне умножение, говорил, что если я не понимаю, то должен понять, все должны научиться умножать, говорил он, чтобы преуспеть в жизни, надо это уметь, говорил, что если два умножить на два, то получится четыре, говорил он, два плюс два – четыре, говорил он, а я говорил, что это мне понятно, а он говорил, что два плюс два равно четырем и дважды два равно четырем, ну а если семь умножить на семь, сколько получится? – спрашивал Учитель и объяснял, что можно к семи прибавить семь, потом прибавить еще семь и еще, всего семь раз, я так и делал, но сумма всегда получалась неправильная, всегда, а результат – сколько будет семью семь – нужно было просто заучить наизусть, но у меня не получалось, я даже не мог представить себе семь, умноженное на семь, как картинку, картинки-то я вижу мигом, даже это оказалось невозможно, я до сих пор не знаю, сколько будет семью семь, и так и не понял, почему результат всегда получался неправильный, цифра хоть раз вроде как смещалась, и выходило чуть больше или чуть меньше, не мог я это усвоить, потому и рисовал, ведь рисунки у меня получались, я мог нарисовать кого угодно, либо только лицо, либо всю фигуру в движении, так или этак, и больше всего мне нравилось рисовать движение, что-нибудь или кого-нибудь в движении, вроде как в общих чертах, да, думаю я, понять трудно, я и сам не понимаю, не понимаю, почему мне это нравилось, не понимаю, почему или как у меня это получалось, я много думал об этом, но так ни до чего и не додумался, но знаю, Аслейк хочет, чтобы я рассказал об этом еще раз, любит он слушать, как я рассказываю, что не мог выучиться считать, зато умел рисовать, никто в классе не умел рисовать так, как я, попросту никто, но я чувствую, что неохота мне рассказывать Аслейку об этом еще раз, да вообще-то и не верится, что ему сейчас охота слушать, он всего-навсего хочет поговорить, о чем угодно, ничего нового мы сообщить друг другу не можем, ведь столько лет уже знакомы и так часто разговаривали, что, пожалуй, все не раз обсудили, а потому я только говорю, что не знаю, почему пишу картины, не знаю, зачем занимался этим с самого детства, и думаю, что как-нибудь позднее все-таки еще раз расскажу ему, как рисовал в арифметической тетрадке, вместо того чтобы решать примеры, но не сейчас, и тогда Аслейк скажет, что в школе вообще ни в чем не успевал, ни в счете, ни в чтении, ни в письме, ни тем более в рисовании, но вообще-то, скажет он, не потому, что не мог все это усвоить, все-все, а потому, что боялся учителя, от страха перед учителем ничегошеньки не соображал, как бы весь цепенел, и ни одной мысли в голове не было, он только смотрел на учителя в полном оцепенении и ничего не соображал, вот так он скажет, всегда ведь так говорит, думаю я, а вслух говорю, что, пожалуй, пишу картины по той же причине, по какой он рыбачит

Чтобы скоротать время, говорит он

Да, и чтобы заработать немного денег, говорю я

Ну да, и это тоже, говорит он

и опять надолго воцаряется тишина

Во многом это одно и то же, наконец говорит Аслейк

Да, говорю я

и спрашиваю Аслейка, не хочет ли он зайти, и он отвечает, что да, пожалуй, почему бы и нет, я открываю багажник, и Аслейк, как всегда, говорит, что машина у меня вместительная, практичная и, хотя с виду маленькая, места в ней куда больше, чем кажется, говорит он, а я протягиваю ему рулон холста, он берет его под мышку, идет к входной двери и открывает ее, я ведь никогда дверь не запираю, никогда, никто на Дюльгье свой дом не запирает, так было и так будет, а я снимаю с крыши солидную связку сосновых реек трехметровой длины, из которых мастерю подрамники, и тоже захожу в дом, Аслейк уже включил свет в коридоре и поставил рулон холста в угол у двери в Парадную Комнату, и я ставлю рейки возле холста, чтобы позднее отнести то и другое в мансарду, поскольку в одном из тамошних помещений у меня устроен склад для всего, что требуется для живописи, и, думая об этом, я прохожу в большую комнату, включаю свет, и навстречу мне веет холодом

Ну и холодина, говорю я

Аслейк тоже входит в комнату

Да уж, говорит он

Затопить печку? – спрашивает он

и я отвечаю, что хорошо бы, а я пока занесу в дом покупки, говорю я и вижу, как Аслейк подходит к печке, садится на корточки, берет в руки стружки, смотрит на меня и спрашивает, знаю ли я, откуда эти стружки, и я говорю, что да, прекрасно знаю, и спасибо ему большое за стружки и за дрова, какими он меня обеспечил, говорю я, глядя, как Аслейк кладет в печь стружки и небольшие куски растопки, и ведь верно, все стружки, растопку и дрова я получил от Аслейка, он любит возиться с дровами, с полешками, как он говорит, и я расплачиваюсь с ним за дрова, хотя он всегда твердит, что не надо ему никакой платы, но ему нужны те кроны, что я плачу, и мне всегда удается как бы невзначай, украдкой всучить ему деньги, сам-то я, как говорится, живу неплохо, людей, желающих купить мои картины, на удивление много, я и сам толком не понимаю, но так уж вышло, что я еще мальчишкой зарабатывал деньги рисованием, первые мои картины изображали соседские дома в переулке, где я вырос, в Бармене, и на этих картинах всегда был погожий весенний день, когда цвели фруктовые деревья и солнце заливало светом дом и сад, а фьорд сиял синевой, в общем-то я и писал свет, а не дома, зачастую они, конечно, тоже были красивые, но рисовать их было слишком скучно, поэтому я стремился написать свет, и в ярких солнечных лучах выходило так, что там, где ложились тени, свет был лучше всего, чем темнее, тем больше света, и с огромным удовольствием я бы написал осенний свет, но людям всегда хотелось видеть на картине свой дом в сиянии солнца, а я хотел продать свои картины, конечно же, хотел, затем и писал их, вот и делал все так, как людям хотелось, но того, что́ я по-настоящему изобразил, они не видели, никто не видел, один только я, ну, может, и кое-кто еще, потому что писал я тени, тьму среди света, подлинный свет, незримый, но разве кто-нибудь видел его? разве замечал? нет, наверно, или, может, кое-кто замечал? я знаю, были и такие, что видят его, к примеру Аслейк, есть у него чутье на картины, нельзя не признать, но я писал дома и усадьбы, и народ покупал мои картины, я же покупал себе холст и тюбики с масляной краской, потому что мне всегда нравилось писать маслом на холсте, вот именно маслом на холсте, всегда, с того дня, когда я впервые увидел картину маслом на холсте, у меня возникло такое желание, а первую картину маслом я увидел в школе, она косо висела на крюке в одной из классных комнат и изображала Иисуса, идущего по водам, и, сказать по правде, была скверная, но вот краски, отдельные краски сами по себе, краски в некоторых местах, краски на холсте, ну как они лежали на нем, сливались с ним, соединялись с ним, а иногда отделялись от него, я просто глазам своим не верил, смотрел и смотрел, не на картину как таковую, она была написана скверно, но на краски на холсте, и они, масляные краски на холсте, запечатлены во мне с той первой минуты и по сей день, стали поистине своего рода опорой в жизни, н-да, подобно тому, как масляные краски скрепляются с холстом, они скрепили с холстом и меня, не знаю почему, но ведь с чем-то мне надо было скрепиться? зацепиться за что-то? и Учитель заметил, что я все время смотрел на эту картину, и сказал моим родителям, что у меня талант к рисованию и, наверно, к живописи, надо бы мне попробовать, и пусть не удается научить меня арифметике, можно все-таки позволить мне рисовать картины, так он сказал, и родители снабдили меня разными ящичками, в которых лежали тюбики с красками, кисточки, палитра, а еще такая штука, чтобы смешивать краски и чтобы соскабливать краски, если получилось плохо, скребок, так он называется, без него тоже никак нельзя, и я был вне себя от восторга и знал, что́ нарисую, потому что до́ма в гостиной висела картина, подаренная то ли Отцу, то ли Маме, по-моему, Отец получил ее в подарок на сорокалетие, называлась она «Свадебная процессия в Хардангере», не оригинал, а так называемая репродукция, само это слово мне нравилось, но куда меньше нравилось, что и масляные краски, и холст там отсутствовали, картина была плоская, без красок, скрепленных с холстом, и эту вот картину, именно эту, я решил перерисовать, причем как можно точнее, и сказал родителям, что это первая картина, какую я хочу написать, и отец с матерью сказали, что с этим мне нипочем не справиться, я и Учителю сказал, и он тоже был уверен, что я не справлюсь, но я упорно стоял на своем и твердил, что не притронусь к кистям, пока не получу холст на подрамнике точно того же размера, как «Свадебная процессия в Хардангере», и потому отец купил мне холст на подрамнике нужной величины, помнится, я получил его в подарок на Рождество, и было мне тогда лет двенадцать, да, примерно, а потом они сняли картину со стены, и я положил ее и пустой белый холст на пол, наверху, в мансарде, и взялся за работу, потихоньку, медленно, ведь надо было правильно подобрать краски и нанести их в правильных местах, действовал я не спеша, наносил чуть ли не точку за точкой, и они создавали красочный слой, продвигалось дело медленно, шли дни, с Рождества и до Нового года я все время пропадал в мансарде, занимался картиной, а родители все больше дивились, ведь чудо из чудес – моя картина была похожа, в точности похожа! и была даже лучше той, что служила мне образцом! они не могли не признать, нет, они даже представить себе не могли такое, сказали они, это же безупречно, поверить невозможно, и Отец не удержался, пошел и рассказал Учителю, тот пришел посмотреть на картину, а потом спросил, можно ли ее купить, и Отец, помедлив, ответил, что он, мол, пожалуй, может купить ту картину, с которой я писал, но Учителя такая покупка не интересовала, а я сказал, что мне нужны деньги на новые краски и холсты и я хочу продать картину, и, поскольку написал-то ее я, Отцу пришлось согласиться, Учитель купил у меня картину и хорошо заплатил, я до сих пор прямо воочию вижу перед собой Учителя, как в одно из первых воскресений нового года он идет по дорожке от нашего дома, с моей картиной под мышкой, а я стою с деньгами в руке, сколько их было, я уже не помню, зато помню, что в один прекрасный день сел на автобус и поехал из Бармена в Странну, поскольку магазины были именно там, много магазинов, а в магазине «Художник» в Странне продавали и малярные краски, и краски для живописи, туда я и отправился, купил тюбики с красками, рулон холста и рейки для подрамников, вот с тех пор и пишу маслом на холсте, и жил всегда на картины маслом на холсте, ничем другим деньги не зарабатывал, с самого детства, ведь еще мальчишкой зарабатывал своими картинами, и Аслейк больше всего любит мои рассказы об этом, ну, как я писал соседские дома и продавал эти картины соседям, а на вырученные деньги покупал тюбики с масляными красками и холст, но говорить об этом сейчас мне не хочется

Ты всю жизнь хорошо жил на свои картины, говорит Аслейк

Ну да, говорю я

Как посмотреть, говорю я

Во всяком случае, не бедствовал, говорит Аслейк

Да, не бедствовал, говорю я

Никогда не бедствовал, говорит он

а мне не хочется сызнова толковать о том, как я мальчишкой писал картины и продавал их, ведь вообще-то картины были скверные, лживо красивые, хуже некуда, только тени были выписаны хорошо, а хуже всего была копия «Свадебной процессии в Хардангере», потому я и не хотел говорить о ней, сейчас не хотел, можно и повременить, когда-нибудь позднее я расскажу об этом Аслейку, думаю я, судя по всему, я стыжусь картин, какие рисовал в детские годы, но почему? да просто потому, что кое-чем в них злоупотреблял, кое-что портил, тогдашние солнечные картины были чистейшей ложью, кроме теней, тьмы, света, иной раз я к чему-то приближался, но в картине старался спрятать, ведь то, что, быть может, сделало бы картину хорошей, заказчик нередко считал неправильным и неуместным, словно привидение на картине, и я это закрашивал, лучшее на картине закрашивал! даже думать об этом противно, однако, на их взгляд, главное, чтобы вышло похоже, чтобы фруктовые деревья цвели, и солнце освещало солидные белые дома, и фьорд синел, а такую картину написать проще простого, нужна только фотография дома или усадьбы, они и хотели, чтобы я срисовывал с фотографии, и вдобавок сообщали, какого размера должна быть картина, и, выяснив все это, я приступал к работе – и до чего же получалось похоже, и до чего же я стыжусь тогдашних своих картин, хотя стыдиться-то особо нечего, скорей уж мне бы надо гордиться, ведь совсем неплохо для мальчишки уметь этак писать маслом; ну до чего ж похоже! – говорили они и платили, а я писал, и в самом деле отнюдь не плохо для мальчишки писать такие картины, и все-таки я их стыжусь, я словно бы чем-то пренебрегал, даже осквернял что-то, когда писал их, хорошо бы им всем исчезнуть! пропасть навсегда! если б я мог сжечь все и каждую, я бы так и сделал, я думал об этом еще задолго до того, как пошел в Гимназию, и писал такие картины крайне неохотно, к счастью, я их не подписывал, но иной раз кто-нибудь просил подписать, и тогда я писал свое имя в нижнем правом углу, но только имя, не больше, может, им и не нравилось, что я подписываю только именем, но, по-моему, этого было достаточно, хотя некоторые помечали на обороте, что я написал картину в таком-то году; а портреты моих родителей и вовсе кошмар, глаза бы мои не глядели! пропади они пропадом, эти портреты! ведь они были насквозь лживы, хотя отличались большим сходством и выглядели очень красиво, все равно чистейшее пренебрежение, чистейшее осквернение искусства, сказать по правде, именно мой рассказ об этом очень нравился Аслейку, и он совершенно не понимал, отчего я так стыжусь этих картин, он видел кой-какие из них, у него родня в Бармене, мамаша его была родом из Бармена, поэтому он бывал там несколько раз, видел мои картины, и послушать его, так это лучшие мои работы, ни одна из более поздних ни в какое сравнение не идет, говорил он, а я думал, что ни хрена он не понимает, что такое хорошая картина, и я водил с ним компанию, с этим недоумком, постоянно общался с человеком, который ну ничегошеньки не понимает, думаю я, вижу, что Аслейк уже растопил печь и подложил еще одно хорошее березовое полешко, выхожу на улицу, забираю из машины два пакета, возвращаюсь в коридор, открываю дверь кухни, включаю свет, заношу туда пакеты, ставлю их на кухонный стол, иду в комнату и вижу, что Аслейк стоит возле открытой топки и говорит, что теперь хорошо разгорелось и он готов помочь мне занести в дом остальные покупки, он закрывает топку, мы вместе выходим к машине, и я протягиваю ему два пакета, он берет их, а я говорю, чтобы он поставил их на кухонный стол, и сам беру последние два, ставлю их наземь, захлопываю крышку багажника и, глядя, как Аслейк идет к двери дома, говорю: как хорошо, что нам незачем запирать двери

Да уж, что правда, то правда, говорит Аслейк

На Дюльгье никогда не было разговору о том, чтоб запирать двери, говорит он

Никогда, говорит он

и подчеркивает это слово, будто сказал что-то очень значительное, и, в сущности, действительно сказал, ведь в наше время не так много мест, где люди, отлучаясь куда-нибудь, не запирают двери домов

Хорошо, что мы тут, на Дюльгье, можем доверять друг другу, говорю я

На Дюльгье все могут доверять всем, говорит Аслейк

и я вижу, как он стоит в дверях с двумя пакетами, спиной ко мне, и в глубине души знаю, что никогда не забуду этот вот миг, яркий миг, потому что в нем есть свет, свет озаряет его то ли снаружи, то ли изнутри именно сейчас, когда я вижу Аслейка в дверях, спиной ко мне, его сутулые плечи, почти совершенно лысую голову с колечком длинных седых волос понизу, еще мне видна длинная седая борода, по-моему, он вряд ли хоть раз подстригал ее с тех пор, как она начала расти, думаю я, а пластиковые пакеты тянут его к земле, сутулят плечи, он как бы обрамлен дверным проемом, и хотя кругом темно, ведь снаружи свет не включен, лишь чуточку света падает на него из коридора, я вижу его как силуэт, как силуэт с собственным светом, и, наверно, этот свет – его ангел-хранитель, думаю я, но если я сдуру скажу ему такое, он от души посмеется и скажет, что я вроде тех стариков-музыкантов, которые якобы видели водяного и научились у него танцам-слоттам, я такой же, как они, только на свой христианский манер, примерно так он скажет, но так было всегда, подобные миги, яркие вспышки того или иного постоянно запечатлеваются в памяти, и потом я никак не могу их выбросить из головы, никак, они запечатлеваются как картины и остаются, не могу я от них отделаться, пока не напишу, вот в чем штука, такой уж я уродился, думаю я, однако эти мгновения принадлежат и такому человеку, как Аслейк, думаю я, но почему он не заходит в дом? почему стоит в дверях? или, думаю я, время для меня словно бы остановилось?

Заходи на кухню, говорю я

Сейчас, говорит Аслейк

Не пойму, почему ты стоишь в дверях, говорю я

Да я и не стою, говорит он

Ну, давай заходи, говорю я

Да, сейчас, захожу, говорит Аслейк

и заходит, а я поднимаю два своих пакета, тоже захожу в дом и вижу Аслейка, в открытую дверь он проходит на кухню, а я иду за ним, он ставит пакеты на кухонный стол, и я тоже ставлю туда свои

Ты много чего накупил, говорит Аслейк

Шесть пакетов, говорит он

Да, много, всегда получается больше, чем рассчитываешь, говорю я

и выхожу в коридор, закрываю входную дверь, потом возвращаюсь на кухню и закрываю за собой кухонную дверь

Неужто тебе, одинокому мужчине, столько всего надо? – говорит Аслейк

Да нет, говорю я

А ты эвон сколько накупил, говорит Аслейк

И выпить тоже? – говорит он

и косится на меня

Да нет, говорю я

и я знал, что он это скажет, ведь он словно бы все время хочет напомнить мне, что я больше не пью, что я бросил пить, много лет назад, что я… нет, не хочу об этом думать

Ни пива, ни водочки, говорит он

Рождество скоро, а тогда по давнему обычаю надобно иметь в доме пиво да водочку, говорит Аслейк

А ты что же, ничего не купил? – говорит он

Нет, и говорить об этом незачем, говорю я

К Рождеству? – говорит он

И к Рождеству, говорю я

Ты не любишь Рождество? – говорит Аслейк

Нет, ну то есть… как бы это сказать, говорю я

Не любишь быть на Рождество один? – говорит он

Да, не могу сказать, что люблю, говорю я

Понятно, говорит Аслейк

и мы стоим на кухне, не говоря ни слова

А ты на Рождество махнешь, как обычно, к сестре в Инстефьюр, говорю я

Угу, говорит Аслейк

а потом, как обычно, как уже много лет, говорит, что с тех пор как Сестра – ее зовут Гуро, но он зовет ее просто Сестра – осталась одна, с тех пор как муженек ейный ушел и больше не вернулся, лоботряс этакий, она всегда приглашает его на Рожество к себе, прямо-таки упрашивает приехать, а он и не против, чем плохо – встретить Рождество у Сестры, угощает она на славу, нигде не сыщешь этаких бараньих ребрышек, сущее объедение, и как только она добивается этакого вкуса, ребрышки-то у нее на вкус совершенно особенные, ему неведомо, а она, Сестра то есть, рассказывать не хочет, и он подначивает ее, мол, есть у него кой-какие предположения, есть кой-какие подозрения на сей счет, и ведь она только по дурости или, может, перво-наперво чтоб ему досадить, не хочет сказать, как добивается этакого вкуса, ежу понятно, это явно связано с копчением, у нее есть коптильня в подвале, не в отдельной пристройке, как у него, говорит Аслейк, и все дело наверняка в том, что́ она использует при копчении, вот к какому выводу он пришел, говорит Аслейк

Бараниной-то ты ее обеспечиваешь? – спрашиваю я

Да, говорит Аслейк

Сам забиваю, сам свежую и рублю, ты же знаешь, говорит он

Ну вот, говорит он

Каждый год снабжаю ее бараниной, говорит он

а еще он говорит, что каждую осень грузит в Бот свежезабитого и разрубленного барашка и плывет вверх по Согне-фьорду, в Эйгну, где живет Сестра, под Инстефьюром, ты же видел ее дом, потому как проезжаешь мимо него аккурат каждый раз, когда едешь в Берген и из Бергена, говорит он, серый такой домишко, который не мешало бы покрасить, уж больно облупленный, говорит он, но хотя он солит-коптит сам, старинным способом, а сколько этому способу лет, никто не упомнит, говорит Аслейк, да мне это хорошо известно, я ведь каждый год получаю от него мясо, и сам он считает, что хорошо готовит копченые ребрышки, и вяленую говядину, и вяленый бараний окорок, так люди говорят, а Сестра все равно хочет солить-коптить сама, хотя он бы с удовольствием насолил-накоптил и на ее долю, она хочет сама, и не без причины, потому как у нее все это приобретает особенный, а главное, совершенно восхитительный вкус и, что греха таить, у Сестры бараньи ребрышки вкуснее, чем у него, и хоть и нелегко стерпеть да признать, это чистая правда, а правда есть правда, говорит Аслейк, Сестрины ребрышки аж тают во рту, нет им равных, говорит он, и, по крайней мере теперь, когда мужик, с которым она жила, Скрипач этот, смотал удочки, он каждое Рождество садится в свой Бот и плывет вверх по Согне-фьорду к Сестре, ведь Согне-фьорд никогда не замерзает, течения там очень уж сильные, так что хотя она живет далеко по берегу Согне-фьорда, под Инстефьюром, в Эйгне, где есть бухта, а он сам живет в низовье Согне-фьорда, где тот соединяется с морем, н-да, не без причины город на Согне-фьорде чуть дальше того места, где живет Сестра, называется Инстефьюр, Верховье то есть, и мне это, конечно, хорошо известно, он глупости болтает, говорит Аслейк, но, стало быть, каждое Рождество он в сочельник отправляется на своем рыболовном боте к Сестре, дорога занимает несколько часов, большей частью чуть не весь день, и до сих пор погода всегда бывала хорошая или сносная, хотя об эту пору может и разнепогодиться, море может этак разбушеваться, что только дурень выйдет на лодке, только такой, что моря не знает, новичок, да он-то не новичок, он знает, когда на берегу сидеть, а когда в море выходить, но что поделаешь, погода меняется быстро, и, по его долгому жизненному опыту, предсказать эти перемены совершенно невозможно, полной уверенности никогда нету, но коли подымется шторм, надо поскорей причаливать к берегу, а коли ты далёко в море, вахта будет тяжелая, но до сих пор он всегда благополучно добирался до гавани, хоть это вовсе не само собой разумеется, иные рыбаки до берега не добирались, много лодок лежит на дне в устье Согне-фьорда и выше, в самом фьорде, это уж точно, множество людей нашло там свою гибель, да-а, море вообще-то, пожалуй, самое большое кладбище в здешних краях, тут он уверен, нынче-то дело другое, нынче лодки с мотором, не то что прежде, когда ходили на веслах или под парусом, нынче главное, чтоб мотор не заглох, а он не заглохнет, коли вовремя менять фильтры, хоть раз в году, сам он завсегда держит на борту запасной фильтр, на случай, если мотор заглохнет, сказать по правде, даже не один, а два фильтра, мало ли, вдруг один окажется с изъяном или станешь менять и испортишь, никогда ведь не ведомо, что может случиться, ведь, черт побери, фильтр почти всегда забивается аккурат при сильном волнении, при очень сильном, а в таком разе не больно-то легко, стоя на четвереньках, извлекать старый фильтр, даже с помощью пассатижей, которые у него завсегда с собой, а как же, и хотя он менял фильтры много раз, лишь однажды ему пришлось делать это при сильном волнении, мотор заглох, ветер был крепкий, хоть и не штормовой, и резко занепогодило, как обычно, вот тут-то мотор и заглох, никак он не мог его запустить и смекнул, что фильтр забился, и ругал себя последними словами, что поленился заменить фильтр, давненько ведь не менял, припомнить не мог, когда это было, главное, что очень давно, а Бот качается с боку на бок да вверх-вниз, волны перехлестывают через борта, и ведь надо открыть крышку мотора, ох, только держись, говорит Аслейк, качая головой, но все кончилось благополучно, он же стоит здесь, говорит со мной, но, признаться, ничего хуже того случая не припомнит, к счастью, обошлось тогда, мотор заработал, а сам он, несмотря на бурное море, не оплошал, справился, тут он мастер, лишь бы мотор работал, а уж он завсегда справится, ну, почти что, говорит Аслейк, но только почти что, и некоторое время он молчит, а помолчав, продолжает: мол, одно ясно – невелика радость оказаться в открытом море в непогоду, при крепком ветре, в шторм, да что говорить, коли можно этого избежать, он, понятно, избегает, не выходит в море, коли погода скверная, не такой он дурак, однако, как он уже говорил, наверняка никогда не знаешь, море в один миг меняется, капризное оно, никогда не знаешь в точности, как оно себя поведет, но кое-что все ж таки известно: коли погода хорошая и небо ясное, можно рассчитывать, что очень уж сильное волнение не подымется, говорит Аслейк, а я говорю Red sky at morning Sailor’s warning, Red sky at night Sailor’s delight[7], а Аслейк говорит, что это вот ни к чему, он мало что помнит из английского, который учил в школе, потому как учитель сам толком английского не знал, говорит Аслейк, а раз уж так трудно заранее угадать, каково будет море, не очень-то хорошо, что он каждый год ждет сочельника, чтобы на Боте отправиться к Сестре, однажды ведь эвон как случилось, говорит Аслейк, надо бы, конечно, плыть в погожий день еще в адвент, когда погода почитай что наверняка не обернется штормом, когда под Рождество и в устье и в самом Согне-фьорде довольно спокойно и плыть одно удовольствие, и ничто не указывает, что море осерчает, вот тогда-то и надо бы выходить в море, за несколько дней до Рождества, но он предпочитает не задерживаться у Сестры дольше положенного, обычно его сразу тянет домой, и наутро, в первый день Рождества, он уезжает, всегда так поступал, и погода в первый день Рождества всегда на удивление тихая, впору прямо-таки стать суеверным, ведь до сих пор аккурат в эти дни, в сочельник и в первый день Рождества, каждый год стояла хорошая погода, но, сказать по правде, лучше всего он чувствует себя дома, там его место, там ему по душе, однако поездки к Сестре в Эйгну уже вошли в привычку, и если честно, то ему не больно нравится сидеть на Рождество одному, слишком уж одолевают воспоминания о детских годах, о том, как они с Сестрой жили с родителями, о родителях, об Отце и Матери, которых давным-давно нет на свете, но оба они, Отец и Мать, были хорошие люди, и, когда хоронили Отца, священник сказал, что он жил по совести, и то же самое он сказал, когда хоронили Мать, она, мол, жила по совести, вот и выходит, что, коли остается в сочельник один, он сидит и вспоминает похороны Отца да похороны Матери, а тогда и еда ему не в радость, самые вкусные бараньи ребрышки все равно не в радость, тут он похож на Сестру, она тоже не охотница сидеть одна в сочельник, но в те времена, когда Сестра жила с этим, со Скрипачом – он, Аслейк, всегда его только так и называл, – проводить с ними Рождество никакого удовольствия не доставляло, не было у него ни малейшего желания, хотя Сестра, конечно, и тогда тоже приглашала его к себе, к ним то есть, и он как-то раз съездил, но сочельник получился не шибко веселый, ну, как уж все тогда вышло, он мне наверняка не рассказывал, но непременно как-нибудь расскажет, пока что можно повременить, он в другой раз расскажет, это ведь никакой не секрет, много лет минуло, а вспоминать все равно неприятно, он ведь, Скрипач этот, не дурак выпить, н-да, ну и пока Сестра жила со Скрипачом, он справлял сочельник в одиночку, но несколько лет назад Скрипач смылся, а она-то неужто не могла найти себе мужика получше? он ведь частенько к бутылке прикладывался, Скрипач-то, сказать по правде, как подвернется какая-никакая выпивка, так он беспременно напьется, а она будто не могла найти себе мужика получше, нет, никогда он не мог взять этого в толк, ведь Сестра женщина пригожая и с возрастом хуже не стала, сколько он ее помнит, у нее всегда были белокурые волосы до плеч, и посейчас нет в них ни единого седого волоска, тогда как у него самого волос осталось совсем немного, да и те сплошь седые, не говоря уже о бороде, тоже ведь седая, глядя на них двоих, никто не поверит, что они брат и сестра, по годам-то разница между ними невелика, хоть он и старший, но пока Сестра жила с этим Скрипачом, он, не считая того единственного раза, проводил сочельник в одиночестве, ну то есть после смерти родителей, только об этом ни думать, ни говорить не стоит, и вообще, что это он разболтался, мелет и мелет языком, говорит Аслейк, слишком подолгу сидит один, потому, дескать, этак и болтает, когда мы встречаемся, но, как бы то ни было, по крайней мере в нынешнем году он еще раз справит Рождество за компанию с Сестрой, как обычно, добавляет он, дом-то в Эйгне достался ей по наследству от отцова брата и его жены, своих детей у них не было, а к нему, старшему, перешла усадьба на Дюльгье, говорит он, и дом достался ей задешево, почитай что даром, на халяву, по правде сказать, да и он, когда стал хозяином усадьбы, мало помогал Сестре, говорит он, а у нее не было денег, чтобы заплатить ему, она-то не больно много зарабатывает своими хардангерскими вышивками, скатерть за скатертью, то большая, то маленькая, дорожка за дорожкой, да вышитые крестиком косынки для бунадов[8], кой-какие деньги это приносит, но небольшие, так, концы с концами сведешь, и ладно; как окончила школу, она несколько лет работала в одном из магазинов в Бергене, назывался он, кажись, «Дары Хардангера» или вроде того, но магазин разорился, она вернулась домой, а дом в Эйгне тогда пустовал, вот она и поселилась там, изо всех сил заботилась о доме, когда наружная краска сильно облупилась, она его покрасила, по крайней мере один раз, и покраской, надо сказать, занимался Скрипач, до того как слинял, наверняка Сестре стало невмоготу, и она его выставила, сама намекала, что выставила и после жалела об этом, велела ему убираться, а он из гордыни сей же час и ушел, однако, пока жил с Сестрой, он следил за домом и опять же маленько деньжат зарабатывал скрипкой своей, если, конечно, приносил домой крону-другую, а не пропивал разом все, но и тогда обычно притаскивал с собой несколько бутылок спиртного, так Сестра сказывала, но хотя бы дом он покрасил, один раз, этого у него не отымешь, говорит Аслейк, н-да, Сестру он навещает не так уж часто, говорит он, но в сочельник, теперь, когда Сестра живет одна, все-таки лучше побыть у нее, чем сидеть одному, и бараньи ребрышки у Сестры, как он сказывал, пальчики оближешь, говорит Аслейк и стоит, словно в задумчивости, потом глядит прямо на меня и спрашивает, не хочу ли я в порядке исключения справить сочельник с ним и с Сестрой, а что, было бы очень даже здорово, им с Сестрой вдвоем, конечно, хорошо, но побольше народу за столом ничуть не помешает, очень уж много воспоминаний наваливается, о Матери и Отце, а для Сестры – о муже ее, Скрипаче, который слинял и, по слухам, связался на востоке с какой-то бабенкой, так почему бы тебе не поехать со мной, говорит Аслейк, хотя спрашивать меня об этом без толку, он уж сколько раз спрашивал, пора бы и перестать, говорит он, ведь я никогда, никогда не соглашался, говорит он, а разве он не дарит Сестре на каждое Рождество картину моей работы? маленькую, завсегда одну из маленьких, и с тех пор, как осталась одна, Сестра каждое Рождество твердит, чтобы он спросил у меня, не захочу ли я отпраздновать следующее Рождество с ними за компанию, и признаться, он удивлялся, зачем это она без конца спрашивает, ведь я ни разу не приезжал, и он отвечает Сестре, что, мол, спрашивал меня не счесть сколько раз, а я ни разу не соглашался, и, кстати говоря, он подумал, что у Сестры есть, поди, какие-то задние мысли, ведь мы с ней примерно ровесники и оба одинокие, а многим – особенно женщинам, хотя нет, тут никакой разницы меж мужчинами и женщинами нету – вовсе неохота жить в одиночку, тем более что Скрипач слинял, просто ушел и не вернулся, оболтус этакий, даже не попрощался с Сестрой, а теперь вот, мол, связался где-то на востоке или в другом месте с какой-то бабенкой, далеко на востоке, кажись, в Телемарке, но на скрипке он играл хорошо, ничего не скажешь, и, по правде-то, Сестра небось потому и прикипела к нему, очень уж он хорошо играл, мастер, иначе не скажешь, говорит Аслейк

Да, ты рассказывал, говорю я

А есть такое, чего я не рассказывал? – говорит он

Тебе видней, говорю я

и опять мы оба молчим, стоим, глядя в пол

Стало быть, и в этом году не поедешь? – говорит Аслейк

Нет, лучше побуду дома, говорю я

Ты и в Рождество картины малюешь? – говорит Аслейк

Да, говорю я

и опять тишина

Даже в сочельник? – говорит Аслейк

Да, говорю я

Но бараньи-то ребрышки в сочельник употребляешь? – говорит Аслейк

и я говорю «нет», но не сразу, и Аслейк говорит: употребляешь, ты ведь получаешь от меня и ребрышки, и лютефиск[9], и дрова, и прочее в обмен на картину, которую я дарю Сестре, да и вяленую говядину тоже, у Сестры теперь цельная коллекция, почти что вся стена в гостиной увешана твоими картинами, три над диваном и не одна в коридоре, да повсюду, так что даже хорошо, что ты всегда давал мне маленькие картины, говорит Аслейк, хотя давал ты мне их из чистой скаредности, говорит он

В этом году можешь выбрать из тех, что побольше, говорю я

Спасибочки, говорит Аслейк

а потом добавляет, что теперь, когда вяленое мясо на косточках, которым он меня снабдил, почти съедено, опять же есть выход: я могу приготовить картофельные клецки, отварить их вместе с косточками и пригласить его на обед, мол, этакому обеду он завсегда рад, что греха таить, да с восскими колбасками, и свиными шкварками, и морковью, и брюквой, при одной мысли аппетит просыпается, говорит Аслейк, а я говорю, что, конечно, угощаюсь на Рождество и ребрышками, и лютефиском, но не в сам сочельник, ты же знаешь, Аслейк, я тебе рассказывал, говорю я, и, само собой, приглашу его на картофельные клецки, когда на косточках еще останется достаточно вяленого мяса и можно будет порубить их и отварить, говорю я, а Аслейк отвечает, что ему это, конечно же, известно, вдобавок он каждый год в адвент заходит ко мне либо ребрышек отведать, либо лютефиска, смотря чей черед, и в нынешнем году я, поди, приготовлю лютефиск, говорит Аслейк, и я киваю, я ведь тоже каждый год в адвент захожу к нему угоститься либо лютефиском, либо ребрышками, и в этом году он пригласит на бараньи ребрышки, и первым делом я всегда приглашаю его к столу, еда ведь гораздо вкуснее, когда ешь не в одиночку, говорит он, потому-то мы двое, пожалуй, не меньше трех раз трапезничаем вместе в рождественское время, дважды в адвент, и на Новый год всегда ужинаем вместе, либо у него дома, либо у меня, один год у одного, следующий у другого, и тогда непременно едим бараньи ребрышки, говорит Аслейк, но и ребрышки, и лютефиск обеспечивает он, Аслейк, он ловит рыбу, потрошит, сушит и вымачивает в щелочи, и барана тоже он откармливает, забивает, свежует, солит и коптит, говорит он, а я говорю, что никогда не любил Рождество, дурное это время, худшее в году, а самый дурной день – сочельник, с этими словами я иду в комнату, а Аслейк идет за мной, посредине комнаты мы останавливаемся, и я думаю, что в сочельник меня обуревает одно-единственное желание – заставить этот день исчезнуть, и я истребляю его посредством живописи, да-да, вот именно, и в сочельник вообще ничего не ем, пощусь, так сказать, и пишу, целый день с раннего утра и до самого вечера пишу, если не считать, что примерно часок среди дня сплю, вдобавок я не полуночник, так что обычно уже около девяти отправляюсь на боковую, и глупо, конечно, так думать, вдобавок это не совсем правда, хотя некоторая доля правды в этом есть, но единственное, что делает Рождество терпимым, не считая мессы, к мессе я хожу в бергенскую церковь Святого Павла в первый день Рождества, и не считая, конечно, работы над картинами, единственное, что делает Рождество терпимым, это размышления о молодом человеке и молодой девушке, которые влюблены друг в друга, ну вроде как Алес и я когда-то, только вот детей у нас не было, не сложилось… ох нет, нельзя мне думать об Алес, думаю я, слишком это больно, лучше думать, что молодая женщина ждет ребенка, пусть даже от другого мужчины, но молодой человек все равно будет любить ее, они на свете одни-одинешеньки, и он, молодой человек, думает, что очень любит эту молодую женщину и, хотя не он отец ребенка, которого она носит, он все равно должен ей помочь, им необходимо найти место, где она сможет родить, думает молодой человек, и они вдвоем отправляются в путь, молодой человек и молодая женщина, чтобы найти такое место и помощь, и по дороге у молодой женщины начинаются схватки, а поскольку рядом какая-то усадьба, они заходят во двор и стучатся, однако никто не отворяет, значит, либо никого нет дома, либо никто не хочет им отворять, но в доме темно, так что скорей всего никого там нет, тогда они заходят в хлев, где стоят в стойлах несколько коров, а в закуте бродят овцы, от животных веет теплом, и, наверно, поэтому в хлеву не так холодно, как снаружи, и молодая женщина ложится в ясли с сеном, рожает ребенка и говорит, ангел, дескать, сказал ей, что у нее родится сын, и ведь в самом деле родился мальчик, говорит она, а еще говорит, ангел сказал, чтобы не страшилась она, ибо с нею Бог, и молодой человек видит, что от младенца как бы исходит свет, неизъяснимо прекрасный свет, а молодая женщина вынимает грудь и дает младенцу, и тот сосет, сосет, думает молодой человек и вроде как не верит своим глазам, ведь от младенца, лежащего у груди молодой женщины, исходит дивный свет, а она смотрит на молодого человека и улыбается ему, и молодой человек думает, что вот это, этот свет совершенно неисповедим, младенец светится во тьме, в темном хлеву, нет, уму непостижимо, думает он и выходит наружу, ведь, хотя в эту пору года холодно, он весь в поту и стоит на ветру, на холодящем ветру, подставляет лицо холодящему ветру, потом поднимает голову и видит яркую звезду, она светит куда сильнее и ярче всех остальных звезд, светит прямо в хлев, и свет у этой звезды точь-в-точь как тот, что идет от младенца, думает он и видит, как звезда шлет луч прямиком в ясли, шлет ясную полоску света, и от младенца и от звезды исходит совершенно одинаковый свет, нет, уму непостижимо, думает молодой человек, стоит и смотрит на луч света, следит взглядом за яркой чистой полосой звездного света, что падает с небес прямиком в ясли, нет, уму непостижимо, думает он, а теперь пора вернуться в хлев и помочь молодой женщине, думает он, как вдруг слышатся шаги, и он видит трех диковинных мужчин, трех мужчин, каких никогда прежде не видывал, трех мужчин, непохожих ни на кого из тех, кого ему доводилось встречать, длинноволосые, длиннобородые, в потрепанных многоцветных одеждах, и идут они к нему, и он видит, что в руках у них множество одеял, одежды, еды, и драгоценностей, и вина, чего только они с собой не несут, а при виде его они говорят, что каждую ночь сидят и смотрят на звезды, пытаясь истолковать, что могут означать звезды, и нынче ночью увидели они то, чего не видели никогда прежде и никогда не увидят вновь, а увидели они, как одна звезда засияла намного сильнее и ярче других, а потом увидели, как от звезды заструился луч света, неизъяснимого света, прекрасного и теплого, хотелось смотреть на него и исчезнуть в нем, говорят они, и луч этот указывал на некое место, и тогда, сказали они, им стало понятно, луч знаменовал, что Бог послал на землю Сына Человеческого, они нисколько не усомнились, что так оно и есть, и просто последовали за светом звезды, отправились за ним и чудесным образом пришли на то место, куда светила звезда, и вот они здесь, подле яслей, и свет звезды светит прямо в ясли, говорят они, и теперь они хотят передать новорожденному младенцу дары, говорят они, а я думаю, что об этом свете, об этом самом, ну да, об этом свете я размышляю, чтобы пережить сочельник, чтобы не думать обо всем прочем, о причиняющем боль, думаю я, вот и пишу в сочельник, как во все другие дни, и в том, что пишу, должен быть свет, незримый свет, думаю я, и, может статься, свет, который я пытаюсь написать, как-то связан с тем светом, что шел от ребенка в яслях? и от звезды? но все же, думаю я, он не такой, и странное дело, легче всего добиться, чтобы картины светились, чем темнее и чернее всё – чем темнее и чернее краски, тем больше они светятся, а светится ли картина, насколько сильно или слабо она светится и где именно, лучше всего видно, когда я гашу весь остальной свет, когда кругом кромешная тьма, и, конечно, проще всего это увидеть, когда снаружи темным-темно, вот как сейчас, в адвент, летом же я стараюсь завесить окна, чтобы в комнате воцарилась тьма и я мог увидеть, где и как светится картина, по правде сказать, я не расстаюсь с картиной, пока не увижу ее в кромешной тьме, ведь каким-то образом глаз привыкает к потемкам, и я вижу картину как свет и тьму, вижу, идет ли от нее свет, где и как, и всегда, всегда более всего на картине светится тьма, и, по-моему, происходит так, наверно, оттого, что в отчаянии, во тьме, Бог ближе всего, но ка́к свет, который я определенно пишу, попал в картину, я не знаю, и как оно выходит, не понимаю, но, по-моему, замечательно думать, что, наверно, случилось так оттого, что однажды зимним днем, в сочельник то есть, родился в яслях малыш и что звезда послала тогда на землю свой сильный, яркий свет, свет от Бога, да, красивая мысль, думаю я, ведь само слово Бог говорит, что Бог существует, думаю я, уже одно то, что у нас есть слово и понятие Бог, указывает, что Бог существует, думаю я, да и вообще, как бы ни обстояло дело, в любом случае это мысль, которую можно помыслить, да-да, пусть даже не более чем мысль, но, вне всякого сомнения, свет можно увидеть, когда вокруг темнее всего, чернее всего, именно тогда можно увидеть этот свет, увидеть, что тьма сияет-светится, по крайней мере, в моей жизни свет возникал, как раз когда было темнее всего, и тогда тьма начинала светиться, вероятно, так происходит и в моих картинах, по крайней мере, я надеюсь, и я пытался сказать об этом Аслейку, но не удается мне ничего ему объяснить, и я давно уже молчу об этом, ведь он только скажет, что он, Аслейк, из безбожников, человек, мол, живет и умирает, вот и все, не больше и не меньше, а про незримый свет он вообще слышать не хочет, именно так скажет Аслейк, и потому я не скажу ему про это ни слова, человек живет, а потом умирает, вот и все, не больше и не меньше, скажет Аслейк, и, пожалуй, он прав, тем не менее, дело обстоит, пожалуй, не так просто, ведь жизнь, а равно и смерть, понять невозможно, хотя, с другой стороны, как ни странно, и смерть, и жизнь понять можно, если не помышлением, то как бы через свет, по-моему, и жизнь, и краски обретают смысл благодаря связи с этаким светом, в сущности, то, чем я занимаюсь, когда пишу картины, сопряжено с этим незримым светом, пусть даже другие его не видят, а они наверняка не видят, думаю я, вряд ли кто-нибудь видит, они представляют себе нечто иное, скажем, хороша картина или плоха, что-то в таком роде, вот почему мне нестерпимо думать о картинах, которые я писал в детстве для заработка, это были просто картины, картины без света, всего лишь красивые, а потому плохие, хотя, конечно, очень похожие, и солнце на них светит, оно там всюду, и оттого там нет света, или он есть, но, пожалуй, только в тенях, думаю я и внезапно слышу, как Аслейк говорит, он, мол, простой рыбак, однако же знает, что все соединяется в огромной неразрывной взаимосвязи, людям нужна рыба, еда, а чтобы имелась рыба, нужно то-то и то-то, а чтобы успешно ловить рыбу – то-то и то-то, стало быть, все удивительным образом взаимосвязано, соединено в великой взаимосвязи, но ты вот веришь в Бога, а я нет, говорит он, и я говорю, всегда говорю, что, пожалуй, никто не умеет ничего сказать о Боге и потому нет смысла говорить, что веришь в него или не веришь, потому как Бог просто существует и Его нет, как полагает Аслейк, говорю я и думаю, что это мы с Аслейком обсуждали не раз и все равно хорошо обсуждать это снова и снова, хотя в конечном счете и скучно

Да-да, говорю я

Значит, и в этом году не поедешь к Сестре праздновать Рождество? – говорит Аслейк

Нет, дома останусь, говорю я

Ну-ну, говорит Аслейк

Но ты веришь в Бога, а я нет, говорит он

и я говорю, всегда говорю, что никто ничего сказать о Боге не умеет, но можно помыслить, что без Бога ничего бы не было, ведь даже если Бог никакой не Бог, он отличен от сотворенного, которое всегда есть нечто ограниченное, Он вне времени и пространства, Он то, что мы не в состоянии помыслить, Его нет, Он невеществен, а стало быть, Он ничто, говорю я, а невещественное, ничто не существует само по себе, ибо как раз благодаря Богу что-то вообще есть, без Бога ничего бы не было, говорю я, а Аслейк говорит: что толку этак думать? ведь тогда не во что верить, а? ведь от веры в ничто проку нет? и я говорю, что тут он прав, тут я с ним согласен, но неверно и говорить, что Бог есть ничто, ибо Он одновременно есть всё, всё вообще, вот я и думаю, говорю я, что, коль скоро ничего бы не существовало, если б Бог этого не создал, не сделал существующим, не позволил этому быть, то именно Он есть, Он един для всех вещей, и о Себе Самом, о том, как Его называть, Бог говорит, что имя Его – Сущий, говорю я

Этого я не понимаю, говорит Аслейк

Да я и сам не понимаю, говорю я

Ты просто так думаешь? – говорит Аслейк

Да, говорю я

и опять мы умолкаем, глядя в пол

Эх ты с твоей верой, говорит Аслейк

Не всегда я тебя понимаю, говорит он

Но я не могу мыслью приблизиться к Богу, говорю я

Ведь человек либо замечает близость Бога, либо не замечает, говорю я

Потому что Бог – это и огромная отдаленность, даже само существование там, и нахождение совсем вблизи, говорю я

Для тебя, поди, оно и так, говорит Аслейк

Но одно с другим как-то не стыкуется, говорит он

а я говорю, верно, не свяжется, но это, мол, просто парадоксально, именно парадоксально, и разве мы с ним сами не парадокс, ведь как тело-то с душой взаимосвязаны, говорю я, а Аслейк не соглашается, и мы умолкаем, а потом я говорю, что сам по себе крест уже парадокс, всего-то две пересекающиеся линии, вертикальная да горизонтальная, и что Христос, даже сам Бог, умер, а потом воскрес, чтобы победить смерть, Он явился в мир, когда человек отступился от Бога, совершил грехопадение, когда нечистый, дьявол, получил власть над этим миром, ну, как написано в Библии, и это все невозможно понять, говорю я и продолжаю: нечистое, грешное, смерть – все, мол, возникло, сама вселенная возникла, ведь когда Бог сказал «да», было также сказано «нет», если можно так выразиться, говорю я, ибо иначе не существовало бы ни времени, ни пространства, ибо все, что существует во времени и пространстве, имеет свою противоположность, в смысле хорошему противостоит дурное, говорю я, и все, что существует во времени и пространстве, исчезнет, и бо́льшая часть, почти все, что только существовало во времени и пространстве, уже исчезло, наибо́льшая часть уже вне времени и пространства, не существует, но просто есть, вот как Бог не существует, а просто есть, так что ничуть не удивительно, что человек может пожелать уйти из этого мира, из того, что существует, чтобы упокоиться в том, что просто есть, в Боге, как писал апостол Павел, ну что-то в этом роде, говорю я, а Аслейк говорит, что мы много раз это обсуждали и еще много раз будем обсуждать, а я соглашаюсь, мол, тут он прав, и вижу, как Аслейк отходит к картине, что стоит у меня на мольберте, посредине комнаты, и для меня это довольно большое полотно, продолговатое, и первым делом я провел наискось полосу почти через всю поверхность картины, коричневую, толстую, довольно густой и вязкой краской, а затем провел лиловым вторую полосу, пересекающую первую примерно в центре, в результате получилось что-то наподобие креста, андреевского креста, так он, кажется, называется, и сейчас я вижу, как Аслейк стоит и смотрит на картину, и тоже подхожу к картине, смотрю на нее и вижу, как Асле сидит на своем диване, он по-прежнему дрожит и думает, что даже руку поднять не в силах, слово сказать и то непомерный труд, а еще Асле думает, что в состоянии помыслить только одно: что должен исчезнуть, пропасть, что должен встать, выйти из дома и пойти в море, а еще он думает, что давно не выгуливал собаку, и я вижу, что густые краски картины могут сказать куда больше и что там, где полосы пересекаются, возник совершенно особенный цвет, еще более светящийся, нежели прошлый раз, когда я нынче утром смотрел на картину, думаю я, стою, смотрю на свою работу и думаю, что все-таки внезапно поехал нынче в Берген из-за Асле, только ясности насчет этого у меня не было, ясность пришла, лишь когда я проехал мимо дома, где у него квартира, в Скутевике, и все же я не остановился, не заглянул к нему, чтобы помочь, ни по дороге в Берген, ни на обратном пути, думаю я, а еще думаю, что вот таковы все мои картины и что я не понимаю, что́ имею в виду, думая, что таковы, мол, все мои картины; что же я имею в виду? это ведь никакая не картина, просто начатая работа, но во всех картинах, какие я пишу, есть что-то, о чем эта может напомнить, пусть она и не похожа на все остальные написанные мной картины, возможно, потому, что похожа на мой внутренний образ, мой собственный образ, я же постоянно пытаюсь написать именно его, и если мне удастся, если в картине будет свет, пойдет от нее, значит, так мне и надо делать, надо уйти в себя, как можно глубже, а потом выйти и войти в картину, думаю я и слышу, как Аслейк говорит, что это вот похоже на что-то реальное, в порядке исключения я написал картину, которая на что-то похожа, ведь она похожа на крест, говорит он, а я отвечаю, что картину эту начал сегодня утром, перед поездкой в Берген, и он недоумевает, почему я начинаю картину и всего лишь провожу две полосы, а потом промываю кисти, откладываю их и еду в Берген, вместо того чтобы продолжать работу, а? и я говорю, что показалось мне, будто так надо, а Аслейк молчит и только немного погодя говорит, что коли показалось, будто надо, то, пожалуй, и впрямь было надо, ну а я думаю, что теперь Аслейк наверняка думает, что я почитай что заговариваюсь, впрочем, так он, поди, всегда обо мне думает, а Аслейк повторяет, что не может понять, почему я изобразил только две полосы и больше ничего, почему я вообще изобразил эти две линии, и я говорю, что объяснить не всегда так уж легко, а Аслейк говорит, что это, конечно, верно и вообще-то он никогда толком меня не понимал, вернее, не понимал моих картин, говорит он, и я думаю, что так Аслейк говорил много раз, да, о некоторых вещах говоришь снова и снова, а о других снова и снова говорить скучно, к примеру, о том, что именно Бог – или, по крайней мере, божественная сила – пришел людям на помощь в их бедах и отчаянии, когда в мир явился Иисус Христос, и умер, и воскрес, н-да, история невероятная, этакая глупость, в которую, собственно, невозможно поверить, и ведь, если вдуматься, в этой глупости есть сила, в которую я верю, а Аслейк нет, думаю я, но какая разница, верит человек или нет? да никакой, строго говоря, думаю я, я ведь тоже не всегда верю в Иисуса Христа как Спасителя, зато верю в Бога, в близость Бога и в его отдаленность, вот тут я никогда не сомневаюсь, потому что это факт, а не вера

Стало быть, ты и в нынешнем году не поедешь со мной к Сестре справлять Рождество? – говорит Аслейк

Нет, дома останусь, говорю я

и думаю, что он уже который раз спрашивает об этом, скорей бы угомонился, думаю я

Ну да, ну да, говорит Аслейк

и стоит, словно бы не хочет уходить, смотрит на картину с двумя перекрещивающимися полосами

И не надоедает тебе малевать? – говорит он

А ты все рыбачишь и рыбачишь, не надоедает тебе рыбачить-то? – говорю я

Это ж совсем другое дело, говорит он

Верно, писать картины и рыбачить не одно и то же, говорю я

Думаешь, я совсем дурак, говорит Аслейк

и мы смотрим друг на друга

Нет, вовсе ты не дурак, говорю я

Значит, не дурак, говорит он

Не обязательно быть дураком, даже если занимаешься рыбной ловлей, говорю я

Пожалуй, все наоборот, говорит он

Человек становится дураком скорее оттого, что слишком много малюет, говорит он

а я только и могу сказать: его слова чистая правда, ловля рыбы дает уму-разуму куда больше, чем живопись, ловля рыбы сама по себе великая правда, говорю я, никогда ведь не знаешь, наловишь рыбы или нет, говорю я, тут правит случайность, как и в жизни, говорю я, а Аслейк говорит, что тут я, пожалуй, отчасти прав, но чтоб был улов, надо, по крайней мере, рыбачить, и вовсе не случайность решает, будет улов или нет, улов это задача, которую ты ставишь перед собой, а то, что ты делаешь, есть деяние, тут можно воспользоваться таким громким словом, говорит он, и когда совершаешь это деяние, то бишь ловишь рыбу, ты совершаешь его всегда как бы впервые, ведь всегда начинаешь сначала, как в первый раз, а позднее повторяешь снова и снова, можно и так сказать, и в конце концов становишься умелым рыбаком, знаешь, где держится рыба и когда клюет, многому учишься, и все навыки особенные, одни пригождаются в прилив, другие в отлив, не говоря уж о течениях! а как много время года, месяц, луна, даже неделя могут рассказать о том, будет ли улов, все это так очевидно, что и говорить нечего, понятно ведь, само собой разумеется, говорит Аслейк, почеркивая слова «само собой разумеется», и повторяет: само собой разумеется, само собой разумеется, а я говорю, ну да, так и есть

Дело тут не только в случайности, говорит он

Так ведь и в жизни дело не только в случайности, и это тоже само собой разумеется, говорю я

Очевидно, говорит Аслейк

и глядит в пол, на свой особый манер, а когда Аслейк этак вот смотрит в пол, он будто смотрит не в пол, а вверх, будто видит все разом, будто, не отдавая себе в этом отчета, видит великую взаимосвязь, и тогда его лицо принимает совершенно особенное выражение, он вдруг будто выпадает из этого скверного мира в прогалину покоя, тишины, света, прямо-таки наполненной светом тьмы, ведь он будто выпадает из самого себя, из своего обычного «я», будто не помнит себя, находится вне себя и глядит вниз, а в глазах свет, который небеса вместе с облаками вдруг, когда свет этак захочет, тоже могут изливать из себя, похожий свет изливался и из него, такой может исходить от собаки, из глаз собаки, причем отнюдь не редко, если вдуматься, я частенько видел этот диковинный свет в глазах собаки

