Сьюзи Кроуз

Валенсия и Валентайн

Барклаю, Салливану и Скарлет.

Конечно же.

Suzy Krause

VALENCIA AND VALENTINE

© 2019 by Elena Krause

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

© Самуйлов С., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Валенсия не слишком часто думала о смерти.

Если уж на то пошло, все остальные тоже думали о ней слишком мало. Относились чересчур легкомысленно. В конце концов, людей в мире много, и каждому рано или поздно приходится умирать, не всем одинаково, не всем в одном каком-то месте и при одних и тех же обстоятельствах. Кто-то – в очереди в банке от руки грабителя. Кто-то – на операционном столе под ярким белым светом и блестящей хирургической сталью. На больничной койке в окружении близких, опечаленных и произносящих утешающие слова, или в самолете, в саду, даже на уличном переходе.

Тебя могут убить, ты можешь заболеть смертельной болезнью, проявить трагическую неуклюжесть.

Осло. Норвегия. Милуоки. Висконсин. Космос.

Она не была бессмертна и знала это. Вот и все.

Проблема была в болезненной гротескности ее мыслей о смерти, характерной, впрочем, и для ее мыслей относительно всего остального. Мысли эти возникали в самые неподходящие моменты, отличались графической детализацией и циклической закольцованностью. Идя по улице, она замечала несущийся на большой скорости автомобиль и думала: Эта машина едет слишком быстро. Все, большего и не требовалось – мозг ухватывал мысль, сжимался в кулак, и следующий час или около того она представляла, как ее тело ударяется о капот и с хрустом трескается, словно огромное яйцо. Потом она еще какое-то время чувствовала себя уставшей и разбитой, словно ее и впрямь переехала – причем неоднократно – машина.

Нет, Валенсия не думала, что умрет именно вот так; она просто не могла не представлять этого.

И если не машина, то острая кромка, высокий уступ, вспышка молнии вдалеке. Каждый день обеспечивал ее неисчерпаемым ассортиментом возможных смертей, сотнями ужасных сценариев, которые мозг мог схватить и творчески развить.

Остановиться и не думать о том, как ее сбивает авто, как она сгорает заживо в постели или при падении ударяется головой об угол чего-то, можно было только одним способом, представив – в мельчайших деталях – место, где она и впрямь собиралась умереть: «Сервисный колл-центр Уэст-Парк», где она работала взыскателем долгов, то есть телефонным коллектором. Мысль эта приносила успокоение – не потому, что работа была так уж хороша или нравилась ей, а потому, что ее активное воображение ничего не могло поделать с предметом столь унылым, прозаическим и скучным.

Колл-центр помещался в громадном, массивном здании, похожем на склад и заполненном кабинками. Стены могли быть бежевыми, розовыми или коричневыми в зависимости от времени суток и угла, под которым на них падал свет. Никому не приходило в голову повесить на стену картину или подобрать симпатичные занавески для окон. Стены и окна были здесь не для того, чтобы смотреть на них, а чтобы находиться за ними, работать в ограниченном ими пространстве. Временами возникало чувство, что ты здесь в тюрьме.

Единственными звуками были шорох шагов и сотни приглушенных, односторонних телефонных разговоров. Обманчиво свежий запах чистоты всего лишь пытался прикрыть затхлость воздуха, напитанного телесными испарениями. Все здесь выглядели либо обеспокоенными, либо скучающими. В некоторых отношениях больше, чем исправительное учреждение, колл-центр напоминал лечебницу; входя сюда, люди испытывали тревожное ощущение в глубине живота. Почему-то казалось, что все здесь больные, умирающие или уже мертвые.

Тонкие и невысокие перегородки с трудом отделяли Валенсию от мужчин, сидевших по обе стороны от нее. За семнадцать проведенных здесь лет она так и не познакомилась с ними, и желания познакомиться не возникло ни у нее, ни у них. Один время от времени посылал намек на улыбку в направлении Валенсии, как бы признавая ее присутствие, другой же постоянно смотрел прямо перед собой. Оба были среднего возраста, оба носили очки с толстыми стеклами и усы, возможно компенсируя нехватку волос на затылке или, возможно, из-за социального давления, выражавшегося в стремлении быть как все. Оба напоминали не совсем одинаковые книжные полки.

Все остальные в «Уэст-Парке», когда Валенсия осмеливалась обвести помещение взглядом, сливались в огромную хаотичную массу, но в ее голове они все выглядели такими же одинаковыми, как и ее соседи, и двигались совершенно синхронно. В воображении Валенсии только один из них был человеком, прототипом некой странной корпорации, производившей социально неловких роботов для работы в колл-центрах, потому что никто другой работать в таком месте не хотел. Роботов с затуманенными глазами, редкими волосами, запахом изо рта и плоскими, скучными голосами.

Итак, вот люди, на которых она будет смотреть, и вот место, но была еще и конкретная точка, в которой – на этот счет не было ни малейших сомнений – ей предстояло умереть: жесткое, но хорошо просиженное офисное кресло. Валенсия представляла, как будет сидеть в нем, связанная со столом телефонным шнуром, глядя на фотографию, шесть на четыре, картины с птицей, пришпиленной к стене кабинки за компьютером. Чтобы представить, как все произойдет, ей не нужно было принимать во внимание глубинную механику тела, хватало основ.

День будет восприниматься как обычный, совершенно нормальный, пока не перестанет восприниматься вообще.

Легкие откажутся делать то, что им полагается делать, и сердце замедлится и остановится. Она откроет рот, но из него не выйдет ничего, кроме выдоха – какой-то хрупкой, изящной штучки в перьях (разумеется, последний вдох должен быть чем-то таким, что можно увидеть).

Мысли остановятся… Это была ее любимая часть. Мысли остановятся.

Голова свесится вперед, и она испытает краткий миг облегчения – ее не надо больше держать прямо. Птичка на картинке вспорхнет, веки упадут. Бежевое пятно. Стол. Некто на другом конце линии скажет: «Алло? Алло?..», и грохот упавшего телефона станет последним, что отзовется эхом в ее старом, умершем черепе.

Она умрет, не испытав ничего, кроме вот этого, проведя бо́льшую часть жизни пленницей кабинки. Но ее смерть будет легкой, и думать о ней было легко. Никаких ужасов, никакой карусели насилия. Никаких острых углов, брызг крови, злых, нехороших людей… только картинка на стене, стул и компьютер в море странных роботов.

Все было бы легко, если бы не одно обстоятельство: наверно, этого не произойдет в ближайшие шестьдесят лет.

Смерть – такая штука, которая случается с каждым. Взыскание долгов как постоянное занятие – штука, которая случается только с самыми большими неудачниками. Для нее – пожизненный приговор, брошенный со скамьи безжалостным судьей. Ее подвергли наказанию – совершенно заслуженно. Валенсия совершила только одно ужасное деяние, но оно и впрямь было ужасное: она убила человека.

Какая ирония, часто размышляла Валенсия, что ее долг перед обществом – и семьей погибшей девочки – будет выплачен через взыскание денежных долгов других людей. В этом было что-то почти поэтичное.

Долг – смысл жизни. Не только ее жизни, но жизни каждого.

Сбор и выплата – или, как в случае с некоторыми религиями, отработка и, как у других, принуждение кого-то другого к уплате долга за тебя.

Все вертится вокруг долга.

Глава 2

Миссис Валентайн определенно думает о смерти слишком много. Это ее любимый предмет; она даже не пытается не думать об этом. Да и с какой стати? Смерть грядет – уже скоро, и если она встретит ее иначе, чем с распростертыми объятиями, то будет глубоко несчастна.

С технической точки зрения она не умирает, но уже настолько стара, что если будет жить и дальше, то люди начнут удивляться. Ей восемьдесят семь, но она не чувствует себя восьмидесятисемилетней старухой. Скорее она чувствует себя моложе, например на восемьдесят шесть. Миссис Валентайн живет одна, в квартире в здании на углу Пятой улицы и Фризен. Ее лицо напоминает смятый комок бумаги. У нее грубые руки с узловатыми пальцами, но мягкие серебристо-белые волосы. Она постоянно сутулится и слегка клонится вправо; она как матрас, засунутый в раму с торчащими пружинами, – наполнитель сбивается в одних местах, зато в других его нет совсем. Она прихрамывает, шаркает ногами и хрипит. Год назад потерялись очки, так что теперь все туманится и расплывается. Для своих лет она очень даже хорошо сохранилась, но она стара. Ее лучшая подруга, миссис Дэвис, живет в квартире 13, напротив, и пребывает примерно в таком же состоянии – чуть меньше волос на голове, чуть больше дряблой, обвисшей кожи на подбородке.

Миссис Валентайн очень высокого мнения о миссис Дэвис. Миссис Дэвис относится к миссис Валентайн ровно так же и говорит всем, что они – сестры, потому что почему бы и нет. В старости вы понимаете, что правила в такого рода вещах смехотворны и нелепы. Вы можете быть родственниками кого угодно. Кровь уже не важна.

Обе называют друг дружку по фамилии, а не по имени, потому что фамилия – приятное напоминание о мужьях, которых нет больше рядом. Началось это вскоре после смерти мистера Дэвиса, когда миссис Дэвис переехала из загородного дома в пустую квартиру. То, что квартира оказалась свободной, величайшая удача для обеих женщин, чьи отношения на какое-то время свелись к телефонным звонкам. Ни у одной нет теперь действительных водительских прав. Миссис Валентайн помогала подруге распаковывать вещи. Добрых три или четыре часа они работали в полном молчании, прежде чем миссис Дэвис открыла рот и сказала:

– Я больше не миссис Дэвис.

Струйка слюны стекла по подбородку, и она подняла сморщенную руку. Лицо ее приняло удивленное выражение, словно с потерей мужа, дома и имени она засомневалась и в собственном теле – а вдруг ей придется освободить и его тоже.

Миссис Валентайн прекрасно ее поняла и обняла миссис Дэвис так крепко, как только позволяли ее хрупкие кости, стараясь втолкнуть дух подруги в тело и удержать его там.

– Ты все еще миссис Дэвис, – сказала она твердо, но с нежностью, в седые волосы и с тех пор звала ее только так – миссис Дэвис, а когда миссис Дэвис начала в свою очередь называть ее миссис Валентайн, ей это даже понравилось. Простой акт благодарности и памяти – об их ушедших мужчинах, конечно, но, может быть, еще больше взаимной печали и скорби.

Когда миссис Дэвис попала на пару недель в больницу, миссис Валентайн начала разговаривать с собой вслух, потому что привыкла слышать имя мужа и теперь ей этого не хватало.

– Доброе утро, миссис Валентайн, – говорила она. – Почему бы вам, миссис Валентайн, не выпить для начала чашечку чаю?

С тех пор так и продолжалось, хотя миссис Дэвис выздоровела – настолько, насколько это возможно – и вернулась в квартиру напротив. Ощущение непривычное, странное, но она ничего не имеет против – кто-то сказал, что эксцентричные люди живут дольше всех прочих. Доказывать, что ты прав, продолжая жить, – ей это нравится.

Миссис Валентайн пытается находить радость в мелочах, потому что вещи большие становятся слишком тяжелыми и выскальзывают из рук.

Ей нравится сидеть на балконе и смотреть на играющих в футбол мальчишек. Нравится подслушивать соседей снизу, которые тоже частенько сидят вечерами на своем балконе. У нее есть записи любимой фортепьянной пьесы Рахманинова – этюда-картины соль минор, которую она слушает сутками напролет. Музыка успокаивает и утешает уже потому, что знакома. Через какое-то время ухо привыкает, звуки растворяются в фоне, и миссис Валентайн делает громче. Музыка разносится по узкому коридору и предположительно проникает сквозь тонкие как бумага стены в другие квартиры, но соседи не жалуются. Может быть, она и на них действует успокаивающе.

Время от времени миссис Валентайн накапливает небольшую сумму задолженности по кредитной карте. Миссис Дэвис читает ей лекции о процентных ставках и финансовой ответственности, но чего миссис Дэвис не понимает, так это того, что миссис Валентайн делает это нарочно – чтобы иметь возможность встретиться со сборщиками долгов. В последнее время она ищет общения в необычных местах. Приходится. Все обычные исчерпаны.

– Карле сейчас трудно, – скажет она миссис Дэвис, когда они сядут выпить по чашечке чаю дождливым вечером. – Ее мальчик плохо ведет себя в школе, и ей не нравится нынешняя работа. Она хотела стать архитектором, но потом забеременела Джимми, и ее муж просто сбежал.

Миссис Дэвис смутится на секунду, и миссис Валентайн, спохватившись, рассмеется и кивнет.

– О, извините, миссис Дэвис. Карла – мой сегодняшний коллектор. Такая лапочка. Мы проговорили с ней полчаса, и она только что не расплакалась. Завтра поболтаем еще.

Миссис Дэвис покачает головой, но ничего не скажет – ничего необычного, после больницы она вообще мало говорит. Она все же дает понять, что не одобряет странное хобби миссис Валентайн, но понимает стремление подруги к общению, ее потребность быть нужной, когда мир вокруг нее сжимается.

Миссис Валентайн променяла свое место в общественном саду на единственный кустик базилика у себя на подоконнике. Она больше не пишет картин – руки не хотят – и отказалась от всякой спонтанности, заново открыв для себя былой интерес к планированию.

К стене у холодильника приклеен листок бумаги, на котором дрожащей рукой нанесены линии и буквы: дни недели вверху подчеркнуты, часы дня обозначены по вертикали слева. Каждый отдельный временной интервал заполнен либо именем, либо названием телешоу, либо мелкой домашней работой, либо каким-то занятием, либо просто словом «вздремнуть», написанным немного темнее, чем другие слова, и подчеркнутым дважды, потому что она не любит дремать днем, но знает, что ей это нужно. Она очень строга к себе в этом вопросе.

– А теперь, миссис Валентайн, – скажет она в пустую комнату, сопротивляясь дремоте, как трехлетний ребенок, – вам нужно вздремнуть. Вы знаете, что это так. Когда проснетесь, можете выпить чаю. – Взятка, как она выяснила, работает лучше всего. Иногда ей кажется, что в ней уживаются два человека: упрямый трехлетний ребенок и измученная им мать. Она раздражает сама себя, но все равно старается быть заботливой и понимающей. В конце концов, старость – это тяжело. Она гордится своей эмпатией. Листок на стене ей больше не нужен; ей ничего не стоит прочитать дневную телепрограмму в каком угодно порядке и даже стоя на голове (абсурдный образ, учитывая ее хрупкие фарфоровые кости и выпирающие суставы), но она все равно сверяется с ним через каждые полчаса. Иногда, когда она остается одна в своей квартирке, ей кажется, что время замедлило ход или даже остановилось.

Минуты становятся пустыми и бесконечными, дни влачатся получасовыми шагами, и она чувствует себя спокойнее, зная, что со следующим шагом не оторвется от земли и не улетит в пространство, как шарик без ниточки. Четкое следование плану – ее привязь, даже если очередной пункт – это лечь на диван и уснуть на тридцать минут.

Она знает, что содержание каждого пункта расписания неважно ни по каким стандартам, но это то, на что она способна, то, что составляет ее часы и дни. В любом случае определить, что значит «важно», очень трудно. Может быть, Важность определяется Способностью. Может быть, такой простой акт, как быть живым, вовсе не кажется важным, пока не перестает быть непроизвольным и не начинает восприниматься как что-то, над чем нужно работать. Она уже не просто живет, теперь жить – это достижение. В конце концов, она могла бы совершить что-то фантастическое утром, но это фантастическое не будет значить ничего, если она не переживет полдень, чтобы рассказать об этом кому-нибудь.

Даже если ты почти ничего уже не сделаешь, лучше прожить полный день. Вот почему она дает себе совсем крохотное пространство для маневра, разрешает совсем маленькое послабление в том, что касается визитов и уборки, но строго соблюдает все, что касается жизни как состояния, и не пропустила еще ни одного дня.

Однако на этой неделе ей необходимо внести более существенные изменения в свое расписание. Миссис Валентайн наняла девушку, чтобы та раз в неделю занималась домашним хозяйством. Вопрос достаточно спорный, нужен ли ей кто-то еще для домашних дел – вероятно, она могла бы и дальше обходиться самостоятельно.

Но ей нужно встретиться именно с этой конкретной девушкой.

У каждого есть скрытые мотивы. Когда скрытые мотивы есть у недоброго человека, это называется интригой. Когда скрытые мотивы есть у хорошего человека, это называется планированием.

Миссис Валентайн планирует.

Глава 3

До дня рождения Валенсии – в августе – оставалось три месяца. Вообще-то ее не волновали дни рождения, у нее все равно не было друзей, с которыми можно было бы праздновать, но этот день рождения был особенным, и она воспринимала его на физическом уровне. Воспринимала настолько остро, что ее тошнило.

Особенным этот, тридцать пятый, день рождения был потому, что она помнила своего отца в тридцать пять. В тридцать пять у него был дом, карьера и семья – ребенок и жена. У него была борода, и Валенсии он казался старым.

По лбу у него проходила глубокая, как канава, морщина, а над ушами торчали жесткие седые волосы. Он все время обо всем беспокоился, и у него слишком болели колени, из-за чего он не мог гулять с дочерью. Она помнила, как в десять лет думала, что тридцать пять – это конец. Тридцать пять было для нее тем возрастом, в котором тебе уже ни до чего нет дела, в котором ты становишься раздражительным, больным и больше не улыбаешься своему ребенку.

И вот посмотрите: у нее даже нет того самого ребенка, которому можно было бы перестать улыбаться. Может быть, отцовские скорбь и уныние перешли к ней по наследству?

Она и росла такой, печальной и беспокойной, только никто этого не замечал, пока печальный и беспокойный ребенок не стал печальным и беспокойным подростком. «Это просто такая фаза, – говорили все. – Пройдет».

Не прошло. Теперь она была печальным и беспокойным взрослым, и при мысли о близящемся тридцатипятилетии у нее сводило живот от страха.

Ее психотерапевт Луиза, раздававшая психиатрические ярлыки с такой же легкостью, с какой Опра Уинфри раздает машины (У вас тревожный невроз! У вас обсессивно-компульсивное расстройство! И у вас начинается депрессия!), полагала, что бояться тридцати пяти бессмысленно и глупо. Вслух она этого не говорила, но Валенсия догадывалась, что она так считает. Похоже, ей больше нравилось, когда Валенсия боялась смерти или пожара в квартире.

Когда на последнем приеме Валенсия сказала: «Меня тошнит от одной только мысли, что мне исполнится тридцать пять», Луиза оторвалась от того, что делала, и, как щенок, склонила голову набок; серьги-канделябры при этом громко звякнули на шее. Зато волосы даже не шелохнулись; коротко постриженные и уложенные в твердый как камень, пламенный пучок на макушке, они напоминали свечу. Валенсия всегда восхищалась этим утонченным проявлением храбрости – короткими волосами. Прятаться Луизе было не за чем. Валенсия же никогда даже не убирала волосы за уши.

Луиза пыталась заправить степлер, и Валенсия сначала подумала, что ее признание останется без ответа, но потом все сложилось, раздался щелчок, и степлер выстрелил на пол серебристую скобу.

– И что дальше? – спросила Луиза, откладывая степлер и беря стопку бумаг.

Валенсия не знала, каким психотерапевтом была Луиза, хорошим или плохим, потому что ей не с кем было сравнивать. Она была доброй, но, казалось, не всегда дружила с головой. Как будто ее разум был шариком, наполненным гелием и летающим по углам комнаты, тогда как длинное тело раскачивалось взад и вперед в кресле напротив стола, занимаясь какой-то посторонней работой, не имевшей никакого отношения к клиенту. В офисе пахло цветами – не каким-то одним цветком, а всеми цветами сразу.

– Что дальше? – повторила растерянно Валенсия, глядя в угол комнаты, где парил разум Луизы.

– Следующие самые пугающие вещи. Если тридцатипятилетие возглавляет список того, чего вы боитесь, то что идет дальше, под вторым и третьим номером? – Теперь Луиза пыталась выровнять бумаги, постукивая стопкой о стол. Будь Валенсия человеком более уверенным в себе, она бы попросила Луизу прекратить это, потому что стук отвлекал. Но ни уверенной в себе, ни напористой Валенсия никогда не была.

– Самолеты, – сказала она, повышая голос, чтобы перекрыть стук бумаг. – А потом шоссе.

– Вы боитесь самолетов или боитесь летать? – уточнила Луиза.

Бум, бум, бум.

– О да, летать, – чувствуя себя дурочкой, сказала Валенсия. – Самих самолетов я не боюсь. Боюсь только, что они падают… с неба. Вместе со мной. – Она знала, что это каким-то образом работает: самолеты могут летать с людьми внутри, летать туда, куда надо, и даже приземляться не взрываясь. Но если бы она оказалась на борту, все, что обычно срабатывало, отказало бы, потому что она это заслужила. Иногда Валенсия задумывалась, не проявление ли это тщеславия, чувства собственной важности – думать, что одно только ее присутствие способно изменить законы физики или остановить механическую работу гигантских реактивных самолетов.

– Вы когда-нибудь летали? – спросила Луиза, поразив Валенсию способностью задавать вопросы по делу, занимаясь чем-то посторонним и вроде бы даже не обращая внимания на клиента.

– Нет.

– Думаю, Валенсия, вам бы стоило это сделать. Может быть, если справитесь с номером два в вашем списке, то и номер один уже не будет казаться таким пугающим. Может быть, вы поймете, что вам достает храбрости делать то, чего вы боитесь. – Луиза уже сунула бумаги в пасть степлера и теперь стояла у стола, нажимая на стальную челюсть изо всех сил, но стопка была слишком толстой. Она нахмурилась, разделила стопку на две половинки и принялась снова подравнивать листы, постукивая ими по столу. – Извините, что я сказала?

– Вы сказали, что мне стоит куда-нибудь слетать.

– Ах да. Действительно стоит.

– Куда?

– Все равно куда. Не важно. Вы могли бы полететь в Саскатун или Токио. Короткое путешествие далось бы легче, но более длительное, на мой взгляд, было бы эффективней. Есть ли какое-нибудь место, где вы хотели бы побывать?

Побывать Валенсия хотела бы везде. Она часто брала в библиотеке книги о путешествиях и ехала в аэропорт, где часами сидела, пила кофе, ела несвежие дорогие маффины и смотрела, как приземляются и взлетают самолеты. Для нее это было сродни посещению аквариума. Самолеты походили на акул – гладкие серые тела с острыми плавниками, каким-то образом рассекавшими воздух и при этом остававшимися неподвижными.

Она пожала плечами:

– Нет.

– Подумайте об этом, – сказала Луиза. – Спланируйте путешествие. – Она скрепила первую стопку бумаг, затем вторую, соединила их скрепкой и положила перед собой. – Вот. Тронуться можно.

Валенсия многозначительно кивнула, но Луиза на нее не смотрела.

– А потом что, хайвеи, вы сказали? Вы боитесь хайвеев или…

– Да. – Валенсия почувствовала, как предательски дрогнул голос, и попыталась его выровнять. – Боюсь ездить по ним. Сами дороги меня не пугают. А вот ездить по ним страшно. Или… или… – Она сглотнула и подождала, пока слова догонят мысли. – Или ехать пассажиром. Выезжать за город.

Луиза хихикнула, как будто в этом было что-то смешное. Как будто у нее не было какого-то другого пациента, который рассказывал, к примеру, о страхе перед ватными шариками или чем-то в этом роде. Как будто автомобильные аварии не были вполне реальны и не могли причинить человеку вред. Валенсия нахмурилась и уткнулась взглядом в колени.

– Когда вы в последний раз ездили по шоссе?

– Давно, несколько лет назад, – сказала Валенсия. – Навещала маму и папу. Они живут в Саскатуне.

– Вы не видели своих родителей несколько лет?

– Они приезжают ко мне. Знают, что я не люблю шоссе.

– А… – Луиза любила произносить это «а…». Может быть, она и пришла в эту профессию только для того, чтобы стучать чем-то по столу и говорить «а…». – Что ж. Разберемся по пунктам. Давайте начнем с самолетов. Вы могли бы также поговорить с вашим доктором насчет корректировки ваших лекарств, – добавила она, очевидно трепеща от восторга при мысли об этом, как если бы была ученым и проводила на Валенсии опыт.

Луиза выдвинула ящик у правого колена и начала копаться в нем.

– Мысль о дне рождения не должна вызывать рвотный позыв. По крайней мере, пока не достигнете моего возраста. – Она хихикнула в ящик, словно приберегая немножко смеха на потом. – Может быть, нужно просто увеличить дозу.

От предложения увеличить дозу Валенсии захотелось блевануть. Чего ей никак не хотелось, так это вообще пользоваться лекарствами, не говоря уже об увеличении дозы. Хотя, возможно, Луиза была права и эта реакция служила еще одним доказательством того, что дозу и впрямь нужно увеличить. Снова.

Она, как всегда, последовала совету Луизы, и теперь ее таблетки были синими, а не красными, но страх перед тридцать пятым днем рождения сохранился независимо от изменения цвета таблеток. Но возможно, Луиза что-то поняла насчет путешествия, потому что когда Валенсия проснулась на следующее утро, она думала об этом, а не о своем дне рождения. А потом желудок кувыркнулся и избавился от содержимого, и случилось это потому, что она представила, как «Боинг-737» погружается в Атлантический океан и одно замкнутое пространство поглощается другим. Сработало, Луиза, – подумала она, склоняясь над унитазом.

Вот так Валенсия и начала планировать свое путешествие, или, точнее, позволила себе увлечься им. В животе возникло жутко неприятное ощущение, и сначала она приписала его разрыву аппендикса или первому признаку расстройства печени. Однако после тщательного исследования и самоанализа Валенсия пришла к выводу, что речь может идти о некоем спровоцированном тревогой эмоциональном возбуждении. Просто она уже давно не испытывала ничего такого, что теперь ошибочно приняла за боль.

Новая доза лекарства от беспокойства всегда вызывала неприятный эффект – мозг как будто накрывался тяжелым одеялом. Так продолжалось примерно неделю, после чего организм привыкал к перемене. Ощущение необязательно бывало плохим, оно просто не способствовало производительности. Ей хотелось свернуться калачиком под этим одеялом и уснуть. Она шла на работу в замедленном темпе, и ей не нужно было стараться не обращать внимания на коллег – они отступали на периферию, двигались тенями и разговаривали шепотом. Она видела только то, что находилось непосредственно перед ней, и даже это было окутано странным ментальным дымом.

Именно из этого тумана он и появился, как солист рок-группы, появляющийся из облака сухого льда: идеальный мужчина.

Он выглядел так, как будто его вдохнули в жизнь и бросили к ней. Она сидела за своим столом. Потом встала, повернулась, направилась к кофеварке и оказалась на полу. И он тоже.

Секунду они смотрели друг на друга, запыхавшиеся, сбитые с толку.

Он вскочил первым, и она посмотрела на него снизу вверх.

Первое, что она заметила в нем, его виноватый вид. Лицо было красным, как пожарная машина, он сокрушенно покачал головой и протянул руку, чтобы помочь ей подняться, выражая сожаление и раскаяние. Потом огляделся, чтобы убедиться, что никто ничего не видел, и посмотрел на нее так, как будто нарочно встал у нее на пути, а не столкнулся случайно. Она уклонилась от его руки и поднялась сама, воспользовавшись в качестве опоры своим офисным креслом. Не обижайтесь, хотела сказать Валенсия. Обычно я стараюсь ни к кому не прикасаться.

Но она так ничего и не сказала.

Теперь, когда они оба стояли, она заметила в нем еще одну странность, еще одну неуместную вещь: у него были волосы. Вообще-то эта деталь не заслуживала бы внимания, но он, возможно, был единственным мужчиной с волосами во всем здании, и это означало, что он автоматически становился единственным мужчиной с волосами в ее замкнутом мирке. Волосы были красивые, хотя и прилегали плотно к голове, как будто их примяла шляпа или шлем.

Под волосами имелось красивое молодое лицо, не скрытое усами или очками с толстыми стеклами, и теперь это лицо пыталось улыбнуться ей, хотя выглядело при этом так, словно собиралось расколоться на миллион других выражений.

Она тоже улыбнулась, но не ему, а его ногам, и пробормотала что-то насчет того, чтобы он не переживал, что это она такая неуклюжая и ей совсем не больно (хотя потом она подумала, что, может быть, и не сказала ничего, а только вообразила себе это), и наконец быстро прошла мимо него к маленькой кофейне на другой стороне зала.

Валенсия не торопясь наполнила стаканчик и повернулась, чтобы пройти в свою кабинку, но заметила, что таинственный мужчина сидит за столом через проход от ее рабочего места, барабаня длинными пальцами по подлокотникам кресла и глядя прямо на нее. По крайней мере, это объясняло, как он появился словно из ниоткуда: он шел к своему креслу или в противоположном направлении, и она налетела на него. Ситуация менялась в худшую сторону – в столкновении была виновата она.

Тогда же Валенсия поняла две вещи: во‐первых, она все еще движется к своему месту, даже не думая об этом, и, во‐вторых, он намеревается заговорить с ней, когда она туда доберется. Мозг принялся экстренно выбрасывать адреналин в остальные части тела, умоляя ноги остановиться, но они продолжали нести ее вперед. Она чувствовала себя насекомым, которое смыло в слив раковины.

– Привет, я Питер, – сказал он, когда она подошла, и, поднявшись, сделал несколько бесшумных шагов по ковровому покрытию цвета овсянки к ее столу. Она улыбнулась – или попыталась улыбнуться, поставила чашку с кофе и с тоской посмотрела на свое кресло. – Еще раз, – сказал Питер, который либо не заметил ее многозначительного взгляда, либо не понял, что этот взгляд означает, – мне действительно жаль. Честно говоря, я просто не заметил вас вовремя, а когда заметил, было уже слишком поздно. – Голос его дрогнул, а улыбка была искренней, но неуверенной. Он то ли сгорел на солнце, то ли не мог справиться со смущением. Он протянул руку, чтобы поздороваться, допустив тем самым, о чем, конечно, не догадывался, большую ошибку.

Чего Валенсия никак не хотела, так это дотрагиваться до чьей бы то ни было руки. Чужие руки – грязные. В этом она практически не сомневалась. Когда кто-то пытался пожать ей руку – или тем более подержать ее за руку (чего не случалось со времен средней школы, но это было совсем другое дело), – она моментально поддавалась панике.

К сожалению, хотя теперь никто не пытался взять ее за руку, люди все еще пытались пожать ее, особенно когда старались произвести хорошее первое впечатление. Обменяться рукопожатием хотела Луиза, а также один из друзей ее отца, с которым она однажды столкнулась на улице. И вот теперь… Питер.

Валенсия повела себя так, словно не заметила жеста, быстро села, взяла телефонную гарнитуру и притворилась, что распутывает шнур. Это была наука, которую она практиковала и совершенствовала: умение избегать рукопожатий, не оскорбляя – как она надеялась – людей.

Какое-то время он стоял, сконфуженный, с протянутой рукой. Художник мог бы написать его портрет. Она улыбнулась ему, избегая смотреть на руку, пока та не опустилась. Питер все еще стоял, держа руку на уровне ее лица. Но она была непреклонна.

Она не хотела, чтобы он счел ее невежливой, и понимала, что должна что-то сказать, как сделал бы любой вежливый человек. Как сделал бы нормальный человек. Было ли это ужасно лживо с ее стороны – притворяться нормальной?

Она попыталась вспомнить, что говорят вежливые, нормальные люди. Что говорят нормальные люди? Что говорю я в нормальной ситуации? Нормально ли, что я что-то говорю?

Как ни старалась, она не могла вспомнить, когда в последний раз разговаривала лично с кем-то, за исключением Луизы, с кем-то, кого она не знала и кто не знал ее. С кем-то симпатичным.

Рот открылся, и тут же накатила паника. Она не знала, что скажет, и не имела возможности контролировать то, что вылетит.

– Добро пожаловать, – сказала Валенсия, и ее голос отдался эхом в ушах. Неужели она крикнула?

Валенсия думала, что произнесет целое предложение из четырех или пяти слов, но сподобилась только на два. Добро пожаловать. Как будто она – большой деревянный знак на входе в национальный парк. Огорчительно, но не удивительно.

Она попыталась вспомнить, как знакомиться с людьми. Имена, улыбки, любезности. Назвала ли она ему свое имя? Нет. Кровь бросилась в голову. Не упасть бы в обморок, подумала она.

Питер выглядел смущенным, но не менее дружелюбным. Откинувшись на спинку стула, он почесал колено и указал на фотографию картины, приколотую к стене за ее компьютером.

– Ваша работа? – спросил он.

Валенсия покачала головой:

– Моей бабушки. – Она постаралась, чтобы ее голос звучал ярко – не неоново-розово и даже не пастельно. Скорее лилово. Она попыталась улыбнуться и почувствовала себя так, словно старается продать ему подержанную машину или всучить какую-то гадость.

Картинка с птицей была попыткой обрести покой и счастье. Бабушка написала ее много лет назад, но недавно картину продали на местном благотворительном аукционе произведений искусства. Мать сфотографировала ее и отправила снимок Валенсии, прежде чем отнести оригинал в общественный центр. Жест внимания и отчасти укора – Валенсия давно не навещала свою больную бабушку.

Валенсия принесла фотографию на работу и прикрепила ее к стене с помощью канцелярской кнопки. Поначалу ее побудило к этому чувство вины, но была также мысль, что, возможно, ей нравится сама картина и ее создатель и что картина принесет ей радость.

Иногда она пристально смотрела на нее, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, ожидая подтверждения, что испытывает что-то похожее на счастье, но всегда находила только чувство вины.

Неудачная попытка обрести нормальную жизнь и счастье обескураживала, но не удивляла: птица оказалась совершенно неэффективной. Она не принесла счастья и просто составляла ей компанию и напоминала о ее недостатках – очень похоже на ситуацию с Луизой, которая не столько помогала Валенсии с ее проблемами, сколько каталогизировала их, кивала на них и подбирала к ним названия.

– Вау, – сказал Питер. Она почувствовала, что картина произвела на него впечатление. – Хороша. Стоящая вещь.

– Она умирает, моя бабушка. Это птица, – сказала Валенсия. Все шло не так. Плохо. Или отлично? Ей не с чем было сравнивать. Может быть, они флиртуют? Может быть, стоит рассказать ему о ее путешествии? Рассказать о психотерапии и Луизе? Она умирает, моя бабушка. Это птица. Мне так жаль. Я боюсь самолетов и дня рождения, поэтому принимаю таблетки, от которых мой мозг превращается в нечто похожее на жвачку для рук.

Валенсия заметила, что сидит с открытым ртом. Неужели она сказала все это вслух? В старшей школе она всегда беспокоилась из-за того, что высказывает свои мысли вслух, не осознавая этого, и что все притворяются, будто ничего не слышали, щадя ее чувства.

Потом она заметила, что руки у Питера дрожат так же сильно, как и у нее, и ей стало немного легче. Может быть, руки дрожат у всех при знакомстве с новыми людьми. Он еще раз посмотрел на умирающую бабушку-птицу и одобрительно кивнул, а когда заговорил снова, отвел глаза в сторону.

– Так вы давно здесь работаете?

Прежде чем она успела ответить, раздался громкий треск и Питер рухнул на пол у ее ног, размахивая конечностями, как резиновая ветряная мельница. Дешевое офисное кресло не выдержало, когда он откинулся на спинку, и разломилось пополам. Роботы-клоны вскинули головы и тут же – в идеальном унисоне – снова уткнулись в свои компьютеры.

Валенсия замерла. Обидится ли он, если она засмеется? Не почувствует ли себя неловко, если она не засмеется? Смутится ли в любом случае? Выглядел он так, словно обдумывает аналогичный набор вопросов. Лицо его приобрело цвет томатного соуса.

Это была уже вторая картина из серии. Валенсия представила их в художественной галерее – выставку о своей жизни, с милой маленькой табличкой: «Плохо разбираюсь в людях: Исследование неловких социальных взаимодействий».

Между тем тело уже начало принимать решения, не дожидаясь, пока это сделает мозг. Она поймала себя на том, что кивает и извиняется, говоря, что ей нужно спросить кое о чем Норвина, менеджера, как будто вопрос требовал незамедлительного решения и она не могла сначала наклониться и помочь Питеру подняться на ноги. Уже уходя, Валенсия поняла, что с социальной точки зрения приняла неверное решение, но было слишком поздно. История ее жизни. Взаимодействие с окружающими – двойка.

Она остановилась, оглянулась через плечо и увидела, что Питер смотрит ей вслед.

– Я, э-э… – начала она, но потом покачала головой, виновато улыбнулась и устремилась по проходу со скоростью, превышающей ту, с которой следует передвигаться в офисе.

Она едва успела заметить какого-то мужчину со стопкой бумаг, а потом кто-то сказал: «Уф!», бумаги полетели на пол, и до нее не сразу дошло, что уж теперь виновата она одна.

Сказав, что ей нужно увидеть Норвина, Валенсия поставила себя в затруднительное положение, и теперь ей ничего не оставалось, как подойти к его офису и постучать в дверь. Она не знала толком, что скажет ему, когда войдет туда, но уж если придумывать оправдания, то нужно, по крайней мере, не соврать еще раз.

– Войдите.

Она толкнула дверь, используя салфетку из кармана, чтобы повернуть ручку, не прикасаясь к ней. Норвин сидел за своим столом и курил трубку, от которой вокруг него поднимались клубы дыма, так что он был похож на кучево-дождевое облако с торчащей из него парой рук.

– Да? – пробормотал он, когда дым рассеялся. Он был таким же, как и все остальные мужчины в «Уэст-Парке», если не считать того, что он почти все время просиживал здесь и выглядел малость помятым, изрядно растрепанным и чуточку диковатым, как живущий в пещере отшельник.

Валенсия прочистила горло и начала теребить кончики волос, пропуская их сквозь пальцы и рассматривая так, как будто никогда раньше не видела.

– Э… – начала она. – О, неважно – у меня был вопрос, но я только что вспомнила ответ. – Норвин хмыкнул, но его глаза улыбнулись ей, и она улыбнулась в ответ, благодарная менеджеру, который не любил болтать. Она всегда подозревала, что он ценит ее по той же причине. Несколько минут спустя Валенсия прокралась обратно к своему столу, когда Питер, сидевший на стуле, взятом из пустой кабинки, разговаривал по телефону.

После этого всякий раз при встрече Питер улыбался и кивал, а Валенсия улыбалась и кивала, и они застряли в тихой колее, которую вырыли для себя всеми этими кивками.

Однако он часто оглядывался на нее через плечо. И она думала, что, по крайней мере, его лицо будет одним из последних, которые она увидит перед смертью.

Глава 4

Анна смотрит на дверь квартиры миссис Валентайн. Чуть ниже уровня глаз висит слегка запачканная деревянная табличка с вырезанным внизу сердечком и сделанной по трафарету надписью:

Входи, входи

В мой милый дом

Хочу тебя

Увидеть в нем

В этом есть что-то колдовское, как в пряничном домике старухи-людоедки из «Гензеля и Гретель». Анне и без того здесь не нравится, и надпись только усиливает дискомфорт.

Со старухами всегда так; в их присутствии она чувствует себя неловко. Они непредсказуемы; ей бывает трудно понять, чего от них ожидать, как и чего они ожидают от тебя.

В юности она никогда не была близка ни с одной из своих бабушек – мать ее отца была капризной и своенравной и больше походила на барсука, чем на человека, как внешним видом, так и характером. Она подавляла своим присутствием, вызывая желание спрятаться, и от нее вдобавок пахло уксусом.

Мать ее матери просто была, казалось, до такой степени убита горем, что больше в ней ничего и не было. Что бы кто ни сказал, все только еще глубже загоняло ее в печаль, и утешить ее потом становилось уже невозможно. Да, она была любезна, и они всегда прекрасно ладили, но все равно Анна избегала ее не меньше, чем свою злую бабушку.

О чем говорить с этими унылыми, придавленными жизнью стариками? Анна не знала. О фарфоре? Лекарствах? Ароматических смесях?

Теперь обе ее бабушки мертвы; они умерли с разницей в несколько месяцев – три сердечных приступа на двоих.

Слишком много сердечных приступов, сказала мать Анны, предприняв неудачную попытку пошутить.

И вот Анна стоит у двери другой старушки, которая в любой момент может упасть и умереть. Она объяснила проблему своей матери, заявила протест против работы по хозяйству, сказала, что чувствует себя неловко в роли приходящей домработницы, но мать в ответ поджала сурово губы, так что они сложились в прямую твердую линию, видеть которую Анне доводилось нечасто, и заявила: «Каждый может упасть и умереть в любой момент. Но пока мы здесь, нам всем хочется жить в чистом доме». Мать Анны не любит глупых оправданий.

Анна надеется, что у миссис Валентайн здоровое сердце и она ест много чеснока. Еще она надеется, что старуха не будет злой, но самое главное, что миссис Валентайн не будет все время сидеть в углу и плакать. Со слезами справиться труднее, чем с гневом.

Наконец она стучит. В конце концов, когда-то же надо.

Дверь сразу же распахивается внутрь, как будто миссис Валентайн стояла там наготове и ждала, положив руку на ручку. Может быть, даже наблюдала в глазок. Анна пытается улыбнуться, приподняв уголки рта. И уже понимает, что именно эта квартира – источник той громкой, слегка дребезжащей фортепианной музыки, наполняющей узкий коридор.

– Это вы та девушка? – спрашивает миссис Валентайн. На ведьму она не похожа – в ней ничего нервного, печального или сердитого. Она выглядит никак, словно готова выглядеть какой угодно, но только после того, как удостоверится, что Анна – та самая девушка.

Анна кивает. И тут же лицо старухи разрывается миллионом маленьких бороздок, начинающихся возле губ и поднимающихся к глазам, как трещины в разбитом лобовом стекле. Улыбка расплывается и приводит в движение все ее тело. Все, что есть в комнате. Возможно, улыбку ощущают и соседи, пусть даже не знают, что это такое.

Прежде чем Анна успевает понять, что происходит, она попадает в объятия миссис Валентайн. Хотя на объятия это похоже меньше всего, а гораздо больше – на падение в кресло-мешок, которое много лет хранилось на чердаке.

На чердаке, полном лаванды.

Объятие длится и длится, а когда все же заканчивается, миссис Валентайн хватает Анну за плечи и втаскивает в квартиру. Теперь они стоят у входной двери, как будто Анна прошла первое испытание и нужно пройти еще одно, чтобы проделать остаток пути.

– Вы здесь! – говорит миссис Валентайн с изумлением и почти благоговением, как будто появление Анны – это нечто великое. – Замечательно, э-э… – На мгновение она как будто теряется, и Анна понимает, что старушка забыла ее имя.

– Анна, – говорит она, чувствуя, как ее лицо непроизвольно реагирует на морщинистую улыбку миссис Валентайн и уголки ее собственного рта растягиваются настолько, насколько позволяет более молодая кожа.

– Анна, – повторяет миссис Валентайн, и теперь ее рот сползает набок с выражением, прочитать которое Анна не может. – Да. Конечно. Конечно, ты Анна. – И она улыбается, как будто гордится Анной за то, что она Анна.

Секунду-другую они просто стоят. Потом миссис Валентайн протягивает руку и стучит Анну по макушке, как будто ей нужно проснуться.

– У тебя самые прекрасные рыжие волосы, дорогая. Это натуральный цвет?

– Нет, – говорит Анна, застигнутая врасплох физическим контактом.

– Я всегда хотела это сделать. Покрасить волосы. – Миссис Валентайн оценивающе оглядывает голову Анны. – Пожалуй, мне лучше сделать это раньше, чем позже. Мне восемьдесят семь! Я знаю, что лучшего времени никогда уже не будет. Не хочу быть одной из тех девяностолетних, которые оглядываются на десяток лет назад и сожалеют, что не сделали чего-то, когда были еще достаточно здоровыми и могли… могли… все что угодно. – Она начинает взбивать свои волосы костлявыми пальцами. Волосы у нее тонкие и пушистые, и Анна представляет, как они плывут по коридору клочками, словно семена одуванчика.

– Эти белые, они ведь должны хорошо окрашиваться, правда? Удивительно, почему все пожилые люди не красят волосы во всевозможные сумасшедшие цвета, – продолжает старушка, обращаясь скорее к себе, чем к Анне. – Знаешь, мне нужно… Хочу оставить записку для гробовщика с просьбой, если я до этого не додумаюсь, покрасить волосы, прежде чем он положит меня в гроб, так что, по крайней мере, на похоронах у меня будут рыжие волосы. В любом случае там меня увидит больше людей, чем здесь, – народ слетается на похороны, а не на кофе! Какая глупость. – Говоря это, миссис Валентайн проходит в квартиру, суетливо роется в диванных подушках в гостиной и заглядывает под кучки мусорной корреспонденции, очевидно в поисках ручки. Анна нерешительно идет вслед за ней. – Боже мой, – бормочет миссис Валентайн; ее громкий голос почти теряется в музыке, доносящейся из-за ее спины, – тут полный бардак, но в любом случае ты здесь как раз для этого.

Анна сжимается внутри. Ей кажется неприличным наблюдать, как миссис Валентайн неуклюже бродит по комнате, видеть, как протестующе натягивается ее одежда, когда она наклоняется, чтобы заглянуть под подушки, слышать ее слабое, хриплое дыхание, когда она выпрямляется. С такими, как миссис Валентайн, своеобразными старушками, Анна никогда не сталкивалась в реальной жизни. Она – карикатура на пожилую женщину, но дергается и растягивается не столько нос и рот, сколько ее личность. Ее сущность, а вовсе не голова, слишком велика для тела.

Анне приходит в голову, что она смотрит представление. Нет, миссис Валентайн действительно мила, весела, открыта и общительна, но за всей ее суетливой активностью ощущается отчаяние, как у тех девочек в школе, которые не пользуются популярностью, но очень хотели бы внимания. На самом деле Анна, вероятно, и не заметила бы ничего такого, если бы не видела этого раньше. Миссис Валентайн хочет понравиться ей.

Миссис Валентайн замечает наконец ручку, берет ее и пишет на обратной стороне нераспечатанного конверта.

– Ну вот, сейчас, только напишу. Гробовщику – покрасить волосы. Вот так. Никому не хочется выглядеть невзрачно на собственных похоронах. Хочется, чтобы люди плакали, потому что скучают по тебе, а не потому, что им скучно до слез. – Она пыхтит, кашляет и постукивает себя по горлу, и Анна уже беспокоится, что эти похороны совсем близки, но миссис Валентайн восстанавливает самообладание и тепло улыбается. – Этот гробовщик, он сам все сделает – милейший молодой человек. Мистер, э-э, мистер… Может быть, Бейкер? – Она, похоже, в ужасе от провала в собственной памяти и пристально смотрит на Анну, которая пожимает плечами:

– Я… не уверена, что знаю…

– Боже мой, конечно, ты не уверена. Зачем тебе гробовщик? А вот я уже должна бы уже знать его имя. Он позаботился о многих моих друзьях. Я иногда приглашаю его на кофе – о, дорогая, ты должна с ним познакомиться, даже если он тебе не нужен; он рассказывает такие смешные анекдоты, но почти все свое время проводит в окружении трупов. Нелегко, должно быть, на работе, где твое чувство юмора совершенно не ценится твоими, э-э, клиентами. – Старуха смеется. Сухой, резкий смех звучит как выстрел. Анна вздрагивает от неожиданности.

Миссис Валентайн изучающее смотрит на нее, и на ее лице появляется выражение театральной задумчивости. Следующий акт в ее странной пьесе.

– В твоем возрасте я всегда говорила – сделаю это позже. А потом случилось странное: однажды я проснулась и поняла, что это позже уже наступило. Теперь я живу в той части, которая приходит потом, после позже, когда почти все уже мертвы и ты просто убиваешь время. Это… так непривычно.

– О… – говорит Анна, хотя это не столько междометие, сколько выдох.

Она все еще стоит у двери. Можно было бы развернуться и пойти домой, но тогда мать снова погнала бы ее сюда.

Она оказалась в ловушке между двумя женщинами.