Стало быть, вот почему ты нынче поехал в Берген, говорит он

Проведать своего знакомца, своего Тезку, говорит он

Тебе вдруг подумалось, что надо поехать, говорит Аслейк

и опять смотрит в пол, а я думаю, что ничего не говорил ему про Асле и в Берген поехал не затем, чтобы повидать Асле, просто вдруг взбрело в голову, и все, про Асле-то я подумал, только когда проехал мимо дома, где у него квартира, хотя, возможно, я все же думал об этом, просто не отдавал себе отчета, думаю я и говорю, что, наверно, так оно и было, просто я этого не сознавал, мол, иной раз картина побуждает меня что-то предпринять, но редко, очень редко, хотя она часто, в общем-то всегда, связана с чем-то виденным, каким-то образом запечатленным в голове и нежданно-негаданно возникшим вновь, как виде́ние, будто в голове у меня огромное собрание картин, я не в силах их забыть и пытаюсь от них избавиться, перенося на холст, говорю я, а Аслейк говорит, что, наверно, так оно и есть, и смотрит в пол, и я тоже опускаю голову и смотрю в пол, и мы оба долго молчим

Да, ничегошеньки из меня не вышло, говорит Аслейк

роняет в пространство перед собой

Ничегошеньки, говорит он

Родился я на Дюльгье, жил на Дюльгье, на Дюльгье и помру, и похоронят меня в земле, и сам я стану землей, говорит он

Ничегошеньки из меня не вышло, говорит он

Крестили меня в Вике, там же конфирмовали и в викской церкви предадут земле, похоронят на погосте, там я и сгнию, говорит Аслейк

и я думаю, что теперь он сызнова, как обычно, заведет про то, что стал закоренелым холостяком, и Аслейк говорит, что не нашлось на свете женщины, которая захотела бы в мужья такого, как он, да оно и понятно, нешто кому вздумается пожелать себе этакого дурня, так что о том, чтобы жениться, как все приличные мужики, он еще в молодости думать забыл, вовсе еще не старый был, когда скумекал, что жить ему всю жизнь в одиночку, н-да, никакой свадьбы в викской церкви он не сыграл и собственных детей никогда не крестил, говорит он, а у него усадьба, какая ни на есть, клочок на крутом склоне, иные каменюки там большущие, ровно сараи, разбросанные на отшибе от усадеб, коли вообще можно этак сказать, скорей уж это скалистая круча, то и дело какой-нибудь камень отваливался, катился с горы и оставался лежать на земле, и чуть не каждую ночь он, Аслейк, бодрствовал до рассвета и, засыпая, думал, что вот сейчас, сейчас рухнет здоровенная каменюка, а не то и оползень грянет, утащит с собой все постройки и обработанную землю прямиком в Согне-фьорд, Аслейк чуть не воочию видел все это перед собой, часто видел, видел, как отваливается камень, огромный, с дом величиной, или как целая скальная стена распадается на куски и ползет вниз, все быстрее и быстрее, унося с собой траву и землю, обрушивается на постройки, разбивает их в щепки и вместе со всем скарбом, и овцами, и с ним самим летит вниз, исчезает в море, он вместе со всей усадьбой, со всем своим имуществом исчезает в море, да, вот так он лежал и, засыпая, видел такое вот перед собой, эта мысль будто неотступно преследовала его, и часто он просыпался от какого-нибудь небольшого обвала, а страх перед обвалом перешел к нему, поди, от родителей, особенно от Матери, впрочем, Отец тоже все время твердил об обвале, который когда-нибудь да случится, не только может случиться, но случится неминуемо, это лишь вопрос времени, сегодня, завтра, через год, через двадцать лет, через сто лет или даже больше, но обвал случится, вне всякого сомнения, неведомо только, когда именно, так Отец с Матерью говорили друг другу, когда он и Сестра были маленькие, слушали их и сами тоже рассуждали об этом, а взрослые хотя бы задумывались, как этакие разговоры западают в голову ребенку? нет, об этом они вообще не думали, а они с Сестрой почти что ровесники, он всего на два года старше, наследник, это слово произносили всегда, будто наследство было огромное, да, слово «наследник» произносили с особым ударением, с особым почтением, наследник, он был наследник, он однажды получит всю усадьбу, со всем, что там есть, как Отец однажды получил ее от своего отца, а тот от своего, никто уж толком и не помнил, как давно его родичи жили в этой усадьбе, но с давних пор, это точно, с очень давних пор, усадьба переходила от отца к сыну, и все мужики до него, ясное дело, находили себе жен, усадьба-то до него переходила от отца к сыну, он первый был закоренелым холостяком, к тому же без постоянной работы, и, конечно, он несколько раз пытался найти жену, однако ему не повезло, увы, даже ни одна засидевшаяся в девках не пошла за него, так что женой он не обзавелся, заделался закоренелым холостяком и смирился, держал овец, выручал маленько деньжат за мясо, маленько за шерсть, немного, да ему много и не требовалось, а случись хороший улов, швартовался у Причала в Вике, у торгового Причала в Вике, и маленько рыбы продавал, ведь многие сами не рыбачили, покупали у него свежую рыбу, ну и вяленую тоже, ведь почитай что всю выловленную треску он подвешивал вялиться – зимой в мансарде жилого дома, летом на улице под навесом, а вяленую рыбу завсегда продать легко, еще он продавал крабов да омаров, их тоже продать легко, он и на них не так уж мало деньжат зарабатывал, с годами скопил кругленькую сумму, что верно, то верно, а вдобавок дрова, он заготавливал и продавал немало кубометров дровишек, поначалу местным, а после прокладки дороги дрова у него нарасхват брали бергенцы, по выходным то и дело стучали в дверь, так что, по правде сказать, он стал запирать дверь, раньше-то никогда этого не делал, но в конце концов стал запирать входную дверь и на стук не отворял, так что на жизнь он себе всегда зарабатывал, а чем еще занимался? ну, он всегда любил читать и, приезжая в Вик, почти каждый раз заходил в Библиотеку, она располагалась неподалеку от Причала, в Уездном управлении, да я ведь и сам знаю, бывал там много раз, совсем он заболтался; ну так вот, когда торговал на Пристани, он почти всякий раз заходил в Библиотеку, читал все без разбору, будь то книги по разным наукам, будь то стихи, даже стихи читал с удовольствием, для развлечения, особенно веселили его стихи молодых поэтов, ведь чего они только не выдумают! в их стихах обычно было маловато связности и смысла, зато были порывистый ветер, нежданные виражи, новый язык, новый взгляд, часто даже представить себе невозможно, и большей частью ему нравилось, но когда одно слишком походило на другое, когда одно почти что не отличалось от другого, на него быстро нападала скука, ведь у поэта, коли он хочет чего-то стоить, должно быть что-то свое, вот так он считает, вот так думает, иначе не скажешь, н-да, сказал Аслейк, и настала тишина

Да и вообще, в усадьбе завсегда дел по горло, по хозяйству много работы требуется, говорит Аслейк

и продолжает, он, мол, изо всех сил старался обихаживать хозяйство, жилой дом, сеновал, надворные постройки, коптильню, лодочный сарай, однако в последние годы мало что делал, вот жилой дом надо бы покрасить, да и остальные постройки тоже, давно пора, но все ж таки вскорости жди обвала, он уверен, срок близок, с каждым днем все ближе подступает, отчасти поэтому он особо не надрывался, что проку красить дом или иные постройки, заготовлять дрова и прочее, коли вскорости обвал все снесет, вот так он думал, правда, от этаких помыслов особого толку нет, это скорее просто оправдание безделья, своего рода маскировка собственной лени, да и вообще глупость, ведь все до него старались содержать усадьбу в полном порядке, и все ими построенное стояло и стоит по сей день, как было всегда, и жилой дом, и сеновал, и надворные постройки, и коптильня, и лодочный сарай, и труда во все это вложено ох как много и родителями его, и дедами, и прадедами, и прапрадедами или как уж их там всех прозывают, предков-то, он в мыслях своих дальше дедов не заходил, ему довольно, остальные – часть великого безмолвия, так он считает, и о том, что стало частью великого безмолвия, думать незачем, незачем в нем копаться, оно просто было и есть великое безмолвие, им и останется, говорит он

Да, говорю я

Великое безмолвие, говорит он

и я думаю, надо бы сказать, что великое безмолвие – это Бог и что как раз в безмолвии можно услышать Бога, но тотчас же думаю, что лучше ничего не говорить, и мы просто стоим, и я думаю, что это, как и все прочее, слышал от Аслейка не счесть сколько раз, ведь он, коли войдет в раж, способен говорить вполне связно до бесконечности, а все из-за того, что он очень много времени проводит в одиночестве, думаю я, и даже если он все это говорил раньше, каждый раз оно как бы в новинку, думаю я, потому что в рассказе всегда есть кое-что новое, кое-что он сообщает чуточку по-другому, смотрит как бы другими глазами, думаю я, а Аслейк говорит, что мучает его только одно, да нет, не то, что он так и не женился, нет, баба-то могла стать сущей пыткой и обузой, в этом смысле он прирожденный одиночка, отшельник, так сказать, однако… – говорит он и надолго умолкает

Ты о чем? – говорю я

Ну, говорит он

Что «ну»? – говорю я

Что нет никого, кому усадьба отойдет после меня, говорит Аслейк

и снова глядит в пол, потом поднимает голову, смотрит на печку и говорит, что, пожалуй, надо подложить еще полешко, хорошее сухое березовое полешко, говорит он, и я вижу, как Аслейк идет к печи, открывает топку, подкладывает полешко и закрывает топку, а я думаю, что все-таки зря не угостил Асле стаканчиком в бергенском Трактире и вообще-то его надо бы отвезти в Неотложку, но он нипочем бы не согласился, последнее время он, Асле, совсем плох, ведь когда не пьет, постоянно думает наложить на себя руки, вроде как совсем ему стало невмоготу, и надо было мне заглянуть к нему, думаю я, ну почему же я проехал мимо? потому что тяготился визитом к нему? потому что неохота мне было идти в Трактир? а теперь, думаю я, Асле сидит там на диване, длинные седые волосы зачесаны назад и стянуты на затылке черной резинкой, подбородок в седой щетине, и он дрожит, дрожит, думаю я и вижу, как Аслейк отходит к мольберту, становится перед ним и смотрит на картину, которую я пока не закончил, а я иду к печке, открываю заслонку и, хотя Аслейк только что подложил полено, кладу еще одно, стою у открытой топки, смотрю в огонь и вижу Асле, он сидит на диване и думает, что еда ему теперь не в радость, он знает, надо поесть, только вот аппетита нет, прямо с души воротит, он пытается поесть, однако его сразу начинает мутить, он выплевывает еду, ищет выпивку, но нельзя же пить на голодный желудок, он всегда соблюдал это правило, и день уже в разгаре, и, как ни тяжело встать и как ни тяжело брести по полу, шаг за шагом, а надо, надо это сделать, хоть он и дрожит всем телом, и больше всего дрожат руки, во всяком случае, надо выпить, хлебнуть спиртного, думает Асле, поднимается, ставит на пол одну ногу, потом другую, чувствуя, как его всего трясет, и он думает, что надо пойти на кухню и выпить, идет на кухню, кое-как откручивает крышку бутылки, что стоит на кухонном столе подле стакана, обхватывает бутылку обеими руками, опускает горлышко в стакан и умудряется налить, не расплескав, трясущимися руками берет стакан, подносит ко рту, залпом осушает, трясущимися руками ставит стакан на стол и стоит, опершись на край стола, закрывает глаза, делает глубокий вдох, медленно выдыхает, вдыхает и выдыхает несколько раз, потом снова обхватывает бутылку обеими дрожащими руками и, дрожа всем телом, наливает еще стакан и чувствует, как приятное тепло бежит по телу, и замечает, что руки дрожат поменьше, и его тотчас охватывает теплая приятность, думает Асле, а теперь, думает он, надо свернуть добрую самокрутку, достает из заднего кармана пачку табаку, вполне ловко сворачивает самокрутку, раскуривает, и как же приятно чувствовать, как дым растекается по телу, думает он, н-да, самокрутка это тебе не сигарета из пачки, думает Асле и прикидывает, не пойти ли в Трактир, и видит, как сидит один в Трактире, читает газету, народу в Трактире мало, потом входная дверь открывается, и на пороге стоит женщина, примерно его возраста, лет сорока-пятидесяти, с белокурыми волосами до плеч, и Асле видит, что она оживляется, заметив его, Асле, и идет к нему, и он тоже вроде как оживляется, глаза оживают

Неужто ты, говорит Асле

Да, говорит она

и слегка смущается

Ждешь кого-то? – говорит она

Нет-нет, говорит он

и ненадолго наступает тишина, потом Асле говорит, что она может сесть за его столик, если хочет, если нет у нее другого желания, она ведь видит, он тут один, со своим стаканчиком, говорит он, приподнимая стопку, а она отвечает, что в самом деле они давненько не виделись и приятно, очень приятно видеть его снова, говорит она

Садись, коли хочешь, говорит Асле

Мы ведь с тобой хорошо друг друга знаем, говорит он

Ты, Гуро, да я, говорит он

а она молчит, наступает тишина, и Асле думает, что волосы у Гуро все те же, как раньше, светлые, до плеч, а она по-прежнему стоит, не спеша поворачивается, и, глядя на нее, Асле чувствует, что оба они все те же, точь-в-точь как раньше, и находятся они в том же месте, в их месте, и по-прежнему они тайна для всех, по-прежнему в собственном маленьком мире

Как хорошо снова видеть тебя, говорит она

А мне тебя, говорит он

У тебя все по-старому? – говорит она

Особо ничего нового нет, говорит он

Ужасно рада видеть тебя, говорит она

Приятно повидаться снова, говорит он

и я вижу, как она садится за его столик, и вижу Асле, он стоит на кухне у стола и наливает себе еще стаканчик, и думаю, что ему уже получше, дрожь скоро уймется, думаю я и вижу, как к нему подходит собака

Вот ты где, говорит Асле

Браге, милок, говорит он

и говорит, что собака наверняка проголодалась и хочет пить, наливает в миску воды, зачерпывает из пакета на рабочем столе горсть сухого собачьего корма, высыпает корм в миску на полу, и Браге тотчас идет к миске и принимается за еду, и тут в дверь стучат, Асле замирает, стоит со стаканом в руке, стук слышится снова, он ставит стакан на стол, кладет самокрутку в пепельницу на рабочем столе и вместе с Браге, который бежит за ним по пятам, идет к двери, открывает и видит двух девочек, они с удивлением смотрят на него, и одна спрашивает, не пожертвует ли он денег на что-то там, и он говорит, что посмотрит, сколько у него денег, идет в комнату, к черной бархатной куртке, что висит на стуле возле журнального столика, достает из внутреннего кармана бумажник, а из него несколько монет и с монетами в одной руке и бумажником в другой идет к двери, к девочкам, одна из них подставляет кружку, и он опускает туда монеты, одну за другой, девочки благодарят, почти хором, поворачиваются и направляются к двери напротив, к соседу, Асле же закрывает дверь, запирает на замок, проверяет, запер ли, и думает о Борде, об утонувшем соседском мальчонке, они были ровесниками и даже в школу еще не ходили, думает он, возвращаясь на кухню, думает, что надо бы заглянуть в Трактир или, может, наведаться к Гуро, хотя, может, она уже в Трактире? Асле садится за кухонный стол, пустым взглядом смотрит прямо перед собой, поднимает стакан, пьет и смотрит, на что смотрит-то? на что-то, все равно на что, все равно ведь не видит, но чувствует, как его наполняет теплый хмель, наливает еще, пьет, но теперь уже не так поспешно, медленнее, глоток за глотком, с паузами между глотками, наливает еще, видит, что спиртного в бутылке убыло, а ему надо приберечь немного на завтра, думает он, иначе-то дрожь не унять, думает он, так что придется выйти из дому, пойти в Трактир и выпить там, раз уж надо приберечь бутылку на завтра, или, может, заглянуть на Смалганген, к Гуро, по дороге в Трактир? или лучше на обратном пути? ведь они давненько не виделись, думает он, может, он и переночует у Гуро, в ее квартире на Смалганген? раньше так бывало часто, первый раз много лет назад, еще когда он жил с Лив, но потом у Гуро поселился мужик, скрипач, во всяком случае, Гуро всегда называла его Скрипачом, и Асле, ясное дело, пришлось держаться в стороне, а Гуро и Скрипач прожили вместе не один год, потом он, правда, вдруг исчез, пропал, уехал вроде куда-то на восток, должно быть, в Телемарк, думает Асле, и с тех пор он часто собирался зайти к Гуро, да так и не зашел, думает он, а завтра надо сходить за выпивкой в магазин, эти вот остатки понадобятся ему завтра утром, думает он, так что надо потеплее одеться, ведь на улице холодно и снегопад, и пойти в Трактир или, может, на Смалганген, к Гуро, раньше-то часто к ней ходил, впрочем, нет, вряд ли она ему обрадуется, так что лучше пойти в Трактир, а завтра утром он сходит за водкой в магазин, ведь сидеть на кухне и хлебать пиво, пока дрожь не уймется, нет, он не выдержит, руки-то ужас как трясутся, он едва способен поднести стакан ко рту, но после стакашка-другого водки мало-помалу успокаивается, дрожь отступает, не сразу, немного погодя, но отступает, и тогда его несколько часов не тянет пить так много, только чуток пива, и часто, пока опять не потребуется спиртное, чтобы дрожь не вернулась, думает Асле, а еще думает, что он один и вообще-то хорошо быть одному, если б только он был здоров, если б не приходилось все время пить, думает он, треклятая дрожь, думает он, и если не считать тех двух девчонок, он почитай что целую неделю слова ни с кем не сказал, только когда ходит в магазин за выпивкой или за продуктами, он иной раз что-нибудь говорит, но если день не такой, как нынче, а как раньше, когда он не лежал колодой не в силах пошевелиться и не дрожал почем зря все время, в ту пору дни были невесомыми, парящими, быстро перетекали один в другой, не застревали, все было хорошо и легко, в ту пору одиночество доставляло удовольствие, все в ту пору было как бы парящей картиной, думает Асле, и он тогда писал картины и, увлекшись работой, мог уйти в картину с головой, но так было раньше, теперь он писать не может, ничего не может, все ему непомерно тяжело, да и трясет его все время, он пробовал позвонить Малышу, который теперь живет в Осло, но тот не отвечает, а Мальчуган и Дочка живут где-то в Трёнделаге, Лив он не видал невесть сколько лет, и Сив тоже, да и тяжесть эта внутри, точно камень, и трясучка, ведь если он хорошенько не выпьет, то дрожмя дрожит, дрожит, даже если выпьет довольно много, думает он, теперь все его силы уходят лишь на то, чтобы залить в себя малость спирного, с утра пораньше, как проснется, и несколько раз в течение дня, но зачастую унять дрожь все равно не удается или, чтобы успокоиться, требуется много спиртного, так что остатки надо приберечь на завтрашнее утро, думает Асле, а потом сходить за выпивкой в магазин, тогда к вечеру, возможно, полегчает настолько, что он сумеет выйти из дома, как нынче, прогуляться в Трактир, как нынче, ведь он, кажется, восстановил немного сил и, даже если на что другое их не хватит, то, по крайней мере, хватит, чтобы залить в себя малость спиртного, по крайней мере, уже хоть что-то, думает он, но вот ведь удивительно, спиртное хорошо ему помогло, думает он, однако ж теперь полностью им завладело, он был до того тяжелым, что все казалось непомерно тяжелым, даже слово сказать было тяжело, лишь спиртное приносило некоторое облегчение, давало возможность поднять руку, встать, сказать что-нибудь, и он отпивает еще один большой глоток и опять чувствует, как по телу растекается тепло, ох уж эти дни, когда ничего в нем не шевелится, когда он попросту тяжелый, да он и всегда-то был тяжелым, унылым, как говорится, меланхоличным, но никогда прежде не ощущал такой тяжести, когда даже слово сказать трудно, хочется только одного: выйти из дома, спуститься к берегу, войти в море и исчезнуть в том свете, который изредка светит из кромешной тьмы, думает он, но сейчас ему не хочется сидеть одному, он хочет выйти из дома, хочет пойти в Трактир, может, встретит там кого-нибудь из знакомцев, с кем можно поговорить? а может, там Гуро? она давно там не появлялась, или, может, он познакомится там с кем-нибудь, с кем раньше не говорил? с кем раньше не был знаком? а завтра сходит в магазин за выпивкой и, поскольку эти вот остатки прибережет на утро, сейчас он должен выйти из дома, прогуляться до Трактира, до «Последнего челна», так его называют, думает Асле, и я вижу, как он сует бумажник на прежнее место, во внутренний карман, надевает черную бархатную куртку, что висит на спинке стула возле журнального столика, выходит в переднюю, надевает длинное черное пальто, надевает шарф, из тех, что висят на крючке, проверяет, в кармане ли бумажник, который, понятно, на месте, и деньги там есть, он знает, и все годы в бумажнике у него лежит не что-нибудь, но маленькая репродукция «Свадебной процессии в Хардангере», эта картина была в учебнике, в хрестоматии, когда он еще ходил в начальную школу, и она очень ему нравилась, очень-очень, он, конечно, знает, что многие глядят на нее снисходительно, однако сам по-прежнему считает ее очень хорошей, что бы люди ни говорили, очень она хорошая, сам он так писать не умеет, куда ему, с тем, что пишет он сам, ни малейшего сходства не сыщешь, но еще в детстве он спрятал эту маленькую картинку из хрестоматии в свой бумажник, то есть сперва вырвал страницу из школьной хрестоматии, вырезал картинку и спрятал в тогдашний свой бумажник, ведь у него уже тогда был бумажник, хотя деньги там водились крайне редко, но, так или иначе, эта махонькая репродукция «Свадебной процессии в Хардангере» лежала у него в бумажнике, с тех пор лежала всегда, несколько раз он менял бумажник, однако ж репродукцию «Свадебной процессии» непременно перекладывал в новый, и теперь она вконец затерлась – едва разглядишь, что это «Свадебная процессия в Хардангере», правда, в некотором смысле картинка стала от этого только красивее, он не то чтобы часто ее рассматривал, но все-таки иногда доставал, а чтобы уместить в бумажнике, сложил вчетверо, пополам и еще раз пополам, потому-то она со временем как бы разделилась на четыре части, и сгибы, конечно, протерлись, так что он уже давно подклеил их с изнанки скотчем, и скотч держался крепко, худо-бедно соединял картинку, вот так он и ходил с нею в бумажнике, и прежде, и теперь, хотя теперь почти не разглядеть, что на ней изображено, и порой он доставал ее и рассматривал, только не дома, а разве что когда сидел один в Трактире или где-нибудь в другом месте и заняться было нечем, рассматривал не так уж часто, но все же, бывало, рассматривал эту старую фотографию «Свадебной процессии в Хардангере», вырванную из хрестоматии для начальной школы, вырезанную из вырванной страницы, думает Асле, а теперь, думает он, надо взять с комода в передней ключ и подойти к входной двери, лишь бы не встретить никого из соседей, лишь бы никто не встретился на лестнице, думает Асле и видит, что Браге стоит и смотрит на него, и Асле думает, что надо выгулять собаку, но сейчас он не в силах, лучше выгулять ее по возвращении, часок-другой она еще потерпит, и он говорит Браге, чтобы тот хорошенько следил за домом, а собака только смотрит на него, и Асле отпирает входную дверь, ничего не слышно, и он закрывает за собой дверь, запирает ее, спускается по лестнице, проходит мимо велосипедов и детских колясок внизу в подъезде и думает: лишь бы не нарваться на соседа или еще кого-нибудь, так он думает, идет к выходу на улицу, отворяет дверь и видит, что навстречу кто-то идет

Добрый вечер, говорит встречный

и Асле стоит, придерживая дверь, чтобы тот вошел, и тоже говорит «добрый вечер», а тот, кому Асле придерживает дверь, спрашивает, не решил ли он прогуляться

Не грех ведь иной раз прогуляться, говорит Асле

Глотнуть свежего воздуху, говорит встречный

Да, говорит Асле

а пришедший говорит, на улице, мол, так хорошо, ведь выпал свежий снег, и Асле отвечает, что да, вон как бело кругом, вроде даже светлее стало, и видит, как встречный входит в подъезд, тянет за собой дверь и та с хлопком закрывается, а я стою, смотрю в огонь и слышу, как Аслейк говорит, что печка, пожалуй, хорошо разгорелась, наверно, лучше мне закрыть топку, говорит он, а я говорю, что так и сделаю, закрываю топку и думаю, что надо было заглянуть к Асле, не проезжать мимо, не спешить дальше, ведь он этак может очень быстро упиться до смерти, надо что-то делать, кто-нибудь должен ему помочь, думаю я, но я-то, я только глянул на дом, где он живет в Скутевике, да проехал мимо, и теперь думаю, что надо опять съездить в Берген, проведать Асле, я просто обязан съездить, думаю я, безмолвный внутренний голос говорит мне, что я должен опять съездить в Берген и зайти к нему, наверно, этот голос и называют голосом совести, думаю я, и, хотя дорога в Берген займет несколько часов, ехать надо, я не слишком устал, думаю я, а в случае чего переночую в «Убежище», где обычно останавливаюсь, в номере 407, самом маленьком, какой у них есть, когда он свободен, я всегда там ночую, не только потому, что у них это один из самых приемлемых номеров, но и потому, что там мне нравится больше всего, из окна виден задний двор, а половину обзора заслоняет, по-моему, шахта лифта, вот в этой комнате я и ночую, когда она свободна, обычно я бронирую ее заблаговременно, но даже если не забронировал загодя, ни разу не бывало, чтобы в «Убежище» не нашлось для меня комнаты, правда, однажды пришлось ночевать в чулане на чердаке, мне поставили там временную койку, думаю я, короче говоря, съезжу в Берген и проведаю Асле, и я слышу, как Аслейк говорит, что ему пора идти домой, а я гляжу на него и говорю, что я, дурень этакий, забыл сделать в Бергене очень важное дело, придется прямо сейчас сызнова ехать в город, говорю я

Сейчас, вечером? – говорит Аслейк

и он вроде как удивлен и немножко напуган, будто я вовсе слетел с катушек и он разом слегка встревожился обо мне, думаю я

Да, прямо сейчас, говорю я

Ты уж и так наломался, дорога-то трудная, говорит Аслейк

и добавляет: неужто я, мол, и впрямь поеду? прямо сейчас, в этакую поздноту? не ровен час опять снегопад начнется, говорит он, ведь после полудня снежинки нет-нет да и падали, в нынешнюю погоду вполне может повалить снег, а я говорю, что уже перешел на зимние шины, и Аслейк говорит, ну и хорошо, а вот он если и жалеет в жизни о чем, так это о том, что не выправил себе водительские права, ведь как было бы здорово, будь у него машина, в особенности учитывая, сколько у него всяких дел, теперь-то либо пешком ходи, либо на тракторе поезжай, трактор, конечно, штука хорошая, он почитай что три десятка лет на нем ездит, никак не меньше, говорит он, словом, ежели что, надо либо на тракторе ехать, либо просить кого-нибудь, чтобы подвез, либо плыть на Боте, да, Бот тоже забывать не след, хорош он как средство передвижения, говорит он, а я говорю, что да, мне надо в Берген, после я ему как-нибудь расскажу, почему надо, и, кстати, могу подбросить его, Аслейка, до дома, а он говорит, спасибочки, но он лучше пешком, идти-то недалече, всего с километр, хотя он не прочь и подъехать, говорит он и опять спрашивает, вправду ли надо сызнова ехать в Берген, я же только что вернулся оттуда, приехал домой и вот сызнова туда собрался, в потемках, дело к вечеру, того гляди, снегопад начнется, как он уже говорил, а я говорю, что ехать надо, после расскажу зачем, говорю я, и Аслейк говорит, ну да, надо так надо, дело хозяйское, говорит он и добавляет, что выйдет во двор, и выходит, а я вижу, что в печке по-прежнему горит огонь, гашу свет в комнате, иду на кухню, гашу свет и там, выхожу в коридор, гашу свет, выхожу на улицу, закрываю за собой дверь, вижу, что Аслейк стоит во дворе, и говорю ему, что поскольку он может подъехать со мной, то ему хотя бы не придется идти домой пешком, я подвезу его нынче вечером, как много раз прежде, и Аслейк благодарит и говорит, что, поскольку мне надо в ту же сторону, он в случае чего может и подъехать, но вообще он привык ходить пешком, обычно-то ходит, ему ничего не стоит пройтись домой пешком, но почему бы не прокатиться со мной, я ведь все равно еду в ту сторону, говорит он, потому как холодновато, поздняя осень на дворе, больше того, адвент, скоро Рождество и зима, говорит Аслейк, а нынешним вечером наверняка пойдет снег, говорит Аслейк и садится в машину, я тоже сажусь и запускаю мотор

Да, снег пойдет наверняка, говорю я

Первый снег в этом году, говорит Аслейк

Только вряд ли он ляжет, говорю я

Но может выпасть много, говорит Аслейк

Да, говорю я

Ежели потребуется, я твою дорогу расчищу, пока ты в Бергене будешь, говорит Аслейк

Вернешься, а дорога расчищена, говорит он

Спасибо, большое спасибо, говорю я

Трактор я водить умею, хоть и не вожу автомобиль, говорит Аслейк

И это очень кстати, говорю я

Трактор у меня старый, хороший, всегда заводится, хоть и не сразу, говорит он

На моей памяти он был у тебя всегда, говорю я

Его еще мой отец купил, вот какой он старый, говорит Аслейк

И по-прежнему на ходу, говорю я

и я выезжаю со двора, сворачиваю направо, на шоссе, потому что дом Аслейка расположен дальше по берегу Согне-фьорда, примерно в километре, а Аслейк говорит, что я начал писать примечательную, даже удивительную картину, ту, с двумя полосами, лиловой и коричневой, говорит он, а я чувствую, что об этом мне говорить неохота, обычно у меня нет желания говорить о незавершенной картине, да если уж на то пошло, и о завершенной тоже, ведь завершенная картина сама говорит все, что может сказать, не больше и не меньше, на свой безмолвный манер говорит все, что можно сказать, а если она не завершена, словами вообще не выразить, какая она будет и что скажет, думаю я, и после стольких лет Аслейку пора бы понять, что я не люблю говорить о своих картинах, о том, что они изображают, что означают, не терплю я этакой болтовни, не терплю, и все тут, а Аслейк сейчас примется выпытывать про эти две полосы, только ли они две полосы, а потом скажет, что я изобразил андреевский крест и произнесет эти слова с ударением, будто припечатает, и я отмечу, как он гордится, что знает такое название, он произносит «андреевский крест» с такой внушительной гордостью, «андреевский крест», что я едва не вздрагиваю и чувствую, как он гордится, что знает это выражение, знает, что́ оно означает, а когда Аслейк произносит что-нибудь таким вот манером, будто гордится, что ему это известно, я думаю, что уму непостижимо, как я терплю его, год за годом, если не день за днем, терплю этого простофилю по одной-единственной причине: мне попросту больше не с кем общаться, не с кем поговорить, впрочем, нет, Аслейк не дурак, не глупец, наоборот, он по-своему очень даже умен, думаю я, нехорошо этак о нем судить, стыдно, думаю я, а тем временем мы подъехали к Аслейковой дорожке, я торможу, а Аслейк спрашивает, когда я вернусь, и я отвечаю, что завтра и пусть он опять зайдет ко мне завтра вечерком, говорю я, Аслейк говорит, что так и сделает, а заодно, коли я не против, выберет картину, которую подарит Сестре на Рождество, говорит он, и я говорю, что, пожалуй, можно и так, Аслейк благодарит, что я его подвез, и выходит из машины, а я поднимаю правую руку, машу на прощание, и Аслейк тоже поднимает руку и машет, и я еду дальше вдоль Согне-фьорда и думаю, что сызнова ехать сейчас в Берген – сущее безумие, я ведь нынче уже съездил туда и обратно и замечаю, что устал, так, может, повернуть? ой нет, думаю я, надо проведать Асле, зря я проехал мимо дома, где он живет, струсил прямо-таки, вот и надо теперь снова ехать в Берген, думаю я, и с какой стати Аслейку приспичило толковать о картине, которую я начал только сегодня утром, сколько раз я говорил ему, что не люблю говорить о картине, над которой работаю, да и о завершенной картине говорить не люблю, что сделано, то сделано, что написано, то написано, так уж вышло и с картиной, и с жизнью, вдобавок эти его рассуждения про андреевский крест, думаю я, а вот Асле теперь почти все время лежит на диване в своей квартире, под окном, выходящим на море, потому я и провел эти две полосы, которые посредине пересекаются, наверно, я странным образом изобразил на картине лежащего Асле, думаю я, а с другой стороны, это не он, и мне, конечно, не следовало ехать домой, не проведав его, ведь ему совсем паршиво, но дорога в Берген неближняя, я и от давешней поездки устал, а теперь вот еду в Берген второй раз на дню, поскольку очень встревожен и просто не могу не ехать, думаю я, продолжая путь, и впадаю в спокойную прострацию, где нет мыслей, и вижу, как несколько снежинок ложатся на переднее стекло, и все еду, еду вдоль Согне-фьорда, а на стекло ложится все больше снежинок, и я включаю дворники, они расчищают полукружья, сквозь которые можно смотреть, а вокруг них белеет снег, и я думаю, что Асле небось нет дома, небось пошел в Трактир, думаю я, и незачем мне заезжать к нему, лучше в Бергене оставить машину на парковке у Галереи Бейер, пешком дойти до «Убежища» и снять комнату на ночь, а потом можно пойти в Трактир, Асле-то наверняка сидит за столиком в одиночестве, думаю я, а если его там нет, двину к нему домой и зайду, но, может, все-таки перво-наперво зайти к нему домой? вдруг он дома? но в таком случае небось все равно не откроет? вот такие мысли кружат у меня в голове, снег то идет, то прекращается, а я еду на юг, приближаюсь к тому съезду, где стоял днем у детской площадки, и думаю, что сейчас проеду мимо, и я вправду не уверен, было ли увиденное сегодня на детской площадке явью или просто пригрезилось, вроде как во сне, думаю я, нет, это было на самом деле, я совру, коли скажу иначе, думаю я, и, кстати, невредно мне передохнуть от езды, ведь сегодня я много ездил и устал гораздо больше, чем кажется, так что, пожалуй, надо остановиться на том съезде, снова сделать там передышку, выйти из машины, чуток размяться, глотнуть свежего воздуху, да, так я и сделаю, думаю я, еду дальше на юг, а за поворотом как раз тот съезд, я сворачиваю туда и паркую машину, теперь уже совсем темно, и снег валит так густо, что детской площадки мне не видно, думаю я, да и нет там сейчас никого, думаю я, и, наверно, я взбодрюсь, если выйду сейчас из машины, глотну свежего воздуху да чуток разомну ноги, думаю я, заглушаю мотор, выхожу на снегопад, все вокруг уже укрыто снегом, все белым-бело, склоны, деревья – все под снегом, я стою и смотрю на падающий снег, а он редеет и перестает, и насколько же светлее становится, когда кругом бело, от белого снега вечер светлеет, и там, на заснеженной тропинке, что ведет к детской площадке, я вижу парочку, они идут рука об руку, те же двое, кого я видел раньше днем, правда-правда, значит, ничего мне не пригрезилось, думаю я, потому что вижу молодого парня с каштановыми волосами до плеч, почти засыпанными снегом, а рядом с ним – молодую женщину с черными волосами, длинными и густыми, у нее волосы тоже почти сплошь в снегу, и я слышу, как она говорит, до чего же хорошо, когда снег совершенно свежий

Да, хорошо, говорит он

Бело и хорошо, говорит он

Все бело, деревья, склоны, все, говорит он

И мы тоже белые, говорит она

Мы тоже белые, говорит он

и они отпускают руки друг друга, он обнимает ее за плечи, а она его – за талию

Жаль только, скоро снег раскиснет, говорит он

Будем радоваться ему, пока можно, говорит она

Пока он белый, легкий и красивый, говорит она

Потому что завтра, как обычно, пойдет дождь, говорит он

и они глядят друг на друга и целуются

Но об этом мы думать не станем, говорит он

О чем не станем? – говорит она

Что завтра снег под дождем растает, говорит он

И все тогда раскиснет, говорит она

Ничего не поделаешь, говорит он

Да, говорит она

и они заходят на детскую площадку, он зачерпывает горсточку снега, лепит мягкий снежок, бросает в нее, но промахивается, она тоже зачерпывает снегу и лепит снежок, лепит варежками крепкий снежок и со всего размаху бросает в него, он пригибается, и снежок пролетает у него над головой, а я стою в снегу и смотрю на них, но они меня не замечают, и я чувствую, как же хорошо, что я вышел на воздух, стою там и вижу в снегу их следы, четкие следы в снегу, они ведут вдоль шоссе, а потом сворачивают вниз по тропинке к детской площадке, и я иду по их следам туда, где они сворачивают и спускаются по тропинке, той самой, по которой я проходил раньше днем, смотрю на детскую площадку и вижу, что они стоят обнявшись, тесно прильнув друг к другу, а я действительно иду по их следам и вижу, как они разжимают объятия и она ложится в снег, раскинув руки и ноги, потом сдвигает руки и ноги, потом опять раздвигает, несколько раз, а потом лежит, вытянув ноги и сложив руки по швам, будто окаменев, лежит с закрытым ртом и закрытыми глазами, и я слышу, как он испуганным голосом говорит, что не надо ей так лежать, с виду кажется, будто она умерла, пусть она лучше встанет, говорит он, и она встает и говорит, что вовсе не хотела выглядеть как мертвая, а он говорит, ну конечно, и она говорит: да ладно тебе, подходит к нему, берет за руку

Смотри, какой красивый снежный ангел получился, говорит она

Да, говорит он

А ты можешь сделать снежного ангела? – говорит она

Могу, конечно, говорит он

а я прохожу мимо детской площадки и начинаю не спеша, шаг за шагом, подниматься по склону на другой стороне, к вершине, здесь на тропинке следов нет, я оставляю на свежем снегу собственные новые следы, потом останавливаюсь, оборачиваюсь, вижу, что они по-прежнему стоят, держась за руки, и думаю, не странно ли, что они настолько заняты собой, что не замечают меня, замечают только друг друга, но если бы они увидели меня, если бы заметили, то, наверно, просто испугались бы? или, может, засмущались бы? а может, думаю я, не стали бы вовсе обращать на меня внимание? и я вижу, как он отпускает ее руку, ложится в снег и делает то же самое, что и она, только быстрее, более порывистыми движениями, словно второпях, и она говорит, нет, не так, он замирает, а она говорит, что теперь ее черед, она сделает третьего снежного ангела, три снежных ангела лучше, чем два, говорит она, а он неподвижно лежит в своем снежном ангеле, сдвинув ноги, руки по швам, закрыв глаза и рот, и она говорит, что нельзя ему так лежать, ей не нравится, с виду кажется, будто он умер, говорит она, ему не нравилось, когда она так лежала, вот и ей не нравится, когда он так лежит, будто покойник, говорит она, пусть он лучше встанет, говорит она, и он встает, а она повторяет, что хочет сделать еще одного снежного ангела, и он подходит к ней, оба стоят и смотрят на двух снежных ангелов, которые так красиво лежат рядышком, один даже касается крылом другого, чуть-чуть касается, едва заметно, а может, и не касается, хотя нет, все же крылья касаются друг друга, и она говорит, что снежные ангелы и без того красивые, пусть так и останутся, не будет она делать третьего, говорит она, и он соглашается, эти два очень красивые, пусть их останется только два, вроде бы так оно правильно, говорит он

Их либо занесет снегом, говорит он

Либо смоет дождем, говорит она

Либо то и другое разом, говорит он

и они опять берутся за руки и выходят с детской площадки, идут вверх по тропинке к шоссе, а я стою, смотрю на них, и он говорит, там, мол, автомобиль, фургончик, вон там, на съезде, а когда они проходили там, его, кажется, не было, говорит он, а она говорит, что не помнит, стояла там машина или нет, когда они проходили мимо, по крайней мере, она никакой машины не заметила, говорит она, а я стою совершенно неподвижно, стою так некоторое время, потому что не хочу, чтобы они обратили на меня внимание, почему-то не хочу, думаю я и начинаю спускаться по тропинке, медленно, короткими шажками, ведь можно поскользнуться, я иду вниз по своим же следам, которые оставил, когда шел вверх по тропинке, бросаю взгляд вниз, останавливаюсь, гляжу вверх и вижу ее и его, они идут по шоссе, проходят мимо съезда, где припаркована моя машина, а я смотрю на двух красивых снежных ангелов на детской площадке, захожу на площадку, останавливаюсь и смотрю на двух снежных ангелов, они до того красивые, что если я попробую их написать, то по сравнению с этими двумя снежными ангелами у меня получится сущая мазня, думаю я, ведь так оно и бывает, почти всегда, то, что в жизни красиво, на картине становится уродливым, а прочее – слишком красивым, в хорошей картине должно быть что-то уродливое, чтобы она светилась как надо, в ней должна быть тьма, но возможно, возможно, я сумею написать двух снежных ангелов, которые исчезают, тают? сумею сделать так, чтобы картина светилась? и при мысли об этом я сразу же понимаю, что в этот миг, вот сию минуту, в памяти запечатлелась еще одна картина и останется там навсегда, еще одна картина отпечаталась во мне, и, чтобы избавиться от нее, мне надо попытаться ее написать, думаю я и тотчас замечаю, что стало совсем холодно и, пожалуй, надо вернуться в машину, и, если я не хочу приехать в Берген слишком поздно, то надо продолжить путь прямо сейчас, думаю я и вижу следы, оставленные в снегу, четыре следа вплотную друг к другу, ведут вниз, два побольше, два поменьше, и четыре вверх, тоже вплотную друг к другу, два побольше, два поменьше, и мои следы, идущие за этими четырьмя, и мои следы выглядят так сиротливо, вдобавок они очень неровные, будто шел я не вполне уверенно, будто был навеселе и слегка пошатывался, думаю я, но я ведь не пил, сколько лет уже ни капли в рот не беру, хотя, может, походка моя слегка потеряла уверенность, думаю я, мне кажется, я шагаю уверенно и ровно, как раньше, а на самом деле, наверно, нет, думаю я, иду к машине, топаю, отряхивая снег с ботинок, смахиваю снег с брючин, сажусь за руль, запускаю мотор, выезжаю на шоссе и, точно в прострации, продолжаю путь на юг, в Берген, однако я должен быть начеку, на дороге нет следов от шин, все бело, надо держаться на дороге, не угодить в кювет, думаю я и в свете фар вижу тех двоих, что у меня на глазах создавали снежных ангелов, они идут, держась за руки, и он говорит, как же хорошо будет добраться до дома, а она говорит, да, верно

Алес и Асле, говорит он

Асле и Алес, говорит она

а я тихонько проезжаю мимо них, по-прежнему держу путь на юг и думаю, как замечательно было увидеть двух снежных ангелов на детской площадке, и теперь я абсолютно уверен, что действительно все это видел, а значит, и виденное раньше, днем, вовсе не сон и не плод воображения, в том числе, что оба они лежали под черным пальто, ведь в этом длинном черном пальто он ходит до сих пор, думаю я, и такое же пальто сейчас на мне, думаю я и опять впадаю в полудрему без мыслей, просто еду на юг, а чуть дальше впереди едет автомобиль, который оставил на дороге следы колес, и ехать стало легче, можно ехать по этим следам, думаю я, н-да, нелегкое дело – съездить с Дюльгьи в Берген и обратно и в тот же день сызнова отправиться в Берген, вечером, в снегопад, думаю я, но ведь иначе никак нельзя, думаю я и опять впадаю в прострацию и думаю, что нравится мне вот так вести машину, когда мысли уходят, я целиком сосредоточен на езде, ни одна мысль не мучает меня, ни одна боль, я просто веду машину, не больше и не меньше, а время идет, я еду на юг, приближаюсь к Бергену и вон там, впереди, могу взять направо и подъехать прямо к многоквартирному дому, где живет Асле, в Скутевике, и я думаю, что снег как перестал на детской площадке, так больше и не начинался, но в Бергене тоже порядком насыпало, в Бергене тоже бело и красиво, только вот следов множество – и от автомобильных колес, и от людской обуви, и я думаю, что на всякий случай можно позвонить в дверь Асле, даже если он куда-то ушел или просто никому не открывает, и я съезжаю с магистрали, подъезжаю к многоквартирному дому, где живет Асле, паркуюсь, иду к подъезду, нажимаю кнопку звонка с его именем, стою и жду, но, конечно, никто не отворяет, я звоню снова и на сей раз жму на кнопку подольше, потом отпускаю, стою и жду, но никто не подходит, стало быть, Асле нет дома, как я и думал, он наверняка в Трактире, в «Последнем челне», как его называют, сидит за столиком в одиночестве, думаю я, ведь он всегда ходит в Трактир, где обычно собираются старые отставные моряки, там все дешево, иной раз и он там обедает, обед обходится дешево, пиво тоже, даже рюмка водки стоит вполне приемлемо, думаю я, вряд ли он вообще ходит в другие рестораны или бары, теперь уж вряд ли, он всегда ходит в Трактир, в «Последний челн», так что искать его надо там, думаю я, да и моя постоянная парковка недалеко оттуда, у Галереи Бейер, я сажусь в машину, врубаю мотор и думаю, что теперь поеду прямиком к Галерее Бейер, да, прямо не верится, как много Бейер мне помогал, не только устроил в Галерее Бейер мою дебютную выставку, еще когда я учился в Художественном училище, хотя редко кто из студентов Художественного училища так дебютировал, сказать по правде, я был первым, кому он устроил выставку до окончания Училища, так Бейер говорил, мало того, все картины с дебютной выставки были проданы, и с тех пор именно Бейер продавал мои картины, н-да, что бы сталось со мной без Бейера, ей-богу, не знаю, я хорошо помню, как впервые увидел его, в тот первый раз, когда зашел в Галерею Бейер, привела меня туда Алес, она часто бывала в Галерее, с самого детства, еще когда она была маленькая, родители брали ее с собой на тамошние выставки, и первая выставка, какую я увидел в Галерее Бейер, были работы Эйлива Педерсена, который позднее учил меня живописи в Художественном училище, думаю я, а после первой моей выставки в Галерее Бейер именно Бейер всегда продает мои картины, думаю я, и ему всегда удается продать почти все, однако в те первые годы, надо признать, продавал он порой, честно говоря, за гроши, хотя большинство картин все же продавались за хорошую цену, но несколько картин всегда остаются не проданы, зачастую самые лучшие, и их Бейер по дешевке уже не отдает, с этим он давно покончил, предпочитает придержать их в так называемом Банке, в подсобке рядом с Галереей, где хранятся невыставленные картины, а потом Бейеру пришло на ум, что картины, которые не продались в Бергене, можно продать в Осло, его добрый друг Клейнгенрих, владелец ословской Галереи Клейнгенрих, небось не откажется выставить мои картины, как только их наберется достаточно для выставки, и когда у Бейера в Банке накопилось достаточно непроданных картин, Галерея Клейнгенрих выставила их в Осло, вот так оно и пошло, и раз в четыре года я выставлялся в Осло, и с тех пор почти все мои картины стали продаваться, а Бейер откладывает те картины, что не продались в Осло, чтобы со временем устроить выставку в Тронхейме, в Галерее Хейсманн, по его словам, он хорошо знает старика Хейсманна, тот держит лучшую галерею в Тронхейме, говорил Бейер, и рано или поздно наверняка состоится выставка и в Тронхейме, думаю я, и у самого Бейера большая коллекция моих картин, на каждой выставке он покупал одну картину для своей коллекции, а когда несколько лет назад мои картины стали туго продаваться, тогда он взял да и купил несколько картин сам, тогда и другие последовали его примеру, говорил Бейер, н-да, я правда не знаю, что бы я делал без Бейера, думаю я, и в скором времени у меня состоится в Галерее Бейер новая выставка, каждый год перед Рождеством у меня там выставка, вроде как рождественская, звучит плохо, но моя ежегодная выставка всегда проходит перед Рождеством, в адвент, это же лучшее время для продажи картин, по крайней мере моих, сказал Бейер, и на Дюльгье у меня сейчас стоит множество картин для нынешней выставки, ведь я все пишу и пишу, день за днем, так что осталось только отвезти картины в Берген, и если бы я хорошенько подумал, то мог бы, конечно, захватить их с собой еще утром, но это уж чересчур, думаю я, направляясь к Галерее Бейер, ведь, когда бываю в Бергене, я всегда оставляю машину на тамошней парковке

Можешь спокойно ставить машину перед Галереей, когда угодно, сказал мне Бейер

и я поблагодарил, а потом Бейер научил меня выезжать из Бергена от Галереи Бейер и въезжать в Берген, чтобы припарковаться у Галереи, расположенной примерно в центре города, так что я уже много лет оставляю там свою машину, ведь по Бергену и по другим городам никогда на машине не езжу, я люблю водить машину, но не в городах, там меня одолевают растерянность и беспокойство, я чувствую себя заплутавшим, никогда не нахожу дорогу, заезжаю в улицы с односторонним движением, и все идет сикось-накось, однако же я выучился ездить до Галереи Бейер и обратно, ведь как-то раз Бейер встретил меня в Скутевике, сел со мной в машину и сказал, куда надо ехать, и мы поехали в Берген, к Галерее Бейер, а потом развернулись и выехали из Бергена, в Скутевике развернулись и опять поехали к Галерее Бейер, потом снова доехали из Бергена до Скутевики, потом опять до Галереи Бейер, несколько раз проделали этот маршрут, а под конец Бейер сказал, что теперь я наверняка запомнил дорогу, и я ответил, что запомнил, и ведь вправду запомнил, думаю я, и что я научился ездить до Галереи Бейер и обратно, впоследствии очень мне пригодилось, что верно, то верно, и без помощи Бейера я бы никогда не рискнул заехать в центр Бергена, наверняка бы не рискнул, а теперь с легкостью доезжаю до Галереи Бейер на Хёггата, 1 и оставляю машину на парковке, если там есть свободные места, да они почти всегда есть, ну а если нет, то надо немного подождать, и какое-нибудь место всегда освобождается, думаю я, а если ожидание затягивается, я еду в Скутевику, разворачиваюсь, а когда возвращаюсь, хотя бы одно место возле Галереи всегда свободно, и мне хорошо известен самый короткий путь от Галереи Бейер до Трактира, нужно лишь немного пройти по Хёггата и спуститься вниз по переулку Смалганген, который в самом узком месте не шире метра, а как пройдешь его до конца, выйдешь на улицу и пройдешь несколько метров налево, то увидишь Рыбный рынок, пересечешь его и идешь по улице, что ведет направо вдоль Вогена[10], то как раз и попадаешь к Трактиру, кстати, рядом с Рыбным рынком расположена Тюрьма, если же, спустившись по Смалганген, пойдешь по улице направо до перекрестка и пройдешь по другой улице немного вниз, то аккурат доберешься до «Убежища», оно расположено на само́м Брюггене[11], в первом этаже там Кофейня, и всякий раз, шагая по этим улицам, я думаю, что без труда найду здесь дорогу и впотьмах, а уж сейчас, вечером, вокруг светло от выпавшего снега, вдобавок дорогу немножко освещает свет из окон домов, думаю я, паркуясь возле Галереи Бейер, но когда иду по Хёггата, начинается снегопад, причем густой, снег валит крупными влажными хлопьями, и я останавливаюсь, жмурю глаза, провожу пальцами по волосам, тыльной стороной руки смахиваю снежинки с глаз, прямо не верится, что снег может повалить настолько внезапно, надо поскорее очутиться под крышей, хорошо хоть до Трактира, то бишь до «Последнего челна», идти недалеко, а там небось сидит Асле, думаю я и чувствую, что очень, очень устал, так что, если Асле там нет, я сразу пойду в «Убежище» и спрошу, найдется ли для меня номер, думаю я и опять смахиваю снег с волос и с глаз, иду дальше и думаю, что устал, правда устал, надо бы, пожалуй, сперва пойти в «Убежище» и снять номер, а уж потом в Трактир искать Асле, ладно, если его там нет, пойду сразу в «Убежище» и лягу, в натопленной комнате, на свежую постель, думаю я, а сам иду дальше, сворачиваю на Смалганген и – что это там впереди под снегом? похоже, человек лежит, с виду вроде так, думаю я, и впрямь человек, в снегу, укрытый снегом, голова на ступеньке короткой лестницы, почти что у двери, человек лежит в снегу, который валит с неба и заносит лежащего, я спешу к нему – это он! Асле! Асле здесь, в снегу! что стряслось? Асле просто лежит в снегу, с виду не понять, живой ли, кажется, будто он спит, будто просто упал, упал ничком и лежит, а снег валит стеной, облепляет его, я подбегаю, хватаю его за плечи, переворачиваю на бок, и он говорит «привет», стало быть жив, слава богу, но очухался, только когда я подошел, и я думаю: что же стряслось?

Ты упал? – говорю я

Должно быть, говорит Асле

и думает, что не иначе как упал, почему-то упал, так он думает

Но не помню я, как упал, говорит Асле

Не помнишь, говорю я

и стою, смотрю на Асле, держу его за плечи

Ничего не помню, говорит Асле

а я держу его за плечи, потом подхватываю под мышки и пытаюсь поднять, он встает на коленки и дрожит всем телом, и я говорю, что он, должно быть, простыл, а он говорит, нет, не простыл, и, помолчав, спрашивает: водки у тебя не найдется? а то меня трясет, выпить мне надо, говорит он, может, сходишь за выпивкой, говорит он, а я говорю, что лучше нам взять такси и поехать в Неотложку

Нет, говорит Асле

и думает, черта с два, не поедет он в Неотложку, ему всего-навсего нужен глоток спиртного, и все опять будет хорошо, он опять станет как огурчик, думает он

Не хочу я в Неотложку, говорит Асле

Нечего мне там делать, говорит он

и опять повторяет, что ему нужен всего-навсего глоток спиртного, так он говорит, стоя на коленках, а я становлюсь у него за спиной, подхватываю под мышки, стараюсь поднять, он помогает изо всех сил, и в конце концов встает на ноги, снег перестал, Асле встряхивается, смахивает с себя снег

Вот ведь черт, угораздило меня упасть, говорит он

и добавляет, что нам надо в Трактир, в «Последний челн», это недалеко, говорит он, давай-ка пройдем до конца Смалганген, говорит он, и я вижу, что стоим мы возле дома 5 по Смалганген, а он говорит, что там надо взять влево, тогда мы увидим Рыбный рынок и на той же стороне Вогена стоит Трактир, аккурат выходит на Воген, говорит Асле и добавляет: по правде сказать, приятно снова меня повидать, давно ведь не встречались, а я думаю, что, пожалуй, надо пойти в Трактир, угощу его там рюмкой спиртного, чтобы он перестал трястись, а потом отвезу домой, думаю я

Да, слишком редко мы встречаемся, говорю я

Угу, говорит Асле

Но теперь можем выпить по стаканчику и потолковать, говорит он

Да, говорю я

и думаю, что не иначе как Господь надоумил меня снова поехать в Берген, ведь подумать страшно, что было бы, если б я не поехал, ведь Асле так бы и лежал возле дома 5 по Смалганген, насмерть бы замерз, не наткнись кто-нибудь на него, так бы и замерз насмерть в снегу, думаю я, так что я правильно сделал, что снова поехал в Берген, только вот почему поехал-то, хоть и устал? что заставило меня так поступить, думаю я, почему я решил, что так будет правильно? и я держу Асле за плечо, и мы идем вниз по Смалганген, теперь у него есть опора, думаю я

Я не пьян, говорит Асле

Незачем тебе держать меня за плечо, говорит он

и я убираю руку, а Асле думает, что теперь ему совсем хорошо, он почти не дрожит, но, черт побери, как же его угораздило брякнуться-то, наверно, собирался зайти к Гуро, но зачем? с какой стати? а потом брякнулся у подъезда, думает он, потому и валялся на лестнице дома, где живет Гуро

Я теперь уже не напиваюсь, говорит Асле

Хоть мне и охота, говорит он

и я спрашиваю, зачем же он пьет, а он отвечает, затем, чтобы стать нормальным, чтобы не дрожать, быть таким же, как другие, вот, мол, зачем, и я говорю: ну да, ну да, а тем временем мы выходим со Смалганген, сворачиваем налево, идем по тротуару, и я вижу, что Асле снова начинает дрожать, и думаю: раз Асле этак дрожит, надо ему поскорее немножко выпить и прийти в норму

Всего-то рюмашка-другая, и я опять буду в норме, говорит Асле

а я думаю, нельзя ему столько пить, пора завязывать с пьянством, кончать с этой паршивой дрожью, думаю я, но сумеет ли он? и захочет ли? и я говорю, что сейчас мы пойдем в Трактир, в «Последний челн», и он выпьет рюмашку и немножко согреется, говорю я, ну а потом я отвезу его домой

Купим тебе рюмашку или две и стакан пива, говорю я

Я угощаю, говорю я

Я и сам могу угостить, говорит Асле

Сейчас мой черед, я уверен, говорю я

Ну, тогда спасибо, говорит он

Не за что, говорю я

и Асле опять говорит спасибо, спасибо, дескать, очень мило с моей стороны, а мы уже на Рыбном рынке, и я вижу, что Асле пошатывается, и хватаю его за плечо, а он благодарит, и я держу Асле за плечо и говорю, что мы уже почти пришли, осталось, мол, совсем немного

Ясное дело, говорит Асле

и он вроде бы дрожит чуть меньше, но я нет-нет да и замечаю, как по его телу волной проходит дрожь, и он снова успокаивается

Уже вывеска Трактира видна, говорит он

и вдруг, совершенно неожиданно, ноги у него подкашиваются, я пытаюсь его удержать, но не могу, Асле падает и лежит на боку, я нагибаюсь, трясу его, но безрезультатно, подношу ладонь к его губам – дышит, нет, никак нельзя вести его в Трактир, нам надо в Неотложку, надо вызвать скорую и отвезти его туда, думаю я, а тем временем Асле приходит в себя и тоже думает, что дело дрянь, опять он грохнулся, думает он и смотрит на меня

Я не иначе как опять грохнулся, говорит он

а я думаю, как хорошо, что я рядом, что Асле не один и что же с ним такое? вконец обессилел? он явно нездоров, думаю я, и оставлять его одного никак нельзя, думаю я и опять говорю, что надо ехать в Неотложку, а Асле отказывается, мы же, мол, почти дошли до Трактира, и если он выпьет рюмашку, то придет в норму, говорит он

Ел я маловато, говорит он

Последние дни почти вовсе ничего, потому, должно быть, и заслабел, говорит он

и повторяет, что перво-наперво ему надо немножко выпить, а потом уж перекусить, у них в Трактире вкусно готовят, перво-наперво надо выпить, а потом закусить

Да, говорю я

Но ты просто отрубился, говорю я

Ты нездоров, что-то с тобой неладно, говорю я

но Асле думает, что он здоров, только вот эта дрожь, черт бы ее побрал, надо ему завязывать с пьянством, взять себя в руки, отучить тело от спиртного, так он думает

Может, мне выпить надо, говорит он

Нам надо ехать в Неотложку, говорю я

Нет, мы пойдем в «Последний челн», говорит Асле

и пытается сесть, а я подхватываю его под мышки, помогаю стать на коленки

Нет, все-таки ты нездоров, говорю я

и Асле говорит, что в Неотложку нипочем не поедет, вот выпьет немножко и сразу придет в норму, говорит он, а я протягиваю руку, Асле собирается с силами, и я тяну его вверх, а он другой рукой упирается в снег, отталкивается и в конце концов поднимается на ноги, а я держу его за плечо и думаю: ну ладно, ладно, пойдем в Трактир, но Асле нездоров, думаю я, и мне бы надо отвезти его в Неотложку, однако я не могу его принуждать, пусть сам решает, как ему лучше, думаю я, и мы потихоньку идем дальше, шаг за шагом, и теперь он идет уверенно, я вижу, снег перестал, и я думаю, что все будет хорошо, что мы уже почти пришли, сейчас он немножко выпьет и немножко закусит, думаю я, открываю дверь Трактира, и Асле говорит спасибо и входит, шагает вполне уверенно, только вот дрожит, всем телом дрожит, а больше всего дрожат руки, он входит, останавливается у двери, дрожащими руками отряхивает снег, и я говорю, что ему надо сесть, а я пойду возьму для него выпивку, говорю я, и Асле идет к ближайшему столику, садится, не снимая черного пальто, и кладет на стул рядом с собой коричневую кожаную сумку на длинном ремне

Хорошо ведь сесть-то, говорю я

Да, говорит Асле

и думает, что в Трактире хорошо и тепло, теперь только бы немного выпить, чтобы дрожь улеглась, и он усаживается поудобнее, и я вижу, что он дрожит всем телом и ему надо бы поесть, думаю я, хотя вряд ли у него получится, думаю я

Трудновато мне заставить себя поесть, говорит Асле

Возьму в рот кусочек, и сразу тошнота одолевает, говорит он

Сегодня ты хоть что-нибудь ел? – говорю я

Нет, говорит он

А вчера? – говорю я

Кажется, нет, говорит он

и глядит на меня, а я говорю, что в таком случае пойду возьму ему рюмку спиртного и пиво, сам я выпью кофе с капелькой молока, и все, говорю я, и Асле кивает, а я иду к барной стойке, говорю, что́ хочу заказать, и Бармен подает, я плачу́, возвращаюсь к столику, где сидит Асле, и ставлю перед ним пол-литра пива и рюмку спиртного, а потом иду за чашкой кофе, куда наливаю немножко молока, и за второй рюмкой спиртного, возвращаюсь, ставлю ее перед Асле, а чашку с кофе – напротив него, и он обеими руками берет рюмку, пытается поднять, но руки у него так дрожат, что выпивка расплескивается, и я перехватываю рюмку

Давай помогу, говорю я

Спасибо, говорит он

и я подношу рюмку к его губам, и Асле залпом осушает ее, потом делает глубокий вдох и говорит, что скоро придет в норму, скоро станет лучше, говорит он и думает, что если выпьет сейчас вторую рюмку, то опять будет как огурчик, думает он

Надо мне и вторую выпить, говорит Асле

и показывает на полную рюмку, а я спрашиваю, не помочь ли, и Асле говорит, что постарается сам

Как хочешь, говорю я

и Асле обеими руками подносит рюмку ко рту, отпивает половину и думает, как хорошо, он уже чувствует, что начинает успокаиваться, дрожит меньше

Отлично, говорит он

Да-а, говорит он

и настает тишина

Ты что же, не пьешь больше? – говорит он

и я отвечаю, что бросил пить много лет назад, пил-то не в меру, по правде сказать, вообще не просыхал, а чтобы писать картины, надо быть трезвым, говорю я, и Алес, жене моей, не нравилось, конечно, что я так пил, вот я и решил бросить, поначалу было трудно, много от чего пришлось отвыкать, но я справился, в конце концов сумел завязать, но не без помощи окружающих, говорю я и думаю, что часто рассказывал об этом Асле, а он все равно спрашивает, бросил ли я пить, думаю я

Хорошее дело, говорит Асле

Что ты сумел бросить, говорит он

Да ладно, говорю я

Было не так уж и трудно, говорю я

и, пожалуй, не стану упоминать, что сумел справиться, поскольку молился, молился Богу всякий раз, когда на меня нападала большая жажда, и, если бы не Алес и не моя вера, мне бы нипочем не справиться, думаю я, но Асле-то одинок и в Бога не верует, и я не могу говорить ему об этом

Мне тоже надо бросать, говорит Асле

Но я не справлюсь, говорит он

Не по силам мне такое, говорит он

Тебе нужна помощь, говорю я

Да, говорит он

и берет полулитровый бокал с пивом, пробует поднять, но дрожит, хоть и не так сильно, как давеча, обеими руками ему удается поднести бокал ко рту и отпить изрядный глоток

Отлично, говорит он

Как только выпью в самый раз, сразу прихожу в норму, говорит Асле

и думает, что, если хочет жить, с выпивкой надо завязывать, но ведь часто, ох как часто, жить ему совершенно не хочется, ведь он все время думает, что надо войти в море, исчезнуть в волнах, думает Асле и говорит, что как только немножко выпьет, то перестает дрожать, будто силы к нему возвращаются, говорит он, и опять надолго настает тишина

Однако же ты валялся там, в снегу, говорю я

Да, говорит Асле

Ты помнишь, как упал? – говорю я

Нет, говорит он

Помню только, что ты привел меня в чувство, говорит он

а я сажусь на стул напротив Асле и вижу, что нынешним вечером посетителей в «Последнем челне» немного, всего несколько мужчин сидят в зале, поодаль друг от друга, всяк в одиночку, всяк за своим столиком, с бокалом пива перед собой и пачкой табаку рядом, всяк в одиночку, они сворачивают самокрутки, закуривают, глубоко затягиваются, выпускают дым, поднимают бокал, отпивают глоток пива, сидят поодиночке, сиротливо, всяк за своим столиком, и кажется, будто они даже не замечают, что поблизости есть кто-то еще или что пришли мы, всяк сидит в своем мире, замкнутый в самом себе, думаю я, меж тем как Асле достает пачку табаку и коробок спичек, тоже сворачивает самокрутку и говорит, что из-за неуемной дрожи начал покупать фабричные сигареты, только ведь ничего вкуснее самокрутки да пива не сыщешь, а сигареты лежат дома, говорит Асле, закуривая самокрутку

Ты-то давно бросил курить? – говорит он

Да, говорю я

и мы оба молчим

Много лет назад, говорю я

Перешел на нюхательный табак, до сих пор нюхаю, говорю я

и достаю табакерку, закладываю изрядную щепотку

Может, и мне на нюхательный табачок перейти? – говорит Асле

и опять настает тишина

Впрочем, самое главное для меня – меньше пить, говорит он

Да, говорю я

и думаю: хорошо, что он хочет пить поменьше, только вот в одиночку ему не справиться, нужна помощь

Трудно было отвыкать от выпивки, тяга-то поначалу оставалась, но лиха беда начало, через некоторое время уже просто радуешься, что бросил, говорю я

а еще я говорю, что, собственно, не хотел завязывать с куревом, но курил очень много, даже по ночам вставал выкурить самокрутку-другую, и так это мне надоело, что я начал нюхать табак и тогда спал до утра, а раньше-то просыпался и сразу вставал покурить, теперь же брал понюшку, и желание курить тотчас унималось, и я мог лежать в постели, а не вставать, чтобы покурить, говорю я, и мы опять молчим, я тоже снимаю с плеча сумку, кладу на соседний стул, гляжу по сторонам, на других посетителей Трактира, что сидят со своим пивом и куревом, словно это защитит их от окружающего мира, сидят, вцепившись в самокрутки, в бокал с пивом, а внутри у них бескрайнее море, то штормящее, то штилевое, они сидят, ожидая очередного и последнего плавания, которому не будет конца, из которого они домой не вернутся, страха они не ведают, чему быть, того не миновать, ведь есть в этом, поди, какой-то смысл, Господь, поди, вкладывает в это смысл, думают они, ведь Он все верно писал, думают они, и, по крайней мере, где-то есть добрый Бог и есть дьявол, который все коверкает, думают они, цепляются за свои самокрутки и бокалы и безмолвно читают молитву, эта молитва скорее взгляд на море внутри, без единого слова, но она распространяется над морем, насколько хватает глаз, без единого слова, ведь слова возвращаются, наверняка возвращаются, однако ж есть, поди, гавань и для таких, как они, вероятно, думают они, чувствуя укол страха, что ли, и тогда поднимают бокал, и вкус пива, привычный добрый вкус, внушает им уверенность, думаю я и вижу, что Асле поднимает свой бокал и отпивает глоток пива

Красота, говорит он

а я поднимаю свою чашку с кофе и молоком и чокаюсь с ним

Твое здоровье, говорю я

И твое, говорит он

Так тоже можно чокаться, говорю я

Ну вот, выпьем сейчас, а потом возьмем такси и поедем в Неотложку, говорю я

Нет, говорит Асле

и настает тишина

Лучше отвези меня домой, говорит он

а я думаю, что, так или иначе, не могу уехать от него, ведь он нездоров, и думаю: вдруг бы я не поехал сегодня вечером в Берген, решил, что слишком устал и что усталый шофер опасен, вдруг бы не рискнул или не смог снова поехать в Берген, думаю я и теряюсь в догадках, почему мне казалось, что поехать необходимо

Так будет лучше, говорит Асле

Да, говорю я

и думаю, что, останься Асле лежать на Смалганген, на лестнице дома номер 5, в снегу, он так бы и лежал там под снегом и кто знает, чем бы это кончилось, ведь народ там ходит редко, по крайней мере, в этакую погоду, он мог бы замерзнуть насмерть, наверняка бы замерз насмерть в снегу, думаю я и поднимаю чашку с кофе и молоком, а Асле поднимает свой бокал с пивом

Мы с тобой давно друг друга знаем, говорю я

Почитай всю жизнь, говорит он

По крайней мере, такое впечатление, говорит он

и отпивает глоток пива, ставит бокал на стол и говорит, ему, мол, надо отлить, и сейчас он настолько успокоился, что все будет хорошо, говорит Асле, встает, а я сижу, смотрю прямо перед собой, на его пиво, на желтое золотистое пиво, и вдруг слышу громкий шум и вижу, что Асле в своем черном пальто лежит на полу, я встаю, подхожу к нему, подходит и Бармен, стоит, опустив руки, и смотрит на Асле, и те, что поодиночке сидят за своими столиками, тоже встают, подходят к нам, один наклоняется, берет руку Асле, долго держит ее, потом быстро поднимает голову

Пульс слабый, говорит он

и глядит на меня, а я только киваю и слышу, как Асле тихо говорит: помоги мне встать, а те, что подошли, по-прежнему стоят, и я говорю, что так нельзя, ты нездоров, третий раз уже упал, говорю я, а один из подошедших говорит, мол, такое бывает, с ним самим тоже случалось, я ведь слыхал, поди, про белую горячку, говорит он, по-научному delirium tremens, говорит он, или про белочку, говорит он и добавляет, что ему дважды довелось быть очевидцем, как люди из судовой команды от нее помирали, правда, давно это было, он ведь и сам, мол, давно не юнец, а тех двоих, что померли, аккуратно запаковали в мешки, привязали к ногам груз, осторожно подняли и, когда капитан сказал «упокойтесь с миром», опустили покойников в море, меж тем как один из верующих на борту – на судне всегда найдутся верующие, один либо двое, – читал Отче наш, а сам он и еще некоторые, что знали псалмы, пытались петь «Ближе к тебе, Господь мой», тем и кончилось, и все почувствовали облегчение, вот тогда-то в самый раз было осушить рюмашку или три, и кто-то еще говорит, да, что верно, то верно, а третий говорит, точно, был раньше такой обычай: ежели кто помирал далёко в море, там его и хоронили, куда иначе девать покойника-то? далёко в море? в жару? когда солнце вовсю палит? только и оставалось, что положить покойника в мешок, привязать груз да поскорее отправить за борт, говорит он, и море их принимало, говорит он, а другой говорит, мол, да, принимало, ведь Бог есть и в море, говорит он, а третий замечает, что море – самое большое кладбище на всем свете, а может, и самое лучшее, говорит кто-то, в море больше Бога, чем на суше, добавляет кто-то еще, наступает тишина, а потом кто-то говорит

Море и небо, говорит он

Н-да, море и небо, говорит другой

а еще двое говорят, что они тоже видели, как людей одолевала белочка, как они помирали от нее и ложились в морскую могилу, но было это давно, теперь-то этак не бывает, так было раньше, давным-давно, ведь теперь на судах есть морозилки, само собой, их уж давно завели, говорит третий, и хорошо, говорит четвертый, а еще кто-то говорит, что тоже перенес белочку, говорит он, да у кого ее не было, говорит еще один, но он ужас как дрожал, говорю я, лучше всего отвезти его в Неотложку, говорит Бармен, и кто-то поддакивает: так, мол, впрямь будет лучше, вся надежда, что его там примут и дадут лекарство, может, он тогда перестанет дрожать, говорит он, а Асле говорит, что надо поднять его на ноги, а сам думает: черт побери, что ж это такое? что со мной? ведь сызнова грохнулся, и где я, на судне? ну да, ну да, а поскольку в ногах нет твердости, на море не иначе как сильное волнение, думает он, а выпивка, где выпивка? ему ведь, думает он, надо хлебнуть еще чуток крепкого и еще чуток пива, и тогда он опять будет как огурчик, думает Асле, и я подхватываю его под мышку с одной стороны, а Бармен – с другой, и мы поднимаем Асле, он помогает изо всех сил и встает на ноги, стоит, и я держу его за плечо

Еще чуток крепкого, и я в норме, говорит Асле

Нет, вряд ли, говорит Бармен

Тебе надо в Неотложку, говорю я

а Асле думает, черта с два, нечего ему там делать, он здоров, ему всего лишь надо выпить, и побольше, говорит он, а я говорю, что самое время ехать в Неотложку, и все, что стоят вокруг, соглашаются со мной, и один говорит, что слишком многие померли от этакой трясучки, а Бармен говорит, что может вызвать такси, и я говорю, да, мол, давай, Асле же говорит, черта с два, но что он может поделать? на этом судне мне места нет, говорит Асле, и я вижу, что Бармен уже за стойкой, достает телефон и что-то говорит, а потом возвращается, сообщает, что такси заказано и будет через несколько минут, и добавляет, что мне, поди, требуется рюмочка, чтобы собраться с силами, а я хочу сказать, что не пью, завязал я с этим, но Бармен уже ушел и вернулся с большой рюмкой спиртного, которую протягивает мне, и я говорю, что больше не пью, отпил свое, исчерпал свою меру, говорю я, и Бармен говорит, что вполне меня понимает, подносит рюмку ко рту и осушает одним глотком, а потом говорит, что нам пора выйти на улицу, такси, мол, вот-вот подъедет, и я вижу Асле, он стоит в черном пальто, я подхожу, закидываю на плечо свою сумку, беру сумку Асле, вешаю ему на плечо, беру Асле за локоть, веду к выходу, а кто-то из остальных берет Асле за другой локоть, третий же открывает нам дверь, мы выходим, и тот, что вышел вместе с нами, отпускает локоть Асле и говорит, что все будет хорошо, он-то выкарабкался, с ним было так же, как с Асле, только давно, и он выкарабкался, худо-бедно, говорит он, но он был на судне, в открытом море, а Асле на суше, и лекарства сейчас есть хорошие, ну, которые унимают дрожь и позволяют расслабиться, говорит он, и тут подъезжает такси, Таксист выходит, открывает заднюю дверцу, Асле садится в машину, а я обхожу вокруг, тоже открываю дверцу, сажусь рядом с Асле и говорю, что нам надо в Неотложку, и Таксист молча трогает с места, я тоже молчу, а когда мы подъезжаем, расплачиваюсь и на вопрос Таксиста, нужна ли мне квитанция, говорю «нет», открываю дверцу, выхожу, Таксист тоже выходит, открывает дверцу, где сидит Асле, и я беру Асле за руку, помогаю ему выйти из машины, а Таксист спрашивает, справлюсь ли я в одиночку, и я отвечаю, что отлично справлюсь, а Асле говорит, где он, черт побери, находится? вроде вот только что был на судне? притом в непогоду, в хреновую непогоду! – так он говорит, а я крепко держу его за руку

Сам дойду, говорит он

Но ты уже несколько раз падал, говорю я

Верно, говорит он

А все потому, что погода нынче канальская, говорит он

потом Асле говорит, ему бы, мол, выпить еще чуток, и все будет хорошо, только вот выпивки нету, говорит он, и я говорю, да-да, и одной рукой открываю дверь станции Неотложки, мы входим, и я вижу, что там никого нет, а Асле говорит, что мне надо достать выпивку, несколько раз повторяет, потом спрашивает, где он, и я говорю, что мы в Неотложке, потому что он, Асле, нездоров, говорю я, держу его за плечо, и мы идем к регистратуре, и та, что за раздвижным окошком, сидит немного сбоку, и я говорю, что он не совсем здоров и киваю на Асле, а она спрашивает его имя и дату рождения, а я эту дату не помню и спрашиваю у Асле, когда он родился, и он отвечает: за кого я его принимаю, неужто вправду думаю, что он это помнит? так он говорит, а она спрашивает насчет родственников, да-да, в самом деле, и я говорю, что я просто друг, но мне известно, что родители его умерли и что у него была сестра, но она тоже умерла, ее Алидой звали, и тотчас думаю: зачем я это сказал? а потом говорю, что он дважды разведен и у него трое детей, взрослый сын и двое ребятишек помоложе, мальчик и девочка, а она спрашивает, есть ли у меня их имена и адреса, и я отвечаю, что не знаю даже имен, поскольку он говорит только о Малыше, тот теперь уже взрослый и живет в Осло, и о Мальчугане и Дочке, которые живут с матерью где-то в Трёнделаге, и добавляю, что, насколько мне известно, первую его жену звали Лив, а вторую – Сив, фамилий и адресов я не знаю, потом я сообщаю, где Асле живет, называю свое имя, адрес и номер телефона, а она говорит, что скоро придет медсестра и отведет нас к врачу, который осмотрит Асле, я говорю спасибо, мы оба садимся на диван, и я говорю Асле, что надо немного подождать, а потом врач осмотрит его, и Асле говорит, что не желает он никаких осмотров, нечего на него смотреть ни врачу, ни кому другому, поскольку, во-первых, врач ему не нужен, а во-вторых, нету на этом судне никакого врача, и требуется ему только одно – выпивка, а судно-то? почему он на борту этого судна? и где он вообще? и как называется судно, на котором он находится? он что, на «Последнем челне»? – спрашивает Асле, а потом говорит, он, мол, думал, что находится в Бергене, но это другой город, так где же мы? – говорит Асле, и я отвечаю, что мы в Бергене, и Асле возражает, да нет же, нет, черт возьми, он столько лет прожил в Бергене и знает, как там все выглядит, так где же мы сейчас? мы ведь не на судне, мы на Сарторе? во Флуре? теперь он догадался, говорит Асле, мы определенно на Сарторе, без сомнения, говорит он, вот мы где, говорит он, а я вижу медсестру, она отворяет дверь, и мы с Асле идем к двери, Медсестра говорит, прошу вас, мы входим, и она ведет нас по коридору, отворяет дверь какого-то кабинета, мы входим, а там за столом сидит мужчина, должно быть врач, и Врач говорит «да», а я говорю, что он ужас как дрожит, и несколько раз падал, и сознание терял, и мелет всякий вздор, что он, мол, не знает, где находится, и все такое, говорю я, а Асле опять твердит свое: неужто я не могу найти ему выпивку, ему надо выпить, чуток спиртного – и все опять придет в норму, говорит он, и почему мы на Сарторе? какие у нас дела на Сарторе? а это кто? – спрашивает Асле и глядит на Врача, я гляжу на него, а Врач говорит, что Асле нужен покой, Медсестра же говорит, что теперь я могу идти, теперь они им займутся, Асле теперь требуется покой, только покой, как можно больше сна и покоя, говорит она, но завтра я могу позвонить, и, вероятно, меня пустят к нему, хотя лучше всего ему отдыхать и обойтись без посетителей, говорит она, а я говорю, вдруг, мол, Асле что-нибудь понадобится или чего-нибудь захочется, тогда я могу принести, и она отвечает, что завтра я могу позвонить, тогда, мол, они будут знать больше, а я благодарю за помощь и прощаюсь с Асле

Уходишь? – говорит он

Нельзя тебе уходить, говорит он

Надо, говорю я

Но как же ты уйдешь, мы ведь далеко в море, говорит он

Мне пора, говорю я

А ты поправляйся, говорю я

и выхожу из кабинета, иду по коридору в регистратуру и вижу, что народу там прибыло, несколько человек сидят, дожидаясь своей очереди, я выхожу из Неотложки на улицу, за дверью останавливаюсь, делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, вижу, что опять пошел снег, крупные белые хлопья падают и падают, и я думаю, что теперь надо пойти в «Убежище», снять номер и завтра с утра пораньше, пожалуй, проведать Асле, а потом я вернусь на Дюльгью, как можно раньше, думаю я, а снег идет, не густой и не редкий, размеренно и спокойно падает крупными хлопьями на Берген, и я думаю, что теперь мне надо выпить чего-нибудь горячего, чашку кофе, чашка кофе с молоком отнюдь не помешает, думаю я, иду прочь от Неотложки и думаю, что в Трактире успел отхлебнуть всего глоток-другой кофе, потом пришлось ехать в Неотложку, кстати, хорошо бы и поесть, закусить немножко, думаю я, ладно, зайду в первое попавшееся заведение, где кормят и поят, возьму чашку кофе с молоком, этого с лихвой хватит, думаю я, а еще думаю, что если б знал телефон кого-нибудь из детей Асле, лучше всего Малыша, старшего, который живет в Осло, то позвонил бы ему, но я ведь даже имени его не знаю, знаю про Мальчугана и про Дочку и что первую жену звали Лив, а вторую – Сив, но где они живут и все такое, понятия не имею, думаю я и тут замечаю неподалеку над дверью светящуюся вывеску, и на этой светящейся вывеске написано «Еда и напитки», наклонными синими буквами, вот туда-то я и зайду, а потом двину в «Убежище», думаю я, комната у них наверняка найдется, хоть я и не бронировал заранее, ведь я столько раз просто заходил в «Убежище», спрашивал насчет комнаты, и она всегда находилась, хотя однажды мне пришлось ночевать на временной койке в чулане на чердаке, так что наверняка с комнатой все уладится, народ в «Убежище» всегда готов помочь, думаю я, отворяя дверь под светящейся вывеской с надписью «Еда и напитки», вхожу и останавливаюсь на пороге, гляжу по сторонам и вижу посередине не очень большого помещения барную стойку, этакий квадрат в центре, а у стен несколько столиков, но посетителей нет, только за одним из столиков сиротливо сидит женщина с белокурыми волосами до плеч, сворачивает самокрутку, а на столе перед ней стоит бокал красного вина, и она вроде бы чем-то мне знакома? да нет, я никогда раньше ее не видел, просто померещилось, люди-то похожи друг на друга, думаю я и медлю, размышляя, сесть ли за столик или подойти к стойке, но тут Бармен кивает мне, и я, стало быть, иду к стойке, а Бармен смотрит на меня и гостеприимно раскидывает руки

Бокальчик пива, сударь? – говорит он

Нет, спасибо, говорю я

Чего же тогда желаете? – говорит он

Да просто чашку кофе, говорю я

Это можно, говорит он

и вот Бармен уже цедит кофе в белую кружку с надписью «Еда и напитки» и спрашивает, не хочу ли я закусить, и я говорю: да, пожалуй, заморить червячка не помешает, и Бармен подает мне карточку, я быстро пробегаю ее глазами, отмечаю, что у них есть бутерброды с карбонадом и луком, и говорю, что охотно возьму бутерброд с карбонадом, я ведь всегда покупаю себе такой бутерброд, думаю я, а Бармен говорит, что это можно, я могу взять кофе и сесть за столик, а он принесет бутерброд с карбонадом, так он говорит, и я благодарю, мол, большое спасибо, потом спрашиваю, не найдется ли к кофе молока, он просит прощения и говорит, что, конечно же, должен был спросить и, конечно же, молоко найдется, и ставит на стойку подле кружки маленький сливочник с молоком, подает мне чайную ложку, я беру ее, наливаю в кофе немножко молока и размешиваю, а потом высматриваю себе свободный столик и вижу, что блондинка с волосами до плеч так и сидит одна, а за спиной у нее – свободный столик, я иду к этому столику, ставлю кружку, сажусь и внезапно вспоминаю про собаку Асле! Браге, собака его, одна в квартире! в худшем случае Врачи отпустят Асле не скоро, кто знает, когда он вернется домой, к своей собаке, значит, мне надо попасть в его квартиру, вывести собаку, Браге, на прогулку, а потом лучше всего, пожалуй, взять Браге с собой на Дюльгью, думаю я, присмотреть за ним, пока Асле не выздоровеет, пока не вернется домой, думаю я и пробую кофе, он очень горячий, но вкусный и хорошо согревает, я отпиваю еще глоток, ах, как хорошо, ведь целый день почти ничего не пил и не ел, думаю я, почти ничего, поэтому хорошо будет немножко закусить, и тотчас меня охватывает радость, что можно посидеть среди людей, ну вроде как, поскольку, кроме блондинки, которая сидит передо мной, пьет красное вино и курит, никого тут больше нет, и пусть народ пьет сколько влезет, кто им запретит, лишь бы вовремя останавливались, нет, хватит, об этом я думать не стану, думаю я и пытаюсь припомнить, где раньше мог видеть эту женщину, что сидит сейчас спиной ко мне, может, мы даже разговаривали? или каким-то образом встречались? а что, вполне вероятно, и хорошо, что в кафе есть другие посетители и что я не сижу тут в одиночку, всегда как-то неловко сидеть в кафе совсем одному, это вроде бы неуместно, другое дело до́ма, там я чувствую себя неловко, когда не один, Аслейк не в счет, а кроме него, ко мне никто больше не заходит, думаю я, и зачем я тогда об этом думаю? о том, что меня как бы тревожат люди, которые заходят меня проведать, думаю я, а еще думаю, что собака Асле не может оставаться одна, стало быть, надо взять ключ от его квартиры и забрать собаку, надо вернуться в Неотложку за ключом, а потом съездить за собакой, за Браге, подержу его у себя, пока Асле не выздоровеет, думаю я и вижу, как Бармен идет ко мне, в одной руке у него белая тарелка с бутербродом, в другой – нож и вилка в белой салфетке, он ставит тарелку передо мной, кладет на салфетку рядом с тарелкой нож и вилку и желает приятного аппетита, и, по-моему, все выглядит замечательно, а я до того проголодался, что сразу принимаюсь за еду, ем и пью кофе, вкуснотища, я вправду ужас как проголодался, думаю я, глядя на нее, на ту, что сидит за столиком впереди, на блондинку с волосами до плеч, она роняет самокрутку, и я вижу, что она весьма навеселе и вроде бы собирается заговорить со мной, отвожу взгляд и откусываю еще кусочек бутерброда с карбонадом и луком

Неужели ты, говорит она

а я поднимаю голову, вижу, что она, блондинка с волосами до плеч, стоит перед мной, опершись о край стола, и окончательно понимаю, что видел ее раньше, только никак не вспомню, когда и где

Не помнишь меня? – говорит она

и я изо всех сил стараюсь вспомнить, кто она такая

Силья, говорит она

и улыбается

Ты правда меня не помнишь? – говорит она

Даже имя мое не помнишь? – говорит та, что называет себя Сильей

и смотрит на меня чуть ли не с удивлением, а потом говорит, что часто думала обо мне, хотела со мной встретиться, ведь виделись мы очень давно, я, кажется, был тогда женат, и она не знала, где я живу, знала только, что зовут меня Асле, говорит она

А теперь ты здесь, сидишь прямо передо мной, говорит она

Наконец-то, говорит она

Прямо не верится, говорит она

Мы так давно не виделись, говорит она

Помнишь меня? – говорит она

Ты же был не настолько пьян, говорит она

И несколько раз бывал у меня дома, говорит она

и в памяти у меня брезжит маленькая квартирка, диван, книжный шкаф, несколько фотографий на стенах, ох, нет, не хочу думать об этом

Конечно же, ты меня помнишь, да? – говорит она

На Смалганген, говорит она

На первом этаже, говорит она

а я ничего не говорю, вижу, что доел весь бутерброд с карбонадом, ну да, я же очень проголодался, мигом слопал, думаю я, откладывая на тарелку нож и вилку

Во всяком случае, приятно тебя повидать, говорит она

а я киваю, пью кофе, осушаю кружку и говорю, что мне, к сожалению, пора идти, дело у меня есть, говорю я и делаю знак Бармену, жестом показываю, что вроде как пишу, он кивает, а она говорит, что будет рада, если я как-нибудь загляну, она живет все там же, на Смалганген, дом 5, первый этаж, говорит она и добавляет, что все-таки я должен ее помнить, не настолько же был пьян, должен помнить, что она и в «Убежище» со мной бывала, она, Силья или как ее там, а может, другая? может, Гуро? да, она даже спала со мной в «Убежище» в одной постели, говорит она, и не забыла, хотя столько лет минуло и в ту пору волосы у меня были каштановые, до плеч, и лежали свободно, не как сейчас, длинные, седые, собранные на затылке черной резинкой, говорит она, улыбается и добавляет, что помнит даже мой день рождения, ведь я назвал ей дату, чтобы она могла вычислить мое счастливое число, говорит она и спрашивает, помню ли я это число, и я повторяю, что мне пора идти, а она говорит, что число было восемь, или четырежды два, а потом говорит, что будет рада, если я к ней загляну, тут подходит Бармен, я беру счет, достаю бумажник, вытаскиваю купюру, протягиваю ему и говорю, что сдачи не надо, и он благодарит, а я встаю, придвигаю стул к столу, и она отпускает край стола, и я вижу, что стоит она не вполне уверенно, и говорю, что мне пора, времени в обрез, говорю я, а она говорит, что знает, меня, мол, зовут Асле, и я художник, и ей известно даже куда больше, ведь каждый год она в адвент посещает мои выставки в Галерее Бейер, говорит она и умолкает с мечтательным видом, а потом говорит, что столько лет минуло, но после нашей первой встречи она ходила на все мои выставки в Бергене и ей часто хотелось купить какую-нибудь картину, да средства не позволяли, ей вправду нравятся мои картины, говорит она, а я прощаюсь, и она повторяет, что будет рада, если я загляну к ней на Смалганген, дом 5, я ведь, наверно, помню, где это? не настолько же бывал пьян, говорит она

Силья, говорит она

и улыбается, кладет руку мне на спину

Или, пожалуй, Гуро, говорит она

Но Смалганген, дом пять, ты помнишь? – говорит она

И что меня, стало быть, зовут Гуро, говорит она

а я говорю, мне, мол, пора, но встретиться было приятно, и слышу, как она что-то говорит, однако до меня ее слова не доходят, она желает мне всего хорошего, я благодарю, желаю ей того же и ухожу, думая, что надо опять идти в Неотложку, взять ключ от квартиры Асле, собаке ведь нельзя оставаться одной в квартире, я могу о ней позаботиться, пока он хворает, так и скажу Асле, думаю я, и дорогу до Неотложки я наверняка отыщу, все будет хорошо, она где-то поблизости от «Еды и напитков», надо просто идти в противоположном направлении, думаю я, стоя в снегу на тротуаре возле «Еды и напитков», и идти надо прямо вперед, в ту или другую сторону, надо лишь выбрать направление, думаю я, а поскольку шел я сюда по другой стороне улицы и, увидев вывеску «Еда и напитки», перешел через дорогу, точно, думаю я, значит, и теперь надо перейти через дорогу и идти прямо вперед, верно? и еще я думаю, хорошо, что снег перестал, легче ведь найти дорогу, когда видно, куда идешь, думаю я, перехожу через улицу и иду прямо вперед, снег перестал, но почему-то я почти всегда иду не туда, думаю я, уму непостижимо, ведь, даже хорошо зная дорогу, я непременно умудряюсь заплутать, тут как с цифрами, что я с ними ни делаю, результат всегда неправильный, уму непостижимо, всегда я считаю неправильно и всегда плутаю, так что лучше бы взять такси, ну, если бы оно сейчас подъехало, думаю я, тогда бы я доехал до Неотложки, взял ключи от квартиры Асле, ведь собака-то, Браге, в квартире осталась, а она не может оставаться одна, надо ее забрать, думаю я, а когда возьму ключи, дойду пешком до машины возле Галереи Бейер и поеду в Скутевику, где у Асле квартира, заберу собаку, то бишь Браге, а после вернусь к Галерее Бейер, оставлю машину на парковке, пойду в «Убежище» и сниму там номер, думаю я, значит, сейчас мне надо вернуться в Неотложку, думаю я и тотчас вижу такси, машу рукой, такси тормозит, я открываю дверцу, сажусь и говорю, что мне надо в Неотложку, а Таксист говорит, да пожалуйста, тут недалеко, так что он, мол, дорогу найдет, а я говорю, что плохо знаю Берген, и Таксист говорит, что если я не знаю город, то он тут как дома, так он говорит, а потом мы оба умолкаем, он трогает с места и едва успевает немного проехать, а я уже вижу вывеску с надписью «Станция Неотложной Помощи», Таксист останавливается у входа, я расплачиваюсь и говорю, что ехать было всего ничего, а он говорит, что поездка все равно поездка, и я выхожу из такси и немножко смущаюсь, потому что никак не думал, что до Неотложки рукой подать, всего-то пара сотен метров от того места, где я взял такси, так что выгляжу я довольно-таки глупо, думаю я, захожу внутрь, там опять ни души, иду к регистратуре, а там та же барышня, что и раньше, я подхожу прямо к окошку, и она узнает меня, отодвигает стекло, и я спрашиваю насчет него, насчет Асле, и она отвечает, что его сразу же переправили в Больницу, так что если я хочу его повидать, то мне надо туда, говорит она, и я невесть почему спрашиваю, давно ли она на дежурстве, она смотрит на меня, слегка устало улыбается и говорит, что дежурство выдалось долгое, сменщица не пришла, ребенок у нее захворал, а никого другого не нашлось, вот она и вызвалась подежурить, пока не найдут замену, и сейчас сменщица уже едет сюда, а ей ужасно хочется спать, как же хорошо будет поспать, вот вернусь домой, лягу и буду спать, говорит она, а я смотрю на улицу и вижу, что такси, на котором я приехал, стоит у входа, и говорю, что если потороплюсь, то, пожалуй, смогу взять до Больницы вон то такси, и она говорит, что там и правда стоит такси, я прощаюсь, она тоже говорит до свидания, я выбегаю на улицу, к машине, открываю заднюю дверцу и спрашиваю, свободно ли такси

Само собой, отвечает Таксист

Поездка-то была коротенькая, говорит он

У вас, видать, все спорится, говорит он

а я спрашиваю, не отвезет ли он меня в Больницу, поскольку человека, которого я хотел навестить, перевели туда, говорю я

Тогда дело серьезное, говорит Таксист

Серьезное? – говорю я

Да, людей переводят в Больницу, когда состояние особенно скверное, говорит он

и я сажусь в машину, думая, что Асле и правда был в очень скверном состоянии, ведь он несколько раз падал, и нашел я его в снегу, засыпанного снегом, на Смалганген, возле дома номер 5, а не этот ли адрес назвала Силье, или Гуро, или как ее там: она, мол, там живет? или она толковала про Смалганген, дом 3? пожалуй, но все-таки странное стечение обстоятельств, думаю я, и Асле так дрожал, всем телом трясся, думаю я, и какое же счастье, какое счастье, что я снова поехал в Берген, хотя трудно понять, почему я так поступил, думаю я, ведь сегодня я уже один раз съездил в Берген и обратно, а потом на меня напала тревога или как это назвать, и не найди я Асле, он бы, наверно, так и лежал в снегу и дрожал, нет, наверняка бы кто-нибудь нашел его, народу в Бергене много, кто-нибудь да выходит из дому, думаю я и слышу, как Таксист говорит, надо надеяться, что снегопада больше не будет, а пока что те, кому положено чистить улицы, сделали свое дело, улицы-переулки расчищены, говорит он, не так уж часто они действуют так быстро, говорит он, а я молчу, и Таксист тоже умолкает, мы трогаем с места, других машин почти нет, такси заворачивает к Больнице и останавливается у входа, я расплачиваюсь, благодарю за поездку и вхожу в Больницу, вижу регистратуру, иду туда, и женщина, что сидит за окошком, искоса смотрит на меня, а я называю свое имя и говорю, что мне надо проведать Асле, и она говорит, что у нас одинаковые имена и что сейчас посмотрит, она листает бумаги, потом смотрит на меня, долго смотрит и просит повторить, как его зовут, а потом говорит, ну да, ну да, Асле, и опять листает бумаги, лежащие перед ней

Асле, говорю я

Ну да, Асле, говорит она

и листает дальше

Вашего Тезку доставили сегодня вечером, говорит она

Я могу его проведать? – говорю я

Нет, не сейчас, говорит она

и опускает взгляд, а у меня сердце екает, ведь его собака, Браге, не может сидеть одна, я должен о ней позаботиться

Он серьезно болен? – говорю я

Пожалуй, да, говорит она

и продолжает, его, мол, привезли сегодня вечером, не так давно, он действительно серьезно болен, и я указан как близкий родственник, говорит она, а я говорю, что мы старые друзья, что я, мол, просто друг и именно я привез его в Неотложку

Но у него есть семья? – говорит она

Да, но живет он один, говорю я

и сообщаю, что он дважды разведен и в Бергене ни бывшие жены, ни дети не проживают, но у него есть собака и она осталась одна в его квартире, а так нельзя, и она кивает и говорит: да, он разведен и у него трое детей

Дважды разведен, говорю я

Трое детей, говорю я

и еще говорю, что, насколько мне известно, он мало контактирует и с бывшими женами, и с детьми, но я пришел из-за его собаки, по кличке Браге, она не должна оставаться в квартире одна, кто-нибудь должен ее забрать и позаботиться о ней

Кто-нибудь должен забрать собаку, говорю я

Да, говорит она

Если мне дадут ключ, я смогу забрать собаку, выгулять ее и позаботиться о ней, пока Асле сам не сможет, говорю я

Я никак не могу дать вам ключ от его квартиры, говорит она

и добавляет: у него же есть дети, а вы всего-навсего друг

Но дети в Бергене не проживают, говорю я

Старший сын живет в Осло, а двое других – где-то в Трёнделаге, говорю я

и добавляю, что он не поддерживает отношений с бывшими женами, да и с детьми тоже, только со старшим, с Малышом, как он его называет, но тот живет в Осло, говорю я и думаю, что она, наверно, не даст мне ключ от квартиры и что же мне тогда делать, вломиться туда? ведь Браге не может оставаться один, а ключ мне не дают, думаю я и вижу, как она поднимает телефонную трубку, набирает номер и говорит что-то о тяжелобольном и что тут спрашивают про него и говорят, что-де в квартире больного осталась собака, а потом смотрит на меня и спрашивает, есть ли там смотритель, и я говорю, что нет, мол, насколько мне известно, нет, и она кивает и говорит в трубку, что смотрителя там, где живет больной, нет и что я хочу забрать собаку и позаботиться о ней, а близких родственников в Бергене нет, говорит она

Собака не может оставаться одна, говорю я

а она опять слушает телефонного собеседника, потом благодарит его, говорит, ну вот и славно, а потом говорит мне, что все его вещи – одежда, бумажник, ключ, все, что при нем было, – лежат в шкафу у него в палате и сейчас кто-нибудь возьмет ключ и съездит со мной на квартиру, так что я смогу забрать собаку, поскольку мне они ключ дать не могут, правила таковы, что ключи можно выдать только родственнику, а не другу

А я всего лишь друг, говорю я

Да, говорит она

и со вздохом добавляет, что я могу пока посидеть тут, подождать, но много времени это не займет, у них есть человек, который принесет ключ и съездит со мной на квартиру за собакой, как-никак такое случается не впервые, говорит она, и на сей счет имеется инструкция, как надлежит действовать, и он все знает, говорит она, да вот и он, говорит она, и я вижу пожилого мужчину, он идет ко мне и говорит, что, мол, поедет со мной забрать собаку

Спасибо, говорю я

и, поблагодарив дежурную за помощь, иду навстречу пожилому мужчине, а он не говорит ни слова, мы выходим на улицу, садимся в машину, и пожилой говорит, что снегу выпало много, но машину он, мол, уже обмел, и по выговору я слышу, что он уроженец Бергена, и говорю, что снегу вправду много навалило, а он говорит, что иной раз привозят пациента, а у него дома животные, за которыми надо присмотреть, и зачастую сам больной сообщить про это не в состоянии, и тогда кто-нибудь из соседей звонит и жалуется, мол, собака лает, причем несколько дней кряду, часто, говорит он, и тогда он едет забрать животное, это часть его работы, питомца он доставляет в Общество защиты животных, а не то родственник, или сосед, или друг, или еще кто берет бедолагу к себе, вот как я сейчас, говорит пожилой мужчина и добавляет, что он-де в Больнице вроде умельца на все руки, и я объясняю Умельцу, где живет Асле, и он отвечает, что район знакомый, ехать недалече, и мы оба умолкаем, а когда добираемся до места, Умелец тормозит, паркует машину возле многоэтажного дома, где живет Асле, примерно там же, где раньше парковался я, мы выходим, он отпирает подъезд, и я говорю, что квартира Асле на втором этаже слева, мы поднимаемся по лестнице и слышим собачий лай, и я говорю, что собака стоит у двери и лает, без умолку надрывается, и Умелец говорит: ничего себе лает, и я говорю, что у маленьких собак, а Браге маленькая собака, лай зачастую просто оглушительный

Да, вдобавок они и кусаться горазды, говорит Умелец

Вы боитесь собак? – говорю я

Нет, говорит он

и умолкает, а потом говорит, что немножко побаивается

Наверно, говорит он, наверно, оттого, что однажды собака, которую я забирал, покусала меня, говорит Умелец

Часто они кидаются, собаки-то, когда я прихожу за ними, говорит он

А я-то один, вот и надеваю толстые защитные перчатки, говорит он

и показывает руки

Я могу войти первым, говорю я

Да, коли хотите, говорит он

Я отопру дверь, а вы откроете и войдете, говорит он

и Умелец некоторое время возится с ключом, отпирает дверь, я открываю ее и вхожу, и как только вхожу в переднюю, собака принимается скакать у моих ног и лает, лает, а я шарю рукой по стене, нахожу выключатель, включаю в передней свет и смотрю на собаку, а она все скачет у моих ног и лает, лает, я наклоняюсь, поднимаю ее, держу на руках, глажу по спине и говорю, мол, хороший мальчик Браге, хороший, и собака успокаивается, и Умелец входит в переднюю следом за мной, я говорю, что, кажется, знаю, где ошейник, а Умелец говорит, что мы не можем находиться в квартире без разрешения, это незаконно, можем только забрать собаку и уйти, говорит он, а я говорю, что только возьму ошейник, знаю ведь, обычно он лежит на комоде чуть дальше в передней, и вижу, что ошейник и правда лежит там, и вижу, что все двери закрыты, и на кухню, и в комнату, и в мастерскую или как уж назвать это помещение, и дверь туалета тоже закрыта, и я говорю, что мне надо отлить, а Умелец отвечает, что это, пожалуй, можно, ничего страшного в этом, пожалуй, нет, говорит он, и я захожу в туалет, нахожу выключатель, включаю свет и вижу, что всюду порядок, пахнет чистотой и свежестью, Асле не иначе как и пол вымыл, и унитаз, и раковину, думаю я, а раз тут такая чистота, то лучше мне потерпеть до «Убежища», но вот собака? мне же, наверно, нельзя взять собаку с собой в «Убежище»? разрешается ли приводить собак в «Убежище»? да, об этом я как-то не подумал, ну да ладно, собака может небось заночевать в машине, чего проще-то, а завтра я поеду на Дюльгью и, конечно, прихвачу собаку с собой, думаю я, и как замечательно будет иметь собаку, вообще-то мне всегда хотелось завести собаку, но когда я был маленький, Мама не хотела, чтобы у меня была собака, и Алес тоже не хотела иметь собаку, а когда Алес не стало, я как-то перестал думать о том, что было бы здорово завести собаку, однако теперь у меня некоторое время будет-таки собака, думаю я, завтра утром, как проснусь, сразу встану, позавтракаю, думаю я, а при мысли об этом замечаю, что проголодался, и вижу перед собой обильный стол в «Убежище», свежий хлеб, блюдо с яичницей-болтуньей, блюдо с беконом, одни кусочки прожаренные, хрустящие, другие почти вовсе не прожаренные, можно сказать, я уже сейчас предвкушаю завтрак, бутерброд с карбонадом был хотя и вкусный, но не особенно сытный

Ну, выходите, говорит Умелец

Сейчас, говорю я

Согласно инструкции, мы должны только забрать собаку и не можем находиться в квартире дольше необходимого, говорит он

и я говорю, что сейчас иду, выключаю свет в туалете, выхожу в переднюю и вижу, что Умелец стоит у выхода, держится за дверную ручку, а я думаю, что теперь надо заглянуть в комнату, и открываю дверь в комнату

Нет, пора идти, говорит Умелец

Я просто подумал, что надо глянуть, все ли тут в порядке, говорю я

Да-да, говорит он

а я включаю свет и вижу, что все в порядке, все на своих местах, картины стоят аккуратными штабелями, все самодельными подрамниками наружу, так что ни одного изображения не видно, кисти, тюбики с краской и прочее, как положено, на столе, в одном углу – рулон холста, а в другом – деревянные рейки для подрамников, и я слышу, как Умелец спрашивает, все ли в порядке, и отвечаю, что да, все в полном порядке, и он говорит, чтобы я выходил, и я говорю: да-да, сейчас, гашу свет и закрываю дверь в комнату или как там ее называть, и Умелец говорит, да идите же, а я думаю, нехорошо, что он меня подгоняет, и говорю, что надо заглянуть и на кухню, он соглашается, наверно, надо, в инструкции, помнится, тоже написано, надо, мол, убедиться, что все в порядке, свет погашен, конфорки не включены и все такое, но обычно он не проверяет, ведь главное – просто сделать дело и сразу уйти, к примеру забрать собаку или кошку, коли надо, а остальное пусть делает семья, родственники, говорит он, они имеют право, и я говорю: да-да

А вы поторопитесь, говорит Умелец

Да-да, говорю я

и отворяю дверь на кухню, нащупываю выключатель, включаю свет и, конечно, думаю, что все там как надо, все в порядке, в мойке стоит стакан, на кухонном столе бутылка с остатками спиртного, а в остальном чистота, просто уму непостижимо, что Асле поддерживает этакий порядок, думаю я, и не понимаю, что, собственно, в этом уму непостижимого

Ну а теперь пойдемте, говорит Умелец

Да-да, говорю я

и гашу свет на кухне, закрываю дверь, одной рукой беру с комода ошейник и поводок, а другой держу собаку и иду к двери, где стоит Умелец, и он отходит в сторонку, я гашу свет в передней, а он закрывает входную дверь, и я стою с собакой на руках, смотрю, как Умелец запирает дверь, начинаю спускаться по лестнице и слышу, как Умелец проверяет, заперта ли дверь, дважды проверяет, а я иду к двери подъезда, выхожу, ставлю собаку в снег, на тротуар, и не успеваю оглянуться, как она отпрыгивает немного в сторону и поднимает лапу, и я вижу, как в белом снегу возникает желтая дырка, смотреть на это неприятно, а потом собака принимается скакать и плясать в белом пушистом снегу, а я ногой сыплю снег на желтую дырку, и все опять становится белым и красивым, и собака скачет в снегу, тычется в снег мордой, носится кругами, она словно бы купается в снегу, а потом я слышу, как Умелец говорит, что, мол, и с этим теперь порядок, и спрашивает, куда меня отвезти, и я отвечаю, что остановился в «Убежище», а он спрашивает, разрешено ли там держать в номерах собак, и я говорю, что не знаю, и он спрашивает, что я собираюсь делать с собакой, если нельзя будет взять ее с собой в номер, и я говорю, что тогда она может поспать в моей машине

Ну да, может, конечно, говорит Умелец

и мы стоим, глядим на собаку, а она скачет вокруг в снегу

Вы хорошо его знали? – говорит Умелец

Знал? – говорю я

Ну, то есть знаете, говорит он

Да, говорю я

Он ваш друг? – говорит он

Да, говорю я

Просто друг? – говорит он

Да, просто друг, говорю я

Просто друг, повторяет он

а затем Умелец говорит, что пора ехать, и я говорю, что собаке наверняка надо сходить по-большому, и вижу, что она скрючивается, нависает попой над снегом, задрав хвост, и долго опорожняет кишечник

Немало накопила, говорит Умелец

Пришлось терпеть, говорю я

и Умелец кивает, а собака закончила свои делишки, и Умелец спрашивает, не намерен ли я подобрать экскременты, а я спрашиваю, нет ли у него пакетика, он говорит, что нет, и я говорю, что у меня тоже нету, а потому забрасываю собачью кучку снегом, легким белым снегом

Хороший снежок выпал, говорит Умелец

Нечасто в Бергене бывает снег, говорит он

Да, говорю я

Верней сказать, редко, говорит он

Но свежий снег – хорошая штука, говорит он

Белый и чистый, говорит он

Да, говорю я

и мы оба стоим, пустым взглядом смотрим на всю эту белизну и молчим

Даже в потемках от свежего белого снега светлей становится, говорит Умелец

Словно бы день, даже когда вечер, говорит он

Да, хорошо, говорю я

Только вот в Бергене снег никогда долго не лежит, говорит он

Да, дождем его смывает, говорю я

а Умелец спрашивает, где я живу, и я отвечаю, что на Дюльгье

Там, поди, тоже так? – говорит он

Да, то целый день снег идет, то целый день дождь поливает, говорю я

Хуже всего грязный снег да слякоть, говорю я

Верно, говорит Умелец

Не говоря уж о гололедице, говорит он

Точно, гололедица хуже всего, говорю я

и мы идем к его машине, я подзываю Браге, и он бегом мчится ко мне

Стало быть, собаку кличут Браге, говорит Умелец

Да, говорю я

Браге, стало быть, говорит он

Браге, так его кличут, говорю я

Завтра, поди, опять дождь будет, говорит Умелец

Да, не иначе, говорю я

Так уж повелось, говорит он

Порядочной зимы в Бергене никогда не бывает, за весь год дня два наберется, и все, говорит он

Так уж повелось, говорит он

Вы жили в Бергене? – говорит он

Да, говорю я

Не один год, говорю я

Работали в Бергене? – говорит он

В Училище обучался, говорю я

и думаю, что коли Умелец такой любопытный, то наверняка спросит, в каком училище, и тогда я отвечу, мол, просто в училище, думаю я, но больше он вопросов не задает, мы подходим к его машине, он отпирает дверцу, собака встряхивается, стряхивает с себя снег, а я топаю ногами, ударяю ботинками друг о друга, сбиваю снег, потом беру собаку на руки, смахиваю с нее снег

Любите собак? – говорит Умелец

Да, а вы нет? – говорю я

Нет, говорит он

Потому что вас кусали? – говорю я

А то, говорит он

Хотя, может, я их вообще никогда не любил, говорит он

Зато я люблю кошек, говорит он

Я тоже, говорю я

Я и собак люблю, и кошек, говорю я

Но собак больше? – говорит он

Во всяком случае, я часто думал завести собаку, говорю я

Вам хотелось завести собаку? – говорит Умелец

Да, говорю я

и наступает тишина

Но ведь завести собаку еще и ответственность, говорю я

и опять наступает тишина, мы садимся в машину, я держу собаку на коленях, и Умелец спрашивает, куда меня отвезти, наверно, в «Убежище», говорит он, а я говорю, нельзя ли подвезти меня куда-нибудь поближе к Смалганген, а он спрашивает, далеко ли оттуда до места, где я оставил машину, и я отвечаю, что недалеко и он может высадить меня там, но где оставил свою машину, я ему не скажу, нет, ведь тогда он начнет допытываться, знаю ли я Бейера, знаю ли бергенских богачей, людей из приличного общества, и не художник ли я или, может, коллекционер, наверняка ведь спросит что-нибудь такое, а он говорит, ну ладно, и я молчу, но где стоит моя машина, нипочем не скажу, а вообще-то я везунчик, у меня есть постоянное парковочное место, хоть в Бергене трудно найти место для парковки, улицы зачастую очень узкие и тесные, вообще не припарковаться, как говорится, ни встать ни сесть, что бы это ни значило