Не то чтобы ей не нравилась миссис Валентайн – она ей очень нравится. Анна немного жалеет старушку и даже испытывает несколько покровительственное чувство – что смешно и нелепо, ведь они познакомились всего пять минут назад, – ей просто не нравятся разговоры о смерти. Она не знает, что сказать человеку, который говорит о смерти, тем более о собственной смерти, да еще так, будто это произойдет прямо здесь и сейчас, без других свидетелей.

Миссис Валентайн жестом приглашает Анну следовать за ней, и она идет, чувствуя себя неловко, как бывает всегда, когда вторгаешься в чужое личное пространство, тем более в пространство человека, которого тебя вынудили представить в гробу. Миссис Валентайн ведет ее на кухню, где на запачканном маленьком столике их ждут две чашки черного кофе и тарелка с печеньем «Орео».

– Садись, дорогая, ты пьешь кофе?

Анна пьет кофе, но пьет его со всевозможными вкусовыми добавками, сливками и сахаром. То есть такой кофе, который лишен вкуса кофе. Кофе нравится ей настолько, насколько это возможно, чтобы сказать, что ей нравится кофе. Она думает о своей матери, заставляет себя улыбнуться и берет стопку карточек с сиденья одного из стульев, чтобы сесть.

– С удовольствием.

Анна смотрит на карточки – с одной из них ей улыбается другая пожилая леди.

– Мои друзья, – как ни в чем не бывало говорит миссис Валентайн и, забрав карточки у Анны, бросает на холодильник.

Глава 5

– Привет, мам. – Валенсия стояла посреди своей кухни, зажав телефонную трубку между плечом и ухом, обматывая, разматывая и снова обматывая шнур вокруг руки. На коже от шнура оставались маленькие белые вмятины.

– Валенсия? Ты в порядке?

– Да, а что?

– Дорогая, сейчас пять утра.

– Знаю. – Валенсия обратила внимание не на то, что сказала мать, а на то, как она это сказала. Похоже, она была чем-то расстроена.

Я знала. Еще минуту назад Валенсия крепко спала, но что-то пробудило ее, и, очнувшись, она обнаружила сидящую у нее на груди, как бродячая кошка, тревогу. И эта самая тревога смотрела на нее, словно ожидая чего-то и давя своим весом. Что-то где-то было не так. Валенсия машинально позвонила матери, чтобы убедиться, что у нее все в порядке, что она не грустит и не попала в беду, но теперь услышала страх в голосе матери и поняла, что была права и беспокойство не было беспричинным.

Это чувство так редко указывало на реальные проблемы, но Валенсия знала, что если проигнорирует его, то упустит тот единственный раз, когда оно действительно будет что-то значить.

– Ты в порядке, мам? Что случилось? С папой все в порядке?

– Ничего не случилось, милая. Я в порядке. Нет, в самом деле. – Мать определенно была расстроена, но старалась говорить спокойно. Слишком старалась, как будто что-то скрывала. – Я просто… спала.

Валенсия перестала играть с телефонным шнуром. Конечно. Пять утра. Она сразу переключилась в режим чрезвычайной ситуации, где такие вещи, как время и сон, не имели значения и едва ли даже существовали.

– Да, разумеется, мне так жаль. Не хотела тебя будить. Извини, мам.

– Нет, нет, не извиняйся. Я рада тебя слышать, Валенсия. Мне всегда приятно слышать тебя, Валенсия. – Мать говорила так, словно продвигалась мелкими шажочками по трескающемуся льду, уговаривая Валенсию последовать за ней в безопасное место. Снова и снова повторяя ее имя, повторяя одни и те же фразы, как будто пытаясь загипнотизировать ее. – Мне всегда приятно тебя слышать… – Даже тишина между предложениями гудела, наполняясь знакомой смесью беспокойства и настойчивости. – Валенсия, я знаю, тебе не нравится, когда я спрашиваю…

– Ох, мама…

– Милая, мне просто нужно знать…

– Мама. Я в порядке.

– Ты еще принимаешь свое лекарство? Ты ходишь к Луизе?

Вертя телефонный шнур, как скакалку, Валенсия несколько раз ударила им о край стола.

– Это совсем другое. Я в порядке. Просто было это чувство… мне показалось… – Мать Валенсии знала, что она имеет в виду, когда говорит «это чувство». Эту фразу они использовали в разговорах между собой много лет, с того времени как Валенсия была ребенком. – Я только хотела проверить, как ты. Если у тебя все хорошо, возвращайся в постель.

Линия молчала.

– Вообще-то есть кое-что, о чем я все равно собиралась тебе сказать. Ну и раз уж ты здесь… – Мать сделала паузу, ожидая разрешения.

Валенсия напряглась.

– Ты только что сказала, что все в порядке.

– Я сказала, что у нас с твоим отцом все в порядке. Но… У твоей бабушки не все хорошо, Валенсия.

Каждый разговор Валенсии со своей матерью рано или поздно неизбежно натыкался на этот ухаб, после чего направление движения резко менялось в привычную сторону. У ее бабушки уже давно не все было хорошо со здоровьем; временами казалось, что она постоянно хворает и застряла на состоянии «умирающая».

– Я знаю, мама. – Но мать говорила ей это не потому, что она этого не знала; она говорила это, потому что хотела придать вес своей обычной просьбе.

– Ты так давно ее не видела. Для нее это значило бы так много…

– Я знаю. – Валенсия хотела поскорее закончить разговор. Ее мать должна была бы это знать.

– Она, конечно, хотела бы увидеть тебя до… до того, как она… ну, ты знаешь… у нее действительно не все так хорошо.

– Да, я тоже хотела бы ее увидеть. Я много работаю, и мне трудно выкроить время для посещения. Я посмотрю, что можно сделать. Извини, мне пора. Я уже опаздываю. – Валенсия всегда говорила так, когда хотела закончить разговор, независимо от времени дня.

– Валенсия…

– Люблю тебя, мама. – Валенсия повесила трубку на стену и села за стол. Она была худшей дочерью и худшей внучкой на свете.

Она потянулась за лежавшим на столе желтым блокнотом с отрывными листками. Такие блокноты были у нее везде – в машине, в сумочке, у кровати, на кофейном столике. Идея принадлежала Луизе и была одной из самых удачных.

– Вам нравится писать? – спросила она при первой их встрече.

– Да, – машинально ответила Валенсия, хотя не написала ни строчки после окончания средней школы. Ей просто хотелось угодить Луизе.

– Хорошо. Мы с вами будем вести такую штуку, которая называется дневник когнитивно-поведенческой терапии. ДКПТ! – Луиза рассмеялась, и Валенсия рассмеялась тоже. Потому что ей хотелось сделать Луизе приятное.

Идея ДКТП, со смешком объяснила Луиза, как будто в самом сочетании букв было что забавное, состояла в том, чтобы научить мозг пациента обращать внимание на самого себя, показать пациенту, что там происходит, и таким образом изменить способ мышления. Но теперь Валенсия просто использовала растущую коллекцию блокнотов для записи бессмысленных заметок и списков, и она обнаружила, что эффект от этого гораздо лучше попыток описать мысли и чувства. У нее даже стало вырабатываться что-то вроде зависимости, как будто она уже не могла разбираться в мыслях, не видя их на бумаге. В этом было, как ей казалось порой, что-то ненормально забавное: в своей попытке помочь справиться с одним компульсивным поведением Луиза инициировала еще одно.

Но что еще делать человеку, когда он не общается с другими людьми на регулярной основе? Кроме того, она лучше запоминала основные правила английского языка и вдобавок получила возможность использовать слова вроде таким образом и более того. Другие употребляли их на коктейльных вечеринках и шикарных обедах с мэрами городов и главами комитетов.

Валенсия откинулась на спинку стула и прошлась взглядом по тускло освещенной кухне.

Крафтовый обед на этом стуле был таким же «шикарным», как и все прочие ее обеды, но она не испытывала жалости к себе. Разве она заслужила что-то более шикарное?

Заметки в кухонном блокноте касались Питера, повторяющейся в последнее время теме, хотя она никогда бы не призналась в этом открыто. Все было искусно замаскировано так, чтобы выглядеть как эссе о велосипедистах. Название работы, дважды подчеркнутое, вверху страницы гласило: «Положительные качества велосипедистов». Учитывая, что Питер был единственным человеком, которого она знала (в самом широком смысле этого слова) и который ездил на велосипеде (по крайней мере, она предположила, что он ездит на велосипеде, из-за шлема, который лежал рядом с монитором его компьютера), читать его можно было и так: «Положительные качества Питера».

Перечисление качеств упомянутой личности пересыпалось названиями мест, куда она могла бы слетать во время своего терапевтического путешествия. Места эти брались наугад из журналов о путешествиях, на которые Валенсия переключалась, столкнувшись с трудностями в работе с эссе. Вот и теперь, вооружившись ручкой, она склонилась над страницей, перечитывая написанное, чтобы добавить что-то еще.

1. Велосипеды медленные. Ветер сумасшедший. Дороги ужасны. Таким образом, велосипедисты терпеливы, выносливы и сильны.

Богота, Колумбия

Цюрих, Швейцария

Лимерик, Ирландия

2. Автомобилисты ненавидят велосипедистов, пешеходы ненавидят велосипедистов. Они выбирают статус аутсайдера. Таким образом, велосипедисты скромны.

Коулун, Гонконг

Чикен, Аляска

3. Кроме того, люди, которые ездят на велосипедах, делают это, потому что это полезно для вас и для окружающей среды и вы занимаете меньше места на парковке. Таким образом, велосипедисты – хорошие, дисциплинированные, вдумчивые люди.

Салар-де-Уюни

Валенсия никогда так много не думала ни о велосипедах, ни о людях, которые на них ездят. Она заполнила несколько страниц похвалой мужчине, с которым общалась ровно один раз, замаскированной под похвалу тысячам совершенно незнакомых людей. Питер, уже на основании своей принадлежности к лагерю велосипедистов, представлялся удивительным человеком. Это потребовало гигантского логического скачка, но как раз такого рода прыжки удавались Валенсии особенно хорошо; это была ее единственная претензия на атлетизм.

Конечно, она основывала свое мнение о нем не на одном известном ей хобби; к этому времени он работал уже несколько недель, и она сделала еще ряд наблюдений. Как будто у нее обнаружился своего рода встроенный датчик Питера. Стоило ему оказаться рядом, и волоски на ее руках шевелились, как будто она потерла о них воздушный шарик, как будто они были крошечными антеннами приемника, постоянно ожидающими его радиосигналов. Она заметила, как он улыбается – одинаково всем. Как легко смеется. Она заметила хорошую для высокого человека осанку. И симпатичное лицо.

Она могла влюбиться в такого мужчину так же легко, как скатиться с горки на санках. Может быть, она уже влюбилась. Она не знала, что процесс может быть таким быстрым, что «заразиться» любовью так же легко, как подхватить грипп.

Последний и единственный раз она влюбилась (или, по крайней мере, испытала влечение) в двенадцатом классе. Парня звали Дон, он водил джип и считал ее «идиосинкразии» забавными и «причудливыми». Уже один только этот пренебрежительный тон должен был послужить ей сигналом к тому, чтобы отвернуться от него навсегда. Он не понимал, что ее компульсивные побуждения никакие не забавные, что они поглощают ее.

Все произошло быстро, но не так быстро, и закончилось не очень хорошо. Впрочем, оно и не успело начаться хорошо, потому что на первом свидании случилось немыслимое: Дон захотел взять ее за руку.

Конечно, захотел. Она тоже хотела держать его за руку, но с той только разницей, что она хотела этого абстрактно. Она хотела этого так же, как хотела поплавать в бассейне, наполненном мороженым-баттерскотч с ирисками, – идея фантастическая, мечта из разряда тех, которым можно предаваться на уроке математики. Но если подумать как следует, вряд ли кому-то захочется купаться в таком мороженом. Во-первых, липко. А во‐вторых, и на плаву не останешься – утонешь и задохнешься. Или, по крайней мере, объешься им, надышишься и в итоге возненавидишь любимое лакомство к концу такого испытания.

Ей так хотелось держать Дона за руку и в то же время совсем не хотелось прикасаться к нему. Получался поразительный парадокс, гораздо более поразительный, чем «причудливая идиосинкразия».

Бо́льшую часть того вечера, как и последующих свиданий и общения вообще, она пыталась придумать, как не дать ему прикоснуться к ней.

Каждый раз, когда он тянулся к ее руке, она засовывала ее в карман. Если он пытался обнять ее, она сжимала плечи или выныривала из-под его руки. Один раз он посмотрел на нее так, словно собирался обойти неудачный этап с держанием за руку и сразу же перейти к поцелуям, поэтому она встала.

Перед этим они сидели на скамеечке в парке, и ее плечо ткнулось ему в нос. Сильно. Пошла кровь.

Когда он наконец бросил ее, то сказал, что она не была увлечена им, или, по крайней мере, он этого не почувствовал. И что она могла ответить? Что хуже: признать, что ты ненормальная, или отказать себе в шансе на любовь – или, во всяком случае, в физической близости? Она пожала плечами, хотя ее сердце разрывалось на миллион кусочков, и сказала, что он прав. Сказала, что да, увлечена не была. А потом пошла домой и плакала, плакала.

Для таких, как Валенсия, это было тупиком. На полпути с горки санки наткнулись на дерево. Она не могла пожать мужчине руку, не могла держаться за нее, когда они смотрели фильм. Не могла есть блюда, даже жить в квартире, где они оба прикасались к дверным ручкам и щелкали выключателями.

И даже если бы все это не имело значения, как она могла признаться в убийстве Шарлин потенциальному возлюбленному?

Скорей, скорей, машиной ее сбей

Брось в костер и пусть горит

Плачет, хнычет и кричит

Некоторые мысли можно отодвинуть другими мыслями, заметками и списками. Некоторые можно задуть, как задувают крохотный огонек на кончике свечи. Но когда в сознание Валенсии врывалась Шарлин, выставить ее было невозможно без физических усилий.

Валенсия закрыла глаза и оттолкнула желтый блокнот, как будто это была сама Шарлин. Тарелка с остатками еды грохнулась на пол, но она едва услышала и, придавленная усталостью, посмотрела на лужицу на полу. Если никто это не уберет, оно так и останется. Ну и пусть. Можно и обойти.

За окном залаяла собака, и только тогда Валенсия поняла, что, пока она дремала, взошло солнце. Часы показывали, что ей грозит опоздание на работу.

Она пролетела по квартире в поисках ключей, сумочки и обуви. От столкновения со столиком у холодильника рухнула стопка книг и бумаг, но ей удалось в последний момент поймать горшок с неведомым растением. При этом она задела локтем любимую чашку, опасно балансировавшую на краю стойки.

Она обошла осколки керамики, лежавшие теперь в мутной кофейной лужице, и опасливо взглянула на часы, неодобрительно взирающие на нее со стены.

Она захлопнула дверь, но ей тут же пришлось лезть за ключом, чтобы отпереть замок – дверь успела ухватить ремешок сумочки. Весь путь до подножия лестницы Валенсия цеплялась за свои же ноги и в последний момент поняла, что забыла дважды проверить, выключена ли плита. Это походило на проклятие – она не могла никуда пойти, не проверив два или три раза, выключена ли плита, независимо от того, пользовалась она ею недавно или нет. Она попыталась вспомнить, бывало ли с ней такое до смерти Шарлин, потому что именно такой вопрос задала бы Луиза.

Похоже, это появилось уже потом.

Интересно. Именно так и сказала бы Луиза, записывая признание в свой журнал, пока Валенсия рассматривала бы кольца на ее узловатых пальцах. Действительно интересно, ведь смерть Шарлин не имела никакого отношения к плите. Луиза наверняка придумала бы какое-нибудь изощренное задание, выполнить которое пришлось бы до их следующей встречи. Задание было бы дурацким и невозможным, например оставить плиту включенной на весь день и всю ночь, и если ты не сгоришь дотла в своей постели, то излечишься от конкретной навязчивой идеи.

Она остановилась на секунду с ключом в руке, прислонившись к тяжелой стеклянной двери многоквартирного дома, и взглянула на лестницу, по которой только что спустилась.

Нужно проверить.

Нет. Это было нерационально, но не было неконтролируемо; всего лишь дурная привычка, не более того. Вот так, Луиза. Почувствовав прилив храбрости, она толкнула дверь и направилась к машине.

Она поехала в колл-центр. Отработала свою смену. И когда приехала домой, то почти не удивилась, обнаружив, что дом окружен машинами экстренной помощи и мигающими красными и синими огнями.

Весь день она задавалась этим вопросом, но теперь с ужасом осознала, что утром, на лестнице, приняла неправильное решение. Весь день она представляла себе эту картину, и теперь эти безжалостные мысленные образы вырвались из ее мозга в реальный мир. Она стояла в свете пламени своего пылающего многоквартирного дома вместе со 164 другими оставшимися без крова жильцами, наблюдая, как пожарные спасают помешанную старушку с третьего этажа. Пепел сыпался с неба серым серпантином, и когда хрупкие ноги, обутые в потрепанные домашние тапочки, коснулись земли, ее спасение встретили жидкими аплодисментами и отдельными приветственными возгласами. Но радость оказалась недолгой и утонула в коллективном вздохе ужаса, когда несчастная женщина лишилась чувств в подхватившей ее паре рук.

И вина за все это лежала на Валенсии. Нужно было вернуться. Это заняло бы одну минуту.

У стоявшей слева от нее молодой пары был такой вид, словно они собрались пойти поужинать, когда сработала пожарная тревога. Женщина надела платье, но не успела ни нанести макияж, ни выбрать украшения, а мужчина вышел босиком. Оба безуспешно пытались утешить орущего ребенка, который, похоже, лучше многих осознал суровую безнадежность ситуации. Рядом с ними девочка-подросток прижимала к себе двух детишек, один из которых громко хныкал. Похоже, из-за кошки.

Справа всхлипывал сидевший на телевизоре неряшливо одетый мужчина. Валенсия вспомнила, что видела его несколько раз выходящим из дома с гитарой в футляре. Однажды, много лет назад, он пригласил ее на шоу в соседнее кафе. Пригласил не потому, что хотел видеть ее, а чтобы она увидела его. Валенсия от приглашения отказалась, и больше он никогда с ней не разговаривал. Тот факт, что он спас от пожара телевизор, а не гитару, говорил о состоянии его музыкальной карьеры.

Она закрыла глаза, чтобы не смотреть на этих людей, затем снова открыла их, потому что не заслуживала права отводить взгляд. Она выгнала их на улицу и сожгла их дом; это из-за нее возникла угроза им самим, их домашним любимцам, их детям, их бабушкам и дедушкам и их телевизорам.

Она взяла на заметку каждого, добавив их в свой и без того внушительный список причин ее страхов и беспокойств, пытаясь подсознательно передать свои извинения прямо в их умы, но отводя глаза всякий раз, когда кто-то ловил ее на этом. В этот момент, как бывало уже не раз, она испытывала острое желание провалиться сквозь землю. Из всех собравшихся здесь она, бесспорно, была худшей.

Она отвернулась от горящего дома и увидела Питера, стоящего на другой стороне улицы со своим велосипедом и глядящего не на дом, а на нее. Он знал. Знал, что во всем виновата она. Но как? Откуда?

Питер смотрел на нее с отвращением и испугом.

– Как ты могла сделать такое? – Он не кричал, не повышал голос, но она услышала его совершенно ясно, несмотря на шум пожара, вой сирен и плач.

– Я не хотела, – ответила она тихим, как падающий пепел, голосом. – Так получилось.

– Ты приняла решение. Ты не проверила плиту. Это одно и то же. – Он отвернулся, сел на велосипед и поехал, не оглядываясь, по улице. Когда она повернулась лицом к толпе, все указывали на нее.

Это был не столько сон наяву, сколько небольшая пьеса, разворачивавшаяся в голове Валенсии каждый день, когда она выходила из своей квартиры, чтобы отправиться на работу. В своем воображении она видела действующих лиц и себя саму, но не реальную, а искаженную версию с резкими, уродливыми чертами лица. Недавним дополнением к этой истории стал Питер.

Иногда все начиналось, когда она поворачивала ключ в замке; иногда чуть погодя, когда спускалась по лестнице или переходила улицу. Иногда для характеристики Валенсии использовалось несколько прилагательных, иногда повествование обходилось без них. Слова были злые, но голос, произносивший их, не был злым и звучал холодно и деловито, с легким оттенком снисходительности, как будто обладателю этого голоса не было до нее никакого дела и он не собирался тратить энергию на выражение неприязни к ней. История всегда заканчивалась катастрофой, и в этих катастрофах всегда была виновата Валенсия.

Голос описывал ее как женщину наивную, но опасную, и голос принадлежал ей, хотя вступал без какого-либо разрешения с ее стороны, как будто кто-то использовал ее разум как марионетку.

Первое ясное воспоминание о внутреннем рассказчике относилось ко второму классу, к эпизоду со сдачей теста по математике. Она любила математику, и математика давалась ей хорошо. Прошло всего пол-урока, а она уже заканчивала тест – вероятно, раньше остальных. Последний вопрос был легким, и она предвкушала успех.

Вопрос: 20: 4–2 = __

Но когда она положила карандаш на бумагу, улыбаясь про себя и думая: Это легко, голос в ее голове – который на самом деле не был голосом, но у нее не хватало словарного запаса, чтобы описать его по-другому, – заговорил о ее матери.

Ее мать, сказал голос, была бы разочарована в своей дочери из-за того, что она так выпендривается. Она всегда так говорила: «Не выпендривайся, Валенсия». Если бы ее мать знала, о чем думает и что чувствует Валенсия, она бы, наверное, даже разозлилась.

Или, продолжал голос, может быть, с ее матерью что-то случится. Может быть, когда дети совершают плохие поступки, с теми, кого они любят, случается что-то плохое. Никто никогда не говорил ей об этом, но смысл в этом был. Может быть, даже в тот момент, когда Валенсия выписывала идеальную цифру, точно так, как ее учила мисс Нилофар, с крошечной петлей и хвостом, изогнутым вверх, как у котенка, ее мать дома, на кухне, побледнела, схватилась за грудь и пошатнулась.

Она посмотрела на лежавший перед ней листок, на правильные ответы, написанные ровными светло-серыми буквами, и все вдруг расплылось, а на глаза навернулись слезы. Она всегда сдавала свои тесты и задания первой, с самодовольной улыбкой на лице, как будто она была намного лучше всех остальных. Я не такая, подумала Валенсия, отвечая голосу, пытаясь заставить его остановиться. Я не лучше других. Я плоха во всем.

И она докажет это.

Валенсия стерла двойку и дрожащей рукой вывела четверку, но когда увидела неровные линии, глубоко в голове у нее как будто послышался треск. Она стерла и написала снова, но линии все равно остались неровными, а на бумаге появилось грязноватое пятно. Она испортила свой идеальный тест по математике и чувствовала, как внутри ее поднимается паника. Но, по крайней мере, никто теперь не подумает, что она выпендривается. Вот только эта четверка… Она снова стерла ее. И снова нарисовала. Снова стерла… Ей были нужны две прямо противоположные вещи: чистая, идеальная страница и страница определенно не идеальная. Одна принесла бы ей успокоение; другая сохранила бы жизнь ее матери.

После этого математика перестала быть легкой, и такие мелочи, как прямые линии, приобрели огромное значение. Голос остался, предлагая ей невозможные решения, и спастись от него можно было только одним способом: заглушить голос другим шумом.

И когда Валенсия уже начала спрашивать себя, не ошибался ли голос насчет ее способности приносить беду, случилось непоправимое: она убила Шарлин.

Теперь ее существование сократилось до необходимого минимума, но и это ощущалось как избыток. Другие люди стремились к величию и славе, она же хотела съежиться и свести свою значимость к нулю. В конце концов, ее история уже была написана; она закончилась трагедией.

Вот почему эти мысли обрели способность подобно водевильному крючку останавливать ее и совершать ненужные, отнимающие время действия – например, проверять и перепроверять плиту – независимо от того, куда и как далеко она направлялась и как сильно опаздывала. Она знала, что если не сделает этого, то в течение нескольких следующих часов будет слышать ужасные слова, видеть разыгрывающиеся в ее воображении сцены катастроф и задаваться вопросом, не пришел ли тот день, когда все произойдет на самом деле. Понимая смехотворность происходящего, она предпринимала время от времени робкие попытки вернуться к здравому смыслу и логике, но их действенность равнялась плевку в пламя пожара, уничтожающего ее дом.

Она тащилась вверх по лестнице, и звук сирен постепенно стихал, запах дыма слабел, и картина толпы, встречающей ее осуждающим взглядом, бледнела и меркла. Она входила в квартиру, шла на кухню и, не доверяя собственным глазам, клала ладони на конфорки и держала их там достаточно долго, чтобы по-настоящему убедиться в том, что они действительно холодные. Потом она поворачивалась и говорила, обращаясь к пустой квартире: «Выключена. Плита выключена. Все выключено». Говорила, чтобы память о собственном голосе, произнесшем вслух нужные слова, была доступна позднее и при воспроизведении прозвучала громче и убедительнее голоса самозванца, потому что даже после проверки плиты она все еще не могла избавиться от мысли, что, не вернись она в квартиру, там обязательно случился бы пожар.

– Я ухожу, – говорила она вслух, обращаясь к плите. И это выглядело вполне уместно. Она чувствовала себя сумасшедшей.

Плита не отвечала. Как будто соглашалась с ней, но из вежливости молчала.

Глава 6

Миссис Валентайн не из тех женщин, которые часто подвержены смущению, но прямо сейчас она только что не сгорает со стыда. Ее кухонный стол – настоящий свинарник: купленное в магазине печенье и две чашки холодного кофе стоят среди каких-то бумажек, грязной посуды и использованных салфеток. Могла бы, по крайней мере, выбросить их.

Бывало, зная, что к ней придут, она не только прибиралась, но и – что важнее – пекла. У нее получались чудесные булочки с корицей, она могла предложить на выбор несколько видов чая и сока, теплый кофе, сливки и сахар. Глаза людей обычно загорались, когда они входили в ее кухню; им не требовалось изображать восторг, а для миссис Валентайн было чрезвычайно важно проявить радушие, расположить гостя, чтобы он чувствовал себя как дома в ее маленькой квартире.

Теперь у нее в доме нет даже муки. И нет сил печь. Нет сока, только что закончились чай, молоко и сахар, а теперь и кофе остыл.

Она не испытывала ни малейшего смущения, пока не увидела, как девушка отодвинула стопку похоронных брошюр, чтобы сесть, и только тогда ее обожгло – что, стыд? – и теперь от этого никуда не деться. Она остро осознает, как давно к ней не приходили новые люди из большого мира.

Гробовщик – мужчина, и в ее представлении мужчин не очень волнует присутствие на столе использованных салфеток. Миссис Дэвис тоже не осудит; она практически живет здесь и ко всему привыкла. Да, девушка здесь для того, чтобы убирать в доме, но миссис Валентайн действительно могла бы привести все в порядок, тем более что на самом деле девушка здесь не только для того, чтобы убираться в доме…

Анна – чьи прическа, одежда и макияж идеальны, насколько может судить об этом миссис Валентайн с ее далеким от совершенства зрением, что указывает на человека, способного замечать беспорядок, – осматривает кухоньку и вежливо потягивает кофе, после каждого деликатного глотка откусывая кусочек печенья. Наверное, думает о том, сколько работы ей предстоит сделать. Наверное, сожалеет о своем решении приехать сюда. Миссис Валентайн не хочет, чтобы она сожалела – ни об этом, ни о чем-то другом. Она старается выглядеть еще более дружелюбной, улыбается еще шире, пытается завязать светскую беседу.

– Тебе и твоей семье нравится на новом месте?

– Да. – Анна пожимает плечами и забрасывает руку за плечо – почесать спину. – Я надеялась, что они купят что-нибудь поближе к реке. Когда окончу школу, сниму квартиру в одном из тех симпатичных старых зданий. Что-нибудь винтажное, понимаете? Как здесь.

Миссис Валентайн улыбается.

– Поживи где-нибудь подольше, вот и получится винтажное.

Большие карие глаза Анны останавливаются на холодильнике, единственной почти чистой поверхности на кухне. На нем нет ничего, если не считать двух листков бумаги, прикрепленных скотчем. Два дурацких рисунка, две карикатуры; одна выполнена карандашом, другая чернилами. Мужчина и женщина.

– Это, должно быть, вы? – спрашивает Анна, указывая на женщину.

Миссис Валентайн кивает, довольная тем, что ее еще можно ассоциировать с молодой женщиной на картинке, даже если это всего лишь карикатура. Палец Анны перемещается к листку с мужчиной.

– А это ваш муж? – Молчание начинается еще до того, как она произносит последнее слово, и ее щеки заливает румянец. Скорее всего, она сложила два и два и поняла, что если этого человека сейчас здесь нет, то, скорее всего, его нет больше нигде.

– Он самый, – говорит миссис Валентайн, хватаясь за возможность поговорить о своем муже. Шанс выпал раньше, чем ожидалось, и она пытается выглядеть немного, но не слишком, грустной и чуть более задумчивой. – Точнее, был таким более пятидесяти лет назад. До того, как… – Она пытается казаться загадочной. Ей нечасто удается поговорить о мистере Валентайне, а хочется. Ей это нужно. Когда тебе восемьдесят семь, все забывают, что когда-то тебе было восемьдесят шесть, даже если ты так выглядишь. А уж о том, что тебе было семьдесят шесть, вообще никто не помнит. Или сорок. Или двадцать. Те немногие друзья, которые еще остались (живые и в здравом уме), знают о тебе все, что им интересно знать. Как миссис Дэвис – миссис Дэвис знает все о миссис Валентайн. Она ни о чем больше не спрашивает и в любом случае слишком погружена в свои эмоции. В последнее время она приходит выпить кофе и садится напротив миссис Валентайн, кивает и шепчет что-то неразборчивое все тише и тише.

Анна ничего не знает о миссис Валентайн, кроме ее имени и адреса, и она, похоже, была бы хорошей слушательницей, но миссис Валентайн понимает, что нельзя вот так прямо сказать: «Позволь рассказать тебе обо мне и мистере Валентайне, обо всех наших приключениях и о том, что с ним случилось». Какой девочке интересно слушать, что старуха рассказывает о своем старике. Нужно быть хитрой и осторожной, чтобы публика не разбежалась. У нее эта часть сводится к науке. В этой части действовать надо по науке.

Она видит, что Анна задумалась. Пытается сообразить, как бы сменить тему и не показаться безразличной – так делал гробовщик (мистер Бейкер?). И почтальон.

И та девушка, которую миссис Валентайн нанимала для работы в саду несколько лет назад, когда она еще не отказалась от садоводства. Миссис Валентайн знает, что люди не хотят говорить о болезненных вещах – ни ради тебя, ни ради самих себя; здесь поможет только обман. Их нужно подвести к такому разговору и заманить в ловушку.

– До того как пропал без вести в Боливии сорок восемь лет назад, – добавляет она после тщательно вымеренной паузы, ловя на лице Анны указание на желаемую реакцию. – Я не знаю, где он. Никто не знает. Они все думают, что он мертв, но я так не думаю. Говорю себе, что однажды он вернется и расскажет мне невероятные истории.

Она пытается сказать все это как бы между прочим, сухим, деловым тоном, но не легкомысленно. Не то чтобы ее это не беспокоило, но и не то чтобы беспокоило слишком сильно. Тут требуется немного хорошей актерской игры, чего нелегко добиться с такими старыми и изношенными лицевыми мышцами.

Однако, судя по реакции Анны, ей удается неплохо справиться со своей работой. Девушка отпивает кофе, но забывает откусить кусочек печенья и, похоже, не замечает этого. Глаза ее немного шире, на лбу появилась складка.

– Пропал без вести? Сорок восемь лет назад?

– Это долгая история, – говорит миссис Валентайн. Классическая фраза, хорошая приманка, когда вы хотите рассказать кому-то длинную историю. Не надо спрашивать разрешения – многие легко придумывают оправдание своему нежеланию тратить время на длинную историю, если только дать им шанс. Также не следует просто начинать рассказывать – человек может почувствовать себя неловко или даже обидеться из-за того, что ты посягаешь на его время.

Если просто сказать, что это долгая история, как сделала миссис Валентайн, то можно довольно быстро определить с помощью вербальных и невербальных сигналов, хочет ли твоя аудитория, чтобы ты продолжила или умолкла. Слушатели могут даже – из вежливости, или любопытства, или и того и другого – побудить тебя продолжить, чувствуя, что это была их идея услышать историю, а не твоя – ее рассказать.

Собственные идеи всегда нравятся людям больше, чем чужие.

Анна, похоже, хочет услышать эту историю. Миссис Валентайн придется ей услужить. Она глубоко вздыхает, словно запасается воздухом на все время. Ей придется снова потерять мужа, но оно того стоит, потому что, пока будет длиться рассказ, она снова будет с ним.

Глава 7

Она сумасшедшая. Я слышал…

Кто?

Валенсия.

Сумасшедшая? В каком смысле?

Во всех.

Не нравится мне, что таких, как она, допускают здесь к работе.

Лысые головы офисных клонов отражали яркий флуоресцентный свет, механически поворачиваясь туда-сюда. По мере поступления информация передавалась от стола к столу, от соседа к соседу. Возможно, именно поэтому они и отпустили усы – чтобы не приходилось прикрывать рот, делясь секретами. Чтобы у нее перед лицом постоянно было что-то вроде маленького деревца.

Валенсия? Та девушка? Тихоня?

Да! Та, с бегающими глазками. Я слышал…

Кстати, я замечал, что она иногда разговаривает сама с собой.

Вот видишь? Она чокнутая. Мне говорили…

Кто?

Валенсия знала, о чем они шепчутся, что говорят о ней. Это не имело никакого значения.

Никогда раньше ее не видел. Она здесь новенькая?

Нет, она здесь по меньшей мере лет десять.

Я слышал, она кого-то убила.

Она смотрит! Шшш…

– Чего вы сейчас хотите? Вы хотите, чтобы я сообщила вам по телефону дату своего рождения и номер кредитной карты?

Валенсия вернулась к реальности, благодарная звонившей за то, что ее прервали, пусть даже голос в трубке был таким же недобрым, как и те голоса, что звучали в ее голове.

– Да, мэм, – сказала она женщине у себя на ухе. – Чтобы подтвердить вашу учетную запись. – Она вытащила из тайника под столом дезинфицирующую салфетку и начала протирать клавиатуру компьютера – действие было почти такое же непроизвольное, как моргание. В возрасте десяти лет Валенсия посмотрела какое-то телевизионное шоу о накоплении мертвых клеток кожи на предметах домашнего обихода и офисных поверхностях. Тогда же она вышла на тропу войны и с тех пор вела бой с невидимым миром бактерий.

Она не могла сформулировать, почему ей так не нравятся мертвые клетки кожи. Просто иного не могло и быть. Возможно, это была скорее реакция на стресс, чем реакция на нечистоту; за уборкой она успокаивалась, как будто вытирала внутри головы, ненадолго сметая голос. А когда мысли наконец успокоились, Валенсия почувствовала на себе чей-то взгляд. Точнее, взгляд Питера. Ей не составляло труда представить выражение его лица, потому что именно так смотрели на нее все: с интересом и любопытством, а иногда с беспокойством или тревогой.

Валенсия была единственной в офисе, кто использовал перед обедом полную упаковку одноразовых дезинфицирующих салфеток. В этом не было ничего плохого, как не было ничего особенно хорошего в том, чтобы копить на своих вещах все, что на них попадало. Странно было то, что она была одна такая. Да, несправедливо, но раньше ей было все равно.

Теперь ей было не все равно. Она не хотела, чтобы Питер считал ее странной.

Впрочем, он мог считать ее странной или очаровательной в том смысле, в каком считают странной и очаровательной героиню фильма с такой милой штучкой, как ОКР, которой нравится, чтобы все стояло прямо, которая считает ступеньки и придирчиво следит за чистотой в кухне. Такая прелестная голливудская болезнь. Прелестная и полезная. Они могли бы пожениться, и ему не пришлось бы беспокоиться из-за криво висящих на стенах картин.

Но то ОКР длилось только 90 минут. В крайнем случае 120.

Что бы он сделал, например, когда им пришлось бы в четырнадцатый раз возвращаться домой из какого-то далека, чтобы убедиться, что она отключила тостер? Мать однажды сказала, что отключать тостер необязательно, но Валенсия всегда отключала любой прибор, как только заканчивала им пользоваться. В шесть лет она слышала в новостях историю о доме, сгоревшем вместе с собакой только из-за того, что кто-то забыл что-то отключить. Вот только что именно – она никак не могла вспомнить. Тостер? Лампу? Электрическое одеяло? Впрочем, важно было не это, а то, что, услышав эту историю, она взвалила на свои плечи огромную ответственность. Если бы теперь она оставила тостер включенным и он сжег многоквартирный дом, вина за случившееся легла бы на нее.

Питер никак не мог – и не должен был – полюбить особу настолько невротичную. Он заслуживал девушку, которая пожимала бы ему руку, смеялась над его шутками и оставляла включенными все горелки, не принимая во внимание возможные последствия.

Он заслуживал девушку настолько беззаботную, что однажды она сожгла бы его дом дотла. Он заслуживал такую, на чьих руках не было крови.

Валенсия украдкой взглянула на него, но он стоял к ней спиной. В конце концов, он не смотрел на нее – и что? Следовало ли ей испытать по этому поводу облегчение или разочарование?

– Вам нужен номер моей кредитной карты? Номер моей кредитной карты? – Голос, без необходимости повторявший одно и то же, становился все громче. Валенсия заставила себя сосредоточиться.

– Да, мэм.

– А имена и даты рождения моих детей узнать не хотите? А наш адрес и название их школы?

– Прошу прощения?

– А вы не хотите, чтобы я отправила вам всю мою банковскую информацию и данные дебетовой карты? Как насчет того, чтобы облегчить вам задачу и просто прислать чек на солидную сумму? Или вам нужны наличные? Моя машина? Еда изо рта? Я ем бутерброд, леди, вы этого хотите?

– Прошу прощения? Мне просто нужна некоторая базовая информация, чтобы подтвердить вашу личность – для вашей… для вашей собственной безопасности… – Валенсия начала запинаться.

– Да, конечно. – Голос зазвучал быстрее и резче. – Я не дура, а вот вы – да, если думаете, что я на это куплюсь. Вычеркните меня из своего списка, или я позвоню в полицию. Больше не звоните. – В ухе у Валенсии загудел гудок. Вместо того чтобы перейти к следующему звонку, она сняла наушники, сделала глоток кофе и устало посмотрела на птицу на стене.

В глазах птицы застыла насмешка. Как будто она считала само ее существование глупым и бессмысленным. Как будто бабушка изобразила птицу специально, чтобы послать сообщение своей внучке в будущем. Дорогая внучка, твое существование глупо.

Иногда, когда жизнь казалась Валенсии особенно бессмысленной, она невольно думала о том, какой была бы Шарлин.

Шарлин, когда у нее еще была надежда сделаться кем-то, собиралась стать физиотерапевтом. Этот факт упоминался в ее некрологе – она хотела, когда вырастет, стать физиотерапевтом, чтобы «помогать таким людям, как она сама», людям в инвалидных колясках, людям, которым требуется помощь в передвижении. В то время Валенсия, конечно, приняла эти слова близко к сердцу, как обращенные лично к ней – Шарлин не нуждалась бы ни в какой помощи для передвижения, если бы не Валенсия. Ей хотелось встать посреди этих похорон и крикнуть: «Это я во всем виновата!»

Ей хотелось разрыдаться – не для того, чтобы выплакать скопившиеся слезы, а для того, чтобы их увидела мама Шарлин. Чтобы их увидели все, кому Шарлин была небезразлична. Она хотела, чтобы все видели эти ее извинения на лице и на рубашке спереди.

Вместо этого Валенсия сидела молча, выщипывая волоски на тыльной стороне руки, выбрав место под локтем, которое стало напоминать затылок сидевшего перед ней мужчины.

Физиотерапевт. Как это ответственно, жизнеутверждающе и альтруистично.

Валенсия не была ни хирургом, ни социальным работником, ни волонтером в важной благотворительной организации. Она была просто телефонным коллектором.

Отбросы, сказали птичьи глаза. Существительное, наименее ценная часть чего-либо, происхождение: 1250–1300; среднеанглийский. Пример предложения: Сборщики долгов – это отбросы рабочего мира.

Птица была права. Работа Валенсии состояла в том, чтобы звонить людям, сообщать им, сколько денег они задолжали своей кредитной компании, и получать от них платеж. Ее мать считала себя телемаркетером, и Валенсия давно перестала пытаться объяснить разницу между телемаркетером и коллектором – разницу между преследованием людей с целью продать им бесполезный хлам и преследованием людей с целью получить с них плату за бесполезный хлам, который у них уже был. Отличие представлялось важным ей, но не кому-то другому.

Общим у телемаркетеров и коллекторов было то, что их все ненавидели, и, возможно, только это имело значение.

Она оглянулась через плечо на Питера, который разговаривал с кем-то по телефону. Как он оказался здесь? Мечтал в детстве стать коллектором? Питер почесал шею и вытянул ногу. Ноги у него были длинные, и выглядел он как человек, который мог выбирать из множества путей.

Он выглядел умным и спокойным, словно все свое время тратил на то, чтобы стать лучше и изменить к лучшему мир, и отдыхал, просто меняя один жизненный выбор на другой. На одной стороне лица у него собралась группа то ли родинок, то ли веснушек, которые напоминали картинку «соедини точки». Валенсия представила, как берет маркер «шарпи» и идет к нему. В кино решительная и смелая женщина изобразила бы картину на лице коллеги, и это сошло бы ей с рук. «Питер, – сказала бы она кокетливо, усевшись на край его стола, – у тебя на лице настоящее созвездие».

Он смутился бы, а она наклонилась и, продолжая смотреть ему в глаза, соединила бы веснушки прямыми линиями. Он онемел бы от изумления, а она взяла бы его руку и написала на ней свой номер телефона, а затем вернулась бы к своему столу, оставив его в благоговейном оцепенении и в чернилах от маркера. Ее красота и уверенность в себе сразили бы его наповал, и он наслаждался бы каждой секундой этого действа.

Мысль о том, чтобы сделать все это самой – в этом вот теле, с этим лицом, в этом старомодном кардигане и этих брюках цвета хаки, – угнетала и загоняла в депрессию. Питер, наверное, снова свалился бы со стула, пытаясь убежать от сумасшедшей дамы с фломастером. У красивых, современных, модно одевающихся людей другие правила.

Надо перестать так часто смотреть на Питера. В безумном задании Луизы был по крайней мере один хороший пункт: в самолете она так или иначе не будет на него смотреть.

Валенсия еще не определилась с пунктом назначения, но уже выбрала накануне вечером дату путешествия: 3 августа – годовщина смерти Шарлин. Этот день всегда был для нее достаточно тяжелым, так почему бы не провести его в небе, дыша в бумажный пакет?

Валенсия снова надела наушники, передвинула в нужное положение микрофон и, прежде чем подключиться к номеронабирателю, глубоко вдохнула. Экран компьютера мигнул, показав входящий трафик, и она выдохнула. Входящие звонки – когда клиент звонит, чтобы погасить долг, – всегда проще исходящих. Не нужно никого убеждать, что ты не телемаркетер и не мошенница, не нужно переживать из-за того, что ты застала клиента врасплох или позвонила в неподходящее время. Люди звонят ей, когда действительно хотят погасить долг. Она всегда думала, что работа была бы не такая уж плохая, если бы все звонки были входящими – по крайней мере, она не проводила бы дни в ожидании конца смены, а вечера и ночи – в страхе перед ее началом.

– «Уэст-Парк сервис», это Валенсия. Чем я могу вам помочь сегодня?

– Привет. Как дела?

– Прекрасно, – сказала Валенсия. – А у вас?

– Не очень хорошо, – сказал мужчина на другом конце провода. – У меня долг.

– Что ж, с этим я могу вам помочь, – ответила Валенсия. – Вы получили письмо по почте?

– Да. От компании, выпустившей мою кредитную карту, – там сказано позвонить по этому номеру.

У него был тихий голос, и Валенсии показалось, что он молод и нервничает. Ей стало жаль его. Она хотела бы сказать, что тоже не любит разговаривать по телефону. Она начала произносить обязательные слова, но голос неожиданно дрогнул.

– Да, с этим я могу вам помочь. – Чем я могу вам помочь? Чем я могу вам помочь? Да, я могу вам помочь. Чем я могу вам помочь? Помочь. Помочь. Помочь. Из раза в раз она повторяла одно и то же – как монах, как попугай, как заезженная пластинка. Она так часто произносила эти слова, что болели губы, но они были частью ее покаяния. – Во-первых, я просто хочу сообщить вам, что этот звонок будет записан в целях обеспечения качества. Мне нужно ваше имя, номер кредитной карты и дата рождения, пожалуйста.

– Да, конечно, – сказал звонивший, но никакой информации, о которой она просила, не предоставил. Может быть, она говорила слишком быстро.

– Сэр? Ваше имя?

– А, да, Джеймс, – Он, похоже, смутился. – Мейс, Джеймс. Джеймс Мейс.

– Хорошо. – Валенсия ввела имя, и на экране появился аккаунт. Джеймс Мейс, Нью-Йорк Сити, штат Нью-Йорк. – И номер вашей кредитной карты и дату рождения, пожалуйста.

Джеймс Мейс на мгновение замолчал; на заднем плане послышалось шарканье, потом он заговорил снова.

– Да, я только что заметил, что у меня нет с собой бумажника – я записал номер для звонка, а потом забыл, что мне, вероятно, понадобится номер кредитной карты для доступа к моей учетной записи. Извините.

– Ничего, никаких проблем, – сказала Валенсия. – Такое случается постоянно. У вас есть наш номер. Вы можете перезвонить. Имейте в виду, что вам будут ежедневно звонить отсюда, пока ваш аккаунт не будет закрыт. Вы можете решить этот вопрос с одним из наших представителей. Просто не забывайте производить хотя бы минимальный платеж к указанной в письме дате, иначе к счету добавятся штрафы. Мы можем составить облегченный план платежей, или вы можете провести одну-две транзакции – решите, как вам легче.

– Очень хорошо, спасибо, – рассеянно сказал Джеймс Мейс, и она подумала, что он, наверно, так и не запомнил ничего из ее выученной наизусть речи.

– Еще вопросы, мистер Мейс?

Он снова помолчал.

– Э, да, конечно.

– Слушаю вас?

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Валенсия.

– Валенсия, – медленно повторил мужчина. – Надеюсь, вы не сочтете это грубостью… то есть вы не примете меня за грубияна, если я спрошу… Мне просто интересно… такое имя, Валенсия… раньше я не слышал…

– О нет, это вовсе не грубость. Просто моя мать выросла в Германии, и когда она была ребенком, они всей семьей ездили в отпуск в Валенсию, это в Испании, и этот город стал ее любимым местом. Так что…

– Мм, это круто. А вы там были?

– Нет, я не была… нигде, – сказала Валенсия.

– По правде говоря, я тоже, – сказал Джеймс.

– Я действительно нигде не была.

– О…

Возникшая пауза напомнила Валенсии, что она на работе, а на работе она обычно не вела посторонних, не связанных с долгами разговоров. На другие темы она разговаривала только с родителями и Луизой. Был еще тот неловкий случай с Питером. Удивительно, что она еще не разучилась это делать.

– Извините, – сказала она, – но мне придется вас отключить.

Он рассмеялся.

– И вы еще извиняетесь? Извиняться следует мне, ведь это я начал. – Разговаривал он легко и свободно, как будто практиковал это ежедневно с разными людьми. – И это я вас задерживаю. Вряд ли вам нравится, когда люди, с которых вы пытаетесь взыскать долг, начинают заговаривать вам зубы.

– Вообще-то такое случается нечасто, – сказала Валенсия. – Разве что кто-то начинает кричать и угрожает убить. Так что разговор с вами – приятное разнообразие.

– Вас грозят убить? Правда?

– Да. Я же коллектор. Мало кому нравятся коллекторы.

– Хм, это жестоко. Извините.

– Ничего, все в порядке.