Что ж, могу, говорит Умелец

Что можете? – спрашиваю я

Высадить вас поблизости от Смалганген, говорит он

Отлично, говорю я

и он запускает мотор, трогает с места, и мы оба молчим, а на улице опять начинается легкий снежок, снежинки летят в воздухе, и Умелец включает дворники, потом опять выключает, и снежинки опять ложатся на лобовое стекло, и он опять включает дворники

Хорошо, когда свежий снежок, говорит Умелец

и мы оба опять молчим, я сижу с собакой на коленях, Браге лежит совершенно спокойно, и так приятно чувствовать его тепло, думаю я и все глажу, глажу его по спинке, и мне приятно тепло собаки, приятно чувствовать ее шкурку, а снег все идет, и дворники двигаются туда-сюда, туда-сюда, и я вижу Галерею Бейер, а Умелец говорит, что, пожалуй, можно остановиться, и я говорю, что здесь вполне удобно, он тормозит и не очень уверенно спрашивает, не здесь ли я хотел, чтобы он меня высадил, и я говорю, да, спасибо, и спрашиваю, надо ли заплатить ему за поездку, а Умелец отвечает, что не надо, и желает на прощание доброго вечера, я тоже желаю ему доброго вечера, вылезаю из машины, захлопываю за собой дверцу и стою с собакой на руках, а снег все идет, идет, и я вижу, что Умелец разворачивается и уезжает тем же путем, каким приехал сюда, и думаю, что теперь мне надо просто дойти до своей машины, посадить туда собаку, а после пешком добраться до «Убежища», дорогу-то от Галереи Бейер до «Убежища» я прекрасно знаю, запомнил ее, насколько возможно, ведь этой дорогой я шел по городу, когда на Смалганген нашел Асле, засыпанного снегом, думаю я, если б я не мог запомнить подобные вещи, то не сумел бы жить один, думаю я и вижу, что машина моя вся в снегу стоит перед Галереей Бейер, а снегопад продолжается, и я иду к машине и думаю, что нехорошо оставлять там собаку, ведь зима на дворе, а Браге, наверно, никогда раньше не спал один в машине; вдруг он испугается и будет всю ночь лаять или выть, и соседи нажалуются Бейеру, и поэтому он, глядишь, не захочет больше иметь со мной дело, а что мне тогда делать? где выставлять свои картины? как заработать на пропитание? да и на улице холодно, думаю я, собака может замерзнуть, так что оставить Браге в машине идея неудачная, но куда же его девать? можно, конечно, поехать на Дюльгью, да устал я, до того устал, что едва ли смогу поехать туда нынешним вечером, но, может, в «Убежище» мне все-таки разрешат взять собаку в номер? может, разрешат ей переночевать в моем номере? раньше я никогда не бывал в «Убежище» с собакой и никогда не видел, чтобы другие постояльцы приводили туда собак, так что, вероятно, собак туда не пускают или, может, меня все-таки пустят? по крайней мере, можно спросить, думаю я, надеваю Браге ошейник и ставлю собаку на землю, и мы с ним идем по Хёггата, а снегу нападало столько, что только голова собаки видна над снегом на тротуаре, собака-то маленькая, но она, задрав мордочку, легко пробирается сквозь легкий пушистый снег, а я шагаю следом, мы спускаемся по Смалганген, и я думаю, в такой снегопад счастье, что до «Убежища» отсюда недалеко, давно мне пора в «Убежище», думаю я, ведь я так устал, так устал, что просто с ног валюсь, думаю я, а снег все идет, идет, вокруг уже не снежинки-пушинки, а сплошная стена, и ветер поднялся, можно сказать, чуть ли не метель, думаю я, в этакий снегопад да с метелью толком не разглядишь, где находишься, но от Смалганген до «Убежища» я ходил много раз, так что найду дорогу даже в кромешной тьме, когда ни зги не видно, думаю я, и хотя из-за снега я ничегошеньки не вижу, это ничего не значит, идти-то недалеко, скоро доберемся, думаю я и иду, глядя на собаку, которая торит себе дорогу в снегу и, кажется, уже немножко устала, дышит тяжело, собачка-то маленькая и немолодая уже, поэтому я останавливаюсь, беру Браге на руки и дальше несу на руках, не думая ни о чем, а снег все валит, и кругом ни души, только снег, но до «Убежища» недалеко, надо дойти до конца Смалганген и свернуть направо, я так и сделал, теперь до ближайшего перекрестка и вниз по улице, я так и сделал, однако «Убежища» с Кофейней на первом этаже не вижу, нигде не вижу, может, прошел слишком далеко? может, прошел мимо той первой улицы, в которую надо было свернуть? да, думаю я, кажется, я прошел слишком далеко, ведь расстояние от Смалганген до «Убежища» не настолько велико, но не мог же я заплутать? поверить невозможно, ну никак! я же постоянно, невесть сколько раз, ходил от Смалганген до «Убежища», все просто – спускаешься по Смалганген, затем сворачиваешь направо, пересекаешь дорогу и на первом перекрестке опять спускаешься вниз, а там уже видно «Убежище» на Брюггене, и тогда берешь налево и идешь по улице, я вроде так и сделал, но «Убежища» не вижу, на самом деле идти до него не так далеко, значит, я так или иначе умудрился заплутать, потому что не видел, где иду, из-за густого снегопада, думаю я, останавливаюсь, пытаюсь сориентироваться, но тщетно, я не помню, бывал ли раньше на этой улице, ничего знакомого в ней нет, насколько я могу разглядеть в снежной круговерти, но самому не верится, что я не сумел дойти от Смалганген до «Убежища», шел-то как всегда, той же дорогой, что и всегда, или нет? наверно, я не вижу «Убежища» из-за густого снегопада? нет, я определенно заплутал, а значит, остается лишь повернуть и той же дорогой пойти обратно, думаю я и иду обратно, теперь-то я скоро увижу «Убежище», думаю я и с Браге на руках иду дальше, а снег все валит, и ветер дует, метель, думаю я, а еще думаю, что, наверно, вот-вот встречу кого-нибудь, у кого можно спросить дорогу к «Убежищу», думаю я, или, может, такси появится, я его остановлю и доеду до «Убежища», какой бы короткой ни оказалась поездка, думаю я, иду дальше и думаю, что теперь-то, по крайней мере, скоро кого-нибудь встречу или такси подвернется, однако ни людей, ни машин не видно, такой снежище, что народ по домам сидит, оттого и такси не видать, думаю я, но скоро я обязательно встречу кого-нибудь или подвернется такси, мне же надо попасть в «Убежище», пешком или на машине, снять номер, ведь там наверняка найдется свободный номер, и иные из тех, что сидят за стойкой портье, работают там по многу лет и помнят меня, пожалуй, отчасти потому я всегда и останавливаюсь в «Убежище», я там как бы чуточку дома, ну вроде того, думаю я, и ведь я направлялся прямиком туда, но каким-то образом заплутал, думаю я, вдобавок я устал, во всяком случае, слишком устал, чтобы ехать домой на Дюльгью, хотя я люблю водить машину, сейчас это было бы просто безответственно, я шофер осторожный, по крайней мере стараюсь быть таким, а какая уж тут осторожность, когда ты ужасно устал, я ведь столько лет за рулем и знаю, что надо пристально следить за дорогой, быть предельно внимательным, и это, пожалуй, самое важное, надо помнить, что всегда может случиться неожиданное, и быть к этому готовым, так сказать предупрежденным, ведь олени частенько выныривают перед машиной, вдруг выскакивают на дорогу, причем именно в темноте, или в сумерках, или на рассвете всегда может случиться неожиданное, и нередко вправду случается, думаю я, так что надо помнить, вдруг на следующем повороте вылетит навстречу автомобиль, который не держится своей полосы либо совершает запрещенный маневр, может, даже хочет проскочить в последнюю минуту, так что в ожидании этакой случайности лучше притормозить, особенно на дороге, что ведет от Инстефьюра к Дюльгье, к устью Согне-фьорда, к морю, это одна из самых узких и извилистых дорог во всей Норвегии, я ведь много ездил по Норвегии, когда Алес была жива, мы весь Север объездили, и в Швеции были, и в Дании, и в Исландии, и на Фарерах, и в Финляндии, но по такой дороге мне, пожалуй, нигде ездить не доводилось, узенькая, извилистая, а после непогоды, которая там частая гостья, после непогоды с ливнями, с сущим потопом, хлещущим со скал и круч, на дороге столько промоин, что ехать по ней просто каторга, хотя вообще-то езжу я с радостью, сказать по правде, меня вообще мало что радует, но за рулем я все же какую-никакую радость испытываю, думаю я, шагая по заснеженному тротуару, с Браге, собакой Асле, на руках, у груди, и ведь сколько раз на пути между Инстефьюром и Дюльгьей я просто развлечения ради думал, вырулит вот сейчас из-за поворота автомобиль или не вырулит, думал, что сумею предугадать, и всякий раз догадка сбывалась: если я думал, что автомобиль вырулит, он выруливал, а если думал, что нет, он не выруливал; я так часто в этом упражнялся, что мне даже надоело, ведь всякий раз я оказывался прав, ну, может, раз или два ошибся, но прав оказывался так часто, что в конце концов мне наскучило предугадывать, и я бросил это занятие, но, конечно, твердо знаю, что для безопасности езды предугадывать очень важно, и в этом я здорово наторел, а вот находить дорогу в городах, да и вообще, находить правильную дорогу, когда еду в какое-нибудь незнакомое место, я совершенно не умею, вечно плутаю, что пешком, что на машине, тут дело обстоит точно так же, как с предвидением, будет на повороте встречный автомобиль или нет, ну не странно ли? уму непостижимо, думаю я, ведь, прожив несколько лет в Бергене, я просто обязан хорошо знать город, просто обязан легко находить дорогу, ан нет, хоть караул кричи, но такого навыка я не приобрел, думаю я, а все потому, что постоянно ходил по одним и тем же улицам-переулкам, снова и снова, проложил по городу, так сказать, собственные тропинки, например, от того места перед Галереей Бейер, где обычно оставляю машину, по Хёггата, вниз по Смалганген, а оттуда к Трактиру или к «Убежищу», думаю я, так что вряд ли я совсем уж заплутал, разве что немножко отклонился от маршрута, хорошо бы сейчас кого-нибудь встретить и спросить дорогу, в конце концов не все же нынче вечером сидят дома, и найдется хоть один, чтобы спросить у него дорогу? но ни души не видно, хорошо еще, что я в городе, а не в горах и тем более не в море, думаю я, да-да, сегодня я должен справляться сам, раз ни людей не видно, ни такси, обычно-то проблема улаживается, когда я встречаю человека, который показывает мне дорогу, или останавливаю такси, которое отвозит меня куда надо, обычное дело – я иду не туда, зачастую в противоположном направлении, останавливаю кого-нибудь и прошу объяснить, куда мне идти, и народ по доброте душевной всегда готов помочь, показывает, куда идти, так, мол, и так, только вот я опять плутаю и опять спрашиваю дорогу у очередного прохожего, тут примерно как с цифрами в школе, ведь что бы ни делал, я все равно ошибался, с цифрами у меня до сих пор так, я вроде как не умею считать, может, неумение ориентироваться тоже как-то с этим связано, но ведь вряд ли, все-таки чувство ориентации и задачки по арифметике, думаю я, вещи разные, ясно лишь одно: у меня нет ни чувства ориентации, ни арифметических способностей, так, по-моему, говорил Учитель, у меня, мол, нет арифметических способностей, вроде бы так он выражался, выражение арифметические способности он сам придумал, но пространственная ориентация – выражение вполне заурядное, и у меня этого чувства нет, нет, и все, я же успел прошагать довольно большое расстояние, определенно куда большее, чем от парковки у Галереи Бейер до «Убежища», ведь, насколько я знаю, шел я по кругу и вот-вот опять выйду к Галерее Бейер, и хорошо бы; наверно, оттого что снег валит стеной, оттого что кругом метель и ни зги не видно, я и заплутал, другого объяснения быть не может, раньше-то я очень часто ходил этой дорогой и, тем не менее, сегодня умудрился сбиться с пути, поскольку зашел далеко, времени потратил куда больше, чем обычно трачу на дорогу от Галереи Бейер до «Убежища», а что, если спустить собаку на землю и пойти за ней, может, она выведет нас обоих к Галерее Бейер? может, чутье доведет ее туда? думая об этом, я ставлю Браге на землю, а он стоит и смотрит на меня своими собачьими глазами, и я тихонько дергаю поводок и говорю: ну, Браге, вперед! и собака идет, в сторону, противоположную той, откуда мы пришли, идет вверх по улице, и я за ней, потому что ничего другого не придумал, думаю я, доверюсь собаке, может, она выведет нас к Галерее Бейер, думаю я, поскольку мы отнюдь не поблизости от «Убежища», и я не вижу абсолютно ничего, что бы указывало, что мы приближаемся к Галерее Бейер, знакомых домов мне сквозь снежную стену не видно, но хотя бы ветер немного утих, снегопад сильный, однако, по крайней мере, не метель, думаю я, и, несмотря на то что шагаю я, как мне кажется, уже довольно долго, ни единой живой души я так и не встретил, лишь несколько машин проехали мимо, но ни одного такси, эх, если бы подвернулось такси, которое можно остановить, думаю я, и какой же я дурак, что не попросил Умельца отвезти меня в «Убежище», зачем попросил его высадить меня на Смалганген? с какой такой стати? потому что не хотел говорить, что остановлюсь в «Убежище»? я же сам рассказал ему об этом, думаю я, сам рассказал, но невесть по какой причине попросил высадить меня на Смалганген, думаю я, шагая за собакой, а если собака куда-то идет, то, наверно, возвращается к Галерее Бейер? вряд ли нюх доведет ее до какого-нибудь другого места? ох, аж сердце болит смотреть, как собака, задрав мордочку, торит себе дорогу в снегу на тротуаре, тяжело дышит, сопит, а я шагаю следом, причем довольно быстро, и думаю, что все-таки хорошо бы нам встретить кого-нибудь, у кого я смогу спросить дорогу, или поймать такси, я же как-никак в Бергене, втором по величине городе Норвегии, думаю я, только вот, надо сказать, сориентироваться в нем непросто – ну, где я сейчас-то? понятия не имею где, но, во всяком случае, идем мы вряд ли к Галерее Бейер, думаю я, и неплохо бы сперва выйти к морю, тогда уж я непременно доберусь до «Убежища», оно ведь стоит на берегу Вогена, думаю я, аккурат на Брюггене, думаю я, но в каком направлении надо идти, чтобы попасть к морю? сейчас-то я следом за собакой поднимаюсь в гору, но, скорей всего, мы идем не туда, думаю я, ведь чтобы попасть к морю, надо идти под гору, а значит, надо повернуть и идти под гору, наверно, так будет лучше, чем плестись за собакой в тщетной надежде, что она снова выйдет к Галерее Бейер, думаю я, нам же надо идти в каком-то направлении, и если пойдем под гору, то в конце концов где-нибудь да выйдем к морю, думаю я, дергаю поводок, собака останавливается, и я начинаю шагать в противоположную сторону, под гору, иду по собачьим следам и по оставленным в снегу своим, а собака за мной по пятам, но снег по-прежнему валит стеной, и собаке, должно быть, утомительно идти, задрав мордочку, чтобы она не утонула в снегу, я смотрю на Браге, а он проходит мимо меня, не останавливается, молодец, ничего не скажешь, и снегопад как будто чуть стихает, и я вижу: кто-то идет мне навстречу, какое счастье, наконец-то человек, и я иду навстречу этому человеку, который чуть сторонится, и говорю, простите, простите великодушно, я из провинции и, кажется, заплутал, а из-под большущей белой вязаной шапки, покрытой снегом, на меня смотрит женщина и спрашивает, куда мне надо, и голос у нее вроде как знакомый, и я отвечаю, что мне надо в «Убежище», в гостиницу, в «Убежище», мол, и она говорит, что иду я совсем не туда, и улыбается, и вот тут я вижу, это же она, та, что сидела одна за столиком в «Еде и напитках», та, которая знала меня и которую каким-то образом знал я, ну конечно, это она, и зовут ее не то Гуро, не то Силья, а коли она до сих пор сидела в «Еде и напитках» да пила вино, так явно здорово навеселе, думаю я и говорю, что решил идти под гору, поскольку «Убежище» расположено у моря, а выбравшись к морю, рассчитывал найти дорогу к «Убежищу», а она говорит, что расчет, конечно, расчетом, рассчитывать никому не воспрещено, только вот сомнительно, ведь, насколько она знает, я с равным успехом мог выйти и на Данмаркпласс, и к «Убежищу», говорит она, и идти вдоль моря непросто, вообще-то никак нельзя, во многих местах по берегу вообще не пройдешь, говорит она, кстати, ей, мол, на первых порах было тоже трудно сориентироваться в Бергене, довольно много времени минуло, пока она стала чувствовать себя в городе уверенно, но сейчас, после стольких лет в Бергене, она прекрасно ориентируется, хотя, пожалуй, по-прежнему не знает всех закоулков, всех улочек и переулков, зато, по крайней мере, знает, в каком направлении идти, когда надо туда-то или туда-то, да и мне тоже пора бы разобраться, я же сам много лет жил в Бергене, хоть и давно, говорит она, однако теперь я, так или иначе, иду не в сторону «Убежища», что на Брюггене, а в прямо противоположном направлении, а стало быть, лучше мне пойти с ней, она идет в ту же сторону, домой, а как мне хорошо известно, живет она на Смалганген, 5, недалеко от «Убежища», говорит она, и я думаю, странно, что повстречалась мне именно эта Гуро или как ее там, та, что сидела в «Еде и напитках», когда там был и я, и я говорю, большое, мол, спасибо, и я опять иду под гору, вместе с ней

Ты помнишь, что меня зовут Гуро? – говорит она

и легонько улыбается, и я отвечаю, что помню, и мы идем вниз по улице, и женщина по имени Гуро говорит, что снегу-то навалило будь здоров, немерено, мы тонем в снегу, снег никто не чистил, и тропинки в снегу никто не проторил, говорит она, а собака, ей-то, поди, вообще трудно идти? и я тотчас беру Браге на руки, смахиваю с него снег, а она говорит, что в «Еде и напитках» я был без собаки, и спрашивает, не привязывал ли я его за дверью кафе; ну что за вопрос, думаю я, не стану я на него отвечать, с какой стати она об этом спрашивает, думаю я, а она спрашивает, что привело меня в Берген, и я отвечаю, что знакомец мой захворал и я хотел проведать его, и хорошо, что приехал, он ведь и впрямь был совсем плох, так что я отвез его на станцию Неотложки и они положили его в Больницу, говорю я, а она говорит, что я и впрямь сделал доброе дело, и на это мне сказать нечего, а она спрашивает, живу ли я по-прежнему на Дюльгье, и я киваю, а она говорит, что вообще-то ей это известно, ведь мы знакомы, говорит она и добавляет, что, судя по выговору, родом я из Хардангера, и если бы она не знала, что я из Хардангера, то все равно бы догадалась, по выговору, говорит она, и я говорю, она, мол, совершенно права, вырос я в Хардангере, в Бармене, в маленькой усадьбе с фруктовым садом, говорю я, а она говорит, что знает, я все это ей рассказывал, неужто не помню, говорит она, хотя, наверно, я был слишком пьян, чтобы что-нибудь запомнить, тогда, в тот раз много лет назад, я рассказал ей, что родом из Бармена, что вырос в усадьбе с фруктовым садом в Хардангере, говорит она, а я говорю, что действительно там вырос, но позднее, мол, жил в Бергене, а теперь вот уж который год на Дюльгье, и она говорит, что, если я так долго жил в Бергене, не мешало бы мне знать город, и я говорю, что она совершенно права, но в Бергене я жил много лет назад и в ту пору гулял по городу нечасто, учился в Художественном училище, на отделении Живописи, но Училище так и не окончил, говорю я, а она говорит, что, стало быть, жил я здесь не так уж долго, говорит она, и что она, мол, все это знает, я ей рассказывал, да, я ведь художник, и я говорю, мол, в некотором смысле, а она говорит, что хоть и не может считать себя художницей, но руки у нее ловкие, она любит рукоделие, им и живет, невесть сколько скатерок расшила, больших и маленьких, и дорожек, коротких и длинных, хардангерским узором, говорит она, а хардангерской вышивке она выучилась у Бабушки, так что вышивает согласно подлинной традиции, говорит она, еще она вышивает косынки для бунадов, крестом, и этому тоже выучилась у Бабушки, уж и не упомнит, сколько вышила, очень много, теперь ведь всем и каждому подавай на праздник народный костюм, а вышивать хардангерским узором да расшивать косынки крестиком мало кто умеет, говорит она, и свои работы она поставляет в магазин народных промыслов, тем и зарабатывает на пропитание, говорит она, а что оказалась она в Бергене, вообще-то чистая случайность, по окончании школы она нашла место в магазине под названием «Дары Хардангера» и работала там, пока магазин не обанкротился, а потом просто осталась жить в Бергене, в разных местах жила, но теперь уж много лет, не счесть сколько, снимает квартиру неподалеку от «Убежища», на Смалганген, 5, в первом этаже, говорит она и добавляет, что мне это хорошо известно, и нынче она, мол, сперва зашла в «Еду и напитки», выпить бокальчик вина, а потом была у подруги, но если б знала, что вдруг нагрянет зима, что вдруг повалит снег, то сидела бы нынче дома, говорит она, а я думаю, что ж она все болтает и болтает, я уже не улавливаю, о чем она рассуждает, и по-моему, думаю я, у подруги она не была, сидела в «Еде и напитках» и пила красное вино, поскольку навеселе, думаю я, хотя, может, она и у подруги пила красное вино, а она повторяет, что была у подруги, но перед тем, как идти к ней, подумала, что надо бы выпить бокальчик вина, говорит она, потому и зашла в «Еду и напитки», а вскоре туда пришел и я, говорит она, и я думаю, вполне возможно, что она сперва зашла в «Еду и напитки», а уж потом к подруге и у той опять-таки пила вино, думаю я, все может быть, но, так или иначе, она знает дорогу в «Убежище», думаю я и говорю, что надеюсь, в «Убежище» найдется свободный номер, а она спрашивает, бронировал ли я комнату заранее, как в прежние годы, и я говорю, что нет, обычно бронирую, но на сей раз поездка состоялась неожиданно, а я, мол, частенько останавливаюсь в «Убежище» и знаю тамошних портье, которые давно там работают, а они знают меня, некоторые, но не все, ведь в последние годы портье там постоянно меняются, такое впечатление, будто народ, едва начав работать, сразу же увольняется, говорю я, и она говорит, ну да, ну да, гостиниц и прочих ночлегов в Бергене много и становится все больше, так что без крыши над головой я не останусь, в крайнем случае, если вдруг всюду будет переполнено, я могу заночевать у нее, говорит она, разве же она не пустит к себе провинциала, когда он в Бергене и ему нужна крыша над головой на ночь, тем более что раньше он несколько раз ночевал в ее квартире, даже в ее постели, говорит она, а я не понимаю, о чем она толкует, поди, просто болтает, язык-то без костей, думаю я, но чтоб я ночевал в ее постели? короче, я говорю спасибо, большое спасибо, но я не люблю обременять людей, неловко мне это, говорю я, лучше заночую в «Убежище», если, конечно, найдется свободный номер, а она говорит, что это, конечно, дело хозяйское, но если в «Убежище» нет свободных комнат, я всегда могу переночевать у нее, ведь она даже спала со мной в одной постели в «Убежище», мол, она-то помнит, хоть это и было давно и у меня тогда были каштановые волосы до плеч, а не как сейчас, длинные седые, стянутые на затылке черной резинкой, говорит она, и опять я не понимаю, о чем она толкует, а она говорит, что не годится в этакую погоду обивать пороги гостиниц да спрашивать насчет свободного номера, хотя на Брюггене гостиницы стоят почти что впритык друг к дружке, говорит она, и я повторяю, что номер в «Убежище» для меня, как правило, всегда есть, а она говорит, что чаще всего там и правда есть свободные номера, но иной раз в Бергене происходят разные мероприятия, семинары, конференции, конкурсы музыкантов-скрипачей, да много чего, и тогда, как ей известно, в «Убежище» тоже все бывает занято, говорит она и поясняет, что если, мол, в такую пору случалась конфирмация, или свадьба, или похороны, или что-нибудь еще и она пыталась загодя снять в «Убежище» комнаты для тех, кто приедет в Берген, то свободных мест в «Убежище» вовсе не было; я молчу, и мы начинаем подниматься в гору и скоро будем на Холме, где в Бергене расположен Университет, думаю я, и само это название если и не пугало меня, то всегда наполняло благоговейным трепетом, почтением, не знаю почему, но я, можно сказать, уважаю Университет, место, где люди день и ночь читают, размышляют, пишут, беседуют и знакомы с самыми разными науками, как уважаю и тех, кто там работает, думаю я, вот и Алес моя там училась, изучала историю искусств, в частности иконопись, думаю я, а в те годы, когда я учился в Художественном училище, там преподавал профессор из Бергенского университета, Кристи его звали, он читал лекции по истории искусств, и, пожалуй, из этих лекций я за годы в Училище почерпнул больше всего, еще бы, профессор Кристи рассказывал об истории изобразительного искусства начиная от древнейших времен, и не только рассказывал, но показывал диапозитивы, диапозитивы рисунков, картин и скульптур всех времен и народов, он очень много рассказывал, и все, что он показывал и рассказывал, просто поражало, ведь произведения искусства были одно другого совершеннее, сказать по правде, именно тогда я осознал, как мало могу предъявить сам, почти ничего, хотя кое-что все-таки мог предъявить, кое-что сугубо мое, ведь в моих картинах было что-то такое, чего не было в других картинах, какие я видел, это я понимал, и пусть это немного, но все-таки лучше чем ничего, я кое-что умел, кое-что знал и видел кое-что, чего нет в том, что показывал профессор Кристи, кое-что совсем другое, с собственным светом, но достаточно ли этого? можно ли быть и считать себя художником только потому, что в твоих работах есть что-то сугубо твое? не требуется ли здесь чего-то большего? вот так я думал и начал сомневаться, сумею ли я писать картины, которые чего-то стоят, не лучше ли бросить все это, ведь едва ли меня можно назвать художником, вероятно, того, что я умею, и того, что есть у меня, но нет у других, слишком мало, так что, пожалуй, и я слишком мал, и что же мне делать? чем еще я мог бы успешно заняться? к чему еще у меня есть талант? к чему у меня, как говорится, есть способности? что бы это могло быть? и хочется ли мне заниматься чем-то другим, а не писать картины? вот так я думал, шагая рядом с женщиной, которая определенно звалась Гуро и с которой я определенно спал в одной постели, причем не где-нибудь, а в «Убежище», да, сколько же всего приходится выслушивать, думаю я и знай поглаживаю собаку по спинке, а она приятно греет мне грудь, и вот эта женщина, которую определенно зовут Гуро, говорит, что осталось совсем немного, мы уже почти пришли, хотя продвигаемся медленно, трудно ведь идти, вернее, ковылять по глубокому снегу, говорит она, а я думаю, что мало-помалу мне становилось ясно, что в особенности я любил те картины и тех художников, у которых наиболее отчетливо обнаруживался собственный внутренний образ или как уж его назвать, они пишут его снова и снова, но картины всегда не похожи одна на другую, нет-нет, не похожи, они всегда разные, и, тем не менее, сходство есть, все они похожи на ту, что не написана, не может быть написана, но всегда незримо присутствует за написанной картиной или в ней, потому-то написанная картина всегда похожа на ту незримую, все картины как бы указывают на сокрытый за каждой из них незримый образ, и этот образ присутствует в каждой из картин, думал я и ничуть не сомневался, что как раз такая картина имела ценность, картина маслом на холсте, не больше и не меньше, потому что скульптуры, рисунки и разного рода гравюры, выполненные в разной технике, могли быть сколь угодно красивыми, однако ж для меня имело ценность лишь написанное маслом на холсте, акриловые краски я просто на дух не выносил, а рисовать я, конечно, умел, за годы в Художественном училище много рисовал, умение рисовать считалось весьма важным, но после того как бросил Училище – признаться, моя позиция с тех пор не изменилась, – рисунком, как таковым, никогда не занимался, разве что время от времени делаю эскиз, набросок картины, который зачастую совершенно не похож на ту картину, какую я позднее, возможно, напишу, скорее он указывает направление или просто намекает, создает некое впечатление, и возможно, поэтому альбом и карандаш у меня всегда с собой в сумке, которую я постоянно ношу на плече, думаю я и слышу, что она, Гуро то есть, спрашивает, как и все прочие, могу ли я прожить на свое искусство, на свои картины, а этот вопрос мне задавали так часто, что я уже не в силах отвечать на него, и вообще не пойму я, как она, сама живущая на то, что вышивает скатерти и дорожки хардангерским узором да косынки к бунадам, может об этом спрашивать, и просто коротко говорю: да

Ну-ну, говорит она

Недурно, говорит она

Ты, видать, способный, говорит она

Да вообще-то я и сама знаю, что способный, говорит она

и легонько улыбается, хочет сказать еще что-то, но я говорю, это как посмотреть, я в жизни только и умею, что писать картины, а больше ничего не умею, говорю я

Но все ж таки, говорит она

Стало быть, есть и люди, которые хотят купить твои картины, говорит она

Конечно, говорю я

а она говорит, что знала, люди покупают мои картины, ведь она, я этого не знал, бывает на моих выставках и сама не раз хотела купить картину, ей вообще очень нравятся мои картины, но некоторые, конечно, говорят больше, чем другие, говорит она

Ведь картина вдобавок как бы говорит, говорит она

Хорошая картина как бы безмолвно говорит, говорит она

Необъяснимо, но по-настоящему хорошая картина говорит о чем-то совершенно своем, о чем-то, что можно понять, но не выразить словами, говорит она

и я говорю, тут она совершенно права, я, мол, тоже так думаю, а она говорит, что мои картины всегда были ей не по карману, но вообще-то, если вдуматься, говорит она, способ, каким я зарабатываю на жизнь, пожалуй, не очень отличается от ее собственного, да-да, ведь она вышивает хардангерские узоры и косынки и таким манером зарабатывает на хлеб, на жизнь, как говорится, и занималась этим с юности, даже с раннего детства, когда сидела на коленях у Бабушки, ведь уже тогда, сидя на коленях у Бабушки, смотрела, как та работает, как вышивает, глазами следила за каждым движением Бабушки, а когда подросла, Бабушка научила ее всему, что знала сама, и хардангерским узорам, и вышиванию косынок, и она тоже взялась за иголку, еще девчонкой, и вышивает по сей день, причем все эти годы продавала свои вышивки, как накопится, так и относила их в магазин, и ей хорошо платили, наличными, сразу же, так что в этом смысле все было в полном порядке, особенно после того, как муж ее взял да ушел, она называет его мужем, хотя женаты они не были, и говорит, что он ушел, скрылся, а на самом-то деле она сама его выгнала, хотя потом ох как жалела

Каких только глупостей не наделаешь, говорит она

и продолжает, что нехорошо этак говорить, он же был хороший человек, она не охотница до громких слов, на дух их не выносит, но может сказать, что они любили друг друга, говорит она и умолкает, и мы продолжаем идти по снегу, ковыляем дальше, и снег не перестает, хотя уже не такой густой, скорее отдельные хлопья, а я все глажу Браге по спинке, крепко прижимаю его к груди, потом она говорит, что никогда не слыхала, чтобы кто-нибудь так хорошо играл на скрипке, как он, никогда не слыхала, и пока они жили вместе, она всегда звала его просто Скрипачом: Скрипач, иди сюда, будем обедать, Скрипач, ты проголодался? да, он был большой талант, на нескольких национальных конкурсах занимал первое место, н-да, играть он умел, только вот, говорит она, только вот выпивал, говорит она и умолкает, а потом говорит, что в конце концов не выдержала, не выдержала его пьянства, его дурости, выставила его за дверь, квартира-то ее, квартиру на Смалганген она много лет снимала, ну и объявила ему, что с нее хватит, долго она его поила-кормила, пусть, по крайней мере, выпивку свою сам оплачивает, хотя он и без того сам ее оплачивал, она все равно так ему сказала, говорит она, много злых слов наговорила, мол, с нее хватит, пусть убирается, и он убрался, Скрипач-то, долго упрашивать не пришлось, он взял с собой одну только скрипку и ушел через горы на восток, да что тут скажешь, родом он был из Восточной Норвегии, так-то вот, скрипка, понятно, вскоре пропала, а в остальном… спал он большей частью под открытым небом, так она слыхала, не от него, от других, конечно, говорит она, а после какая-то бабенка в Телемарке не иначе как сжалилась над ним, пустила к себе, в свое жилище, видать, был у нее домик где-то на хуторе, там он якобы прожил несколько лет, а потом помер, и наверняка до последнего дня пил, но человек он был хороший, что да, то да, и ей его не хватает, правда-правда, каждый день она тоскует по нем, дня не проходит, чтобы не тосковала и не думала, какую же глупость сделала, когда выгнала его, как часто сожалела, как часто плакала над собственной глупостью, говорит она, ведь едва только он забрал скрипку и ушел, она начала тосковать по нем, и все время тосковала с того скверного дня, когда он ушел, говорит она, ведь она не имела в виду того, что наговорила, хоть это и была правда, а велела ему убираться, а он только посмотрел на нее и, хотя был пьян, не сказал ни слова, ведь, что ни говори, пьяным он никогда не бывал, то есть пьяным на обычный манер, а только на свой собственный, он и на скрипке играл как никто другой, и пил тоже на свой манер, во всяком случае, никогда не бывал таким пьяным, как другие, он вроде как трезвел от выпивки, да, незаурядный был человек, а уж как он добывал выпивку и деньги на выпивку, ей неведомо, но, так или иначе, всегда добывал, должно быть, так обстоит дело со всеми пьющими, с алкоголиками то есть, говорит она

Ты будешь со мной, когда я умру? – говорит она

и глядит на меня, а у меня екает сердце

Вот так он мне сказывал, говорит она

Ты будешь со мной, когда я умру, говорит она

Представляешь себе, сказать этакое, говорит она

и добавляет, он, мол, часто так говорил, ну когда выпивши был, по крайней мере, в последние годы часто говорил, потому что тогда почти не просыхал, говорит она, улыбается и продолжает, мол, лучше всего он играл, когда выпьет чуток, не слишком много, ведь коли выпивал слишком много, звук получался скрипучий, резкий, а однажды он до того напился, что встал посреди выступления, сказал, что этак не годится, и ушел, вернее шатаясь уковылял со сцены, она своими глазами все видела, говорит она

Посреди слотта встал и ушел со сцены, говорит она

Этак не годится, сказал он, и ушел, говорит она

и добавляет: мол, пожалуй, она может утверждать, что он, во всяком случае, пока не стал пропойцей, пил в некотором смысле от робости, а еще от этой своей меланхолии, но много лет они прожили вполне благополучно, фактически, хочешь верь, хочешь не верь, на свой лад как бы уравновешивали друг друга, он кое-что зарабатывал игрой на скрипке, постепенно все больше, играл на свадьбах, как издавна повелось у скрипачей, и вышло так, что он каждую неделю играл на танцах в Гимле, да и вообще случай подзаработать где-нибудь игрой всегда подвернется, только вот пил он все время, и вскоре пьянство взяло над ним верх, часто он был не в состоянии играть как следует, и игра его оборачивалась режущими ухо визгливыми неблагозвучиями, а в результате бесконечные разговоры, что, мол, струны на хардингфеле[12] сделаны не иначе как из кошачьих кишок, по сей день те, что считают себя почтенными бергенками, позволяют себе подобные замечания, но как же мало они знали, как же мало эти почтенные женщины понимали, говорит она, по правде-то сказать, она всем сердцем жалела, что прогнала его, такую глупость сделала, повторяет она, ведь он хотя и пил, но никогда не скандалил, всегда был добрый, вежливый, и частенько они вместе выпивали по глоточку, она тоже иной раз была не прочь выпить глоточек, а что тут такого, она ведь не трезвенница, я сам видел ее нынче с бокалом красного вина, говорит она, и лучшие минуты, какие запомнились ей, за всю жизнь, это те, когда она пила красное вино, а он играл на скрипке, да, это лучшие минуты в ее жизни, стоит ей подумать об этом, услышать как наяву его игру, сразу слезы наворачиваются, нет, нельзя больше думать об этом, говорит она, ведь в конце концов пьянство вовсе его одолело, но человек он был хороший, что правда, то правда, и о мертвых можно говорить только хорошее, говорит она, кстати, впервые они встретились на конкурсе скрипачей, на самом первом конкурсе, где она побывала, вначале он сидел на сцене и играл как обычный скрипач, а потом, все больше погружаясь в музыку, как бы отрешился и от себя, и от остальных, и казалось, будто и он, и музыка, и все, кто слушал, воспарили над землей, а он повернулся на стуле и играл спиной к залу, спиной ко всем, кто слушал, и все вокруг парило, пока он как бы не исчерпал это парение и оно не растаяло в воздухе и небытии, тогда он остановился, встал и, не оглядываясь, ушел со сцены, а народ аплодировал, и аплодисментам конца не было, казалось, люди в зале стали свидетелями чуда, ни до, ни после она не слыхала, чтобы кто-нибудь играл лучше, ни он сам, ни кто другой, она сказала тогда и может повторить сейчас: казалось, в тот вечер их было только двое, он и она, они стали парой, говорит она, и мы молча идем дальше, шаг за шагом бредем в снегу, где до нас никто не проходил

Н-да, спиртное, оно и хорошее, и плохое, говорю я

Верно, говорит она

а потом спрашивает, прикладывался ли я к бутылке, и я отвечаю, что прикладывался, да еще как, но это история долгая и тягостная, говорю я, и кончилась она тем, что пришлось выбирать между спиртным и искусством, точнее даже, между спиртным и жизнью, н-да, так или иначе, я вырвался из хватки спиртного, хотя было это нелегко, говорю я, и, конечно, Алес, жена моя, не одобряла, что я пью, и если бы не она, то я даже не знаю, что бы со мной сталось, говорю я

Ты больше не пьешь? – говорит она

Нет, не пью, говорю я

и наступает тишина

А Алес, жена твоя? – говорит она

Умерла она, говорю я

и надолго наступает тишина, потом я говорю, что, с тех пор как бросил, не пью вообще, и она говорит, что я молодец, а я говорю, нет-нет, никакой не молодец, я просто сделал то, что было необходимо, и мне помогали, причем без помощи земных и небесных сил да-да, и небесных тоже, почему бы не сказать правду, я бы никогда не справился, а справился я в первую очередь ради Алес, и поначалу, когда перестал выпивать, отказываться от спиртного было совсем не трудно, но бросить совсем, отвыкнуть от выпивки, оказалось трудно, тяжкое было время, говорю я, а она говорит, что ее муж, ну, то есть Скрипач, она по-прежнему зовет его мужем, он так и не сумел покончить с пьянством, насколько ей известно, не пытался и тогда, когда бабенка та в Телемарке пустила его к себе, она ведь, поди, тоже пила, наверняка пила, иначе бы нипочем не выдержала с ним, вот все и пошло так, как и следовало ожидать, а он был совсем не старый… ох нет, незачем ей сейчас думать об этом, о печалях да неприятностях, говорит она, ба, снег-то перестал, а она даже не заметила, говорит она, поднимает голову и говорит, глянь вон туда, потом вскидывает руку, глянь, на той стороне Вогена видно «Убежище», так что ты спасен, говорит она со смешком, и я говорю спасибо, большое спасибо за помощь, а она говорит, пустяки, коли знаешь дорогу, а вот когда не знаешь, дело нешуточное, говорит она и добавляет, что засмеялась, не имея в виду ничего обидного, засмеялась просто потому, что узнала себя, провинциалы в Бергене, говорит она, в общем, как она уже сказала, если в «Убежище» не найдется свободного номера, я вполне могу переночевать у нее, места в квартире предостаточно, даже слишком много, говорит она, и я думаю, что никогда особо не любил бывать у людей дома, всегда ужасно робею, вроде как делаю что-то не по праву, навязываюсь, вмешиваюсь в жизнь других людей, узнаю об их жизни больше, чем вправе знать, вроде как мешаю их жизни или, по крайней мере, мне самому вроде как мешает их жизнь, вторгается в меня, наполняет меня, думаю я, а уж когда кто-нибудь является ко мне домой, то ничего хуже я вообще не знаю, я места себе не нахожу от беспокойства, не знаю, что с собой делать, ну то есть, понятно, не в тех случаях, когда приходят хорошо знакомые люди, к примеру Аслейк, они не в счет, с ними все как полагается, совершенно обыкновенно, так дело обстоит со знакомыми, они как бы часть моего дома, и мне не нравится, что так трудно зайти домой к людям, которых я хорошо знаю, к знакомым, но их немного, думаю я, строго говоря, один лишь Аслейк, думаю я, Аслейк, а больше никого, и когда он приходит, у меня в общем-то нет ощущения, что пришел чужой человек или что я прихожу к чужому человеку, когда навещаю его, ведь мы с Аслейком знаем друг друга очень-очень давно, нам и скрывать-то друг от друга особо нечего, хотя мы, конечно, скрываем, но оба словно бы знаем, что́ скрываем, или словно бы знаем, но не хотим знать, или не задумываемся об этом, а словно бы просто оставляем в покое, в укрытии, не трогаем, не тревожим, однако с незнакомыми людьми все обстоит иначе, и вообще с гостями? как было раньше? строго говоря, гости приходили к нам, только когда мы с Алес жили в Бергене, а после переезда на Дюльгью мы всегда оставались только вдвоем, Алес и я, и пока она была жива, на Дюльгье нас навещали только мамаша Юдит, Аслейк да один раз Бейер… нет, не в силах я думать об Алес, утрата слишком велика, я утону в ней и пропаду, думаю я, но в тот день, когда должен был приехать Бейер, Алес не хотела оставаться дома, решила съездить в Берген к мамаше Юдит, и накануне приезда Бейера я отвез ее в Берген, к Галерее Бейер, а днем позже забрал ее там же, возле Галереи Бейер, ведь если я не любил визитеров, то Алес любила их еще меньше, думаю я

Пожалуй, я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, говорит Гуро

а я не понимаю, что́ она имеет в виду, говоря, что знает меня лучше, чем я думаю, в самом деле, о чем это она? конечно, в «Берген тиденде» несколько раз публиковали интервью со мной, что было, то было, но она ведь вряд ли об этом толкует

Меня зовут Гуро, говорит она

и подчеркивает имя, будто напоминает мне о чем-то, а потом говорит, что теперь я хотя бы знаю, как ее зовут, а то вдруг забыл, говорит она, и если, мол, у меня плохая память и я много чего о ней позабыл, надо мне хотя бы запомнить ее имя, говорит она, ну а теперь, говорит она, пора нам прощаться, и протягивает мне руку

Меня зовут Гуро, говорит она

и я тоже протягиваю руку, держу Браге только одной рукой

А меня – Асле, говорю я

Хотя бы это мы можем знать друг о друге, говорит она

и в голосе вроде как сквозит насмешка

В смысле, наши имена, говорит она

Да, говорю я

и ненадолго наступает тишина, а потом она говорит, что непременно придет на мою следующую выставку в Галерее Бейер, наверно, выставка состоится в адвент, как обычно, она, мол, на всех моих выставках побывала, говорит она, а тем временем мы уже дошли до «Убежища», и я говорю, что мне надо зайти и спросить, найдется ли для меня свободный номер, а она говорит, что подождет на улице, на случай, если там полна коробочка, ведь как знать, но в таком разе я, как она уже говорила, всегда могу переночевать у нее, говорит она, и я благодарю, а она говорит, что вообще-то может спокойно зайти вместе со мной; я отворяю дверь, Гуро входит первой, я следом, с собакой на руках, и я вижу, что дежурит нынче старый портье, бергенец, который сидит за стойкой уже многие годы, словом, он из тех, кого я давно знаю, из тех, кто часто регистрировал меня и выписывал, учтивый пожилой бергенец, и я вижу, что за спиной у Бергенца висят ключи, а стало быть, свободные номера есть, думаю я

Добрый день, вернее, добрый вечер, говорит Бергенец

Вот, значит, кому у нас дома не сидится, говорит он

и смотрит на меня, а потом на ту, что у меня за спиной

Н-да, даже двое, говорит он

и кажется, он узнал мою спутницу, встает и кланяется

Да-да, говорю я

Найдется комната для меня? – говорю я

В смысле, для вас? – говорит он

Нет, только для меня, говорю я

и тотчас думаю, что, возможно, он имел в виду не для меня и для нее, для Гуро то есть, но для меня и собаки

Ну что ж, говорит Бергенец

В смысле, для меня и для собаки, говорю я

Ты завел собаку? – говорит он

Да, говорю я

и думаю, что не сумею объяснить, почему у меня с собой собака

Вообще-то с собаками у нас нельзя, говорит Бергенец

И раньше ты всегда был без собаки, говорит он

Да, верно, говорю я

Уж и не знаю, говорит Бергенец

а Гуро говорит, что может взять собаку к себе, а я утром ее заберу, она всегда любила собак, и у нее тоже была собака, правда в детстве, говорит она

Пожалуй, можно уладить это дело, говорит Бергенец

Потому как… – говорит он

и разом наступает долгая тишина

Потому как ты постоянно у нас останавливаешься, я рискну сделать исключение, не уволят же меня по этой причине, говорит он

а я стою и не знаю, что сказать, ведь раньше я никогда не видел в «Убежище» собак

Лишь бы собака не лаяла, говорит Бергенец

Она не лает, пока я при ней, говорю я

Приятно слышать, говорит он

Ведь хотя постояльцев в гостинице нынче не так много, им вряд ли понравится проснуться от собачьего лая, говорит он

Понятно, говорю я

Но я могу взять собаку к себе, говорит Гуро

и я думаю, что, когда мы разговаривали в «Еде и напитках», она назвала какое-то другое имя, Силья или вроде того, думаю я, а сейчас сказала, что ее зовут Гуро, несколько раз сказала, и теперь я думаю о ней только как о Гуро, думаю я

Номер, где ты обычно останавливаешься, сейчас свободен, говорит Бергенец

Четыреста седьмой, говорю я

и добавляю, что на сей раз поехал в Берген второпях, обычно-то я бронирую номер заблаговременно, а Бергенец говорит, что ему это хорошо известно

С удовольствием остановлюсь в этом номере, как всегда, говорю я

Он свободен, так что рискнем пустить тебя в номер с собакой, говорит он

и я говорю спасибо, большое спасибо, мол, пока собака со мной, лаять она не будет

Ну вот и ладненько, номер свободен, ждет тебя, говорит Бергенец

снимает ключ с крючка за спиной, протягивает мне и говорит «добро пожаловать», а дорогу я и сам найду и когда завтрак и прочее, знаю не хуже него, говорит он, а я говорю спасибо, спасибо, все будет хорошо, говорю я, оборачиваюсь к Гуро и говорю спасибо, большое спасибо за помощь, и она говорит, пустяки, и добавляет, что надеется на новую встречу, и я говорю, что мы, конечно же, увидимся, мы пожимаем друг другу руки, прощаемся, я иду к лифту, а она к выходу, но вдруг останавливается

Как быть с завтраком? – говорит она

и я оборачиваюсь, смотрю на нее

Ведь тогда собака останется одна? – говорит она

Хм, а ведь и правда, говорит Бергенец

Возьмешь собаку с собой, когда пойдешь завтракать? – говорит она

и я говорю, что не подумал об этом, а Бергенец говорит, что не советует, и что это ей припекло говорить про завтрак? он же не сегодня? я и без того устал, верно? неужто нельзя оставить меня в покое? мне нужен сон, думаю я и вдруг замечаю, что от усталости просто с ног валюсь

Н-да, а ведь и правда, говорит Бергенец

и я не знаю, что сказать, а Гуро говорит, что может взять собаку к себе, а утром я ее заберу, говорит она, и я понимаю, что это предел, теперь я уже ни о чем говорить не в силах, пусть собака ночует там, где можно, думаю я и смотрю на Гуро

В десять я вернусь сюда с собакой, говорит она

Или ты сам заходи, примерно в это время или раньше, если хочешь, говорит она

и я киваю, а Гуро говорит, что если я захочу зайти за собакой, в любое время, то я знаю, где она живет, на Смалганген, Смалганген, дом пять, говорит она, совсем недалеко от «Убежища», надо только взять направо, а потом еще раз направо у первого перекрестка, а там первый переулок уже Смалганген, налево, говорит она с улыбкой, Бергенец смотрит на меня, а Гуро подходит ко мне, я отдаю ей собаку и говорю, что его зовут Браге, и она забирает собаку и поводок, а Бергенец говорит, что для всех это наилучшее решение, в том числе, пожалуй, и для собаки, говорит он, а я отворачиваюсь, иду к лифту, нажимаю на кнопку со стрелкой вверх, лифт спускается, и я оборачиваюсь

Доброй ночи, говорю я

и оба, та, которую определенно зовут Гуро, и Бергенец, желают мне доброй ночи, я отворяю дверцу лифта, слышу, как закрывается входная дверь, вхожу в лифт, нажимаю на кнопку с цифрой 4 и стою, а лифт дергается, и я чувствую, что устал, очень устал, бесконечно устал, и думаю, как хорошо, что я снова поехал в Берген, ведь что бы иначе сталось с Асле? он ведь лежал засыпанный снегом, больной, дрожал все время, несколько раз отрубился, рухнул без памяти и валялся там, и что было бы, не отправься я снова в Берген? вот так я думаю, а лифт тихонько ползет вверх, старый он, движется медленно, мелкими рывками, а еще я думаю, что больше не стану думать об Асле и обо всем прочем, я устал, бесконечно устал, сразу же лягу в постель, думаю я, а лифт наконец добирается до четвертого этажа и рывком останавливается, слегка пружинит вверх-вниз, а я смотрю на дверцу, и кажется, целая вечность проходит, пока я открываю ее, выхожу и – не знаю, идти по правому коридору или по левому, и ведь сколько раз останавливался в 407-м, а все равно не уверен, так что, черт побери, придется выбрать коридор наугад и посмотреть, куда он меня приведет, думаю я и злюсь, злюсь на себя, прямо-таки проклинаю себя и иду направо, вижу на двери цифру 400, иду дальше по коридору, считаю двери, цифры возрастают, и вот наконец дверь под номером 407, я сую ключ в замочную скважину, отпираю с первой попытки, вхожу, включаю свет, снимаю с плеча коричневую кожаную сумку, ставлю на стул, снимаю черное пальто, кладу на стул и ложусь на кровать, прямо так, в черной бархатной куртке и в ботинках, затем несколько раз делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, складываю ладони, осеняю себя крестным знамением и читаю про себя Pater noster Qui es in caelis Sanctificetur nomen tuum Adveniat regnum tuum, а потом читаю про себя Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое и думаю, что если Царствие Божие должно было прийти, то уже пришло, я это замечаю, вникнув чувством, всегда замечаю, сколь близок Господь, Он присутствует вокруг меня словно поле, или, может, я чувствую Его ангела, моего ангела? и если это Господь, то пусть Он хранит Асле, думаю я, пусть Бог хранит Асле, пусть Асле выздоровеет, а еще думаю, что не так уж далек тот день, когда я предстану перед Господом, в Царствии Божием, думаю я, глубоко вдыхаю и произношу про себя Кирие, медленно выдыхаю и произношу элейсон, снова глубоко вдыхаю и произношу Христе, медленно выдыхаю и произношу элейсон, повторяю снова и снова, а потом просто спокойно лежу, смотрю в пустоту перед собой и сперва ничего не вижу, только чувствую, до чего устал, а потом вижу холст на мольберте и две пересекающиеся полосы, слышу, как Аслейк говорит «андреевский крест», с крестьянской гордостью говорит «андреевский крест», и чувствую отвращение ко всей картине, нечего с ней теперь делать, только убрать с глаз долой, отделаться от нее, она же готова, хотя совсем не готова, но с нею покончено, баста, как вышло, так вышло, пусть так и остается, сверх того ничего не требуется, большой белый холст да две пересекающиеся полосы, которые образуют крест, и это он, конечно, я написал его, Асле, но не по душе мне думать об этом, сейчас не по душе, сейчас я хочу мира и покоя и читаю про себя Pacem relinquo vobis Pacem meam do vobis, говорю Мир оставляю вам, мир Мой даю вам[13] и знать не знаю, что еще мне делать с этой картиной, она одеревенелая, мертвая, просто две полосы, две линии, пересекающие одна другую, нет в ней света, которому до́лжно быть в хорошей картине, это вообще не картина, это андреевский крест, говорит Аслейк, и он прав, а он сызнова повторяет «андреевский крест», с ударением повторяет, будто гордится, что знает это выражение, гордится, что знает этакое выражение, произносит его как бы почтительно, а тем самым умаляет себя, по-крестьянски гордится выражением «андреевский крест» и делает себя меньше, чем он есть, думаю я, лежу и думаю, что мне надо просто забыть эту картину, хотя бы постараться забыть ее, но она крепко сидит в памяти, ведь иные из написанных мною картин вгрызаются в память, но подавляющее большинство образов, что вгрызаются в память, суть образы из жизни, а не мои картины, это всполохи виденного мною и запечатлевшегося, в общем-то они лишь мучают меня, поскольку я никак не могу от них отделаться, разве только через живопись, через изображение на холсте, и в какой-то мере достигаю успеха, во всяком случае, запечатлевая их на холсте, я как бы удаляю их из памяти, они уже не рвутся на поверхность, думаю я, а еще думаю, что все картины для выставки, которая вскоре состоится в Галерее Бейер, уже готовы, так что если бы я хорошенько подумал, то захватил бы их с собой и отдал Бейеру сегодня или же завтра утром, думаю я, однако я не всегда толком все обдумываю или планирую, к примеру, сегодня утром думал только о том, что надо съездить в Берген за покупками, да так и сделал, а вот завтра, когда вернусь домой, уберу картину с двумя полосами, с андреевским крестом, как говорит Аслейк, картина так и будет называться – «Андреевский крест», это название я черной масляной краской напишу поверху подрамника, как обычно, а на самой картине выведу прописное А, в правом нижнем углу, тоже как обычно, если еще не вывел… я ведь вроде уже вывел название картины, подписал ее прописным А, снял с мольберта и отставил к другим работам, которые пока не завершены и стоят подрамниками наружу между дверью в маленькую комнату и дверью в коридор, вроде бы я все это сделал, думаю я, ну а если нет, то завтра, как приеду думой, сразу ее уберу, думаю я, а потом достану другую картину из тех, что стоят в штабеле неготовых, среди тех, какие мне почти, но не вполне удалось сделать хорошими, среди картин, которым чего-то недостает, а я не додумался, что с ними делать, и потому отложил, и, когда снова вернусь на Дюльгью, наконец-то вернусь домой, я достану одну из работ, что стоят в глубине штабеля, стало быть, одну из незавершенных картин, какие я давным-давно отложил и какими не вполне доволен, достану первую попавшуюся, думаю я, а еще думаю, что работы, стоящие двумя штабелями подрамниками наружу возле кухонной двери, надо отвезти Бейеру, они полностью закончены, в одном штабеле картины размером побольше, в другом – размером поменьше, их я отложил и назвал готовыми, поскольку вижу, что сделать их еще лучше не могу, я сделал все, что мог, а насколько они хороши, не знаю, знаю только, что улучшить их не сумею, так что очередная выставка уже готова, картин скорее слишком много, чем слишком мало, думаю я, но, если Бейер решит, что их слишком много, он просто уберет те, какие выставлять не захочет, в подсобку, в Банк, как он говорит, н-да, надо бы мне поскорее отвезти картины в Галерею Бейер, время поджимает, надо поторопиться, ведь Бейер сам развешивает картины, причем весьма вдумчиво, думаю я, благодаря Бейеру я и сумел выжить как художник, ведь чтобы жить писанием картин, надо выставляться, думаю я, тут примерно как с любой другой профессией, хотя, наверно, если ты художник, а не обычный маляр, в тебе должно быть что-то особенное, благородное, но, по правде говоря, есть во всем этом что-то выпендрежное, вообще-то мне совестно быть художником, живописцем, но на что еще я сгожусь? по крайней мере, теперь, в мои годы? увы, я теперь мало на что сгожусь, кроме писания картин, всегда ведь был неуклюжим, во всем, не считая рисования и живописи, просто уму непостижимо, ничего у меня не выходит, но вряд ли потому, что я физически не в состоянии толком что-нибудь сделать, нет, наверно, мне препятствует что-то другое, не знаю что, и ремесленник из меня никудышный, так было с самого детства, считать я не умею, да и в письме не больно силен, хотя… по правде-то, писать я мастак, в моих школьных сочинениях придраться было не к чему, и в английском я хорошо успевал, даже писал вполне прилично, то же и с немецким, я и теперь охотно читаю по-английски и по-немецки, конечно, там довольно много непонятных слов и выражений, но смысл я так или иначе угадываю, вдобавок я, разумеется, читаю шведские и датские книги, а читать иностранные книги в оригинале я начал в Художественном училище, ведь многие источники, на которые ссылался профессор Кристи, были написаны либо по-английски, либо по-немецки, чаще по-немецки, а иной раз по-шведски или по-датски, но уж вовсе редко по-норвежски, однако на букмоле[14], а не на новонорвежском[15], и многие из книг, какие мне хотелось прочитать, находились в высокочтимой Университетской библиотеке, пришлось набраться храбрости, пойти туда и спросить, нельзя ли получить их по абонементу, и поскольку я учился в Художественном училище, мне разрешили пользоваться библиотекой, а кое-какие книги из упомянутых профессором Кристи можно было взять и в Народной библиотеке, и я читал, читал, пожалуй не понимая и половины, а может, и того меньше, но это было как бы не так уж важно, зато я улавливал общий ход мысли и в результате мало-помалу стал все лучше и лучше понимать язык, на котором читал, ведь хотя у меня были словари, я не любил в них заглядывать, предпочитал догадываться, что означает слово, и контекст обычно давал подсказку, точное значение слова вытекало из его связи с другими словами, короче говоря, в языках я вполне наторел, а вот арифметических способностей мне недостает, и способность ориентироваться у меня начисто отсутствует, вдобавок я ужасно неуклюж, в итоге выучился я только писать картины и пишу их, чтобы заработать на хлеб, это и хорошо, и плохо, но приходится продолжать, просто писать картину за картиной, а когда не пишу, я просто сижу час за часом и пустым взглядом смотрю в ничто, да, я могу подолгу сидеть, просто глядя в пустое ничто, и из этой пустоты словно бы может что-то явиться, что-то реальное, говорящее о многом, и вот это говорящее может стать картиной, а порой я могу просто сидеть, глядя в пустоту, и быть совершенно пустым, совершенно тихим, и эту пустую тишину я всегда называю самыми подлинными своими молитвами, тогда Бог ближе всего, именно в тишине можно услышать Бога, и в незримом можно Его увидеть, конечно, я знаю Pater Noster и, по правде сказать, читаю его каждый день, минимум три раза, а то и чаще, я выучил его наизусть по-латыни, а наизусть я выучиваю, видя что-либо перед собой, я никогда не зубрю, я все-таки могу что-то и заучить, но только словно картину, но запоминаю из написанного только то, что кажется мне важным, и, в противоположность картинам, могу и не запоминать текст, я сделал себе собственный новонорвежский перевод Отче наш и, конечно, тоже знаю его наизусть, могу видеть перед собой, но все же минуты, когда я сижу, глядя в пустое ничто, и сам пустею, затихаю, как раз эти минуты и есть самые подлинные мои молитвы; очутившись в пустой тишине, я могу долго пребывать в ней, могу долго сидеть вот так, даже не замечая, что просто сижу и смотрю в пустое ничто, пожалуй, в каком-то смысле я и есть пустое ничто, в которое смотрю, не знаю, как долго, но долго, долго я могу вот так сидеть, и, по-моему, эти тихие минуты преображаются в свет на картинах, в свет, который виден во тьме, превращаются в сияющую тьму, не знаю, но порой думаю или надеюсь, что происходит именно так, думаю я, лежу и думаю, что надо поскорее заснуть, сейчас прочту по четкам молитвы, из тех, к каким я привык, своими словами я молюсь не так часто, а если молюсь, то за кого-нибудь, стесняюсь я просить о чем-то связанном со мной самим, лучше молиться о чем-то хорошем для других, а если молитва напрямую связана со мной, то я прошу, чтобы все было по воле Божией, Да будет воля Твоя Fiat voluntas tua и на небе, как на земле Sicut in caelo et in terra, и я так устал, так устал, надо спать, но, должно быть, я слишком переутомился, вот и не могу уснуть, думаю я, сажусь на край кровати, потом встаю, снимаю черную бархатную куртку, вешаю ее на спинку стула, где под черным пальто лежит коричневая сумка, скидываю ботинки, снимаю брюки, оставляю их на полу, снимаю черный свитер, бросаю на брюки и чувствую, что в комнате холодно, гашу свет, ложусь и тщательно кутаюсь в одеяло, потом собираюсь с мыслями и думаю, что Господь должен явить свою доброту и помочь моему другу Асле, чтобы тот выздоровел, слишком он молод, чтобы умирать, и пишет слишком хорошие картины, чтобы умереть прямо сейчас, я, разумеется, не имею в виду, будто лучше Господа знаю, что́ для Асле лучше, но хочу и, наверно, могу со всем смирением и кротостью просить Господа не отнимать у Асле жизнь, позволить ему выздороветь, да-да, молю Тебя, Господи, исцели Асле, думаю я, а потом лежу, устремив пустой взгляд в пространство, в темное ничто, и как же я устал, как же устал, но не иначе как слишком встревожен, чтобы уснуть, думаю я, а еще думаю, что, пожалуй, лучше пишу под нажимом, когда мне надо подготовить к выставке достаточно хороших картин, ведь я хоть и люблю писать маслом, но зачастую в том, что́ я пишу, заключена огромная боль, в каком-то смысле она и во мне тоже, поскольку хранящиеся во мне картины почти сплошь связаны с воспоминаниями, которые причиняют боль, свет связан с тьмой, ничего тут не поделаешь, и иные художники расстаются со своими картинами скрепя сердце, они предпочли бы оставить их у себя, не продавать, но я радуюсь всякий раз, когда продаю картину, вроде как отделываюсь от нее, возможно, это у меня с детства, когда я, мальчишка, зарабатывал несколько крон, рисуя соседские дома и усадьбы, нешуточное дело для подростка, но я занимался им с радостью, рисовал картину, отдавал ее и получал деньги, и по сей день продаю картину с радостью, сама по себе продажа доставляет радость, и, признаться, вдобавок я думаю, что, продав картину, я еще и отдал, вроде как подарил свет, который должен в ней быть, я словно передаю дальше тот дар, что получил сам, но платят мне за саму картину, а не за свет, содержащийся в ней, ведь я сам получил его в дар и потому тоже могу подарить, и зачастую этот свет связан с чем-то, что ранит, причиняет боль, если не заставляет страдать, хотя это, пожалуй, слишком громко сказано, однако деньги мне платят за саму работу, за картину, но не за свет, и тот, кто покупает картину, получает толику света, а также толику страдания, отчаяния и боли, заключенных в этом свете, думаю я, и если в картине нет света, значит, я им не поделился, картина не завершена, пока в ней нет света, и пусть даже этот свет незрим, думаю я, пусть даже никто другой, кроме меня, не способен этот свет увидеть, он должен быть там, ведь говорят же увидеть свет, а еще говорят сподобился света, эх, кто бы знал, насколько эти слова справедливы, хотя обычно так говорят о людях, которые, по мнению окружающих, более-менее съехали с катушек и которые не вполне от мира сего, причем говорят с издевкой, да не все ли равно? ведь я вижу то, что вижу, видел то, что видел, изведал то, что изведал, и пишу то, что пишу, вот и всё, думаю я, потому-то я и радуюсь, продавая картину, ибо с нею передаю дальше свет, думаю я, вот так и живу писанием картин, всегда этим жил, оттого и должен, конечно, продавать картины! на что бы я жил, если бы не продавал картины? ох и худо бы мне пришлось, вконец бы обнищал, и ведь сколько художников живет в ужасающей нищете, хотя в большинстве они изо всех сил стараются скрыть свою бедность и держатся богачами, сорят деньгами направо и налево всякий раз, как заработают несколько крон, но я никогда таким не был, никогда не тратил больше необходимого, думаю я, наоборот, скорее меньше, можно сказать, я был, как говорится, неприхотлив, и денег мне всегда хватало, думаю я, пожалуй, как раз потому, что я был настолько неприхотлив, настолько бережлив, что это граничило со скаредностью, со скопидомством, как говорили старики, просто не люблю я тратить деньги, никогда не тратил их так, как другие, в сущности, я люблю покупать только холсты, тюбики с масляными красками и всякие принадлежности для живописи, зато их покупаю с огромнейшим удовольствием, и у меня накопилось столько холста, и тюбиков с масляными красками, и скипидара, и реек для подрамников, и кистей, и ветоши, и всего прочего, что, пожалуй, можно больше не покупать, считай, на всю жизнь хватит, и в основном все это хранится в одной из мансардных комнат, стоит-лежит там, в аккуратном порядке, на своих местах, думаю я, но, вместо того чтобы пользоваться складом в мансарде, я опять покупаю, вот и сегодня купил рулон холста в «Художнике» и изрядное количество реек для подрамников на Складе пиломатериалов, но кажется, будто было это давным-давно, будто целый год минул с той поры, как я заезжал в «Художник» и на Склад пиломатериалов, хотя побывал там нынче утром, но покупка принадлежностей, необходимых для работы, дело святое, тут и речи нет об экономии, наверно, это тоже связано с детством, когда я, продав картину, на вырученные деньги покупал холст, тюбики с красками и скипидар, думаю я, лежа в гостиничной постели в номере 407, на кровати, где лежал уже несчетно раз, и я так устал, так устал, а заснуть не могу, ведь как там Асле? как он там, в Больнице? Асле нужен покой, они сказали, ему нужен покой, и поэтому проведать его нельзя, и я, конечно, возражать не стал, просто ушел, и, наверно, просто чтобы не думать об Асле, думаю о другом, обо всем, о чем обыкновенно думаю, ведь Асле нужен покой, для него так лучше всего, сказала Медсестра, поэтому лучше всего мне зайти завтра и спросить, когда можно его проведать, сказала она, а я сказал, что могу зайти завтра, но если он будет спать, то пусть спит, ведь ему теперь нужен покой, важно, чтобы он спал как можно больше, сказала она, и я сказал, что завтра вернусь и спрошу, можно ли его повидать, если он не спит, а если спит, то очень хорошо, тогда я не стану к нему заходить, зайду как-нибудь в другой раз, живу-то я довольно далеко к северу от Бергена, на Дюльгье, если она знает, где это, сказал я, и Медсестра ответила, что не знает, и я пояснил, что это маленький такой хуторок, о котором почти никто слыхом не слыхал, а она сказала, что мы так и сделаем, я зайду завтра или как-нибудь в другой день, но прежде могу позвонить по телефону и узнать, можно ли зайти, а мы посмотрим, как обстоит дело, сказала она, ведь, наверно, так все и было или я просто так думаю? думаю, что так было? что Медсестра и я этак разговаривали? но сейчас я, по крайней мере, точно лежу в постели в «Убежище», во всегдашнем моем номере 407, никак не могу заснуть и думаю, что многим из тех, кто знает, что хорошо, а что плохо, какое искусство хорошее, а какое плохое, мои картины не нравятся; а сколько лет считалось, что картин вообще не надо писать, если хочешь слыть художником, и, конечно же, есть вдобавок такие, чьи картины слывут малоценными, их считают не художниками, а так, мазилками, пачкунами, но хуже всего те, что пишут картины и продают, те, чьи работы продаются, да-да, хуже всего те, что пишут картины, которые кому-то хочется купить, ведь где же в таком случае искусство? ведь в таком случае надо считать картины чистым развлечением? товаром? всего-навсего стенным украшением? чем-то, что вешают над диваном, поскольку что-то ведь должно там висеть? вполне возможно, но, так или иначе, это не искусство, говорят или думают они, но я-то прекрасно знаю, чем занимаюсь, прекрасно знаю, какая картина хороша, а какая плоха, прекрасно знаю, что могу писать картины, какие способен написать один только я, поскольку у меня есть мой собственный сокровенный образ, из которого, так сказать, рождаются все остальные картины или то, что они пытаются сказать, к чему стремятся приблизиться, но единственный, сокровенный образ написать и высказать невозможно, я могу писать, приближаясь к внутреннему образу или отдаляясь от него, и чем ближе я, когда пишу, к этому внутреннему образу, тем лучше моя работа, тем больше света в картине, так-то вот, думаю я, и все, что я видел и изведал, что знаю в глубине души, в этом моем внутреннем образе, но есть еще и нечто такое, о чем мне хочется рассказать, чем хочется поделиться с другими, вот почему мои картины висят над диванами, потому, что я знаю, хочу поделиться, хочу показать, ведь выразить это словами, разумеется, невозможно, но показать-то, наверно, можно? хотя бы чуточку? и пока могу, я буду показывать, в чем правда, в чем я уверен и знаю, что это хорошо, хорошо для меня и для других, а показать я хочу то, что связано со светом и с тьмой, с сияющей тьмой во всей полноте ничто, вот так можно думать, такие слова можно использовать, и какую-то частицу живущего во мне образа я вижу и тогда, когда вижу нечто такое, что запечатлевается во мне и от чего я потом не в силах отделаться, эти вереницы картин, ярких картин, которые хранятся в моей памяти и мучают меня, вправду мучают, и так было с самого моего детства, таких картин великое множество, не счесть сколько, к примеру, черные Дедовы сапоги на дороге в дождь, темным вечером, или рука Деда, светящаяся, самосветящаяся, словно мгновенная вспышка; иные картины приходят снова и снова, тогда как другие просто спокойно лежат, как бы в коллекции, и всплывают редко, но одна является снова и снова, лицо Алес под дождем, во тьме, дождь стекает по ее несчастному лицу, но во всей боли, во всем страдании светит ее свет, черный свет, совестит меня, только вот на глаза мне набегают слезы, сейчас, когда я лежу, свет, черный свет в ее несчастном лице, незримый свет, страждущие глаза, измученные болью, полуоткрытый рот, и дождь стекает по ее лицу в темный вечер, или, по контрасту, вспышкой, спокойное задумчивое лицо Алес, когда она, погружаясь в себя, становится частью непостижимого света, незримо струящегося от ее лица, ах, в памяти такое множество лиц, одни в боли, другие в покое, а зачастую просто лицо, словно без сознания, просто чем-то наполненное, чем угодно, ах, лиц так много, что они вот-вот сложатся в одно-единственное, думаю я, и действительно мелькает лицо Алес, озаряющее своим заботливым светом то, на что она смотрит, думаю я, но теперь мне надо спать, я так устал, так устал, что лежу и в голове у меня кружат все те же мысли, какие так часто кружили там и раньше, думаю я, но сейчас никак не могу уснуть здесь, в «Убежище», в номере 407, где всегда останавливаюсь, если он свободен, а если нет, ночую в каком-нибудь из соседних номеров, в 409-м или в 405-м, все они маленькие, все выходят на задний двор, думаю я и все лежу, и никак мне не спится, а завтра утром я возьму такси, съезжу в Больницу, навещу Асле, расскажу ему, что позаботился о его собаке, и спрошу, надо ли что-нибудь ему принести, что-нибудь купить, думаю я, потом возьму такси до Смалганген, заберу его собаку и пойду к своей машине, припаркованной перед Галереей Бейер, ее наверняка уже полностью замело снегом, но у меня, конечно, и хорошая щетка есть, и хороший скребок, так что я справлюсь, откопаю машину и поеду на Дюльгью, снова вернусь домой, мне ужас как хочется быть сейчас дома, в собственной кровати, а не в «Убежище», ведь хотя я часто спал в здешней кровати, она все-таки не моя, в ней ночевало и будет ночевать множество других людей, ничего тут, разумеется, не поделаешь, и зачем думать об этом? зачем? мне же вполне нравится в «Убежище», потому-то я столько раз здесь останавливался, потому-то всегда здесь останавливаюсь, когда приходится заночевать в Бергене, не сосчитать, сколько раз я ночевал в «Убежище», а значит, мне здесь нравится, но сегодня никак не спится, не знаю, в чем дело, но я очень встревожен и не могу спать, все словно бы распадается, и я вижу Асле, он лежит на больничной койке, а рядом стоят Медсестра и Врач, говорят, что ему, мол, надо сделать инъекцию, внутривенно, что-то вроде того, потом Врач щупает ему пульс, и я вижу, что Асле спит, длинные седые волосы рассыпались по плечам, а все тело дрожит, он спит, а все тело дрожит, и Врач говорит, что надо ввести ему дополнительную дозу какого-то лекарства, и говорит название, а Медсестра отвечает, что больше уже никак нельзя, и Врач говорит, что тогда, пожалуй, надо подождать, дать лекарство попозже, говорит он; длинные седые волосы Асле, дрожь, дерганье, потом я вижу, как Медсестра и Врач выходят, Асле остается один, спит, а тело его дрожит без остановки, смотреть больно, не в силах я смотреть, а все-таки как хорошо, что я нашел его, когда он лежал у подъезда на Смалганген, 5, засыпанный снегом, думаю я, а сон не приходит, и я думаю, как хорошо, что я снова поехал в Берген, но почему я поехал? я думал об этом, верно, но почему на самом деле поехал? не могу понять до конца, меня словно что-то подталкивало или управляло мною, приказывало так поступить, думаю я и вижу Асле, он уткнулся лицом в плечо Отца и плачет, плачет навзрыд, плач происходит как бы сам по себе, а он весь дергается, потому что ему больно, у него болит живот, и Отец носит его на руках, качает, ходит по коридору в мансарде, он сказал, что возьмет Асле с собой, и вышел из спальни, чтобы Мама и Сестра все-таки могли поспать, так он сказал и теперь ходит с Асле на руках, прижимает мальчика к своему плечу, гладит по спине, а Асле плачет, плач становится все громче и отчаяннее, он икает, плачет взахлеб, очень громко, прямо-таки кричит, а Отец все гладит его по спине, и Асле мало-помалу обмякает, плач стихает, становится дыханием, ровным дыханием, а Отец все расхаживает с ним на руках, взад-вперед, и Отец, и Асле, и дыхание, и Отцовы поглаживания по спине Асле – все это как бы одно движение, и Асле отступает от боли, отодвигается от нее, от колик в животе, а Отец расхаживает взад-вперед по коридору в мансарде, потом осторожно, тихонечко открывает свободной рукой дверь спальни, и они с Асле входят во тьму, и где-то далеко Асле слышит шепот Отца: ну вот, уснул, наконец-то уснул, и слышит, как Мама говорит: вот и хорошо, а то уж больно долго плакал, и Отец кладет Асле в кроватку, укрывает одеялом, легонько гладит по головке, и Асле исчезает в своем спокойном дыхании, погружается в спокойный сон, лежит, повернув лицо вбок, и ровно дышит, а Отец ложится рядом с Мамой, и она тихо говорит, что Отец, наверно, ужас как устал, сперва целый день работал, с раннего утра и до позднего вечера собирал груши, а теперь, вечером, до этой минуты далеко за полночь, Асле ревел, и Отец ходил с ним на руках, говорит она, а Отец говорит, что устал и попробует заснуть, и я вижу, как Асле лежит там и дрожит всем телом, дергается вверх-вниз, дрожит, а потом вижу, как Асле подносят к груди, он совсем маленький, и грудь не Мамина, а совсем другая, но он чувствует лицом тепло груди и изо всех сил прижимается к ней, прижимается всей тяжестью своей маленькой головы, и я вижу, что грудь почти целиком прикрыта платьем, зеленым, с узором из белых цветов, с треугольным вырезом, а под вырезом большие груди, прижатые друг к дружке, и Асле кладет маленькую-маленькую ручонку на одну грудь, а она, та, что держит его на руках, улыбается и смеется, покачивает его, а он глядит на нее и на ее груди, на щелку между грудями, и ему кажется, будто то, что он видит, похоже на попу, она что же, думает он, держит его у своей попы? но ведь так нельзя? попа не может быть наверху? это ему непонятно, надо спросить, думает Асле и спрашивает, не навелху ли у нее попа, «р» он не выговаривает, и тотчас в уши ударяет смех, наполняет всю комнату, а та, что держит его у груди, наклоняется вперед и так хохочет, что Асле взлетает то вверх, то вниз, а она крепко прижимает его к груди, и он, повторяя ее движения, словно повисает в воздухе, но она крепко его держит, еще крепче прижимает к груди, изо всех сил притискивает и хохочет, хохочет, и Асле видит, что и Мама корчится от смеха, и Бабушка тоже смеется, и он догадывается, что сказал что-то смешное, но не понимает, что в его вопросе смешного, а та, что держит его у груди, теперь расхаживает по комнате, и он слышит, как она говорит, что мальчонке позволительно сказать такое, да, ему, мол, всего-то два года, говорит Бабушка, ничего себе сказанул, говорит Мама, и все три женщины опять смеются, но уже поспокойнее, не так резко и безудержно, но медленно и добродушно, и Мама говорит, что можно, пожалуй, сесть за стол, кофей готов, говорит она, и Асле поворачивается, и та, что держала его у груди, ставит его на пол, и вот Асле стоит там, видит, что Бабушка села на стул возле стола, и он идет к Бабушке и слышит, как та, что держала его у груди и теперь поставила на пол, говорит, что он хорошо ходит, хотя совсем маленький, а Мама говорит, что иной раз он еще ходит неуверенно, а он идет к Бабушке, и та говорит, ну, иди к Бабушке, иди, говорит она и протягивает к нему руки, и он идет к Бабушке, а когда подходит, она подхватывает его под мышки, поднимает, сажает на колено, прижимает к себе, и он разом окунается в ее уютное тепло, она же легонько покачивает его в своем тепле, а я вижу, как Асле лежит руки по швам и всем телом дергается вверх-вниз, к телу его прикреплены несколько трубок, которые ведут к штативу, и я вижу Медсестру, она стоит рядом с ним и кладет руку ему на лоб, потом дверь отворяется, входит Врач, и Медсестра говорит, что дело плохо, но скоро спазмы должны прекратиться, Врач кивает и говорит, что теперь они сделали все, что могли, использовали все лекарства, говорит он, и оба молча стоят возле койки, а потом Врач говорит, что пока неясно, чем все кончится, выдюжит ли он, и Медсестра отвечает, да, дело плохо, надо бы постоянно держать его под надзором, говорит она, может, перевести его в палату, где он все время будет под надзором, говорит она, и Врач говорит, что, наверно, так будет лучше всего, а я лежу в постели, в «Убежище», в номере 407, не могу уснуть и вижу Асле, как он там лежит, вижу дрожь, трясучку, дерганья, длинные седые волосы, которые подпрыгивают вверх-вниз, слышу, как Врач говорит, что дело плохо, а Медсестра говорит, еще, мол, под вопросом, оклемается ли он, и Врач говорит, что дело плохо, но, может, спазмы эти вскоре прекратятся, во всяком случае, поутихнут, говорит он, и Асле необходимо, чтобы кто-нибудь все время наблюдал за ним, говорит Врач, может, хватит у него сил оклематься, говорит он, да, говорит Медсестра, и я вижу, как входит кто-то еще и они выкатывают койку и штатив со всеми трубками, прикрепленными к телу Асле, в коридор, поднимают на лифте этажом выше, а потом опять везут по коридору, в палату, где на одной койке уже лежит какой-то мужчина, а на стуле сидит человек в белом халате, и я вижу, что лицо у Асле совершенно серое, и тот, что сидит, встает, подходит к койке, где лежит Асле, помогает подкатить ее к стене напротив другой койки, и Асле лежит там и все время дрожит-трясется, тело его все время судорожно дергается, Асле лежит, приходит в себя и смотрит на того, что сидит в палате на стуле, и тот говорит, что Асле надо спать, надо отдыхать, тебе сейчас нужен только покой и сон, говорит он, и Асле закрывает глаза, лежит в судорогах, а я лежу в постели, в «Убежище», в номере 407, и вижу, как Асле стоит подле Отца, глядит на яму в земле и знает, что в эту яму опустят гроб с венками и цветами на крышке, а в гробу лежит его Дед, большой, рослый, широкий, огромный, и Асле чувствует, как глаза наполняются слезами, а вокруг открытой могилы стоят люди, много людей, стоят на некотором расстоянии от ямы в земле, чтобы те, кто несет белый гроб с его Дедом, могли подойти к могиле, а возле одного конца ямы высится куча земли, и вот Асле видит священника в черном облачении, с белым воротником на шее, тот идет впереди, за ним мужчины несут белый гроб с Дедушкой, Асле глядит на гроб и чувствует, что ему страшно, видит, как священник отходит чуть в сторону и стоит там в своем черном облачении, с белым воротником на шее, а мужчины с гробом все приближаются, и Отец немного отступает назад, Асле следует его примеру, все остальные тоже отступают назад, мужчины проносят гроб с венками и цветами мимо Асле, и он видит, что они идут склонясь вбок, потому что нести Деда тяжело, он ведь такой большой, думает Асле, а на черной яме в земле лежит что-то вроде рамы с ремнями крест-накрест, и мужчины поднимают гроб над ямой в земле и осторожно ставят на ремни, лежащие крест-накрест над ямой и прикрепленные к раме, священник начинает говорить, бросает землю на гроб и говорит, что «прах ты и в прах возвратишься»[16], и стоящие вокруг гроба поют «Ближе к тебе Господь мой, ближе к тебе», и вот уж гроб опускают в яму, все глубже и глубже, Асле берет Отца за руку, и оба, Асле и Отец, стоят так и смотрят, как гроб с Дедом исчезает в земле, его уже не видно, и Асле больше не может сдержать слезы, они бегут по щекам, он держит Отца за руку и видит теперь только эту руку, люди один за другим отходят от ямы, в которой находится гроб с Дедом, гроб глубоко в земле, и Дед глубоко, и Отец подходит почти к самому краю ямы, Асле глядит на Отца и видит, что Отец смотрит вниз, на гроб, и он тоже смотрит вниз, на гроб, и меж тем как все остальные уходят, они с Отцом так и стоят, глядя на гроб, где лежит его Дед, в конце концов у могилы остаются только Асле и Отец, а за спиной у них стоят Мама, Сестра и Бабушка, и он слышит Мамин голос

Идем? – говорит Мама

и Отец кивает и тихо говорит «да», а сам не двигается с места

Идем же, говорит Мама

и он видит, как Мама и сестра Алида уходят следом за остальными, но далеко от них отстав, тогда как Бабушка по-прежнему не двигается с места, Отец качает головой, а я лежу в постели, в «Убежище», в номере 407, никак не могу уснуть и вижу Асле, он лежит и дрожит всем телом, трясется, дергается вверх-вниз, весь трясется, и Врач говорит, что дело плохо, но больше они ничего сделать не могут, ввели ему максимальную дозу лекарства, больше нельзя, говорит Врач, и оба они, Врач и Медсестра, выходят из палаты, а я лежу в «Убежище», не могу уснуть и вижу, как Отец и Асле идут к Маме и Сестре, те остановились и ждут их, и Асле думает, что сестру его зовут Алида, а так мало кого зовут, он пытается думать лишь о том, что не знает никого другого с таким именем, Алидой зовут только его сестру, думает он, сестра Алида, думает Асле, а Бабушка берет Отца под руку, и Отец, Асле, Бабушка и Сестра с Мамой все вместе уходят следом за остальными, и я думаю, что теперь надо уснуть, нельзя же всю ночь лежать без сна в гостиничной постели, думаю я и вижу Асле, вот он сидит на чердаке в сарае и читает книгу, вот сидит в лодке с Отцом, вот сидит в автобусе, думая о том, что один его товарищ умер, как он только что узнал, вот он сидит и читает книгу, лежит на кровати и читает книгу, рисует, пишет красками, ходит по улицам, пьет пиво, а она голая лежит в постели, и он не знает, что делать, дотрагивается до нее и чувствует, что ему хочется лечь на нее, и он так и делает, и не смеет войти в нее, что-то его останавливает, он не смеет, при первой же попытке его охватывает страх, и он отстраняется, а она просто лежит, и зовут ее Лив, и он лежит на ней, потом сидит за партой… стоит и курит… сворачивает самокрутки… дым… книги… преподаватель говорит… он спрашивает… класс… рисование… живопись… другие учащиеся… студенты… живописный класс… девушки… парни… курево… пиво… живопись… пить пиво… разговаривать… а потом просто ходить и ждать, и вот, наконец-то, наконец он родился, наконец вышел в этот мир, в свет, и Асле стал отцом, он молод, очень молод, но стал отцом… длинные каштановые волосы… и все остальные, они намного лучше его, а он никчемный, и она хочет быть с другими, со всеми сразу, со всеми другими, вот и всё, а ему хочется лечь и уснуть в снегу, ведь идти далеко, а он так устал, так пьян… видит, как ярко светят звезды, одна звезда… и вот они с Отцом в лодке… его сын… они рыбачат… книги… рисунки… живопись… лекции… писать маслом, только писать маслом, только это… и пиво… спиртное… лучше всего добрый хмель… сперва ничего особенного, потом все лучше и лучше… и он пьет, а она говорит, что нельзя пить каждый вечер… быть под градусом каждый вечер… и он пьет… картины… деньги… нет денег… продай картину – получи деньги… безденежье… выставка… выставки… информация… покупка картины… тюбики масляной краски… холст… всегда масляная краска… и всегда холст… масляная краска на холсте… подрамники… деревянные рейки… подрамники… он натягивает ей холст… она пришла и села за его стол, и они начинают разговаривать, она видела его выставки… у нее дома… они лежат, прижавшись друг к другу, он целует ее… там, где его единственный сын… они раздеваются, он входит в нее, они лежат рядом, разговаривают… иди домой… она лежит там, где спал сын… иди домой… она лежит там, лежит на полу, почти не дышит… скорая помощь… мальчик, который все плачет… вой сирены скорой… он и сын… она шлет письма… они встречаются… целуются… вместе обедают… он сидит и пьет… приходит она, садится… выставки… живопись… холст… подрамники… надо найти жилье… деревянные рейки… некуда деть картины… другие… спиртное… чувствовать тепло… пиво… еще пол-литра… какие-то разговоры… смех… приходит она… и сейчас Рождество… копченые ребрышки… лето… ее родители… дом, белый дом… молчать и писать картины… никогда не сдаваться… идти вперед… что бы они ни говорили, только вперед… темные глаза… дети… много детей… краски… дом… он сидит и пьет… дети… краски… их дом… его надо покрасить… картины… дни… вечера… не могу уснуть, а он лежит там и дрожит… трясучка… дерганье… он дрожит, и тот, что сидит, встает, а я сижу, смотрю на картину, на две пересекающиеся полосы, и вижу Аслейка, он глядит на картину и говорит: андреевский крест, андреевский крест, говорит Аслейк, подчеркнуто, с ударением, явно гордится, что знает такое выражение, потому и произносит с ударением, крестьянская гордость, андреевский крест, ох уж эта гордость, что он знает это выражение, и с картиной ничего больше не сделаешь, надо просто ее отложить, но не сейчас, может быть, я закрашу эти две полосы, может, все-таки получится хорошая картина, если крест исчезнет внутри нее, станет незрим или почти незрим, если он превратится во что-то далеко в глубине, и я встаю, подхожу к картине, снимаю ее с мольберта, опять ставлю на мольберт и думаю, что, пожалуй, все-таки не отправлю ее в штабель картин, что стоят у стены между дверью в маленькую комнату и дверью в коридор, это картины, которыми я продолжаю заниматься и которые пока не завершены, над ними висит коричневая кожаная сумка, я немного отхожу от картины и гляжу на нее, не такая уж и плохая, но покуда не художественное произведение, хотя, возможно, однажды им станет? ведь иной раз мне требуется много времени, чтобы завершить картину, если это вообще возможно, а этой чего-то недостает, но чего? и ведь так почти всегда, думаю я, а если и не всегда, то очень часто, картина почти такова, какой должна быть, я почти у цели, но не вполне, близко, очень близко, думаю я, и отправлять ее в штабель, что стоит подрамниками наружу, пока рановато, и я вижу, как тот, что сидит меж двумя койками, встает, подходит к койке второго пациента, прижимает палец к его шее, держит так некоторое время, потом подносит ладонь к его губам, щупает пульс и выходит, а мне теперь надо поскорее заснуть, не хочу я знать, который час, но меня снедает тревога, не пойму, в чем дело, но все-таки хорошо, что я снова поехал в Берген и нашел Асле, он же всегда в подпитии, трезвым не бывал вообще-то уже много лет, все эти долгие годы, хоть и твердит, что пьет только после обеда да вечером, не просыхает он, без сомнения, очень давно, думаю я, а еще думаю, что скоро встану, возьму такси и поеду в Больницу, проведаю Асле, скажу ему, что позаботился о его собаке, о Браге, а заодно, пожалуй, куплю ему что-нибудь, привезу из его квартиры что-нибудь, что ему нужно или хочется, например книжку, а потом заберу собаку у Гуро, так ведь ее звали, ту, что живет на Смалганген, она и номер дома говорила, но сейчас я не могу вспомнить, но вспомню, думаю я, ведь собаку его, Браге, мне забыть нельзя, я должен забрать ее с собой на Дюльгью, Браге-то, собака его, у нее, у той, кого я встретил, у той, что зарабатывает вышиваньем хардангерских узоров, она взяла собаку к себе, и мне нужно забрать Браге у нее, а живет она на Смалганген, 3, или, может, 5? по крайней мере, точно на Смалганген, и, наверно, уже утро, думаю я, так или иначе, я не сплю, и зайти за собакой надо вроде бы в десять, но можно зайти пораньше или попозже, так мы, кажется, договорились, я не очень хорошо помню, но живет она на Смалганген, вот это я помню точно, а сперва возьму такси, съезжу в Больницу и проведаю Асле, надо ведь предупредить его, что, пока он в Больнице, собака его, Браге, побудет у меня и ему незачем о ней беспокоиться, так я скажу, думаю я, а еще я могу привезти ему что-нибудь из его квартиры или что-нибудь купить, ведь в Больнице он вряд ли может писать маслом, зато может рисовать и делать наброски, но рисовать он не любит, так он всегда говорил, рисунок для него ничего не значит, говорил он, всегда твердил, что он живописец, а не график, для него имеет значение только живопись маслом на холсте, и всё, он не знает почему, но только живопись маслом на холсте, хотя в коричневой кожаной сумке он всегда носит с собой альбом для эскизов и карандаш и иной раз делает наброски, которые позднее могут стать картиной маслом, это мне известно, думаю я, но никак не возьму в толк, почему я так встревожен, не в состоянии уснуть и вполне могу встать, только вот зачем? что я стану делать? или, может, уже утро? и я вообще спал? или, думаю я, пребывал в полудреме и грезил или полугрезил? а поскольку эта поездка случилась внезапно, я ничего с собой не захватил, ни зубной щетки и пасты, ни тем более перемены одежды, и хотя в сумке у меня альбом для эскизов и карандаш, мне совершенно не хочется сейчас делать наброски, что набрасывать-то? и книги у меня с собой тоже нет, хотя читаю я много, в последнее время особенно Библию, то одно место, то другое, раньше я прочел всю Библию насквозь, от начала до конца, теперь же перескакиваю случайно со страницы на страницу, открываю страницу наугад и читаю, но ту библию, что лежит на гостиничном ночном столике, мне читать неохота, если уж читать, то одну из моих собственных, почему-то дело обстоит именно так, и я полагаю себя верующим, христианином, даже в католичество обратился, но что можно верить в мстительного ветхозаветного Бога, который убивал младенцев и истреблял народы, нет, этого я понять не могу, однако ж, наверно, как раз поэтому на землю и пришел Иисус Христос, как повествует Новый Завет? Он пришел на землю, дабы возвестить, что Бог уже не есть Бог отмщения, но есть Бог любви, Бог милости, дабы возвестить, что отныне Бог благословляет, а не мстит, не карает, не истребляет, что теперь Он любящий Бог для всех людей, а не только Бог Израиля, да, пожалуй что так, давний Бог отмщения покончил со своей давней жизнью, когда вместе с Иисусом Христом умер на кресте? хотя, думаю я, Бог тот же самый, просто человек долго превратно истолковывал Его волю, думаю я, и потому человеку надо было разъяснить, какова Его воля, каково Его Царствие, думаю я, ведь в Ветхом Завете много также прекрасного и мудрого, да-да, и кое-что в Ветхом Завете указывает на то, что произойдет в Новом Завете, во всяком случае, можно прочитать таким образом, при желании, но, как обычно говорится, написанное в Ветхом Завете до́лжно понимать в свете Иисуса Христа, Бога, который стал человеком, сам сделал себя человеком, позволил распять себя и умер, который, разделив с человеком его участь, восстановил узы, что связывали Бога и человека до грехопадения, разъединившего человека и Бога и приведшего человека ко злу и смерти, еще прежде чем дьявол, сатана, стал властвовать над этим миром, как гласит Писание, еще прежде чем разверзлась великая пропасть, когда человек, или Адам, введенный Евой во искушение, как гласит Писание, отринул связь с Богом и предался злу, каковое все больше распространялось в мире, и хотя, прежде чем стал человеком и отдал Свою жизнь или позволил людям отнять у Него жизнь, Бог трактовал человека как зло, Он стал добрым Богом, каким был всегда, когда в Иисусе Христе восстал из мертвых и покинул эту землю, Бог и человек, несоединенные и нераздельные, дабы все люди могли сделать то же, оттого, что под владычеством дьявола зло и смерть царили в этом мире, Бог стал человеком, и умер, и воскрес, дабы все люди, что умирали или уже умерли, вновь обрели жизнь в Боге, ибо Он, Сын Человеческий, сделал так, что человек и Бог вновь были связаны воедино, в Царствии Божием, которое уже существует, в каждом мгновении, в той вечности, что содержится в каждом мгновении, существует Царствие Божие, но верю ли я в это? верю ли в реальность этого? возможно ли верить в такое? в это провозглашаемое нами безумие, как писал апостол Павел, как оно записано, нет, пожалуй, я в это не верю, потому что верить невозможно, это противоречит уму-разуму, ведь Бог или всемогущ, и тогда воля не свободна, или Бог не всемогущ, и воля свободна, в известных пределах, но тогда Бог опять-таки не всемогущ, а значит, коль скоро Бог даровал человеку свободную волю, Он, стало быть, отказался от всемогущества, наверно, так, ведь без свободы воли не может быть любви, а Бог есть любовь, это единственное, что говорится о Боге в Новом Завете, и в таком случае Он не всемогущий Бог, но Бог бессильный, слабый, однако ж в слабости много могущества, может, слабость и есть сама сила? и не исключено, что Бог всемогущ в своей слабости и что воля свободна, хоть это и не объять мыслью, но ведь много чего мыслью не объять, например бесконечность пространства, и самое удивительное, что все-таки можно верить в христианскую весть, в Благую весть, в Евангелие, да, как ни странно, можно, только начни верить, и ты уже веришь, вера приходит сама собой, будто бессловесное присутствие Бога, а может, приходит как твой ангел-хранитель, думаю я, а я из тех, кто верует, или скорее из тех, кто знает, хоть и не могу сказать почему, нет, никак не могу, ни в целом, ни отчасти, поскольку вера или понимание, знание, можно даже сказать осведомленность, есть то, что вдруг загадочным образом понимаешь, а именно правда, и правду никогда не говорили напрямик, да и высказать ее невозможно, ибо она не слово, но Слово, Логос, она то, что сокрыто за всеми словами, что создает слова, создает речь, создает смысл, возможно… и, пожалуй, это можно увидеть, но сказать нельзя, так-то вот, и такая вера, такое понимание, такое знание есть милость, которой взысканы лишь немногие, но эта милость, это умение, что им даруется, может распространиться и на других, в том числе и на тех, кто ею не взыскан или даже не подозревает о ее существовании, милость распространяется на всех людей, думаю я, только вот, по-моему, мысли эти туманные, если их вообще можно назвать мыслями, думаю я, это как бы мысли во сне, думаю я, и ходить к мессе я зачастую не в состоянии, ведь все это ложь, и читать Библию больше не в состоянии, уже достаточно начитался, а библию с ночного столика вообще читать не стану, она меня раздражает, лежит там и будто глазеет на меня, будто ждет от меня чего-то, вдобавок смотреть на нее неприятно, на переплете что-то вроде букета цветов, совершенно недостойная библия, никогда не понимал, почему чуть не в каждой гостинице на ночном столике непременно должна лежать библия, думаю я и теперь хочу спать, только спать, я так устал, так устал и, пожалуй, немножко дремлю, а может, и не немножко, а утром, думаю я, первым делом хорошенько позавтракаю, завтраки в «Убежище» всегда знатные – свежевыпеченный хлеб, большущее блюдо с чудесной яичницей-болтуньей, тонкие ломтики жареного бекона в большом цилиндре, что стоит на подставке, с дверкой впереди, которую надо открыть, чтобы добраться до изумительного жареного бекона, одни ломтики прожарены до хруста, другие совсем чуточку, но все без исключения очень вкусные, и я всегда щедро угощаюсь, накладываю себе побольше бекона и побольше яичницы, потом отрезаю один-два толстых ломтя мягкого свежего хлеба, сажусь у окна, если там есть свободный столик, мне нравится сидеть у окна и смотреть на Брюгген и на залив Воген, на зачаленные там суда, потом я наливаю себе два стакана воды и большую кружку кофе с молоком, сижу и наслаждаюсь превосходным завтраком, а не то и читаю газету, я нередко так делаю, но не всегда, порой то, что читаю в газете, действует мне на нервы, вот почему я не выписываю газеты, ведь я не согласен почти ни с чем, что они пишут, чуть ли не всегда, особенно с тем, что там пишут об искусстве, например, человек, который пишет об искусстве в «Берген тиденде», вообще не разбирается в искусстве, едва ли можно разбираться в искусстве меньше, нежели он, а газета почему-то назначила его писать об искусстве, уму непостижимо, о моих выставках он не сказал почти ни единого доброго слова, если вообще писал о них или хоть упоминал, обычно мои выставки вообще обходят молчанием, а завтрак-то, пожалуй, уже на столе, думаю я, смотрю на часы и вижу, что скоро шесть, а завтрак здесь начинается с шести; я лежу на кровати и всю ночь, считай, глаз не сомкнул, или скорее находился как бы внутри сновидения и, пожалуй, вполне могу встать и позавтракать, думаю я, а если Асле достаточно оклемался, то я, наверно, смогу забрать его из Больницы, и мы вместе пойдем к моей машине, припаркованной перед Галереей Бейер, дорогу Асле знает, так что мы можем пойти туда, а потом съездим на Смалганген за собакой, за Браге, и я отвезу Асле и собаку к нему на квартиру, ведь вдобавок получилось так, что она, живущая вышиванием хардангерских узоров и косынок для бунадов, взяла собаку Асле к себе, а живет она на Смалганген, в доме 5 или, может, в доме 3? когда я нашел Асле, он, кажется, лежал на Смалганген, на лестнице дома 3, засыпанный снегом? ну да, там я его и нашел, а почему именно там? может, он шел к этой, как ее, к Гуро, а что, вполне возможно, ведь Асле лежал на лестнице лицом к входной двери, так что, возможно, шел к ней, к Гуро? да нет, он вроде направлялся в Трактир и совершенно случайно рухнул там, во всяком случае, мы с ним прямиком пошли в Трактир, думаю я, но, пожалуй, все-таки лучше мне сперва заехать за собакой на Смалганген, а уж потом отправиться в Больницу, думаю я, заснуть не удается, так что вполне можно встать, думаю я, а я вообще спал или только дремал? лежал в прострации? но скорее всего ненадолго отключился, находился чуточку во сне, чуточку в грезе, думаю я и замечаю, что рядом со мной Алес, лежит, обнимает меня, а я беру деревянный коричневый крестик, подвешенный к четкам, которые мне когда-то подарила Алес, держу крестик двумя пальцами и думаю, что, наверно, Бог не существует, конечно, не существует, Он просто есть, и не будь меня, не было бы Бога, думаю я и прямо вижу, как Майстер Экхарт[17] пишет, что, не будь человека, so wäre auch “Gott” nicht, daß Gott “Gott” ist, dafür bin ich die Ursache и wäre ich nicht, so wäre Gott nicht “Gott”[18], и, разумеется, так оно и есть, думаю я и читаю про себя Pater noster Qui es in caelis Sanctificetur nomen tuum Adveniat regnum tuum Fiat voluntas tua sicut in caelo et in terra Panem nostrum cotidianum da nobis hodie et dimitte nobis debita nostra sicut et nos dimittimus debitoribus nostris Et ne nos inducas in tentationem sed libera nos a malo, и я передвигаю пальцы на первую бусину меж крестом и тремя бусинами подряд на четках и читаю про себя Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; Да придет Царствие Твое; Да будет воля Твоя и на земле, как на небе; Хлеб наш насущный дай нам на сей день; И прости нам долги наши, Как и мы прощаем должникам нашим; И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого, и я передвигаю пальцы на первую из трех бусин в ряду и думаю, что обычно засыпаю, когда читаю либо Молитву Господню, либо Ave Maria, и вижу перед собой слова, и читаю про себя Ave Maria Gratia plena Dominus tecum Benedicta tu in mulieribus et benedictus fructus ventris tui Iesus Sancta Maria Mater Dei Ora pro nobis peccatoribus nunc et in hora mortis nostrae, и передвигаю пальцы на следующую бусину, читаю про себя Богородица Дева, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, Пресвятая Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных, ныне и в наш смертный час, аминь, и я передвигаю пальцы на третью бусину и читаю про себя Ave Maria Gratia plena Dominus tecum Benedicta tu in mulieribus et benedictus fructus ventris tui Iesus Sancta Maria Mater Dei ora pro nobis peccatoribus nunc et in hora mortis nostrae

II

И я вижу себя: я стою, глядя на две полосы, которые примерно в центре пересекаются, одна коричневая, другая лиловая, и вижу, что выводил эти полосы медленно, щедрыми и густыми мазками масляной краски, и там, где полосы пересекаются, масло растеклось, краски красиво смешиваются и сплывают вниз, и я думаю, что никакая это не картина, но одновременно все же такая, какой должна быть, она готова, завершена, и я отступаю от картины немного назад и стою, глядя на нее, а потом вижу себя в постели, в «Убежище», и думаю, что нынче вторник, всего-навсего вторник и я вполне могу встать или, по крайней мере, одеться, думаю я, сажусь на край кровати и думаю, что вот, мол, и еще одна ночь миновала, встаю, поднимаю с полу брюки, надеваю, натягиваю через голову черный свитер, надеваю черную бархатную куртку и опять сажусь на край кровати, развязываю шнурки, надеваю ботинки, завязываю шнурки, вижу, что мое черное пальто лежит на стуле, и думаю, что, когда ложился в постель, чувствовал огромную усталость, но все равно почти не спал или, может, спал? может, мне только кажется, что не спал? однако, как ни странно, прежней огромной усталости я не испытываю, встаю, иду в ванную, ополаскиваю лицо холодной водой, раз, другой, третий, распускаю волосы и пальцами расчесываю длинные седые пряди, потом беру черную резинку, которая стягивает волосы, снова собираю их в хвост, полощу рот и горло холодной водой, сплевываю, полощу несколько раз, ну вот, пожалуй, я худо-бедно готов идти завтракать, думаю я, завтрак здесь начинается в шесть часов, я помню, не настолько уж забывчив, хоть волосы и поседели, я ведь привык рано ложиться и рано вставать, ложусь около девяти, обычно сразу же засыпаю, а около четырех просыпаюсь, встаю и еще до пяти утра берусь за кисти, так уж повелось, думаю я, а кроме того, думаю, что хорошо бы позавтракать, вешаю на локоть длинное черное пальто, закидываю на плечо коричневую сумку, отпираю дверь, гашу свет, закрываю дверь, кладу ключ в карман бархатной куртки, иду к лифту, в лифте осеняю себя крестным знамением, каждое утро я осеняю себя крестным знамением, либо только крещусь, либо крещусь и читаю Pater Noster или Отче наш, а после молитвы еще раз осеняю себя крестным знамением, тем временем лифт останавливается, несколько раз дернувшись, я выхожу из кабины, иду в столовую, в Кофейню, ведь по утрам Кофейня служит постояльцам «Убежища» столовой, они там завтракают, и как же хорошо выйти из номера, обычно я хорошо сплю там, в 407-м, но сегодня ночью спал тревожно, если вообще спал, но, как ни странно, не чувствую усталости, думаю я, а в столовой никого больше нет, наверно, слишком рано, думаю я, накладываю себе полную тарелку и выбираю столик у окна с видом на Воген и на Брюгген, сажусь и ем, но еда не доставляет обычного удовольствия, поскольку я все время думаю об Асле, как он там, поправился ли? или хотя бы чувствует себя лучше? выпишут ли его сегодня? а если нет, то, вероятно, Умелец сможет взять ключ от его квартиры, и мы с ним съездим туда и привезем все, что Асле пожелает, мне-то ключ не дадут, нет, чтобы я вошел в квартиру Асле, со мной должен быть Умелец, который отопрет и запрет дверь, ведь так было вчера вечером, когда я заезжал за собакой, думаю я, наверняка все случившееся так меня ошеломило, что я ничего толком не помню, думаю я и гляжу по сторонам, но в столовой, кроме меня, по-прежнему никого, и я думаю, что в эту пору года постояльцев в «Убежище» мало, к тому же время очень раннее, только-только начали подавать завтрак, да и снаружи на Брюггене тоже ни души не видно, думаю я, и не единого суденышка не зачалено в Вогене, и все покрыто снегом, все бело, красиво, думаю я, но еда не доставляет обычного удовольствия, и я съедаю лишь немного яичницы-болтуньи и немного жареного бекона и выпиваю немного кофе, мне прямо-таки стыдно оставлять на тарелке столько доброй еды, но я встаю, выхожу в холл, здороваюсь с ночной дежурной, которую раньше никогда не видел, с заспанным видом она смотрит на меня, и я говорю, что хочу расплатиться за одну ночь, она выписывает счет, я плачу, отдаю ей ключ и выхожу из гостиницы, на улице не так уж и темно, полнолуние ведь и светит луна, а снег сияет белизной, морозно и ясно, красота, иначе не скажешь, и все небо вызвездило, и снег у входа в «Убежище» успели расчистить, в самом деле весь тротуар расчищен, и что? что мне теперь делать, думаю я, в такую рань? идти за собакой еще слишком рано, та, что взяла ее к себе, наверняка спит, ну та, что жила со скрипачом, который под конец только пил да пил, и она велела ему убираться на все четыре стороны, и он убрался, а она после очень сожалела, но как ее звали-то? и где она живет? а-а, вспомнил, зовут ее Гуро, и живет она, само собой, на Смалганген, 3, только наверняка еще не встала, хотя, может, она тоже встает рано? во всяком случае, сперва я могу пойти к машине, ее ведь наверняка совершенно занесло снегом, но у меня с собой, конечно, и щетка, и скребок, так что пойду-ка я к машине, почищу ее от снега, думаю я и теперь-то, теперь чувствую себя вполне уверенно, думаю я и чуть ли не смеюсь про себя, ведь дорогу от «Убежища» до того места, где обычно оставляю машину в Бергене, у Галереи Бейер, на парковке, которую в свое время, так сказать, предоставил мне Бейер, эту дорогу я наизусть знаю, самому не верится, что вчера вечером я умудрился заплутать, и ведь все оттого, что невозможно было ничегошеньки разглядеть в густом снегу, в сущей метели, думаю я, но сейчас надо просто пройти от «Убежища» вверх по улице, свернуть направо, пройти еще немного, а затем взять налево и вверх по Смалганген выйти на Хёггата, немного пройти по тротуару, а там уж стоит во всей красе Галерея Бейер, адрес ее Хёггата, дом 1, а перед галереей расположена просторная парковка, короче говоря, сперва я пойду смету с машины снег, соскребу со стекол лед и, пожалуй, немного прогуляюсь или, черт побери, очистив машину, запущу мотор и прогрею ее, а потом пойду наведаюсь к той, что живет на Смалганген и зовется Гуро, стало быть, Гуро, Смалганген, ну да, Смалганген, 3, а раз я это помню, и дверь наверняка узна́ю, думаю я, шагаю по тротуару, сворачиваю на Смалганген, переулок узкий, всего-то метра два шириной, да еще и сужается мало-помалу, примерно до метровой ширины, но затем опять немного расширяется, думаю я, теперь надо отыскать дом 3, я останавливаюсь, всматриваюсь в полумрак, н-да, было бы совсем темно, если б не полнолуние, цифра 3 аккурат у меня над головой, на ближайшем парадном, я подхожу к двери, смотрю на список фамилий возле звонков, там значатся Хансен, Нильсен, Берге и Николаусен, а Гуро в списке нет, но если она живет в доме 3, то фамилия у нее, наверно, Берге, по-моему, фамилия Хансен хотя и более обычная, но провинциалке как-то не подходит, думаю я, гляжу вверх, но во всех окнах темно, поворачиваю голову, смотрю на другую сторону Смалганген, вон на той лестнице лежал под снегом Асле, я почти совершенно уверен, а на стене там табличка с номером 5 у парадного, иду туда, смотрю на список жильцов, там значатся Хансен, Улсен, Педерсен и, слава богу, Гуро, возле одного из звонков, но ведь та, что зовется Гуро, вроде говорила, что живет на Смалганген, 3? я что же, опять запомнил неправильно? ходил тут и думал про неправильный номер, удивляться не приходится, наверно, так оно и есть, и там, на Смалганген, 5, во всех окнах тоже темно, но вправду ли она там живет? она, стало быть, из тех, кто пишет у звонка только имя, думаю я, и мне, по крайней мере, известно, где она живет, и что в списке значится имя без фамилии, и что я опять перепутал цифры, думаю я, и сущее везение, что в списке на двери она написала просто Гуро, думаю я, фамилии-то ее я не знаю, но каждый имеет право на чуток везения, думаю я и вслух говорю себе, что она, Гуро-то, поди, еще спит, и думаю, что покуда не стоит звонить в дверь и будить ее, может, немного попозже, думаю я, сперва обмету-отскребу машину, запущу мотор, прогрею его, прогрею машину, а уж потом разбужу ее, думаю я, а еще думаю, что как раз на лестнице у дома 5 по Смалганген я вчера нашел Асле, он лежал на лестнице головой к входной двери, на Смалганген, 5, так, может, он шел к ней, к Гуро? а что, вполне возможно, у него ведь есть подруги, как он обычно говорил, может, Гуро одна из них? а сейчас у нее Браге, его собака, если нет другой Гуро, живущей в доме по другую сторону переулка? если я думал, что она, та, что взяла к себе собаку, говорила, что живет на Смалганген, 3, то, должно быть, она мне так и сказала? что, мол, живет на Смалганген, 3? а тогда, наверно, у нее, у той, что взяла к себе собаку, фамилия Берге? и зовут ее не Гуро? сперва-то она, кажется, назвала другое имя? но какое? Силья или вроде того, так что возможно, думаю я, зовут ее вовсе не Гуро? но какое же имя она назвала? в самом начале? в «Еде и напитках»? ну да, точно, думаю я, она сказала Силья, точно Силья, думаю я и иду дальше, на Хёггата, и с тамошнего тротуара вижу Галерею Бейер, вижу дом, где расположена Галерея Бейер, во всем его белом величии, внизу галерея, а наверху, на втором этаже, находится квартира Бейера, и свою машину я вижу, она стоит рядом с машиной Бейера, вся в снегу, а на улице пока довольно темно, хотя свет полной луны и уличных фонарей и белый снег позволяют мне видеть более-менее хорошо, так что поглядим, думаю я, а еще думаю, что, когда я снова увидел свою машину, во мне словно вспыхнула легкая радость, да, такой вот я ребячливый, думаю я, подхожу к машине, отпираю дверцу, сажусь за руль и думаю, ну, теперь поглядим, заведется ли она как полагается, небось заведется, машина-то у меня в полном порядке и аккумулятор заряжен, думаю я, вставляю ключ в зажигание, поворачиваю, и мотор тотчас заводится, и я включаю обогреватель на полную мощность, поскольку в машине холодно, вылезаю, открываю багажник, достаю щетку, закрываю багажник и принимаюсь сметать снег, снегу-то много, на крыше сантиметров тридцать, не меньше, думаю я, сметаю снег и думаю, что, когда смету большую часть снега и отскребу стекла, пойду и позвоню в тот звонок, где на табличке написано Гуро, да-да, просто пойду и позвоню, пусть даже разбужу ее, ничего ведь страшного, если разбужу, она может просто отдать мне собаку, а потом снова лечь и спать дальше, однако же я все время думал, что она живет на Смалганген, 3, а не на Смалганген, 5, так что, может быть, лучше позвонить в звонок с фамилией Берге? она ведь сперва назвала другое имя, не Гуро, там, в «Еде и напитках», Силья, так она сказала или вроде того, и добавила, что мы хорошо знаем друг друга, но, может, она сказала «знаем» в библейском смысле? может, так она сказала? или как-то похоже? вполне возможно, не исключено, думаю я, продолжая сметать снег, и машина уже выглядит вполне неплохо, весь снег мне, конечно, не смести, но бо́льшую часть я смету, а затем надо соскрести лед со стекол, думаю я, открываю багажник, кладу туда щетку и достаю скребок, закрываю багажник и начинаю соскребать лед со стекол, переднее и заднее стекла уже немножко прогрелись, лед соскребается довольно легко, я орудую скребком, как могу, очищаю боковые стекла, ну вот, хватит скрести, кладу скребок в багажник, сажусь в машину, там успело потеплеть, я сижу, устремив взгляд перед собой, сна ни в одном глазу, замечаю я, однако меня одолевает усталость, но теперь надо забрать собаку, Браге, это во-первых, думаю я и смотрю на часы, уже семь с лишним, значит, вполне можно позвонить к той, что зовется Гуро, собака ведь у нее, ту, что взяла к себе собаку, звали Гуро, она, поди, просто в шутку назвалась в «Еде и напитках» другим именем, думаю я, а если я ошибаюсь, то пусть на меня обижаются, думаю я, глушу мотор, выхожу из машины, запираю ее, а теперь, думаю я, пойду прямиком на Смалганген, 3 и позвоню к Берге, она же говорила, что живет на Смалганген, 3, я уверен и, что бы она ни говорила насчет своего имени, позвоню к Берге, думаю я, иду по тротуару Хёггата и вот уже сворачиваю налево, на Смалганген, шагаю по переулку и, высмотрев табличку с номером 3, вижу, что все окна в доме темные, подхожу к двери, нажимаю кнопку против фамилии Берге и слышу звонок, негромкий, скорее даже тихий, далекий, теперь надо подождать, думаю я, ведь, может, она не проснется? может, ничего не произойдет? может, надо позвонить еще раз? я ведь позвонил очень коротко, нажал на кнопку и отпустил, не хотел слишком шуметь, так, может, позвонить еще раз? и я опять жму на кнопку, на сей раз подольше, и вижу, как в окне рядом со мной зажигается свет, стало быть, она живет на первом этаже, если я не разбудил кого-то другого, но она вроде говорила, что живет на первом этаже? да, вроде и правда так говорила, думаю я, стою и думаю, что не нравится мне это, я бужу Гуро или как там ее, а может, вообще кого-то другого, кто бы это ни был, причем в несусветную рань, думаю я, но нельзя же просто слоняться по улице или ждать, сидя в машине, думаю я и вижу в окне лицо, и принадлежит оно не женщине средних лет, нет, лицо, которое я вижу, принадлежит женщине весьма почтенного возраста, и она открывает окно

Что вам нужно? – говорит она

и, прищурясь, глядит на меня, почему-то не сердито и не досадливо, просто равнодушно, ох нет, думаю я, выходит, я ошибся, опять перепутал цифры

Ну, отвечайте, говорит она

и я думаю, что, наверно, должен что-нибудь сказать, но что?