– О да, круто. Мне вообще-то спешить некуда. То есть я не стану вас задерживать, но вы можете не отключаться, если хотите немного передохнуть перед следующей угрозой.

– Вообще-то я так и делаю. Спасибо. – Что-то карабкалось вверх по горлу, и Валенсия поняла, что это смех. Поняла и проглотила.

– Круто, – сказал он довольным голосом. – Итак, Валенсия… Давайте посмотрим… о’кей. Чем вы занимаетесь? Как развлекаетесь? С друзьями? Хобби? Автомобили? Домашние любимцы? Керамика?

Он хотел как лучше, но вопрос поверг ее в уныние. Было ли у нее хобби? Друзья? Кроме работы, у нее не было почти ничего. Чтение. Кино. Существование и пассивное потребление развлечений.

В одиночестве.

После окончания средней школы она какое-то время поддерживала связь с немногими подругами, но все они вышли замуж или сделали большую карьеру. Некоторые переехали и бросили ее ради лучших друзей.

Нет, все было не так – в конце концов, им ведь удалось сохранить друг дружку после больших жизненных перемен.

Правда заключалась в том, что ей не нравилось приглашать гостей из опасения, что они принесут с собой микробов, и не нравилось ходить в гости из страха принести микробов к себе домой.

Она читала, она смотрела фильмы, она существовала. Из трех вариантов приемлемым выглядел только один.

– Книги. Да, я много читаю.

– Круто, – сказал Джеймс. – Я тоже люблю читать. В последнее время подсел на биографии, но вообще мне очень нравится научная фантастика. А вам?

Разговор ни о чем. Люди во всем мире ведут такие разговоры каждый день. И даже не представляют, какая это роскошь. А с этим парнем в Нью-Йорке все получается так легко.

– Мм, мне тоже нравятся биографии. – Валенсия кивнула. – И еще мемуары. Рассказы, эссе. Беллетристика. Например, Агата Кристи. Да, кому же не нравится Агата Кристи? Журналы. Люблю листать журналы, даже не читая. По большей части журналы о путешествиях. – Она помолчала. Не слишком ли разговорилась? И добавила негромко, надеясь, что ответила достаточно полно: – Не обязательно именно в таком порядке.

– Ого, – удивился Джеймс Мейс. – Вы действительно много читаете. Когда вы сказали, что читаете, я даже не думал, что вы это имеете в виду.

– Да. – Интересно, что еще она могла иметь в виду?

– Круто, – усмехнулся Джеймс. Он часто произносил это слово.

По колл-центру словно пронесся свежий ветерок. Голос и спокойные манеры звонившего успокаивали даже лучше, чем дезинфицирующие салфетки. Будь такая возможность, она сидела бы и слушала его весь остаток дня. Он мог говорить все что угодно. Мог считать до миллиарда. Декламировать скучные старые стихи о цветах. Повторять снова и снова одно и то же слово, пока оно не перестало бы что-то значить для них обоих. Круто. Круто. Круто. Круто.

– Я должна переключиться, – сказала Валенсия, хотя ей совершенно этого не хотелось. Внутренний голос негромко спрашивал, не пытается ли она подсознательно закончить разговор, прежде чем сморозит какую-нибудь глупость. – Приятно было поговорить. Спасибо.

– О’кей, – сказал Джеймс Мейс. – Я правильно понял, что если не оплачу свой счет сегодня, вы позвоните мне завтра?

– Да, так и есть. Ну, может быть, не я, но кто-нибудь из нашего колл-центра обязательно это сделает. Ваш номер есть в нашем номеронабирателе. Через двадцать четыре часа вам позвонит представитель компании.

– Круто.

– Вот и ладненько. – Что? Она сказала «вот и ладненько»? Произнесла вслух? Да, определенно. Вот и ладненько. Пожалуй, она сильно поторопилась праздновать свой успех в деле обновления разговорных навыков. – В таком случае мы скоро получим ваш ответ. Насчет внесения платежа. Всего хорошего. – Ну вот, подумала она, ты не собираешься назвать его ковбоем?

– Чудесно. Всего вам хорошего до конца смены, – сказал Джеймс.

– Вам тоже. – Тебе тоже, бакару.

Впервые за всю свою карьеру сборщика долгов Валенсия дала отбой с неохотой.

Она почти не заметила, как номеронабиратель перешел к следующему, исходящему звонку. Система вывела на ее экран имя и информацию об учетной записи, чтобы она могла видеть, кого спросить и сколько должен клиент.

– Что? – сердито проворчал раскатистый голос.

– Здравствуйте, это Валенсия из «Уэст-Парк сервис». Я могу поговорить с Гарольдом?

– Нет.

– Э…

– Ты можешь повесить трубку, вот что ты можешь сделать. И потом можешь не перезванивать. – У говорившего по телефону был сильный британский акцент, почти как у Джона Клиза, и в какой-то момент она приготовилась услышать что-нибудь нелепое и забавное. К сожалению, он почти наверняка не приготовил ей ничего, кроме оскорблений.

– Э…

– Э… э… э… – Теперь в голосе проступили насмешливые нотки десятилетнего ребенка. – Разэкалась. И это все, что ты можешь сказать?

Валенсия знала, что это риторический вопрос.

– Нет.

– Э… нет… Какой словарный запас. Ты говоришь как дурочка. Я не намерен тратить свое время впустую! И знаешь, что еще? По-моему, ты толстуха.

Гудок задержался у нее в ухе всего на мгновение; затем компьютерный номеронабиратель громко щелкнул, переводя ее на следующий доступный исходящий номер – как обычно, бизнес прежде всего. О том, что такое сочувствие, номеронабиратель не имел ни малейшего представления. Она отключилась и откинулась на спинку кресла, которое громко щелкнуло, заставив ее подпрыгнуть.

– Все в порядке? – спросил Питер; повесив на шею наушники, он с беспокойством посмотрел на нее через плечо. На спинку стула он откинулся лишь слегка, осторожничая и не доверяя его прочности.

Или, может быть, осторожничая и не доверяя ей.

Валенсия кивнула, пытаясь сохранить самообладание. Ей уже больше месяца удавалось избегать разговоров с Питером. Как будто он был знаменитостью, кем-то, кого она часто видела и кем восхищалась на расстоянии, но с кем не общалась. То, что он заговорил с ней напрямую, парализовало ее.

– Компьютер… – пролепетала Валенсия. – Завис. Надо бы выпить кофе. – Она слишком быстро подняла наполовину полную чашку, и горячая жидкость выплеснулась на ногу. Она вздрогнула и опустила чашку на стол.

Питер кивнул.

– Знаете, когда ваш компьютер зависает в июне, это означает, что он ушел в отпуск. – Вид у него при этом был такой огорченный, что она тут же прониклась к нему сочувствием. Она знала, какие чувства отражает именно это лицо. – Старая шутка, – сказал он и быстро добавил: – В отличие от меня. Я не такой древний. – Глаза у него улыбались, даже когда рот кривился, как будто он знал секретный способ выглядеть смущенным, но не поддаваться смущению полностью.

Валенсии хотелось запрокинуть голову и рассмеяться, просто чтобы ему стало легче, но ее сердце билось где-то в горле, и она боялась, что смех будет больше походить на рыдание, поэтому сдержалась. И только выдавила улыбку.

Он снова несколько раз кивнул и наконец перевел дух.

– Мне, наверное, надо бы… – Он указал на свой компьютер.

Валенсия поймала себя на том, что тоже кивает и ее руки сложены, как будто она молится.

– О, – сказала она, словно ей в голову внезапно пришла важная мысль, – я кое-что забыла. Мне нужно… – Она указала себе за спину и, продолжая кивать, поднялась с кресла. Волна печали захлестнула чувство унижения. Она торопливо зашагала по проходу. Куда? Это не имело значения. Питер наверняка никогда больше не заговорит с ней.

Может быть, никто и никогда больше не заговорит с ней. Может быть, кассиры в продуктовых магазинах будут настороженно смотреть на нее, пробивая чек, и кивать, вместо того чтобы пожелать хорошего дня, а знакомые будут покровительственно улыбаться, проходя мимо нее на улице, вместо того чтобы пригласить на кофе, и Питер никогда больше не повернет свое кресло в ее сторону, и она проведет остаток жизни, задаваясь вопросом, оглохла ли она или ее просто игнорируют.

Глава 8

– Я познакомилась с мистером Валентайном в свой день рождения.

Еще не успев открыть глаза тем утром, я вспомнила, что у меня день рождения, поэтому еще какое-то время держала их закрытыми. К официальному началу дня я была одна в своей квартире, а потом мне нужно было идти на работу, и то, что это мой день рождения, ничего не значило. (Вот как бывает, когда тебе за тридцать; дни рождения больше не важны, потому что первоначальное волнение от самого факта твоего существования уже пережито. Ты больше не новость. Но еще остается какая-то ностальгическая часть тебя, которая помнит – может быть, тоскуя, – время, когда это вызывало у людей эмоции.)

Проблема была в том, что я и сама не знала, чувствую что-либо или нет.

От этой мысли глаза у меня открылись. Я выглянула в окно у своей кровати и увидела рассекающий небо самолет и две узкие белые линии за ним. Я подумала, что, может быть, за исключением спешащих по делам или к кому-то на смертном одре, все на этом самолете направляются в место, которое лучше и интереснее того, куда собираюсь пойти я: молодая пара – в медовый месяц, мальчик – в тематический парк, женщина – в другой город, где ее ждет новая работа.

Все они взволнованы, все в восторге от путешествия, у всех интересная жизнь.

Я завидовала им.

Но что-то цепляло мое сознание. Что-то из прошедшего дня, не проникшее сквозь паутину сна в день нынешний. Что-то печальное.

Правильно, похороны.

Похороны моей бабушки. Я была одной из ее сиделок, и она очень болела в конце и хотела уйти, так что горечь ухода смешивалась с тихой радостью освобождения от мучений. Похороны прошли хорошо; собралось много родственников, которых я давно не видела, люди рассказывали, какой им помнилась бабушка. В общем, получился настоящий праздник достойно прожитой жизни.

Я посмотрела на небо как раз в тот момент, когда самолет исчез в облаках.

Сердце дернулось в груди, как будто пытаясь догнать его, и я перевернулась на спину, решая. Думая о своих обязанностях, своих отношениях, своей работе, своем банковском счете. Я поняла, что все будет хорошо. Без меня ничто не остановится, ничто ценное не потратится впустую.

Моя семья, окруженная собравшимися на похороны друзьями, тетями и дядями, кузинами и кузенами, окруженная кастрюлями и букетиками цветов, наверняка не заметит моего отсутствия. Моей бабушке больше не нужно, чтобы я читала ей или помогала встать с постели. И, обращаясь к своему сердцу, я сказала вслух в своей пустой спальне:

– Дерзай.

(Это то, что сердца хотят услышать. Конечно, всегда ли вы должны говорить сердцу то, что оно хочет услышать, это совсем другой вопрос. Сердца похожи на двухлетних детишек, которым часто хочется делать глупости, такие как лизать ножи для стейка или падать животом на ступеньки.) Я собрала сумку, позвонила на работу – предупредила, что больна, – и поехала в аэропорт. Все было просто, как в игре, в которую я играла в детстве. В маленькой коробочке с пластиковой крышкой находились лабиринт и крошечный шарик. Цель состояла в том, чтобы перегнать шарик с одной стороны лабиринта на другую, наклоняя коробочку, постукивая по ней и направляя шарик с помощью силы тяжести. В тот день мир был коробочкой, а я – маленьким шариком. Мне даже не нужно было ничего говорить – двигать ногами, чтобы не упасть, когда сама земля наклонилась и понесла меня вперед. От меня не требовалось даже храбрости – только послушание.

Я вошла в терминал, оглядываясь по сторонам, как если бы кто-то мог выскочить и затащить меня обратно на работу. Как будто у входа меня уже ожидала полицейская машина. Но моя паранойя объяснялась, конечно, просто нервным возбуждением; для всех я была обычной молодой женщиной, идущей в аэропорт. Никого не волновало, куда я направляюсь. Это имело большое значение для меня, но не для других. Я так привыкла жить по правилам, что малейшее отступление от рутины казалось нарушением.

И потом, это было так волнующе.

Я вообразила себя главной героиней фильма, представила, что это – первая сцена, без слов, но с одной только музыкой, безумная партитура с громкой, пьянящей перкуссией, передающей суматошную атмосферу аэропорта и отчаянный стук моего сердца в груди.

Для начальной сцены картина логичная. Я прожила тридцать четыре года, и со мной никогда ничего не случалось. Я уже начала задаваться вопросом, существовала ли я вообще до этого. Разве не дикая мысль? Может быть, и сама земля не такая уж старая? Может быть, все вокруг возникло в один и тот же день – персонажи в определенном сеттинге, заранее прописанные для каждого эпизода истории, – но было приведено в действие в определенный момент. Вот на что это было похоже.

Mise en scène. Я представила сделанные крупным планом и мелькающие на экране кадры: мои побелевшие костяшки пальцев, сжимающие ремень висящей на плече сумки; табло вылета с мелькающими буквами и цифрами; обмен улыбками с незнакомцем, столкновения с которым я избегаю в последнюю секунду. Мужчины в деловых костюмах, с портфелями; спортивная команда средней школы, спешащая с тяжелыми спортивными сумками к стойке регистрации багажа. Стюардессы на высоких каблуках, направляющиеся к своим гейтам короткими рублеными шагами; они спешат, но выглядят почему-то расслабленными. И все движения подчинены ритму музыки, слышать которую могла только я.

На мгновение я остановилась, чтобы окинуть это все одним взглядом, и воображаемая камера отъехала назад, чтобы показать, насколько я мала в контексте самого загруженного транспортного узла города.

Города небольшого, и транспортного узла, соответственно, небольшого, но все-таки.

Дама за стойкой носила галстук в красно-белую полоску, а ее волосы были так жестко стянуты назад, что на лбу не осталось ни морщинки. Я представила, как вечером она распускает хвост, волосы рассыпаются по плечам, а кожа со лба лавиной сползает по лицу, скапливаясь слоями прямо над носом. Вид у нее был такой, словно само мое существование глубоко ее оскорбляет.

– Да? – спросила она наконец, вздыхая, будто я отрывала ее от работы, а не была частью этой работы. Моя фоновая музыка отключилась, и теперь уже я ощутила негативное влияние ее присутствия в моем мире.

– Я бы хотела купить билет.

Она подняла брови, но ничего не сказала. А я не могла отвести глаз от ее волос, изо всех сил напрягаясь, чтобы удержать на месте ее лоб. Я никогда раньше никуда не летала и теперь вдруг поняла, что человек, желающий поскорее улететь куда-нибудь, может показаться подозрительным. Как будто он убегает от чего-то. Не то чтобы ее это как-то касалось. С другой стороны, возможно, она с удовольствием воспользуется шансом поспекулировать.

– Тут вот какое дело, – сказала я, наклоняясь и понижая голос. – Мне просто нужно улететь. Как можно скорее.

– Куда? – спросила она с нескрываемым раздражением.

– Неважно. – Я оглянулась через плечо. – Куда угодно. Главное – побыстрее.

Она уставилась на меня. Я улыбнулась в ответ.

Она повернулась к компьютеру, и ее пальцы с похожими на сверкающие коготки ногтями медленно и неубедительно прошлись по клавиатуре. Должно быть, я не произвела впечатления женщины, бегущей от чего-то.

– Вообще-то не самый лучший способ путешествовать, – произнесла она снисходительным тоном, как будто была моей матерью или финансовым консультантом. – Вы заплатите намного больше, чем если бы забронировали билет заранее.

– Деньги значения не имеют, – сказала я, не придумав ничего умнее, и она притворилась, что не слышит.

– Нью-Йорк, – предложила она. – Рейс через Торонто, вылет через час.

– Хорошо, – пробормотала я и, используя последнюю попытку заинтересовать ее, добавила: – Им меня не поймать.

Она снова притворилась, что не слышит.

Чтобы заполнить чем-то время, я купила книгу и плитку шоколада в сувенирном магазине беспошлинной торговли. Обычно я не покупала себе шоколадные батончики, но то был мой день рождения. Я ела его медленно и, чтобы насладиться в полной мере, откусывала по одному кусочку через каждые десять страниц. В то время мне часто приходилось это делать: напоминать себе, что нужно притормозить и насладиться происходящим. (Эту привычку я значительно усовершенствовала со временем, о чем вы сами можете судить по тому, как медленно я все сейчас делаю.)

В Ла-Гуардиа я обнаружила, что стою у раздвижных стеклянных дверей и люди обтекают меня с обеих сторон, как будто меня и нет там вовсе. В скрипе панелей я услышала негромкий зов труб, и мое сердце снова прибавило ходу.

Я закинула сумку на плечо, застегнула куртку и вышла на залитую солнечным светом улицу Нью-Йорка. Свет там был другим, особенным, не таким, к которому я привыкла. Люди писали пьесы, сочиняли песни и снимали фильмы о том, что происходило под этим небом. Люди, жившие под тем небом, которое было у меня дома, просто существовали.

Оглядываясь теперь назад, я не могу сказать, что показалось мне таким неприятным, неприемлемым в «простом существовании», как будто существование само по себе не есть невероятное чудо. Влюбляться, плавать в бассейнах отелей, прыгать на батутах, есть хорошую еду. В молодости всего этого было недостаточно. Чего бы я сейчас ни отдала, чтобы иметь возможность попрыгать на батуте, не опасаясь, что кости внутри переломаются и рассыплются, как кусочки мела.

У меня была карта. Я нашла ее у стойки информации, пока шла через зал в аэропорту. Я развернула ее раз, развернула два, развернула три и уже подумала, что буду разворачивать ее всю оставшуюся жизнь.

Рядом со мной возникла женщина.

– Куда тебе нужно? – Она ела бутерброд, и на ней был жилет с надписью, в которой мелькнуло слово «транзит». Казалось, она уже знала – что бы я ни искала, в бесконечном развертывании карты я не найду ничего. Простая философия жизни.

– Сама не знаю, – призналась я. – Наверно, какой-нибудь хостел или что-то в этом роде. Что-нибудь дешевое?

Женщина приподняла бровь.

– Дешевое? – Она что, смеялась надо мной? – Или просто… доступное? Вот тот автобус, М60, отвезет тебя в Уэст-Сайд. – Она дала мне название хостела и его адрес, сказала, на какой остановке выйти из автобуса, и пожелала удачи. Потом откусила от своего бутерброда и подмигнула. Она напомнила мне вкрадчивого аллигатора из детской книжки, которую я часто читала в детстве. Я подмигнула в ответ, потому что не знала, что еще можно сделать. Все было очень странно. Я решила больше никогда никому не подмигивать.

Я вошла в автобус и села на единственное свободное место рядом с мужчиной средних лет в коричневых ботинках и очках с толстыми стеклами. У него были усы, а на коленях лежала книга. Он показался мне умным, но только потому, что был в очках с толстыми стеклами и держал книгу на коленях. Есть какая-то пословица о тех, кто кажется умным, пока не откроет рот.

– Вы откуда? – спросил он, едва взглянув на меня, но каким-то образом догадавшись, что я не местная.

– Саскачеван, – ответила я с улыбкой.

– О. Это в Европе? – спросил он.

– Нет, в Канаде, – мягко сказала я.

– О… Ха. Я никогда о таком не слышал, – заявил мужчина, как будто вещи, о которых он никогда не слышал, не имели значения. И перевернул книгу у себя на коленях. Мне не хотелось думать, что он сделал это нарочно, чтобы я могла увидеть, что он читает «Повесть о двух городах», и понять, что имею дело с человеком достаточно умным, пусть даже он никогда не слышал о Саскачеване, но мне почему-то показалось, что так могло быть. – То есть, – взволнованно добавил он, – я, конечно, слышал о Канаде. Но не об этом городе, откуда вы приехали. – Я кивнула. Разговор был окончен. Он взял свою книгу и снова начал читать. Я заметила, что он на третьей странице. Мне стало неловко, как бывает неловко, когда видишь, как элегантная пожилая женщина спотыкается и падает лицом вниз, и чувствуешь, с одной стороны, что надо помочь ей подняться, а с другой, испытываешь желание притвориться, будто не видел, что случилось, и пройти мимо, чтобы сохранить ее достоинство. Я подняла глаза и заметила, что мужчина через проход от меня одет так же, как и тот, что сидит рядом со мной, вплоть до усов. Как клон.

Он тоже читал книгу. Они в унисон перевернули страницы.

Автобус проехал через пару мостов, миновал пункт взимания платы, проехал через Гарлем, и примерно через сорок пять минут я прибыла в хостел в Верхнем Уэст-Сайде. Он был почти заполнен, но мне предложили кровать, если я готова делить комнату с тремя незнакомцами.

В обычной ситуации я бы не согласилась. Но не сегодня. Но то ли потому, что в тот день у меня не было других вариантов, то ли потому, что в тот день я все делала наоборот, то ли потому, что я принимала решения так, как падает с горы камень – летя вниз по склону, круша, сталкиваясь, отскакивая и позволяя гравитации делать свое дело.

Я оставила свою сумку в комнате, в одном из шкафчиков. Потом сунула кошелек в сумочку и запустила пальцы в волосы. Все эти путешествия немного сбили меня с толку; я понятия не имела, который час. На улице было еще светло и даже жарко. Скорее всего, день клонился к вечеру.

В то утро в самолете я села рядом с подростком, в джинсовой куртке которого торчали английские булавки, и засунула свой рюкзак под сиденье впереди. Тогда моей единственной целью было путешествовать. Пункт назначения был не важен. Продолжительность путешествия не имела значения. Двигаться – вот что имело значение, доказать самой себе, что могу. По крайней мере, так я думала до тех пор, пока, стоя в крошечной комнате хостела и зачесывая челку на глаза, чтобы не видеть грязных стен, не поняла, что еще не дошла до конца лабиринта.

Тот день все еще катился под действием гравитации. Она понесла меня вниз по ступенькам хостела, и, когда я вышла из здания, сама земля, казалось, слегка наклонилась вправо, послав меня в ту сторону. Я остановилась у маленькой пиццерии, где парнишка – либо потный, либо пропитанный висящим в воздухе маслом для пиццы – подавал кусочки размером с лицо по 1,25 доллара за штуку. Пицца имела тот же маслянистый блеск, что и предплечья парнишки, из-за чего есть ее было немного трудно.

Я взяла порцию и пошла дальше, потому что не могла стоять на месте. Голова шла кругом. Земля кренилась, и я петляла по улицам и переулкам, мимо баскетбольных площадок, парков, кафе и жилых комплексов.

Странно было даже подумать, что еще утром я проснулась в собственной постели.

Я нашла метро, спустилась под землю и направилась на юг. Людской поток вынес меня в новом месте. Все здесь, похоже, пребывали в том же состоянии вечного движения, что и я. Никто не стоял спокойно даже секунду. До этого момента я чувствовала, что он двигал только меня, но, возможно, весь этот город кренился и смещался, и все чувствовали, как кружится земля.

Я осматривалась. Высокие здания вовсе не были, как мне представлялось, давящими и холодными; скорее я даже чувствовала себя спокойнее в их окружении. Они как будто защищали от опасности. В воздухе плыла музыка – на одном углу звучал медный саксофон, на другом – расстроенное пианино, на третьем кто-то барабанил палочками по перевернутому мусорному бачку. Повсюду продавались цветы. Между желтыми такси и черными лимузинами мелькали велосипедисты. Я откусила кусочек от своей пиццы.

Будь я серебристым шариком в игрушечном лабиринте, я бы остановилась там, где мне надлежало остановиться; со мной это случилось на углу деловой улицы, где черноволосый музыкант играл «Руби все видит» на акустической гитаре. Движитель внутри меня остановился, и я решила, что прибыла к месту назначения. Остановка оказалась настолько внезапной, что меня едва не снесло с ног. Именно тогда мой мозг включился, и я начала думать.

Когда ты в движении, трудно думать. Или проще не думать, что, я полагаю, совсем другое дело. Реальность как бы тянется за тобой, будто привязана к твоей лодыжке, и если двигаться достаточно быстро, то какое-то время ты даже не заметишь этого – во всяком случае, со мной было именно так. Я находилась в состоянии движения несколько часов, и теперь, стоя на тротуаре в центре Манхэттена, я вдруг осознала, что наделала: сколько денег потратила, как далеко от дома меня занесло и что никто в целом мире не знает, где я нахожусь. Я повела себя совершенно безответственно и оказалась в ситуации потенциально опасной.

Все это я отодвинула в сторону, решив, что разберусь, если будет нужно, позже.

Теперь песня уличного музыканта стала моим саундтреком. У него был тягучий, хриплый голос, слушая который я почему-то подумала, что все, чем он занимался в жизни, это стоял на углу улицы, пел на пределе связок да покачивался, вытянувшись на цыпочках и ухмыляясь незнакомцам. В какой-то момент он поймал мой взгляд, и мне показалось, он успокаивает меня, поет обо мне, влюбляется в меня. Я улыбнулась, хотя, вероятно, такую же улыбку он дарил всем, рассчитывая на бо́льшие чаевые в своем футляре.

Все растаяло и ушло, и я осталась там с тем, что составляло этот миг: уличным музыкантом, поющим мне песню, небоскребами, склонившимися, чтобы лучше ее услышать, и солнцем на моих плечах. Я едва не испортила этот идеальный момент своим беспокойством о том, что ничего подобного у меня никогда больше не будет.

Может быть, ради этого я и пришла сюда? Ради одного прекрасного момента?

Справа от меня стоял и улыбался музыканту пожилой джентльмен. Может быть, у него был такой же день, как и у меня. Может быть, он проснулся тем утром в Торонто, или Нантакете, или Майами, позвонил на работу, сослался на болезнь, сел в самолет и проделал весь путь сюда на адреналине, ведомый, как и я, провидением. Я решила, что это так, потому что этот вариант мне нравился. И еще я подумала, что сделаю нечто подобное, когда состарюсь.

(Ничего не вышло, но это нормально.)

На этом мой идеальный момент и закончился, потому что следующий миг едва не стал для меня последним.

А случилось то, что в толпе был обнаружен карманник, пойманный на месте преступления старушкой, которая вдруг запрыгала на месте, пронзительно вопя:

– Меня ограбили! Ограбили! Он здесь! Здесь! – Должно быть, старушка была права, потому что мужчина, на которого она указывала, бросился в мою сторону. Мне он показался быком, готовым меня растоптать. Спасаясь от него, я отпрыгнула назад, на проезжую часть, как будто столкновение с карманником-громилой грозило бо́льшими неприятностями, чем попадание под колеса такси.

В конце концов мне повезло: я попала под колеса не автомобиля, а всего лишь велосипеда.

Я обнаружила, что лежу на земле, в ушах звенит, а глаза пытаются настроить фокус. В каких-то местах уже пульсировала боль, сначала медленно и мягко, потом с возрастающей интенсивностью. Боль пронзила голову, и я поморщилась. Услышала гудки клаксонов. Высокие здания сдвинулись со своих фундаментов, подошли вплотную, подняли меня на тротуар и с беспокойством склонились надо мной. И когда мои глаза разобрались во всем, они превратились в небольшую людскую толпу.

– Мне так жаль, – раздался голос сбоку – мужской голос, – и секунду спустя надо мной появилось сопровождающее его лицо, открытое, с выражением раскаяния и с большими серьезными глазами, которые, как мне подумалось, были серьезными, даже когда он не извинялся. – Мне так жаль, – повторил он, протягивая руку, чтобы помочь подняться. – Вы в порядке?

Я взяла его за руку и встала. Стоять было больно. Я сделала несколько глубоких вдохов, и это тоже было больно.

– Вроде бы да, – сказала я, и стоявшая рядом со мной женщина протянула руку и слегка похлопала меня по плечу, после чего повернулась и ушла, удовольствовавшись тем, что сделала свое дело. После нее ушли еще несколько человек. Карманник, по-видимому, скрылся, воспользовавшись суетой, и дама, у которой обчистили карманы, обсуждала случившееся с полицейским, который как раз выходил из ближайшего магазина.

Уличный музыкант теперь тоже стоял передо мной, поставив гитару на мысок ботинка и привычно барабаня пальцами по грифу.

– Серьезно, – заметил он.

Я улыбнулась оставшимся людям: уличному музыканту, мужчине, который извинялся, паре дам с сумками для одежды.

– Все в порядке, – сказала я, хотя чувствовала, что меня может стошнить.

– Парень сбил тебя велосипедом, – без всякой на то необходимости сообщил уличный музыкант, и человек, выражавший сожаление, опечалился еще сильнее. Дамы с сумками для одежды отошли, ничего не сказав.

– Я просто… – вздохнул велосипедист. – Мне так жаль, так жаль. По правде говоря, я тебя не заметил.

– Но ехал довольно быстро, – указал музыкант.

– Мне так жаль, – в сотый, наверно, раз извинился велосипедист.

– Нет, конечно, вы ехали быстро, – перебила я. – Вы были на проезжей части. Я отпрыгнула с тротуара – вина моя. Полностью моя вина. – Я улыбнулась ему так ободряюще, как только могла, одновременно пытаясь сфокусировать взгляд. – Тот парень, такой здоровенный, бежал прямо на меня…

Музыкант закинул на плечо гитару и улыбнулся мне.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – сказал он и, не глядя на парня с велосипедом, добавил: – Поосторожнее, приятель.

Мы втроем постояли там секунду, и двое из нас определенно думали об этом последнем слове, прозвучавшем как плохо замаскированное оскорбление.

Уличный музыкант протянул мне руку.

– Я – Конор, – сказал он, и его голос прозвучал так же натянуто, как и когда он пел, но теперь в нем не было красоты. – Слушайте, я как раз собирался зайти в ту пиццерию, – он указал на витрину заведения в полуквартале от нас, – и чуток перекусить, прежде чем идти домой. Думаю, на сегодня хватит. Хотите составить компанию? Я угощаю.

Я посмотрела на другого парня, того, который сбил меня своим велосипедом. Казалось, он изо всех сил хотел, чтобы гравитация засосала его прямо сквозь бетон в канализацию внизу, и мне стало жаль его. Но он, по-прежнему глядя на меня серьезными глазами, только кивнул.

– Еще раз извините. Если вы уверены, что с вами все в порядке, то… мне действительно нужно идти… на работу.

– О, – сказала я и поняла, что разочарована. – Да, конечно. Я в полном порядке. Спасибо вам за… – Я начала предложение, не представляя, чем его закончу. Спасибо за что? За сотрясение мозга? – За то, что остановились, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, – закончила я, и он улыбнулся.

– Да, конечно. – Велосипедист как будто собирался сказать что-то еще, но уличный музыкант – Конор – снова прервал его:

– Ну что, идем?

И вот в следующее мгновение, так и не поняв, как это случилось, я обнаружила, что следую за уличным музыкантом в пиццерию, осторожно ощупывая порез на щеке кончиком безымянного пальца.

Мистер Валентайн постоянно говорит мне – говорил мне, что если бы я посмотрела на него, когда уходила с Конором, то увидела бы, как он смотрит мне вслед, сжимая свой велосипедный шлем и жалея, что у него не хватило смелости пригласить меня тогда на свидание.

Миссис Валентайн бросает взгляд на часы.

– Боже мой, мы сидим тут и разговариваем уже полчаса. То есть я болтаю уже полчаса. А ты даже не пикнула.

Анна улыбается.

– Все в порядке. Я люблю любовные истории.

– Это не любовная история, – сухо говорит миссис Валентайн. – Не забыла? В конце он исчезает.

– Правда, – говорит Анна, не зная, что еще сказать. – Я имею в виду, что начинается как любовная история.

Миссис Валентайн довольно улыбается.

– Да, и любви там предостаточно. Но только это не любовная история.

– Правда, – снова говорит Анна. Миссис Валентайн немножко чудная.

Глава 9

– Ты умрешь, – сказала птица. Предсказание прозвучало не мрачно; птица смеялась над ней. Считала ее глупой. – Какой словарный запас. – Получилось похоже на Джона Клиза, только без юмора. – Я позвоню в полицию! – Она слетела с картины и выпорхнула из окна колл-центра, и когда Валенсия посмотрела ей вслед, то увидела черное-пречерное небо. Словно заглянула в бездонную пропасть, только уходящую вбок, а не вниз. Или она смотрела вверх? Была ли комната боковой? Лило как из ведра, и струи падали прямо, как будто окно находилось на потолке.

В углу комнаты горела плита.

У плиты стояла кровать, и на кровати лежала ее бабушка, съежившаяся и исхудавшая.

– Валенсия? – позвала она. Голос ее сухо потрескивал, как огонь в печи. – Мне в самом деле не очень хорошо…

– Мне в самом деле не очень хорошо… Я умерла. – Голос принадлежал кому-то другому, чье лицо было скрыто. Женский голос доносился из инвалидного кресла, обращенного в противоположную сторону и необъяснимым образом находящегося не в той же комнате, что и ее бабушка, но в той же, где была Валенсия. Сгорбленная фигура с понурыми, как будто на них давил дождь, плечами. Короткие волосы прилипли к тонкой шее.

Несмотря на проливной дождь, пламя перекинулось на стены, ухватилось за них, забралось вверх и ползло теперь по потолку к Валенсии.

– Ты должна была проверить. – Сухой птичий клекот вернулся, как будто сама птица сидела на ветке прямо за окном, чтобы дразнить ее, оставаясь невидимой. – Здесь все сгорит дотла, и ты умрешь, ты умрешь, мы все умрем…

Охваченная огнем, комната начала падать, и здание превратилось в самолет.

– Не бойся тридцать пятого дня рождения, – сказала птица. – Ты не доживешь до тридцати пяти.

Ее разбудил шаркающий звук на кухне. Валенсия резко выпрямилась. Тишина.

У нее всегда были очень яркие сны, но в первые дни после похорон Шарлин они на какое-то время превратились в невыносимые кошмары, вырывавшие ее из сна, кошмары настолько реалистичные, что она забеспокоилась: либо ей видятся демоны, либо она сходит с ума.

В этих снах тело мертвой девушки, теперь освободившееся от инвалидного кресла, стояло в центре спальни. Просто стояло там, разлагаясь. Иногда оно кивало головой – вверх и вниз, так энергично, что челюсть отваливалась и громко лязгала зубами. Иногда оно внезапно приближалось к кровати Валенсии, а иногда исчезало, но Валенсия все равно слышала, как оно кружит поблизости. Казалось, огорчая и пугая Валенсию таким образом, оно испытывало радость. В конце концов оно удалялось из комнаты и понемногу затихало, пока наконец Валенсия не переставала слышать звук этого жалкого, хрустящего тела.

После последнего шума, когда все стихало, Валенсия еще долго лежала неподвижно, словно замерев, на спине. Она не могла ни кричать, ни плакать, ни даже отличить сон от реальности. И просыпалась по будильнику, задыхаясь.

С годами эти сны ушли, но страх перед ними все еще оставался. Как будто Шарлин – или ее ужасный призрак – каждую ночь проникала в кухню. И время от времени Валенсия просыпалась оттого, что слышала, как там что-то движется.

На кухне никого нет. На кухне ничего нет. Тем более на кухне нет Шарлин. Убеждая себя в этом, Валенсия в какой-то момент спохватывалась, опасаясь, что эти мысли дадут противоположный эффект, породят наказание за ощущение безопасности, сыграют роль триггера.

На кухне может что-то быть, думала она, вычеркивая первую мысль, а потом беспокоилась, что эта мысль каким-то образом приведет к тому, что на кухне кто-то появится.

Она пыталась очистить разум, отбросить все мысли и сосредоточиться на чем-то совершенно другом. Она даже придумала стишок, чему мать научила ее в детстве, когда ей было трудно заснуть.

Надежней всего самолетом летать

Лучше в небе чем под землей лежать

Сел в самолет – не бойся и пой

Автобус, корабль, поезд, джип – отстой

Она подтянула ноги к груди, затаила дыхание и прислушалась, ожидая услышать прерывистые хрипы и шорох шагов. Она знала, что там никого нет, знала это абсолютно точно, но знание совсем не помогало. Знание казалось опасным.

Поэтому она бегала. Надевала вчерашнюю одежду, беря ее прямо из корзины для белья, проносилась через квартиру, как будто за ней что-то гналось, слетала по лестнице и с колотящимся сердцем мчалась к своей машине. По пути она не успевала проверить плиту и, уже оказавшись внизу, сталкивалась с двумя своими иррациональными страхами: Призрак Шарлин или Загорающаяся Плита.

Птичий голос следовал за ней из дома.

Ты умрешь. Ты умрешь. Мы все умрем.

Надежней всего самолетом летать, – заклинала она в ответ, бормоча себе под нос, надеясь, что никто не услышит. – Лучше в небе, чем под землей, лежать…

Резкий и сухой дребезжащий звук догонял ее сзади, когда она наклонялась, чтобы отпереть дверцу; охнув, она поворачивалась – сухой лист скользил через парковку.

Гори оно все пламенем.

Часы на приборной панели в машине показывали 5:30. До работы оставалось еще больше двух часов, но возвращаться в свою тихую квартиру было немыслимо, поэтому она вставляла ключ в замок зажигания и ехала к колл-центру, глубоко дыша, не торопясь, медленно, в объезд, стараясь не беспокоиться о том, попадет ли в аварию, есть ли кто-то на заднем сиденье и охвачена ли пламенем ее квартира.

Даже в такие ужасные утра, как это, Валенсия получала удовольствие, пусть и не полное, от легкой поездки на работу. Дорога была в ее распоряжении, и ей нравилось ощущать себя в движении, нравилось наблюдать мир, пробегающий за окном и ничего от нее не ждущий. Она проезжала Тринадцатую до Рей-стрит, сворачивала на Четырнадцатую до Эльфинстоуна, потом на безымянную проселочную рядом с небольшим ручьем, которая вела к аэропорту. Это была старая часть города, и дороги были обсажены яркими, старыми, уютно склонявшимися деревьями.

Она включала радио и поворачивала ручку громкости вправо. Знакомый голос, низкий и ясный, заполнял машину, и Валенсии хотелось, как обычно, чтобы кто-нибудь сидел рядом, в пассажирском кресле. Она поворачивалась бы к нему и спрашивала: «Кто это? Узнаю голос, но я не знаю песню…»

На пассажирском сиденье никогда никого не было. Но был ли кто-то на заднем сиденье? Она бросала нервный взгляд в зеркало заднего вида и прибавляла громкости.

Заехав на стоянку в 6:45, слишком рано, Валенсия парковалась на своем обычном месте и доставала еще один блокнот. Бывшее в работе эссе касалось Питера, но было не о Питере. В нем говорилось немного и о мужчине, с которым она разговаривала на днях по телефону.

Он, рассуждала она, показал, что она способна разговаривать с людьми, – и это было как раз то, о чем она задумывалась уже некоторое время.

Как разговаривать с людьми.

1. Поздоровайся.

а. Привет. Как поживаете? Как дела? (Но не «делишки».) И так далее. Непринужденно; не слишком взволнованно, без ненужного энтузиазма.

б. Не вскидывать брови. Удивление здесь эмоция неуместная.

в. Не делай того, что делаешь.

г. Улыбка сдержанная, не скалься.

2. Задай один из следующих вопросов:

а. Как ваши дела?

б. Что-то случилось?

в. Что нового?

3. Расскажи анекдот.

а. (Возможно, придется придумать самой.)

б. ПОЧЕМУ Я НЕ ЗНАЮ СМЕШНЫХ АНЕКДОТОВ?

4. Разработай действующую стратегию отхода.

а. Скажи, что тебе нужно идти.

б. Улыбнись.

в. Не выгляди как полная идиотка в этот момент.

г. Серьезно, Валенсия.

На светло-голубом «Кавалере» прибыла наконец секретарша, и Валенсия поспешила за ней в открывшиеся передние двери.

Подойдя к своему столу, она настороженно посмотрела на компьютер. Ночной кошмар сохранился в памяти более ярким и осязаемым, чем прошедший день, и на мгновение она как будто оказалась перед зеркалом, спрашивая себя, кто она такая: человек или отражение человека.

Она надела наушники, и номеронабиратель ожил. Дальше все пошло по обычному сценарию: женщина из штата Мэн, по-видимому никогда не слышавшая о себе; мужчина из Нью-Джерси, разразившийся чередой ругательств, прежде чем бросить трубку; маленькая девочка из Род-Айленда (мать наставляла ее сказать, что она одна дома и мама ответить не может). Какой-то подвыпивший тип предложил ей выйти за него замуж; другой, не вполне в себе, угрожал физической расправой мужу Валенсии и детям, если она не уйдет с работы до конца недели, и, наконец, некто с кислотным голосом, с великим удовольствием и в красочных подробностях расписавший, что, по его мнению, должно случиться со сборщиками долгов. Когда-то такие звонки шокировали, но теперь от них лишь становилось грустно и тяжело на душе. Даже слушать их было скучно. Она могла придумать гораздо худшие способы пыток, чем эти телефонные звонки, потому что сама днями напролет мысленно практиковала их. Вещи, связанные, например, с ногтями. Скальпами.

Сделав двадцать звонков, она посмотрела на лежащий перед ней листок, покрытый крошечными грустными рожицами. Этот сомнительный защитный механизм Валенсия изобрела через несколько месяцев после начала работы в «Уэст-Парке», когда наконец поняла, что словесные оскорбления станут постоянной, неотъемлемой частью ее работы. После каждого такого случая она рисовала очередную рожицу, а заполнив листок, позволяла себе квадратик шоколада, который всегда держала в сумочке. Используя сахар, Валенсия пыталась обмануть мозг, приучить его получать удовольствие от оскорблений. Назвать такую тактику здоровой было, наверно, нельзя, но если она собиралась продержаться здесь следующие шестьдесят лет, ничего другого не оставалось.

Развернув серебряную фольгу, Валенсия обнаружила последний оставшийся кусочек шоколада. А ведь еще не подошло время ленча – она установила удручающий личный рекорд.

На следующий звонок ответила женщина.

– Да, алло? У меня есть около пяти минут – говорите быстрее. – В ее голосе уже звучало подозрение.

– Здравствуйте, это Валенсия из «Уэст-Парк сервис»…

– Yo no hablo inglés[1].

Валенсия закатила глаза и вздохнула. О чем только думают эти люди? Что, по их мнению, случится с их долгом, если они будут таким вот образом откладывать разговор с коллекторами? Он же не исчезнет.

– Мэм, мне нужно поговорить с миссис…

– Yo no hablo ingles! Yo no hablo ingles! Yo no hablo ingles! – Женский голос поднялся до детского визга, затем в трубке щелкнуло, и в трубке снова пошел гудок.

В офисе было душно и влажно. Пушистые каштановые волосы липли к лицу и шее, и Валенсия приподняла их, собрав в пучок и испытав недолгое облегчение. Она отключилась от номеронабирателя и сняла наушники. Сахар, жара и раздражение – ее уже тошнило от всего этого. Какой смысл в том, чтобы вести себя профессионально? Собраться бы с духом, проявить непрофессионализм, накричать в ответ, уволиться и швырнуть кресло через весь зал. Это последнее она представляла себе так часто, что уже беспокоилась, как бы тело однажды не сработало по этой схеме без ее сознательного разрешения.

Не так ли в конечном итоге случается с обычными людьми, когда они совершают немыслимые поступки? Она сплела руки вместе и крепко зажала их между ног. Насколько человек в действительности контролирует свои движения? Она не могла запретить своему телу перекачивать кровь или прекратить потоотделение – что, если бы оно пожелало швырнуть ее кресло через весь офис? Она никак не смогла бы этому помешать, а закончилось бы все так, как заканчивалось в ее видениях, где кресло попадало кому-то в лицо. На этом, собственно, ролик у нее в голове обрывался, но тут же начинался заново, и так повторялось несколько раз, пока ей не удавалось подтолкнуть мозг вперед и проскочить точку сбоя.

Валенсия поймала себя на том, что дышит быстро, слишком быстро. Она закрыла глаза и потянула за тонкие белые волоски на тыльной стороне руки. (Трихотиломания! Луиза наблюдала за этим скорее с волнением, чем с беспокойством. Вы, кажется, делаете это, когда вам трудно успокоиться. Правильно?) Она припомнила, что знала о произвольных и непроизвольных движениях, напомнив себе, что если потеряет эту работу, ей придется искать новую где-нибудь в другом месте. На данный момент этого было достаточно, чтобы удержаться от опрометчивых поступков, даже если от этого не становилось лучше. Дыши! Моргни! Она пыталась тренировать себя. Не бросай вещи! Постарайся ничего не испортить! Перестань выдергивать волоски! Она моргнула еще несколько раз, напоминая себе, что контролирует свое тело. Она могла моргнуть ровно восемнадцать раз, если бы захотела, – ни больше, ни меньше. Произвольное движение. Один, два, три, четыре…

– Ты в порядке? – спросил Питер. Он стоял рядом с ее креслом, одна рука в кармане, в другой – дымящаяся чашка кофе. Вид потрясный и вместе с тем непринужденный, как у каталожной модели в фильме ужасов.

– Э… да, – ответила Валенсия в отличие от модели в кино. О том, все ли с ней в порядке, он спросил уже во второй раз; либо она заметно расстроена, либо он одержим ею. Мог ли он услышать, как колотится ее сердце? Заметил ли пот на ее лице? И уловил жуткий поток мыслей: неужели она инструктировала себя вслух? Неужели произнесла какие-то слова, вроде «Не бросай вещи», своим обычным громким голосом? Или даже прокричала их? Может быть, он потому спрашивал ее, что она сидела в своем кресле и кричала «Не бросай вещи!» своему компьютеру?

Все более чем вероятно. И, возможно, как-то связано со всем этим миганием.

– Я в порядке, – ответила она, визуально представляя образующие его голос звуковые волны, выпрямляя их и пытаясь перенаправить. – Просто разговоры со всякими неприятными личностями. По телефону. – Он мило улыбнулся. Неужели она покраснела? Неужели поежилась? Уж не случилось ли землетрясения? В какой-то момент она поняла, что его губы шевелятся, а во взгляде вопрос.

– Извини, что ты сейчас сказал?

– Сказал? А, да. Что таких полным-полно. Неприятных личностей.

Она кивнула. В конце концов, она одна из них. Соберись!

– Так и есть, но мне бы уже стоило привыкнуть.

Покачав головой, Питер переступил с ноги на ногу.

– Вообще-то на самом деле оно и хорошо, что ты не привыкла. Неприятные типы – это те, кто привык к тому, что люди ужасно к ним относятся.

– Наверно, так оно и есть.

Успешное взаимодействие. Ей уже легче, и Питеру, похоже, тоже. У него даже плечи опустились.

– Выпьешь кофе? – Он протянул ей свою чашку.

Она бы выпила, но не из той, к которой он прикасался.

– Нет, спасибо.

– Ну ладно. – Он смущенно кивнул, взглянув на ее пустую чашку. – Вижу, ты свой уже выпила.

– Спасибо. За предложение. Да, только что. Кофеин… знаешь… – Слова вылетели у нее изо рта именно в таком порядке, а потом в поле зрения возникли порхающие, словно птицы, руки. Ее руки. Она сложила их на груди, кивнула и вдруг почувствовала, что вот-вот рассмеется или, может быть, расплачется.

Но Питер улыбнулся.

– Знаю. – Похоже, он действительно знал, и это только добавило ей симпатий к нему. – Если я выпью слишком много кофе, я тоже чувствую себя немного сумасшедшим.

– Сумасшедшим? – Она не хотела ни кричать, ни бросать на него сердитый взгляд, но в первый момент среагировала именно на это слово. Он назвал ее сумасшедшей, настоящей сумасшедшей. Сумасшедшей, сумасшедшей.

– О, я не имею в виду… – сказал он, запинаясь.

– Извини. – Она принужденно закашлялась и нахмурилась. – Что-то в горле застряло. – Он с облегчением кивнул, а она жалобно закашлялась для дополнительного драматического эффекта. – И да, кофеин… у меня от него то же самое. Чувствую себя сумасшедшей. В буквальном смысле. Как будто готова швырнуть кресло через весь зал.