Ну? – говорит она

и я говорю, что прошу прощения, очень прошу меня извинить, я ошибся, позвонил не в ту дверь, глупо, конечно, говорю я, и уж совсем скверно, что время сейчас очень раннее, а я хожу тут и бужу народ

Меня вы не разбудили, говорит старушка

Отрадно слышать, говорю я

Я теперь почитай что не сплю, говорит она

и я не знаю, что сказать

Почитай что не сплю теперь, только и жду, когда засну навеки, навсегда, говорит она

а я опять прошу прощения и говорю, что мне надо к Гуро, по-моему, так ее зовут

По-вашему? – говорит старуха

Ее-то, говорит она

К ней мужики в любое время дня и ночи шастают, говорит она

К ней спокойно можете позвонить, говорит она

Как ей только не стыдно, говорит она

Но чтоб устыдиться, ума не хватает, говорит она

Уж такой хороший мужик был у нее, а она его выгнала, говорит она

и, качая головой, говорит, что негоже этак поступать, сама-то она не выгнала мужа, хотя причин у нее было предостаточно, он ведь якшался с другими бабами, ее бы не удивило, если б он и с этой Гуро путался, хоть та и намного моложе, но она терпела, не гнала мужа, терпела, она ведь не какая-нибудь вертихвостка, а когда он помер, очень по нем тосковала, что ни говори, хороший был мужик, старался, работал изо всех сил, обеспечивал семью, как положено, этого у него не отнять, и я вижу, как она утирает глаза тыльной стороной руки, а однажды утром не проснулся, лежал мертвый и окоченевший, уж несколько лет минуло, но при мысли об этом все равно слезы набегают, говорит она, а я говорю, мне, мол, вправду очень жаль, что я ее побеспокоил, и она говорит, что мне надо просто перейти через дорогу и позвонить к той вертихвостке, коли уж мне этак невтерпеж, говорит старушка, и я опять прошу прощения, а она закрывает окно, свет гаснет, и я думаю, что снова, как всегда, перепутал цифры, все-таки она живет не на Смалганген, 3, а, надо надеяться, на Смалганген, 5, где в списке жильцов значится Гуро, иначе вообще неизвестно, где мне забирать собаку, Браге, а если Асле не получит собаку обратно, что же с ним будет, думаю я, однако я вполне уверен, та, что взяла к себе собаку, сказала Смалганген, слова-то я помню, хорошо помню, потому и могу читать книги на нескольких языках, думаю я, поворачиваюсь, пересекаю переулок, вижу табличку с цифрой 5, а еще вижу, что и там все окна темные, нажимаю на звонок против имени Гуро и вижу, как справа от меня отворяется окно и та, что зовется Гуро, да-да, слава богу, это она, высовывается наружу и сонным голосом спрашивает, в чем дело

Это я, говорю я

Привет, говорит она

и голос у нее не сказать чтобы веселый, потом я слышу собачий лай и подхожу к окну

А-а, это ты, говорит она

Я-то думала, это кто другой, говорит она

Вот как, говорю я

Да, кто другой, говорит она

и с легким смешком вроде как просыпается

Ну, ты же знаешь, говорит она

Я спала, говорит она

Понятно, говорю я

Ты же знаешь, каково приходится одинокой женщине, говорит она

а я стою и не могу сказать ни слова

Зайдешь? – говорит она

а я не говорю ни слова

Нельзя же стоять на улице, на морозе, в доме-то тепло и хорошо, говорит она

и приглашает зайти в дом, она, мол, мне откроет, говорит она и замечает, что мне вовсе не хочется заходить к ней, я же никогда не любил заходить домой к другим людям, мне кажется, для них это вроде как оскорбительно или вроде того

Ты же бывал у меня раньше, говорит она

Не один раз, говорит она

и смеется

Но ты наверняка не помнишь? – говорит она

Даже не узнал меня вчера вечером, говорит она

Мне так показалось, говорит она

и добавляет, что много думала обо мне, ведь я тогда навещал ее, да-да, она говорит «навещал», несколько раз навещал, но, вероятно, был слишком пьян, чтобы хоть что-то запомнить, ясное дело, говорит она, ясное дело, слишком пьян, а она, думаю я, теперь, ясное дело, вполне проснулась, думаю я и говорю, что пришел только из-за собаки

Ты рано встал? – говорит она

Да, говорю я

Не сумел заснуть? – говорит она

Не сумел, говорю я

Лежал и думал о нем? – говорит она

и я говорю, что в самом деле лежал и думал, как там Асле, а теперь собираюсь домой, пора мне домой, и собаку его возьму с собой, Браге ее кличут, говорю я, конечно, возьму с собой, как и хотел, говорю я

Ну да, понятно, говорит она

Помнится, ты живешь на Дюльгье, говорит она

и коротко смеется, а я киваю, и она опять говорит, что видела все мои выставки, какие были в Бергене, в Галерее Бейер, на Хёггата, говорит она и кивает, сделав ударение на Галерее Бейер, будто это что-то очень солидное, серьезное, и делает ударение на Хёггата, точь-в-точь как Аслейк на андреевском кресте, точь-в-точь, ну совершенно точь-в-точь, с той же крестьянской гордостью, думаю я, а она опять спрашивает, не хочу ли я зайти, но я говорю нет, и она говорит, что теперь я хотя бы знаю, где она живет, ведь я напрочь это запамятовал? так что в следующий раз, когда буду в Бергене, могу заглянуть к ней, говорит она, но лучше всего прежде позвонить по телефону, говорит она, потому что, говорит она и обрывает фразу, опять коротко смеется, а я спрашиваю, можно ли забрать собаку, и она говорит, да, конечно, и голос у нее слегка раздосадованный, потом она исчезает, и я слышу на лестнице шаги, дверь открывается, на пороге стоит она в желтом халате, с собакой на руках, и протягивает мне собаку, я беру ее и прижимаю к груди, глажу по спинке и говорю, спасибо, спасибо за помощь, большое спасибо, говорю я, а она говорит, не за что, конечно, она не могла не помочь, в таком-то положении, говорит она, и я собираюсь поставить собаку наземь, но замечаю, что на ней нет ошейника с поводком, и спрашиваю, где он, а она говорит, погоди, погоди минутку, сейчас найду, говорит она, закрывает дверь и уходит, а я стою, глажу Браге по спинке и думаю, как хорошо, что ты, Браге, опять со мной, и жду, жду, ну когда же она вернется? куда подевалась? стояла в дверях и вдруг исчезла, думаю я, сколько же можно искать ошейник? и тут окно справа опять открывается, она высовывает голову и говорит, что, конечно же, никак не может найти ошейник, вечная история, куда-то она его задевала, говорит она, но если я вернусь немного попозже, она его найдет и отдаст мне, наверняка найдет, непременно, говорит она, и будет очень мило, если я загляну снова, говорит она, а я говорю спасибо и прошу прощения, что разбудил ее, но теперь она снова может лечь, говорю я, и она говорит, что в таком случае ждет меня, ждет, что я вернусь за ошейником, и тогда она угостит меня чашкой кофе и немного накормит, может, даже обедом угостит, говорит она, а я говорю спасибо, спасибо, но мне пора на Дюльгью, говорю я, и она говорит, что, во всяком случае, желает мне доброго пути и будет рада повидать меня снова, и я говорю спасибо, она закрывает окно и гасит свет, а я с собакой на руках иду по Смалганген, и так приятно чувствовать собакино тепло на груди, так приятно и надежно, и я иду по Смалганген и говорю Браге, что ужасно рад видеть его снова и что мы сейчас идем к моей машине, между тем мы уже вышли на Хёггата, и я иду прямиком к своей машине, отпираю ее и вижу, как сажаю Браге на заднее сиденье, сам сажусь за руль, кладу на пассажирское сиденье свою сумку, запускаю мотор, машина успела опять остыть, но обогреватель включен на полную катушку, так что скоро вновь станет тепло, думаю я, выруливаю на Хёггата и думаю, что не имело смысла ехать сперва на такси в Больницу, мне бы не разрешили поговорить с Асле, час слишком ранний, или же он слишком плох, я чувствую, я знаю, думаю я, ведь Асле нужен только покой, только сон, думаю я, и меня охватывает страх, вдруг Асле так и будет спать и никогда больше не проснется? и я думаю, что сейчас, сейчас поеду домой на Дюльгью, отдохну, приду в себя и возьмусь за картину, думаю я, а из дома позвоню в Больницу и спрошу, можно ли проведать Асле, и, если можно навестить его еще сегодня, я всегда могу опять поехать в Берген, по крайней мере, если могу помочь ему, думаю я и уверенно еду по Хёггата, быстро оглядываюсь и вижу, что Браге спит на заднем сиденье, смотрю вперед и вижу, как Аслейк стоит, глядя на картину с двумя пересекающимися полосами, и говорит, что это андреевский крест, и вроде как гордится, что знает такое выражение, и думаю, что он наверняка время от времени заучивает какое-нибудь выражение, вызубривает его и потом всегда может вставить, к примеру «андреевский крест», употребляя этакое слово, он вроде как показывает, что и он не обсевок в поле, тоже не лыком шит, по тону, каким он говорит, это сразу заметно, он, мол, тоже кое-что умеет, может, даже больше, чем я, хоть я и учился в школах, а он нет, он только начальные классы одолел, да и то через пень-колоду, однако ж он, Аслейк, все-таки отнюдь не дурак, хоть, к примеру, и произносит «андреевский крест» с крестьянской гордостью, думаю я, нет, он, Аслейк, умом не обижен, иной раз высказывается очень метко, так что вдруг понимаешь что-то, чего прежде не понимал, видишь что-то по-иному, как прежде не видел, а ведь именно к этому и стремишься, когда пишешь картину, хочешь по-новому увидеть виденное раньше, увидеть как бы впервые, мало того, ты и видишь по-новому и понимаешь, как бы разом, думаю я и вижу: две полосы – это Асле, он лежит на своем диване и способен думать только об одном, а думал он единственно о том, что сейчас встанет, спустится к морю, зайдет в море, далеко-далеко, и волны захлестнут его и он исчезнет навсегда, ведь нет мочи терпеть боль, страдания, отчаяние, да как их ни называй, сейчас-то боль совершенно невыносима, он даже руку поднять не в силах, вдобавок его трясет, руки дрожат, все тело дрожит, надо встать, найти выпивку, хотя бы выпивку, первым делом хлебнуть глоток-другой спиртного, а потом в море, в море, думал Асле, лежа на диване и размышляя, а я тем временем стоял в своей комнате, или в мастерской, или как ее там назвать и изображал его в виде двух полос, лиловой и коричневой, думаю я, смотрю на дорогу, и меня обуревает радость, я ужасно, ужасно рад и сам не понимаю, что способен так радоваться потому только, что уезжаю из Бергена, думаю я, наверно, все дело в том, думаю я, что сейчас со мной собака, Браге, думаю я, а как вернусь домой, сразу позвоню в Больницу и спрошу, когда можно проведать Асле и можно ли привезти ему что-нибудь, и попрошу передать Асле, что его собака, Браге, у меня, так что о ней ему беспокоиться незачем, думаю я, а Берген уже остался позади, думаю я и еду на север, оборачиваюсь, вижу, что собака, Браге, спит на заднем сиденье, и испытываю огромную радость, а вместе с тем и печаль, как я замечаю, она переполняет меня, кажется, что-то во мне вот-вот разорвется, но я спокойно продолжаю путь на север и думаю, что просто миновал Скутевику, даже не взглянув на дом, где живет Асле, думаю я, еду на север и скоро доберусь до дома, думаю я, и перво-наперво лягу спать, потому что ужасно устал, ужасно устал, и я впадаю как бы в прострацию, и время просто течет себе и течет, а я приближаюсь к съезду и к детской площадке и думаю, что, как ни велика усталость, не стану останавливаться на съезде и смотреть на детскую площадку, не стану смотреть на старый побуревший дом, где когда-то жили мы с Алес, глядя на дом, только испытываешь боль, тогда меня опять терзает тоска по Алес, я проезжаю мимо старого дома и вижу молодого мужчину с каштановыми волосами до плеч, в длинном черном пальто, и девушку с длинными черными волосами, они идут к побуревшему старому дому, рука об руку идут к побуревшему дому, а я смотрю прямо перед собой, продолжаю путь на север и вижу Асле, он держит за руку Сестру, сестру Алиду, они стоят на обочине, и с виду кажется, будто они решили перейти через шоссе, но они такие маленькие и почему они одни? где их родители? они живут в одном из двух белых домов, что виднеются у них за спиной, два дома рядом, на не слишком крутом склоне, думаю я и вижу, как Сестра оборачивается и говорит: глянь, глянь на дома у нас за спиной, говорит она

Там мы живем, говорит она

Да, говорит Асле

А что с ними, с домами? – говорит он

Мы там живем, говорит Сестра

В одном доме живем мы, а в другом Бабушка и Дедушка, говорит она

Знаю, говорит Асле

Конечно, просто я вдруг подумала, говорит Сестра

Что вот там, в самом высоком доме, живем мы, говорит она

Тот, где живем мы, зовется Новым, а тот, где живут Бабушка и Дедушка, зовется Старым домом, говорит Асле

И с виду кажется, будто дома держатся за руки, говорит Сестра

Пожалуй, говорит он

Как мы с тобой держимся за руки, так и дома́ тоже держатся за руки, говорит Сестра

И правда, говорит Асле

и они глядят на дома, никого из взрослых не видно, ни Мамы или Отца, ни Бабушки или Дедушки, только белые дома, один старый, длинный, другой поновее, высокий, и оба так отчетливо вырисовываются на фоне зелени, на фоне зеленого участка с множеством плодовых деревьев, на фоне зеленой листвы деревьев, на фоне черной горы, что огромной черной стеной вздымается ввысь прямо за участком, который поднимается к ней, а за белыми домами красный сарай-сеновал

И черная гора, говорит Сестра

Да, говорит Асле

По-моему, дома держатся за руки, потому что боятся крутой черной горы, говорит она

и Асле говорит, что никогда об этом не думал, но, пожалуй, так и есть, теперь он тоже видит, два белых дома держатся за руки, потому что боятся черной горы, в самом деле так оно и есть, говорит Асле, а Сестра говорит, что черная гора вправду страшная, такая крутая, всегда мокрая, вода течет из родников в горе, говорит она и спрашивает, слыхал ли Асле про синюю гору, и он отвечает, что слыхал

Про синюю гору, говорит Асле

а Сестра говорит, что лучше назвать гору черной, и Асле говорит, что гора скорее черная, и они опять оборачиваются, глядят на шоссе, а я еду на север и думаю: почему дети там одни? почему с ними нет взрослых? почему никто за ними не смотрит? и вижу, как они стоят на обочине узкой шоссейной дороги, а ниже по дороге, чуть в стороне от детей, прямо над Приливной Полосой, стоит голубой домик, и немного впереди по шоссе, чуть дальше голубого домика, есть поворот, машины там, не снижая скорости, огибают Древний Курган, думаю я, а вдруг, думаю я, дети выйдут на дорогу? и вижу посреди шоссе грязную лужу, вижу, как Сестра отпускает руку Асле, выбегает на мостовую, прямо в грязную лужу, и принимается топать ногами, она скачет, а грязная вода брызжет ей на ноги, на платье, хорошо хоть, они в сапогах, думает Асле и говорит, что так нельзя, а Сестра говорит, как здорово, иди сюда, будем топать вместе, а Асле говорит, что она вся изгваздается, так нельзя, Мама-то что скажет? она рассердится, очень рассердится, будет ругаться, говорит Асле, но Сестра словно и не слышит, знай топает в луже, и на платье уже от грязи места живого не видно, все сплошь в грязных пятнах, Асле даже с обочины хорошо видно, и он говорит, чтобы Сестра перестала, ведь мало того что она вся изгваздалась, так играть посреди дороги опасно, вдруг машина выскочит, они же постоянно тут ездят, и вдруг тот, что за рулем, не заметит Сестру, и, даже не додумав эту мысль до конца, Асле выбегает на шоссе, хватает Сестру за плечо, она кричит, но он тащит ее с собой на другую сторону, а она кричит, твердит, что хочет еще потопать, и Асле говорит, что нельзя, пусть она только посмотрит на свое платье, вон как перепачкалось, говорит он, и Сестра глядит на платье

Правда, говорит она

и кажется, вот-вот разревется

Оно было такое красивое, такое красивое, голубое, говорит она

Вот видишь, говорит Асле

и видит, что Сестра плачет, и говорит, что плакать незачем, платье, конечно, грязное, но ничего страшного не случилось, его можно постирать, да и Мама вряд ли очень уж сильно рассердится, он скажет, что все из-за него, что он велел ей пойти в лужу, стало быть, отругают его, а не ее, говорит он, ведь Мама всегда ругает его, что бы он ни сказал и ни сделал, говорит он, и Сестра утирает слезы, и Асле говорит, ничего страшного, пусть Мама его отругает, и он думает, что немножко задается, ну да, думает он

Но платье совсем грязное, говорит Сестра

и опять плачет

Раз уж ты такая дуреха, говорит Асле

и услышав это, Сестра ревет пуще прежнего

Прости, зря я так сказал, говорит Асле

Не хотел я тебя обидеть, говорит он

Ты не дуреха, нет-нет, ты хорошая, добрая, способная и умная, говорит он

и вот уж Сестра только пошмыгивает носом, а Асле говорит, что все уладится, все будет хорошо, говорит он, но, наверно, говорит он, она теперь поняла, что так делать нельзя, нельзя, когда на тебе красивое чистое платье, говорит он, а Сестра молчит, и они просто стоят, потом он берет Сестру за руку, и они еще некоторое время стоят на обочине, и Асле думает, что их наверняка отругают, его отругают, ведь Мама вправду рассердится, когда увидит, как Сестра перепачкала платье, притом нарочно, думает Асле, а он обещал Сестре сказать, что это он ей велел, велел топать и скакать в грязной луже, обещал взять вину на себя, так что придется сдержать обещание, думает Асле и, хотя особо не переживает из-за того, что Мама его отругает, но и радоваться тут нечему, думает он, во всяком случае, идти домой прямо сейчас как-то не хочется, думает он, лучше бы заняться чем-нибудь еще

Может, на Курган сходим, вдруг там черника поспела? – говорит он

но Сестра по-прежнему стоит и молчит

Не хочешь? – говорит Асле

а Сестра так и стоит, не говоря ни слова, и Асле замечает, что теряет терпение, что ему прямо-таки скучно, думает он, нельзя же без конца стоять на обочине, лучше пойти на Курган, но в таком случае придется опять перейти через шоссе и прежде хорошенько посмотреть по сторонам, не выскочит ли машина из-за поворота у Кургана, думает он

Не хочешь пойти на Курган? – говорит Асле

но Сестра только качает головой, и Асле спрашивает, чего же ей хочется, и она отвечает, что ничего, и Асле предлагает пойти к голубому домику, который стоит дальше по шоссе, они еще ни разу туда не ходили, и он часто думал, что не прочь сходить к этому домику, говорит Асле, а Сестра опять качает головой, то он предлагает спуститься к Приливной Полосе, к Лодочному Сараю, выйти на Пристань и посмотреть на Лодку, как часто говорит Отец, пойду гляну на Лодку, говорит он, или пойду-ка проверю, не течет ли Лодка, говорит он, а Мама говорит, что ему надо быть осторожным, а Отец говорит, что всегда осторожен, а не то говорит, что прокатится на Лодке, попробует порыбачить, и Мама тогда повторяет, что надо быть осторожным, думает Асле, а еще Мама с Отцом говорили, что им, ему и Сестре, ни в коем случае нельзя одним ходить к морю, это опасно, они могут упасть в воду и утонуть, и Мама рассказывала про мальчика, с которым училась в школе в одном классе, он упал в море, рыбачил с лодки один и упал за борт, вода холодная, снова влезть в лодку трудно, почти невозможно, так говорит Мама, и он не сумел, лодку нашли в море, пустую, она дрейфовала по волнам, а мальчика, с которым она училась в школе, сразу отыскать не удалось, только этак через неделю, а то и больше, когда несколько мужиков вышли в море, они заметили среди волн что-то похожее на человека, зацепили багром, втащили в лодку, и оказалось, это он, мальчик, с которым она училась в школе, и выглядел он не больно-то красиво, сказали мужики, нет, ей незачем об этом думать, страсть-то какая, впрямь лучше не думать, говорит Мама, они привезли его на берег, а потом были похороны, она и все остальные школьники тоже пришли, и она помнит, как все было печально, как плакали родители мальчика и его братья-сестры, слезы в три ручья текли, а Священник сказал что-то вроде пути Господни неисповедимы и часто непостижны, но во всем происходящем есть некий смысл, сказал священник, а еще он сказал, что Господь по кривым строчкам писал верно, или, может, наоборот, или, может, строчки были неровные, точнее она не помнит, говорит Мама, и она никак не могла взять в толк, какой смысл может быть в том, что мальчик утонул, ведь и священник тоже сказал, что понять это невозможно, это выше человеческого разумения, но, хотя ему, как и другим, смысл непонятен, все же какой-то смысл тут был, так, по словам Мамы, сказал священник, ведь когда Иисус Христос, который сам был Богом, был частью триединого Бога, стало быть, когда Иисус Христос умер и воскрес, когда Бог стал человеком и жил средь рода человеческого, что рождается, живет и умирает, тогда смерть для человека преобразилась в жизнь, сказал священник, преобразилась для всех людей, для тех, что жили до Христа, и для тех, что жили в одно время с Ним, и для тех, что жили после Него, для всех для них смерть преобразилась в жизнь, в вечную жизнь, так, по словам Мамы, сказал священник, и теперь мальчик у Бога, вернулся домой, туда, откуда некогда пришел, сказал священник, и теперь Бог вместе с мальчиком, в этом он совершенно уверен, сказал священник, и Бог был с ним, когда он тонул, и присматривал за ним как мог, в этом он тоже совершенно уверен, сказал священник, а Мама сказала, что не может взять в толк, какое в этом утешение, ведь мальчик умер и никогда не вернется домой, он ушел навсегда, море забрало его, отняло у него жизнь, и тело его лежит в земле, сказала Мама, а значит, к морю, к Фьорду, сказала Мама, им ни под каким видом одним ходить нельзя, только с ней, или с Отцом, или с кем другим из взрослых им можно спуститься к морю, к Фьорду, и на Пристань им тоже ходить нельзя, потому что море возле Пристани очень глубокое, сказала она, стало быть, и на Пристань им ни под каким видом нельзя, сказала она, и Асле стоит, держит Сестру за руку и думает, что если они сейчас спустятся на Приливную Полосу, то смогут отмыть платье Сестры от грязи, так что оно опять станет чистым и красивым, а на то, что они выстирают платье, Мама рассердиться не может, наоборот, должна обрадоваться, ведь тогда ей не придется стирать платье, оно будет уже постирано, думает Асле, вдобавок нет другого места, где бы ему нравилось больше, чем у моря, там много чего можно увидеть, маленькие крабы ползают в прибрежных камнях, а еще водоросли, с пузырями, если раздавить их рукой или растоптать, они громко хлопают, и сколько крошечных рыбок плавает туда-сюда возле берега, и моллюски всякие, синие, белые, некоторые почти что желтые, а как хорошо просто сидеть на камне и смотреть на море, на Пристань, на Лодки в море, коричневые, красивые, да и вообще, море много чего прибивает к берегу, и все это валяется на Приливной Полосе, ветки деревьев, сломанные весла, поплавки, случалось, и бутылочную почту находили, листки с сообщением, вложенные в бутылку, но ему бутылочная почта никогда не попадалась, хотя он далеко ходил по берегу Фьорда, до самой Молочной Фермы и обратно, и много чего там видал, но бутылочной почты не находил, хотя часто видел на берегу принесенные морем бутылки, а что, обычное дело, если они прогуляются вдоль Фьорда до Молочной Фермы, то бутылка наверняка где-нибудь да попадется, пониже Пекарни их вообще целая гора, определенно несколько сотен, но он знает, они там потому, что Пекарь пьет и жена его, Пекарша, тоже пьет и, опустошив бутылку, они относят ее к Фьорду, в кучу, но не в сам Фьорд, а туда, где склон от Пекарни переходит в Приливную Полосу, там уйма бутылок валяется, думает Асле, он тоже нередко находил бутылки после прилива, и плавника там всегда полно, два раза он даже мячи находил, они до сих пор у него, воздуху в них было маловато, но Отец их подкачал, и они стали вполне пригодными, он и Сестра много играли с этими мячами, думает Асле, он, конечно, часто ходит к Фьорду, хотя Мама запрещает, а вот Отец никогда не запрещал, наверняка потому, что сам часто ходил на Фьорд, когда был маленький, такой, как сейчас Асле, ведь Отец всегда жил в усадьбе, где они сейчас живут, он родился в старом длинном белом доме, где живут его родители, Бабушка с Дедом, в этой усадьбе Отец и родился, с тех пор и жил здесь, вот и он, наверно, тоже будет здесь жить, думает Асле, а может, и нет, ведь на свете так много других мест, где можно жить, это он хорошо знает, потому что Мама родилась в городке Хёугаланн, а выросла на острове прямо напротив городка, остров называется Хисёй, Асле там часто бывал, более того, он и сам родился в больнице Хёугаланна, там тоже люди живут, думает он, там и во многих других местах, так что совершенно не обязательно, как Отец, всегда жить в усадьбе, где они живут сейчас

Что будем делать? – говорит Сестра

Скучно просто так стоять, говорит она

Надо что-нибудь придумать, говорит она

Ну, может, сходим к голубому дому? – говорит Асле

Мне всегда хотелось сходить к этому дому, но я так и не собрался, говорит он

Но вдруг тамошние жильцы выйдут, а я такая грязная, все платье в грязи, говорит Сестра

и Асле говорит, что платье ее, конечно, чистым не назовешь, но не так уж это и важно, они же только подойдут к дому, и никто их не увидит, не увидит, что платье у нее грязное, говорит он, коли по глупости скакать в грязной луже, платье, ясное дело, запачкается, это ведь и ей понятно, говорит он, но сходить к голубому дому, пожалуй, все-таки можно, говорит Асле, Сестра соглашается, и они, держась за руки, идут по обочине, а когда подходят к голубому дому, останавливаются и глядят на него

Красивый старый дом, говорит Асле

Да, говорит Сестра

Голубой цвет такой красивый, говорит он

и Сестра кивает

Новый он наверняка был не такой красивый, а потом стал красивым, ветер, дождь и снег сделали его красивым, говорит Асле

и добавляет, что местами краска облезает и голубизна от этого делается еще красивее, а Сестра говорит, что она не видит, чтобы цвет становился красивее, видит только, что дом голубой, так она говорит

Ты, наверно, знаешь названия цветов? – говорит Асле

Да, говорит Сестра

Их ведь не так уж много, говорит он

Но оттенков куда больше, чем названий, по крайней мере тех, какие я знаю, говорит он

Наверняка, говорит Сестра

Желтый, голубой, белый, говорит Асле

И красный, коричневый, черный, говорит она

И лиловый, говорит он

А еще много других, говорит Сестра

и Асле говорит, что так и есть, ведь цвет голубого дома совершенно не похож на голубой цвет неба, или на голубой цвет моря, или на голубой цвет ее платья, говорит он, ей, мол, надо только присмотреться

Смотри, голубой цвет дома совсем не такой, как голубой цвет твоего платья, говорит он

и еще говорит, что цвета никогда не бывают совершенно одинаковы, они всегда разные, и дело тут в освещении, говорит он, поэтому невозможно дать названия всем существующим цветам, названий было бы столько, что никто не сумел бы их запомнить, говорит он, а Сестра говорит, что голубой, он и есть голубой, а желтый – желтый, говорит она

Да, верно, говорит Асле

Конечно, говорит он

и они стоят там, держась за руки, и Сестра говорит, ну вот, они сделали то, что им запрещается, Мама же столько раз повторяла, к шоссе, мол, ходить нельзя, говорит она, и Асле говорит, что так-то оно так, но если бы они во всем слушались Маму, то не могли бы делать почти что ничего, и они всё стоят, смотрят и видят, как дверь голубого дома отворяется и выходит мужчина, пузатый, в шляпе, он оборачивается, закрывает за собой дверь и по гравийной дорожке идет к шоссе, камешки скрипят у него под ногами, и Сестра шепчет, что надо уходить, платье-то у нее грязное, говорит она, а мужчина смотрит на них, останавливается, наклоняется

Вот так парочка! – говорит он

В дальний путь отправились, говорит он

До самого Взгорка дошли, говорит он

Думаю, мама вряд ли разрешила вам ходить одним так далеко, говорит он

а Сестра и Асле глядят в землю

Но я рад вас повидать, говорит мужчина

Как вас зовут? – говорит он

Меня зовут Асле, говорит Асле

А меня Алида, говорит Сестра

Асле и Алида, говорит мужчина

Ну а меня зовут Гудлейв, говорит он

Я, конечно, знал, как вас звать, но вроде как не мог не спросить, говорит он

и Гудлейв подает руку Асле и говорит: Гудлейв, потом протягивает руку Сестре и опять говорит: Гудлейв, а Алида говорит: Алида, и Гудлейв говорит, что вот теперь они наконец чин чином познакомились, как полагается добрым соседям, и давно пора, живут-то совсем рядышком, и не хотят ли они зайти в дом, ведь жена его, Гунвор ее зовут, тоже будет рада с ними познакомиться, а ему вообще-то надо в Кооператив за покупками, но это не к спеху, коли у них с женой такие замечательные гости, то с покупками можно и повременить, ни Кооператив, ни товары никуда не убегут, говорит он, давайте-ка зайдем в дом, говорит Гудлейв, а Сестра глядит на Асле и шепчет ему на ухо, что им надо поскорей идти домой, ведь Мама не знает, где они, и она так часто твердила, что им нельзя ходить к шоссе, говорит она, и Асле глядит на мужчину, на Гудлейва

Ну, пойдемте в дом, познакомитесь с Гунвор, то-то она обрадуется, говорит он

и Гудлейв поворачивается, идет по гравию, который при каждом шаге хрустит у него под ногами, и Асле крепко берет Сестру за руку и чуть ли не силком тащит ее за собой, шагая следом за Гудлейвом, а тот в шляпе своей идет впереди

Как хорошо, что я вас встретил, говорит он

Нежданно-негаданно, говорит он

Но нечаянные гости всегда в радость, говорит он

и открывает дверь

Добро пожаловать, говорит он

и кричит в дом: Гунвор, иди сюда, у нас нечаянные гости, кричит он и приглашает Асле и Сестру в дом, и Асле входит, держа Сестру за руку, прямо-таки тащит ее за собой и видит, как Гунвор, опираясь на трость, идет навстречу

Радость-то какая, говорит она

Кто к нам пришел – Асле и Алида, говорит она

Вы ведь оба никогда во Взгорке не бывали, говорит она

Заходите же, говорит она

и Гунвор отворачивается, идет в гостиную, а Гудлейв затворяет входную дверь, приглашает их зайти, и Асле говорит, что платье у Сестры не совсем чистое, а Гудлейв говорит, что заметил, хотя зрение у него не ахти, это он разглядел, говорит он, и Асле говорит, Сестра угваздалась, потому что топала в грязной луже посреди шоссе, хотя он сказал ей, что так нельзя, что она перепачкает платье, но она не послушала, говорит он

Маленький ребенок, что с нее возьмешь, говорит Гунвор

Но самые грязные места я могу отчистить, говорит она

а Сестра глядит в пол и легонько тянет Асле за руку, будто хочет уйти, а он сжимает ее руку, и она ойкает, а Гудлейв спрашивает, где у нее болит, и оба, Асле и Сестра, качают головой, и она говорит, нет, мол, нигде не болит

Все в порядке, говорит Асле

а Гудлейв говорит, чтобы они сняли сапоги и зашли в гостиную, и Асле выпускает руку Сестры, оба снимают сапоги и ставят их рядышком

В этакую погоду ходить в сапогах милое дело, говорит Гудлейв

и Асле видит, как Гудлейв снимает ботинки и надевает тапки

Иди ко мне, малышка, говорит Гунвор

и Сестра подходит к Гунвор, та протягивает ей руку и говорит, что ее зовут Гунвор, а Сестра говорит, что ее зовут Алида

Приятно познакомиться, говорит Гунвор

Да, говорит Сестра

между тем Асле подходит к Сестре и видит, что одной рукой Гунвор опирается на трость, а другой держит Сестру за руку и тростью отворяет какую-то дверь, и Гунвор с Сестрой входят туда, и Асле видит, как Гунвор включает воду в раковине, берет тряпицу, смачивает ее, а потом принимается оттирать грязь с платья Сестры, непросто это, ох непросто, говорит Гунвор, но самые грязные места, самую густую верхнюю грязь она все-таки отчистит, говорит Гунвор, а Гудлейв говорит Асле, что они двое пройдут пока в гостиную, отворяет дверь гостиной, мол, пожалуйста, заходи, и Асле входит, а Гудлейв предлагает ему сесть на диван, и Асле садится на краешек дивана и видит, как входят Гунвор с Сестрой, Гунвор держит Сестру за руку и говорит, чтобы она села на диван, подле Асле, а они поглядят, чем бы их угостить, говорит Гунвор и смотрит на Гудлейва

Может, попить хотите? – говорит Гудлейв

Газировку любите? – говорит он

и оба, Сестра и Асле, кивают

Да, хорошо бы попить газировки, говорит Асле

и Сестра тоже согласно кивает, а Гудлейв говорит, он, мол, так и думал, что они любят газировку

Вы ведь любите газировку? – говорит Гунвор

Да, говорит Асле

Да, говорит Сестра

Пойду гляну, что у нас есть, говорит Гудлейв

открывает дверь и выходит из гостиной

Пошел посмотреть, есть ли у нас на кухне газировка, говорит Гунвор

По-моему, есть у нас бутылочка, говорит она

и Гунвор садится в кресло, ставит трость рядом, и Асле видит, что в гостиной стоит большущий постав, то бишь ткацкий станок, почти полкомнаты занимает, и с виду он будто двойной, будто здесь два постава, стоящие друг против друга

Да, это два наши постава, говорит Гунвор

Каждый из нас сидит и ткет со своей стороны, Гудлейв и я, говорит она

Мы ткем пояса для бунадов, ну, которые носят поверх фартука, говорит Гунвор

А-а, говорит Асле

Пояса, говорит Сестра

Но вы, поди, не обращали внимания на такие пояса? – говорит Гунвор

и Асле с Сестрой мотают головой

Бунады, говорит Сестра

Это наряды, женщины их надевают, когда хотят по-настоящему прифрантиться, говорит Гунвор

и наступает тишина, а затем входит Гудлейв и качает головой, он, мол, не сомневался, что на кухне есть газировка, по меньшей мере две бутылки, но нет, ни одной не нашел, говорит он, и Гунвор говорит, что это и впрямь странно, а Гудлейв говорит, что спустится посмотреть в погребе, может, там есть газировка, даже наверняка есть, говорит он

В погребе газировка наверняка найдется, говорит Гунвор

и Гудлейв открывает дверь, выходит, Гунвор же кивает на дверь и объясняет, что там лестница в погреб, а потом говорит, что они с Гудлейвом, стало быть, ткут пояса для бунадов, тем и зарабатывают деньги на все, что им требуется, говорит она, и когда Гудлейв вернется из погреба, он покажет готовый пояс, чтобы они знали, как он выглядит, говорит Гунвор, и Асле говорит, что посмотреть будет интересно, а Гудлейв уже стоит в дверях, с бутылкой желтой газировки в руке, подходит к дивану, ставит бутылку на журнальный столик прямо перед Асле и Сестрой, потом закрывает дверь на лестницу в погреб, уходит на кухню, приносит два стакана, ставит перед ними, потом открывалкой откупоривает бутылку, и Асле думает, откуда же взялась открывалка, не иначе как Гудлейв прятал ее в кулаке, думает он, а Гудлейв наливает немного газировки в каждый стакан и говорит: угощайтесь, Асле с Сестрой говорят спасибо, а Гунвор говорит, что надеется, газировка будет им по вкусу, и Асле с Сестрой берут стаканы, пьют, и Асле думает, что газировка невероятно вкусная, значит, ему хотелось пить, и он выпивает из стакана всю газировку и отставляет стакан, а Гунвор говорит Гудлейву, что обещала показать им поясок для бунада, и Гудлейв приносит один, подает Гунвор, та кладет поясок на столик, а Гудлейв расправляет его на столике, и Гунвор говорит, что вот так он выглядит, пояс для бунада, и Асле смотрит на цвета и узор, и нет у него слов описать увиденное, цвета и узор тотчас накрепко запечатлеваются в его памяти, он даже не подозревал, что тканье может быть таким красивым, часто видел Маму или Бабушку в бунаде и никогда не находил его особенно красивым, но сейчас, глядя на пояс на столике, глядя на его краски, на его узор, он видит нечто такое, чего никогда прежде не видел, надо же, своими руками сделать такую красоту, думает Асле, а Гунвор спрашивает, ну как, красиво? и Асле отвечает, что, пожалуй, никогда не видел этакой красоты, как же у них это получается, дело-то наверняка очень трудное, говорит Асле, а Сестра говорит, что и она думает, это очень красиво, и Асле видит, что она тоже выпила всю газировку и отставляет стакан на столик, и Гудлейв спрашивает, не хотят ли они еще газировки, оба кивают, и он разливает по стаканам оставшуюся газировку, сперва наливает Сестре, потом Асле

Вот и вся газировка, говорит Гудлейв

Хорошо, что нашлась, говорит Гунвор

Очень вкусная, говорит Асле

Да, говорит Сестра

и поднимает стакан и пьет

Значит, и тебе газировка тоже понравилась, говорит Гудлейв

А Сестра допивает стакан, тихонько говорит «да» и ставит стакан на столик

В другой раз, когда придете к нам, получишь побольше, говорит Гудлейв

Асле тоже отпивает немного газировки, смотрит на Гунвор и повторяет, что поясок вправду очень красивый, а Гунвор говорит, что даже загордилась немножко, когда он сказал, что никогда не видел этакой красоты, а Гудлейв говорит, у тебя, Асле, глаз хороший, понимаешь ты, что к чему, говорит он, но тут в дверь громко стучат, и Гудлейв говорит, что пойдет откроет

Мама ваша видела, наверно, что вы отправились к нам, и теперь пришла за вами, говорит Гунвор

а Асле с Сестрой глядят в пол

Она что же, не знает? – говорит Гунвор

Нет, говорит Асле

Так она, поди, тревожится за вас? – говорит Гунвор

и ни Асле, ни Сестра не говорят ни слова

Вы просто ушли? – говорит Гунвор

Не спросясь? – говорит она

а они оба молчат

Тогда вам пора возвращаться домой, причем не откладывая, говорит она

Мама-то ваша думает, куда вы подевались, говорит она

И боится за вас, понятное дело, говорит Гунвор

Наверно, говорит Асле

Еще бы, говорит Гунвор

Но все равно хорошо, что вы к нам заглянули, приходите еще, но в другой раз не забудьте сказать маме или папе, куда собираетесь, говорит она

Да, говорит Асле

и Асле видит, что входит Гудлейв, а с ним большой пузатый мужчина, совершенно лысый, и Асле думает, что это не иначе как Лысый, которого детям надо остерегаться, так говорили и Мама, и Отец, оба твердили, что Асле ни в коем случае нельзя ни в машину к нему садиться, ни в его дом заходить, думает Асле, а Гунвор говорит Гудлейву, что их мама знать не знает, где ее дети, они просто ушли, так что лучше всего им прямо сейчас пойти домой, говорит Гунвор, а Гудлейв говорит, что он об этом вообще не подумал

Тогда, конечно, пусть идут домой прямо сейчас, говорит Гудлейв

Обещайте мне, что сразу пойдете домой говорит Гунвор

и Асле с Сестрой встают, а Лысый садится на диван

Ну что же, спасибо, что заглянули к нам, надеюсь, скоро увижу вас снова, говорит Гунвор

Спасибо за газировку, говорит Асле

Да, спасибо, говорит Сестра

Не за что, говорит Гунвор

а Гудлейв говорит, что они непременно должны зайти снова, очень приятно принимать таких милых гостей, только вот они должны обещать, что скажут маме, куда собираются, говорит он, провожает их в коридор, и они опять надевают сапоги

Спасибо за газировку, говорит Асле

Не за что, говорит Гудлейв

Спасибо за газировку, говорит Сестра

В другой раз, когда придете, газировки будет больше, говорит Гудлейв

и Сестра сует свою руку в руку Асле

Приходите почаще, говорит Гудлейв

Да, приходите к нам, говорит он

Только обязательно предупредите родителей, Маму или Отца, говорит он

и он отворяет входную дверь, и Асле с Сестрой выходят из дома

До свидания, говорит Асле

До свидания, говорит Сестра

И вам всего хорошего, говорит Гудлейв

и он закрывает дверь, и Асле с Сестрой стоят возле голубого домика, и Асле говорит, что высокого лысого толстяка, который пришел, так и зовут, Лысый, он много раз слыхал

Лысый? – говорит Сестра

и Мама с Отцом говорили, что детям надо его остерегаться, говорит он

Остерегаться? – говорит Сестра

Да, говорит Асле

Не садиться с ним в машину и не заходить к нему в дом, если позовет, говорит он

а Сестра молчит, и они с Асле идут по гравийной дорожке, выходят к шоссе

Теперь я хочу домой, говорит Сестра

и они идут по обочине, слышат автомобиль, оборачиваются и видят, как из-за Кургана выезжает машина, останавливаются и стоят, не двигаясь, а машина проезжает мимо

Может, спустимся к Фьорду? – говорит Асле

Но ведь нам не разрешают, говорит Сестра

Знаю, говорит Асле

Надо идти домой, говорит Сестра

Нет, пойдем к морю, говорит Асле

Что нам дома-то делать? – говорит он

Совершенно нечего, говорит он

Я могу поиграть в куклы, говорит Сестра

и они останавливаются на обочине

Нет, пошли к Фьорду, говорит Асле

и думает, что часто ходит туда, а Сестра ни разу не ходила с ним к Фьорду, никогда не стояла подле самого Фьорда, не смотрела на море, никогда не видела ни Лодочный Сарай, ни Лодку, думает он, а хорошо бы Сестре все это увидеть, думает он, сам-то он видел это не счесть сколько раз, потому что все время ходит к морю, хоть Мама и запрещает, он, конечно, ходит к Фьорду не каждый день, но довольно часто, а Мама даже не замечает, думает, наверно, что он играет где-нибудь в усадьбе, например на Сеновале, потому и не ругает, но Сестра ни разу еще не ходила с ним к морю, нет, ни разу не ходила, она маленькая совсем, Сестра-то, и ей наверняка не понравится у Фьорда, а может, и понравится, может, ей будет приятно стоять возле Фьорда, думает он, и смотреть на море? может, им и на Пристань выйти, поглядеть на Лодку?

Но Мама говорит, нам туда нельзя, говорит Сестра

Знаю, говорит Асле

Выходит, нам нельзя спускаться к Фьорду? – говорит она

Но я часто хожу к морю, говорит Асле

и они все стоят, потом Сестра говорит, что хочет домой, а Асле говорит, нет, они спустятся к Фьорду, что бы ни говорила Мама, ведь Сестра никогда там не бывала, говорит он, а Сестра говорит, разве им в самом деле можно, и Асле говорит, что они сделают по-своему, и оба, держась за руки, идут к тропинке, которая бежит по крутому склону вниз, к Лодочному Сараю

В Лодочном Сарае ужас как интересно, говорит Асле

Хочешь, зайдем? – говорит он

Там темно и страшно, говорит Сестра

Нет, ни капельки не страшно, говорит Асле

и крепко держит Сестру за руку, и вот они начинают спускаться по тропинке к Лодочному Сараю, и Асле думает, он и правда надеется, что Мама сейчас их не видит, не то ведь побежит за ними и оба получат двойной нагоняй, и за то, что Сестра угваздала платье, и за строго-настрого запрещенный поход к морю, к Лодочному Сараю, к Приливной Полосе, к Фьорду, к Пристани, к Лодке, туда, куда им ходить не разрешается, думает Асле, а Сестра говорит, что дальше идти боится, и останавливается, Асле тянет ее за руку, а она упирается

Отпусти мою руку, отпусти, говорит Сестра

и Асле отпускает ее руку, и они стоят на тропинке, ведущей вниз, к Лодочному Сараю, и Асле глядит на крышу Сарая, на серые плитки, он знает, они называются шифер, так ему сказал Отец, шифер, и на крыше плитки уложены одна к другой, одна немного наезжает на другую, и крыша Сарая сплошь в переливах серого цвета, думает он, поверить невозможно, что существует столько оттенков серого, думает Асле, и в зависимости от погоды они выглядят по-разному, на солнце серых красок всего две, зато тень играет всевозможными оттенками серого, ведь краски всегда как бы в движении, а одновременно вроде как в покое, краски – движение в покое и покой в движении, думает Асле, не говоря уже о том, что стены Сарая, дощатые стены, совсем посерели и трещины придают древесине множество оттенков серого, думает Асле и говорит, что Сарай серый, но серых красок очень много, и у них нет названий, а Сестра поддакивает, и он крепко держит ее за руку, ведь прямо страх берет, что существует столько оттенков серого и множество оттенков других цветов, например голубого, его называют просто голубым, а ведь наверняка существует тысяча разных вариантов голубизны, тысяча, по меньшей мере тысяча, да нет, их столько, что и не сосчитать, думает Асле

А голубые краски, их столько, что и не сосчитать, говорит он

Да, говорит Сестра

Голубые, говорит она

Небо голубое, говорит она

Временами, говорит Асле

Но сегодня небо тоже серое, говорит он

И кстати, такое оно почти всегда, говорит он

Ага, серое, говорит Сестра

Небо серое, и Лодочный Сарай серый, и плитка на крыше серая, и стены Сарая серые, но ты ведь видишь, что серый цвет разный? – говорит он

и Сестра кивает

Ты видишь? – говорит он

Да, говорит она

Но тебе это неинтересно, говорит он

Да, неинтересно, говорит она

Если хочешь, мы можем зайти в Сарай, говорит он

Но ведь там темно и страшно, говорит Сестра

Совсем ничего не видать, говорит она

и Асле говорит, что вон там, наверху Сарая, прямо перед ними, есть люк, а на нем висит ржавый крюк, поэтому люк легко открыть, и тогда они могут попасть в Сарай, говорит он, а Сестра говорит, что ей ни капельки не хочется заходить в Сарай

Ну ладно, говорит Асле

и они огибают угол Сарая и идут по тропинке вдоль его стены к другому углу, и Сестра говорит, что ей страшно, что не знает, хватит ли ей духу, а Асле говорит, что если пройти чуточку дальше, Мама уже не увидит их из дома, зато они увидят Приливную Полосу и Фьорд, Пристань и Лодку, а Сестра останавливается, и Асле тоже останавливается, оба стоят, он и Сестра в перепачканном грязью платье

Они такие милые, Гунвор и Гудлейв, говорит Сестра

Да, говорит Асле

Угостили нас газировкой, и вообще, говорит она

Но Гунвор не очень-то отчистила твое платье, говорит Асле

Надо его постирать, а то Мама рассердится, говорит он

Да, говорит Сестра

Можно постирать его в море, говорит он

Правда? – говорит она

Еще как, говорит Асле

И тогда Мама не рассердится? – говорит Сестра

Нет-нет, не рассердится, если платье будет чистое, говорит он

Ну, тогда ладно, говорит она

и они идут дальше к углу Сарая, теперь они в таком месте, где Маме их из дома не видно, ни в окно гостиной, ни со двора, думает Асле, теперь они в безопасности, думает он, а Сестра останавливается, стоит не шевелясь и говорит, что дальше около тропинки полно высоченной крапивы, разве он не видит? и Асле молчит, отмечает, что кое-где крапива ростом намного выше его, а листья колючие, и колючки наверняка будут цепляться, и Асле говорит, чтобы Сестра шла поближе к стене, следом за ним, а сам идет к крапиве и приминает ее, а Сестра говорит, что ей это не нравится, ей страшно, говорит она

Может, повернем обратно? – говорит Сестра

Надо только обогнуть угол, дальше все будет хорошо, мы увидим море, говорит Асле

Мне что-то не хочется, говорит Сестра

Да и Мама говорила, что нам нельзя ходить к морю, говорит она

А мы все равно идем, говорит Сестра

и Асле идет дальше, потихоньку, идет первым, Сестра за ним следом, держась за его свитер, а Асле глядит вперед и видит, что кое-где большие колючие листья крапивы нависают над тропинкой, большие зеленые колючие листья, то совсем низко над тропинкой, то выше, иные намного выше его головы, они легонько покачиваются, хотя ветра нет, листья покачиваются, и вот сейчас один крапивный лист норовит коснуться его лица, он останавливается, поднимает ногу и приминает крапиву, они продолжают путь, и Асле видит, что крапивный лист, того и гляди, обожжет ему ногу, и быстро приминает крапиву, а затем видит крапивный куст, чьи листья, несколько листьев, множество листьев высовываются чуть ли не до середины тропинки, их тоже надо примять, думает Асле, поднимает ногу, приминает крапиву, а Сестра говорит, что здесь так темно и страшно, и крепко держится за свитер Асле, он же осторожно идет как можно ближе к стене, а Сестра просит идти потише, и Асле замедляет шаг, поднимает ногу, приминает еще один большой крапивный куст, больше ни один лист на тропинку не высовывается, и до угла всего ничего, и они продолжают идти, он впереди, Сестра следом, Асле огибает угол, Сестра тоже, и вот они за углом, Асле берет Сестру за руку и видит море, почему это приятно, он понять не может, просто приятно, и все, думает он

Я вижу море, говорит Асле

Я тоже, говорит Сестра

Как здорово видеть море, говорит он

Да, говорит она

и они уже на камнях, впереди Пристань, красивая каменная стена, а там Лодка, и Фьорд, и все прочее, думает Асле, а Сестра вдруг останавливается

Но только вот… – говорит она

Да, говорит он

Мама говорит, что… – говорит она

и Асле перебивает ее, говорит, что Мама запрещает им ходить к морю, но они все равно уже здесь, говорит он

Да, говорит Сестра

и крепко сжимает его руку

Мы сделали по-своему, не как хочет Мама, говорит она

и в голосе у нее вроде как звучит гордость, думает Асле, будто они и впрямь сделали что-то особенное и оттого выросли в собственных глазах, сделали то, чего хотели сами, а не то, чего от них хочет Мама, думает Асле, отпускает руку Сестры, потом идет дальше по камню, садится и глядит на Пристань и на Лодку, а Сестра все стоит, она стоит, а он, Асле, сидит и думает, как же здорово видеть почти неподвижную Лодку в море, возле Пристани, и Фьорд, сегодня почти недвижный, лишь чуточку зыблющийся от ветра, и Лодка лишь чуточку покачивается, вверх-вниз, с боку на бок, Лодка коричневая, красивая, на ней играет столько оттенков коричневого, что у него прямо голова кругом идет, но до чего же здорово видеть, как коричневая Лодка коричневеет множеством оттенков, она коричневая, но коричневая по-разному, и Асле чудится, что он видит все эти коричневые краски как таковые, не как коричневые краски лодки, но как отдельные краски, просто краски, видит, как оттенки перетекают один в другой и как одна коричневая краска создает следующую, больше того, все остальные, создает из себя самой и наделяет их чем-то еще, делает иными, не такими, как было, поверить невозможно, что все это называется коричневым, просто коричневым, ведь Лодка коричневая, иначе не говорят, и коричневый сыр тоже просто коричневый, и Мамина сумочка, думает он, хотя все это совершенно разные краски