Он рассмеялся, словно она рассказала отличную шутку, вместо того чтобы признаться в постыдной тайне. Интересно. Я во многом могла бы признаться, выдав это за шутку. Эй, Питер, вот что странно: я боюсь влюбиться в тебя, потому что точно знаю, что, если я сделаю это, тебя тут же поразит молния, просто потому, что я люблю тебя. С одной стороны, я действительно верю в это, с другой – знаю, что это невозможно. Забавно, да? Луиза называет это магическим мышлением, но ничего магического здесь нет. Это просто пытка.

– Иногда хочется отвести душу, правда? Особенно на такой работе, как эта. – Питер посмотрел на ее кресло, словно обдумывая возможность его использования. – Мне тоже хотелось швырнуть свое в стену, когда оно сломалось подо мной пополам. Не самое лучшее первое впечатление.

– Я… я так и подумала, – сказала Валенсия, удивив саму себя. Она так старалась говорить ровным голосом, что у нее не осталось сил беспокоиться о том, что именно она говорит. Будь у нее побольше духа, побольше смелости, побольше старомодной находчивости, она бы кокетливо рассмеялась и сказала: А знаешь что? Думаю, весь смысл первого впечатления в том, чтобы быть запоминающимся. В противном случае мы бы просто назвали это первой встречей и я бы уже забыла твое имя. Может быть, говоря это, она толкнула бы его в плечо, потому что так поступали женщины в романтических комедиях. Валенсия всегда считала, что это выглядит глупо, но мужчинам, похоже, нравилось, когда женщины толкали их плечом и кокетливо смеялись.

А потом он рассмеялся бы и она рассмеялась бы еще громче и поцеловала бы его – прямо в офисе, и даже невзирая на то, что они еще не подтвердили словесно существование взаимного влечения. И ее бы это нисколько не смутило, потому что в том сне наяву она могла бы наплевать на микробы.

Может быть, она могла бы сказать и сделать все это. Почему нет? Она открыла рот и тупо выдала:

– Нет, не самое лучшее.

– Спасибо, – сказал он, и его улыбка стала шире. Они постояли так еще немного, не чувствуя никакой неловкости в молчании. – Ну, в общем, мне, пожалуй, пора вернуться к работе. Удачи тебе с теми неприятными личностями.

– Спасибо. Тебе тоже. – Валенсия снова повернулась к компьютеру, тревожно сжимая ладони. Когда она в последний раз выдыхала?

Подключаться к номеронабирателю не хотелось, и она решила вместо этого убраться у себя в кабинке. Это дало бы ей, по крайней мере, пять минут; на столе царил жуткий беспорядок.

Она скомкала старые обертки от шоколадных батончиков и бросила их в мусорную корзину. Потом собрала более дюжины ручек, положила их аккуратно, одну за другой, рядом с клавиатурой и подровняла с помощью листка бумаги. И, наконец, она собрала все разлинованные желтые бумаги в стопку и постучала ею по столу, как это делала Луиза. Какое-то время ей было приятно чувствовать себя бездумно шумной и несносной в приглушенной тишине офиса, пока она не вспомнила про Питера у себя за спиной. Мысль о том, что он думает о ней как о шумной или несносной, тут же заставила ее поставить крест на недолгой распущенности. Лицо ее вспыхнуло, и она опустила глаза на стопку бумаг; список мест, выбранных для туристической поездки, продолжал расти. Взгляд пробежал по ставшим уже знакомыми иностранным словам. Свартифосс. Тролльтунга. Эйлат. Она не знала точно, где находятся эти места, но была уверена, что они не в Канаде. Хватит ли ей смелости уехать из страны? Она взяла ручку и добавила в конец списка Виннипег. Пусть там будет хотя бы одно легкое место назначения. Полет займет максимум час. Ей не понадобится паспорт, и она сможет быть дома к 4 августа.

Она не могла больше тянуть, а потому подключилась к номеронабирателю, и индикатор входящего вызова тут же загорелся, словно только и ждал этого.

– «Уэст-Парк сервис», – сказала Валенсия. – Чем я могу вам помочь?

– Валенсия! Здравствуйте! Вы – та, с кем я разговаривал вчера, верно? Как вы сегодня?

Валенсия сразу узнала этот добрый тихий голос и улыбнулась.

– У меня все хорошо. – Ей и впрямь стало легко и спокойно. – А у вас?

– Ужасно! – весело сказал Джеймс Мейс.

Она улыбнулась своему компьютеру.

– Что я могу для вас сделать?

– Э, я, как обычно, погряз в долгах и отчаянии, – сообщил Джеймс. – Это во‐первых.

– О’кей. – Свои реплики Валенсия повторяла механически, но быстрее, чем обычно. – С этим я могу вам помочь. Во-первых, я ставлю вас в известность, что этот звонок будет записан в целях обеспечения качества. Мне нужен номер вашей кредитной карты и дата рождения, пожалуйста.

– Хм… – Он прокашлялся – негромко и деликатно, как делал и все остальное. – Ха.

– У вас его нет?

Секунду-другую он хмыкал, потом сказал:

– Нет. Не могу ее найти.

– Не можете найти? Вашу кредитную карточку?

– Не могу. Хмм. Это так странно; я мог бы поклясться, что она была здесь, у меня в бумажнике… – Джеймс прищелкнул языком и снова невнятно замычал. Валенсии он напомнил старый обогреватель, который Норвин приносил на работу зимой. – На самом деле, честно говоря, я позвонил, чтобы узнать, не хотите ли вы устроить еще один перерыв.

– О… Правда?

– Ну да, – сказал Джеймс Мейс. – Не мог после нашего вчерашнего разговора смириться с тем, что вам регулярно угрожают смертью на работе. Вы упомянули об этом так буднично. Уверен, будь я на вашем месте, на меня это подействовало бы иначе. Может быть, с моей стороны неприлично звонить вам вот так, ни с того ни с сего – вы непременно скажите мне, если это так, – но… да. Я просто хотел позвонить.

Его голос слегка дрогнул, когда он говорил это, и это спасло его.

Валенсия слушала его сначала настороженно и с опаской, а потом закатила глаза – объяснение звучало сомнительно. Но тут его голос дрогнул, и она поняла, что он нервничает. Она оказалась в положении человека, который вдруг проголодался, когда у него попросили еды. Отказать такому застенчивому клиенту было бы нехорошо.

– Спасибо, – сказала она, пытаясь донести свою искренность и успокоить его. – Я бы действительно с удовольствием отдохнула.

– Круто, – отозвался Джеймс, и она поняла по его тону, что он улыбнулся. – Хорошо. Вот тема для сегодняшнего разговора: я разгадываю кроссворд. И застрял вот на чем. Семь букв. Начинается с г, заканчивается на й. Похоже, это прилагательное, имеющее отношение к ливню.

– Я… – С неожиданными поворотами в разговоре Валенсия справлялась плохо. Увы, она не знала прилагательного из семи букв, имеющего отношение к ливню и начинающегося на г.

– О, вот оно что, – тоном знатока сказал Джеймс. – У меня тут ошибочка вышла с шестым по вертикали. Последняя буква т. Тогда гиетный подходит. – Он самоуничижительно усмехнулся, как будто любой отгадал бы слово «гиетный» при наличии правильной исходной информации. Валенсия представила Джеймса сидящим за столом в темно-коричневом кабинете со сложенными домиком руками; закрыв глаза, он с довольным видом кивает головой.

– Я бы не додумалась, – призналась она, нисколько не смущаясь.

Вероятно, именно поэтому с ним было легко разговаривать, тогда как общение с другими давалось с невероятным трудом, – она могла не беспокоиться о том, чтобы произвести на него впечатление. Он был всего лишь голосом, а не целостной личностью, из которой исходил голос. Он был тем, кто мог исчезнуть для нее, стоило лишь только прервать соединение.

– Пусть так, но, держу пари, есть куча вопросов, на которые ответили бы вы и не ответил бы я, – указал он. – Это и есть самое замечательное в любви к словам, в любви к книгам. Их так много. Знать все невозможно. Мы знаем только некоторые из них. Вот почему так замечательно разгадывать кроссворд с кем-то другим.

– Да, – согласилась Валенсия. – Это правда. О’кей, давайте следующее.

Они проработали еще десять вопросов, прежде чем Валенсия с неохотной заметила, что ей нужно вернуться к работе. Джеймс Мейс как будто расстроился, но сказал, что позвонит еще раз, если она не против, и Валенсия ответила, что да, конечно, с удивлением почувствовав, как по спине пробежала дрожь возбуждения.

Последовало продолжительное молчание, ощущавшееся как нечто многозначное и многообещающее, как целый лес чувств. Джунгли. Из которых могло вырваться все что угодно.

– Круто, – сказал он. – Скоро еще поговорим.

– О’кей, – сказала она, скрывая разочарование тем, что молчание так и не привело ни к чему, кроме вот этого.

Глава 10

Пока миссис Валентайн делилась своей историей, за окном постепенно сгущались тучи, но в кухне темнеет как-то вдруг сразу. Окно рядом с Анной приоткрыто всего на несколько дюймов, и внезапно рукав ее рубашки становится мокрым.

– О, – говорит она, рассматривая растущую лужу на кухонном полу, – мне его закрыть?

– Нет, все в порядке, дорогая, – отвечает миссис Валентайн. Она погружена в свои мысли и, кажется, даже не понимает, о чем говорит Анна.

– Ладно, но на улице дождь начинается, и здесь уже натекло…

– Ничего страшного, – ласково говорит миссис Валентайн. – Но тебе лучше приступить к работе – день заканчивается. На улице уже темно!

– О, конечно, извините. – Анна встает, тихо опуская окно одной рукой. Подвернутая нога затекла и плохо слушается.

– Тебе не за что извиняться, дорогая девочка. Это я не могла закрыть рот. Стоит только начать, и меня никто уже не остановит. Вот так. И ты тоже такой будешь, когда постареешь.

– Если только я не пойду в свою бабушку Дэвис. – Бабушка Дэвис, грустная, тихая старушка. Анна знает, что ее бабушка и миссис Валентайн долгое время были близкими подругами, и теперь, встретив миссис Валентайн, она понимает, почему их отношения сложились удачно. Миссис Валентайн, должно быть, говорила, говорила и говорила, а бабушка Дэвис сидела и слушала, слушала, слушала.

Мама Анны много говорила о том, как хорошо было для ее матери иметь подругу, живущую так близко, но ни она, ни сама Анна почти не вспоминали о той, которая осталась после смерти бабушки Дэвис.

– Тебе повезло бы, если бы ты пошла в свою бабушку Дэвис, – говорит миссис Валентайн почти возмущенно. – Она удивительная женщина. Вообще-то я даже сомневаюсь, что ты знала свою бабушку, если ты говоришь о ней такие вещи.

Анну смущают две вещи: настоящее время, в котором миссис Валентайн говорит о ее умершей бабушке, и возмутительный намек на то, что она с ней не встречалась. Последнее представлялось спорным; первое же, возможно, было просто оговоркой.

– Что? Конечно, я была с ней знакома. И хорошо ее знала.

Лицо миссис Валентайн приходит в движение, но только рот и только чуть-чуть.

– Я имею в виду, – продолжает она, оставаясь за столом и наводя на нем подобие порядка, – ты не знала ту миссис Дэвис, которую знала я, до смерти твоего дедушки. У нее сейчас нелегкие времена. В горе человек обычно замыкается, но она не была такой всегда и не уйдет такой… По крайней мере, я так не думаю. – Миссис Валентайн стучит по столу костяшками пальцев, как будто пытается подбодрить миссис Дэвис через ее внучку. – Таким людям, как мы с тобой, нужно просто держаться за нее. Когда-нибудь она снова обретет часть себя прежней, и, когда это произойдет, я познакомлю вас по-настоящему. Думаю, ты обнаружишь, что у вас действительно много общего. Ну же! Приступай.

Анна сбита с толку, но, прежде чем успевает что-либо сказать, этот удивительно странный момент минует. Миссис Валентайн переключается в рабочий режим.

Старуха отодвигает свой стул, и он со скрежетом ползет по линолеуму.

– Пол. – Она указывает на пол, который похрустывает у нее под ногами. – Все поверхности, посуда, э-э… – Она останавливается посредине комнаты и поворачивается. – Одно это могло бы занять полдня, так ведь?

Анна кивает, ее глаза широко раскрыты.

– Да, могло бы, – говорит она едва слышно.

– Я не расстроюсь, если это все, что ты сделаешь на этой неделе, – быстро говорит миссис Валентайн. – И не переживай, если не закончишь это сегодня. Думаю, ты заметила, что здесь уже давно не убирали. На данный момент это больше похоже на то, что ты убираешь здесь для того, кто будет жить следующим, понимаешь?

– Угу, – отзывается Анна; ее бросает в пот. Опять эти разговоры о смерти.

Миссис Валентайн прислоняется к прилавку, улыбаясь про себя.

– О, кстати, о твоей бабушке, она придет минут через пятнадцать.

Анна замирает. Это не оговорка. Что же тогда? Ее бабушка Дэвис умерла довольно давно и определенно не придет через пятнадцать минут. Анна открывает рот, чтобы поделиться с миссис Валентайн своими сомнениями, но та даже не замечает ее попытку.

Старушка оглядывает комнату, как будто прощается с беспорядком и крошками. Потом улыбается Анне и ободряюще кивает.

– Остаешься сколько хочешь, делаешь сколько хочешь и уходишь, когда закончишь, хорошо? Твои деньги там, на стойке. – Так и есть, аккуратные столбики монет поверх стопки журнальных и газетных вырезок. Миссис Валентайн улыбается Анне и исчезает в коридоре.

Пойти домой и сказать матери, что миссис Валентайн либо сумасшедшая, либо не в курсе, что ее лучшая подруга умерла? Или все-таки посмотреть, что произойдет примерно через пятнадцать минут? Анна в раздумье.

В конце концов побеждает любопытство.

Она идет через комнату к стойке – к столбикам монет и стопкам газетных вырезок. Их здесь десятки, растрепанных, грязных бумажек с заметками и фотографиями. Она берет одну и веером раскладывает содержимое по стойке. В глаза бросается заголовок – «Туристический автобус разбился по пути в Ла-Пас». Тут же вырезка из сопроводительной статьи – фотография огромного супермелкого озера со стоящими в нем людьми и подписью «Как найти правильного туроператора для путешествия в Салар-де-Уюни». В заметке из старой пожелтевшей газеты подробно описывается, как колесо джипа угодило в выбоину и машина перевернулась, а все находившиеся внутри погибли. Странная подборка, думает Анна. И зацепиться не за что. Она не может сказать, что объединяет все эти материалы, не знает упомянутых в них имен, но она собирает все бумаги в аккуратную стопку и кладет их на холодильник вместе с похоронными брошюрами, которые миссис Валентайн положила туда раньше.

Анна наполняет водой раковину, начинает мыть посуду и через какое-то время слышит, как миссис Валентайн возвращается в гостиную, болтая без умолку. Она делает паузу, чтобы прислушаться; расслышать что-либо из-за грохочущей фортепианной музыки.

– Она такая милая девушка. И выглядит точь-в-точь как ты! Поверить не могу! Думаю, это именно то, что нужно. Она сейчас там, убирает на кухне. Меня не очень беспокоит, когда здесь только я одна, но все равно будет приятно пригласить людей и не стыдиться моего беспорядка. – Миссис Валентайн на мгновение замолкает, и Анна напрягается, чтобы услышать голос того, другого человека, хотя знает, что никакого другого нет.

Миссис Валентайн снова начинает говорить:

– Ну да, знаешь, я действительно начала рассказывать ей эту историю, но потом решила не утомлять ее деталями. Жаль девочку. Глаза остекленели. Как пара глазированных пончиков. – Миссис Валентайн прыскает со смеху, но собеседница, конечно, не издает ни звука.

Анна осознает, что стоит, держась обеими руками за раковину и слегка наклонившись в сторону гостиной. Она хватает кухонное полотенце и на цыпочках подходит к столу, от которого можно заглянуть в гостиную. Она хочет увидеть молчаливого гостя. Свою бабушку.

Миссис Валентайн сидит на диване, громко говорит что-то и дико жестикулирует – смеется, потом серьезнеет, снова смеется, обращаясь в другой конец комнаты, где стоит стул. Музыка кружится вокруг нее. Такая быстрая, грустная и громкая.

На стуле никого нет.

Глава 11

Валенсия снова оказалась в ловушке в ванной.

В ловушке скорее психологической, чем физической, но в любом случае дверь была закрыта и она не могла ее открыть. Будь здесь множество задвижек, она не чувствовала бы себя в таком идиотском положении, как будто препятствие обязательно должно быть физическим, чтобы считаться уважительной причиной. В данном случае, однако, между Валенсией и свободой не было ничего, кроме незапертой дверной ручки. Метафора всего ее существования. Был бы у нее с собой блокнот, она могла бы написать об этом эссе – и, возможно, еще напишет, позже. Напишет и назовет «Несуществующие замки`. Эпизод».

Дверная ручка представляла собой блестящую металлическую штуку, которая только и делала, что поворачивалась, когда вы ее поворачивали. Проблема заключалась в том, что Валенсия не могла ее повернуть. Она годами не прикасалась к дверной ручке ванной, хотя и не без тщательного планирования и случайных неудобств. Обычно она полагалась на то простое обстоятельство, что с учетом наличия в «Уэст-Парке» сотен сотрудников маловероятно, что в любой данный момент она будет единственной посетительницей дамской комнаты.

Вымыв руки, Валенсия вставала перед зеркалом и притворялась, что поправляет прическу, до тех пор, пока дверь не открывалась. Вот тогда она устремлялась к выходу и, стараясь выглядеть непринужденно, ставила ногу на пути двери, чтобы удержать ее открытой для входящего. Все принимали это как жест вежливости. Может быть, даже называли ее милой у нее за спиной.

Но вот она здесь, одна в туалетной комнате. Все кабинки пусты. Если она коснется дверной ручки какой-то частью тела, то проведет остаток дня, мысленно отслеживая перемещение микробов – от руки к компьютеру, к ремешку сумочки, к ручке на столе, к ключам от дома и в квартиру, а потом уже ко всему, к чему она там прикоснется. А дальше ее ждет неразрешимая проблема; она начнет забывать, к каким вещам прикасалась, а к каким нет. И тогда придется все протирать и чистить.

Все.

И на это уйдут дни.

Она действительно не думала, что сможет дотронуться до ручки, точно так же, как не думала, что сможет ампутировать конечность, если попадет в жуткую ситуацию, связанную с выживанием в горах, где твоя рука или нога застряла под камнем и тебе нужно выбирать – отпилить или умереть. И одно, и другое представлялось почти одинаково экстремальным, почти одинаково безнадежным, пусть даже в данном случае она не замерзала и не подвергалась неминуемой опасности. В общем, ей ничего не оставалось, кроме как ждать.

Ее спасительницей, появившейся через сорок пять драматических минут, стала худощавая, довольная собой женщина, должно быть вылившая на себя целый флакон духов и положившая три слоя бирюзовых теней для век. Прежде чем дверь успела закрыться, Валенсия поставила ногу на ее пути и улыбнулась так спокойно и доброжелательно, как только могла, будто не провела почти час в западне, не сводя глаз с дверной ручки и уже готовая расплакаться. И вот теперь она вежливо придержала дверь для входящей леди. Эта Валенсия. Такая милая.

Взволнованная, но, как она надеялась, не слишком заметно, Валенсия вернулась к своему столу, скользнула в кресло и оглядела коллег по офису. Все сосредоточенно смотрели на экраны и были заняты делом. Только Питер, словно почувствовав, что она смотрит на него, оглянулся через плечо и улыбнулся.

Валенсия развернула кресло в сторону от него, радуясь, что ей не нужно никому объяснять причину своего затянувшегося отсутствия – она давно поняла, что это в любом случае бессмысленно.

Все это напоминало нелепую игру, которую она сама придумала и в которую играла сама с собой. Сохранение здравомыслия и конструирование безумия. Занятие безвредное и безнадежное. Сложное. Она жила, балансируя между надвигающейся катастрофой и минимизацией ущерба – как жители Аллеи Торнадо. Этих людей, вероятно, спрашивали иногда, почему они не уезжают из Аллеи Торнадо. Они, вероятно, пожимали плечами и говорили, что все не так просто.

Она глубоко вздохнула, подключилась к номеронабирателю и выдохнула, когда загорелась входящая линия.

– «Уэст-Парк сервис». Это Валенсия. Чем могу вам помочь?

– Привет, Ви. – Джеймс Мейс называл ее Ви, как будто они были старыми друзьями. Никто не звал ее Ви со средней школы. Среди тех, кто знал ее тогда и называл Ви, был ее злосчастный бойфренд, ее лучшая подруга, учителя. Пользовались ли они этим прозвищем из нежности и фамильярности или потому, что так было проще? Прозвище предположительно означает, что ты небезразличен кому-то, но она всегда тревожилась, что в ее случае на первом месте идет краткость. На один слог времени тратилось меньше, чем на четыре. Ви.

Но услышав это сейчас, сказанное ей вот так, на ухо, Валенсия почувствовала себя чашкой, доверху наполненной теплым чаем. Каким-то образом ему удалось произнести «Ви» так, что оно прозвучало неспешно и как будто даже длиннее, чем полное имя.

– Должен признаться, Ви, я все еще не могу наскрести эти деньги. – Он сказал это так, как будто это была их общая шутка.

– Что ж, это не проблема. – Она улыбнулась в свою кофейную чашку.

– Как дела, идут?

– Да, идут. – Так всегда говорил ее отец, и ей слышалось в этом что-то истеричное. Позже, повзрослев, она пришла к пониманию, что так говорят все, и ничего смешного в этой фразе нет. Она вообще ничего не значила.

– Вы давно этим занимаетесь, Ви? Взысканием долгов?

– Шестнадцать… нет, подождите, уже семнадцать лет.

– Ого. Давненько. Вам, должно быть, нравится? Получать угрозы и все такое?

– Нет. Нет, конечно. – Она фыркнула. – Нет.

– Тогда вы, наверно, ищете новую работу?

– Нет. – Вопрос оказался нелегким. – Я… я просто не знаю, чем бы еще занималась.

– А что бы вы хотели уметь делать?

– По-разному. – Она посмотрела на настенные часы, висевшие в конце ряда кабинок. Точно такие же висели над столом миссис Джерард в четвертом классе – белые, массивные, с большими черными цифрами. – Раньше я хотела быть учительницей, учительницей начальной школы.

Это было совсем не так, но Валенсия уже сказала ложь к тому времени, когда ее мозг признал, что это ложь. Чувство вины охватило ее, и она снова начала дергать волоски на руке. Она так часто прибегала к невинной, безобидной, так называемой белой лжи в ситуациях, которые этого не требовали.

В голосе Джеймса Мейса слышался искренний интерес, из-за чего все выглядело еще хуже. Вот! Вот почему ты избегаешь людей.

– Так почему вы ею не стали? Почему бы сейчас не попробовать?

Валенсия почувствовала, как на нее накатывает печаль. Почему ты не?.. Сколько раз она задавала себе этот вопрос, когда была моложе. Почему бы не вернуться в школу? Почему бы не дать что-то следующему поколению? Почему бы не наслаждаться жизнью и не увлечься чем-нибудь? Чем угодно.

Ответ, конечно, заключался в том, что она этого не заслуживала. И не знала, как это сделать. Ей вдруг захотелось рассказать ему о Шарлин, Призраке Шарлин и птице на шляпе. О той ночи в старшей школе, которая все изменила, и о второй ночи несколько лет спустя, которая снова все изменила – навсегда. Может быть, ей стало бы легче. Но более вероятно, что нет, не стало бы.

– Думаю… По-моему, возвращаться в школу уже немного поздно? – Объяснение вполне здравое, причина основательная.

– Поздно? Вы не кажетесь такой уж старой.

– Мне почти тридцать пять. – Она вздрогнула, услышав, как говорит это, и пожалела, что не соврала насчет возраста. Момент для белой лжи был самый подходящий.

Он усмехнулся.

– У вас впереди все время мира.

– Да. Наверно. А вы чем занимаетесь?

Джеймс Мейс откашлялся.

– Компьютерами.

– Продаете? Чините?

– Нет, просто работаю с ними.

– Вам нравится эта работа?

– Нет. Но я не собираюсь заниматься этим вечно. Мне всего тридцать три. Я только что закончил учебу, и мне нужно собрать немного денег, а потом я собираюсь открыть свой собственный бизнес, о котором расскажу вам в другой раз.

Валенсия обрадовалась, услышав эти слова обещания – в другой раз, но и встревожилась, подумав, что он заканчивает разговор. Этого она еще не хотела.

– Я отправляюсь в путешествие, – выпалила она, хотя и понимала, что это не имеет смысла в контексте их разговора. – Это так, к теме возраста. Собираюсь в… – Здесь возникала еще одна трудность; она не могла сказать Джеймсу, что летит на самолете ради полета, чтобы преодолеть страх перед числом, ведь так? – Путешествие на день рождения. – Гениально. Совершенно нормальный поступок, вполне разумная причина.

– В самом деле? – оживился Джеймс; ее чудовищно неуклюжая попытка переключиться сработала.

– Да. Да. – Может быть, поболтать о путешествии и впрямь будет забавно, если при этом не думать о нем всерьез. Может быть, такой разговор даже придал бы ей смелости совершить путешествие в реальности.

– Куда едем?

– Я еще не решила. Составляю список возможных мест.

– Но это же потрясающе, – сказал он. Она почувствовала – или просто представила, – как он наклонился к телефону. – Вы молодец. – Его ободряющие слова пролетели по телефонным линиям солнечными лучами. Она даже зажмурилась от удовольствия.

– Да уж. Есть предложения?

– Я подумаю. Может быть, тоже составлю список.

– Я никогда еще не летала на самолете. Я боюсь… – В этот момент она как будто слушала чужой разговор, слова просто текли, но произносил кто-то невидимый. – Боюсь летать. – Сгорая со стыда, она устремила взгляд вверх. Ну почему этот треклятый потолок не вспыхнет синим пламенем, когда это нужно?

– Моя мама тоже боится летать, – сказал Джеймс безразличным тоном, как будто это было не так уж важно, просто что-то такое, что бывает у людей, например веснушки или отвращение к какой-то еде. – Моего дядю хоронили в Торонто, и она добиралась туда двадцать семь часов, потому что отказалась садиться в самолет.

– О, – удивленно произнесла Валенсия. Ей никогда не приходило в голову, что она может быть не единственным человеком, искалеченным страхом перед чем-то. Ей потребовались все силы, чтобы сдержаться и не признаться, что мать Джеймса Мейса все еще на шаг впереди; Валенсия не смогла бы приехать на похороны дяди, так как ездить по шоссе тоже боялась.

– Тогда получается еще круче. Встретиться лицом к лицу с собственным страхом – это большое дело.

Валенсия поймала себя на том, что улыбается, глядя на экран компьютера. Круто. Ее считают интересной и крутой. Душа ее воспарила.

– Спасибо, – пискнула она.

– Как бы то ни было, вам нужно работать, и я не хочу, чтобы вас уволили. Хотя… Может быть, прямо сейчас увольнение было бы для вас лучшим решением. Вы смогли бы тогда заняться тем, чем действительно хотите заниматься. Может быть, я оказываю вам услугу.

– За разговоры по телефону меня не уволят, – с надеждой сказала она. – Телефон и есть моя работа. – Пожалуйста, не вешай трубку, добавила она про себя.

– Тем не менее мне нужно вас отпустить. Но. Я могу позвонить вам снова завтра? Мне ведь нужно положить что-то на свой счет. – В его голосе тоже звучала надежда. Может быть, он тоже говорил что-то про себя.

– Да. Пожалуйста.

Глава 12

Анна никому не рассказала о случившемся, даже своей матери. Она собиралась это сделать; сцена обращения к пустому стулу повергла ее в ужас, и ей пришлось бороться с желанием тут же выбежать из квартиры и никогда не возвращаться. Вместо этого, по причинам, которые она так и не смогла никому до конца объяснить, Анна тихонько убралась с глаз долой, вернулась к раковине и принялась мыть посуду.

Оставив кухню безупречно чистой, девушка выскользнула из квартиры так незаметно, как только могла, крикнула: «Увидимся на следующей неделе, миссис Валентайн» – и побежала по коридору.

И вот теперь она снова здесь. Как и обещала. Жутковатый стишок все еще висит на двери, за которой гремит фортепианная музыка. Анна больше не боится, ею движет любопытство – мать частенько заводила речь о том, как страх перед другими людьми может превратиться в ненависть, если ты не попытаешься их понять. Говорила, что тех, кто пугает, нужно выслушивать. При этом, противореча себе же, постоянно твердила, что нужно доверять интуиции и бежать от мужчин, если они приглашают тебя в свою машину. Короче говоря: не убегай, даже когда тебе хочется убежать, но всегда убегай, когда чувствуешь, что нужно.

Анна начинает понимать, что на практике почти нет правил, которые не имели бы сбивающих с толку контрапунктов.

Миссис Валентайн рада снова видеть Анну. Если она и заметила быстрый, похожий на бегство уход Анны неделей ранее, то, похоже, не придала этому большого значения. Впустив ее в квартиру, старуха показывает, где держит пылесос.

– Это все, что мне нужно от тебя сегодня, просто быстро пропылесосить, здесь и в моей спальне. О, и, может быть, ты смогла бы прибраться в ванной, если это не слишком тебя затруднит? Ты такая шустрая! Ты так замечательно поработала на кухне на прошлой неделе; я просто стояла там, смотрела и трогала все… – Она говорит медленно, растягивая слова. Потом шумно вдыхает через нос и закатывает глаза. Зрелище ужасающее, но Анна понимает, что хочет сказать хозяйка, и ей приятно сознавать, что она угодила миссис Валентайн.

Анна тоже вздыхает и произносит слова, которые повторяла, поднимаясь по лестнице.

– Когда я закончу, может быть, вы расскажете, чем закончилась та ваша история? – спрашивает она, надеясь, что это не звучит отрепетированно, хотя получается именно так.

Миссис Валентайн прикладывает обе руки к груди.

– Конечно! – восклицает она восторженно, как будто эта мысль даже не приходила ей в голову. – С удовольствием, если ты действительно хочешь это услышать.

– Конечно, хочу. – Анна слышит свой голос, звучащий эхом голоса миссис Валентайн.

– Я только навещу сына на кухне, – говорит она. – Но он надолго остаться не может; ты, наверно, его даже не увидишь.

Конечно, не увижу, если он хоть в чем-то похож на бабушку. Наступает пауза; миссис Валентайн, похоже, ждет чего-то.

– Ладно, – говорит Анна.

– Хорошо, тогда сначала пропылесось, а потом прибери в ванной, если не возражаешь. Благослови тебя Господь, и еще раз спасибо. Деньги на кухонном столе, на том же месте, что и раньше. Мне нужно вернуться на кухню.

Анна приступает к своим обязанностям по дому. Работая в спальне, она слышит, как открывается дверь квартиры, но когда, закончив уборку в ванной, возвращается в гостиную, миссис Валентайн лежит на диване, ни с кем не разговаривая и вообще молча. Музыка включена, звучит та же, что и неделю назад, фортепианная пьеса.

Анна входит, и старушка открывает глаза.

– Уже закончила? – Она смеется глубоким грудным смехом, и все ее многочисленные подбородки наплывают на лицо. – И все еще хочешь услышать остальную часть той истории? – В ее глазах надежда, и у Анны от жалости сжимается сердце.

– Очень хочу, – говорит она.

– Ладно. Итак, на чем я тогда остановилась?

– На Коноре, уличном музыканте, – говорит Анна. Говорить приходится громко, чтобы перекрыть музыку, но попросить сделать звук потише она не решается, считая, что это было бы невежливо.

– Благослови тебя Господь, дорогая. Именно на этом я и остановилась.

Глава 13

Работа в «Уэст-Парке» напоминала хождение из угла в угол в ожидании, что кто-нибудь вот-вот выскочит из тени и нападет. И почти всегда что-то такое случалось.

На этот раз это была пожилая дама, чей голос поначалу звучал мило и жизнерадостно, но только потому, что она приняла Валенсию за свою внучку.

– Как дела в школе, Бриджит? И почему ты сегодня не на занятиях?

– О, извините, мэм, я не Бриджит. Меня зовут Валенсия…

– Вале… Кто?

– Извините, меня зовут Валенсия, и я звоню из «Уэст-Парк-сер…».

– Вы ошиблись номером. До свидания…

– Нет, вообще-то это номер, который вы указали в заявлении на получение кредитной карты…

Обычно этого бывало достаточно. Больше ничего и не требовалось. Раздавался пронзительный женский крик, и Валенсия снимала наушники.

Было всего десять утра, а она уже пять раз ходила в кофейню, и сердце не столько колотилось, сколько дрожало. Вибрировало. Валенсия ощущала эту вибрацию в кончиках пальцев. Подвергнуть свой организм испытанию еще одной порцией кофеинизированной жижи она не хотела. Номеронабиратель переключился на чей-то автоответчик; записать сообщение на другом конце доверили маленькому ребенку. Они, вероятно, думали, что это мило, но получилось непонятно.

Валенсия отключилась до звукового сигнала и, закрыв глаза, потерла виски. У нее болела голова, если она не пила кофе, но у нее так же болела голова, если она пила слишком много, и промежуток между отсутствием или недостаточным количеством и слишком большим количеством был не более чем щелью. Щелью. Трещинкой. Какой-то звук заставил ее открыть глаза, но даже при этом она не была уверена, что вообще что-то слышала. Она огляделась и заметила на столе перед собой комок бумаги. Появился ли он только что или уже лежал здесь некоторое время? Она подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Питер развернулся на стуле. Записка? От Питера?

Она разгладила листок, и на нее вдруг накатила ностальгия. Когда в последний раз кто-то передавал ей записку? Более десяти лет назад, когда старший класс средней школы Балфура не был затронут никакой реальной трагедией и ученики не чувствовали себя виноватыми, разговаривая друг с другом о ничего не значащих мелочах. Шарлин была жива, и никого это не волновало, потому что никто не предполагал, что возможен вариант, при котором Шарлин мертва. Валенсия сидела ровно посередине класса, считая плитки на потолке, пытаясь отвлечься, потому что ей нужно было в туалет, но она уже тогда не могла заставить себя воспользоваться общественным. Записки писали и передавали, чтобы развлечься, а не для того, чтобы передать какую-либо актуальную информацию, получить которую можно было легко между занятиями или по телефону позже тем же вечером. Ты на меня злишься? Как думаешь, я ему нравлюсь? Как думаешь, она ему нравится? Что ты наденешь на вечеринку? (Тебя пригласили?)

Но эта записка была другая и представляла собой исключительно хорошо выполненную карикатуру на Норвина. Не завистливую и не злую, но достаточно точную и потому веселую. Голова в облаке сигарного дыма и клетчатая рубашка, смятая в подмышках и туго натянутая на животе.

Питер нарисовал это для нее, но что это было на самом деле? Значило ли это, что они друзьями? Или это просто попытка подбодрить ее? Или…

Номеронабиратель отвлек ее входящим вызовом, и она, все еще разглаживая складки на бумажном Норвине, прочистила горло, прежде чем ответить.

– Здравствуйте, «Уэст-Парк сервис», с вами говорит Валенсия.

– Лланвайр-Пуллгуингилл, – сказал человек на другом конце.

– Извините? – спросила она.

– Это деревушка в Уэльсе, – пояснил Джеймс.

– О’кей.

– Трудное название.

– Да, я слышу. А почему…

– Для вашего списка. Места, куда можно поехать.

– О… А там есть чем заняться? В этой деревушке, которую вы сейчас назвали? Она действительно существует или вы меня разыгрываете?

– Зачем бы мне это делать? – с искренним замешательством в голосе спросил Джеймс.

– Не знаю, – сказала Валенсия. – Некоторые так поступают.

– С вами?

– Нет, – сказала Валенсия. – Я хотела сказать, что такое случалось… раньше. В школе. Что мне совсем там не нравилось, так это быть объектом насмешек. Некоторые подшучивали надо мной… просто для забавы.

– Ха. А как вам такой вариант: я обещаю, что не буду пытаться подшучивать над вами. Просто считайте, что все сказанное мной правда, что я не пытаюсь выставить вас в глупом свете или разыграть. Отложите в сторону вашу настороженность. Хотя бы на несколько минут.

– Хорошо, – согласилась Валенсия. Она хотела спросить, как удостовериться, что само это обещание не является уловкой, но прикусила язык. Разве это важно? Когда-нибудь, рано или поздно, этот человек погасит долг по кредитной карте и никогда больше с ней не заговорит. Ей представилась хорошая возможность попрактиковаться в самодисциплине без каких-либо реальных последствий. Луиза была бы за.

– Да, – продолжил Джеймс, – это реально существующее место, а что касается того, чем там можно заняться… По правде говоря, понятия не имею, но я практиковался в произношении весь день и думаю, что добился определенного успеха.

– Похоже на то.

– Тогда возьмите и запишите. Место реально существует, у него крутое название, поэтому, когда вас будут спрашивать, где вы побывали, вы можете сказать так: «Только здесь и в Лланфейрпвллгвингиллгогеричвирндробвилле». Люди непременно простят вас за то, что вы побывали только в двух местах, если одно из них – Лланфейрпвллгвингиллгогеричвирндробвилл.

Кто меня будет спрашивать? Какие люди, хотела спросить она. Никто и никогда не интересовался, где она бывала. Никто и никогда ни о чем ее не спрашивал.

– Я запишу, – сказала она.

– Врушка, – сказал он.

– Что? Я запишу.

– Если бы вы действительно хотели это записать, то попросили бы меня произнести название по буквам. Невозможно просто взять и записать Лланфейрпвллгвингиллгогеричвирндробвилл, если вы не видите его перед собой.

– Хорошо. – Она послушно вытащила из сумочки свой список, положила листок перед собой, занесла ручку над бумагой и легким, шутливым тонном – как ей хотелось надеяться – произнесла: – Пожалуйста, произнесите это по буквам. У меня такое чувство, что вы в любом случае намерены вставлять это словечко в разговор столько раз, сколько только сможете.

– Конечно, так и есть. Я не для того научился выговаривать это, чтобы произнести только один раз и на этом закончить. – Он произнес название по буквам – специально для нее. Потом она попыталась повторить, и он рассмеялся, и ей захотелось сказать еще что-нибудь, что заставило бы его рассмеяться. У него был такой чудесный смех. Ее сердце начало вибрировать с еще большей частотой. Сочетание кофеина и разговора вполне могло оказаться для нее смертельным. Ей пришла в голову мысль, что, возможно, это нечто большее, чем просто ничего не значащий треп, что именно поэтому ее сердечко и колотится так сильно. Что вовсе не так уж плохо, внезапно подумала она. Почему бы не воспользоваться предоставленной возможностью и не позволить маленькой влюбленности расцвести в ее сознании. Какое-то время можно наслаждаться происходящим, а когда все закончится, ее сердце останется в целости и сохранности. Потому что это ненастоящее. Потому что его здесь нет.

В отличие от Питера, который не просто здесь, а даже слишком здесь, из-за чего ей бывает не по себе. Она взглянула на рисунок, и ее сердце снова затрепетало. Это, подумала она, непорядок. Не могла бы ты разобраться с этим? Разложить свои чувства по папкам «порядок» и «непорядок» и избавиться от одной из них?

– Итак, вопрос, – сказал Джеймс.

– О’кей.

– Есть ли какая-то особая причина, по которой вы боитесь летать? Или это нечто абстрактное? Или я вообще не должен задавать такие вопросы своему коллектору?

– Нет, все нормально, – сказала она, хотя на самом деле вопрос действительно был не из тех, которые должник обычно задает своему коллектору. А еще большинство людей, вероятно, не стали бы называть своим человека, который позвонил, чтобы взыскать долг. Кроме того, никогда раньше она ничьей не была и никому (кроме своих родителей) не принадлежала и теперь приняла этот титул немного настороженно, как будто кто-то, затаившись в линиях телефонных связей, только того и ждал, чтобы отнять его у нее. Другой сборщик долгов или кто-то еще.

Последовала пауза, и Валенсия вдруг поняла, что ей уже задавали этот вопрос.

– О, извините. Вы спросили почему.

– Только если вы хотите ответить.

Она хотела. До сих пор она говорила об этом только с Луизой, которая, похоже, не столько слушала, сколько отмечала «галочками» квадратики в своей странной маленькой игре в бинго с психическими заболеваниями.

– Думаю, – сказала Валенсия медленно, как будто диктовала что-то для записи, – думаю, причина, по которой я боюсь летать, в том, что я вроде как вообще всего боюсь.

– О’кей. – Джеймс задумался. – Как так вышло?

Она не отпугнула его своим объяснением, и это придало ей смелости. Сказать – все равно что прыгнуть в замерзшее озеро. Выложить все как есть, не думая, и лишь потом осознать, что ты уже с головой ушла под воду и умрешь от переохлаждения.

– Вышло так… – Она остановилась. Оказалось, что прыгнуть в воду было бы легче. – О’кей. Так вот…

Джеймс терпеливо ждал.

Она вспомнила один из своих первых разговоров с Луизой, когда она говорила и говорила, думая, что несет чушь, а затем Луиза, как настоящий психоволшебник, отжала воду из ее бормотаний, пересказала услышанное вкратце и даже дала название тому, что Валенсия описала так сбивчиво и небрежно.

Это было поразительно.

– Моя психотерапевт однажды очень хорошо объяснила мне это. Рассказала о моем мозге. О том, как все работает. Она сказала, что мой мозг «ловит» образы или мысли и не отпускает их, пока мое тело не сделает что-то, чтобы помочь ему избавиться от них. И иногда это что-то почти… ожидаемое? Или, хм, обыденное? Например, многие люди боятся, что самолет рухнет на землю. Но дело в том, что мой страх коренится в чем-то неестественном, неожиданном – например, я могу зациклиться на мысли, что самолет разобьется из-за чего-то, что я сделала, или чего-то, что я не сделала, или сделала, но неправильно… – Вот и случилось, подумала она, вот и ушла под лед и теперь только шевелю губами да пускаю пузыри. И вот теперь Джеймс попрощается с ней и никогда уже не позвонит снова. Все звучало так естественно, так приемлемо, когда это говорила Луиза, но в ее собственном исполнении получилось совершенно иначе.

Она сделала паузу, и Джеймс сказал «ммм», как будто хотел, чтобы она продолжала, и она продолжила:

– И тогда… чтобы избавиться от страха, я должна сделать то, чего не сделала, или исправить то, что сделала не так, или… Иногда я не могу избавиться от страха, и тогда у меня начинается паническая атака, потому что задача мне не по силам и я ничего не могу с этим поделать. Это?..

– Да, – сказал Джеймс. – Смысл в этом есть.

– На самом деле его нет, – сказала Валенсия. – Так ведь?

– Нет, смысл действительно есть, – серьезно сказал он. – У моего двоюродного брата ОКР.

Она почувствовала, как опустились плечи, успевшие подняться до ушей. Он дал название; избавив ее от необходимости произносить это вслух.

– Ему приходится нелегко, – сказал Джеймс. – Из-за этой штуки люди не воспринимают его всерьез.

У нее даже челюсть отвисла.

– Точно. Все так.

– Извините, – сказал он. – Я вовсе не имею в виду, что знаю об этом все или не хочу выслушать вашу историю. Я просто имею в виду, что у меня, по крайней мере, есть контрольная точка. Я не говорю: «А, ОКР, это когда кто-то начинает сходить с ума, если что-то отклоняется от курса и идет не так, как предписано».

Джеймс засмеялся.

Он не жалел ее, не боялся и даже, казалось, был близок к тому, чтобы понять ее. Ну разве не чудо? Ей хотелось плакать. Это был идеал. Человек, самый близкий к совершенству из всех, кого она когда-либо встречала. И, по всей вероятности, она никогда не встретится с ним по-настоящему, потому что он живет в Нью-Йорке и у каждого есть обстоятельства, удерживающие их в соответствующих городах и странах: у нее – страх летать, у него – тысячи, может быть, сотни тысяч долларов долга по кредитной карте. И, кроме того, захочет ли он встретиться с ней? Она забегает вперед.

– Извините, – снова сказал Джеймс. – Надеюсь, я не доставляю вам неудобств. Есть у нас в народе такая черта: больше говорить, а не слушать. Вот и я такой.

– Нет. – Она покачала головой. – С вами действительно приятно разговаривать. И вдвойне приятно, имея дело с чем-то, что не многие понимают, встретить того, кто это понимает.

– Хорошо, – сказал Джеймс. – Это хорошо. Я рад, что могу быть для вас таким человеком.

Голова у нее почему-то стала теплой, как будто кто-то поджег ей волосы.

– Спасибо. – Ее собственный голос прозвучал вдруг непривычно громко. Она съежилась и огляделась. Норвин шел к ней с таким видом, как будто намеревался поговорить. – Извините. Э… мне нужно…

– О’кей. – Он, наверно, уже привык к ее внезапным прощаниям. – Пока, Ви. До скорого.

Она отключилась ровно в ту секунду, когда Норвин остановился у ее кабинки.

– Валенсия, – сказал он с легкой одышкой, – ты знаешь, куда ушел Мюррей?

Валенсия подняла брови.

– Э… Мюррей? – Она не знала никого по имени Мюррей.

Норвин кивнул.

Она покачала головой.

– Я не… – начала она, но он уже повернулся к мужчине, сидящему рядом с ней, повторил вопрос и на этот раз получил ответ, после чего устремился прочь.

– Алло? Алло? – Ее номеронабиратель все еще работал, и кто-то снял трубку так, что она этого не заметила. – Алло? – снова раздраженно произнес голос.

– О, извините, это «Уэст-Парк сервис», Валенсия…

– Да, «Уэст-Лейк», или как вас там. Вы, ребята, позвонили мне вчера и попросили денег, и вот что я хочу сказать: я вас раскусил. Вы – кучка жалких уродов, фриков, прячущихся где-то в подвале и пытающихся обманом лишить людей их кровно заработанных денег. И знаете что? Я не отдам свои деньги мошенникам. Хочешь узнать, как сильно я не люблю мошенников? – Он принялся объяснять это в деталях.

Валенсия привыкла к такого рода поведению, но на этот раз у нее не было ни малейшего желания покорно выслушивать оскорбления.

Она ответит ему решительно и твердо. Предложит положить трубку. Пригрозит, что пожалуется властям. Она скажет им: «Мне позвонил какой-то мужчина».

И власти спросят: «Вы работаете в колл-центре?»

И она скажет: «Он назвал меня уродом и мошенницей».

И они скажут: «Ну, так оно и есть».

И она скажет: «Он угрожал убить меня».

И они скажут: «Дорогуша, если вам не нравятся угрозы, может быть, стоило поступить в колледж и стать кем-нибудь еще».

В итоге, как обычно, Валенсия не заступилась за себя, не обратилась ни к каким властям и вообще не сказала ни слова, пока мужчина не повесил наконец трубку. Она почувствовала острую боль в челюсти и поняла, что снова стискивает зубы. В последние годы у нее появился щелчок в челюсти, и на последнем приеме у стоматолога доктор Войчик спросил, не испытывала ли она особого стресса в последнее время. Он сказал, что ей нужно сосредоточиться на том, чтобы расслабить челюсть.

– Как? – спросила она, уставившись на него.

– Ну, просто позвольте мышцам расслабиться, – сказал доктор Войчик и посмотрел на нее так, как будто она была самым тупым человеком, которого он когда-либо встречал. – Сделайте глубокий вдох и расслабьтесь. Постарайтесь расслабить рот.

Расслабьтесь. Просто расслабьтесь. Что тут непонятного? Вы – тугодум. Я не знаю, как еще объяснить вам такую простую вещь. Просто расслабьтесь.

Раньше она никогда не задумывалась о том, что ее тело постоянно напряжено. Расслабление давалось с трудом, и это казалось странным: такая огромная работа для чего-то совершенно простого и естественного.

Она работала над собой каждый день, но не видела особого улучшения, может быть, ей даже становилось хуже. А что, если все это расслабление привело ее к еще большему напряжению? Не получилось ли как с банкой, которую пытаешься открыть, но поворачиваешь крышку не в ту сторону, и через десять минут открыть ее практически невозможно. От этой мысли она даже запаниковала. Возможно ли так напрячься, что тело будет не в состоянии принять больше воздуха? Можно ли задохнуться, пытаясь расслабиться?

Она вспомнила, как опустились ее плечи во время разговора с Джеймсом по телефону. Жаль, что этого нельзя было сделать целенаправленно. Она вытащила свой желтый блокнотик, но, вместо того чтобы писать что-то, начала рисовать. Это была карикатура, похожая на ту, что сделал Питер, но на мужчину, сидевшего слева от нее, а вернее, на всех мужчин в «Уэст-Парке». Получалось хорошо; она всегда любила искусство и была хороша в этой области. Просто заниматься им в последние годы не было никаких причин. Карикатура Питера стала своего рода вызовом для ее уснувшей креативности.

Она подождала, пока Питер уйдет после смены, и лишь тогда, нервно оглядываясь, засунула готовую картинку под клавиатуру. Уходя, Валенсия одернула себя. Она что, кокетничала? Поразмышляв, она решила, что это не так. Флирт – это то, что ты делаешь для другого человека. В нем вообще-то много всего: хвастовство, демонстрация, инициация, может быть, приглашение. Здесь же были важны только две вещи: развлечение и акт огромной храбрости. Но если она произведет на него впечатление, то так тому и быть.

Глава 14

Конор.

Конор был большим придурком, и я знала это, когда приняла его приглашение. Хотя, откровенно говоря, пустившись в одиночку в безрассудное путешествие и оказавшись в чужом городе, я испытывала восторг и радостное возбуждение, как будто моя душа перенеслась из моего тела в чье-то другое, тогда как оболочка осталась дома, где жила, работала и занималась обычными делами, исполняя все то, что, как оказалось, на самом деле и не требовало присутствия души. Тем временем моя душа переживала приключение, и для нее не имело ни малейшего значения, кто сидит за столом напротив. Дело было не в том, кто там сидел; дело было в том, что кто-то там сидел. А самое главное – там была я.

Поначалу Конор, казалось, заинтересовался мной и сказал, что у меня красивые волосы и красивая улыбка. Задал несколько предварительных вопросов о том, кто я и откуда родом, но, оглядываясь назад, я думаю теперь, что он даже не слушал мои ответы, поскольку стоило мне упомянуть, что утром я, ничего не спланировав заранее, села вместо работы на первый попавшийся самолет из Саскачевана, как он кивнул и сказал:

– О. Я из Кентукки.

– Никогда там не была, – сказала я. Наверное, меня задело, что мой единственный заслуживающий внимания поступок был встречен столь прохладно. Я попыталась выразить свое недовольство, скорчив озабоченную гримасу над пиццей. И поняла, что и до выражения моего лица ему тоже нет никакого дела. Конор смотрел мимо меня на размытое отражение своей физиономии в нержавеющей стали аппарата для попкорна за моей спиной. Должно быть, он находил себя очаровательным и не мог отвести взгляд. В разговоре возникла пауза; потом, полюбовавшись своими чертами, он перешел к истории своей жизни, как будто я, признавшись, что никогда не была в Кентукки, попросила об этом.

– Дело в том, что Кентукки…

Меня это не очень-то и удивило. Я поймала себя на том, что отключаюсь и мне совершенно нет дела до Кентукки. Я представляла, как расскажу друзьям дома об этом странном вечере, как опишу инцидент с велосипедом и пиццерию; мужчину средних лет, сидящего прямо за Конором и похожего на звезду из «мыльной оперы» на пенсии, чье имя я никак не могла вспомнить; сыр на подбородке Конора; то, как он заканчивал каждое второе отрепетированное предложение, нахмурив брови, наклонив голову и делая вид, будто не знает, что сказать дальше. В какой-то момент мне стало интересно, репетировал ли он эту речь перед зеркалом в ванной, притворяясь интервьюером телевизионного ток-шоу или хорошенькой девушкой, которая не смогла устоять перед нью-йоркским музыкантом. Я представила, как он наклоняется к своему отражению, понижая голос и самодовольно ухмыляясь. На секунду переключила внимание. Он рассказывал о девушке, с которой встречался в старшей школе. На его лице повисла грубоватая полуулыбка; он говорил, приподняв брови и качая головой, словно под впечатлением от собственного красноречия.

– Ты похожа на нее. Странно, да, что я тебе это говорю? То есть теперь уже неважно, столько времени прошло. Но тогда я все свои песни написал о ней. Они были по-настоящему хороши, хотя мне едва исполнилось пятнадцать. Обычно пятнадцатилетние пишут о любви всякие глупости, понимаешь? Но… не знаю, думаю, мои были хороши. Они были такие тяжелые.

Воспоминания заняли некоторое время – по какой-то причине он почувствовал необходимость углубиться в свои злые подростковые годы, но в конце концов его история дошла до нас, здесь, в настоящем, когда мы ели пиццу. Он сказал, что много играет, что наладил важные связи, записывает.

– Да, вот так, знаешь ли, записываю демо. – Сказав это, он фыркнул, потянулся в кресле, закинул руку на спинку и пожал плечами. Наверно, он хотел показать мне, что не придает этому большого значения, но я видела, как ему нравится произносить эти слова.

«Записываю демо. Записываю демо. Да, вот так, знаешь ли, записываю демо». Я представила, как он говорит это перед зеркалом в ванной, причесывая волосы, и едва не рассмеялась, а он, должно быть, решил, что я улыбаюсь ему и что он произвел должное впечатление.

Держу пари, зеркало ни разу не сказало: «Ну, спасибо за пиццу. Приятно было познакомиться, но мне надо бежать». Судя по его реакции, так поступали немногие девушки. Я оставила его за столиком, немного обиженного, после девяностоминутного – по меньшей мере – одностороннего разговора. Он не предложил проводить меня до станции метро. Мне было все равно.

Был уже глубокий вечер, но уличные фонари и толпы прохожих вселили в меня ложное чувство, что еще не так поздно. Я всегда думала, что гулять в одиночку по ночному Нью-Йорку будет страшно, но мои опасения не оправдались. Я была на ногах уже несколько часов, но совсем не устала. В том числе и поэтому город кажется таким сюрреалистичным. Это город, в котором происходит то, что не должно происходить, и не происходит то, что должно происходить.

Я вернулась к метро и доехала на нем до Таймс-сквер. Мне не хотелось идти и ложиться спать, и мне не хотелось оставаться одной.

Я не ошиблась, предположив, что не буду одинока на Таймс-сквер. Я прошла по одному тротуару, потом по другому, ошеломленная давящими со всех сторон толпами людей и сверкающими рекламными щитами, освещавшими ночное небо. Уличные артисты пытались привлечь мое внимание, когда я проходила мимо; веселые и шумные зрители и туристы входили и выходили из зданий, бродили по тротуару и собирались в счастливые маленькие группки на улицах. Атмосфера была не просто праздничной, она была истеричной. Стоявшие рядом неестественно громко смеялись и перекрикивались. Я была там посторонней, чужой. Справа от меня сгрудилась группа девушек в маленьких черных платьях и с безумным выражением на лицах. Им отчаянно хотелось веселиться.

(Наверняка, я в этом не сомневаюсь, Таймс-сквер может быть веселой, когда вы находитесь внутри подходящей группы, но, на мой взгляд, в тот вечер она производила впечатление холодной, коммерческой и роботизированной.)

Я бы с радостью сделалась невидимой.

Пьяная девчонка на высоченных шпильках потеряла равновесие и упала на меня сбоку, но это происшествие едва замедлило мой шаг. Может быть, потому, что на самом деле ее там не было. Значило ли что-нибудь то обстоятельство, что меня окружала миллионная толпа, если я никоим образом не общалась с ней?

Нет, решила я, не значило.

Я заметила женщину, выходящую из ближайшего ресторана. Похоже, она возвращалась домой с поздней смены и только надевала куртку поверх формы. Я остановила ее и спросила, чем она больше всего любит заниматься ночью в Нью-Йорке, и она устало улыбнулась мне и посоветовала сесть на поезд до Бруклина и пройти по мосту обратно в Манхэттен. Вряд ли она сама любила так делать, просто держала этот вариант в заднем кармане для туристов и извлекала его оттуда, когда ее спрашивали. Но я была туристкой. И я последовала ее совету.

После безумства Таймс-сквер я ожидала, что стану частью огромного стада, пересекающего мост, но на этот раз ошиблась. Несколько парочек и групп подростков – вот и все, что мне встретилось.

Несколько минут я шла в тишине, потом остановилась, чтобы оглядеться. Вид с моста открывался прекрасный. Линия горизонта поднялась выше; огни миллионов окон висели, как капли воды в паутине. Прямо у меня под ногами проносились в обе стороны автомобили. Просигналила пожарная машина, донесся лай собак. Слева от меня, за полосой воды, стояла знаменитая статуя.

Мне стало жаль ее. Она была иконой свободы – ее звали Либерти, но она не была свободной. Ее медные ноги навсегда застряли в бетонной массе. Была ли она храброй, пошла бы она куда-нибудь, если бы могла, или она пользовалась предлогом, чтобы оставаться на месте?

Я долго стояла неподалеку от нее в уютной тишине. Думаю, она это оценила.

Через некоторое время я оглянулась и увидела другую женщину примерно в десяти футах от меня. У нее были короткие темно-каштановые волосы, и она куталась в длинную зеленую куртку. Она была одна, как и я, но, казалось, не замечала меня. Обхватив голову руками, незнакомка прислонилась к перилам.

Глядя, как поднимается и опускается ее спина, я догадалась, что женщина рыдает. Наконец она оглянулась и заметила, что я наблюдаю за ней. Она с минуту оценивающе рассматривала меня огромными карими глазами, а затем нахмурилась и отвернулась. Я не знала, что делать, поэтому просто пошла дальше.

Особенность Нью-Йорка в том, что он похож на аквариум, в котором все являются рыбами, и все также находятся снаружи и заглядывают внутрь. Когда вы видите несчастного человека в маленьком городке, вы подходите к нему, спрашиваете, что случилось и все ли с ним в порядке. Когда вы видите, как кто-то рыдает на Бруклинском мосту, вы воспринимаете это как часть пейзажа – а почему бы человеку не поплакать на Бруклинском мосту.

По крайней мере, это я говорю себе каждый день, оправдываясь перед собой за то, что не остановилась, – мол, любой проходивший мимо поступил бы ровно так же, как и я.

Выбор был неправильный; теперь я это знаю.

Миссис Валентайн осматривает свои руки; касается каждого пальца на правой руке указательным пальцем левой, а затем переворачивает руки и повторяет действие, как будто проверяет, все ли они на месте.

– О боже, – говорит она, взглянув на часы. – Уже поздно, и я сказала твоей маме, что не буду задерживать тебя на ужин.

Солнце садится за дымчатые облака, и ветка дерева начинает постукивать по окну гостиной, когда поднимается ветер. Все указывает на то, что вечером снова может пойти дождь.

– Ничего страшного, – говорит Анна.

– Я к тому, – говорит старуха, – что у меня здесь нет для тебя еды.

– О, я не… я не хотела, чтобы вы меня кормили. Не хотела и не ждала… Но если у вас здесь нет еды, чем вы поужинаете?

Миссис Валентайн беззаботно отмахивается.

– Я не очень-то голодна. У меня есть немного хлеба в морозилке.

Анна изумленно смотрит на нее.

– Но вы не можете просто есть хлеб на ужин.

– Драгоценная моя девочка, я часто так делаю, и это прекрасно! Я так редко встаю в течение дня – мне не нужно для этого много топлива.

Но Анна уже на полпути к двери и говорит, что сейчас вернется. Ее карманы набиты мелочью.

Она возвращается через сорок пять минут с двумя маленькими пакетами. Пока ее не было, прошел дождь, и она промокла насквозь.

– Я не повар, – кричит она в квартиру, – но я приготовлю вам лапшу! У меня здесь есть еще кое-что, молоко, яйца и немного овощей. – На продукты потрачено больше, чем она заработала за два своих визита, вместе взятых, но ей все равно. Ей невыносима мысль о том, как старая миссис Валентайн, оставшись одна в квартире, ест хлеб из морозилки и разговаривает со стулом. – Где у вас кастрюлька? У вас ведь есть кастрюлька, да?

Миссис Валентайн нерешительно возражает, но затем указывает на шкаф, полный кастрюль и сковородок, и садится за стол, по-прежнему рассматривая свои руки.

– Пока я буду готовить, – говорит Анна, – вы могли бы продолжить свою историю.

– Я не помню, где остановилась, – говорит миссис Валентайн.

– Мост, – подсказывает Анна. – Девушка, плачущая на мосту. Что с ней случилось?

Миссис Валентайн вздыхает и снова переключается на свои пальцы.

– Она прыгнула.

Я прошла мимо, а через короткое время услышала нечеловеческий вопль, похожий на порыв ветра в пещере. Я обернулась и еще успела увидеть, как что-то упало в воду внизу, и вопль оборвался так же резко, как гаснет свет. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что звук был криком, а в воду упала девушка.

Остаток той ночи по большей части стерся из памяти. Я помню тот момент и могу с некоторой уверенностью сказать, что была суета, что кто-то прибежал, а кто-то убежал – чтобы найти телефон и позвать на помощь, и было много криков, жестов и волнений. Люди указывали вниз, на темную воду. Вот она! Нет, это просто бревно. Вот она! Это тоже не она.

Кто-то плакал, может быть не один человек, может быть я. Потом приехала полиция, и я точно помню, что разговаривала с кем-то и старалась быть полезной. Следующее, что я помню относительно ясно, это как я шла по тихой улице в Верхнем Уэст-Сайде в четыре утра, дрожа и пытаясь найти ту магию, которая ощущалась там совсем недавно. Насколько мне известно, ее еще не вытащили из воды, но я не видела, чтобы кто-нибудь выжил после такого падения. Снова и снова я представляла, какой у нас получился бы разговор, если бы я спросила девушку, почему она плачет. В какой-то момент оцепенение спало ровно настолько, чтобы появился здоровый страх перед притихшим темным городом и я нашла дорогу в свой хостел.

Мои соседи по комнате спали, поэтому я осторожно положила куртку в шкафчик и скользнула в постель – в одежде, прижимая к животу сумочку. Можно было бы подумать, что заснуть после такой ночи будет трудно, но все оказалось просто и легко, как закрыть глаза. Мой разум просто остановился. Так же резко, как выключается свет.

Глава 15

Зазвонил телефон, и Валенсия посмотрела на него, недовольно нахмурившись. Она не на работе, а значит, отвечать на звонки не обязана.

Но, конечно, она ответила.

– Алло?

– Здравствуй, Валенсия.

– Здравствуй, мам. – Валенсия устало опустилась на один из собравшихся вокруг кухонного стола стульев и прислонилась к общей с соседями стене. Из-за стены доносилась музыка.

– Валенсия, я звоню, чтобы узнать, когда ты приедешь навестить бабушку.

– Я не говорила, что приеду, – сказала Валенсия, застигнутая врасплох. И когда же это вопрос перешел от «Ты приедешь?» к «Когда ты приедешь?»?

– Знаю, знаю. – Мать говорила так, словно равняла голос по метроному. – Но тебе действительно нужно это сделать. Ей стало хуже. Она с трудом узнает нас, и если ты будешь откладывать, боюсь, не успеешь попрощаться.

– Мама, ты же знаешь, почему я не могу прийти.

– Нет, Валенсия. Я знаю, почему ты думаешь, что не можешь прийти.

Валенсия вздохнула. Она вспомнила, как в старшей школе подруги рассказывали о шумных, с криками, ссорах со своими матерями, об ужасных, оскорбительных репликах, которые они бросали, прежде чем выбежать из дома, хлопнув посильнее дверью. Она не могла представить ничего подобного в разговорах со своей матерью, всегда проходивших в спокойном, уважительном тоне. Ее мать принадлежала к тем тихим, никогда не повышающим голос женщинам, которые ни от кого не требуют уважения, но заставляют выказывать его других. Даже собственную дочь. Их разногласия никогда не выплескивались за грани приличия, подробно и взвешенно обсуждались и затем разрешались к взаимному удовлетворению.

Но теперь…

– Извини? – Голос прозвучал странно для ее собственных ушей. Сердитый. Резкий.

– Валенсия, все в мире могут ездить по шоссе. Если ты держишься в стороне от автострады, то потому лишь, что сама так решила.

Эти слова отозвались в голове Валенсии эхом, как удар грома. Некоторое время она ничего не могла сказать.

– Мама. Ты же знаешь. Знаешь, что происходит. Знаешь, как я… – Она попыталась удержать гнев, что было приятно для разнообразия, но он, как случалось всегда, уже выродился в другие, более болезненные эмоции. Злиться у нее получалось плохо; она часто видела, как этот огонь вспыхивает в других людях, но в ее груди он умирал прежде, чем успевал разгореться, смятый обидой или замешательством.

Мать не отступала и говорила так, словно у нее тоже шла война между гневом и болью.

– Валенсия. Ты принимаешь лекарства. У тебя есть вся помощь и поддержка, о которых можно мечтать. У тебя легкая жизнь. И в какой-то момент тебе нужно просто преодолеть…

– Просто преодолеть? Что? – Гнев вспыхнул снова, и Валенсия снова постаралась поддержать его, не дать ему погаснуть.

– Твоя бабушка… твоя бабушка… моя мать… умирает, Валенсия, и…

Прежде чем бросить трубку на рычажок, Валенсия все же сказала матери – не могла не сказать, – что любит ее. Она знала, что если не сделает этого, то ее мать попадет в автомобильную аварию или упадет с какой-нибудь лестницы, и она проведет остаток жизни, сожалея, что не произнесла этих слов.

Вот почему она сказала их, сказала совершенно искренне, от души, а потом бросила трубку, оборвав мамино заявление о том, что ее мать умирает.

На всем протяжении карьеры телефонного коллектора Валенсия постоянно сталкивалась с таким способом прекращения разговора. Бросить трубку – это не хлопнуть дверью, когда любая из сторон может продолжать кричать через нее. Это не то, что сказать «Разговор окончен», – такое срабатывает только в том случае, если вы упрямее другого. И это даже не похоже на то, когда вы поворачиваетесь и уходите. Ситуация с телефонной трубкой – единственная ситуация, которую она могла представить, когда можно буквально и полностью прервать общение с другим человеком.

Кроме того, подумала Валенсия, уже чувствуя себя виноватой, бросить трубку означает проявить крайнее неуважение и невнимание.

В тишине, наступившей после того, как она положила трубку, Валенсия осознала, что гнев, побудивший ее сделать это, на самом деле направлен на нее саму. Ее мать высказала то, что Валенсия сама признавала правдой и ненавидела в себе: у нее действительно была легкая жизнь. Она пользовалась общей поддержкой, имела доступ к помощи в любой форме, в какой только нуждалась, и могла позволить себе заплатить за это. Она располагала всеми возможными привилегиями. Но при этом всего боялась и из-за всего печалилась.

Она снова прислонилась к стене и ощутила проходящие сквозь нее низкие ноты. Валенсия не знала, кто живет в соседней квартире, но кто бы это ни был, ему – или им – определенно нравилась эта вещь.

Они проигрывали ее снова и снова, весь день напролет, иногда громче, иногда тише. Сначала это раздражало – насколько тонкими были стены, но со временем стало действовать успокаивающе. Там кто-то был. Кто-то был рядом. Кто именно, никакого значения не имело, но если бы ее попросили угадать, она бы сказала, что это пожилой человек, потому что у него было много посетителей, но сам он никогда из квартиры не выходил.

Валенсия знала эту вещь наизусть. Это была навязчивая композиция; она начиналась с простой мелодии, нескольких повторяющихся нот, потом набирала ход, привлекала больше звуков, вырастала в яростный шквал с минорными гаммами в середине и снова отступала к началу. Это была история, и в этой истории все разрешилось. Вот это Валенсии и нравилось. Все должно разрешаться. Может быть, искусство – это способ наверстать упущенное за ту жизнь, которая так и не разрешилась.

Ей было интересно, о чем эта вещь. Конечно, она была о чем-то, потому что все не просто так, а о чем-то. Может быть, о любви. Почему бы и нет. Но о любви не простой, счастливой, в стиле поп-песенок, а о сложной, трудной, в стиле классической музыки. Может быть, она о человеке, влюбленном в кого-то, с кем он никогда по какой-то причине не сможет быть. Или в ней человек влюбляется вдруг сразу в двоих и не может быть ни с одним из них по множеству очень личных причин.

Возможно, она наткнулась бы на смысл песни в поисках ее названия и композитора – ей нужно было знать такие вещи, чтобы иметь их с собой, когда она сядет в самолет. Песня уже стала чем-то привычным, и Валенсия думала, что если бы мелодия звучала у нее в наушниках, когда самолет оторвется от взлетной полосы, она могла бы закрыть глаза и представить, что находится в своей квартире в очень ветреный день.

Порывшись в шкафу в спальне, она нашла старый магнитофон и сделала короткую, некачественную запись доносившейся сквозь стену музыки, постеснявшись постучать в соседскую дверь и получить нужную информацию. Запись получилась громкая, но невнятная из-за других, посторонних звуков – хлопающих дверей, криков детей, играющих на лужайке перед домом под ее окном, – но основная мелодия все-таки прослушивалась. Этого должно было хватить.

Захватив магнитофон, Валенсия направилась в магазин на Третьей улице, где продавались самоучители по игре на фортепиано. Магазин стоял там уже много лет, но она никогда еще в нем не бывала. Внутри пахло заплесневелой бумагой, и когда она вошла, над головой звякнул колокольчик.

Через открывшуюся дверь под ногами у нее проскользнула кошка. Пожилая женщина склонилась над прилавком, вглядываясь в какие-то бумаги сквозь стекла очков. Валенсия робко подошла ближе.

– Чем могу помочь, дорогая?

– Э… – Она указала на дверь. – Извините, но, по-моему, ваша кошка сбежала.

– У меня нет кошки.

– О… – Валенсия постояла мгновение, глядя вслед кошке и гадая, была кошка на самом деле или ее разум сыграл с ней злую шутку. Учитывая, как часто она пыталась обмануть себя, придумывая разные абсурдные вещи, ее восприятие реальности вполне могло быть иллюзией, то есть обманом и ложью. Сколько несуществующих черных кошек должен увидеть человек, чтобы его сочли психически нездоровым? Она отвела глаза от двери на случай, если увидит еще кого-нибудь. Или на случай, если увидит Шарлин, которая стоит там и пристально на нее смотрит. Она вздрогнула и толкнула магнитофон через стойку сильнее, чем это было необходимо.

– У меня вопрос, – сказала она, изо всех сил стараясь не запинаться. – Мой сосед постоянно слушает эту вещь – я слышу ее через стену, и мне бы очень хотелось знать, как она называется. Это… э… – Она хотела объяснить, чтобы пожилая женщина поняла, как это важно. Она хотела сказать что-то глубокое, что-то такое, что нашло бы отклик у этой любительницы музыки и заставило бы ее понять, насколько срочно это дело. Иногда я думаю, что это обо мне? Когда я слушаю ее, мне становится комфортно? Это, по сути, единственная постоянно присутствующая в моей жизни вещь, от которой я не устала до смерти? – Мне она нравится, – наконец выдавила Валенсия. – Она такая… э… – ну должно же быть какое-то подходящее прилагательное… – милая.

– Ну, – смиренно сказала женщина, – не знаю, смогу ли я тебе помочь, но точно попытаюсь. – Валенсия нажала кнопку воспроизведения, и они обе наклонились, чтобы услышать музыку, заглушаемую шумом дребезжащего кондиционера и другой мелодией, звучащей из динамиков в самом помещении.

Продавщице потребовалось ровно семь нот, чтобы понять, что она слышит. Ее лицо просветлело, и она понимающе улыбнулась.

– О, это мое любимое! Этюд-картина соль минор Рахманинова.

Валенсия уже любила эту немолодую женщину, чье лицо сияло, когда она говорила. Она хотела бы быть такой же счастливой, вдохновленной и доброй, когда достигнет старости, но боялась, что к тому времени станет более суровой версией самой себя. Точно так же, как на лице появляются морщины от одного и того же выражения, подумала она, могут, наверно, появиться морщины и в мозгу – от одних и тех же мыслей и чувств.

Женщина тяжело оперлась локтями о стойку, сняла очки и сжала их обеими руками. Она постучала ими по стопке бумаг и, прищурившись, посмотрела на Валенсию.

– Однажды кто-то спросил, что вдохновило его на эти этюды, в которых он – это ясно слышно – рассказывает какую-то чудесную историю, и он ответил так: «Я не верю художнику, который слишком раскрывает свои образы. Пусть каждый представляет то, что ему ближе». Мне это всегда нравилось.

Валенсии это тоже понравилось. Она всегда представляла, что пьеса о ней, и после рассказа продавщицы почувствовала, что как бы получила разрешение и согласие на это самого композитора. Она слушала этюд так, как он хотел, чтобы его слушали. В конце концов, речь шла о любви. Трудной, до некоторой степени разделенной, но совершенно невозможной и незаслуженной.

Чашка кофе, ложечка для размешивания и два маленьких белых пакетика сахара – все аккуратно разложенное – ждали ее на столе, когда она пришла на работу на следующее утро. Валенсии всегда нравились порядок и аккуратность в вещах. Луиза сказала как-то, что это и не обсессия, и не компульсия – ей просто так нравится. Как и многим людям вообще.

Кто это сделал? Она огляделась, и Питер, поймав ее взгляд из своей кабинки, поднял чашку с кофе, как бы говоря «Будем здоровы!». Утро. Он произнес это слово одними губами, потому что был на вызове, после чего повернулся в своем офисном кресле лицом к экрану компьютера.

Валенсия улыбнулась – сдержанно и застенчиво. Он подумал о ней, когда брал себе кофе, и взял заодно ей? Он уже знал, что она пьет кофе только с сахаром? Он разложил предметы на ее столе так, чтобы все они были на равном расстоянии друг от друга и чтобы квадратный пакетик сахара был параллелен ложечке для размешивания? Может быть, это месседж. Посланный мужчиной женщине, которую он считает симпатичной и умной. Вот твой кофе. Я наблюдал за тобой. Ты щепетильна в отношении некоторых вещей. Я люблю тебя, ты выйдешь за меня замуж?

Она знала, что не должна позволять ему говорить такие вещи даже в своем воображении. Она уже подумывала о том, чтобы перебраться в другую часть здания. Неведомо для него она проводила все больше и больше времени, размышляя о причинах, по которым они никогда не смогут полюбить друг друга. Это становилось чем-то навязчивым, как будто он преследовал ее, подобно надоедливому герою в фильме, который не принимает отказа и вынуждает предмет своего любовного интереса выдумывать предлог за предлогом в оправдание того, что они не могут быть вдвоем. Просьбы, просьбы, просьбы. Флирт, призывные взгляды исподтишка.

Вот только в реальной жизни единственное, о чем он ее спрашивал, было «Ты в порядке?». Он по-прежнему держался на почтительном расстоянии, уважая ее очевидную потребность в пространстве. Не он преследовал ее, а только мысль об этом.

Ей хотелось встать за его креслом и прочистить горло. «Питер! – объявила бы она. – Мне не нужно пространство!»

И он тоже бы встал, раскинул руки и сказал: «Вот и хорошо! Я не хочу давать тебе пространство!»

И она бы ответила: «Отлично!»

И он бы предложил: «Не хочешь ли поужинать со мной?»

И она бы покачала головой: «Нет! Конечно, нет! Со мной так трудно. Я была бы сущим наказанием, которого ты ничем не заслужил».

Даже мечтать наяву у нее больше не получалось.

Он смеялся над чем-то, что говорил человек на другом конце провода. Он всегда смеялся. Она удивлялась его способности быть таким беззаботным и счастливым на этой работе. Она часто слышала его гулкий голос, отражающийся от стен кабинки, когда он принимал входящий звонок. «Нет, нет, нет, спасибо, сэр!», и «Нет, нет, нет, спасибо, мэм!», и «Так рад, что смог помочь вам сегодня!», и «Такое случается, чувак. Но теперь ты на верном пути!». В его исполнении это никогда не звучало вкрадчиво или неискренне; просто вот так он успокаивал людей, давал им почувствовать, что он на их стороне. Даже те, кто обычно терпеть не мог коллекторов, казалось, проникались к нему симпатией. Он был по-настоящему приятен в общении.

Так вот почему он принес ей кофе, поняла Валенсия. Потому что он любезен. Такие мужчины, как он, не приносят кофе для таких женщин, как она, по какой-либо другой причине. Он не пытался завести с ней роман. Он даже не пытался подружиться с ней. Вовсе не обязательно становиться чьим-то другом, чтобы принести кофе; достаточно просто заметить чье-то присутствие – мысль об этом наводила тоску, ведь за четыре года кофе ей принесли впервые.

Последним, кто это сделал, была Сара.

Сара была жизнерадостной девятнадцатилетней девушкой, очень недолго проработавшей в «Уэст-Парке». Взыскание долгов было для Сары летней подработкой между семестрами, средством достижения цели, и она уехала, когда уволилась, чтобы учиться где-то в Европе. Они не поддерживали связь, и в этом в основном была вина Валенсии.

Она не умела поддерживать связь и терпеть не могла разговаривать по телефону.

Отъезд Сары только подчеркнул тот факт, что Валенсия осталась. Она вспомнила тогда, как пришла сюда в девятнадцать и поначалу думала, что поработает здесь немного, а потом отправится в какое-нибудь великое приключение и начнет свою собственную жизнь. И вот, спустя столько лет, она все еще здесь, в «Уэст-Парке». В какой-то момент Валенсия начала винить в этом Шарлин. Иногда ситуация выглядела так, будто все замыкалось на смерти Шарлин и виновности Валенсии. Даже то, что произошло до того злосчастного эпизода, как будто содеянное ею было настолько отвратительно, что отбывать наказание она начала еще до того, как совершила преступление.

– Вы здесь сидите? – спросил кто-то, и Валенсия поймала себя на том, что уже непростительно долго стоит, глядя на затылок Питера. Она оглянулась и увидела, что мужчину, который обычно сидел в кабинке слева от нее, заменила женщина в алом блейзере и с волосами цвета того кофе, что продают в аэропортах. Незнакомка держалась обеими руками за разделяющую кабинки перегородку, выставив напоказ кольцо с огромным камнем на левом безымянном пальце.

– Да, – сказала Валенсия. Как долго эта женщина здесь? – Это теперь ваш стол?

– Похоже, что да, – сказала незнакомка. – По крайней мере, меня сюда посадили. Значит, мы теперь соседи?

Валенсия кивнула. Женщина производила пугающее впечатление. Она казалась глянцевой, отполированной – не как модель или актриса, а как женщины, которые работают в отделе парфюмерии в универмаге. С идеальными ногтями, шелковистыми волосами и лицом под слоем прилепившегося намертво макияжа.

Женщина улыбнулась, и Валенсия увидела, что зубы за идеальной помадой не совсем ровные, как будто кто-то сдвинул их все вперед.

– Я – Грейс, – сказала она. Кривые зубы, казалось, нисколько ее не смущали, а уверенная улыбка словно говорила: Они мне такими нравятся.

Валенсия с удивлением почувствовала, как сердце снова ухнуло в груди. Она и не заметила, как оно подступило к горлу при мысли о проявленном Питером внимании – внимании не только к ней, но и внимании к симметрии и прямым углам.

– Я – Валенсия, – сказала она голосом совершенно нормального человека и, гордясь собой за то, что поставила все галочки, изобразила на лице улыбку. Может быть, Питер был для нее подарком, после которого, научившись делать все правильно, она сможет завести настоящего друга.

Она взяла кофейную чашку и сжала ее обеими руками, как будто они замерзли, хотя было лето. Потом подняла чашку так, как это сделал раньше Питер, и этот жест показался ей приемлемой заменой рукопожатия. Она часто замечала, что женщины, вообще говоря, менее склонны агрессивно добиваться рукопожатия, чем мужчины. Мужчина простоял бы миллион лет с протянутой рукой, игнорируя ее сигналы так же упрямо, как она их посылала.

Грейс просияла.

– Валенсия, – повторила она. – Я рада, что они посадили меня рядом с вами. Я так нервничаю, начиная новую работу, но это место кажется мне вполне подходящим.

Грейс посмотрела на фотографию на стене кабинки Валенсии.

– Я не знала, чего ожидать. Сказала своему жениху, что собираюсь стать телефонным коллектором, так он счел меня сумасшедшей. Но я вовсе не собираюсь оставаться здесь вечно. Скоплю немного денег на свадьбу, а потом пойду и займусь чем-нибудь другим. Или ничем! Буду, типа, домохозяйкой. – Она рассмеялась; смех вырвался из самой глубины ее горла, и женщина пошатнулась, словно выстрелила из дробовика и ее отбросило отдачей. Получилось одновременно удивительно и неудивительно, и Валенсии это понравилось. – Шучу, – сказала Грейс. – Уж лучше умереть.

Валенсия наклонилась, нахмурив брови. Какая она занимательная, эта ее соседка. У нее была забавная, немного наигранная манера говорить. Она часто мотала головой, как актриса в рекламе шампуня. Или лошадь.

– Вы чем, ребята, здесь развлекаетесь?

– Мы не развлекаемся, – сказала Валенсия. – Мы сборщики долгов.

– Точно, – подтвердила Грейс и, оглядев зал, рассмеялась. – Забавно. Если бы кто-то сказал год назад, что я стану телефонным коллектором, я бы подумала, что у него крыша поехала. Хотя, конечно, это временно. Вы можете представить, каково это – остаться здесь навсегда?

Валенсия открыла рот, чтобы ответить, но не смогла издать ни звука.

Глава 16

Когда я проснулась, моих соседей по комнате уже не было. Солнце светило мне в лицо, как будто пыталось разбудить, дверца моего шкафчика была широко открыта, а моя куртка отсутствовала. Они оставили мой рюкзак, вероятно потому, что там не было ничего, что могло бы кому-то понадобиться, разве что кто-нибудь забыл бы зубную щетку. Я возблагодарила судьбу за то, что додумалась спать с сумочкой.

По ощущениям, я проспала несколько дней. Может быть, так оно и было. Возможно было все. Я представила, как подойду к стойке регистрации и менеджер предъявит мне счет за триста ночей. Я села на край кровати и некоторое время смотрела в стену, думая о самоубийстве.

Не моем, конечно, а той девушки на мосту. Почему она это сделала? Выжила ли после падения? Могла ли я предотвратить это? Я даже рассматривала такой абсурдный вариант, что она не собиралась прыгать и просто поскользнулась.

К тому времени я еще не бывала на похоронах и никогда по-настоящему не думала о смерти. В детстве у меня была подруга, которая постоянно говорила об этом, была одержима этим и иногда плакала во время занятий, боясь, что ее родители умрут, пока она в школе.

Мне было жаль ее, потому что она все время думала о смерти. (Но с другой стороны, я не думала тогда – и до сих пор не думаю, – что не думать о смерти чем-то лучше. Почти все в жизни сводится к равновесию.)

В конце концов я проголодалась и тут же задалась вопросом, правильно или неправильно быть голодным, когда кто-то умер. Я чувствовала себя виноватой из-за этого. Тем не менее я переоделась, почистила зубы в общей ванной и снова вышла. Женщина с неоново-розовыми волосами улыбнулась мне. Я еще подумала, что ей не следовало бы улыбаться; помню, я даже почувствовала себя оскорбленной из-за той мертвой девушки с моста. Я пристально смотрела на нее, пока она не отвела взгляд. Мир слегка накренился, и я снова пришла в движение.

Ноги несли меня по городу, не получая каких-то указаний относительно направления с моей стороны. Они же доставили меня в Центральный парк. Помню, меня сильно впечатлило, что мои ноги знают, как добраться до такого знакового места. (Теперь я знаю, насколько огромен Центральный парк по сравнению с остальной частью Манхэттена, а также насколько он близок к хостелу. Как я могла пропустить его во время своих блужданий прошлой ночью?)

Я пересекла улицу и вошла в парк – решительно, но бесцельно. В какой-то момент мне показалось, что я вижу девушку в зеленой куртке, и я наконец поняла, что ищу ее. Я стала проверять газетные стенды – не упоминается ли она где-то. Но нет, о ней не сообщали.

Я постояла на скале. Протопала по тропинке. Купила претцель у продавца хот-догов. Я видела лошадь, тянущую повозку. Я прошла по мосту и под мостом. Посидела на краю моста. Кто построил все эти мосты?

Парк казался таким тихим, несмотря на множество находившихся в нем людей. Тихим, но активным, гудящим. Как присевший отдохнуть великан с живым воображением. Как и в первый раз, наклонившаяся земля доставила меня в совершенно определенное место и выровнялась.

Я оказалась на большой террасе с фонтаном, озерцом с черепахами и туннелем, из которого лилась музыка. Здесь же были и все люди. Здесь стучало сердце великана.

Передо мной возникла стена, какое-то временное сооружение, покрытое разноцветными конвертами. На складном стуле сидел мужчина, перед ним стоял стол, на котором лежали карандаши и бумага и высилась огромная стопка конвертов. Мужчина сутулился, как будто стеснялся пространства, которое занимал даже сидя. Оглядываясь по сторонам и встречаясь взглядами со случайными людьми, он нервно улыбался. Меня он заметил не сразу, но когда заметил, его улыбка стала шире. В этом сказочном окружении он казался забавным маленьким волшебником. Вел ли он эту игру и не он ли прикатил меня сюда? Может быть, он мог бы повернуть время вспять, дать мне еще один шанс поговорить с девушкой.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – сказала я. Он вздрогнул, как будто я бросилась на него, и я тоже вздрогнула. Мы оба рассмеялись, и это, казалось, успокоило его.

– Не хотели бы вы поучаствовать в социальном эксперименте? – спросил он.

– Какого рода? – спросила я.

– Забавного. К участию допускаются все желающие, но предпочтительнее те, кто пробыл в городе хотя бы пару дней или больше. – Именно тогда я решила, что задержусь здесь хотя бы только для того, чтобы поучаствовать в неизвестном, забавном социальном эксперименте с этим нервным маленьким человечком.

На мужчине был галстук-бабочка. И он потел.

– Я называю этот проект «Музыкальные шкатулки», – продолжал он. – Как почтовые ящики, но не то. – Он сделал паузу, вглядываясь в мое лицо и пытаясь найти там одобрение. – Работает это так: один человек берет бумагу и пишет немного о себе. Представляется. Здесь все должно быть по-честному, но дальше может быть что угодно, что нравится. Бумагу кладут в один из этих конвертов. На внешней стороне конверта пишут текст своей любимой песни. Все, что человек считает важным для себя. Конверт остается здесь, и я прикрепляю его к стене.

Я кивнула. Его речь была хорошо отрепетирована, но говорил он как робкий – или напуганный – ведущий игрового шоу. Упоминая бумагу, ручку или стену, он касался этой вещи дрожащей рукой и постоянно оглядывался на меня, ожидая подтверждения того, что ясно и хорошо все объясняет.

– Эти конверты будут висеть здесь, чтобы люди могли их прочитать. Если человек приходит и видит текст песни, которая ему тоже нравится, он может взять этот конверт и «познакомиться» с автором письма. Потом он пишет собственное представление и оставляет в том же конверте. Через какое-то время первый приходит и читает послание, оставленное вторым. То, что происходит дальше, уже не в моей власти. – Он ухмыльнулся с довольным видом, явно гордясь своим проектом, и снова вздрогнул, но на этот раз едва уловимо. – Некоторые обменялись номерами телефонов или встретились за чашечкой кофе; другие предпочли остаться анонимными и просто пообщаться некоторое время через свою музыкальную шкатулку.

Он сделал паузу. Прочистил горло. Его плечи почти незаметно подпрыгнули.

– Короче говоря, вы можете либо начать новый конверт, либо просмотреть те, что на стене, и определиться, есть ли тот, на который вы хотели бы ответить. Вам не разрешается выбирать более одного, и вам не разрешается менять свое мнение после того, как вы сделали выбор. Я также прошу вас сообщить мне, если или когда вы покинете город, чтобы я мог забрать ваш конверт. Ну как, есть смысл? – Теперь он казался встревоженным и как будто извинялся за что-то. – Такой вот забавный эксперимент – возможность пообщаться с кем-то, основываясь на общей сентиментальности, юморе или интеллекте. Я обнаружил, что люди, которые разделяют любовь к одной и той же музыке, часто имеют много других общих черт.

Я снова кивнула и осмотрела стену. Какой прекрасный проект; мне даже стало грустно из-за того, что автор этой замечательной идеи чувствует необходимость извиниться за то, что называет «просто» чем-то. Там было столько разных языков, букв и символов, которые я никогда не видела за те годы, что росла в прериях Саскачевана. Те, что я могла прочесть, содержали тексты песен всех жанров, и почерк варьировался от неуверенного, словно принадлежащего человеку, только что научившемуся писать, до красивого, закругленного.

Даже сам выбор, который пришлось сделать – добавить свой собственный конверт на уже заполненную стену или ответить на чей-то, – говорил что-то обо мне.

Я решила начать с нуля, поэтому взяла бумагу, но потом несколько минут тупо смотрела на нее.

– Трудно.

– Нет. – Мужчина с галстуком-бабочкой тряхнул головой. – Просто напишите представление. Как будто вы встретили кого-то… в парке. – Он улыбнулся. – Пару строчек о том, кто вы такая. Ваш возраст, ваше имя, если хотите, физические данные, хобби. Коротко и ясно. Или многословно, если вам так нравится. Просто будьте честны.

Я написала несколько предложений о себе. Не уверена, что была честна. Я перечитала написанное и попросила другой листок. Мужчина сказал, что почти все так делают. Но взять бумагу не позволил.

– Не хочу, чтобы вы его полировали, – сказал он. – Пусть останется то, что вы написали изначально. – Он выхватил у меня бумагу и, демонстративно отводя глаза, сложил ее пополам и сунул в конверт. – Теперь самая трудная часть. Что вы собираетесь написать на конверте?

Вообще-то для меня эта часть была самая легкая. Со вчерашнего дня у меня в голове крутилась одна и та же песня. Я забрала у него конверт и наклонилась, чтобы написать слова из «Песни о пирожном», которую накануне спел Конор.

Он ухмыльнулся, неуклюже поблагодарил меня и прикрепил мой конверт к стене.

– Приходите в любое время, посмотрите, будет ли у вас сообщение.

Я посетила художественную галерею, название которой не запомнила, но она понравилась мне не так сильно, как граффити на стенах зданий, которые можно было посмотреть бесплатно. Я поужинала пастой в ресторанчике в Маленькой Италии. Сходила на бродвейское шоу и проплакала весь спектакль. Зная, что это нелепость, я повсюду выискивала глазами девушку в зеленой куртке.

Когда я вернулась на следующее утро к стене, мужчины с галстуком-бабочкой там не оказалось. Его стул и стол были сложены и прикованы цепями к стене. Я все равно нашла свой конверт и заглянула внутрь. Там лежал всего один листок, и в первое мгновение я испытала разочарование, но потом поняла, что если кто-то оставил мне сообщение, то он, вероятно, взял мой листок.

Конечно же.

Это было так удивительно, словно я что-то выиграла. Да, в Нью-Йорке много людей, но на стене также висело много конвертов. Некоторые из них были украшены весьма впечатляющими текстами песен. Некоторые были написаны причудливым каллиграфическим почерком или украшены затейливыми завитушками по краям. Каковы были шансы на то, что кто-то выделит меня так быстро? Интересно, что испытал тот, кто познакомился с моим представлением, – волнение или разочарование? Был ли этот человек моего возраста? Ребенком? Стариком? Что у нас общего, если мы оба, по-видимому, знали и любили одну и ту же песню? Я развернула листок и отошла присесть на бортик фонтана.

Записка была проще моей, но гораздо более захватывающая. И вот что в ней говорилось: вчера, когда играла эта песня, я наехал на велосипеде прямо на женщину и не успел спросить ее имя или должным образом извиниться. Каковы шансы, что ты – это она?

Написав ответ и вернув конверт на стену, я просидела у фонтана три часа. Я забыла, что голодна, забыла, что мне холодно. Проходившая мимо пожилая дама выговорила мне за то, что я не надела куртку. Честно говоря, меня трясло так, словно я сидела на стиральной машине, а не на каменном бортике фонтана. Только трясло меня не от холода, а от волнения. Женщина вернулась через пятнадцать минут с одеялом и накинула его мне на плечи. Сначала я отказалась, но она была настойчива. Наверно, привыкла заботиться о ком-то, но теперь заботиться было не о ком. Я поблагодарила ее, и она ушла, счастливая, что пригодилась кому-то. В последние годы я начала понимать это чувство.

Мужчина с галстуком-бабочкой подошел и поставил свой стол и стул перед стеной с конвертами. Меня он то ли не увидел, то ли не узнал, но за день до этого ему пришлось разговаривать, наверно, с сотнями людей. Да и что во мне такого запоминающегося? Наверное, я просто знала, что должно произойти нечто важное. Я знала это с той же уверенностью, которую почувствовала, когда земля качнулась под ногами и доставила меня в этот волшебный город. И это было не просто предчувствием или догадкой. Я знала. Может быть, я предполагала, что все окружающие меня люди тоже будут знать об этом, просто находясь в моем присутствии. Как будто, взглянув на них, можно было сказать, что чья-то жизнь вот-вот изменится. Я попыталась вспомнить, было ли у меня такое чувство по поводу девушки на мосту.

Еще один уличный музыкант устроился под аркой огромного сооружения передо мной. Слева от меня группа дошкольников, держась за руки, вышла на траву перекусить. Туристы позировали для фотографий; мужчина, одетый как мим, исполнял комедийный номер в центре площади; пара прошла мимо, спотыкаясь и качаясь от смеха так, что оставалось только удивляться, как они еще видят, куда идут.

Голоса отражались от углов и изгибов архитектуры, каблуки стучали по цементу, а если где-то и возникал крохотный звуковой пробел, его заполнял ровный шум извергающейся из фонтана воды. Второй час показался мне более шумным, чем первый, но к третьему все как будто стихло, и я словно смотрела телевизор с выключенным звуком.

Вот в этой ревущей тишине я и увидела его краем глаза и почувствовала, как потянулись к ушам уголки рта.

Ведя велосипед, он подошел к стене с конвертами. Пожал руку мужчине за столиком и указал на мой конверт.

Я наклонилась вперед, боясь, что он увидит меня до того, как я буду готова появиться. Со стороны могло показаться, что я подслушиваю.

Он прислонил велосипед к бедру и открыл конверт. На голове у него был велосипедный шлем, из-под которого торчали волосы. Его руки дрожали. Увидев записку, он ухмыльнулся. Мужчина с галстуком-бабочкой что-то сказал ему, и он радостно кивнул и торжествующе потряс кулаком.

Быть свидетелем того, как кто-то проявляет свои чувства в отношении тебя, не зная, что ты рядом, – в этом есть что-то особенное, даже волшебное. Его лицо просветлело, когда он вытащил письмо из конверта, и глаза расширились, когда он прочитал мой ответ.

Шансы велики. Кофе? Сейчас?

Я была тогда такая дерзкая и смелая.

Он поднял глаза, оглядывая толпу. Я на секунду подтянула одеяло к подбородку, чтобы успокоиться, потом уронила. Несколько волнительных и радостных секунд я наблюдала за ним с безопасного расстояния, но теперь была готова к тому, чтобы он увидел меня.

Мы встретились во второй раз. Он немного неловко протянул руку, я взяла ее, и мы обменялись рукопожатием, которое длилось долго, потому что никто из нас, казалось, не хотел отпускать.

Пожимая мне руку (и пожимая ее, и пожимая), он снова извинился за синяки на моем лице, о которых я забыла, но которые, вероятно, объясняли те участливые и жалостливые взгляды, которые бросали на меня в метро. Я сказала, что ему нужно перестать извиняться, и он тут же извинился за это. В какой-то момент я заметила, что вообще-то мы больше не пожимаем друг другу руки, но, пока мы стоим и разговариваем, они висят между нами, как узел в середине веревки для перетягивания каната, и ни один из нас не попытался отпустить.

Он рассказал, как катался по Центральному парку и наткнулся на проект «Музыкальные шкатулки» и как мой конверт привлек его внимание. Что это мой, он знал еще до того, как открыл конверт, – из-за песни, уличного музыканта и нашей странной первой встречи.