Странно, что Лодку называют просто коричневой, говорит Асле

А как еще сказать? – говорит Сестра

Ведь Лодка коричневая, говорит она

Да, говорит Асле

Но коричневых красок так много, а говорят, что Лодка просто коричневая, говорит он

Лодка коричневая, говорит Сестра

Да, коричневая, говорит Асле

Но коричневый сыр и Мамина сумка тоже коричневые, говорит он

и Асле слышит в своем голосе досаду и не понимает почему

Разве из-за этого стоит сердиться? – говорит Сестра

Коричневая лодка и есть коричневая лодка, говорит она

Да, говорит Асле

Но… – начинает он

и умолкает

Не знаю, о чем ты толкуешь, говорит Сестра

Мы что же, так и будем говорить, что Лодка коричневая, и коричневый сыр коричневый, и это вот тоже коричневое, этак можно рассуждать до бесконечности, говорит она

Да, говорит Асле

Но ты же видишь, что Лодка коричневая по-разному? – говорит он

Ну, вижу, говорит Сестра

Но это неважно, говорит она

и добавляет, что коричневые краски Лодки, конечно, не совсем одинаковые, но все равно коричневые, а потому Лодка коричневая, говорит она

Да, говорит Асле

А тебе не кажется, что очень здорово смотреть на разные коричневые цвета? – говорит он

Не особенно, говорит Сестра

Вообще-то никакой разницы нет, говорит она

И, по-моему, коричневый цвет красивым не назовешь, говорит она

Асле молчит, и Сестра садится рядом, оба сидят, и Асле всматривается в свое виде́ние, где коричневые краски как бы выступают из Лодки, видит перед собой коричневые краски, которые собираются на некой поверхности, видит, как все меняется, когда он чуть сдвигает одну из них, как меняются все прочие коричневые краски

Давай что-нибудь сделаем, говорит Сестра

Давай, говорит Асле

Может, сумеем подтянуть Лодку к Пристани, я знаю, как это делается, говорит он

а Сестра говорит, что этого делать нельзя, ведь тогда не только Мама рассердится, но и Отец, так она говорит, и Асле соглашается, Лодку, пожалуй, лучше не трогать, но на Пристань-то выйти можно, а Сестра говорит, что Мама строго-настрого запрещает туда ходить, на Пристань ходить нельзя, так она твердит, говорит Сестра, и Асле говорит, что не помнит, чтобы она так сказала, она только сказала, что им нельзя ходить к морю, или к Приливной Полосе, говорит он, и Сестра кивает, верно, Мама так говорила, и много раз, но они сделали именно то, что Мама запретила, и Асле соглашается, да, они сделали именно то, что хотели, и Сестра говорит, что она-то не хотела, это он хотел, говорит она, и Асле отвечает, что это верно, ему, по крайней мере ему, хотелось пойти к морю, и разве здесь не замечательно? красотища ведь, говорит он, Пристань, и Лодка, и Фьорд, и все остальное, говорит он, а Сестра говорит, да, конечно, красотища, но вот крапива была ужасная, если бы она знала, что возле тропинки растет крапива, то ни за что бы не пошла к морю, говорит она, а Асле говорит, что не припомнит, чтобы там раньше росла крапива, то есть она, конечно, была, но не такая огромная

Крапива, говорит Сестра

Здоровенные кустищи, говорит Асле

и показывает руками, а Сестра говорит, да, вот такая крапивища, а еще она говорит, что просто сидеть тут скучно, и Асле говорит, что можно спуститься к самому Фьорду, там всегда есть на что поглядеть, крабы, мелкие рыбешки, и море всегда что-нибудь да прибивает к берегу, всякие плавучие обломки, плавник, говорит он

Плавник, повторяет Сестра

Да, они так и называются, плавник, говорит Асле

Ну да, плавник, говорит Сестра

и Асле встает, а Сестра по-прежнему сидит, и он выходит на Пристань, зовет Сестру, иди, мол, сюда, и отвязывает швартовы, а Сестра говорит, ты чего это делаешь? и Асле отвечает, что хочет только притянуть лодку к са́мой Пристани, зайти на борт и немного побыть там, и он подтягивает Лодку к Пристани, заходит на борт

Осторожно! – кричит Сестра

Ладно, говорит Асле

и вот он на борту Лодки, начинает выводить ее в море

Нельзя этого делать! – кричит Сестра

Это опасно! – кричит она

Нет, говорит Асле

и думает, что покажет Сестре, как мала опасность, влезает на среднюю банку и стоит на ней

Слезь! – кричит Сестра

и Асле садится на банку и начинает раскачиваться из стороны в сторону, и Лодка тоже качается из стороны в сторону, и он кричит Сестре: глянь, как замечательно качается Лодка и какие красивые от нее волны, но Сестра не отвечает, и Асле думает, что надо вылезать на сушу, встает, идет на нос Лодки, подводит ее к Пристани, вылезает на Пристань, отталкивает Лодку, и та так красиво качается на воде Фьорда, он зачаливает Лодку, а потом подходит к Сестре, которая сидит на прежнем месте, и она просит: может, теперь пойдем домой? не хочется ей быть непослушной, ведь им запрещено ходить и к шоссе, и к морю, говорит она, а Асле говорит, что сейчас им надо спуститься к самому Фьорду

Идем, говорит он

но Сестра по-прежнему сидит на камне

Не знаю, хочется мне или нет, говорит она

Не будь дурочкой, говорит он

Я не дурочка, говорит она

Почему ты говоришь, что я дурочка? – говорит она

Ты сам дурак, говорит она

Я не хотел тебя обидеть, говорит Асле

Ты дурак, а я не дурочка, говорит Сестра

Я не хотел тебя обидеть, говорит Асле

и Сестра говорит, ну ладно, раз ты не хотел меня обидеть, когда этак говорил, то, значит, все хорошо, говорит она, а Асле говорит, что она не дурочка, и она говорит, что он не дурак, и он протягивает руку, она берется за его руку, и он поднимает ее на ноги, и оба спускаются с камня вниз, к Фьорду, а там большой прилив, почти все скрылось под водой, волны плещут, обдают камень мелкими брызгами, и Асле говорит, что сейчас высокий прилив и почти вся Приливная Полоса залита водой, но он всегда находит что-нибудь принесенное морем на сушу, далеко на сушу, лежащее где-нибудь между Приливной Полосой и побережьем, говорит он, а она спрашивает, что же он находит, и он отвечает, ну, к примеру, бутылки, он же говорил, и в некоторых бутылках может оказаться письмо, тогда это называют бутылочной почтой, как он уже говорил, и Сестра поддакивает, а он говорит, что сам ни разу не находил бутылок с письмом, бутылочной почты, но вообще бутылок находил много, а возле Пекарни бутылок целая куча, как он говорил, она даже представить себе не может, до чего большая куча, целая гора, говорит он, а по Приливной Полосе можно мимо Пекарни дойти до самой Молочной Фермы, но не дальше, говорит он

До самой Молочной Фермы? – говорит Сестра

Вполне дойдем, говорит Асле

и, держась за руки, они шагают по полоске земли между морем и тем местом, на котором уже растет трава и оно становится берегом, некоторое время оба молчат, потом Асле говорит, смотри, смотри, море прибило к берегу целое бревно, а Сестра молчит, и они идут дальше, как вдруг слышится какой-то пронзительный звук, а они идут себе, не говоря ни слова

Как по-твоему, что это было? – говорит Сестра

Не знаю, говорит Асле

и они идут дальше

Ужасно громкий пронзительный звук, говорит Сестра

Да, словно что-то скрежетнуло, говорит Асле

Скрежещущий звук, говорит Сестра

Странновато, но звук, кажется, шел от шоссе, наверняка какой-то старый трактор, говорит Асле

а они уже дошли до Сарайного Холма и идут дальше, обогнув Холм, выходят на Мыс и видят красивую лодку, она принадлежит хозяевам тамошней усадьбы и пришвартована в Хардангер-фьорде, и вон там, наверху, в белом доме, живет Борд, думает Асле, и оттуда, с Мыса, видно Молочную Ферму, расположенную в конце Приливной Полосы, пониже Пекарни, перед Кооперативом, но Кооператив они не увидят, его заслоняет Молочная Ферма, полностью заслоняет, а рядом с Молочной Фермой стоит большой желтый дом, где живет Лысый, но его тоже не увидишь, думает Асле, а Сестра говорит, что до Молочной Фермы, как видно, еще далеко, и Асле отвечает, что только с виду далеко, на самом деле совсем не так далеко, как кажется, говорит он

Совсем не так далеко, как кажется, говорит он

Нет, далеко, говорит она

и Асле крепче сжимает руку Сестры, потом глядит в сторону усадьбы на Мысу и видит, что во дворе стоит Борд и смотрит на них, а у него нет ни малейшего желания разговаривать с Бордом, тот всегда так пыжится, говорит, что и усадьба у них куда больше, и лодка красивее, и отец его сильнее отца Асле, ну, всякие такие глупости, думает Асле, и они идут дальше к Молочной Ферме

Звук шел наверняка от старого трактора, говорит Асле

Но был ужас какой громкий, будто совсем рядом с нами, очень близко, говорит Сестра

Верно, говорит Асле

А от трактора может быть такой звук? – говорит она

Пронзительный, скрежещущий, говорит она

Если трактор старый, то может, говорит Асле

и они молча продолжают путь, но над ними словно нависло что-то неясное, и оба думают, но думают не словами, что им бы не следовало так делать, ведь они делают то, что им не позволено, то, чего, как без устали твердит Мама, делать нельзя, они нарушают запрет, потому-то, наверно, и слышат этот пронзительный, скрежещущий звук? наверно, трактор тут ни при чем, нет, все дело в том, что они поступают дурно, думает Асле, оттого и звук? ведь вообще-то старый трактор таких звуков не издает, думает он, и ему этот звук очень не по душе, думает он, и они идут все дальше, потом останавливаются, Асле оборачивается и говорит, что Борд сейчас в лодке, мимо которой они прошли, стоит на банке, говорит он, и Сестра тоже оборачивается

Опасно это, говорит она

И ведь все потому только, что он видел, как мы прошли мимо, вот и полез в лодку, говорит Асле

Хорохорится он, говорит он

и еще говорит, что Борд рохля, он ужас как боится стоять на банке и залез туда просто потому, что хорохорится перед ними, только и всего, поэтому они не станут больше смотреть на него, пойдут дальше, говорит Асле, и они с Сестрой отворачиваются и тихонько идут дальше, и Асле говорит, что когда они пройдут мимо того места, где Приливная Полоса сворачивает, то Борду их будет уже не видно, вот и хорошо, говорит он, и они идут дальше, держась за руки, минуют поворот и теперь уже не видят Мыс, идут дальше к Молочной Ферме, и Асле отпускает руку Сестры и показывает

Гляди, весло, говорит он

и бежит туда, где береговой склон встречается с Приливной Полосой, Сестра останавливается, и Асле подбирает весло

Гляди! – кричит он

Ну и что такого, говорит Сестра

Весло, говорит Асле

Вижу, говорит Сестра

Я нашел весло, говорит Асле

Неполоманное, вполне пригодное, говорит он

и Асле машет веслом в воздухе и говорит, что, наверно, дальше в Приливной Полосе лежит еще одно весло, ближе к Молочной Ферме, обычно-то их два, говорит он, а Сестра опять говорит, что ей хочется домой

Не нравится мне тот звук, говорит она

Ясное дело, говорит Асле

Но мы все-таки можем дойти до Молочной Фермы, говорит он

Не нравится мне тот звук, говорит Сестра

Дойдем до Молочной Фермы и повернем домой, говорит Асле

Ну ладно, говорит Сестра

и они останавливаются, Асле кладет весло на землю, крепко обнимает Сестру и говорит, что они дойдут до Молочой Фермы, а потом сходят поглядеть на бутылки пониже Пекарни, а еще, может, и к Кооперативу сходят, ведь там в витринах много чего можно увидеть, говорит Асле, и Сестра говорит, что так нельзя, Мама сказала, им нельзя ходить на шоссе, это опасно, шоссе узкое, машина и человек на нем едва помещаются, детям никак нельзя ходить там одним, только вместе со взрослыми, только с Мамой или с Отцом, так она сказала, говорит Сестра, но Асле не отвечает, они тихонько идут дальше вдоль Приливной Полосы, и Сестра говорит, что устала, а Асле говорит, что можно посидеть, отдохнуть, оба садятся на круглые камни и молча сидят, и Асле думает, что просто сидеть скучно, кажется, будто они сидят уже очень долго, думает он

Может, пойдем дальше? – говорит он

Не-а, говорит Сестра

Ты ведь уже отдохнула, говорит он

Ноги уже немножко отдохнули, говорит Сестра

и они встают, и Сестра берет Асле за руку, и они продолжают путь и видят впереди Пекарню, а дальше Молочную Ферму, думает Асле, но чтобы дойти до Кооператива, надо подняться по тропинке к Пекарне, мимо бутылок, мимо свалки, мимо бутылочной кучи, выйти на шоссе, и оттуда они увидят Кооператив, от Пекарни до Кооператива не так далеко

А нельзя повернуть домой прямо сейчас? – говорит Сестра

Нет, говорит Асле

Я боюсь, говорит она

Нечего тут бояться, говорит Асле

А я боюсь, говорит Сестра

Чего же? – говорит Асле

Если мы пойдем к Кооперативу, то надо пройти мимо большого желтого дома, который рядом с Молочной Фермой, говорит Сестра

А там, в большом желтом доме, живет этот Лысый, у которого на голове ни единого волоска, говорит она

Он с виду такой страшный, говорит она

Да, говорит Асле

И детям надо его остерегаться, ты сам сказал, говорит Сестра

Да, говорит Асле

и они тихонько, шаг за шагом, поднимаются в гору, к Пекарне

Гадкого звука не слышно, говорит Асле

и Сестра кивает

А вот и куча бутылок, говорит Асле

и показывает

Да, говорит Сестра

а еще она говорит, что смотреть тут не на что, всего-то куча пустых бутылок, а Асле говорит, что, может, оно и так, но это бутылки из-под водки, потому как и Пекарь, и Пекарша пьют, а как запьют, то пьют не переставая и пекут кривые буханки, но все равно пекут хлеб, хотя пьют водку и совершенно пьяные, ведь когда люди пьют водку, они становятся пьяными, не всегда твердо стоят на ногах и, случается, падают, но, во всяком случае, хлеб, который Пекарь и Пекарша пекут по пьяни, всегда выходит у них кособокий, а когда они не пьют, то ровный и аккуратный, говорит он, и Сестра кивает, а потом говорит, что хочет домой, они ведь как раз подходят к шоссе, а Мама часто говорила, что детям нельзя ходить там одним, и тропинка такая крутая, она устала, говорит Сестра и садится на траву, Асле тоже садится, и они просто сидят молчком, а потом Сестра говорит, что слышит голоса, а Асле говорит, что ничего не слышит, и Сестра говорит, что она слышит, и Асле думает, что надо идти дальше, скучно ведь этак сидеть, думает он, встает, протягивает руку Сестре, и она берет его за руку, а он чуть не силком ставит ее на ноги, и она повторяет, что слышит голоса, хотя далеко, а Асле говорит, что ничего не слышит, и едва ли не тащит Сестру за собой к Пекарне и дальше, к шоссе, а Сестра говорит, что по шоссе идти нельзя, Мама и Отец столько раз твердили, говорит она, а Асле соглашается, но тут кто-то у них за спиной говорит: вон кто к нам пожаловал, и они оборачиваются

Вон кто к нам пожаловал, говорит Пекарь

Наверно, мама послала вас за хлебом? – говорит он

Вы, наверно, уже такие большие, что мама посылает вас за хлебом? – говорит он

Шустрые ребятишки, говорит Пекарь

а они молчат

Или, может, вы просто гуляете? – говорит он

а дверь Пекарни отворяется, выходит Пекарша

Ба, вон кто к нам пришел, говорит она

Должно, пройтись решили, говорит Пекарь

А у Мамы, поди, не спросились, говорит Пекарша

Н-да, говорит Пекарь

Небось не спросились, говорит он

и подходит к ним, кладет одну руку на плечо Асле, а другую на плечо Сестры и говорит, что теперь им надо прямиком возвращаться домой, мама-то наверняка всполошилась, не случилось ли с ними чего, говорит Пекарь

Понятное дело, говорит Пекарша

потом она говорит, погодите минутку, уходит в дом и почти сразу же возвращается, подходит к ним и протягивает каждому по булочке

Такие молодцы, как вы, заслуживают по булочке, говорит Пекарша

Только обещайте, что сей же час пойдете прямо домой к маме, говорит она

Спасибо, спасибо большое, говорит Асле

Да, спасибо вам, спасибо, говорит Сестра

Не за что, вы же такие молодцы, говорит Пекарша

Да, молодцы, говорит Пекарь

А теперь ступайте домой к маме, говорит Пекарша

Она наверняка беспокоится, говорит она

Может, уже пошла вас искать, говорит она

Я ведь совершенно уверена, что вы не спросились, когда пошли по шоссе, говорит Пекарша

Мы ходили на Приливную Полосу, говорит Сестра

И тоже без спросу, говорит Пекарша

К морю-то, говорит она

Ясное дело, без спросу, говорит она

между тем Асле с Сестрой уже принялись за булочки, оба явно проголодались, потому что уплетают за обе щеки, а Пекарша спрашивает, понравились ли им булочки, и Асле с Сестрой в один голос с полным ртом говорят «да», а Пекарь говорит, ну и хорошо, что понравились, и Асле думает, что, пока Пекарь с Пекаршей стоят тут, к Кооперативу им не пройти, ведь Пекарь с Пекаршей сказали, что они сей же час должны идти домой к Маме, она, мол, беспокоится, да и не велела им этак вот одним разгуливать, и это правда, но они ведь ничего плохого не сделали, одна только Мама так думает, так считает, а все потому, что постоянно за них боится, она вообще всего боится, ничего им нельзя делать, ни к шоссе ходить, ни к Лодочному Сараю, ни к Фьорду, ничего, ну совершенно ничего им не разрешают, разрешают только быть дома, в комнатах или во дворе, и всё, думает Асле, потому что Мама всего боится, думает он и слышит в голове Мамин голос, она говорит Отцу: ведь правда же, и он говорит, да, правда, нельзя им ходить к шоссе и спускаться к морю, говорит он, а Мама говорит: ну что, слыхали? Отец говорит то же, что и она, так говорит Мама, думает Асле, а вон там, вдали, не Мама ли бежит, и Асле думает, ох, сейчас она их заберет, и дома им достанется на орехи, ему достанется, а Мама бежит к ним, и вид у нее вправду испуганный, похоже, она плакала, она подбегает к ним, а Асле недоумевает, неужели она так за них боялась, думает он, да уж, не надо было им делать то, что они сделали, думает он, а Мама обнимает их обоих, прижимает к себе его и Сестру, крепко прижимает к себе, а потом, едва переводя дух, говорит Пекарю и Пекарше: ох, вы слыхали, что он утонул? мальчонка из усадьбы на Мысу, Борд, ровесник Асле, утонул, его только что нашли, вот только что, она спустилась к Фьорду, потому как не нашла ни Сестру, ни Асле, и очень испугалась, что они пошли к морю, и спустилась вниз, на Приливную Полосу, глянуть, не там ли они, но их там было не видно, и она пошла вдоль Приливной Полосы, а когда обогнула Сарайный Холм и вышла на Мыс, то увидела, что на берегу пониже тамошней усадьбы толпится народ, увидела машину Доктора во дворе усадьбы, подошла к тому месту, где толпился народ, и увидела, что возле воды лежит Борд, ох нет, даже представить себе невозможно, говорит Мама, отпускает Асле и Сестру и закрывает глаза руками, потом опять обнимает детей и говорит, что одна женщина, она не помнит ее имени, да это и неважно, в общем, она ей рассказала, что, когда шла по дороге мимо усадьбы на Мысу, вон там, говорит Мама и показывает, она, мол, глянула вниз, на Фьорд, и увидела, что рядом с лодкой хозяев усадьбы в море что-то плавает, вроде как маленький человек, ну, она бегом помчалась в усадьбу, мать была дома, и они вместе побежали вниз, к Фьорду, а когда прибежали, мать увидела, там, в море, ее сын Борд

Борд это, сказала мать

шагнула в холодное море, вплавь добралась до Борда и каким-то образом сумела вытащить сына из воды, подхватила на руки, прижала к груди и отнесла повыше, на прибрежный склон, а он не дышал, был совершенно безжизнен, и эта женщина, ну которая заметила в море безжизненного мальчугана, подумала, что надо позвонить Доктору, побежала к дому в усадьбе на Мысу, нашла телефон Доктора и позвонила, и тот сказал, что сейчас же приедет и чтобы они попробовали сделать мальчику искусственное дыхание, приложите рот к его губам и вдохните в него воздух, а когда он выдохнет, вдохните снова, примерно так сказал Доктор, и она побежала обратно на берег, стала делать Борду искусственное дыхание рот в рот, снова и снова она, та, чье имя никак не вспоминается, этак вот делала искусственное дыхание, пока не приехал Доктор, он долго делал то же самое, сильно нажимая на живот и на грудь Борда, но Борд по-прежнему не подавал признаков жизни, и в конце концов Доктор прекратил попытки, поднял голову, посмотрел в небо и сказал, что Борд умер, утонул, так та женщина рассказала Маме, и Мама увидела, что Борд лежит на склоне мертвый, сил нет смотреть на такое, говорит Мама и закрывает глаза, а потом говорит, что в ту минуту она подумала, где же ее дети, вдруг тоже утонули, ведь она довольно давно не видела их, и она побежала обратно домой, выбежала на Пристань, там никого, осмотрела море вокруг Лодки, там тоже никого, опять побежала вниз, на Приливную Полосу, потом на шоссе, она не думала, что может бегать так быстро, говорит Мама, и вот прибежала сюда, а они тут, Асле и сестренка его, Алида, оба тут, живы-здоровы, слава богу, живы-здоровы, говорит Мама, и плачет, и крепко-крепко прижимает к себе Асле и Сестру, больно ведь, думает Асле и пытается высвободиться, но Мама только еще крепче прижимает его к себе, обнимает так крепко, так сильно, что он едва дышит, думает Асле и слышит, как Пекарша говорит, в голове не укладывается, такой маленький, лет шести, не больше, и утонул, во всяком случае, в школу он еще не ходил, и утонул, нет, какой ужас, говорит Пекарша, и Асле видит, что Пекарь просто стоит и смотрит перед собой

Малыш Борд из усадьбы на Мысу утонул, говорит он

Поверить невозможно, говорит он

Подумать невозможно, говорит Мама

Наверно, хотел забраться в отцовскую лодку, говорит Пекарь

а Мама говорит, что он, наверно, подтянул к себе лодку, забрался в нее, оттолкнул от берега и потом каким-то образом упал в море, в холодное море, а плавать-то не умел и снова забраться в лодку не смог, наверно, так все и было, говорит Мама и рассказывает, что, когда она была девочкой, то же самое случилось с одним мальчиком-одноклассником, он рыбачил в море, а потом упал в воду и утонул, его нашли мертвым, и он долго пробыл в воде, говорит Мама, а Пекарь говорит, н-да, очень скверная история, просто поверить невозможно, что этакое случилось

Поверить невозможно, говорит Пекарша

Слов нет, говорит Пекарь

Да, говорит Мама

Нет слов, ох нет слов, говорит она

и все прижимает и прижимает к себе Асле и Сестру и говорит, что когда не нашла ни Асле, ни Сестру, то жутко перепугалась, потому что в конце концов совершенно уверилась, что они были в лодке вместе с Бордом из усадьбы на Мысу, тоже упали в море и теперь лежат где-то глубоко на дне, говорит Мама, а Асле с Алидой, оказывается, стоят тут, возле Пекарни, живые-здоровые, ах, как же замечательно увидеть родных детей, живых-здоровых, жующих булочки, говорит Мама, и слезы катятся у нее по щекам, она отпускает детей, пальцами смахивает со щек слезы и тыльными сторонами рук утирает глаза

Да, я угостила их булочками, говорит Пекарша

И сказала, чтобы они сей же час шли домой, ведь мама не разрешает им гулять одним, говорит она

Конечно же, нет, говорит Мама

Неслухи, говорит она

и от радости смеется сквозь слезы и говорит, что наверняка затеял все Асле, но сейчас она так счастлива, чувствует такое облегчение, что сердиться просто не в силах, сейчас только бы домой добраться, привести детишек домой, говорит она, а Пекарша предлагает ей захватить с собой несколько булочек и идет в Пекарню

Ох, в голове не укладывается, говорит Пекарь

Да, говорит Мама

Какой ужас, говорит Пекарь

Да, говорит Мама

и они молча стоят, а потом выходит Пекарша с коричневым пакетом

Возьмите с собой несколько булочек, говорит она

и протягивает Маме пакет

Спасибо, спасибо, говорит Мама

и берет коричневый пакет, и Асле думает, вот еще один коричневый цвет, а Мама той рукой, в которой у нее коричневый пакет с булочками, берет за руку Асле, а другой – Сестру, говорит, что теперь-то они благополучно вернутся домой, но с места не двигается

Ужасная история, говорит Пекарша

Поверить невозможно, что случилось такое, говорит Пекарь

Понять не могу, говорит он

И у меня в голове не укладывается, говорит Пекарша

Как только Господь попускает такое? – говорит Пекарь

Как добрый Бог может позволить такому случиться, говорит он

Бога нет, говорит Пекарша

По крайней мере, доброго Бога, говорит она

Или, по крайней мере, всемогущего, говорит Пекарь

Думаю, малыш теперь у Господа, почиет в Бозе, говорит Мама

Не иначе, говорит Пекарь

Мальчонка почиет в Бозе, говорит он

Борд, говорит Пекарша

и они всё стоят, и Асле чувствует, как Мама крепко стискивает его руку, ему даже больно, он легонько трясет рукой, и Мама немного ослабляет хватку

Будем верить, что он почиет в Бозе, говорит Мама

и отворачивается, и они идут прочь по обочине шоссе, а когда оказываются там, где оно начинает спускаться под гору, видят свой дом, и Асле думает, что Борд, мальчонка из усадьбы на Мысу, утонул, умер, ушел навсегда, никогда больше с ним не поговоришь, и это совершенно непонятно, ведь умирали, уходили только старики, а не дети, детям не положено умирать, думает Асле, нет, не положено, и смерть, уход навсегда еще далеко-далеко, не увидишь, думает Асле и слышит, как Мама говорит, что никогда так не радовалась, как в тот миг, когда увидела их, никогда в жизни не испытывала она такой радости, такого счастья, говорит она

Я до того обрадовалась, что готова вприпрыжку бежать, говорит Мама

и она слегка подпрыгивает и смеется

Как придем домой, сварю вам какао, будем пить какао и есть булочки, говорит она

а Асле думает, что он, конечно, может и булочки съесть, и какао выпить, только вот ничего хорошего в этом не видит, но сказать так нельзя, не мог он сказать так Пекарше, когда та по доброте душевной угостила их с Сестрой булочками, пришлось ему взять булочку, съесть и считать, что это хорошо, и теперь, как придешь домой, хочешь не хочешь, надо поступить так же, хотя Мама прекрасно знает, что он ни какао не любит, ни булочки, но она, наверно, не помнит, думает он, сама-то любит какао и булочки, думает Асле, а я сижу в машине, смотрю прямо перед собой и уже добрался до Инстефьюра и еду вдоль Согне-фьорда, медленно еду и думаю, что, собственно, не хотел ни водительские права получать, ни машиной обзаводиться, а теперь вот люблю водить машину, думаю я, и Отец тоже был такой, не хотел покупать машину, но Мама твердила об этом снова и снова, говорила, как было бы здорово иметь машину, и Отец соглашается, а Мама говорит, что пора заняться этим всерьез, купить машину, и Отец кивает

Может, сдашь на права? – говорит Мама

и Отец говорит, что, конечно, попробует, но не знает, сумеет ли научиться вождению, он ведь только фруктовые деревья выращивал и лодки строил, да и водительские права, поди, дорого обойдутся, а покупка машины еще дороже, и как бы велик ни был урожай фруктов, сколько бы крон за него ни выручили и как бы хороши ни были построенные им лодки, настолько больших денег им не набрать, сказал он, конечно, на жизнь хватает, но вправду ли им позволительно залезать в долги и покупать машину? вообще-то нет, насколько ему известно, сказал Отец, а Мама сказала, что средств у них наверняка не меньше, чем у других людей, они ведь ничем не хуже, сказала она, а Отец сказал, он не уверен, что научится водить машину, вряд ли научится, а Мама сказала, что он наверняка научится, и Отец сказал, что, стало быть, надо только найти время, ведь он ужасно занят, дел-то по горло, чтобы прилично жить, он должен за зиму построить немало лодок, весной привести в порядок фруктовые деревья, подрезать, подкормить, опрыскать, а в летнюю пору легче всего продать лодки, потому как все, у кого есть летний домик на море, хотят иметь лодку, ну а там наступает осень, и тогда надо собрать фрукты, рассортировать, упаковать и продать, говорит Отец, словом, дел хоть отбавляй, и Мама говорит, конечно, работы много, ты трудишься не покладая рук, но иметь машину было бы здорово, и в Бармене все больше и больше народу покупает себе машины, считай, каждая вторая семья в Бармене, их ровесники, имеют теперь машину, ну почти что каждая вторая, говорит она

Скоро в Кооперативе покупателей-автомобилистов будет больше, чем пешеходов, говорит Отец

Да, пожалуй, говорит Мама

И мы бы могли путешествовать, говорит она

Могли бы съездить в Хёугаланн, и на Хисёй, и в Вику, чтоб родителей моих проведать, говорит она

И братьев-сестер, и кузенов, говорит она

Да, говорит Отец

и умолкает

Купить машину удовольствие дорогое, говорит он немного погодя

Ты вон сколько работаешь и наверняка должен кое-что зарабатывать, и коли у других есть средства на машину, то у нас, поди, тоже найдутся, говорит она

Лодки нынче упали в цене, народ теперь большей частью покупает пластиковые лодки, с пластиковой лодкой меньше возни, так что деревянные лодки продать все труднее, во всяком случае по приемлемой цене, да и за фрукты выручка не ахти, цены и тут упали, привозных-то фруктов стало куда больше, говорит Отец

Но ты так много работаешь, постоянно чем-нибудь занят, говорит Мама

а потом она говорит, что другие люди работают куда меньше его, однако ж и водительские права имеют, и машины, говорит она

Права тоже бесплатно не раздают, говорит Отец

и оба опять умолкают

Но рано или поздно мы, конечно, купим машину, говорит Отец

Очень надеюсь, говорит Мама

Было бы здорово, говорит Отец

а я уже миновал усадьбу Аслейка, дорога, как всегда, хорошо расчищена, ведь чуть снегопад, Аслейк тотчас садится на трактор, думаю я, и до чего же хорошо вернуться домой, к родному очагу, думаю я и сворачиваю с шоссе на дорогу к дому, Аслейк и ее расчистил, думаю я, ведь чуть снегопад, Аслейк на своем старом тракторе мигом тут как тут, расчищает дорогу, я останавливаюсь во дворе, сижу в машине, делаю глубокий выдох и думаю, что все-таки хорошо вернуться домой, на Дюльгью, в мой милый старый дом, думаю я, выхожу из машины, открываю заднюю дверцу, беру на руки Браге и ставлю его в снег, а он скачет вокруг, потом поднимает лапу, выпускает желтую струю, и черная дыра от нее ярко выделяется на белом снегу, а Браге, покончив с этим, снова скачет в пушистом снегу, я зову его, и он замирает, вызывающе глядя на меня, а я думаю, что наконец-то у меня есть собака, и говорю: идем, Браге, и он подбегает ко мне, я захожу в дом, а Браге за мной, я иду в комнату, потом на кухню, Браге по-прежнему за мной по пятам, я наливаю воды в миску, ставлю ее в угол за дверью в коридор, и Браге тотчас бежит туда и жадно пьет, а я беру еще одну миску, отрезаю ломоть хлеба, разламываю на мелкие кусочки, кладу их в миску и ставлю ее рядом с первой, и Браге сразу принимается за еду, жадно ест, стало быть, он и пить хотел, и проголодался, думаю я, смотрю на миску с водой и вижу, что Браге выхлебал всю воду, снова наполняю миску, ставлю ее на пол и вижу, что в миске с едой тоже пусто, отрезаю еще ломоть хлеба, крошу в миску, но теперь Браге только нюхает хлеб и воду, но ни пить, ни есть не хочет, и я иду в комнату, Браге за мной по пятам, а я стою, глядя на картину с двумя пересекающимися полосами, даже сейчас, в разгар дня, здесь лишь полусветло, или полутемно, или как уж там можно сказать, думаю я и вижу, что картина светится, да, невзирая на полутьму, кажется, будто чуть не вся картина светится, уму непостижимо, и в этот миг я вдруг осознал, что этими двумя полосами что-то нащупал и действительно написал хорошую картину, на свой лад, на свой собственный лад, и знаю, что больше с ней ничего делать не надо, и думаю, что все-таки продам ее, но по низкой цене, по чересчур низкой цене, хотя вполне возможно, это одна из лучших картин, какие я написал, одна из картин, где больше всего света, а еще думаю, что оставлю эту картину себе, ведь если я ее продам, она исчезнет где-нибудь, пропадет, может, ее перепродадут или подарят, и я знаю, дадут за нее мало, за такую картину никто много платить не захочет, тем более что она написана мною, это я знаю, так что оставлю-ка я ее себе, ведь, собственно говоря, даже если в глазах других людей она неудачна, а насколько я понимаю, картина, пожалуй, плохая, но тем не менее, сказать по правде, я отчасти нащупал то, что пытаюсь выразить во всех своих картинах, думаю я, то, чего не выразить словами, однако можно, пожалуй, показать или почти показать, можно каким-то образом изобразить, скорее показать, нежели выразить словами, и не только в живописи, но и в поэзии, в литературе, думаю я, и эта картина не похожа на другие мои работы еще и тем, что на ней виден холст, обычно-то я сначала всегда закрашиваю весь холст белилами, так что самого холста не видно, оттого и расходую столько белил, думаю я, а еще думаю, что ужасно устал, что единственно правильное, единственное, чего я хочу, так это немного поспать, думаю я, вешаю коричневую сумку на крючок между дверью в маленькую комнату и дверью в коридор, выхожу в коридор, снимаю черное пальто, разуваюсь, иду в большую комнату, снимаю черную бархатную куртку, вешаю ее на спинку стула, что слева у круглого стола, иду к лавке, которая стоит в углу, ложусь; несмотря на то что в мое отсутствие электрообогреватель работал на полную мощность, в комнате холодно, надо бы затопить печь, но я просто ложусь на лавку и укрываюсь серым шерстяным одеялом, которым укрывалась Бабушка, когда лежала больная в Доме Престарелых, она отдала его мне, когда за ней пришли, чтобы увезти ее в Больницу, и я забрал его с собой, когда уехал из дома, чтобы учиться в Гимназии, и с тех пор, где бы я ни жил, это одеяло всегда было со мной, думаю я и вижу, как Браге тихонько подходит, запрыгивает ко мне на лавку, ложится рядом, я укрываю одеялом и его тоже, и глажу, глажу его по шерстке, вверх-вниз, и Браге прижимается ко мне, греет, и я думаю, что вот наконец-то завел собаку и как хорошо, что Аслейк расчистил снег, и шоссе, и дорожку во дворе к моему дому, ну что бы я делал без Аслейка? без него и без его старого трактора? кто бы тогда расчищал дорогу к моему дому? наверно, мне бы пришлось, как раньше, до того как я построил дорогу до двери дома, оставить машину у шоссе и дальше идти пешком, а подъем крутой и кажется долгим, особенно когда что-нибудь несешь, пока все перетащишь, выбьешься из сил, да-да, выбьешься из сил, но я бы, конечно, справился, справлялся ведь раньше, до того как проложил дорожку, думаю я, но теперь, чуть выпадет снег, Аслейк со своим трактором тут как тут, он всегда дома, кроме тех двух дней в году, когда ездит к Сестре в Эйгну, что под Инстефьюром, встречать Рождество, думаю я, плотнее кутаюсь в одеяло, лежу на лавке, с Браге под боком, закрываю глаза и вдруг пугаюсь, потому что отчетливо слышу пронзительный звук, тот самый, он будто идет откуда-то совсем рядом со мной, совсем близко, пронзительный скрежет, должно быть, старый трактор шумит, думаю я, давешней усталости я уже не чувствую, так что, наверно, все-таки подремал, думаю я, а теперь надо встать, что-нибудь сделать, думаю я, пронзительный скрежещущий звук совсем рядом, думаю я и встаю, Браге тоже встает, стоит на лавке, глядит на меня, ну вот, думаю я, теперь у меня и собака есть, я часто подумывал завести собаку, но все как-то не получалось, думаю я, глядя на стул, где обычно сижу, на тот, что у круглого стола, иду туда, сажусь, и Браге подходит, запрыгивает ко мне на колени и укладывается, а я смотрю на свой ориентир, на верхушки сосен пониже дома, они должны быть посредине среднего оконного стекла на правой створке двустворчатого окна, смотрю туда, куда смотрю обычно, примерно на середину устья Согне-фьорда, и вижу волны, и оттого, что смотрю всегда на одно и то же место, на волны, я немного успокаиваюсь, мало-помалу впадаю как бы в полудрему, похожую на грезу, но, пожалуй, все-таки не грезу, думаю я и замечаю, что в комнате холодно, значит, надо побыстрее затопить печь, но это всегда такая морока, и часто я тяну до тех пор, пока не становится настолько холодно, что уже нельзя не топить, думаю я, и сейчас, сейчас как раз настолько холодно, что не затопить нельзя, думаю я, поглаживая шерстку Браге, да, пора затопить печь, думаю я, а тут еще этот звук, пронзительный звук, скрежет, думаю я, ну надо же, я просто сижу и настолько безучастен, что даже печь не растапливаю, хотя в комнате холодище, думаю я, слушая этот пронзительный скрежещущий звук, он совсем рядом, и ошибиться теперь никак невозможно, пронзительный скрежещущий звук наверняка издает старый трактор Аслейка, думаю я, а значит, Аслейк вот-вот постучит в дверь, думаю я, выходит, наверняка еще снегу нападало, думаю я, смотрю на волны и вижу, как Асле с Сестрой идут к Молочной Ферме, идут, держась за руки, быстрым шагом, наверно, хотят поскорее дойти до Молочной Фермы и быстренько вернуться домой, думаю я, а теперь мне в самом деле надо встать и затопить печь, думаю я и слышу, что стало тихо, значит, Аслейк стоит во дворе, думаю я и слышу, как Сестра говорит, что пронзительный скрежещущий звук умолк, и Асле говорит, да, умолк, а Сестра говорит, что звук был гадкий, ну а я слышу стук в дверь и встаю, но я забыл, что у меня на коленях Браге, и, когда я встаю, он падает на пол и испуганно тявкает

Тише, говорю я

а Браге знай тявкает

Тише, говорю я

говорю громким, зычным голосом и поднимаю Браге на руки, держу его, и Браге перестает тявкать, а я думаю, что наверняка стучал Аслейк, друг и сосед, и иду в коридор, отворяю входную дверь и вижу, что, с тех пор как вернулся, опять нападало много снегу, и вижу Аслейка, он стоит в своем теплом коричневом комбинезоне, в коричневой меховой шапке с длинными ушами, которые спускаются до длинной седой бороды

Ты завел собаку? – говорит Аслейк

Неожиданно, говорит он

Это щенок? – говорит он

и я отвечаю, что взялся присмотреть за собакой бергенского знакомца, это не щенок, просто маленькая собачка, говорю я, а Аслейк спрашивает, не моего ли Тезки собака, и я отвечаю, да, его, а Аслейк говорит, что я часто говорил, что хочу завести собаку, вот он и подумал, что я в конце концов ее завел

Нет, говорю я

и ставлю Браге на пол, а он несколько раз тявкает на Аслейка, который протягивает к нему руку, Браге обнюхивает руку и успокаивается

Его зовут Браге, говорю я

Неплохая кличка для собаки, говорит Аслейк

а я смотрю, как Браге выскакивает на улицу, скачет в снегу, потом поднимает лапу и писает

Я с утречка расчистил твою дорогу, говорит Аслейк

А снег сызнова повалил, говорит он

На Дюльгье редко когда столько снегу выпадает, говорю я

Раз в несколько лет, говорит он

и мы всё стоим, и я чувствую усталость, но замечаю, что Аслейку охота поболтать, и мне только и остается пригласить его в дом

Заходи, говорю я

А ты не против? – говорит он

Нет, конечно, говорю я

Долго же ты колебался, приглашать меня или нет, говорит он

Заходи, добро пожаловать, говорю я

Ну вот, говорит он

Холодно в дверях-то стоять, говорю я

Да, говорит Аслейк

и добавляет, что кое-что мне принес, идет к трактору, достает из кабины два пакета и идет, как бы протягивая их мне

У меня есть кое-что для тебя, говорит он

Ты ведь догадываешься, что это, говорит он

и протягивает мне пакеты, благоухающие свежекопчеными бараньими ребрышками, и я вижу, что один пакет почти доверху наполнен порезанными бараньими ребрышками, а в другом лежит несколько большущих кусков филе лютефиска, каждый из которых тщательно запакован в отдельный пластиковый мешочек

Спасибо тебе, говорю я

Так оно полагается, говорит Аслейк

Ты – мне, я – тебе, говорит он

Спасибо, говорю я

и стою с пакетом в каждой руке, они приятно оттягивают плечи, щедро их Аслейк наполнил, думаю я

Нынешний год у меня был большой улов, говорит Аслейк

Ты заметил? – говорит он

Вот я и принес тебе больше обычного, говорит он

Да, говорю я

И тому есть причина, говорит Аслейк

Да, говорю я

и настает тишина

Дело в том… – говорит Аслейк

Да, говорю я

Дело в том, что в этом году мне хотелось бы подарить Сестре на Рождество картину побольше, говорит он

Маленьких у нее достаточно, говорит он

Я ведь всегда получал одну из самых маленьких картин, говорит он

Даже заподозрил, что ты специально писал маленькие картины, чтобы подарить мне, говорит Аслейк

и я слышу, о чем он толкует, и думаю, что вообще-то я, наверно, и впрямь так поступал, но в последнее время почти что вовсе не писал маленьких картин, их у меня осталось совсем мало, пожалуй четыре-пять, так что Аслейк спокойно может получить картину побольше, но самую последнюю, с андреевским крестом, он не получит, это уж точно, пусть лучше забирает обратно и ребрышки, и рыбу, хотя было бы очень жаль, ведь Аслейк готовит превосходные ребрышки, и лютефиск у него каждый год хоть куда, не говоря уже о шкварках, ну да ничего, уж мы как-нибудь договоримся, какую картину он получит, только вот у Аслейка тонкое чутье на картины, он вроде как сразу видит, хорошая картина или плохая, и выбирает всегда самую лучшую, ну, из тех маленьких картин, какие я до сих пор предоставлял ему на выбор, думаю я, а Аслейк говорит, что у Сестры мои картины теперь повсюду, в коридоре, в гостиной, на стене возле лестницы, сразу и не упомнишь, где только она их не развесила, а над диваном у нее аж три маленькие картины, хотя одна большая смотрелась бы там лучше, говорит он, вот ему и хочется в этом году подарить ей картину побольше, и я говорю, само собой, так будет просто здорово, ведь он и правда всегда получал от меня одну из самых маленьких картин, но раньше я об этом не задумывался, хотя так оно и есть, он совершенно прав, говорю я

В этом году выберешь себе одну из картин побольше, говорю я

а Аслейк говорит, что не хочет настаивать и выглядеть наглецом, но был бы благодарен, если б мог забрать картину уже сегодня, Рождество-то не за горами, и он завернет картину в нарядную рождественскую бумагу с гномами, ангелочками и всем прочим, обвяжет красивой красной ленточкой, а на открытке напишет: Моей любимой сестре Гуро, так он говорит, и вот еще что, в последние годы он спрашивал об этом каждый раз, но было бы замечательно, кабы я вместе с ним поехал к Сестре праздновать Рождество, их ведь всего двое, так что было бы очень приятно, если бы я составил им компанию, да и на лодке вдвоем, а не в одиночку, понятно, куда приятнее и надежнее, говорит он, для него была бы большая радость и большая польза, если бы я поехал вместе с ним праздновать Рождество у Сестры, это ведь далеко вверх по Согне-фьорду, до Эйгны на Боте чуть не целый день добираться, говорит он, но он издавна каждый год туда ездит, туда и обратно, говорит он

Ты называешь ее просто Сестра? – говорю я

и думаю, с какой стати я об этом спрашиваю

Ну да, говорит Аслейк

Я всегда называю ее просто Сестра, говорит Аслейк

Так-так, говорю я

А зовут ее Гуро, говорит Аслейк

Так-так, говорю я

Ну да, Гуро, говорит он

и мы оба умолкаем

Да ты заходи в дом, говорю я

и Аслейк благодарит, входит в коридор, а я подзываю Браге, и он вбегает в коридор, останавливается и отряхивается, снег летит во все стороны, я затворяю дверь, а Аслейк говорит, что не может зайти в комнату, или в мастерскую, или как уж там ее назвать, сапоги-то в снегу, и, если можно, он скинет их и выберет картину уже сегодня, вот было бы хорошо, и я говорю, конечно, заходи, я всегда тебе рад, а Аслейк говорит, что охотно снимет и теплый комбинезон, хоть это и малость хлопотно, так он говорит, снимает сапоги и меховую шапку, расстегивает молнию на груди теплого комбинезона, начинает выбираться из него и говорит, что с этой одежей много мороки, зато тепло, это уж точно, говорит он

А Сестру мою зовут Гуро, говорит Аслейк

Ну да, говорю я

и думаю, удивительно, ведь и ту, к которой я заходил в Бергене и у которой ночевал Браге, тоже зовут Гуро, а имя-то не самое распространенное, хотя, возможно, в свое время в провинции было вполне обычным, думаю я

А собаку зовут Браге, говорю я

Вот шельма, говорит Аслейк

и опять тянется рукой к Браге, и тот подходит к Аслейку и раз-другой лижет ему руку, а Аслейк немного ерошит ему шерстку, и они уже друзья

Браге, Браге, говорит Аслейк

и добавляет, что коли понадобится присмотреть за собакой, то он с радостью, а я думаю, что вообще-то удивительно, что Аслейк все эти годы поминал только про Сестру и никогда про Гуро; мы проходим в комнату, и Аслейк говорит, что очень уж тут холодно, впору сызнова надеть теплый комбинезон, говорит он, почему я не затопил печь? у меня же полно дров в Пристройке, минувшим летом он привез целую гору, и мы вместе сложили их в Пристройке, хорошие сухие березовые дрова, и множество мелких чурочек да стружки на растопку, говорит он, а теперь вот печка не топлена, хотя в Пристройке полно дров, да и дровяном ларе тоже полно поленьев, как он видит, и чурочек и стружки, похоже, со мной вовсе плохо дело, коли я сижу и мерзну, вместо того чтоб затопить печку, говорит Аслейк, и я не знаю, что сказать, надо бы, поди, как-нибудь оправдаться, но что тут скажешь? ну почему я не растопил печку? да просто потому, что слишком устал, думаю я, вот так и надо сказать

Я так устал, что сразу прилег, говорю я

А-а, тогда понятно, говорит Аслейк

Только приехал и опять в Берген, три поездки за один день да обратный путь наутро, надо думать, устал, говорит он

Да, говорю я

Как вернулся, сразу лег на лавку, укрылся одеялом, и собака устроилась рядышком, так что я не мерз, говорю я

Коли завернешься в хорошее одеяло, так легко не замерзнешь, говорит Аслейк

и добавляет, что телесное тепло каким-то образом сохраняется в одеяле и человек не мерзнет, но раз уж я устал, он сам затопит печку, говорит он, и я вижу, как Аслейк открывает топку, кладет туда дрова, а я выхожу на кухню и вижу на столе те шесть пакетов, что привез вчера, я ведь уехал в Берген, даже не выложив покупки, думаю я, надо быстренько убрать все на место, пакетов-то на столе вон сколько, надо поскорее убрать ребрышки и рыбу, что принес Аслейк, в кладовку под мансардной лестницей, как обычно, но это не к спеху, в кухне холодно, и ребрышкам и лютефиску ничего не сделается, думаю я и ставлю Аслейковы пакеты на стол, рядом с остальными, стало быть, теперь там не меньше восьми пакетов, думаю я, возвращаюсь в комнату и вижу, что печная топка открыта, а Аслейк стоит и смотрит в огонь

Сразу разгорелось, говорит Аслейк

Вскорости станет тепло, говорит он

подносит руки к печке и говорит, что она уже пышет жаром

Тебя, поди, знобит, иди погрейся, говорит он

а, мне и правда немного знобко, и я иду к Аслейку, становлюсь рядом с ним у печки, подношу к ней руки и чувствую, как их приятно обвевает теплом, они сильно замерзли, я чувствую

Скоро и в комнате маленько потеплеет, говорит Аслейк

Браге тоже прибежал и улегся возле печки, а я все стою, не говоря ни слова

Можно мне поглядеть на картины, выбрать подарок для Сестры? – говорит Аслейк

Да, говорю я

и Аслейк отворачивается и говорит, что штабель готовых больших картин стал эвон какой большой, маленьких-то куда меньше, говорит он, значит, маленьких я писал меньше обычного, говорит он, а я говорю, что вроде бы так и есть, не знаю почему, просто так получилось, говорю я, и Аслейк говорит, что этак часто бывает, как получается, так и получается, говорит он, и мы оба стоим у печи, и я чувствую, как по телу расходится приятное тепло, а Аслейк повторяет, что в нынешнем году хочется ему картину побольше, по той или иной причине раньше я всегда дарил ему одну из маленьких, оно конечно, чтобы прожить, я должен экономить, ведь и тюбики с краской, и холст достаются мне не задаром, и, само собой, за большие картины платят больше, чем за маленькие, он все это понимает, но уже много лет очень хотел подарить Сестре одну из картин побольше, однако я всегда подводил его к штабелю с маленькими картинами и показывал ему их, а он рассматривал и выбирал одну, а если не мог выбрать, то я вытаскивал несколько картин и выкладывал в комнате на обеденный стол, но всегда маленькие, а стол этот изначально обеденный, хотя, строго говоря, уже много лет его таким не назовешь, никто за ним не обедает, потому что там лежат тюбики с красками, кисти и карандаши, молоток и гвозди, пила, ветошь, лоскутья и всякая всячина, ему вообще непонятно, как я умудряюсь что-то находить в этаком кавардаке, у меня же есть хороший длинный кухонный стол, который стоял в доме много-много лет, задолго до того, как мы с Алес тут поселились, еще при жизни старой Алисы, говорит Аслейк, кстати, и обеденный стол в ту пору уже был, да и прочая мебель тоже, мы мало что поменяли, ведь в конце концов и круглый стол с двумя стульями по-прежнему стоит у окна, как стоял при старой Алисе, и лавка та же, и стоит она в том же углу, как раньше, говорит Аслейк, и наступает тишина

Н-да, ты и Алес, говорит он

Алес и Асле, говорит он

Да, говорю я

Жаль, захворала она и умерла этак рано, слишком рано и скоропостижно, говорит Аслейк

и мы оба молчим, стоим, не шевелясь, и я вижу Алес, в тот первый раз, когда мы вместе вошли на кухню и она сказала, что старый кухонный стол старой Алисы и старые стулья всегда казались ей очень красивыми, так она сказала, а когда мы вошли в большую комнату, сказала то же самое про тамошнюю мебель, и особенно похвалила круглый стол с двумя стульями, который стоит у окна, можно сесть и полюбоваться устьем Согне-фьорда, именно это ей очень по душе, сказала она и села на стул справа, а я сел на стул слева, и так мы потом сидели всегда, я на стуле слева, где сижу по сей день, а Алес на стуле справа, думаю я, оборачиваюсь и вижу Алес, она сидит на стуле справа, глядя на устье Согне-фьорда, неподвижно сидит у окна, длинные черные волосы распущены и лежат на спине, и я не хочу видеть ее, не хочу думать о ней, ведь это очень больно, скорбь становится слишком велика, нет, не хочу, думаю я, а Аслейк говорит, что просит прощения, не след ему было поминать Алес, а я не отвечаю, и мы молча стоим возле печки, а потом Аслейк говорит, что хорошо бы ему, как он уже говорил, выбрать картину уже сегодня или, по крайней мере, посмотреть картины и прикинуть, какая понравится Сестре больше всего, коли он сразу-то не выберет, говорит он, а я говорю, что он, конечно же, может посмотреть картины сегодня, и думаю, что, строго говоря, кроме Аслейка, мне больше некому показать картины, ну то есть до того, как они будут выставлены в Галерее Бейер в Бергене, а новая выставка состоится уже скоро, и картин для выставки у меня достаточно, и вообще-то пора поскорее отвезти их в Берген, тринадцать картин, какие будут выставлены, точнее, их будет тринадцать, когда Аслейк заберет свою, ровно тринадцать, но это меньше обычного, потому что обычно я добавляю к тринадцати большим картинам шесть маленьких, то есть в общей сложности получается девятнадцать, я очень верю в цифры с девяткой и хочу, чтоб их было столько или чтоб при сложении цифр получалась девятка, думаю я, но та, кого определенно зовут Гуро, сказала, что число, приносящее мне удачу, то бишь мое счастливое число, это восемь или четырежды два, так она сказала, ведь именно оно получилось, когда она сложила все цифры даты моего рождения, но я все равно держусь за девятку и за тройку, думаю я, и в цифре тринадцать не слишком уверен, по-моему, она одновременно и хорошая, и опасная, то же касается, пожалуй, и восьмерки, думаю я, хотя нет, восьмерка число хорошее, думаю я, но обычно я, стало быть, выставлял девятнадцать картин, в большинстве маленьких, ведь Галерея Бейер не очень-то велика, и Бейер сказал, что большее число картин выставить невозможно, так что их всегда было не более девятнадцати, впрочем, один раз я привез девять картин, и Бейер тогда сказал, что это слишком мало или что кое-как сойдет, но меньше вообще нельзя, сказал он, само собой, вопрос еще и в размере картин, но больших картин я никогда не пишу, они просто побольше или поменьше, иной раз выходит длинная и узкая, как та, что с двумя пересекающимися полосами, само собой, думаю я, называться она будет «Андреевский крест», по-другому никак, и это название я сегодня же напишу густой черной краской наверху подрамника, а на само́й картине выведу в правом нижнем углу заглавное А, как обычно, будь я один, я бы сделал все это прямо сейчас, ну да ладно, подпишу, когда Аслейк уйдет, думаю я, а потом надо первым делом отвезти картины в Берген, обязательно, думаю я, ведь я уже дважды скатал в Берген, не захватив с собой картин, не иначе как потому, что сперва Аслейк должен выбрать свою картину, я, хоть и не думал об этом, не брал их с собой, так что, когда Аслейк выберет картину, я отвезу свои работы в Берген, потому что развешивать картины Бейер предпочитает собственноручно, мол, очень важно, как именно висят картины, поскольку сама выставка, она как бы единое произведение живописи, так он говорит, и поскольку сама выставка тоже как бы картина, и создает эту картину он, Бейер, а я вообще понятия не имею, как надо развешивать картины, в каком порядке они должны висеть и все такое, и с тех пор как нет Алес, прежде Бейера видит картины один только Аслейк, а у него поразительно тонкое чутье на картины, часто он видит то же, что и я, и оценивает картину почти так же, как я, и выбирает почти всегда ту, какую выбрал бы и я, если б стал выбирать, так что в этом смысле Сестра, которую зовут Гуро, владеет пожалуй что лучшим собранием моих картин, пусть и маленьких, но, сказать по правде, в больших я говорю кое-что другое, а она получала только маленькие, что верно, то верно