– Такая вот для меня выдалась неделя.

Я знала, что он имеет в виду.

Мы ничего не обсуждали, ни о чем не договаривались, мы просто шли через парк, по дорожкам и мостам, и наконец вернулись к небоскребам. Мы брели по переулкам, проспектам и аллеям. Он вел велосипед, шлем висел на руле. Должно быть, мы проходили мимо каких-то известных достопримечательностей – зданий и мест из различных фильмов и телесериалов, которые я видела и любила, – но мне ничего не запомнилось. Я была там, где всегда хотела быть, и вдруг, может быть впервые в жизни, мне стало безразлично, где я нахожусь.

Мы гуляли весь день и всю ночь, а потом и до следующего утра, пока у меня не начала кружиться голова, а в глаза и под подошвы ног словно насыпали песка. Тем не менее я не чувствовала усталости; я думала: Вот оно! Я влюблена!

Мы расспрашивали друг друга и рассказывали какие-то случаи; мы говорили и говорили обо всем на свете, наперебой, как говорят, когда язык не сковывают нервы, тщеславие или страх. Незнакомец становился другом, и это происходило невероятно быстро; чем больше я узнавала о нем и чем больше он узнавал обо мне, тем меньше становилась пропасть между нами. Я рассказала ему все. Я рассказала вещи, которые было бы неловко рассказывать кому-то, кого я знала, но я также рассказала вещи, которые было бы неловко рассказывать незнакомцу. Границы допустимого расплывались и исчезали.

И моя история о том, как я оказалась в Нью-Йорке, была встречена в этот раз с интересом и восхищением. Ничто так не помогает оценить хорошего, поглощенного тобой парня, как свидание с недалеким, поглощенным собой типом.

– Ты много путешествуешь? – спросила я его после того, как мы исчерпали мою тему. Мне вдруг пришло в голову, что, может быть, он совершает такие экскурсии по несколько раз в год и теперь только делает вид, что восхищен моей непосредственностью и смелостью. И зачем я только призналась, что впервые летела на самолете.

Он ел хот-дог, и большая капля кетчупа упала ему на рубашку спереди. Ветер разметал соломенные волосы, и на мгновение они стали похожи на миниатюрное пшеничное поле прямо у него на макушке.

– Вообще-то это зависит от того, кого ты спросишь, – сказал он, пожимая плечами. – Спроси мою маму, бывал ли я где-нибудь, и она скажет: «Господи, да этот мальчишка такой непоседа!» Но на самом деле это всего лишь будет означать, что я часто хожу в походы со своими друзьями.

Я рассмеялась. В его шутливой реплике чувствовалась искренняя любовь к матери. Я подумала, что в таком же тоне он, наверно, разговаривает и с ней, и мне было приятно представлять его как человека, который говорит о своих родителях одинаково и перед ними, и у них за спиной.

– В любом случае, – продолжал он, – не так уж важно, как много ты путешествуешь. Какой смысл отправляться куда-то, если ты не можешь найти радость в том, чтобы для начала побыть на месте, верно?

Я кивнула, хотя и не была уверена, что мне так уж нравится топтаться на месте; просто мне всегда было некуда пойти.

(В последнее время я часто думаю о том разговоре. Мне восемьдесят семь лет, и я уже много лет живу без движения. У меня есть девушка – ты, – которая стирает и пылесосит. Пойти я не смогла бы, даже если бы захотела. Медицинская страховка обошлась бы мне слишком дорого, а мои легкие не обеспечат даже прогулку по парку. Проблем со здоровьем у меня больше, чем долларов.

Но всякий раз, когда я чувствую, что застряла на месте, мне вспоминаются слова мистера Валентайна насчет умения находить радость там, где ты есть. Для человека, который не сказал мне ни слова за почти пятьдесят лет, он все еще большой говорун.)

Я не думала, что мы направляемся к Бруклинскому мосту, пока он не замаячил перед нами. Я не рассказала моему новому другу о том, что случилось прошлой ночью; произошедшее уже начало казаться чем-то нереальным, как сон – сон ужасный, но тающий с течением дня. Теперь он не только ощущался как реальность, но, казалось, и вся сцена как будто воспроизводится заново. Как будто мы вот-вот достигнем моста, и там будет плачущая девушка, и мне представится второй шанс поступить правильно.

Если бы только.

Мы остановились, чтобы посмотреть на статую; она не сдвинулась ни на дюйм с тех пор, как я видела ее в последний раз. Я представила, как большая каменная слеза скатывается по ее лицу и с грохотом падает в воду, вызывая волны, бережно выносящие тело девушки на берег.

Глава 17

Ничего общего со своей новой соседкой у Валенсии не было. Грейс была похожа на передержанную фотографию. Яркая, не забывающая о своих недостатках, но и не страдающая из-за них. Всегда вдохновленная, всегда возбужденная.

И все же Валенсия не была уверена в том, что может существовать в такой непосредственной близости от кого-то вроде Грейс. Ее соседство немного пугало. Но и напоминало, что есть вещи ужасные, но одновременно и хорошие. И Грейс, конечно, не казалась плохой – просто экстремальной во всех отношениях.

В конце концов, ей потребовалось лишь несколько дней, чтобы завоевать Валенсию.

На второй день работы она заглянула в кабинку Валенсии и сказала:

– Эй, Валенсия, не могла бы ты напомнить мне, что означают эти сокращения, когда ты связываешься с клиентом, но не получаешь платеж?

И Валенсия, к которой за всю ее карьеру в «Уэст-Парке» никто ни разу не обращался за помощью, была счастлива почувствовать себя нужной.

– П – Д – К, – сказала она медленно, важно, – П – Н, ПЗ – З. Поговорила с держателем карты, платежа нет, перезвонить завтра.

– Спасибо, леди, – поблагодарила Грейс и, как суслик в норке, исчезла в своей кабинке.

После этого ей понадобилась другая дополнительная помощь. А потом она начала хвалить Валенсию за разные вещи, такие, например, как ее серьги или туфли, и задавать вопросы о ней самой и о других людях, которые работали в «Уэст-Парке». Конечно, задавая вопросы и отсыпая комплименты, она много рассказывала о своей собственной жизни, своих взглядах, своем женихе и своих увлечениях. Как оказалось, Грейс вовсе не была страшной.

Она была просто замечательной.

Результатом этого, наряду с ежедневными телефонными звонками Джеймса Мейса, растущей коллекцией шутливых, но впечатляющих рисунков от Питера, которые она хранила в своей сумочке, и призраком воздушного путешествия, вырисовывающимся в приближающемся с каждой секундой будущем, стало то, что остаток июня и первая половина июля пролетели незаметно. Для Валенсии время всегда только ползло; никогда раньше оно даже не шло шагом (временами казалось, что оно легло и умерло). От этой новой скорости кружилась голова.

Сейчас была середина июля, душная, липкая часть года, и женщины сидели в машине Грейс на стоянке возле «Уэст-Парка» – у всех на виду – и слушали рэп на полной громкости и с опущенными стеклами.

Когда бас эхом отдавался в подошвах ног и поднимался вверх по позвоночнику, Валенсия чувствовала, что на нее все смотрят. В этом было что-то бунтарское – издавать так много шума, и это чувство нельзя было описать как восхитительное или волнующее, скорее как просто досадное. Некомфортное. Ей было тридцать четыре, а не шестнадцать. Она могла без сожаления признать, что упустила свой шанс побыть возмутительно и непростительно громкой на публике. Вытворять такое допустимо и позволительно, пока люди считают тебя слишком молодой и неразборчивой.

Валенсия не могла утверждать, что когда-либо была разборчивой и понимающей; она могла только утверждать, что была слишком увлечена определенными аспектами юности, чтобы даже замечать другие. Этими отвлекающими факторами были – в произвольном порядке – неминуемая смерть ее самой или близких, гигиена, здоровье, Дон и учеба. А в конце по большей части Шарлин. Мысль о непослушании, бунте даже не приходила ей в голову. В том идеально составленном расписании, что висело на стене у кровати, для этого не было места.

Расписание было чем-то вроде веревочки, на которой держались ее конечности; если что-то нарушало его, например отпуск или болезнь, она разваливалась. Отец и мать беспокоились о ней, еще даже до Шарлин. Она знала, потому что однажды услышала, о чем они говорят, думая, что их дочь спит.

Родители сидели на заднем дворе и, должно быть, не сознавали, что их голоса будут слышны через открытое окно, что окно вообще может быть открыто или что она не спит. Голос отца звучал сердито, что не обязательно означало, что он сердит.

– Но может быть, нам стоит немного подтолкнуть ее, – говорил он. – Нехорошо, что она так зациклилась на этом. Прошлой ночью снова дезинфицировала подошвы нашей обуви. В четыре часа утра.

Мать расстроенной не казалась, но ответила быстро, почти до того, как он закончил говорить, а это означало, что она расстроена.

– Да, я согласна, но думаю, что если мы надавим на нее даже немного, она просто сорвется. Она как стеклянная веточка, эта девочка. Может быть, если мы позволим ей заниматься своими… обычными делами… в какой-то момент она постепенно начнет поправляться.

Отец расхохотался, и это напугало Валенсию, потому что прозвучало неправильно – глухо, грустно и сердито, как крик или рыдание, замаскированное под смех. Так могла бы рассмеяться маленькая девочка в белом платье в фильме ужасов. Это был призрак смеха, который она узнала и полюбила.

– Да, Мэг, да, – сказал отец, все еще смеясь. – Вот так и нужно. Игнорировать. Делать вид, что ничего нет. Надеяться, что станет лучше. Пусть наша дочь не спит всю ночь, убирает в доме, считает и пересчитывает вещи, хлопает дверями, бесконечно включает и выключает свет, включает и выключает, включает и выключает. – Отец говорил как невменяемый, и Валенсия не знала, что делать, а потому закрыла окно.

После этого она держала окно закрытым по ночам и изо всех сил старалась создать впечатление, что она не такая уж хрупкая, потому что ей было плохо из-за того, что она заставляет их волноваться.

Много лет спустя Луиза провела черту, соединила точки и покровительственно объяснила Валенсии, что многие из ее навязчивых идей, связанных с чувством вины и самоконтролем, возникли в то время, что ее тревоги были семенами, а скрытность и подавление – почвой.

– Интересно, – говорила она, используя салфетку, чтобы вытереть недавно обнаруженное пятно на столе. – Ты так не думаешь, Валенсия?

Но Валенсия не думала, что это интересно. Она уже установила связи. Луиза, казалось, исходила из предположения, что Валенсия никогда не занималась самоанализом, что было, конечно, абсурдно. Валенсия занималась почти исключительно копанием в себе.

Сидя в машине Грейс, Валенсия провела черту от того воспоминания до стыда, который испытывала сейчас.

Она чувствовала себя нищенкой, стоящей на углу улицы со шляпой на тротуаре. Только вместо монет коллеги, проходя мимо, великодушно бросали ей свои досужие суждения. Она сидела прямо, положив обе руки на колени – сначала пробовала опустить их и держать спокойно и непринужденно, как Грейс, но сутулость, по-видимому, была искусством, и на Валенсии, похоже, лежало проклятие одной из тех матерей, которые одергивали своих детей – Сядь прямо! – при малейшей попытке согнуть позвоночник. Когда она пыталась сутулиться, то выглядела больной или старой, какой угодно, только не расслабленной. Придется попрактиковаться в сутулости дома, перед зеркалом.

Грейс, которая всегда носила метафорическую шляпу и не принимала никаких персональных оценок со стороны незнакомых людей, не обращала ни малейшего внимания на проходящих мимо людей, как будто ей и в голову не приходило переживать, что они о ней думают. Она хотела проводить перерывы на кофе в машине, слушая музыку. Если на улице было тепло, она опускала окна. Если включалась ее любимая песня, она делала погромче. Ее жизнь была простой, очень причинно-следственной и предполагала множество элементарных решений. Вероятно, она могла открывать двери ванной комнаты и пожимать руки красивым мужчинам, когда ей этого хотелось, и, вероятно, не считала эти вещи роскошью. Какой беззаботный образ жизни, когда можно беспокоиться только о настоящих проблемах и думать только о вещах, о которых стоит думать. Мысль о такой свободе ошеломляла Валенсию.

Машина заурчала под ней, и она искоса взглянула на стереосистему. В этом пункте они с Грейс тоже расходились. Грейс нравилась музыка уверенная, властная, такая же громкая, как она сама, маршевая. Валенсии нравились песни задумчивые, созерцательные – о любви и жизни. Как такое возможно, что у двух человек совершенно противоположные реакции на одну и ту же комбинацию нот, вибраций, высоты тона, ритма, тембра? Это походило на научный эксперимент. Ты вводишь все регулируемые переменные – а их так много – и одну зависимую, слушателя, которая все меняет. Весь эксперимент полностью зависел от слушателя.

– Пятнадцать минут слишком мало для перерыва на кофе, – вздохнула Грейс, роясь в сумочке в поисках губной помады. – Я бы выпила настоящего, а не этой бурды, что здесь готовят.

Взгляд Валенсии скользнул по покрытой пылью приборной панели. Она машинально протянула руку и коснулась панели пальцем, оставив после себя черное пятно. При этом она как будто нажала кнопку, и разум без задержки представил увеличенное изображение пухлого, похожего на паука пылевого клеща.

Она тут же убедила себя, что чувствует микроскопическое существо в бороздках кожи, размножающееся и ползущее вверх по руке и в уши. Ощущение было такое, будто кто-то тасует колоду карт внутри ее грудной клетки. Она поняла, что Грейс спросила ее о чем-то, а она не ответила.

– Извини, мы о чем-то говорили?

– Ты в порядке?

– О… Да, я в порядке. – С ней все будет в порядке; нужно только продержаться. Раз, два, три, четыре…

– Ладно. Поехали. – Грейс пристегнула ремень безопасности и выехала с парковочного места, прежде чем Валенсия осознала, что та сейчас сказала.

– Поехали? Куда? – Она на мгновение перестала считать и дышать.

– Выпить кофе. Говорю же, мне нужен кофе. – Грейс ударила по рулю, раздался гудок, и Валенсия вздрогнула. – Знаешь что? Давай просто не будем сегодня возвращаться на работу. Давай прогуляем. Вэлли! У меня есть идея получше: давай поедем куда-нибудь за город, в какой-нибудь маленький городок на трассе 1, посмотрим, можно ли найти какую-нибудь чудную маленькую пекарню. – Грейс выехала со стоянки и быстро свернула за угол.

Дыши. Дыши. Пять, шесть, семь, восемь, девять.

– Здорово, но… – Десять, одиннадцать, двенадцать. – Я не могу. – Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

– Почему нет? Мы взрослые люди. Никто даже не заметит.

Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Обычно легче становилось к восемнадцати. Восемнадцать воспринималось как нечто заключающее, завершение круга или окончание песни на правильной ноте. Число основательное, но не слишком большое – как двадцать. Семнадцать и девятнадцать были числами нечетными, а нечетные числа представлялись неправильными – колючими, зазубренными и опасными. Это полезное число она открыла для себя еще в подростковом возрасте, и оно никогда раньше ее не подводило.

К восемнадцати ей всегда становилось легче.

На этот раз легче к восемнадцати не стало. Стало хуже.

– Нет, нет. Спасибо, но я не могу. – Валенсия чувствовала пылевых клещей в своих легких, на внутренней стороне ног, на кончиках пальцев ног. Мышцы у нее за ушами и по всей шее начали напрягаться, живот скрутило. Расслабься, просто расслабься…

– Давай, девочка. Тебе это нужно. Хороший прогон по шоссе с опущенными стеклами…

– Я знаю, что мне нужно, Грейс. Отвези меня обратно! Сейчас же! – Валенсия очень давно не кричала и уж точно никогда ни на кого не кричала. Но сердце колотилось в ушах, а грудь резко сдавило, и искры разбежались по плечам и рукам. Сердечный приступ?

Нет, это был не сердечный приступ. Этот приступ был совершенно иного рода. Она откинулась на спинку кресла, глубоко дыша сквозь боль.

Грейс заехала на стоянку, и женщины повернулись и посмотрели друг на дружку.

– Мне так жаль, Вэлли, – медленно произнесла Грейс. – Ты в порядке? Я не должна была… – Она не договорила, и было ясно, что она не совсем уверена, за что именно извиняется.

Валенсия чувствовала себя глубоко несчастной.

– Нет, это мне очень жаль. У меня… мне трудно принимать спонтанные решения.

– Ну, это мягко говоря, – сказала Грейс без всякой злости и похлопала Валенсию по колену. Валенсия удивленно посмотрела на нее. – Хочешь поговорить об этом?

– О чем?

– Ну, я не знаю. Об этом. Что у тебя на уме?

Валенсия не могла объяснить, что такое пылевые клещи, как не могла объяснить свой страх перед дорогами.

– Моя бабушка умерла вчера, – солгала она. Грейс кивнула и сказала, что ей жаль это слышать. Ложь была не такая уж большая; бабушка должна была умереть со дня на день.

– Это было… ты ожидала этого? Я имею в виду, она болела? – мягко спросила Грейс.

– Нет. Она наступила на свою кошку и упала с лестницы. – Валенсия не знала, откуда это взялось – из какого-то сектора мозга, давно не получавшего достаточной нагрузки.

Грейс развернула машину и поехала назад, к колл-центру, а Валенсия извинилась за то, что дала волю эмоциям. Грейс заметила, что горе порой заставляет людей вести себя странным и нехарактерным образом. Валенсия не стала говорить, что как раз для нее это очень даже характерно. Вместо этого она рассказала Грейс о булочках с корицей, которые готовила ее бабушка, и даже смогла собрать и выдавить несколько слезинок.

Слезы были искренними, но пролила их Валенсия не только по бабушке, хотя та еще не умерла, но и по себе самой. Она хотела отправиться в путешествие на автомобиле. Жаль только, что для этого требовалось ехать по шоссе.

– Вчера мне пришлось усыпить свою собаку. Сегодня утром я проснулась в пустом доме и вспомнила, что вчера умер мой лучший друг, и тут звонишь ты. Звонишь, потому что хочешь забрать единственное, что у меня осталось. Мои деньги. Ты. Никчемный. Кусок. Дерьма. – Голос звучал ровно, тонко и холодно, как ломкий ледок на озере. Он звучал так, как будто был сущностью сам по себе и не имел отношения к телу. Он был слишком тонким, чтобы за ним можно было дышать.

– Мне так жаль вашу собаку… – Голос у Валенсии сорвался, и это ее расстроило. Она хотела, чтобы это прозвучало так, будто ей наплевать на безымянную особу на другом конце. Она хотела быть профессионалом и сказать: «Мэм, я сожалею о вашей собаке, но эти деньги вам не принадлежат». Но она не хотела, чтобы кто-то думал, будто она бессердечная.

Она всегда слишком заботилась о мнении других. Она считала, что эта острая потребность нравиться дает обратный эффект, вызывая неприятие у тех, с кем она соприкасается, поэтому она старалась сдерживаться в стремлении понравиться – как утопающий, пытающийся не глотнуть много воды и рассчитывающий подавить естественный инстинкт тела хватать ртом воздух. Это был цикл, в результате которого ее легкие наполнялись водой, которую они не могли использовать, и лишались возможности принять что-то полезное.

Она вздохнула с облегчением, когда следующим позвонил Джеймс.

– Мне вот интересно: вы играете на каких-нибудь инструментах? – спросил он, даже не поздоровавшись.

– Когда-то играла, – сказала она. – Брала недолго уроки игры на фортепиано, когда мне было восемь или девять лет. Я больше не играю, но недавно прочитала книгу по теории музыки. Мне понравилось.

– По теории музыки? Ух ты! – Он произнес это так, будто в чтении книги по теории музыки было что-то странное. – И что же заставило вас выбрать именно это?

Валенсия хотела спросить, а что тут такого странного, но решила, что у нее есть лучшее объяснение.

– В тех уроках игры на фортепиано, которые я брала в детстве, эта часть нравилась мне больше всего, ведь музыка – это совершенно другой язык, понимаете?

– Ну да, – сказал Джеймс, – но разве этот язык не просто итальянский? Фортиссимо? Крещендо? Аллегретто?

– Но я имею в виду все символы и ноты. Ключевые знаки. И все остальное. Мне больше нравится интерпретировать нотный лист, чем наслаждаться воспроизведением записанных на нем нот.

Джеймс рассмеялся.

– Любопытный взгляд. Возможно, теоретические занятия стали бы интереснее, если бы я подавал их вот так. Как шифр.

– Вы играете? – Почему-то ее это удивило, хотя она и не знала почему. Может быть, потому, что в ее школьные годы на пианино играли девочки, а мальчики – на барабанах или гитаре.

– Да. Немного.

Немного может охватывать широкий спектр знаний, в зависимости от того, кто это сказал. Она подумала, не концертный ли он пианист или кто-то в этом роде и «немного» сказал из скромности. Или, может быть, он с трудом выстукивал «Сердце и душу», но делал это всякий раз, когда в комнате оказывалось пианино, – к огорчению всех остальных присутствующих. Может быть, именно это он имел в виду, говоря «немного».

Она надеялась, что нет.

– Немного? – Ей вдруг показалось важным это знать.

– Я играю в домах престарелых, – тихо ответил он.

– Что?

– Моя бабушка живет в таком доме неподалеку от меня, на одной улице, и я хожу и играю для нее и ее друзей. И думаю, – тут он то ли усмехнулся, то ли фыркнул, она не могла определить по телефону, – что об этом стало известно, потому что мне позвонили из другого дома, а затем из еще одного. Так что теперь у меня целый круг таких домов.

Валенсия почувствовала, как вспыхнуло лицо, и в первый момент не поняла почему. Потом до нее дошло, и ей сделалось жутко неловко. Она никогда не смогла бы признаться этому человеку, что ее собственная бабушка лежит на смертном одре, а она не пришла попрощаться. Ей даже пришлось откашляться, чтобы избавиться от этой мысли.

– Уверена, им нравится, – пробормотала она. – Я бы точно не возражала, если бы кто-нибудь пришел и сыграл для меня на пианино.

– Может быть, когда-нибудь. – Имел ли Джеймс в виду, что когда-нибудь он сыграет для нее на пианино или когда-нибудь она станет дряхлой старушкой в доме престарелых и другой молодой человек придет поиграть для нее. Она решила, что, если бы он попытался намекнуть на планы на будущее и, следовательно, на то, что у них есть какое-то будущее, в котором указанные планы могут быть реализованы, просьба уточнить была бы неуместной. Далее она решила, что было бы неплохо просто предположить, что он имел в виду то, на что она надеялась, и оставить все как есть.

Глава 18

Через два дня мистер Валентайн отвез меня в аэропорт. Мне нужно было вернуться к реальной жизни, хотела я того или нет, хотя в какой-то момент у меня и мелькнула мысль, а не исчезнуть ли из нее совсем. Остаться там.

Он сказал, что приедет навестить меня.

Следующие несколько месяцев мы разговаривали по телефону и отправляли письма и открытки. На моем рабочем месте только что появился интернет, и я приобрела свой собственный адрес электронной почты, на который он отправлял короткие заметки со своего рабочего компьютера: спрашивал, как прошел мой день, рассказывал забавные истории из своей жизни. Но каким бы приятным ни было это общение, больше всего мне нравились письма. Мне нравилось держать в руках то, что он держал в руках всего несколько дней назад, даже если в промежутке письма касался почтальон.

Однажды я пришла на работу и обнаружила, что мой электронный почтовый ящик пуст. Я тут же отправила письмо, но ответа не получила. Обеспокоившись, я через несколько часов написала еще раз. По-прежнему ничего. В конце рабочего дня я отправила третье.

К тому времени как я вернулась домой, со мной творилось что-то ужасное. Я была встревожена, но также и зла, а еще мне было стыдно за себя. Может быть, он просто приболел; может быть, у него дома не было интернета и он не смог меня предупредить. Так или иначе, когда отношения только начинаются, трудно не быть немного навязчивой, немного смешной.

Я протопала вверх по лестнице к себе домой и уронила ключи, когда вытаскивала их из кармана пальто. Неуклюже пытаясь подобрать нужный, я услышала, как кто-то звонит в мою дверь снизу.

– Секунду, – пробормотала я. Вероятно, там был кто-то, пытавшийся что-то продать, и мне было наплевать, дождется он меня или нет. А учитывая мое настроение, в его же интересах было разминуться со мной.

Звонок снова зазвенел, громче и настойчивее, как будто человек снаружи навалился на кнопку плечом.

– Подождите! – крикнула я. Миссис Дедик из квартиры напротив как раз выходила со своим десятилетним сыном и посмотрела на меня с беспокойством. Вообще-то я не была шумной жилицей, не топала, поднимаясь вверх по лестнице, и не орала у себя дома. Я открыла дверь и переступила порог с горящими от холода и стыда щеками ровно в тот момент, когда звонок прозвучал в третий раз.

Я нажала кнопку и рявкнула: «Что?», ожидая, что незнакомец извинится и скажет, что ошибся, или предложит приобрести какую-нибудь косметику.

– Ты выйдешь за меня замуж?

Мгновение я стояла ошеломленная, не зная, что сказать.

– Кто это? – спросила я, затаив дыхание, хотя и знала уже ответ. Даже в те времена мне нечасто делали предложение.

– Я, – прохрипел мистер Валентайн.

– О, – сказала я и вдруг засмеялась, да так, что не могла остановиться, и сквозь смех с трудом выдавила: – Ну, тогда да. Да! Конечно.

– А мне можно войти? – спросил он.

И я сказала:

– Ну ладно, входи.

Наступил период тишины. Время бумажной волокиты и планирования, месяцы и месяцы ожидания – он маялся на своей стороне границы, а я на своей, пока правительства разбиралось с нами.

Однако у нас была цель, и я часто думала о его словах, сказанных на Бруклинском мосту. Я пыталась научиться находить радость в том, чтобы оставаться на месте, и, думаю, по большей части мне это удалось. Но оставаться на месте гораздо легче, когда знаешь, что это ненадолго.

Все юридические процедуры, с которыми нам приходилось сталкиваться, походили на резинку гигантской рогатки, которая растягивалась, растягивалась и растягивалась, а когда мы уже подумали, что резинка может ведь и лопнуть, рогатка – наконец и внезапно – выстрелила и перебросила его через границу в мои распахнутые объятия. На этот раз он не сбил меня с ног в буквальном смысле, но почему-то я все равно как будто запыхалась.

Мы поженились в десять часов вечера во вторник. Странное, может быть, время для свадьбы, но я всегда хотела, чтобы свадьба была ночной. Я хотела чего-то, что воспринималось бы как большой секрет. Я часто проезжала мимо церквей и парков в субботу днем и видела, как проходят свадебные церемонии. Я этого не хотела. Я не хотела, чтобы люди даже заподозрили что-то такое.

Все, что нам требовалось, это два свидетеля, поэтому у нас были моя миссис Дэвис и ее мистер Дэвис. Они стояли вместе с нами у входа, вместо того чтобы сидеть на скамьях. Я вошла под единственную песню, которую миссис Дэвис умела играть на пианино, – «Ты мое солнышко» – в моем любимом сарафане. Мы произнесли наши клятвы и обменялись кольцами; служба длилась всего пять минут. Когда пастор объявил нас мужем и женой, маленькое собрание зааплодировало, а мистер Дэвис крикнул: «Поцелуй невесту!» Призыв был встречен четырьмя одобрительными возгласами, из которых самый громкий исходил от мистера Валентайна. А потом он поцеловал меня, все обнялись, и мы пробежали по проходу, вышли за дверь и отправились в наше следующее приключение.

Я всегда думала, что брак будет похож на финальные титры романтического фильма. Я думала, что мир перестанет качаться и крениться и мы отдохнем в объятиях друг друга на балконе этой маленькой квартирки и будем жить долго и счастливо в уютной тишине. И какое-то время так оно и было. У нас получилось.

– Давай перейдем в гостиную, – предлагает миссис Валентайн. – Этот стул неудобен для моей костлявой старой задницы.

Анна улыбается.

– Хорошо.

– Кроме того, – говорит миссис Валентайн, – пол в моей гостиной такой красивый и чистый, благослови тебя Господь.

Они сидят рядом на диване. Анне не дает покоя стул в другом конце комнаты; перед глазами у нее картина с миссис Валентайн, выразительно обращающейся к нему. Она отводит взгляд от стула.

– О, миссис Валентайн, один вопрос, прежде чем вы продолжите.

– Да?

– Вы выяснили, что случилось с той девушкой на мосту?

– В конечном счете нет. Эта часть истории беспокоит тебя, дорогая?

– Ну да. Я имею в виду… я просто хотела бы знать, что с ней случилось. До и после того, как она прыгнула.

– Меня это тоже беспокоит. – Миссис Валентайн хмурит брови. – Вопрос к тебе, Анна: как ты думаешь, я несу часть ответственности за то, что случилось с ней?

– Конечно, нет, – быстро отвечает Анна.

– Но я не сказала ей не прыгать.

– Вы же не знали, что она задумала.

– Но я могла бы остановить ее.

– Но… об этом просто не нужно думать.

Миссис Валентайн морщится.

– Нужно об этом думать или нет, я все время думаю.

Обе женщины на мгновение замолкают. Анна ерзает на стуле.

– Итак, вы вышли замуж, – наконец говорит она, надеясь, что о девушке на мосту можно позабыть, по крайней мере сейчас. – И что потом?

Миссис Валентайн грустно улыбается, и Анне кажется, что она видит, как ее мысли переключаются с одной темы на другую, словно каналы у телевизора.

– Мы были женаты около шести месяцев, когда я нашла в холодильнике слово, нацарапанное карандашом на листке, сложенном пополам и аккуратно положенном поверх пакета с молоком. Я прочитала это вслух, пока мистер Валентайн делал вид, что разглядывает хлопья на своей ложке.

– Каппадокия?

Он поднял глаза с безразличным выражением на лице, как будто понятия не имел, о чем я говорю.

– Прошу прощения? – Он любил пошутить.

– Что это? Что такое… где оно находится – Каппадокия? Я полагаю, это какое-то место?

Он пожал плечами:

– Просто забавное словечко. – Он отправил в рот ложку хлопьев и промычал: – Каппадокия.

Несколько дней спустя я нашла бумажку, засунутую в мою косметичку. «Арасияма» было написано аккуратными заглавными буквами рукой мистера Валентайна. «Тролльтунгу» я обнаружила под подушкой, а «Принсипи» в ду`ше. Однажды вечером, когда мы сидели на балконе, я увидела на стене за моей головой «Остров Фого».

– В любом случае, что все это значит? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Эй! – прошипела я и бросила в него остров Фого, и он упал на пол между нами.

– Просто хорошие слова. Названия, которые забавно произносить. И… – Он сделал большой глоток кофе и пристально посмотрел на Фризен-стрит. – Хорошо. Я всегда думал, что было бы забавно спланировать поездку, полностью основываясь на названиях мест, а не на репутации, путеводителях или популярности. Просто… как Тролльтунга. – Он произнес это так, как будто это слово само по себе было объяснением, но потом понял, что оно нуждается в большем объяснении. – Это означает «язык тролля» по-английски. Разве ты не хочешь съездить туда? И когда все остальные будут говорить о том, как они поехали во Флориду, чтобы неделю сидеть у воды, мы скажем: «Мы ездили в Тролльтунгу!» Просто так, возьмем и скажем. Тролльтунга! – Он выбросил кулаки в сторону и прокричал это слово так, что оно эхом отразилось от крыши нашего маленького балкона и заставило меня вздрогнуть. Я шикнула на него, но засмеялась.

– И что? Что делают в Тролльтунге?

– Кто знает? Это самая захватывающая часть. Мы составим список мест с хорошими названиями; мы поедем туда, а потом поедем дальше, и дальше, и дальше – пока не кончатся деньги.

– Какие деньги?

Он немного смутился.

– Я копил деньги на это. Довольно долго. У меня есть счет в банке для этой цели, для путешествий. Я получил наследство от своих бабушки и дедушки, когда был подростком, я работал, когда учился в средней школе, я вложил в это все свои деньги, что мне подарили на день рождения… и так далее.

Я подняла брови, и он виновато кивнул. Мы иногда разговаривали так, без слов.

Нельзя просто так заводить секретные банковские счета.

Знаю. Извини.

После минутного виноватого молчания он прочистил горло и глотнул еще кофе.

– Я хотел сделать это с тех пор, как мне было двенадцать. Вот как долго я копил деньги. Теперь, когда нас двое, путешествие, вероятно, будет короче, но и лучше, так что все уравновешивается.

Знакомое покачивание земли под ногами я ощутила еще до того, как смогла принять осознанное решение.

Глава 19

Август появился внезапно. Это было похоже на волшебный трюк. Абракадабра! Август! Годовщина рождения Валенсии и смерти Шарлин, разделенные двадцатью одним календарным квадратиком. И как, скажите на милость, праздновать одно событие в тени другого?

Шарлин было двадцать четыре. Мать Валенсии позвонила 3 августа, притворившись, что хочет поговорить о чем-то другом, а потом сделала паузу и выпалила новость, а Валенсия сказала: «О… Это ужасно». И это было все. Потому что Валенсия не знала, было ли ее матери известно, на ком лежит вина. И знал ли это кто-то вообще.

С годами август стал осязаемой вещью – не просто концепцией, не просто единицей времени. Он пришел ночью, 31 июля, и повис в воздухе, равномерно разделенный на дымчатые кристаллы, похожие на густой туман. Тяжелый, грязный, плотный. Она вдохнула его и поперхнулась. Попыталась помириться с ним, но не сумела.

1 августа Валенсия всегда просыпалась с ощущением, что все внутри ее жидкое, даже кости. Она чувствовала, что, если позволит себе заплакать, все ее тело изольется жидкостью и в конце концов на парковке возле колл-центра останется только кучка из кожи и одежды. Кто-нибудь наступит на нее, посмотрит под ноги и спросит: «Что это?» А кто-то другой оглянется и ответит: «О, это была Валенсия. Она очень расстроилась и всю себя выплакала».

В этом году все было масштабнее и хуже. До 3 августа оставалось два дня.

Она еще не выбрала пункт назначения для своей поездки и была строга сама с собой, с Джеймсом, с Грейс из-за того, что еще не купила билет, поскольку вариантов было много, а сузить круг не получалось. Теперь она поняла, что снова лжет, а билет не купила, потому что никуда не собирается ехать. Доказательством служило ее рабочее расписание – она не просила отгул. 3 августа придет и уйдет, а она так и останется в своем кресле, разговаривая по телефону, а потом, через несколько недель, ей исполнится тридцать пять.

Она стояла рядом со своей машиной, зажмурившись, делая глубокие вдохи и считая до восемнадцати. Глаза она открыла как раз в тот момент, когда на своем велосипеде подкатил Питер. Он лучезарно улыбнулся и притормозил, чтобы ехать рядом с ней, когда она направилась к зданию; переднее колесо качнулось, когда он потерял скорость.

– Ты в порядке? – Обычный вопрос. Вот только от Питера не совсем обычный; мать задавала ей этот вопрос каждый раз, когда они разговаривали. Грейс интересовалась пару раз в последнее время. На мгновение Валенсия ухватилась за это: в мире есть люди, которым в той или иной степени небезразлично, что с ней и как она, они заботятся о тебе. Губы невольно дрогнули в улыбке.

Внутренний голос возразил: Или ты просто все время выглядишь как развалина, и люди не знают, что еще тебе сказать. Забота – очень сильное слово, чтобы использовать его здесь. Беспокойство – да, подойдет. Страх – может быть.

– Да, просто устала. Так рано, – сказала она, украдкой взглянув на него. Он снова покраснел. – Тем не менее спасибо. – Ему не надо стесняться из-за того, что он такой милый. Какая разница, жалость это или забота? В любом случае – внимание. Она не тот человек, которому требуется постоянное, неотступное внимание, но немножко участия нужно каждому. И когда это участие исходит от такого, как Питер, это можно зачесть как дополнительную порцию. Ее мать обязана заботиться о ней уже как родительница. Грейс, она из тех, кому до всех есть дело. А вот Питер… Да, Питер – это как добавка.

– Да, без проблем. – Переднее колесо снова затряслось. – Это… это… – Он поставил ногу на землю, чтобы не завалиться набок. – Сегодня так хорошо на улице, да? – Она почувствовала, как улыбка коснулась ее глаз. Когда он заговаривал с ней, то заикался, запинался и становился таким же неуклюжим, как и она. Валенсия всегда беспокоилась, что оказывает такое влияние на людей, что ее видимый дискомфорт в социальных ситуациях передается окружающим и затрудняет их общение с ней на обычном уровне. Она была благодарна Грейс, которая, похоже, обладала чем-то вроде иммунитета к ее проклятию. Как и Джеймс, которому, наверно, помогало то, что он не мог ее видеть.

Питер спешился и пристегнул свой велосипед цепью; она остановилась подождать его, чувствуя себя обязанной, ведь он подождал ее. Он повернулся к ней и улыбнулся.

– Идем? – спросил он.

Интересно, подумала Валенсия, он забыл снять шлем или обычно оставляет его на голове, пока не входит внутрь? Она кивнула.

Они молча прошли через передние двери, вместе, но порознь. Глядя прямо перед собой, но посматривая по сторонам, шагая четко в ногу, но отказываясь признавать это, и так до самых кабинок, где он, прежде чем сесть, одарил ее еще одной улыбкой.

– О, мой шлем! – услышала она у себя за спиной и, оглянувшись, увидела, как он возится с зажимом под подбородком.

Питер поймал ее взгляд и нервно рассмеялся.

– Забыл, что он на мне.

Она отвернулась, но его лицо отпечаталось в ее сознании так, как обычно случалось только с чем-то неприятным. Сама того не ожидая и даже не желая, она расхохоталась.

Это было невероятно. Валенсия уже не помнила, когда смеялась в последний раз – кажется, это было незадолго до смерти Шарлин. Она подумала о тех случаях, когда едва не рассмеялась, разговаривая по телефону с Джеймсом Мейсом: сердце хотело, но она не помнила как. Она и теперь не знала, как это происходит; это просто происходило – без ее участия, как чихание, как будто ее тело пыталось избавиться от раздражителя.

Она снова повернулась и увидела, что Питер тоже смеется, не обращая внимания на важность этого момента для нее. Они смеялись над ним, но смеялись вместе, и он, казалось, был вне себя от радости.

Она смеялась все сильнее и сильнее, пока не поняла, что больше не смеется; а плачет. Всхлипывает. Теперь уже и Питер выглядел испуганным; он потянулся к ней, но остановился, возможно вспомнив о ее отвращении к прикосновениям, а может быть, просто не желая прикасаться к ней.

– Извини, – сказала она незнакомым голосом. – Я… я просто…

– Устала? – подсказал он, как будто знал, что ей понадобится помощь в придумывании нормально звучащего оправдания.

Валенсия благодарно кивнула.

Питер вытащил салфетку из кармана и предложил ей, и она, не задумываясь, взяла ее и прижала к лицу.

Он улыбнулся ей.

– Чистая. Обещаю.

– Спасибо. – Она пошла бы сейчас в дамскую комнату и умылась, но ей стало легче оттого, что он сказал то, что сказал. Он знал, что должен сделать, и это было маленькое чудо.

– «Уэст-Парк сервис», это Валенсия. Чем я могу помочь вам сегодня?

– «Уэст-Парк сервис», это Джеймс. Чем я могу помочь вам сегодня?

– Мистер Мейс, – выдохнула она с таким облегчением, что чуть снова не заплакала, но справилась и постаралась говорить игриво, как он. Она уже сходила в дамскую комнату и, насколько могла, взяла себя в руки, но все равно боялась этого первого за день телефонного звонка. Это было второе чудо в тот самый день, когда она хотела тысячи чудес. Но кто она такая, чтобы просить о тысячах чудес? Два – это уже много для того, кто не заслужил ничего. – Могу я помочь вам произвести оплату сегодня? – Она все еще спрашивала его иногда об этом, чтобы избавиться от чувства вины, и изо всех сил старалась не думать о процентах, которые росли по мере того, как счет оставался нетронутым.

Он тихо рассмеялся, как будто поблизости кто-то еще спал.

– Не сегодня. Как у вас дела?

– У меня все хорошо. – Валенсия всегда отвечала так, когда он спрашивал.

– О’кей, тогда у меня есть кое-что для вас.

– У вас есть кое-что для меня, – повторила Валенсия и оглядела комнату, наполовину ожидая, что он появится из-за стены кабинки.

– Хорошо, только вы немного потерпите – это чуточку нелепо и смешно. Но, как бывает почти со всем, все выглядит уже не так нелепо, когда этим занимаешься. Ладно?

– Ладно.

– Итак, предыстория. Ребенком я хотел быть лексикографом – до того, как понял, что такое лексикограф. Я хотел им стать просто потому, что мне нравилось это слово. В то время я не мог оценить иронию, но теперь понимаю. В младших классах, когда все мои друзья хотели быть полицейскими, я хотел составлять словари. Меня всегда восхищали слова – не обязательно грамматика, не всегда правильное употребление слов в предложениях, просто сами слова, их произношение или мысленные образы, которые они вызывают. Я собирал слова, как другие собирают марки или что-то в этом роде. Я заполнял карманные блокноты словами или записывал их на листках и прикреплял к доске в своей спальне. Потом я уехал от родителей, и слова заняли всю мою квартиру, просто потому, что я смог позволить себе это. Повсюду листочки для заметок – на окнах, на кухонном столе, на стенах, на моем прикроватном столике. Это своего рода глупое хобби, но я думаю, человеку нужно хорошее, глупое, эксцентричное хобби. Я где-то слышал, что эксцентричные люди живут дольше.

– Хорошо, – сказала Валенсия, представляя, как ее собственная жизнь простирается все дальше и дальше, еще более обширная и бесконечная, чем она предполагала раньше. Я такая эксцентричная, что могла бы быть бессмертной, с горечью подумала она.

– В любом случае все, что нужно сказать: сегодня я взял несколько слов со стен и решил, что прочитаю их вам. Это как… лексический букет. Пожалуйста, наслаждайтесь. – Он демонстративно прочистил горло. – Номер один: пирофорный. Способный самопроизвольно воспламеняться при контакте с воздухом.

Валенсия поставила руки на стол и положила на них подбородок.

Подарок ее тронул; никогда раньше она не получала никаких букетов. Она подумала о том, как он сидит в своей квартире, как будто это поле диких цветов, и выбирает самые красивые слова, думая о ней. Она представила кружочек конфетти, падающий с неба и с тихим хлопком вспыхивающий пламенем. Пирофорный.

– Расцветание, – произнес Джеймс. – Состояние цветения.

И добавил в том же духе:

Паутинка.

Мимолетный.

Куколдизм.

Мелодичный.

Предшественный.

Пиррихий.

Евнойя.

Помысел.

Развязка.

Пароксизм.

Валенсия сидела в кресле, где ей предстояло умереть, смотрела на картину с птицей на шляпе, слушала Джеймса Мейса, зачитывавшего список из двенадцати слов, и улыбка расцвела на ее лице. Интересно, подумала она в какой-то момент, можно ли выйти замуж по телефону и иметь успешные долгосрочные отношения с кем-то на том конце линии связи. Встречаться с ним ей не придется. Никогда.

Не придется к нему прикасаться.

Не придется встречаться с ним или прикасаться к нему.

Разговаривать с ним легко, потому что он не видел ее, не видел, как разыгрываются ее компульсии, не делал ей такого озабоченного лица.

Она нахмурилась. Мысли перекинулись на Питера. Как они смеялись вместе. Как передавали друг другу рисунки. Как он дал ей салфетку, и по его лицу можно было понять, что она ему небезразлична. Теперь она это знала. Потому что видела. И как бы усердно она ни старалась убедить себя в том, что не хочет этого, или не заслуживает этого, или что безопаснее оставить все, как было раньше, она не могла не желать этого время от времени.

– Так вот оно что, – сказал Джеймс, вторгаясь в ее мысли. – Странно, да? Это было странно, не так ли?

– Да, и мне это понравилось. Я бы предпочла букет слов букету цветов. – Слово «цветы» отозвалось легкой дрожью в горле, как будто там осталось немного прежнего смеха.

Крошечный электрический разряд пробежал по позвоночнику.

– Круто, – сказал он с облегчением. – А теперь скажите: как вы сегодня на самом деле?

– Прекрасно, – ответила Валенсия, хотя и знала, что он знает, что это не так.

– Хорошо. Просто у вас сегодня грустный голос. Не стану выпытывать у вас все секреты, но если нужно, готов подставить ухо.

«Подставить ухо» прозвучало приятно. Формально Луиза знала о Шарлин, но Валенсия не была уверена, что она помнит. Луиза выслушивала так много человеческих историй за один день. Валенсия могла бы рассказать Джеймсу Мейсу, и ей не пришлось бы видеть осуждение или разочарование на его лице. Она бы вынула историю из своей головы и бросила ее в яму, вот так просто. Когда она в ответ на его просьбу открылась ему в прошлый раз, он показал себя человеком надежным и достойным доверия.

– Подруга умерла через два дня, – сказала наконец Валенсия. – То есть нет… это бессмыслица. Через два дня будет годовщина ее смерти. Прошло уже несколько лет.

– Извините.

– Нет, не извиняйтесь. Виновата была я.

Джеймс Мейс не ответил. Валенсия заметила, что у нее дрожат руки и что она уже давно не дышит.

Она решила, что больше ничего не скажет, но когда открыла рот, чтобы сообщить ему об этом, вся история выплеснулась наружу.

Глава 20

Шарлин приехала в город в середине предвыпускного года и, к сожалению, оказалась в моем классе. В свой первый день она вошла прямо перед звонком, держа рюкзак перед собой, вместо того чтобы надеть его. Глаза она обвела черным, губы красным, использовав, похоже, толстый цветной мелок, а короткие каштановые волосы опрыскала спреем и слепила в липкий тугой комок, хотя они, вероятно, и без каких-либо дополнительных усилий послушно сидели бы у нее на голове, как таксидермированная белка. Она стояла в дверях, облизывая губы, и, казалось, ждала, когда кто-нибудь подойдет и заговорит с ней. Никто этого не сделал. Наверно, в тот день она питала какую-то надежду, ей не терпелось завести друзей, может быть, попробовать себя в новой роли или избавиться от старой репутации. Она потерла один глаз и внезапно приобрела такой вид, словно побывала в кулачной драке.

Моей лучшей подругой была девушка из богатой семьи по имени Бетани. Бетани была прекрасна. К тому времени как мы перешли в старшую школу, она уже встречалась со всеми мальчиками в нашем классе – со многими из них не один раз. Еще она была вредной, как и все мы. Как каждый из нас. (Не люблю, когда о старшей школе говорят, что там есть хорошие люди и есть плохие, потому что это не так работает. Там, как и везде, есть хорошие люди, которые иногда бывают плохими, и есть плохие, которые иногда бывают милыми.)

Бетани возненавидела Шарлин с первого взгляда. Я не знала почему, и она никогда не объясняла, но этого было не скрыть. Взгляд, реплика, которую можно было интерпретировать по-разному, тон, каким она разговаривала с Шарлин и который обычно приберегала для учителя английского языка, которого она тоже ненавидела, – все указывало в одну сторону. Иногда она доводила Шарлин до слез, а потом притворно и раздраженно удивлялась, как будто понятия не имела, почему Шарлин такая обидчивая и ведет себя как ребенок. В результате Шарлин выглядела глупо, и этого было достаточно, чтобы все остальные тоже возненавидели ее.

Мы сделали из нее монстра в наших мыслях. Шарлин, которую я помню, была самой обычной. Она, конечно, не была стильной, не усвоила правил прически и макияжа, но я бы не назвала ее яркой, вульгарной и шокирующей.

Но у Шарлин, которую нам нравилось ненавидеть, была крошечная голова, массивные руки и огромные красные уши. Мы разобрали ее на части, разорвали на части и воссоздали заново. Мне всегда хотелось знать, видела ли она себя такой, какой была на самом деле, или такой, какой мы изображали ее, обсуждали шепотом, но так, чтобы она могла подслушать. Мы ее высмеивали в записках, которые она могла перехватить, и в разговорах на простом, неприглаженном английском. Она могла слышать нас каждое утро, когда спускалась в раздевалку. Пытка, которую претерпела Шарлин, напоминала тихий весенний дождик, постепенно превратившийся в ливень.

Мы все научились либо оправдывать свое поведение, либо не принимать его во внимание.

Она как бы сама напрашивалась на это, понимаете? Строила из себя всезнайку. Смотрела на тебя сверху вниз, будто она лучше. Она была тупая и ничего не понимала, ни в чем не разбиралась. Эта одежда, эта прическа, эта помада. И смеялась как ненормальная…

Кроме того, над другими ребятами тоже издевались – надо мной издевались. Даже Бетани иногда дразнили.

Мы все были подростками. Злыми, вредными. Быть подростком тяжело.

Но может быть, в глубине души мы все сознавали, что есть разница. Разница заключалась в том, что Шарлин не давали вздохнуть. Окунали всех, но ей мы не позволяли поднять голову. И убила ее я, потому что я была той, чья рука лежала у нее на затылке, когда закончился воздух.

На последнем году в нашем выпускном классе случилась рождественская вечеринка. Собрался весь класс, потому что это была также прощальная вечеринка для девочки, чья семья переезжала в Штаты. Шарлин тоже пришла. Откровенные издевательства прекратились в начале года, может быть потому, что мы немного выросли, но, скорее всего, потому, что Шарлин как будто съежилась и сделалась более трудной мишенью. Она не разговаривала в классе и не болталась в коридорах на переменах. Вечные наушники, и постоянно какая-нибудь книга перед глазами. Поймать ее взгляд не получалось, как бы сильно ты ни старался. Но на той вечеринке она была, и я до сих пор не знаю почему.

Мы все толпились на кухне. У парня, в чьем доме это происходило, оба родителя были врачами, так что кухня могла быть размером с весь первый этаж моего дома. Некоторые девушки сгрудились у бара и готовили напитки; народ входил и выходил через задние двери во внутренний дворик, музыка грохотала вовсю. Кто-то стоял, кто-то устроился на полу, кто-то сидел на столах. Шарлин, как всегда хмурая, застряла в углу. Она как будто и не хотела там быть. И по какой-то причине это меня задело. Зачем пришла, если не хотела?

Я сидела на барном стуле и разговаривала с подругой, когда дверь во внутренний дворик открылась и в кухню вошел мой бывший парень. Он не был в нашем классе, но дружил со многими нашими ребятами. Я решила, что кто-то из них, должно быть, пригласил его. Мы расстались – он бросил меня – два дня назад, и я еще не оправилась после расставания. Он сказал, что его на вечеринке не будет. Но явился.

Я видела, как он оглядывал комнату, демонстративно обходя меня взглядом. Потом подошел к Шарлин. Я слышала, как он представился и спросил, можно ли ему посидеть с ней. И внезапно она словно преобразилась у меня на глазах. Ее стройная фигура, короткие каштановые волосы, тонкие черты лица на идеальной маленькой головке – она была великолепна. Я не замечала, но кто-то другой заметил.

Вечеринка затянулась, а он не отходил от нее ни на шаг. Она улыбнулась его шуткам – раз, другой, а потом и вовсе рассмеялась. Я еще не видела ее смеющейся с тех пор, потому что она была новенькой в нашей школе. Я не могла оторвать от них глаз. И чувствовала себя глубоко несчастной.

В три часа ночи на заднем дворе что-то случилось. Я так и не узнала, что именно, и в то время мне было все равно.

Большинство мальчиков и некоторые девочки вышли посмотреть, и Шарлин снова осталась одна, но теперь она выглядела счастливой и довольной в своем углу и явно ждала возвращения Дона. Вот тогда-то Бетани и окликнула ее:

– Эй, Шарлин. Что у тебя с Доном?

Она пожала плечами:

– Ничего. Я с ним только что познакомилась.

– Нет, нет, ты познакомилась с ним шесть часов назад. Я видела, как это происходило. Вы, ребята, теперь вроде как старые друзья.

Шарлин как будто попала в ловушку. Все на кухне вдруг включились в разговор. Она посмотрела на меня, и тогда я поняла: она знает, что сидела и флиртовала с моим недавним бойфрендом. Раньше мне и в голову не приходило, что она может знать. В школе она держалась тише воды ниже травы, ее не замечали, и я как бы забыла, что она ведь тоже должна знать, что происходит вокруг нее, с ее одноклассниками.

Хуже всего было то, что все остальные тоже смотрели на меня. Они хотели знать, что я думаю обо всем этом. Шарлин. Шарлин – это та, кого Дон выбрал тебе на замену. И двух дней не прошло.

Я так сильно ненавидела в тот момент. Теперь я знаю, насколько иррациональной была эта ненависть, но тогда мне казалось, что она сделала это нарочно. Украла его у меня. Как будто у нас был шанс снова быть вместе, до того как она пробралась сюда.

Бетани наклонилась вперед и, прежде чем повернуться к Шарлин, подняла брови и взглянула на меня.

– Он тебе нравится?

Шарлин покачала головой.

– Я серьезно только что познакомилась с ним, – сказала она и покраснела.

– Ты же знаешь, что он только что бортанул Ви.

Шарлин, кусая ногти, неловко кивнула.

– Клянусь, я ничего такого не затеваю.

Я больше не могла это выносить. Это было унизительно.

– Неважно, какая разница, – сказала я. – Мне наплевать. Он просто пытается заставить меня ревновать. А иначе зачем бы ему… – Я остановилась. Я ненавидела себя за то, что сказала это. Обычно я не произносила такие ужасные вещи вслух. Я смеялась над гадостями, которые говорили другие, и это тоже было плохо, но я чувствовала свое моральное превосходство из-за того, что не была зачинщицей. Другие девушки на кухне захихикали, а Шарлин встала и проскользнула в ванную. Любой другой убрался бы, хлопнув дверью, но в Шарлин больше не было такого огня; она как будто слишком долго пробыла под водой.

Я тоже была на грани слез. Бетани схватила меня за руку и потащила из кухни туда, куда ушла Шарлин.

– Иди сюда, милая. – Она всегда называла меня ласкательными словами, такими как милая и дорогая, и это приводило меня в бешенство, особенно в тот момент.

– Куда мы идем?

– Не знаю. На улицу. – Она провела меня по коридору к лестнице у переднего входа, села и похлопала по ступеньке рядом с собой.

– Дыши, Ви, – сказала она, когда я едва ли не рухнула около нее. – Выглядишь так, словно вот-вот взорвешься. Он просто глупец. Тупой Дон. И тупая Шарлин. Глупенькая Шарлин с крошечной головкой.

Я рассмеялась, когда она сказала это. Рассмеялась вопреки самой себе. Мне было приятно, даже если это было нехорошо, объединиться против кого-то другого, когда я чувствовала себя ужасно.

– Глупенькая Шарлин с крошечной головкой, – пробормотала я, утешая себя.

– Скорей! Скорей! Машиной ее сбей! – внезапно прокричала Бетани, размахивая руками, как будто руководила хором. Она много выпила и была пьяна. Я разразилась хихиканьем – какой классный стишок. В тот момент для меня он был самой забавной вещью в мире.

– Брось в костер, и пусть горит!

– Плачет, хнычет и кричит! – крикнула я в ответ, и глаза Бетани расширились от удивления и восхищения – какая чудесная рифма. От смеха она согнулась пополам.

– Да! Да!

Получилось так хорошо, что я решила продолжить:

– По тупой башке ударь!

Сдохни, сука, сдохни, тварь!

Стишок был злой, и я сама была готова рвать и метать, но в глубине души я понимала, что злюсь не на Шарлин. Мне было больно оттого, что меня бросил Дон, и я ревновала его к Шарлин, и еще меня смущала Бетани. Но я была глупой девчонкой и не могла в то время во всем этом разобраться. Я зациклилась на Шарлин, завязла в ней, как колесо в глубокой колее на грунтовой дороге, и только жала и жала на педаль – до упора.

Позже я узнала, что проблемы Шарлин не исчерпывались кучкой идиотов-тинейджеров, травивших ее в школе, – у нее был жестокий отец-алкоголик, который дрался с ней по малейшему поводу, и очень больная мать, которая никогда не заступалась за дочь. Потом я пожалела, что не знала об этом раньше, как будто относилась бы к ней лучше, если бы только была в курсе ее домашних трудностей. Как будто для того, чтобы не сочинять такие мерзкие стишки про убийство одноклассницы, требуется особая причина.

Бетани, хохоча и держась за живот, завизжала:

– Меня сейчас вырвет! – Она вскочила и метнулась к ванной, споткнулась и снова вскрикнула, столкнувшись с Шарлин, которая только что вышла. Бетани замерла на секунду, потом бросилась в ванную. Шарлин долго стояла молча. Лицо у нее было застывшее и белое как мел. Уже потом, оглядываясь назад, я поняла, что убила ее.

– Лучше умереть, – сказала она ровным голосом. Я не была уверена, обращается она ко мне или нет. – Может быть. – Она повернулась и вышла через переднюю дверь.

Как сообщили на следующий день в новостях, Шарлин ненадолго зашла к себе домой, а потом поехала к железнодорожному мосту. Она оставила машину внизу, поднялась наверх и спрыгнула. Случайный прохожий видел это, но не смог ее остановить. Или даже не пытался.

Следующие шесть лет она прожила с параличом нижних конечностей и скончалась из-за осложнений – я даже не знаю, каких именно, – 3 августа. Ей было двадцать четыре. Моя мама позвонила мне тем утром и притворилась, что звонит по другому поводу, но в паузе в разговоре заметила:

– Ох, у меня печальные новости. Ты помнишь ту маленькую девочку, которая некоторое время училась в твоем классе в старшей школе? Ту, которая спрыгнула с железнодорожного моста Черри-Хилл? Шарлин?

И я на мгновение сделала вид, что не знаю, о ком речь, а потом все-таки сказала, что, может быть, и помню.

– Она умерла сегодня утром, – сказала мама. – Были осложнения, и последние несколько месяцев у нее не очень хорошо получалось с этим справляться; думаю, она наконец-то отмучилась.

И я сказала:

– О… Это ужасно.

Глава 21

– Ну, это не то же самое, что убить кого-то, – сказал Джеймс. – В том, что она сделала, нет твоей вины.

Эта логика одновременно сводила с ума своей простотой и одновременно была тем, что Валенсия так отчаянно хотела услышать.

Она вздохнула.

– Не знаю. – Как жаль, что она не могла засосать всю эту историю обратно. Она думала, что если поделится с кем-то своей бедой, то на душе станет легче. Но легче не стало, стало только хуже. И теперь все ощущалось реальнее, чем когда-либо.

С минуту никто из них ничего не говорил. Молчание нарушил Джеймс:

– О… Третье августа.

Валенсия промолчала.

– Вы запланировали свою поездку на годовщину.

– Ммм…

Оба снова замолчали. Она слышала собственное сердце.

И снова первым заговорил Джеймс:

– Не для того, чтобы сменить тему…

– Да, пожалуйста.

– Вы уже решили, куда поедете?

– Да, – солгала она.

– Ух ты! Так это же здорово. Круто. Я рад за вас. Тем более теперь, когда я… ну, вы знаете…

– Я тоже рада. – Мысли накатили разом.

Август. 3 августа. Джеймс Мейс. Букет. Тридцатипятилетие. Букеты – какие бы то ни было – не преподносят тем, кто тебе не нравится, ведь так?

– И что? Куда ты едешь?

Вы не звоните кому-то каждый божий день, если не думаете об этом человеке, не так ли? Он знал о ее тревогах, ее ОКР, и он остался с ней. Шарлин. Он узнал о Шарлин и все-таки остался с ней.

Он все еще разговаривал с ней, и это было неожиданно. Самолеты. Этот великолепный бархатный голос.

– Нью-Йорк, – сказала она. – Я полечу… в Нью-Йорк. – Это было заявление. Почти предложение руки и сердца.

– О… – В его голосе, похоже, прозвучало разочарование, и ее это удивило.

– О?

– Э-э… я…

– Может быть, не нужно? – Она не смогла сдержать дрожь в своем голосе.

– Ну, – сказал он, – просто я не думаю… Я не понимал… – В его голосе больше не было разочарования; в нем звучал ужас. – Вам нельзя.

– Мне нельзя.

– Послушайте, Валенсия…

– Неважно, – сказала она и дала отбой. Она думала, что познала унижение. Очевидно, нет.

Кто-то постукивал ее по плечу, так легонько, что она могла бы не заметить этого, если бы все ее нервные окончания не были настороже и тянулись наружу, ища какое-то объяснение внезапной смене эмоций. Кончики пальцев ощущались как паук, ползущий по рукаву, и сначала она подумала, что это они и есть. Но когда она повернулась, то увидела Флоренс, секретаршу.

Валенсия уже не помнила, когда в последний раз разговаривала с Флоренс – вероятно, когда она пришла сюда и нужно было подписывать какие-то бумаги и заполнять какие-то анкеты. Тогда Флоренс показалась ей старой, но сейчас выглядела моложе, хотя прошло больше десяти лет. Ее волосы стали короче и были выкрашены, чтобы скрыть седину, а большего, наверно, и не потребовалось. Она улыбнулась Валенсии прищуренными глазами и слегка надавила на плечо. Она говорила негромко, приветливо и на одном большом выдохе, без всяких пауз, но с резкими короткими перерывами между слогами.

– Привет Валенсия извините за беспокойство но у меня для вас сообщение ваша мать позвонила и хотела бы чтобы вы перезвонили ей как можно скорее пожалуйста по этому номеру. – Она протянула Валенсии листок с номером, написанным внутри игристого сердечка. – Она просила передать что это срочно.

Валенсии не нужно было звонить по полученному номеру, чтобы узнать, в чем дело.

Психологическое потрясение, должно быть, отразилось на ее лице, потому что Питер мгновенно появился рядом, с обеспокоенным видом спрашивая, все ли с ней в порядке и не принести ли ей воды. Вслед за ним подошла Грейс. Валенсия потратила несколько минут, пытаясь заверить их обоих, что с ней все в порядке, просто сегодня она немного устала, а затем рядом с ней появился Норвин и отправил их обоих на рабочие места, впервые за все время демонстрируя свою власть.

– Валенсия, – пробормотал он сквозь растрепанные волосы неопрятной бороды, – ты выглядишь больной. Может быть, тебе стоит пойти домой.

Валенсия удивленно посмотрела на него.

– Я в порядке, – сказала она, но слезы потекли по щекам во второй раз за этот день, и теперь она не смогла их остановить.

– Нет, я так не думаю, – возразил Норвин и уже более твердым тоном добавил: – Иди домой, Валенсия.

Его обеспокоенность была столь очевидна и искренна, что Валенсия не смогла отказаться.

Выезжая со стоянки, она вспомнила, что во всей этой суете так и не перезвонила матери. Своей матери, чья собственная мать, по-видимому, наконец скончалась. Валенсии следовало бы заехать по дороге к ней в офис. Ее мать наверняка сидела у телефона и плакала, ожидая звонка дочери. И теперь ей придется ждать еще по крайней мере пятнадцать минут. Пятнадцать минут – это долгий срок, когда скорбишь, потому что каждая из этих минут растягивается, чтобы вместить в себя все сожаления, воспоминания и печаль.

К тому времени как она вернулась в свою квартиру, у нее начался жар.

Она знала, что мозг и тело связаны, но все равно ее всегда поражало, что мысли и чувства могут проявляться физически так быстро. Печаль или тревога могли собраться в животе и каким-то образом вызвать рвотное ощущение.

Она поднялась по лестнице к себе домой и направилась прямо к телефону, который внезапно оказался в конце длинного, вращающегося, наклонного туннеля. Когда мать ответила – после трех мучительных гудков, – ее голос был тихим и печальным, и Валенсия на какой-то миг потеряла ориентацию, ощутив себя матерью, звонящей дочери, а не наоборот.

– Валенсия? – спросила мать. – Ты получила мое сообщение? – Как будто Валенсия могла просто позвонить ни с того ни с сего.

– Да. – Ее мать долгое время ничего не говорила, и Валенсия подумала, не стоит ли напомнить матери, что сообщение состояло в том, чтобы просто позвонить домой, что в нем не было никакого реального содержания. – Все в порядке?

– Валенсия, бабушка ушла.

Валенсия не могла придумать правильного ответа. Мне жаль. Мне так грустно это слышать. Что значит «ушла»? Что она должна была сказать? Какого ответа от нее ждали?

– Ты приедешь на похороны?

Вопрос не был трудным, но его следовало обдумать, а ей не дали достаточно времени в промежутке между смертью бабушки и поездкой по шоссе. Это представлялось несправедливым, как будто ей вручили ящик с кирпичами и попросили пробежать двадцать лестничных пролетов. Она тупо уставилась на холодильник.

– Конечно, нет, – промолвила мать, все еще играя роль дочери – ее голос звучал по-детски горько и обиженно. – Конечно, нет, – мне следовало это знать.

Вот и еще двадцать лестничных пролетов. Валенсия на мгновение задумалась, не сказала ли она что-то вслух, сама того не осознавая. Разве она сказала, что не приедет на похороны? Она услышала, как хнычет в трубку, ошеломленная своей неспособностью поговорить с единственным человеком, с которым у нее никогда раньше не было проблем.

– Когда я умру, Валенсия, ты потрудишься подойти к моему смертному одру? Ты придешь на мои похороны? Или я недостаточно для тебя значу?

У ее матери случился настоящий нервный срыв. Она теряла остатки самообладания. Ее голос, который когда-то так осторожно подкрадывался к Валенсии на цыпочках, теперь бил ее наотмашь.

А потом линия замолчала, и Валенсия поняла по тихому гудку, что мать повесила трубку. Она не сказала первой «Я тебя люблю». И теперь у Валенсии тоже не было возможности сказать это. Она набрала номер матери, чтобы произнести эти слова, чтобы мать услышала их, но никто не взял трубку.

Она звонила снова, снова и снова, выжидая до конца, пока не включался автоответчик. Наконец она оставила на нем свое сообщение из трех слов, надеясь, что этого будет достаточно.

Валенсия прошла в гостиную и включила фильм. Она досмотрела его до конца, а когда все закончилось, начала снова. Она проспала большую часть третьего просмотра, но к четвертому начала проникаться интересом к персонажам, с которыми провела так много времени.

Проблем у них, у этих вымышленных друзей, хватало, но с их проблемами никто и никогда не сталкивался в реальной жизни, и решались они каждые девяносто минут как по маслу. Это были проблемы с мощным саундтреком, который почти заглушал фортепианную музыку из соседней комнаты. Это был фейерверк, ослепительный и драматичный, но в то же время тщательно спланированный и идеально выполненный, захватывающий, демонстрация опасности, которая на самом деле не была опасной.

Проблемы реальных людей были просто скучными, запутанными и цикличными – они никогда по-настоящему не решались. Они изменялись, повторялись и росли. Иногда они, казалось, исчезали, а затем возвращались в других формах.

В какой-то момент, будучи уверенной, что прошла ночь, Валенсия позвонила на работу. Сказала, что у нее пищевое отравление. Сальмонелла. Именно сальмонеллой она всегда боялась заразиться и поэтому никогда за все свои взрослые годы не готовила курицу. Телефон начал звонить с постоянными, равными интервалами, но Валенсия, уверенная, что звонит мать, просто лежала на диване с закрытыми глазами. Она не знала, сможет ли выслушать эту визжащую, потерявшую контроль над собой версию своей матери, и не представляла, что скажет ей.

Потом перед ее дверью появилась Грейс, которая стучала в нее тридцать пять минут подряд.

– Вэлли! – кричала она. – У меня уже пальцы посинели!

Валенсия наконец впустила ее, но только потому, что не могла сосредоточиться на фильме из-за мысли о том, как костяшки пальцев Грейс разбиваются о дерево. Когда она открыла дверь, женщины долго стояли и смотрели друг на дружку. Грейс, вероятно, подумала, что Валенсия слишком не в духе, чтобы вспомнить о манерах и пригласить ее войти, но Валенсия думала только о том, сколько времени прошло с тех пор, как она впускала в свою квартиру другого человека. Она не была уверена, что сможет справиться с этим. Но Грейс наконец просто обошла свою подругу и села на диван, сделав это так быстро, как будто она сорвала пластырь. Остаток фильма она досмотрела вместе с Валенсией в полном молчании.

После финальных титров Валенсия включила фильм сначала, и Грейс не пошевелилась, только еще больше ссутулилась в своем углу дивана.

Грейс так хорошо умела сутулиться.

Вместе они дважды просмотрели фильм, прежде чем Грейс заговорила.

– Тебе нужно что-нибудь съесть, – сказала она, нажимая кнопку «пауза» на пульте дистанционного управления. Валенсия взяла его у нее и попыталась незаметно протереть салфеткой с лизолом. Грейс этого не заметила. – Нам нужно что-нибудь съесть. Что у тебя из еды?

Валенсия пожала плечами. Мыслей в тяжелой голове не завелось.

– Э-э… я не очень голодна. Не думаю, что у меня есть что-нибудь в холодильнике. Может быть, молоко. – Срок годности которого определенно истек. – Сухая паста в шкафчике. Хлопья?

Кто позволил ей жить одной?

Грейс улыбнулась, и улыбка была доброй, а не снисходительной. Она потянулась к беспроводному телефону на кофейном столике и заказала пиццу с сыром и пепперони.

На этот раз, вытирая телефонную трубку, к которой прикоснулась Грейс, Валенсия уже почти не скрытничала. При мысли о том, что кто-то находится в ее квартире, она ощущала зуд и отчаянно пыталась его подавить. С ней все будет в порядке. Прибраться можно позже. Она вытирала лизолом каждую вещь. Один два три четыре пять шесть семь восемь девять десять одиннадцать двенадцать тринадцать четырнадцать пятнадцать шестнадцать семнадцать восемнадцать…

– Какой длинный день, – пробормотала Грейс, подтягивая ноги под себя на диване. Валенсия не понимала, почему ноги Грейс должны находиться на диване. Она старалась не пялиться на них, не хотела быть грубой, но также не хотела, чтобы чужие ноги лежали на ее диване. Она покачала головой, и Грейс странно посмотрела на нее. – Что?

Валенсия снова покачала головой. Грейс слишком хорошо читала выражения лица.

– Ничего.

Грейс пожала плечами. Она собрала волосы в хвост и закрепила их фиолетовой резинкой, но их было так много, что они сразу же начали медленно спускаться к затылку.

– Я уже готова к выходным.

Валенсия удивленно подняла глаза.

– К выходным? Еще же не пятница.

Конечно, нет, она не могла пропустить так много за одну неделю. Она посмотрела на свое запястье, потом на часы на стене, потом снова на ноги на диване. И не смогла вспомнить, что ищет.

– Так что? – Внезапно она засомневалась. Эти ноги. Захочет ли Грейс оставаться ее подругой, если она столкнет ее с дивана?

– Еще нет, – сказала Грейс, не замечая зарождающегося в Валенсии шторма. – Я про другое. Твоя квартира всегда так выглядит?

Голос Грейс звучал где-то на заднем плане вместе с фортепианной музыкой; Валенсия готовилась к следующему сеансу терапии с Луизой, на котором они должны были обсудить, как справиться с присутствием других людей в ее квартире, но этот вопрос привлек ее внимание.

Она забыла, как выглядит ее квартира. Прошло так много времени с тех пор, как в ней был кто-то еще, а теперь ее заставили посмотреть на это чужими глазами. И она мгновенно возненавидела увиденное. Рекламные брошюры и письма громоздились на кофейном столике вместе с книгами и журналами, стаканчиками для воды, кофейными чашками и полупустыми тарелками. На диване между ними валялся желтый блокнот с надписью «Вещи Которые Вы Никогда Не Должны Произносить Вслух: Заметки Того Кто Сказал Их Все», нацарапанной сверху. Пара грязных скомканных носков в углу, крошки под обеденным столом. Крошки на обеденном столе. Крошки на диване. Пыль, плавающая в солнечном луче. Она почувствовала, как вспыхнуло лицо, и спросила себя, как бы выглядела, если бы неосознанно пренебрегла своими волосами, лицом и телом так, как пренебрегла своей квартирой.

– Да, извини…

– О, не стоит! Просто… это не то, чего я ожидала. Я вроде как полагала, что твое жилище будет безупречно чистым. Ну, ты знаешь, из-за твоей штуки с микробами.

Валенсия покраснела. Она не рассказывала Грейс о своей «штуке с микробами».

Напоминание о том, что это было так очевидно, сильно ей не понравилось. Она попыталась поднять брови, как будто не знала, что имела в виду Грейс.

– Твои салфетки с лизолом на работе и все такое, – пояснила Грейс. – Просто я вроде как думала, что ты помешана на чистоте.

Валенсия оглядела комнату. Ее комната. Ее беспорядок. Ее «микробная штука».

– Я, честно говоря, не знаю, – сказала она наконец, не в состоянии полностью понять себя. – Это же все мое, правильно? Мои микробы. Они меня не пугают. Не знаю почему. Просто я чувствую, что здесь все… – Ее взгляд остановился на ногах Грейс на диване. Это было совершенно другое дело, и, опять же, она не знала почему.

– Интересно, – протянула Грейс тоном психотерапевта. Так же говорила Луиза. Интересно.

Она наклонилась и схватила подругу за плечо. Психотерапевты так не делали. Так делала Грейс. Валенсия напряглась: почему Грейс такая чувствительная?

– Вот что, пицца будет здесь в десять. Этого времени достаточно, чтобы ты рассказала мне, в чем дело, Вэлли.

– Я просто больна и думаю, что это грипп, – сказала Валенсия.

– Ты большая жирная лгунья. – Грейс покачала головой.

– Я знаю, – с несчастным видом согласилась Валенсия.

Грейс откинулась на спинку дивана.

– Скажи мне, – потребовала она голосом, который обычно приберегала для работы. – Я пришла сюда не только для того, чтобы посмотреть один фильм десять тысяч раз. Причем даже не очень хороший фильм.

Валенсия обдумала это заявление. Она уже сказала Грейс, что ее бабушка умерла, до того, как ее бабушка действительно умерла. Она не могла сказать подруге, что бабушка умерла снова. И она определенно не могла признаться, что так боялась выехать из города, что бросила свою бабушку на смертном одре. Но если бы она сказала, что расстроена из-за Джеймса, пришлось бы ей тогда снова говорить о Шарлин? С этой проблемой она постоянно сталкивалась по мере того, как узнавала людей, которые также хотели узнать ее.

Она покосилась на Грейс и покачала головой, но Грейс просто почесала колено и ждала. Она, должно быть, знала, как и все остальное, что это займет некоторое время.

– Ну, – начала Валенсия, – я разговаривала с парнем…

– Парень! Парень? Какой парень? – Грейс вела себя так, как будто ждала этого всю свою жизнь. Как будто на земле был только один парень, и он годами скрывался от женского населения, и Валенсия была той, которая нашла его.

Валенсия почувствовала, как у нее вспыхнули щеки. Ее взгляд снова упал на ноги Грейс, и она заговорила, не подумав:

– Э… не могла бы ты, пожалуйста, убрать ноги с дивана? – Валенсия была шокирована собственным заявлением, но еще больше ее шокировало поведение Грейс, которая исполнила требование хозяйки как нечто совершенно естественное. – Спасибо.

– Вэлли! Расскажи мне об этом парне!

Валенсия чувствовала себя так, словно открыла в себе сверхспособность, о которой и не подозревала.

– Спасибо тебе. Серьезно. Я не хотела грубить…

– Валенсия. – Глаза Грейс вылезали из орбит. Этот парень! Этот парень! Каким-то образом ей удавалось кричать, не шевеля губами.

– Да. Извини. О’кей. Парня зовут Джеймс. – Джеймс. Впервые она обдумала, как представит его Грейс. Она чувствовала, что важно, выступая как бы от его имени, произвести на нее хорошее впечатление, даже если он разбил ей сердце. У нее было слишком мало друзей, чтобы самой быть плохим другом.

Джеймс. Имя само по себе производило хорошее впечатление. Чувствовалось, что за ним стоит сильная, серьезная личность – в конце концов, его звали не Джим, а Джеймс. Застегнут на все пуговицы. Профессионал. И то, как она это сказала, заполнило остальные пробелы.

– Кто он? Работает в «Уэст-Парке»?

– Он… держатель карточки.

– Что? О! Так вы познакомились по телефону? – Грейс наклонилась вперед и схватила Валенсию за запястье. Валенсии это не понравилось. – Это же потрясающе, Вэлли. Расскажи мне все. Сейчас же.

– Это вроде и все, что есть, – сказала Валенсия, пытаясь найти выход. – Мы разговаривали несколько раз. Хорошо. Мы разговаривали каждый день. Он на самом деле был… я…

Она остановилась.

– Наверное, он мне нравился? Но не думаю, что он перезвонит еще.

– Вы поссорились? Или что?

– Да, – снова солгала Валенсия, радуясь, что ей не придется рассказывать Грейс о Шарлин. – Все только что закончилось. Я собиралась встретиться с ним в Нью-Йорке, но когда сказала ему об этом, он как с цепи сорвался и сказал мне не прилетать.

– Он сказал тебе не прилетать? – Грейс таяла, превращаясь в лужу сочувствия, сострадания и печали.

– В общем, да.

Другого объяснения Грейс и не требовалось. Она сжала плечо Валенсии, и тут принесли пиццу, и они снова посмотрели фильм, хотя Грейс была права: он был совсем и не хорош.

Когда Валенсия очнулась в следующий раз, раннее утреннее солнце лужицей лежало на полу, в комнате было прохладно, а в воздухе ощущалась влага; окно над обеденным столом было открыто, и снаружи завывала автомобильная сигнализация. Из-за стены доносилась фортепианная музыка, а Грейс спала, пуская слюни, на диване Валенсии. Зазвонил телефон. Валенсия ответила на звонок прежде, чем вспомнила, что не хотела этого делать.

– Алло?

– Привет, Ви.

Валенсия чуть не выронила трубку. Она взглянула на Грейс – та крепко спала.

– Ви? Вы там?

– Откуда вы знаете мой номер? – спросила Валенсия. Он не должен знать мой номер.

– Да. – Он как будто согласился с ней и, сделав паузу, добавил что-то еще, чего Валенсия не расслышала.

Грейс начала шевелиться. Валенсия толкнула ее локтем в плечо.

Ее трясло. Когда вы работаете в таком месте, где вам регулярно угрожают смертью, вам совсем не хочется, чтобы вас так легко нашли – неважно даже кто. Кошмары на эту тему снились ей с тех пор, как она пришла в «Уэст-Парк».

– Вэлли? Ты в порядке? – спросила Грейс, зевая и потирая лицо, но она уже положила другую руку на колено Валенсии и пыталась заглянуть ей в глаза. – Ты побелела. Кто звонит? Ты в порядке?

– Ви? Вы в порядке? – Джеймс вздохнул. – Это была плохая идея. Может быть, нам стоит поговорить об этом лично.

Валенсия положила трубку.

– Кто это был? – снова спросила Грейс.

– Он.

– Он? Он, он? Зачем ты положила трубку? Что он сказал? Что случилось?

– Грейс! Он позвонил на мой домашний номер телефона! Как он его узнал? Кто-нибудь может просто узнать мой номер телефона? Насколько легко узнать другую информацию обо мне? Например, мой адрес? Он сказал, что хочет поговорить лично. – С таким же успехом он мог выломать дверь ее квартиры.

– Вэлли, Вэлли, остынь. Почему для тебя так важно, знает ли этот парень, где ты живешь? Я думала, ты сама хотела встретиться с ним.

Грейс выглядела обеспокоенной, но и скучающей, как будто сама ситуация ее не пугала. Она встала и пошла на кухню, вытащила коробку с пиццей из холодильника и вернулась на свое место на диване.

– Разве люди не говорят тебе всякую чушь по телефону на работе? О том, как собираются выследить тебя и убить? И Норвин всегда говорит мне: «Все в порядке; они даже не знают, из какой страны ты звонишь, – они не могут нас отследить; они не могут нас найти, так что с тобой все будет в порядке. Но очевидно… – Валенсия прошлась по комнате.

Грейс пожала плечами и закатила глаза:

– Да. Но ведь никто и не находит. Кто вообще думает о своем коллекторе после окончания телефонного разговора?

Валенсия вспоминает о мужчине, который угрожал ей пытками. Если Джеймс Мейс смог найти ее, то и тот человек тоже мог.

– Мы для них просто раздражающие голоса. Каковы шансы на то, что кто-то действительно исполнит свою угрозу?

Люди всегда спрашивают об этом: каковы шансы? Каковы шансы, что тебя поразит молния? Каковы шансы попасть в автомобильную аварию? Каковы шансы, что кто-то ограбит именно тот банк, в котором ты в это время находишься?

Шансы невелики. Но такие вещи все равно случаются. И если бы что-то случилось или может случиться, то оно может случиться и с Валенсией, и тогда такие вещи, как шансы, не будут иметь значения. Важно то, что такой шанс есть. Почему это так трудно понять? Люди играют в азартные игры, ведь так? Шанс есть. Это и нужно объяснить подруге.

– Грейс…

Грейс подняла брови в ожидании продолжения, но слов больше не было. Валенсия наклонилась вперед, чтобы понимание перешло от нее к подруге. Грейс тоже наклонилась, и ее лоб стукнулся о лоб Валенсии.

– Валенсия. Дорогуша. Выслушай меня сейчас: ты ведешь себя иррационально. Он, вероятно, позвонил в колл-центр и попросил у Норвина твой номер, а Норвин – идиот. Я люблю Норвина, но он идиот. Ты сказала, что вы поссорились? Значит, ты ему небезразлична. Если парню наплевать на девушку, он не станет ее преследовать. Он вздохнет с огромным облегчением и найдет другую, с которой еще не поссорился. Ты что, фильм не смотрела? Я имею в виду, ты смотрела столько раз, что могла бы уже понять основы человеческих отношений.

Сердце Валенсии затрепетало. Грейс рассуждала иррационально, но, возможно, иррациональность есть ключ к рациональности. Может быть, приходится выбирать или то, или другое.

– Ты права, – сказала она, хотя знала, что Грейс ошибается. – Ты права. Но что мне делать?

– Перезвони ему.

– Нет.

– Хорошо, я ему перезвоню.

– У меня нет идентификатора вызывающего абонента.

– Ты когда-нибудь слышала о такой мелочи, как возврат последнего звонка? Ты просто нажимаешь звездочку, шесть, девять, и он перезванивает на последний входящий номер. – Грейс снова сжала плечо Валенсии. – О’кей. Он звонит…

Валенсия замерла. Она услышала приглушенный щелчок и тихий, далекий голос.

Женский голос. Грейс нахмурилась и спрыгнула с дивана.

– Привет, – произнесла она осторожно и неуверенно. – Джеймс там?

Тоненький голосок произнес один-единственный слог.

– Джеймс? – снова спросила Грейс.

Два слога.

– Джеймс, э-э… – Она щелкнула пальцами Валенсии, у которой отвисла челюсть. – Джеймс… Мейс! Джеймс Мейс там?

И еще несколько слогов, извиняющихся. Грейс улыбнулась в трубку.

– Ладно, извините за беспокойство. – Она положила трубку. – Но как такое вообще возможно? – Вопрос был адресован телефону, но никак не Валенсии.

– Что, его там не было?

– Я сделала что-то не так? – Грейс в замешательстве уставилась на клавиатуру. – Звездочка. Шесть. Девять… – Она посмотрела на Валенсию, и на ее обычно выразительном лице не отразилось никаких мыслей.

– Что, Грейс?

– Э… – Грейс вернула телефон на столик у дивана. – Думаю, это просто тупик. Нам, наверное, пора на работу.

– Я не собираюсь работать, Грейс. Кто говорил по телефону?

– Собираешься. Одевайся.

– Я одета. Все еще. – Она указала на черные брюки и топ на пуговицах, которые носила с понедельника. – Скажи мне, кто говорил по телефону?

– Вэлли, я не знаю. Что-то странное. Ответила женщина, занимавшаяся, похоже, домашними делами. Ни о каком Джеймсе Мейсе она не слышала. И тебе нельзя ехать в этом. Я не чувствую твоего запаха отсюда, но уверена, что ты воняешь.

Сбитая с толку, Валенсия села.

– Тогда что это значит?

– Подумай сама. Девочка, у тебя рубашка мятая.

– Ты позвонила не по тому номеру?

– Валенсия! Прекрати. Иди и переоденься.

Две женщины сидели молча. Валенсия покачала головой.

– И все же что это значит?

– Вэлли, – сказала Грейс голосом, который, вероятно, должен был звучать обнадеживающе, но в нем присутствовало что-то еще. – Я думаю, это значит, что у нас что-то не сработало. Вот и все, что это значит. Ладно, пошли. По крайней мере, расчеши волосы. Я хочу перехватить рогалик по дороге.

– Я не… – Валенсия хотела сказать, что она снова заболела, но потом остановилась. – Какое сегодня число?

– Хм… третье. А что?

– Ничего. Просто так. – Валенсию захлестнул прилив адреналина, как бывало раньше, до начала приема лекарств. Это было что-то невероятное. Сердце заколотилось. Обычно она уже принимала таблетки к этому времени по утрам. Принимала ли она их вчера?

Она не могла вспомнить.

Впрочем, охватившее ее чувство, вероятно, не имело к этому отношения. Оно напоминало океанскую волну, но не такую, которая вышибает из тебя дух или швыряет на камни. Она захватила и подняла ее мягко, но быстро.

На работу нужно было все-таки поехать. Кое-что сделать.

– О’кей. Я поеду.

– Хорошо.

– Грейс? Ты в порядке?

– Не беспокойся обо мне, Вэлли. Я просто голодна.

Валенсия нахмурилась. Грейс лгала. Но почему?

Глава 22

– Тролльтунга! – Мистер Валентайн снова вскинул кулаки над головой, но на этот раз его громкий голос ни от чего не отразился. Он вылетел прямо в космос и уже не вернулся.

Мы были там. Устроили пикник на горизонтальном скалистом утесе, выступающем из склона горы и действительно похожем на язык каменного тролля. Мы находились более чем в двух тысячах футов над озером Рингедалсватнет, и мне потребовалось гораздо больше времени, чтобы привыкнуть к идее такой большой высоты, чем мистеру Валентайну. Он вышел прямо на вершину скалы, как неуклюжая, немодная модель на взлетно-посадочной полосе, и издал триумфальный вопль, а потом он просто стоял там совершенно неподвижно по крайней мере целых пять минут – абсолютно крошечная фигурка перед лицом такого огромного пространства и воздуха. Наконец он повернулся ко мне, и я содрогнулась, представив его спину в свободном падении.

– Офигеть, да? – Он напоминал мне мальчишку, у которого голова идет кру`гом от восторга.

После долгих уговоров я выползла к нему на животе, как большая ящерица, и мой живот опустился, как будто я уже падала. Я остро ощущала гравитацию, пытающуюся засосать меня в Рингедалсватнет, притягивающую меня к граниту, угрожающую отколоть кусок скалы. Подо мной было так мало выступа, а под ним так много пустоты.

Мы оставались так некоторое время, я лежала лицом вниз, он осматривал норвежские долины, горы и озера, как будто они были его королевским домом, и время от времени кричал: «Тролльтунга!» Думаю, он остался бы там навсегда, наслаждаясь пейзажем и дыша горным воздухом.

В конце концов я смогла сесть, и мы распаковали несколько сандвичей. Мы шли пешком восемь часов, чтобы добраться туда, и я знала, что должна быть голодна, даже если прямо сейчас мой желудок занимал узкое пространство в пищеводе.

Со временем я стала лучше переносить высоту. Следующие три года прошли как в тумане – и в прямом, и в переносном смысле.

Мы положили листочки с названиями в передний карман моего рюкзака и, когда заканчивали с одним местом, просто выбирали новое и отправлялись туда любыми доступными средствами. Это было что-то необыкновенное; и я хотела бы жить так вечно.

Следующим после Тролльтунги шел Принсипи – небольшой, почти полностью покрытый лесом вулканический остров недалеко от западного побережья Африки. Мы остановились в маленькой хижине прямо на пляже, и мистер Валентайн проводил много времени на острове, просматривая журналы наблюдения за птицами. Бо́льшую часть своего времени я провела, стоя на пляже и созерцая океан.

Он был больше, чем я ожидала. Больше воды, больше оттенков синего, больше силы, больше спокойствия. В детстве я видела воду только в кранах, в своем стакане за обеденным столом, в луже на улице или в канаве весной. Это никогда не производило на меня особого впечатления, но теперь у меня перехватило дыхание.

Я стояла на краю океана так же, как мистер Валентайн стоял на Тролльтунге, подняв лицо и широко раскрыв глаза, глядя, как волны растягиваются и распадаются, а затем снова собираются в единое целое, бесшовное, как кожа. То была высота другого вида – обманчивая.

Я не видела дна, поэтому не могла понять, на какой высоте нахожусь. Я попыталась осмыслить, сколько жизни плавало в этой изумрудно-голубой раковине, скольких других живых существ касалась вода, которая поднималась и падала мне на пальцы ног. Я стояла там так долго, что кожа горела и покрывалась волдырями.

Следующее название мы написали прямо там, на пляже, когда садилось солнце.

– Остров Фого, – сказал мистер Валентайн.

– Где это? – спросила я.

– Вообще-то Канада. – Я просияла при этих словах, и мистер Валентайн рассмеялся. – Ты уже скучаешь по дому?

– Нет! Нет. Нисколько. Но знакомый край – это хорошо. – Мы растянулись на песке и посмотрели в небо. – С другой стороны, – сказала я, – это небо выглядит довольно знакомым.

– Да, – согласился мистер Валентайн. – Мы могли бы быть сейчас на пшеничном поле Саскачевана. – Он был прав; шум океана напоминал шелест пшеничных стеблей, и небо – как ни удивительно – было таким же, под которым выросла я. Вдалеке от дома мы все еще оставались дома.

На следующее утро мы отправились в наше сорокавосьмичасовое путешествие – в Канаду. В какой-то момент у нас возникла короткая остановка в лондонском аэропорту.

Мистер Валентайн заснул на стуле у гейта 41, а я сидела на наших сумках, наблюдая за людьми: взволнованным мужчиной и женщиной с кричащим ребенком, группой смеющихся стюардесс с затуманенными глазами, парой богатых молодых женщин с совершенно новым багажом и в туристических ботинках.

А потом краем глаза я увидела кого-то знакомого – или, по крайней мере, мне так показалось. Ее волосы теперь были длиннее, но все еще темные, коротко подстриженные. На ней была просторная зеленая куртка, которая свисала почти до колен, из-под нее выглядывала джинсовая юбка. Она стояла в той же очереди на посадку, что и женщины с новым багажом, но была там одна, покачиваясь в нервном ожидании на мысках и кусая ногти. Я не могла разглядеть ее лицо и убедиться, что это она, но меня переполняло желание выяснить это. Мне нужно было знать, что она спаслась и теперь наслаждается своей жизнью, путешествуя через лондонский аэропорт, как и я. Я встала, но она уже показала свой посадочный талон женщине за стойкой регистрации, а затем исчезла в проходе.

Глава 23

Валенсия лежала на полу гостиной в своей маленькой квартирке, вытянув руки над головой и уставившись в потолок. В одной руке она сжимала распечатку резюме личного кабинета Джеймса Мейса, включая его полное имя и домашний адрес. Слушая доносившуюся из соседней квартиры музыку, она снова думала о том, какие чувства хотел выразить Рахманинов в этом этюде. Писал ли он это о красоте или боли? Ответ не давался. В любом случае – был ли он человеком исключительно грустным или чрезмерно счастливым, – она точно знала, что он – человек крайностей. Был ли этот этюд о приходе любви или о ее уходе?

Или, может быть, он был сумасшедшим и эту вещь написал о самом себе. Безумие может звучать как любовь. Может быть, именно поэтому он не хотел говорить о тех образах, что рождало его воображение. Пусть лучше тебя считают страстным или убитым горем, чем сумасшедшим.

На данный момент она могла соотносить музыку за стеной с каждым из трех возможных Рахманиновых.

Листок с адресом Джеймса Мейса Валенсия держала прямо перед глазами.

На работе она сразу же, как только Грейс отвернулась, нашла нужную информацию, распечатала ее и вернулась домой. Что-то подсказывало, что Грейс ее план не одобрит.

Соображала Валенсия плохо; казалось, мысли мелькают перед мысленным взором, словно вспышки фейерверка. Они были громкими и яркими, и от них у нее болела голова. Одна мысль, в частности, не давала покоя – нужно позвонить матери. Но что бы она сказала? Как могла извиниться за свое поведение? И как она должна была ехать на похороны своей бабушки, если не смогла добраться до ее смертного одра?

Простит ли ее кто-нибудь? Нет. И они не должны этого делать. Она просто добавила бы это к своему долгу. Она проживет еще несколько лет и проведет их в агентстве по взысканию долгов. Все прекрасно, все прекрасно. Полнейший непорядок, но все прекрасно.

Ей следовало принять лекарство – сейчас все было таким ярким и красочным. Даже тревожные мысли не столько огорчали, сколько оглушали, как будто кричали ей с другой стороны проволочной сетки, но не могли добраться до нее. Снова затуманить все это было бы стыдно. Почему она так долго скрывала эту часть себя? Конечно, это громко. Почти – почти – на грани дискомфорта, но, опять же, прошло так много времени с тех пор, как она ощущала что-то настолько яркое. Может быть, к этому просто нужно было привыкнуть. Может быть, сейчас все было бы по-другому.

Удерживать мысль в фокусе, чтобы как следует ее обдумать, не получалось – было слишком шумно, поэтому она прижала пальцы ко лбу и приняла решение не думая. Она встала. Взяла свой паспорт, ключи и бумажник. Запихнула в рюкзак кое-какую одежду и надела куртку. Впервые в жизни она выходила за рамки сценария в реальной жизни.

То ли сумасшедшая, то ли влюбленная. Как Рахманинов.

Два часа спустя она сидела в аэропорту на своем обычном месте, разрывая на клочки листок с адресом Джеймса Мейса и роняя их на пол у своих ног. Есть ли у нормальных людей обычные места в аэропортах? У людей, которые не ездят в аэропорты, чтобы встречать других или отправляться в поездки самим? Она сидела там часами, наблюдая за прилетающими и улетающими самолетами и стараясь не плакать.

Она пришла со всей решимостью, на которую была способна, и чувствовала себя такой гордой и храброй. Срочность перевесила страх. Она подумала, что, может быть, могла бы появиться у его двери – может быть, он действительно хотел, чтобы она пришла; может быть, он просто был удивлен, когда она рассказала ему о своей идее. Как в том фильме, который она смотрела на повторе последние несколько дней. Как в любом романтическом фильме: люди никогда не имеют в виду то, что говорят. Они говорят, что хотят прекратить отношения, или чтобы их оставили в покое, или чтобы другой человек освободился от них, но на самом деле они хотели, чтобы их преследовали, ловили и любили.

Разве она не была ярким тому примером?

Никогда раньше она не вела себя столь импульсивно и впервые на своей памяти чувствовала себя свободной. Шагая по полированному полу аэропорта, она могла поклясться, что слышит плывущую в воздухе фортепианную музыку. Низкие минорные аккорды нависли над ее головой, как тяжелые дождевые тучи; она почти чувствовала, как ноты ударяют ей в лицо. Вцепившись в лямки рюкзака побелевшими от напряжения пальцами, она ощущала отдающуюся во всем теле пульсацию собственного сердца. Наконец-то она делала что-то значительное. Фейерверк.

Но когда она подошла к билетной кассе, от уверенности ничего не осталось. Все началось с одной-единственной мысли: что, если ее самолет упадет с неба? А потом она представила это, почувствовала и услышала, и не смогла ни дышать, ни думать, ни двигаться. Она сразу поняла, что это все, на что она способна. Она сделала прыжок с разбега, но ноги приросли к земле, и все ее тело обмякло. Она была самое большее поверженной статуей.

Застрявший.

Она не была ни храброй, ни свободной – просто помешанной.