И ты, конечно, можешь выбрать картину побольше, говорю я

Ясное дело, говорю я

Зря я сказал, что всегда получал только маленькие, говорит Аслейк

а я думаю, это чистая правда, я всегда предлагал ему одну из маленьких работ, однако неумышленно, и мне немножко стыдно, ведь причина не в том, что я считал его или Сестру не заслуживающими картины побольше, просто мне почему-то казалось, что Аслейк хотел для подарка маленькую картину и Сестра тоже хотела маленькую картину, что навязывать картину побольше никак нельзя, ведь у нее постепенно скопилось много картин, каждый год она получала новую, вот я и подумал, что большая картина – это уж чересчур, ей требуется место на стенах, чтобы развесить все картины

Теперь твои картины у Сестры по всему дому, говорит Аслейк

И, по-моему, это хорошо, говорит он

и продолжает, Сестра, мол, одинаково радуется каждый год и одинаково благодарна за подаренные картины, с этими словами он подходит к штабелю с картинами побольше, и я вижу, как он начинает перебирать картины, с удовольствием разглядывает то одну, то другую, а я стою возле печи, гляжу в огонь и думаю, что в мансарде у меня стоят несколько картин, которые я не хотел продавать, две из числа первых работ того времени, когда я начал писать так, как мне хотелось, а не только рисовать по фотографиям дома и усадьбы, и эти две картины по-прежнему относятся к числу лучших, какие я написал, в этих картинах я, по-моему, что-то уловил, что-то большее, нежели обыкновенно, в них больше того, что больше жизни, если можно так выразиться, конечно, это громко сказано, вроде как чересчур громко, но, так или иначе, в некоторых картинах я достигаю того, чего хотел, я это вижу и знаю, и, конечно, то, что́ тогда говорит картина, другим способом сказать нельзя, лишь именно так, как она говорит, и эти картины, лучшие мои картины, я продавать не хочу, знаю ведь, почти наверняка никто другой не увидит сокрытое в этих картинах, не увидит их ценности, да-да, именно ценности, и заплатят мне слишком мало, ценность и цена никоим образом не совпадают, потому-то я не продаю эти картины, но почти всегда одна стоит в мансардном помещении, которое я не использую под склад, и сейчас там уже давно стоит написанный мною портрет Алес, думаю я, в мансарде две комнаты и две каморки, одну комнату я использую под склад, там полно реек для подрамников, полно холста, немало тюбиков с красками, много скипидара, но посредине другой комнаты, той, что слева, стоит между двух узких окон в крыше стул, к спинке которого всегда прислонена картина из тех, какие я не хочу продавать, не хочу, чтобы они просто перешли к кому-то и исчезли, как скоро исчезнут два штабеля картин, что стоят сейчас возле кухонной двери, Бейер, конечно, аккуратно записывает имя покупателя, его адрес и название картины, а вдобавок начиная с первой выставки фотографирует каждую картину, каждую нумерует и записывает имя покупателя, но все равно никто знать не знает, что происходит с картиной дальше, дарит ли ее покупатель кому-то, продает ли, строго говоря, картина исчезает в неизвестности, и ее уже не найдешь, ну да, о продаже некоторых картин я жалею, особенно написанных в те годы, когда я учился в Художественном училище, когда еще не додумался, что кой-какие картины совершенно не хочу продавать, но теперь картины, которые я не хочу продавать, стоят наверху, в мансарде, в комнате слева, и я выбираю из них то одну, то другую, ставлю на стул, и иной раз, особенно когда вроде как не могу больше писать, когда работа не двигается, я поднимаюсь в мансарду поглядеть на ту картину, что стоит на стуле, или беру какую-нибудь другую из тех, что там хранятся, и ставлю на стул, а у меня там есть еще один стул, в нескольких метрах от того, на котором стоит картина, я сажусь на него и смотрю на картину, долго могу так сидеть, сколько именно, не знаю, и пытаюсь разглядеть, зачем, собственно, продолжаю писать картины, сижу и все глубже погружаюсь в то, что вижу, в то, что, наверно, больше жизни, только вот нет подходящего способа выразить это словами, ведь из этих картин безмолвно говорит вроде как свет, этакая сияющая тьма, незримый свет, и говорит он правду, и когда я погружаюсь в это зрелище, смотрю таким вот образом, то смотрю не я, а словно бы что-то смотрит через меня, и тогда я всегда нахожу способ продолжить ту картину, которая упорно не двигалась, так происходит и со всеми картинами, которые написаны другими и нравятся мне, видит словно бы не художник, а что-то глядящее через него, и это что-то живет в картине и безмолвно говорит из нее, порой достаточно одного мазка, и картина начинает говорить, уму непостижимо, думаю я, и точно так же, по-моему, обстоит со стихами, какие я люблю читать, важно не то, о чем они непосредственно говорят, нет, здесь что-то другое, говорящее безмолвно, за пределом слов, но так уж вышло, в мансарде у меня лишь несколько довольно больших картин, потому что все по-настоящему хорошие маленькие картины выбрал Аслейк и увез к Сестре, смешно, но он, должно быть, видит то же, что и я, или что-то похожее, во всяком случае, несколько картин, какие я бы охотно оставил в своей мансардной коллекции, Аслейк выбрал в подарок Сестре, хотя не все, какие он купил, ну то есть выменял на мясо, рыбу, дрова, расчистку и прочее, я бы хотел оставить себе, не так уж многие мне хотелось бы сохранить, но все маленькие картины, какие я мог бы оставить у себя в мансарде, забрал Аслейк, подарил на Рождество Сестре, трудно поверить, но вышло именно так, и, стало быть, ее коллекция моих маленьких картин, по сути, собрание лучших написанных мною маленьких картин, вообще лучших из всего мною написанного, так мне представляется, ну, если не считать моей мансардной коллекции, а там, кстати, уже давно, не помню с каких пор, стоит на стуле портрет Алес, и мне невмоготу убрать его, заменить другой работой из сложенных в мансарде, думаю я, а вообще-то было бы здорово снова увидеть мои лучшие маленькие картины, так или иначе, хорошо, что я знаю, где они собраны, ведь не столь уж и важно, что они не в моем доме, раз я знаю, где можно их увидеть, думаю я, но я никогда не ездил с Аслейком к его Сестре, сказать по правде, я никогда ее не видел, хотя всякий раз, когда еду в Берген или из Бергена, проезжаю мимо ее дома, а дом этот очень красивый, маленький, старинный, хотя немного облупленный, серый такой, слегка обветшалый, и мне, конечно, никогда бы и в голову не пришло заявиться к этой Гуро и спросить, можно ли посмотреть картины, однако вообще-то немножко странно, что я никогда не встречался с сестрой Аслейка, она ведь иной раз заезжает к Аслейку, как он говорит, в дом своего детства, но на ночь никогда не остается, говорит Аслейк, приезжает на автобусе и в тот же день уезжает, автобус проходит здесь дважды в сутки, утром из Бергена, а под вечер в Берген, автобус маленький, пассажиров-то немного, думаю я, с Дюльгьи обычно вообще никого, но в Берген и из Бергена народ все-таки ездит, думаю я, вдобавок Аслейк говорил, что Сестра не хочет ночевать в доме своего детства, хотя он не понимает почему, но, так или иначе, пора нам поглядеть на мои картины, что висят у нее в доме, думаю я, может, съездить в этом году с Аслейком на Рождество к Сестре? ведь Аслейк каждый год спрашивает, не съезжу ли я с ним отпраздновать у нее Рождество, и удивляется, почему я не могу, для меня же лучше поехать с ним, а не сидеть сычом на Дюльгье, так он говорит, а я всегда отказываюсь, говорю, что лучше побуду один, но теперь, в этом году, может, в этом году мне все-таки съездить с Аслейком, отпраздновать Рождество у Сестры? ведь тогда я хотя бы увижу все свои хорошие маленькие картины, да и ему будет полегче, если я поеду с ним, сказал Аслейк, тогда ему не придется плыть на Боте в Эйгну в одиночку, за компанию-то всегда лучше, а он на Боте один, говорил Аслейк, и я вижу, что он вынул из штабеля одну из картин и теперь молча ее рассматривает

Пожалуй, в этом году я смогу отпраздновать Рождество с тобой и с Сестрой, говорю я

и смотрю на Аслейка, и некоторое время царит тишина

Значит, ты не прочь отпраздновать Рождество у Сестры? – говорит Аслейк

и вроде как не верит своим ушам

Да, пожалуй, говорю я

Вот не ожидал, говорит Аслейк

У твоей Сестры много картин, которые мне бы хотелось увидеть снова, говорю я

Ну да, говорит Аслейк

и мы оба молчим

Скоро у меня новая выставка в Галерее Бейер, говорю я

Да, говорит Аслейк

И картин у меня достаточно, больше чем достаточно, в том числе и больших, так что вполне можешь выбрать нынче одну, чтоб подарить Сестре, говорю я

Мне ведь надо поскорее отвезти картины в Берген, говорю я

Выходит, ты давеча оба раза, когда ездил в Берген, не брал картины с собой, потому что хотел, чтобы я сперва выбрал картину? – говорит Аслейк

и я говорю, что, наверно, отчасти и поэтому, но главным образом, пожалуй, потому, что не очень-то следил за временем и лишь совсем недавно сообразил, что до выставки осталось всего ничего

Вот и хорошо, что ты выберешь картину сегодня, говорю я

Спасибочки, говорит Аслейк

Упустил я как-то, говорю я

Что упустил? – говорит Аслейк

Ну, что выставка скоро, говорю я

И что в ближайшее время надо отвезти картины в Берген, говорю я

и думаю, что тогда заодно и Асле в Больнице проведаю, сегодня-то навестить его не получилось, думаю я, так, может быть, завтра? или послезавтра? и я говорю, что, наверно, уже завтра или послезавтра поеду с картинами в Берген, пусть даже езды выходит слишком много, раньше я, кажется, за настолько короткое время никогда так часто в Берген не ездил, говорю я

Мог бы и вчера захватить картины, говорит Аслейк

Да, говорю я

Но ты не подумал об этом? – говорит он

Нет, по правде сказать, не подумал, говорю я

и снова тишина

Я ведь и вчера мог выбрать картину или даже несколько дней назад, говорит Аслейк

Да, говорю я

За один день дважды ехать в Берген, такого впрямь никогда еще не бывало, говорит он

Да, говорю я

и опять мы молчим

За покупками ты обычно ездишь в Берген не чаще одного раза в месяц, говорит Аслейк

и я говорю, ну да, вроде бы так, не чаще, говорю я

А к мессе в церковь Святого Павла, папист ты этакий, чуть не каждое воскресенье мыкаешься, говорит он

и я киваю и думаю, как ему только не надоест это слово, тут как с андреевским крестом, он прямо-таки гордится, что знает его, может сказать папист, думаю я

Все воскресные дни на это тратишь, говорит он

Верно, так бывает частенько, говорю я

Все-таки не пойму я тебя, говорит Аслейк

Вдобавок ты чуть ли не коммунист, говорит он

Нет, не пойму я тебя, говорит он

Католик и коммунист, говорит Аслейк

и качает головой, и некоторое время мы молчим, а потом я говорю, что скоро Рождество и в этом году я, как всегда, должен отвезти картины в Берген, ведь, как ему известно, каждый год перед Рождеством у меня выставка в Галерее Бейер, говорю я

В адвент, говорит он

Но сперва выбери себе картину, говорю я

И добавляю, что хорошо бы ему выбрать уже сегодня

Я выберу картину сегодня и возьму ее с собой, говорит Аслейк

а я замечаю, что слегка проголодался, что у меня с раннего утра, после завтрака в «Убежище», маковой росинки во рту не было, да и тогда я съел всего ничего, думаю я, только вот приготовить на обед что-нибудь солидное я не в силах, слишком устал, хотя могу пожарить яичницу с луком и беконом, свежий хлеб у меня есть, а бекон и лук я купил вчера, и я спрашиваю Аслейка, как он насчет яичницы с луком и беконом, и он говорит, что не откажется, это и в самом деле вкусно, говорит Аслейк, и я вижу, как он смотрит на одну из больших картин, а потом говорит, что глянет еще разок на картины и выберет одну, пока я жарю яичницу с луком и беконом, а я говорю, вот и ладно, и вижу, что печка хорошо разгорелась, подкладываю еще полешко, закрываю топку, иду на кухню и вижу пакеты на столе, я ведь даже покупки вчера не вынул, перед тем как второй раз поехал в Берген, думаю я, надо сейчас же все достать и разложить по местам, ведь где-то там, в пакетах, лежат и яйца, и лук, и бекон, и хлеб, я ведь купил много бекона, и много хлеба, а их надо переложить в пластиковые мешочки и убрать в морозилку, она у меня в коридоре, ведь комнат в доме всего две, и в той, что подле кухни, я пишу картины, там же читаю и вообще нахожусь весь день, а в маленькой комнатке рядом стоит двуспальная кровать, где я сплю, раньше там спали мы с Алес, в те годы, что прожили вместе, что нам дано было прожить вместе, а вдобавок коридор, и по эту сторону коридора еще одна большая комната, старая Алиса называла ее Парадной Комнатой, и Алес тоже всегда звала ее так, да и я по-прежнему называю так же, потому что она вроде как самая красивая в доме, оклеенная обоями, но ничего ужаснее этих обоев я в жизни не видывал, красные и белые розы гирляндами от пола до потолка, старая Алиса так гордилась этой комнатой, что ею практически никогда не пользовались, и, поселившись здесь, мы с Алес первым делом закрасили обои, покрасили комнату в белый цвет, но в остальном мало что поменяли, думаю я, все осталось, как было, чашки и кастрюли, ножи и вилки, думаю я, однако Парадную Комнату мы, стало быть, покрасили в белый цвет, закрасили обои с красными и белыми розами, и именно там, в Парадной Комнате, Алес писала потом свои картины, и помнится, тогда, в то время, когда мы красили Парадную Комнату, я бросил курить, Алес считала, что лучше всего бросить курить аккурат с переездом на Дюльгью, точно так же, как я бросил пить с переездом в побуревший дом, сказала она, и я бросил, бросил курить и начал нюхать табак, и хотя Алес не одобряла, что я нюхаю табак, с этим она примирилась, и я, заядлый курильщик, который дымил без продыху, докуривал одну самокрутку и тотчас сворачивал следующую, я бросил курить, зато начал нюхать табак, и почему я вдруг вспомнил об этом? и я думаю, что первое время после кончины Алес, после того как она отошла к Господу, я ни к чему в этой комнате не прикасался, но было слишком грустно оставлять комнату такой, какой она ее покинула, и мало-помалу я убрал из Парадной Комнаты тюбики с красками, и кисти, и прочее, все, чем она работала, пустил в дело все, за исключением иконописных принадлежностей, в последние годы она писала только иконы, и все связанное с иконописью так и стоит там, где стояло, когда она умерла, и в большом книжном шкафу, я смастерил его своими руками, и он занимает всю длинную стену, так и стоят ее книги, и мои, конечно, тоже, а еще те, что я покупал позднее и тоже расставил в этом шкафу в Парадной Комнате, целая библиотека получилась, не в последнюю очередь там много книг по иконам и иконописи, купленных Алес, а когда Алес не стало, я развесил все ее иконы в Парадной Комнате, в том числе и незавершенные, добавив к ним немногие оставшиеся после нее живописные работы, ведь бо́льшую часть своих картин она просто замалевала белилами, и кое-какие из лучших моих картин написаны на холстах, где Алес замалевала белилами собственные картины, думаю я, но вообще-то мне, пожалуй, незачем стоять здесь сложа руки, и я иду к кухонному столу, начинаю вытаскивать покупки из одного пакета, выкладываю их на стол, выкладываю покупки из других пакетов, и вот уже стол сплошь завален всякой всячиной, мясом и беконом, картошкой и овощами, маслом и маргарином, мукой, мылом, шампунем и бог знает чем еще, вдобавок тут же стоят два пакета от Аслейка, один с бараньими ребрышками, другой с лютефиском, и я думаю, что надо прямо сейчас отнести их в кладовку под мансардной лестницей, беру пакеты, отношу в кладовку и думаю, что теперь надо убрать в морозилку все, что полагается заморозить, ведь в коридоре у меня большущая морозилка, я купил такую большую, что, когда доставили, ее только и сумели занести через входную дверь в коридор, я хотел иметь большую морозилку, поскольку от одной поездки за покупками до другой может пройти много времени, оттого-то, когда езжу за покупками в Берген, я закупаю сразу помногу, да и деньги тратить не люблю, думаю я, а еще думаю, что хорошо иметь большую морозилку, ведь время от времени мне достается от Аслейка много рыбы, ну да, он снабжает меня не только копчеными ребрышками и лютефиском, но и вяленой рыбой, копченой селедкой, килькой, свежей треской и много чем еще, думаю я, сейчас разложу покупки по местам, думаю я, а потом пожарю яичницу с луком и беконом, думаю я, иду на кухню и беру хлеб, сую в два пакета упаковки с котлетами и мясным фаршем, сосисками и замороженными овощами, а замороженное успело оттаять, но все равно наверняка сгодится, хоть разок и оттаяло, конечно, надо было еще вчера положить все в морозилку, ну как можно быть таким забытехой, думаю я, выхожу в коридор, слышу, как Аслейк окликает: ты куда? и отвечаю, что просто хочу убрать покупки в морозилку, а он говорит, что, мол, давно пора, я ведь этак спешил в Берген, что даже продукты в морозилку не убрал, нет, все-таки я большой чудак, говорит Аслейк, а я ставлю пакеты на морозилку и думаю, что надо разложить продукты по местам, потому как в морозилке у меня порядок, там нужен порядок, в морозилке, как и во всем остальном, и то, что Аслейк называет кавардаком на столе в мастерской, тоже порядок, думаю я, но порядок в морозилке можно навести как-нибудь попозже, сейчас-то у меня совсем живот подвело, думаю я и иду на кухню, а Аслейк уже там

Много ты накупил, говорит он

Да, говорю я

и знаю, Аслейк прикидывает, купил ли я что-нибудь для него, я же всегда так делаю, поскольку выгоднее делать покупки в Бергене, а не в викском Магазине, в Вике все дорого, наверно, так и должно быть, ведь тамошний Торговец вряд ли заработает на жизнь, если не станет втридорога ломить за свой товар, хотя ассортимент у него невелик, но и покупателей в Вике и на Дюльгье не больно-то много, в общем, когда езжу за покупками в Берген, я обычно кое-что покупаю и для Аслейка, думаю я, и денег с Аслейка не беру, денег у него мало, только-только сводит концы с концами, думаю я, и когда я отдаю ему покупки, он поначалу всегда отказывается, у него, мол, все есть, не надо ему ничьей помощи, тут и говорить нечего, он без подачек обойдется, так Аслейк обычно говорит, и я непременно с ним соглашаюсь, а потом говорю, это, мол, в уплату за все, что он для меня делает, и в конце концов он как бы невзначай берет пакеты с покупками, но от денег наотрез отказывается, хотя иной раз мне удается маленько ему подсунуть, когда я замечаю, что дела у него плохи, и тогда мы оба делаем вид, будто ничего такого и не было

Ты выбрал себе картину? – говорю я

Аслейк хмыкает

и опять уходит в комнату, а я наполняю пакет всякой всячиной, иду в коридор и ставлю пакет под крюк, на котором висят мои шарфы, Аслейк заберет его, думаю я, возвращаюсь на кухню и перекладываю свежие овощи, зелень и прочее в большой холодильник, у меня ведь и большой холодильник есть, мы хотели большой холодильник и купили его в одно время с морозилкой, еще при жизни Алес, думаю я, ох нет, только не надо думать об Алес, думаю я, убирая бакалею в угловой шкаф, ставлю туда консервы и пакетики с супами, муку, сахар, соль, несколько пакетиков с перцем и иными пряностями, а потом беру одну упаковку бекона, ведь еще две я положил в пакет для Аслейка, а остальные сунул в морозилку, коробку яиц, луковицу и хлеб, кладу на рабочий стол, и тут на кухню заходит Аслейк

Ох и много же ты накупил, говорит он

Ты же знаешь, я не любитель ходить по магазинам, потому и покупаю сразу помногу, говорю я

Знаю, говорит Аслейк

а я гляжу на сковородку, которая, как обычно, стоит на плите, а плита старая, она еще раньше нас здесь поселились, и сковородку, и плиту мы унаследовали от старой Алисы, но все конфорки действуют, духовка тоже, так что мне наверняка хватит этой плиты до конца моих дней, думаю я, включаю на полную мощность большую конфорку под сковородой, нарезаю толстыми кусками бекон, накладываю полную сковородку, и она тотчас же начинает скворчать, я убавляю нагрев, режу хлеб, два куска Аслейку, два мне

Ты, Асле, завсегда так вкусно готовишь, говорит Аслейк

Да ладно, говорю я

а по кухне плывет аромат жареного бекона, я иду и переворачиваю ломтики, которые с одной стороны уже подрумянились, потом достаю две тарелки, ножи и вилки, а Аслейк говорит, что тарелки-то старинные, он их с детства помнит, с времен старой Алисы, говорит он

Пахнет-то как хорошо, говорит Аслейк

а я подхожу к плите, смотрю на бекон, скворчащий на старой сковороде, сковорода тяжеленная, Алес говорила, что для нее она чересчур тяжела, все время жаловалась на эту сковороду, вдобавок от нее, мол, слишком много чада, поэтому мы купили новую, которой всегда пользовалась Алес, сам же я по-прежнему пользовался и пользуюсь старой, чугунной, а та, какой пользовалась Алес, стоит теперь в посудном шкафу возле плиты, и при одной мысли о другой сковороде у меня слезы наворачиваются, вот я и запрятал ее в шкафу подальше, чтобы не попадалась на глаза, ведь она всегда напоминает мне об Алес, и смотреть на нее каждый раз очень больно, сказать по правде, сразу слезы наворачиваются, но сейчас я не хочу думать о том, как мы с Алес купили новую сковороду, сейчас не до воспоминаний, думаю я, но все это запечатлено в памяти так ярко, словно было вчера, вот я и вспоминаю, хотя вообще-то память у меня плохая, если не считать всех тех картин, какими битком набита моя голова, их я всегда помню, но и моменты вроде покупки новой сковороды тоже помню, притом как никогда отчетливо

Не забудь про бекон-то, говорит Аслейк

и я вздрагиваю и тотчас замечаю, что уже попахивает горелым, и мигом снимаю сковороду с плиты, выключаю конфорку, переворачиваю бекон, он и впрямь чуток подгорел, только вот запах на кухне такой, словно от бекона остались одни угольки, но это не так, можно сказать, он просто хорошо зажарился с одной стороны

Я часто бывал у старой Алисы, говорит Аслейк

И она часто приглашала меня закусить, говорит он

и добавляет, у него, мол, есть подозрение, что она считала, будто они дома чуть ли не голодают, а потом говорит, что, когда он подрастал, жили они небогато, но детей было всего двое, он да Сестра, родителям не приходилось кормить целую ораву, как обычно в ту пору, их почему-то было только двое, он да Сестра, но когда отец пропал в море, оно конечно, говорит Аслейк и умолкает, а я раскладываю жареный бекон по тарелкам, те кусочки, что не очень пригорели, кладу на тарелку для Аслейка, затем кладу на сковороду четыре ломтя хлеба, немного обжариваю в жире и тоже выкладываю на тарелки, чищу луковицу, сперва нарезаю ее кружками, потом мелко рублю и высыпаю на сковороду, обжариваю, помешивая, чтобы лук подзолотился, потому что люблю, когда лук только слегка подзолотится, когда он еще мягкий, а все-таки поджаренный, беру четыре яйца, разбиваю одно за другим о край сковородки и заливаю лук, а после только смотрю на сковороду и ни о чем не думаю, Аслейк тоже молчит

Ну вот, сейчас заморим червячка, говорю я

говорю, просто чтобы нарушить тишину, и думаю, что вообще-то никогда почти так не делаю

А я здорово проголодался, говорит Аслейк

По-настоящему весь смак от лука, говорит он

Лук придает всему совершенно особый вкус, говорит он

и продолжает, мол, жареный бекон с яичницей всегда хорош, но когда добавляется вкус лука, вовсе объедение

а я думаю, что в самом деле не грех закусить, ведь уже свечерело, а я почти целый день ничего не ел, думаю я, в животе урчит, так что не грех закусить, думаю я, а Аслейк говорит, что еда поистине барская, и повторяет, да, барская еда, и опять будто гордится, что знает это слово, так уж он устроен, некоторые слова произносит с ударением, особо подчеркивает, и, наверно, с андреевским крестом это вполне уместно, ведь мало кто знает, что это такое, но барская еда – выражение обычное, хотя устаревшее, думаю я, кто его не знает? и говорю, что яичница готова, раскладываю яичницу с луком по тарелкам, беру тарелку с почти не подгоревшим беконом, ставлю перед Аслейком, подаю ему нож и вилку

Красота, очень аппетитно, говорит Аслейк

а я беру вторую тарелку, нож и вилку, отношу на тот конец стола, где обычно сижу, я всегда сидел у торца, а слева от меня сидела Алес, возле стола стоят два стула, и когда Аслейк трапезничал со мной за компанию, он всегда сидел по правую руку, на лавке у стены, где есть к чему прислониться, там Аслейк сидит и сейчас, как всегда, думаю я, сажусь, желаю приятного аппетита, и мы принимаемся за еду, не говорим ни слова, а еда вкусная, удивительно, до чего же вкусной бывает такая простая еда, обыкновенные яйца, обыкновенный лук, хлеб-то я покупаю где придется, причем самый дешевый, так что он большей частью на вкус одинаковый, всякий раз, может, совсем чуточку отличается, зато бекон бывает очень разный, иногда так ужаривается, что почти ничего не остается, а иногда поджаренные ломтики остаются примерно того же размера, что при нарезке, и на вкус они тоже разные, но сегодня, думаю я, сегодня все сущее объедение, вероятно, потому, что я очень проголодался, думаю я, а Аслейк говорит, ну и вкуснотища, бекон с луком и яичницей мне всегда удается, однако ж сегодня он даже вкуснее обычного, говорит он, и мне хочется ему возразить, но я и сам того же мнения, а потому молчу, Аслейк кладет нож и вилку на тарелку и говорит, что впрямь было на редкость вкусно, и я доедаю, тоже кладу нож и вилку на тарелку, а Аслейк говорит спасибо, большое спасибо за ужин, но теперь ему, пожалуй, пора домой, ведь я, поди, здорово устал от езды, от двух поездок в Берген, от двух подряд, говорит он, и я говорю, да, разморило меня, после еды-то, и Аслейк говорит, что картины он посмотрел, но не совсем уверен, какую выбрать, может, ему зайти завтра утром и уж тогда забрать картину?

А если ты всерьез собираешься завтра утром везти картины в Берген, то, наверно, мне все-таки лучше выбрать картину прямо сейчас, говорит он

Конечно, можешь и сейчас выбрать, говорю я

Но я могу и завтра утром зайти, ведь за ночь опять навалит снегу, и с утра сызнова придется чистить твою дорогу, говорит он

а еще говорит, что все-таки зайдет завтра, с утречка пораньше, мы ведь оба встаем рано, завтра он и выберет картину для Сестры, в таком случае у него пока остается время подумать, выбрать из нескольких картин одну, говорит он, стало быть, коли я не против, он зайдет завтра утречком и тогда заодно поможет мне отнести в машину те картины, которые надо отвезти в Галерею Бейер

Ну да, с этим ты мне частенько помогал, говорю я

Тоже непростое дело, говорит Аслейк

Да, говорю я

С картинами надо обращаться бережно, говорит он

И каждую надо завернуть в одеяло, говорит он

Да, говорю я

Я всегда так делаю, говорю я

Большие картины заворачиваю в целое одеяло, а маленькие – в половину, ты знаешь, говорю я

Ну да, так и есть, говорит Аслейк

Я вот часто думал, где ты набрал столько одеял, говорит он

а я знал, что он так скажет, он всегда так говорит, и я дал себе зарок, что этого он не узнает, могу же я хоть что-то сохранить в тайне, думаю я, хотя ничего особенного, ничего важного здесь нет, ответ-то самый что ни на есть скучный, одеяла я купил в Секонд-хенде в Скутевике, в районе к северу от центра Бергена, там, где живет Асле, и, понятно, купил не чохом, просто часто заходил в Секонд-хенд, а там всегда можно было купить одно-два одеяла, я и покупал, и постепенно у меня набралась целая куча

Ладно, тогда потолкуем завтра утречком, говорит Аслейк

Так и сделаем, говорю я

и Аслейк встает, берет тарелку, нож и вилку, а Браге уже возле стола, виляет хвостом, Аслейк ставит тарелку на пол, и Браге ее вылизывает, потом Аслейк отправляет тарелку, нож и вилку в мойку, я тоже ставлю свою тарелку на пол, Браге опять тут как тут, вылизывает остатки, а я соскребаю в тарелку остатки со сковороды, Браге вылизывает и это, и я вижу, что в миске у него совсем мало воды, кладу нож и вилку в мойку, наливаю в миску воды и опять ставлю ее на пол, в угол за дверью в коридор, Браге бежит к миске, пьет, а я поднимаю свою тарелку, ставлю в мойку и вижу, что Аслейк стоит в дверях в коридор и говорит, что Браге тоже надо поесть и что завтра мы потолкуем и он выберет картину для Сестры, а мне пока стоит всерьез подумать о поездке на Рождество в Эйгну, раз уж в этом году такое вроде как возможно, тогда бы мы вместе поехали, на машине, говорит он, у меня ведь и права есть, и машина, хотя нет, этак не годится, он столько лет добирался в Эйгну на Рождество на своем Боте, там хорошая пристань в маленькой бухточке, пусть так будет и в нынешнем году, говорит он, но мы с годами не молодеем, так что коли я начну встречать Рождество у Сестры, у Гуро, то когда-нибудь позднее, когда на Боте станет тяжеловато, можно будет махнуть в Эйгну и на моей машине, говорит он, в общем, мне, мол, надо подумать, Сестра ведь вовсе не чудовище, может, мне даже будет приятно с ней познакомиться, поговорить, ведь за год собеседников у меня набирается не так уж много, наверняка не так уж много, он, Аслейк, да Бейер, галерист, да, пожалуй, изредка еще мой Тезка, говорит Аслейк

Но мне вот охота спросить тебя кой о чем, говорит Аслейк, стоя в дверях

и я смотрю прямо на него

Давай спрашивай, говорю я

Мне часто хотелось задать этот вопрос, но все как-то не получалось, говорит он

Однако ж теперь, когда ты вроде как не прочь съездить со мной на Рождество к Сестре и случится это в первый раз, то, пожалуй, рискну, говорит он

Выкладывай, говорю я

Почему у тебя такие длинные волосы? – спрашивает Аслейк

и я замечаю, что сейчас рассмеюсь, но останавливаю себя

Да чтоб я знал, говорю я

Нет, ты скажи, говорит Аслейк

Длинные волосы я еще мальчишкой отпустил, говорю я

Ну, говорит Аслейк

и я поясняю, что еще мальчишкой мне хотелось отрастить длинные волосы, и я отрастил довольно-таки длинные, но мама отвела меня к парикмахерше, ведь даже в Бармене, где прошло мое детство, они были, и парикмахерша потрудилась от души, когда дорвалась до стрижки, чуть не налысо остригла, волос, считай, не осталось, и после этого я ни парикмахерш, ни парикмахеров до своих волос не допускал, стоило маме заикнуться, что мне пора стричься, я готов был с кулаками на нее накинуться, говорю я, хотя вообще-то к насилию не склонен, в жизни никого не ударил, но в конце концов Мама поняла, что лучше отказаться от мысли подстричь меня, и я отрастил волосы, а когда они становились слишком длинными, подстригал их сам, и до сих пор подстригаю, для этого только и требуется, что два зеркала да ножницы, говорю я

Но теперь-то, когда они совсем поседели? – говорит Аслейк

Да и поредели изрядно, говорит он

Тут мне сказать нечего, говорю я

И плешь у тебя немаленькая, говорит он

и наступает тишина

Когда волосы начали малость редеть, я стал собирать их на затылке и перетягивать черной резинкой, говорю я

И ходишь с этим, как его, с конским хвостом, говорит Аслейк

Одно название уже о многом говорит, добавляет он

а я говорю, что уж и не припомню в точности, сколько лет хожу с конским хвостом, но много, потому что седеть я стал рано, говорю я и думаю, что надо бы спросить у Аслейка, почему у него такая длинная седая борода, но я знаю, что́ он ответит, и спрашивать не буду, думаю я

Значит, из-за того, что мама твоя однажды дала остричь тебя наголо, ты до сих пор ходишь с длинными волосами? – говорит Аслейк

Так, что ли? – говорит он

Да, отчасти так и есть, говорю я

И мне нравятся длинные волосы, они словно помогают мне, даже вроде как защищают, говорю я

Защищают? – говорит Аслейк

Помогают? – говорит он

Ну да, как бы помогают хорошо писать картины, говорю я

а Аслейк говорит, что в этом он не разбирается, говорит, что вид у меня усталый, и я говорю, что вправду устал

Словом, пора на боковую, говорю я

Коли устал, так самое милое дело, говорит Аслейк

Хотя время еще детское, говорит он

Верно, говорю я

Ладно, пойду я, говорит он

и выходит в коридор, я иду следом, а за мной по пятам Браге, я открываю входную дверь, Браге выбегает, а Аслейк меж тем надевает свой коричневый комбинезон

Невтерпеж ему было, говорит Аслейк

и я вижу, как он надевает сапоги и коричневую меховую шапку с ушами

Проветриться захотел, говорю я

Конечно, ему тоже надо перед сном чуток проветриться, говорит Аслейк

Тут разница между собаками и людьми невелика, говорю я

Это ты верно подметил, говорит Аслейк

и выходит, ну, думаю я, сейчас начнет толковать о том, почему сам не завел собаку, про это я слушаю охотно и уже не раз слыхал, но сейчас я слишком устал, а потому желаю ему хорошего вечера, и он говорит, потолкуем, мол, завтра утречком, ведь ему, понятно, очень хочется выбрать подарок для Сестры, пока я не увез картины в Берген, говорит он, а я думаю, что это он уже говорил, и говорю, потолкуем, дескать, завтра, подзываю Браге, он подбегает, весь в снегу заходит в коридор и встряхивается, а я смотрю, как Аслейк садится в кабину трактора, и вспоминаю про пакет с продуктами, купленными в Бергене для Аслейка, он стоит под крючком с шарфами, и я хватаю пакет, надеваю сапоги и спешу к трактору, Браге бежит за мной по пятам

Погоди! – кричу я

Ну, что там такое? – говорит Аслейк

а я прекрасно знаю, что он знает, почему я прошу его подождать

Погоди минутку, говорю я

Придется, говорит Аслейк

и я слышу, как Аслейк запускает трактор, слышу пронзительный вой мотора и поднимаю повыше пакет с продуктами

Вот, говорю я

Ты же знаешь, мне ничего не требуется, говорит Аслейк

Я подачки не принимаю, говорит он

Это плата, ну, за расчистку, говорю я

Мне платы не требуется, говорит он

но я ставлю пакет ему под ноги, он чуть слышно бормочет спасибо и потихоньку отъезжает, а я возвращаюсь к входной двери, Браге бежит за мной и первым вбегает в коридор, я закрываю входную дверь, проверяю, выключил ли плиту, гашу свет на кухне, иду в комнату и останавливаюсь посредине, думаю, что, перед тем как лечь, хочу немножко поглядеть на картину, которую писал, на ту, с двумя пересекающимися полосами, кстати, не мешало бы задернуть шторы, обычно я их задергиваю, но сейчас на улице такая темень, что я вполне могу посмотреть на картину, не задергивая по привычке шторы, может, и странная привычка, ну, то есть рассматривать картины в темноте, но я даже писать могу в темноте, ведь во тьме с картиной что-то происходит, краски как бы исчезают, но, с другой стороны, как бы становятся отчетливее, сияющую тьму, которую я всегда стремлюсь написать, в темноте можно увидеть, чем темнее, тем отчетливее проступает то, что незримо сияет-светится в картине, и сияет оно из множества разных красок, думаю я, но большей частью из темных, даже из черной, а еще я думаю, что в Художественном училище говорили, что никак нельзя писать черным, ведь это не цвет, говорили они, но как бы я мог писать картины, не используя черный? нет, не понимаю я, ведь именно во тьме живет Бог, Бог – это тьма, и эта тьма, Божия тьма, это ничто, оно светится, свет идет из Божией тьмы, незримый свет, думаю я, а еще думаю, что все это просто плод моего воображения, да, конечно, думаю я, и одновременно этот свет словно туман, ведь и туман может светиться, словом, если картина хорошая, то в ней словно бы содержится, либо исходит от нее, сияющая тьма или сияющий туман, да, так оно и есть, думаю я, и без этого света картина плохая, но, по сути, свет незрим, или видеть его способен один только я, а другие нет? или, может, кое-кто из других тоже видит? но большинство других не видят его, хотя все-таки видят, просто не знают об этом, я совершенно уверен, они видят, только не знают, что видят сияющую тьму, и воспринимают ее как нечто иное, да, так оно и есть, и хоть я не понимаю, но Бог являет себя именно ночью, во тьме, и, если вдуматься, ничего удивительного тут нет, но некоторые люди видят Бога главным образом в свете, в деревьях и цветах, в облаках, в дожде и ветре, а также в животных, птицах, насекомых, в муравьях, в мышах, в крысах, во всем сущем, во всем бытующем, во всем есть толика Бога, так они думают, Бог есть первопричина того, что вообще что-то существует, и это правда, ведь небеса столь прекрасны, что никакому художнику их не изобразить, вот облака в их бесконечном движении, всегда одинаковые и всегда разные, и солнце, и луна, и звезды, но есть ведь еще покойники, тлен, смрад, увядание, распад, и все зримое просто зримо, будь оно доброе или дурное, красивое или уродливое, однако ж самое драгоценное, то, что светится, сияет тьмой, – это незримое в зримом, и в самых красивых облаках на небе, и в умирающем, гниющем, ведь в умирающем незримо присутствует то, что не умирает, а в гниющем незримо присутствует то, что не гниет, мир одновременно хорош и плох, красив и уродлив, но во всем, даже в худшей скверне, есть и противоположное, есть божественность, любовь, Бог незримо присутствует и там, потому что Бога вроде нет, но Он есть, Бог есть во всем, непохожий на существующее, Он как бы существующее, как бы сущее, думаю я, и хотя добро и зло, красота и уродство соперничают друг с другом, добро существует всегда, а зло только пытается существовать, думаю я, и размышления мои туманны, я понимаю так мало, и мысли мои никуда не ведут, думаю я, смотрю на Браге, вижу в его глазах свет жизни и думаю, что понимаю так мало, а глаза собаки, глядящие на меня, словно бы понимают все, но и их впереди ждет тлен, гибель, вот и все человеческие глаза тоже истлеют, пропадут или сгорят в огне, раньше на костре, теперь в печи, за час, за два или сколько там времени требуется в печи, и весь зримый человек, сиречь плоть, исчезнет, а незримый человек останется, ибо он не был рожден, а потому не может умереть, думаю я, незримые глаза остаются, когда зримые исчезают, ибо то, что внутри глаз, внутри человека, не исчезает, ведь внутри человека Бог, Царствие Божие там, как сказано в Писании, да, так оно и есть, там, глубоко внутри человека, находится то, что уйдет и соединится с тем незримым, что присутствует во всем и связано со зримым, однако незримо, незримо в зримом, именно оно и делает зримое существующим, но только в человеке незримое в зримом сродни незримо зримому во всем прочем и есть нечто иное, нежели существующее, ибо оно едино для всего сущего, меж тем как само не существует, не существует в пространстве, не существует во времени, оно невещественно, оно ничто, да, ничто, думаю я, и лишь пока человек живет, оно существует в пространстве, существует во времени, а затем выходит из пространства, выходит из времени, чтобы соединиться с тем, что я зову Богом, и вот это, незримое, присутствующее в зримом, действующее в нем, поддерживающее его, манифестируется во времени и пространстве как сияющая тьма, думаю я, и именно это я всегда стремился написать в моих картинах, и стоит моим глазам привыкнуть к тьме и я кое-что различаю, тогда я вижу, есть ли в картине толика сияющей тьмы, и коли нет, то я всегда добавляю чуточку белого или черного, наношу один или несколько тонких штрихов белого или черного, в том или ином месте, лессирую, как говорится, лессирую порой только белым, порой только черным, но непременно тонкими, легкими штрихами, пока картина не начинает сиять-светиться тьмой, пишу белым или черным во тьме, и тьма начинает светиться, всякий раз, да-да, рано или поздно тьма начинает светиться, думаю я, но сейчас я так устал, что хочу только лечь, однако сперва надо взглянуть во тьме на картину с двумя пересекающимися в центре полосами, может, в ней есть сияющая тьма, а может, и нет, я должен увидеть, прежде чем лягу, думаю я, гашу свет, но разглядеть ничего не могу, просто стою, привыкаю к темноте, чтобы немного видеть, ведь я, конечно, должен немного видеть, когда пишу в темноте, и немного погодя глаза привыкают к тьме, так что я могу кое-что разглядеть, и я становлюсь в нескольких метрах от мольберта и смотрю на картину, подхожу ближе, отступаю чуть назад и вижу, что черная тьма в картине светится, почти вся картина сияет черной тьмой, пожалуй, я вряд ли когда видел, чтобы черная тьма так сияла из какой-либо другой картины, думаю я, замираю, смотрю на картину и думаю, что она завершена, ничего больше я с нею делать не стану и не продам, отнесу в мансарду к другим картинам, какие не хочу продавать, хочу оставить себе, порой, когда что-то мне мешает, когда я вроде как больше не могу писать, я иду туда и смотрю на лучшие свои картины, и, по-моему, никто другой не захочет на них смотреть и платить за них не захочет, как вот за эту картину с двумя пересекающимися полосами, и я стою, смотрю на картину, отхожу чуть вбок, смотрю с одной стороны, потом с другой, снизу и сверху, и как бы ни смотрел, вижу одно и то же, да, в этой картине есть сияющая тьма, и я думаю, что завтра, как проснусь, первым делом отнесу ее в мансарду, присоединю к штабелю других картин, какие не хочу продавать, ведь эта работа завершена, и никто ее не купит, а если кто и захочет ее приобрести, то за сумму, которая не окупит даже подрамник, холст и краски, во всяком случае, когда Бейер возьмет свою долю, ведь он забирает себе половину выручки за проданную картину, думаю я и чувствую, что ужасно устал, пойду лягу, думаю я, но прежде подпишу картину, и я включаю свет, достаю тюбик черной краски и кисточку и на верхней рейке подрамника пишу «Андреевский крест», а на лицевой стороне картины, вывожу в нижнем правом углу заглавное А, потом промываю кисть скипидаром, кладу на место, открываю дверь в спальню, и навстречу мне веет холодом, потому что я всегда сплю в холодных комнатах, но сейчас дверь открыта, и туда проникает немного тепла, но это даже кстати, думаю я, вхожу в спальню, включаю свет, выхожу, гашу свет в большой комнате, возвращаюсь в спальню, раздеваюсь, кладу одежду на стул, стою нагишом и мерзну, потом выключаю свет, ложусь на кровать, кутаюсь в одеяло и думаю, что слишком устал, чтобы чистить зубы, зову Браге, он тотчас прибегает, запрыгивает на кровать и ныряет под одеяло, и я тщательно укутываю одеялом нас обоих, Браге укладывается у меня под боком, под одеялом, а я кутаюсь в одеяло и чувствую огромную усталость, а потом чувствую, как рядом ложится Алес и мы крепко обнимаемся, согреваем друг друга, но мне нельзя думать об Алес, сейчас нельзя, и я говорю, что ужасно устал и хочу спать, желаю ей покойной ночи и говорю, что ждать уже недолго, скоро мы увидимся, говорю я и замечаю, как близко Алес, ведь хотя уже несколько лет минуло с тех пор, как она умерла, она лежит рядом со мной в постели, и я говорю, что не хочу, что нет у меня сил говорить с тобой, Алес, нынче вечером, говорю я, ведь тогда мне будет только еще больше тебя недоставать, намного больше, говорю я и обнимаю Алес, а она обнимает меня, и я говорю, что теперь ждать недолго, скоро мы опять будем вместе, она и я, вообще-то мы и теперь все время вместе, думаю я, но сейчас я хочу спать, день нынче выдался очень муторный, да и вчера тоже, говорю я, и Алес гладит меня по волосам, а я сжимаю пальцами крестик на своих коричневых четках, которые когда-то получил в подарок от Алес, кладу крестик себе на живот, лежу и чувствую, что ужасно, ужасно устал, и думаю, что перед сном надо, по крайней мере, прочесть Pater Noster, осеняю себя крестным знамением, крепко зажимаю крестик между большим и указательным пальцем, читаю про себя Pater Noster Qui est in caelis и уже вот-вот утону в дремотном тумане, читаю Sanctificatur nomen tuum Adveniat regnum tuum и думаю Да святится имя Твое, Да придет Царствие Твое, да, пусть придет Царствие Божие, пусть придет Царствие Твое, думаю я, делаю глубокий вдох и говорю про себя кирие, медленно выдыхаю и говорю про себя элейсон, делаю глубокий вдох и говорю про себя Христе, медленно выдыхаю и говорю элейсон, делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю, и вижу Асле на обочине шоссе, с жестяным молочным бидоном в руке, он глядит, как приближается белый автомобиль Лысого, того, что живет в большом желтом доме, по дороге к Молочной Ферме, машина большая, широкая, занимает всю проезжую часть, поэтому Асле стоит подальше на склоне, с жестяным молочным бидоном в руке, ведь Мама послала его одного за покупками, ему надо зайти в Пекарню за хлебом, потом на Молочную Ферму за молоком и в Кооператив, где он купит все, что Мама записала на бумажке, а сколько это стоит, кассирша из Кооператива запишет в маленькую книжицу, и Асле думал сперва пойти в Кооператив, до которого дальше всего, потом на Молочную Ферму, потом в Пекарню и оттуда домой к Маме, с покупками, так Асле думал, а сейчас он видит, что белая машина останавливается, Лысый опускает стекло и спрашивает, не хочет ли Асле прокатиться с ним на машине, и Асле думает, почему бы нет, хотя Мама и Отец говорили, что ни он, ни Сестра ни под каким видом не должны садиться к Лысому в машину и ни в коем случае не должны заходить к нему в дом, если он пригласит, думает Асле, но он никогда толком не понимал, почему так опасно сидеть с Лысым в машине, а прокатиться было бы очень здорово, думает Асле, Лысый между тем смотрит на него и явно ждет ответа, а прокатиться было бы очень здорово, думает Асле, стоя на обочине, с молочным бидоном в руке, и спрашивает, куда они поедут, и Лысый говорит, что ему нужно съездить к одному человеку в Иннстранну и кое-что с ним обсудить, и Асле думает, что, пожалуй, можно все-таки немножко прокатиться с Лысым в машине, главное, чтобы родители не узнали, думает он, ведь он никуда не спешит, Маме покупки не к спеху, и он собирался сперва зайти в Кооператив, так что на обратном пути Лысый может высадить его возле Кооператива, думает Асле

Мама послала меня за покупками, говорит он

В Кооператив? – говорит Лысый

Да, говорит Асле

А еще на Молочную Ферму и в Пекарню, говорит он

и Асле приподнимает жестяной молочный бидон, а Лысый говорит, он, мол, видит, что у Асле в руке молочный бидон и что мама послала его за покупками, говорит он, и Асле говорит, что так оно и есть, а Лысый говорит, что может подвезти его, если он хочет прокатиться на машине, только сперва они съездят в Иннстранну, ему ведь надо потолковать там с одним человеком, говорит Лысый, приглашает Асле в машину, поднимает стекло, открывает переднюю дверцу, и Асле садится на пассажирское сиденье, зажав коленками жестяной бидон, и захлопывает дверцу, Лысый трогает с места и ничего не говорит, крепко сжимает руль и смотрит вперед, а Асле сидит на переднем сиденье, и они проезжают мимо Пекарни, мимо Молочной Фермы, мимо большого желтого дома, где Лысый живет, и мимо Кооператива, сворачивают, а за поворотом открывается широкий вид на Фьорд, на Хардангер-фьорд, видно далеко, до самого его конца, до Устья Фьорда, и они едут вдоль Хардангер-фьорда к Иннстранне, и Лысый говорит, что в Иннстранне ему надо потолковать с одним человеком, и Асле слышит, что голос у Лысого слегка дрожит, и он думает, что, наверно, тоскливо жить одному в таком большом доме, как у Лысого, а Лысый кладет руку ему на бедро, Асле же отпихивает его руку и думает, зачем это Лысый положил руку ему на бедро? и они все едут, и оба молчат, и Лысый опять кладет руку Асле на бедро и водит ладонью вверх-вниз, Асле отпихивает его руку и спрашивает, зачем Лысый так делает, но тот не отвечает

Никому об этом не рассказывай, говорит Лысый

и голос у него дрожит, он смотрит прямо перед собой и едет дальше

Никому не рассказывай, что я тебя подвозил, говорит Лысый

Во всяком случае, родителям ни слова, говорит он

а еще говорит, что, если Асле зайдет к нему домой, он и газировкой его угостит, и шоколадом, не сегодня, так, может, в другой раз, говорит он, но Асле молчит, и Лысый сворачивает с шоссе, заезжает по дорожке во двор какой-то усадьбы, останавливает машину, глушит мотор, выходит и стучит в дверь, на стук выходит какой-то мужчина, и они с Лысым стоят во дворе, и мужчина смотрит на Асле, а Лысый разговаривает с этим мужчиной, который вышел из дома и смотрит на Асле, и зачем это Лысый клал руку ему на бедро, думает Асле, а Лысый опять садится в машину, запускает мотор, кладет левую руку на руль и едет по дорожке, Асле глядит немного в сторону, и Лысый кладет руку ему на бедро, кладет на ширинку, расстегивает, достает его пиписку и гладит ее рукой, Асле щекотно, он отпихивает руку, слышит, что Лысый дышит тяжело, с трудом переводит дух, Асле косится на Лысого и видит, что тот водит рукой вверх-вниз по своей пиписке, а пиписка у Лысого большая, длинная, как палка, и Асле опять глядит вперед и слышит, как Лысый стонет, потом кладет и правую руку на руль, смотрит прямо перед собой и повторяет, что Асле никому не должен говорить, что ездил кататься, и Асле сидит с жестяным бидоном между коленок и говорит, что никому не скажет, а сам думает, что никогда и никому не расскажет, никогда, потому что об этом, он знает, говорить нельзя, ничего хорошего не жди, если расскажешь, тем более Маме или Отцу, думает Асле, а Лысый говорит, что он вроде собирался в Кооператив, и Асле отвечает, что собирался, и Лысый говорит, что даст ему немножко денег и он сможет купить себе что-нибудь вкусное, а после Асле как-нибудь зайдет к нему домой, и он угостит его мороженым и шоколадом, говорит он, но сейчас, пожалуй, высадит Асле немного не доезжая до Кооператива, говорит он, и Асле говорит, что ему очень даже удобно, и они едут вдоль Хардангер-фьорда, и оба молчат

Никому не рассказывай, говорит Лысый

Получишь несколько крон, если обещаешь никому не рассказывать, говорит он

и Асле говорит, что никому не скажет, и Лысый съезжает к обочине и останавливает машину, потом вытаскивает бумажник, достает три кроны и дает Асле, а тот сразу же прячет деньги в карман штанов и заодно застегивает ширинку; лучше всего ему выйти из машины прямо сейчас, говорит Лысый, до Кооператива уже недалеко, и Асле соглашается, сует руку в карман, нащупывает три полученные кроны, стало быть, денег хватит на три порции мороженого, думает Асле, а Лысый перегибается через него, наваливается животом и открывает боковую дверцу, Асле выходит из машины, стоит со своим жестяным бидоном в руках, а Лысый едет дальше, и Асле идет к Кооперативу, а я лежу в постели, я что же, задремал? или, может, бодрствовал? я, Асле, думаю я, и, наверно, я слишком устал, чтобы заснуть, переутомился, как принято говорить, думаю я и глажу Браге, который врастяжку лежит подле меня, от собаки идет приятное тепло, думаю я, лишь бы не думать теперь о том, что я нашел Асле в снегу, почти полностью засыпанного снегом, думаю я, иначе мне и этой ночью не уснуть, а я ужасно устал, ужасно, и я вижу Асле, как он лежит там и дрожит всем телом, трясется, а рядом стоит Врач, смотрит на Асле и говорит, что дело плохо, а я держу в пальцах коричневый деревянный крестик четок, которые когда-то получил в подарок от Алес, и читаю про себя Pater Noster Qui es in caelis Sanctificatur nomen tuum Adveniat regnum tuum Fiat voluntas tua sicut in caelo et in terra Panem nostrum quotidianum da nobis hodie et dimitte nobis debita nostra sicut et nos dimittimus debitoribus nostris Et ne nos inducas in tentationem sed libera nos a malo, и я передвигаю пальцы на первую бусину и читаю про себя Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого, и я думаю прочитать Salve Regina, но этот текст я не сумел превратить в более-менее хороший перевод, умею пока только по-латыни, и я опять передвигаю пальцы, сжимаю крестик и читаю про себя Salve Regina Mater misericordiae Vita dulcedo et spes nostra salve Ad te clamamus Exsules filii Hevae Ad te suspiramus Gementes et flentes In hac lacrimarum valle Eia ergo Advocata nostra Illos tuos misericordes oculos ad nos converte Et Iesum, benedictum fructum ventris tui Nobis post hoc exsilium ostende O clemens O pia O dulcis Virgo Maria[19], я держу между пальцами коричневый деревянный крестик и повторяю про себя молитву снова и снова, глубоко вдыхаю на Господи и медленно выдыхаю на Иисусе, а на глубоком вдохе Христе и на медленном выдохе Помилуй, а на глубоком вдохе Меня

Примечания

1

Даруй нам мир. Агнец Божий (лат.).

2

Адвент – предрождественское время, начинается с четвертого воскресенья до Рождества. – Здесь и далее прим. перев.

3

Кирие элейсон (греч.) – Господи помилуй.

4

Слава Отцу (лат.).

5

Славься Царица (лат.) – григорианский распев, один из четырех марианских, так называемых «финальных», антифонов.

6

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного (лат.).

7

Красно солнце поутру – предупрежденье моряку, красно солнце ввечеру – то на радость моряку (англ.).

8

Бунад – праздничный народный костюм.

9

Норвежское национальное блюдо – пресно-сушеная рыба, вымоченная в слабом щелочном растворе.

10

Воген – залив, акватория бергенского порта.

11

Брюгген – набережная в Бергене.

12

Хардингфеле – норвежская скрипка.

13

Ин. 14:27.

14

Букмол – одна из двух форм литературного норвежского языка.

15

Новонорвежский язык – ныне литературная форма норвежского языка, близкая к разговорному.

16

Быт. 3:19.

17

Майстер Экхарт (1260?–1327?) – немецкий монах, философ-мистик.

18

…то не было бы и «Бога», и то, что Бог – это «Бог», обусловлено мною, и не будь меня, Бог не был бы «Богом» (нем.).

19

Славься Царица, Матерь милосердия / жизнь, отрада и надежда наша, славься. / К Тебе взываем в изгнании, чада Евы, / к Тебе воздыхаем, стеная и плача / в этой долине слез. / О Заступница наша! / К нам устреми Твоего милосердия взоры / и Иисуса, благословенный плод чрева Твоего, / яви нам после этого изгнания. / О кротость, о милость, о отрада, Дева Мария (лат.).

Content

Юн Фоссе
Другое имя. Септология I–II

I

II

Примечания