Теперь мысль о том, чтобы вернуться в свою машину и сесть за руль, казалась невыносимой. Люди. Похороны бабушки. Луиза. Валенсия задыхалась и уже не чувствовала рук. Она поставила свой рюкзак на землю и направилась к своему месту. Ей нужно было что-то знакомое.

Стюардесса с суровым выражением лица тут же принесла рюкзак и сказала:

– Мэм. Нельзя оставлять вещи без присмотра и… о, вы в порядке?

Валенсия выдавила улыбку и солгала. У нее это хорошо получалось.

– В порядке. Я только что получила плохие новости. Извините. Мне нужна минутка.

Стюардесса похлопала ее по плечу и напомнила, что свои вещи нужно всегда держать при себе. Затем она ушла.

И что дальше? Она не могла сидеть там вечно. Она посмотрела на свои лежащие на коленях руки – покрасневшие, сухие, покрытые струпьями от постоянного мытья в обжигающе горячей воде. Старушечьи руки. Она смотрела на них миллион лет. Два миллиона. Три миллиона. Когда она снова подняла глаза, перед ней стояла Грейс.

– Ты в порядке, Вэлли?

– Да, – сказала Валенсия. – Нет. Как ты узнала, что я буду здесь?

– Сначала проверила твою квартиру, потом больницу. А потом вспомнила, как ты говорила, что иногда так делаешь. Это было последнее место, о котором я бы подумала, так что я рада, что ты здесь. Что ты делаешь? – Грейс шагнула вперед, и какой-то мужчина, проходя мимо, столкнулся с ней. Она увидела сумку, лежащую рядом с Валенсией, как послушная собака. – Ты… ты летишь к нему? – Она прошептала это с широко раскрытыми глазами, почти благоговейно.

Грейс оценила бы такой грандиозный романтический жест.

Но Валенсия вдруг почувствовала, что заснет, если только моргнет глазами. Должно быть, где-то в ее теле был клапан выброса адреналина; все ушло.

– Да. Нет. То есть собиралась. – Ее слова сливались одно с другим. – Не знаю зачем, – пробормотала она, глядя в пол. – Думала, что появлюсь у его двери. Разве это не безумие? Это безумие.

– Ты не сумасшедшая, – сказала Грейс. – Должна признать, однако, что я беспокоюсь о тебе. Ты же знаешь, что мне не все равно, верно? Я не пытаюсь совать нос в чужие дела. Это ссора с этим парнем так сильно повлияла на тебя или, может быть, есть что-то еще?

Валенсия чувствовала – Грейс ожидает, что она разрыдается или обидится, но все ее эмоции испарились, как вода в кастрюле.

– Я в порядке, – сказала она. – Может, нам вернуться на работу?

Грейс села рядом с подругой, и ее темные брови сошлись под волосами, как будто обсуждали что-то свое. Валенсия озадаченно наблюдала за столь очевидным проявлением заботы со стороны другого человека. Чувства вдруг представились ей неким иностранным понятием, другим языком.

– Нет. Поговори со мной, девочка. Что происходит?

Валенсия пожала плечами. Хорошо. Вести разговоры – почему бы и нет. Хотя лучше бы поспать.

– Как ты думаешь, та женщина, которая ответила на звонок, была женой Джеймса Мейса? – Вопрос слетел с ее губ, и она чуть не оглянулась, чтобы посмотреть, кто его задал.

Грейс угрюмо насупилась.

– У него есть жена?

– Насколько я знаю, нет, но… – Валенсия подумала о том, как тихо он говорил, как будто не хотел, чтобы его подслушали, и как резко он иногда заканчивал их разговоры. Это, безусловно, объяснило бы, почему он не хотел, чтобы она появлялась в его доме в Нью-Йорке. Оставался вопрос, что она должна чувствовать. Что ее унизили? Может быть, предали? Или ее удел – печаль?

Нет, просто усталость.

Грейс смеялась.

– Значит, нет. Конечно, нет.

– Почему ты так уверена?

– Потому что если бы у него была жена и если бы я разговаривала в тот день с его женой, она бы отреагировала. Верно?

– Ну… да, – согласилась Валенсия. Если только он не использовал вымышленное имя, когда звонил. – Что это было за выражение у тебя на лице после того, как ты повесила трубку? Когда перезвонила по моему телефону? – Валенсия чувствовала себя так, словно вела разговор через кого-то, кому был важен предмет разговора, но кто сам ничего не чувствует.

Грейс неловко замялась, поерзала на сиденье и застегнула куртку. Потом расстегнула, засунула руки в карманы и посмотрела на Валенсию, прищурившись, словно на солнце. Беспокоиться о том, что подумает Валенсия, ей не следовало; Валенсия уже знала, что ей наплевать в любом случае.

– Ладно. Я не слышала, как зазвонил телефон. Я спала.

– Да. И что?

– Так вот. Когда ты говорила по телефону, я тоже никого на другом конце не слышала.

– И что? – Валенсия зевнула.

– Как получилось, что я перезвонила буквально через минуту, а он уже ушел? Что тот, кто мне ответил, никогда не слышал о ком-то, кто предположительно только что позвонил с этого номера? И как получилось, что этот человек звонит тебе каждый божий день на работу по телефонной линии с сотнями добавочных номеров? Ты когда-нибудь давала ему свой добавочный номер или он просто звонит на входящую линию и каждый раз случайно попадает на тебя?

Валенсия наморщила лоб, но все еще была скорее смущена, чем расстроена. Она чувствовала, что должна расстроиться из-за того, что Грейс употребила это слово – предположительно. Она даже попыталась изобразить некоторое возмущение, но вместо этого ощутила лишь легкий дискомфорт. Мимо прошла женщина со спящим малышом на руках и чемоданом – не таким, что на колесиках, а таким, который предназначен для переноски. Наблюдая за женщиной, она поняла, о чем беспокоилась Грейс, и попыталась сыграть роль оскорбленной, возмущенной подруги.

– Так ты хочешь сказать, что я солгала тебе о нем?

– Нет! Нет… Я имею в виду… я не знаю, предполагаю я что-нибудь или нет. Я просто в замешательстве из-за всего этого и пытаюсь понять, как все это возможно. А еще я беспокоюсь о тебе, как я уже сказала. И хочу помочь.

Валенсия уставилась на нее, не зная, как это воспринять. Ее мозг складывал фрагменты воедино, и этот медленный процессинг, должно быть, казался назревающим гневом.

Грейс поморщилась и шумно выдохнула.

– Я просто… ну, мне тут подумалось, что, может быть, на днях, когда я спросила тебя, что случилось, ты сказала, что дело в парне, чтобы не рассказывать мне, что произошло на самом деле. Например, может быть, никакого Джеймса Мейса не существует, может быть, ты просто не знала, как сказать мне, что на самом деле было не так? Или кто тебе на самом деле звонил. Или что-то в этом роде. Я просто чувствую, что есть что-то, чего я не знаю во всей этой истории. А это гадко, потому что я твоя подруга. Я знаю, что мы едва знакомы, но мне не все равно. Я не хочу, чтобы тебе приходилось притворяться со мной.

Грейс снова сжала плечо Валенсии. Похоже, она переживала, что сказала что-то не то. В каком-то смысле так оно и было. Но может быть, она также сказала именно то. Может быть, никакого Джеймса Мейса и не было на самом деле. Может быть, Валенсия и есть лгунья. Может быть, она лгала самой себе. В конце концов, она же сумасшедшая.

– Грейс, ты слышала фортепианную музыку в моей квартире?

– Что?

– Не бери в голову. Грейс?

– Да?

– Ты знаешь Питера? Того, что у нас на работе?

Грейс покачала головой:

– Вообще-то я никого у нас на работе не знаю, кроме тебя.

– О’кей.

Глава 24

Валюта была единственной вещью на острове Фого, которая имела что-то отдаленно общее с Саскачеваном, крошечной точкой на карте у берегов Ньюфаундленда. Мы отправились туда на пароме и сняли спальню в «солонке с крышкой» прямо на берегу океана. Несмотря на то что здесь у океана были все те же свойства – прежде всего много воды, – что и у океана, который мы оставили в Принсипи, этот отличался по всем остальным статьям.

Фого, как нам сказали, означает «огонь», и я предположила, что своим названием он обязан похожему на дым туману, из-за которого казалось, что остров все время горит. Мне это не понравилось. Место казалось мне удушающим, особенно после открытых просторов Принсипи.

Нашим хозяином в пансионате типа «постель и завтрак» был старый рыбак с бакенбардами по имени Серж, у которого были крошечные грустные глаза. Он был тихим и в основном держался подальше от нас в первые несколько дней нашего пребывания там. Мне он казался человеком, у которого есть секрет.

Через четыре дня после нашего приезда мистер Валентайн слег с каким-то желудочным расстройством и оказался ограниченным нашей спальней. Я оставалась с ним в первые несколько часов болезни, но когда он заснул около полудня, решила выйти и немного прогуляться.

Я направилась к воде и пробралась по камням к краю, где прибой разбивался о мои ноги. Гнетущий туман не рассеивался с момента нашего прибытия, и я поняла, что он никуда не денется, поэтому села в него и позволила ему осесть на меня. Я представила, что нахожусь в облаке в небе, над всем. Я закрыла глаза и услышала… фортепианную музыку?

Она прекратилась, как только я поняла, что это было, как будто я спугнула ее. Я сидела совершенно неподвижно и прислушивалась изо всех сил, но все равно ничего не слышала. Неужели мне это почудилось?

Но как раз в тот момент, когда я уже собиралась сдаться, это произошло снова. Семь низких нот, потом ничего, а потом снова те же семь нот. Не так, как будто кто-то репетировал вещь, которую знал, а как будто ее разучивали или писали. В этом было что-то призрачное, плывущее сквозь туман, то останавливающееся, то снова приходящее в движение, словно некое видение. Я последовала за ним – по камням, вдоль воды, а потом в лесок.

Я вышла на поляну, где увидела маленькую белую церковь, окруженную штакетником, и в стороне – запущенное кладбище. Некоторые могилы находились внутри ограды, а некоторые – снаружи. Перед входом стояла деревянная доска без каких-либо слов.

Туман опустился на крышу, и я поежилась.

Снова семь нот.

Увидев, что входная дверь церкви приоткрыта и подперта чьим-то ботинком, я восприняла это как знак приветствия и заглянула внутрь.

Там был Серж, наш хозяин, склонившийся над пианино в глубокой сосредоточенности. Он снова сыграл ноты, и я заметила, что на этот раз одна из них изменилась. Он что-то стер на лежащей перед ним бумаге и написал что-то другое. Казалось, он никуда не торопится. Теперь мелодия прозвучала иначе.

– Мило, – сказала я, и он вздрогнул и повернулся ко мне лицом. Он не выглядел испуганным, просто взволнованным. Может быть, смущенным.

– Спасибо. Это еще не закончено.

– Могу я услышать ту часть, которая закончена? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Вы уже услышали. Это все, что пока есть.

– О, – протянула я и тоже смутилась. – Так вы только что пришли сюда?

– Нет. Я здесь уже несколько часов.

– О, – снова протянула я. Мне показалось, что я увидела мышь, проскользнувшую под одной из скамей, но я не была уверена. – А слова будут?

– Нет, – сказал он. – Я не знаю, как писать слова. Я просто знаю, как писать музыку. Если пишешь музыку достаточно хорошо, слова уже не нужны.

Я кивнула.

– Значит, это какая-то история?

– Да.

– О чем?

– Если я скажу вам, о чем, – сказал он медленно, – вы не сможете услышать свою собственную историю – потом, когда я закончу и покажу вам.

– Не обижайтесь, – сказала я ему, – но учитывая скорость, с которой вы работаете, я вряд ли буду здесь, когда вы закончите.

Он засмеялся, и это был лучший смех, чем тот, который он, как мне казалось, мог бы издать.

– Верно, – сказал он. – Раз уж вы так выразились. – Он снова сел на скамейку, и я, неуверенная в себе и неуверенная в том, что всего в паре футов от меня нет мыши, шагнула вперед.

Серж откашлялся и улыбнулся мне.

– Это история о моей жене и дочери, – сказал он.

– Как мило.

– Они погибли в автомобильной катастрофе двадцать лет назад. Направлялись на фортепианный концерт моей дочери. Стояла зима, и дороги были плохие. Я должен был поехать с ними, но в тот вечер заболел, поэтому они поехали без меня.

Я нахмурилась и уже пожалела, что сказала «как мило».

– Но дело не в этом, – быстро добавил он, снова успокаивая меня. – Это не грустная песня. Это песня о том времени, когда они были живы, написанная так, как будто они все еще живы. Я пишу все свои песни о них, как будто они все еще здесь. Немного творческой свободы – немного ревизионистской истории.

– Что ж, это мило, – сказала я, чувствуя, как защипало в глазах.

– В любом случае я думаю еще поработать над второй фразой.

– А мне пора возвращаться, – сказала я. – Прошу прощения за вторжение.

– Это вовсе не вторжение! – Серж тепло улыбнулся, хотя его глаза оставались грустными. – Я действительно люблю исполнять свои песни для других людей. Что хорошего в истории, если ее некому услышать? Надеюсь, вы вернетесь и я сыграю вам законченную песню.

Я сказала, что вернусь. И вернулась.

Глава 25

Как будто, может быть, никакого Джеймса Мейса и нет.

Как будто, может быть, никакого Джеймса Мейса и нет.

Как будто, может быть, никакого Джеймса Мейса и нет.

Абсурд.

Похоже, Грейс имела в виду, что Валенсия лгала, прикрывая что-то другое. Валенсия знала, что это не так, но возможно, подруга не так уж и ошибалась. Может быть, Валенсию одурачили так же, как и Грейс. Может быть, она сама придумала Джеймса Мейса просто потому, что он был ей нужен. Ей и раньше доводилось слышать такого рода истории, но они всегда касались людей очень далеких от нее. Об этих людях говорили в новостях. Они жили в других городах. Существовали в фильмах. Эти люди слышали «голоса» и верили в несуществующие реальности. Я могла быть одной из них.

Валенсия подумала о плите и бесконечном исповедании в грехах своему потолку, о дезинфекции и прочих вещах, из-за которых она чувствовала, что начинает сдавать и теряет связь с реальностью. А как насчет тех ярлыков, которые Луиза продолжала навешивать на нее?

Она представила, как Луиза добавляет еще одно слово в свой блокнот.

«Такие вещи часто предлагаются оптом или с небольшой нагрузкой, – сказала она однажды, как будто психическое заболевание – это что-то, что люди покупают в комплекте с чем-то другим, ради экономии. – Например, у тех, кто страдает ОКР, часто наблюдаются приступы беспокойства и депрессия». Как удобно, не правда ли? Купите одно, получите второе бесплатно! Получите ваш пакетик страданий!

Собственный организм постоянно приводил Валенсию в замешательство. Это был дом с привидениями в районе, жители которого не верили в истории о призраках; дом, хозяйке которого, женщине весьма скептической, пришлось потрудиться, чтобы убедить себя в том, что скрипящие половицы не более чем естественные звуки дающего усадку здания.

Как может человек не понимать, что происходит внутри его собственного тела? Ответ простой: все дело в ее ужасной коммуникации с другими людьми. Почему ей легче разговаривать с собой, чем с Питером?

Питер. Существовал ли он на самом деле? Грейс не знала Питера, хотя его кабинка находилась в нескольких шагах от ее рабочего места. Как такое возможно?

Валенсия собралась, притихла и прислушалась. Закрыла глаза, откинула голову назад и попыталась думать, не заглушая свои мысли. Что там происходит? Когда-нибудь у нее может случиться сердечный приступ, и она просто продолжит жить как ни в чем не бывало, потому что ее внутреннее плохо взаимодействует с ее внешним.

Валенсия сделала еще один выдох, осознав на полпути, что забыла для начала вдохнуть. Если бы она уже не растянулась на полу в гостиной, то упала бы в обморок. Из соседней комнаты снова донеслись звуки фортепьяно. Она подняла руки и сосредоточилась на пальцах. Если Джеймс Мейс ненастоящий, то, может быть, и я ненастоящая. Возможно, это был бы не самый худший вариант, потому что если она ненастоящая, то и Шарлин либо не существовала вообще, либо не была мертва. Она хлопнула в ладоши и сама вздрогнула от звонкого звука.

– Кто знает? – произнесла она вслух, обращаясь к плите, к потолку, к плите в другой комнате. К соседу, слушающему фортепианную музыку. – Я настоящая? – На этот раз она не обращалась ни к кому, и никто не ответил. – Ты настоящая? – крикнула она. И снова не получила никакого ответа. – Сейчас вообще играет какая-нибудь музыка или я совсем спятила?

– Боюсь, ты была права, – сказала она Грейс на следующий вечер, 6 августа. Босые ноги Грейс лежали на кофейном столике. Она красила ногти на ногах в красный цвет пожарной машины, под стать губам. Валенсия барабанила пальцами по коленным чашечкам, считая удары, чтобы не думать о ногах на кофейных столиках. Это совсем не помогало.

– Права в чем? Ох! Нет, нет, извини, забыла про ноги. – Грейс опустила ноги, но держала их так, чтобы пальцы не касались пола. Валенсия облегченно выдохнула и немедленно принялась за дезинфекцию поверхности, а затем вымыла руки. Грейс наблюдала за происходящим со смесью восхищения и замешательства. Подождав, пока Валенсия закончит и снова сядет, она повторила вопрос: – Права в чем?

– Что?

– Ты боишься, что я была права. В чем?

– А, да. В том, что я выдумала Джеймса Мейса.

Грейс озадаченно нахмурилась и завинтила колпачок на пузырьке с лаком, хотя три пальца на ноге остались ненакрашенными. Она больше не сутулилась.

– Так ты его выдумала?

– Нет. То есть не нарочно.

– Как можно выдумывать что-то не нарочно?

– Ну… – Теперь это и впрямь звучало глупо. – Я хочу сказать, что не знала, что я это делаю. Это как галлюцинация. Ты придумываешь что-то, сама того не сознавая.

– То есть ты думаешь, что Джеймс Мейс – галлюцинация. – Грейс не спрашивала. Она выглядела невозмутимой, как будто все еще полагала, что ее обманывают.

– Ну, знаешь, это такая галлюцинация, которая… – Валенсия перевела дух. Она не хотела произносить это слово, но именно об этом задумывалась время от времени. – Ну… которая бывает у шизофреника. Я не знаю, есть ли для этого лучшее название.

– Галлюцинация. – Застигнутая врасплох, Грейс так растерялась, что, казалось, не знала, какие вопросы задавать.

– Это то, что я сказала. Возможно, он – галлюцинация.

– Так ты думаешь, что ты – шизофреничка.

– Нет! Но… Я к тому, что такое может быть. У меня чего только нет.

– Я бы знала, если бы ты была шизофреничкой.

– Нет. Ты бы не знала. Разве что через какое-то время… но времени прошло уже много… Может быть, мы обе узнаем об этом одновременно.

– Ты думаешь, что воображаешь Джеймса Мейса, потому что ты чокнутая?

– Ну да. О’кей. – Но Валенсия поежилась при слове «чокнутая». Это звучало как-то карикатурно и легкомысленно.

– Но ты не чокнутая. Честно, думаю, что знала бы, если б ты была чокнутая. – Валенсия чувствовала – подруга считает, что она ведет себя нелепо. Но говорить об этом вот так, откровенно, она не стала, потому что Грейс была самым добрым человеком в мире. Даже если она подумала, что ты ведешь себя нелепо, она высказалась бы как-то иначе, не употребляя оскорбительное «нелепо» и используя другое слово, которое прозвучало бы как комплимент. Должно быть, у Грейс был какой-то особый тезаурус.

– Ты ведешь себя нелепо, – сказала Грейс, отвинчивая колпачок пузырька с лаком для ногтей и снова наклоняясь к ногам.

Валенсия нахмурилась.

– Вэлли, – добавила Грейс через минуту, не поднимая глаз, но так строго, как Валенсия никогда от нее не слышала. – Во-первых, я не думаю, что ты придумала Джеймса Мейса таким, каким он был. Я знаю, что такое случается с другими людьми, но я не думаю, что это случилось с тобой. Но также, просто чтобы ты знала, если бы это произошло, я все равно была бы сейчас здесь и говорила, что люблю тебя и останусь с тобой. Понятно?

Валенсия кивнула.

– Мне вообще не следовало говорить об этом. Я не думала, что ты, ну, знаешь, откровенно, злонамеренно лжешь, просто избегая чего-то другого. Все это немного притянуто за уши, но в жизни так иногда бывает. Думаю, тебе следует вернуться к работе, уже по-настоящему, и позвонить этому парню, Джеймсу. Его номер есть в номеронабирателе, а у тебя на руках незаконченное дело. Незаконченное дело – это то, о чем всегда будешь сожалеть. Я постоянно это говорю. – Грейс всегда говорила, что она всегда говорит то, чего никогда не говорила.

Валенсия вздохнула.

Но на следующее утро она приняла душ, надела чистую одежду и отправилась на работу. Грейс, казалось, испытала облегчение, увидев ее, и лицо Норвина сморщилось, как бывало, когда он пытался улыбнуться. Но Питера на месте не было. Вместо него в кабинке через проход сидел лысый мужчина в коричневом костюме. У него были усы и такая блестящая лысина, что в ней можно было разглядеть потолочный вентилятор.

– Привет, – сказал он, заметив, что она пристально смотрит на него. – Не думаю, что мы встречались, я – Гэри Греггс. – Он мог бы служить рекламой скальпов. Голова у него была огромная. Он протянул руку.

Валенсия изо всех сил старалась сохранить улыбку. Предложенную руку она проигнорировала, но прятаться не стала.

– Привет. Э, а где Питер?

Мужчина, казалось, ничуть не смутился. Он был одним из тех роботов.

– Это тот, кто раньше здесь сидел? Должно быть, уволился. Или его перевели. – Греггс сказал это непринужденно, с неизменной улыбкой на лице.

Валенсия почувствовала вспышку раздражения, которая вполне могла быть следствием того, что ее сердце разлетелось на тысячу осколков. Ее датчик боли был сломан.

День продолжался, и она плыла сквозь него, ничего вокруг не замечая. Она все еще обходилась без лекарств и уже начала задаваться вопросом, а так ли уж это важно. С другой стороны, возможно, случившееся и было признаком того, что лекарство помогло, но мысль о том, чтобы принять его, просто положив в рот и проглотив, вызывала отторжение. Впрочем, отторжение вызывало и многое другое. Все казалось грязным; она вытирала мышь, монитор компьютера, клавиатуру, руки и каждую ручку строго в таком порядке, потом повторяла процедуру, но этого каждый раз оказывалось недостаточно.

Джеймс Мейс не звонил. Она не думала, что он позвонит, но этот день стал первым рабочим днем за все лето, когда он никак не напомнил о себе, так что это было примечательно уже само по себе.

По истечении рабочего времени клоны «Уэст-Парка» тихими размеренными шагами направились к выходу. Вместо того чтобы последовать за ними, Грейс вкатилась в своем кресле в кабинку Валенсии.

– Давай сделаем это, – сказала она, сверкая глазами.

Валенсия не знала, как объяснить подруге, что у нее уже есть все необходимые доказательства. Джеймс Мейс не был настоящим. Как и Питер.

В итоге, так и не ответив, она нервно поерзала в кресле и принялась искать досье Джеймса Мейса, пока Грейс стояла на страже. Получение чьей-либо личной кредитной информации для любых целей, кроме оказания помощи в совершении платежа, без ясно выраженного согласия клиента, было одной из немногих причин для увольнения и даже ареста, и женщины это знали. Валенсия помнила об этом, но старалась не думать. Штрафы и возможное тюремное заключение пугали ее до смерти. Найти работу – уже само по себе достижение, но с судимостью это было бы абсолютно невозможно.

– Ты правильно пишешь его имя? – Грейс покинула свой пост и теперь всматривалась в светящийся экран компьютера. Поиск по запросу «Джеймс Мейс» дал нулевой результат. Она лихорадочно постучала по экрану длинным искусственным ногтем. – Попробуй написать фамилию иначе.

Валенсия стерла «Мейс», набрала «Мейз» и подождала, пока машина отреагирует на команду.

– Точно помню, что видела все данные на экране, когда смотрела в первый раз. Я еще распечатала информацию и взяла бумагу с собой в аэропорт.

– Отлично, тогда где этот листок с распечаткой?

Валенсия смущенно пожала плечами:

– Я его разорвала. – Она наклонилась вперед и закрыла лицо руками. – Мне приходилось читать о подобном. Мозги – это ужас.

Грейс покачала головой:

– Нет, мозги – это круто. Ты так говоришь, как будто хочешь, чтобы он был фейком. Валенсия подумала, что в ее словах есть, пожалуй, доля правды.

Если, в конце концов, Джеймс Мейс окажется плодом ее воображения, симптомом психического расстройства или даже просто вызванным стрессом видением, это будет означать, что на самом деле она никому не рассказывала о Шарлин, что вся история осталась ее маленьким грязным секретом. Это также будет означать, что Джеймс не отверг ее. Среднестатистическая тридцатичетырехлетняя женщина наверняка пришла бы в ужас при мысли о том, что психическая неуравновешенность ее толкает к поиску воображаемых любовных развлечений, Валенсия больше боялась отказа или неодобрения со стороны реального человека. Она предпочла бы быть сумасшедшей.

0 результатов поиска по запросу «Джеймс Мейз». Грейс нетерпеливо постукивала ногой по полу, барабанила ногтями по креслу и щелкала зубами.

– Ладно, – сказала она, продолжая отмерять секунды, как сумасшедшая бомба. – Ладно. Ладно… Я не знаю. Я не знаю…

– Похоже на историю, которую я однажды видела в каком-то ток-шоу. Там парень думал, что его дочь все еще жива, хотя она умерла десять лет назад.

Голос Валенсии звучал спокойно, и она чувствовала себя спокойно, но спрашивала себя, стоит ли ей паниковать. Ее эмоции – правильные эмоции – были отложены на полку, слишком высоко, чтобы дотянуться.

– Он сидел в ресторанах и разговаривал с пустым стулом, а иногда даже кричал на нее на публике. А потом его арестовали за то, что он привел домой чужую девочку из продуктового магазина. Вот и я такая.

Валенсия почувствовала тупую боль за глазами, но этого было недостаточно, чтобы вызвать слезы. Она улыбнулась, чтобы посмотреть, сможет ли она улыбнуться, – и у нее получилось. Эта Валенсия. Все время такая счастливая. В чем ее секрет?

– Это не так, Вэлли. Не спеши с наихудшим из возможных объяснений. Если бы он полностью оплатил свой счет сегодня утром, его досье уже исчезло бы. Или его могли отправить в другое агентство; такое иногда случается. Так что, наверное, и здесь произошло то же самое, а?

Грейс села рядом со своей подругой и положила руку ей на спину. Глаза Валенсии наполнились слезами, ее лицо было все в пятнах, но широкая улыбка осталась на лице, как кусок клейкой ленты на разбитой вазе. Кожа вокруг ее рта задрожала, угрожая рассыпаться, тут и там пролегли новые трещинки, которые, в свою очередь, раскалывались и разбегались по сторонам, пока не рассыпалось все лицо.

Глава 26

Мы покинули остров Фого, проведя там целый месяц в спокойном, неспешном течении дней.

Оттуда мы отправились в Турцию, где пролетели на воздушном шаре через Каппадокию, захватывающую дух страну сказочных дымоходов, древних церквей и домов, вырезанных из мягких пород вулканических отложений. Небо было заполнено сотнями воздушных шаров, силуэты которых вырисовывались на фоне теплого сияния восходящего солнца. Похожие на иглы вулканические шпили внизу выглядели по контрасту особенно угрожающе. Я представила, как налетевший внезапно ветер несет нас вниз, на острые скалы, представила хлопки и шипение лопающихся воздушных шаров и обнаружила, что на этот раз трепет в моем животе вызван не столько ужасом, сколько волнением. Я прониклась заслуженной гордостью.

Я становилась храброй.

Из Турции мы направились в Шефшауэн, город с голубыми зданиями в Марокко, навестили Свартифосс, водопад на юго-востоке Исландии. Мы посетили Аогасиму, вулканический остров в Филиппинском море, и Арасияму, район в Киото. Мы прошли через зеленые бамбуковые рощи и проехали по живописной железной дороге Сагано из Арасиямы в Камеоку, хотя Камеока и не значилась на листе, спрятанном в кармашке моего рюкзака (мы встретили мужчину в автобусе, который рассказал нам о захватывающем путешествии и посоветовал прокатиться по этому маршруту).

Там, по-моему, я снова увидела ее, но, опять же, полной уверенности у меня нет.

Мы были в толпе, несшей нас к поезду, и она сидела на скамейке. На ней снова была та же зеленая куртка, и я заметила куртку еще до того, как заметила, на ком она. Да, женщина в такой куртке могла быть и здесь, и в Лондоне, но представить, что один и тот же человек в зеленой куртке посещает Лондон, Камеоку и Нью-Йорк в одно время со мной, довольно трудно. Если, конечно, так не задумано и не спланировано. Но она, казалось, даже не заметила меня, так что это предположение не срабатывало.

Я остановилась, мысленно призывая ее повернуться ко мне. Она смотрела куда-то вправо, и снова я не смогла увидеть ее лицо. Мистер Валентайн потянул меня за рукав.

– Идем, – мягко сказал он, удивляясь, почему я не двигаюсь. Какой-то мужчина подтолкнул меня вперед острым локтем, и я наткнулась на своего мужа. Когда я снова оглянулась, ее уже не было.

Следующим из кармашка вылез Хвитцеркур. Если бы жизнь была музыкой, то почти все эти годы были бы звуками, эхом отражающимися от стен огромного концертного зала, страстно и безупречно исполняемыми лучшим в мире оркестром.

Мы путешествовали самолетами, поездами, кораблями, автобусами и велосипедами. Мы катались на подземном фуникулере в Турции, на «курином» автобусе в Центральной Америке и на лодке «тотора» в Перу. Мы научились ориентироваться в задымленных городах, где никто не говорил на нашем языке, и, что иногда бывает сложнее, в задымленных городах, где большинство людей говорили на нашем языке. Мы много смотрели: вверх – на небоскребы, статуи и памятники, вниз – на плавающие предметы, долины и пыльные улицы. Мы исследовали тропические леса и бесконечные пустыни, стояли на горах и пляжах, ползали по узким душным туннелям и стояли в полях, простиравшихся до самого горизонта. В один прекрасный день наши ноги проваливались в свежий снег, а на следующий наши пальцы горели на горячем песке. Мы видели животных всех видов, плавали с пестрыми рыбами и слушали странные крики, щелчки и визги, доносившиеся с деревьев в джунглях. Мы следили за нашим банковским счетом, который неуклонно сокращался, но каким-то чудом позволял продолжать.

И все это время мы лучше узнавали друг друга.

(Как восход солнца остается восходом солнца независимо от того, в какой вы стране и что находится между вами и ним, будь то океан, горный хребет или пустыня, так и человек остается одним и тем же человеком независимо от того, где он находится в мире. Он везде один и тот же, но ты видишь его по-разному в разных местах. Трудно привыкнуть к кому-то, когда фон постоянно меняется.) Я продолжала открывать что-то новое в мистере Валентайне.

Иногда это что-то было большим и важным; иногда – драгоценным и маленьким, мелочью, имевшей значение только для влюбленного человека. Мы исследовали миры – реальный мир и миры, которые представлял каждый из нас.

И вот что самое странное: я могла быть на рынке и, подняв глаза, успевала увидеть, как исчезает за углом зеленая куртка. Я могла стоять на обочине и мельком заметить ее в автобусе. Я могла проезжать на велосипеде мимо кафе и поймать ее отражение в стекле. Лицо человека в куртке всегда было отвернуто, и я не могла решить, то ли мой разум играет со мной злую шутку, то ли меня преследуют по всему миру.

Я начала терять счет времени – не то чтобы я не знала, какой сейчас день, месяц, год; я имею в виду, что перестала беспокоиться о себе на фоне проходящих часов и дней. Бывая дома, работая и ухаживая за больной бабушкой, я часто думала о своих «детородные годах» или «уходящей молодости» – о тех вещах, о которых тебе «положено» беспокоиться как молодой женщине (в отличие от мужчины). Но я не думала обо всем этом, когда мы путешествовали, и мне это нравилось едва ли не больше всего.

Но однажды дождливой ночью в Британии, когда мы развешивали мокрые носки на радиаторе в нашем гостиничном номере, я вдруг поняла кое-что прямо посреди предложения о чем-то другом. Я резко остановилась и, прищурившись, посмотрела на мистера Валентайна.

Он прищурился в ответ:

– Что? Что это за взгляд?

Я села на кровать и задумалась.

– Что? – снова спросил он.

Я покачала головой, успокаивая его, и он сел рядом.

– Думаю, – сказала я после долгой паузы, после того как сделала много подсчетов и прониклась уверенностью, – я беременна.

Рот у мистера Валентайна приоткрылся, совсем немного. Он откинулся на кровать и закрыл лицо обеими руками.

– Ты в порядке? – спросила я. – Расстроился?

Он притянул меня к себе, так что мое плечо оказалось у него под‐мышкой, а голова – на груди.

– Вау, – выдохнул он хрипло, и я почувствовала, как это слово прогрохотало у меня под ухом, как будто оно даже не слетело с его губ, а вырвалось из сердца. – Ух ты.

Несколько секунд мы лежали в благоговейном молчании, пытаясь осмыслить новость.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он наконец. Вопрос прозвучал нелепо после такого важного откровения, но за ним уже проступали вопросы куда более значимые, которые нам еще только предстояло обсудить.

– Хорошо, – сказала я. – Просто почувствовала себя немного… не в своей тарелке. Думала, что съела что-то непривычное. – Такое случалось в той поездке не раз. – Думаю, я немного взволнована. Но прежде всего – я боюсь.

– Что? – Я не видела его лица, но в его голосе звучало удивление. – Боишься? Чего? – Я не ответила, и он наконец неуверенно сказал: – Ну, знаешь… что у тебя будет ребенок?

– Уверена, что этого я буду бояться позже. – Я на мгновение задумалась, затем села и уставилась на себя, представляя, как у меня будет ребенок. – На самом деле… Да, сейчас я этого боюсь. Спасибо тебе.

Он рассмеялся.

– Но разве тебе тоже не страшно? – Спросила я. – Ты не боишься того, что будет потом?

Он непонимающе посмотрел на меня.

– А чего бояться? Что он укусит меня или чего-то в этом роде?

– Нет, всего. Буквально всего. Того, что мы умрем и оставим ребенка одного в этом мире. Того, что ребенок умрет. Что с ним случится что-то еще. Что из-за ребенка мы примем неправильные решения. Что…

Мистер Валентайн теперь тоже сидел. Он обнял меня и улыбнулся.

– О да. Наверное, я боюсь всего этого.

Мы долго смотрели друг на друга. Он положил руку мне на живот и как будто попытался проявить сочувствие, но был слишком счастлив.

Я старалась храбриться, как он.

– Думаю, если из-за страха отказаться от чего-то, то можно упустить все.

Он поднял брови и кивнул.

– Во всяком случае, все по-настоящему хорошее. Как наш ребенок.

– Вау. Наш ребенок.

Я потянулась за рюкзаком.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Еще одно? – с надеждой сказала я. – Хочу сделать еще одно. Мне нужно немного времени, чтобы обдумать это. Нам нужно вернуться домой, сходить к врачу, повзрослеть и все такое. Но сначала еще одно. Хорошо?

Он кивнул.

– По-моему, отличный план.

Я расстегнула кармашек, в котором лежал наш список.

– Итак, что тут у нас… – Бумажных полосок, еще не заполненных, было много, и на мгновение я почувствовала, как что-то порвалось в груди. Я подумала, что это будет наше последнее – на некоторое время – путешествие, что мне придется оставаться на месте, что многое изменится, когда мы вернемся домой.

Движение внутрь против движения наружу. Тишина против звука. Скованность против свободы. Могла ли я оставаться на месте теперь, узнав, каково это – идти?

– Салар-де-Уюни? Я правильно это произнесла?

Мистер Валентайн пожал плечами:

– Сомневаюсь, что мы произнесем правильно хотя бы половину. – Он взял у меня бумажку и попытался прочитать написанное. – Ю-ни? И-о-ни? О-ю-ни? Мы должны назвать так нашего ребенка. – Я закрыла глаза, улыбаясь, слушая, как он говорит. Я представила себе маленького мальчика, миниатюрную версию мистера Валентайна. Его волосы, его глаза, его улыбка, его чувство юмора, его манера говорить. Может быть, мой нос. Мне всегда нравился мой нос. – Мы должны назвать всех наших детей в честь мест, где мы были, – продолжил он густым, сонным голосом. – Тогда у нас должно было бы быть много детей. По пять за раз. Ты готова к этому? Что за безумие – думать о моих характеристиках, смешанных с твоими, и обо всех возможных маленьких перестановках – эй, ты спишь?

Я не спала, но засыпала. И не пыталась вынырнуть из дремы, чтобы ответить на его вопрос. Не было ничего, что мне нравилось бы больше, чем засыпать под звуки его голоса. Я просто улыбнулась и позволила себе утонуть.

– Вот, в частности, чем отпуск так отличается от реальной жизни, – говорит миссис Валентайн, поднимаясь, чтобы размять конечности, похрустывая, поскрипывая и постанывая, как будто по ней кто-то ходит. Она шаркает по комнате и делает музыку чуть громче. – Ты отправляешься в путешествие, зная, что увидишь какие-то достопримечательности, а потом вернешься домой и, скорее всего, никогда больше ничего такого не увидишь. Ты смотришь на пустыню или ступаешь в океан, зная, что это последний раз, по крайней мере на долгое время, и что тебе нужно впитать этот миг, сохранить его и отложить на потом. Так что сделай паузу и убедись, что правильно все воспринял.

Миссис Валентайн снова садится, пристально смотрит на Анну и, отдуваясь, улыбается.

– Вот только в реальной жизни ты ходишь туда-сюда, думая, что все хорошее будет длиться вечно, и ты застигнута врасплох, когда выяснятся, что это не так. И когда ты вдруг понимаешь, что это случилось в последний раз, время уже ушло. Уже слишком поздно.

Глава 27

Валенсия сидела на стоянке, уставившись на колл-центр – похожий на тюрьму бетонный блок. Таких тюрем, в которых ее заточили, было несколько. Единственный способ сбежать – прорваться.

Она выехала со стоянки, вдавила в пол педаль газа и склонилась над рулем, как женщина в том фильме про собак. Что-то пронзительно взвизгнуло – шины? люди? – и горячая волна обрушилась с грохотом, напоминающим грохот настоящей волны, только вместо воды здесь были огонь и стекло.

Валенсия открыла глаза и увидела, как разбитые передние двери волшебным образом соединились из кусочков. Жуткие звуки разом смолкли. Она попыталась успокоиться, попыталась расслабиться, но в итоге стала накручивать себя все туже, туже и туже. В воображении замелькали пугающие образы: автомобильные аварии, горящие дома, провалы в земле и незнакомец с ножом на заднем сиденье. Во всем была ее вина; все злились на нее, боялись ее, пытались причинить ей боль. Она ковыряла губу, пока та не начала кровоточить.

Стоило прекратить одно и другое, как разум начинал задавать ненужные вопросы и выкрикивать обвинения.

Вот так все и было. Вот почему ей требовались те таблетки от Луизы. Она забыла, насколько плохо было без них. До этого она только один раз пыталась отказаться от лекарств; теперь все возвращалось. Первоначальный всплеск мании вызвал дискомфорт, но в то же время дал поразительный эффект. Она почувствовала, что отказ от лекарства был правильным решением. И последовавшее за этим краткое оцепенение было прекрасно – грусть и безразличие – и не бесконтрольно. Но это… это невыносимо. Сочетание того и другого. Отсутствие мотивации. Утрата всякого интереса к жизни. И в то же время странное обострение всех чувств, эмоций, тревог. Все казалось реальным, не только реальное. Этому ей пришлось научиться, когда она впервые начала встречаться с Луизой: отделять реальность от нездоровых, иррациональных моделей мышления, понимать, чего нужно бояться и с чем нужно работать. Теперь все смешалось, все слилось воедино.

Ей хотелось, чтобы Джеймс Мейс был с ней в машине, настоящий или нет, чтобы он дарил ей букеты слов и успокаивал. Если был он ненастоящий, возможно ли просто призвать его? Как вызвать галлюцинацию?

Она снова вспомнила парня, верившего и через десять лет, что его дочь все еще жива. Он не бродил по городу, думая о том, какой он сумасшедший. Он, наверное, просто считал, что общается со своей дочерью. Наверно, его устраивала такая жизнь, и было ли это трагедией? Люди всегда говорили о нем так, будто он должен был знать, что и как, понимать, как оно на самом деле. Но разве он сам это выбрал?

А как люди обращались бы с ней? Чем бы это ни было, реальностью или галлюцинацией, она вдруг ощутила острую потребность знать ответ.

Валенсия поймала себя на том, что оглядывается, гадая, что реальность, а что иллюзия. Это был скользкий путь. Может ли она доверять своему разуму в способности отличать рациональное от нерационального? Она прикоснулась к рулевому колесу, чтобы убедиться, что оно настоящее, но засомневалась в своих пальцах. Если она не может доверять своим ушам, как она может доверять своим пальцам? Она начала решать в уме простые математические задачи, потому что это почему-то показалось доказательством того, что она все еще реальна, все еще в контакте с действительностью, все еще в здравом уме.

Пятью три – пятнадцать. Пятнадцать умножить на три – сорок пять. Сорок пять умножить на три – это сто тридцать пять. Сто тридцать пять умножить на три – это… Ну, даже нормальные, здравомыслящие люди не дадут ответ вот так, с ходу, правда же?

Или нет?

Дышать.

Вслед за необыкновенно острым осознанием своей хрупкости пришло странное чувство, будто она смотрит вниз с большой высоты. Будто всю жизнь жила на краю обрыва и только сейчас увидела обрыв, который был там все это время.

Она вспомнила понедельник после уикенда с вечеринкой, когда дети разбрелись по коридорам, распространяя новость о прыжке Шарлин. Никто не комментировал ее состояние, все разговоры сводились к тому, что́ она сделала.

Она вспомнила Бетани, стоявшую у своего шкафчика с самодовольным видом, когда Валенсия вышла из-за угла по пути в класс.

– Кто так поступает? – громко сказала Бетани, хотя ее аудитория составляла несколько человек. – Честно, – добавила она, поймав взгляд Валенсии. – Даже если она сломает ногу или что-то в этом роде, я ее жалеть не буду. Она, наверно, просто хотела привлечь к себе внимание.

Чувство вины или наивность заставили Валенсию кивнуть. В любом случае за такую мысль – что Шарлин на самом деле не собиралась совершать самоубийство, а хотела выставить их всех в плохом свете – стоило зацепиться. Кто так поступает?

О том, насколько все плохо на самом деле, они узнали только в конце недели. Валенсия вспомнила, как брови директрисы, большие и темные, изогнулись вниз стрелой, указующей на ее сжатый, неулыбчивый рот. Она вспомнила, как женщина рубила слоги на мелкие кусочки своим языком из нержавеющей стали и выплевывала, словно ей был противен их вкус.

– Шарлин, – сказала она, – не вернется в школу – особенно в эту школу – никогда. В минувшие выходные она получила тяжелые, опасные для жизни травмы, и я не сомневаюсь, что вы все уже точно знаете, что произошло. Семья была бы признательна за слова поддержки – и, я бы добавила, извинения, – но, пожалуйста, никаких посетителей, поскольку они начинают длительный процесс адаптации к своей новой жизни. У бедняжки впереди либо долгий путь, либо вообще никакого.

– Вы что имеете в виду под «вообще никакого»? – подал голос какой-то придурок с задней парты. – Отсутствие травм?

– Я имею в виду, никакого пути. – Директриса обращалась ко всем присутствующим в классе, но Валенсия не могла отделаться от ощущения, что каждое слово адресовано ей лично.

Ее лицо и тело будто просели, и кровь отхлынула от щек.

Конечно, Валенсия тогда чувствовала себя виноватой, невыносимо виноватой, но и ее высокомерие никуда не делось. Она все еще чувствовала себя выше этого, выше Шарлин, выше эмоций и собственного разума, выше идеи упасть с этой скалы.

Но теперь Валенсия сама сидела на краю пропасти. Она глубоко вздохнула. Мысль о Шарлин вернула ее с небес на землю.

На данный момент с ней все было в порядке.

Возможно, оно и к лучшему, что у нее не хватило духу полететь в Нью-Йорк, – ей не пришлось выяснять, сумасшедшая она или нет. Может быть, неведение – это и в самом деле блаженство; может быть, незнание пошло ей на пользу. Теперь все могло вернуться на круги своя и она могла забыть о Джеймсе Мейсе, реальном или нет.

Ее мир не изменится. Она всегда знала, что не может его изменить; наверно, она надеялась, что это сделает за нее Джеймс Мейс.

Может быть, она думала, что полетит в Нью-Йорк и навестит Джеймса, а потом поедет в Саскатун и попрощается с бабушкой, а потом ей исполнится тридцать пять, и она заживет настоящей жизнью.

Она сделала еще один глубокий вдох, и, когда свежий воздух ударил в кровь, возбуждение уступило место безмерной печали.

Глава 28

Мы были женаты четыре года, когда он исчез. Может быть, это прозвучит банально, сказать, что я была счастлива каждую минуту нашего брака, и у меня наверняка немного избирательная память, но я чувствую, что действительно любила все это.

Мистер Валентайн был человеком многогранным. Сложным, забавным, странным, романтичным, смелым и предприимчивым. Он не все делал правильно и не всегда знал, что сказать, но он был скромным и добрым и заботился обо мне, заботился о том, чтобы я это знала. Он приложил много усилий для нашего брака, что, вероятно, звучит не так уж романтично для того, кто никогда не был женат. Как по мне, так его эмоциональные старания, вложенные в наш брак, стоили всех ужинов при свечах, всех роз, всех медленных танцев.

День, когда он пропал, начинался очень хорошо, но на мои воспоминаниях о том утре лежит теперь тень той черной тучи, которую я тогда не видела. В моей памяти, когда я пытаюсь представить себе то утро, оно темное, хотя солнце уже взошло. В нашем гостиничном номере темно, и его лицо в тени. Я не могу разглядеть ни одной черточки его лица. Чувствую, что меня сейчас стошнит, и меня охватывает паника. Я знаю, что должно произойти что-то ужасное. Я цепляюсь за него и плачу. Потом кладу голову ему на грудь и слышу его сердце, которое тикает, словно стрелка часов, отсчитывающая последние драгоценные минуты, которые мы проводим вместе. Никогда я не чувствовала себя такой беспомощной.

На самом деле я, вероятно, просыпалась так, как обычно в то время, медленно. Сортируя и отделяя сны прошлой ночи от воспоминаний о вчерашнем дне, я вытягиваю ноги под одеялом.

Я, наверное, перевернулась, поцеловала его, сказала «доброе утро», если вообще что-то сказала, и неуклюже пошла в ванную чистить зубы.

Был март, и мы были в Боливии.

Мы приехали накануне и обнаружили, что не можем увидеть Салар-де-Уюни, не заказав экскурсию через компанию. Мы получили информацию о различных компаниях и вариантах туров, а также о том, чего ожидать и что нельзя пропустить, от портье в нашем соляном отеле в Уюни. Это был невысокий красивый мужчина, свободно говоривший по-английски с сильным испанским акцентом и возбужденно жестикулировавший. Портье явно гордился своей страной и тем, что нам предстояло увидеть. Когда мы повернулись, чтобы уйти, он в последний раз хлопнул мистера Валентайна по спине.

– Эй, убедись, что ты пользуешься хорошей туристической компанией. – Он уже не раз давал этот совет. – Те брошюры, которые я тебе дал, иди с одной из них. Предупреждаю еще раз. Это красивое место, но во многих отношениях опасное, и вы испортите впечатления, связавшись с дешевой компанией, которой просто нужны ваши деньги.

Мистер Валентайн улыбнулся и поблагодарил его, но мужчина посерьезнел и погрозил пальцем:

– Я не шучу. Мы постоянно слышим о людях, которые водят группы и только убивают впустую время. В лучшем случае они накормят вас переваренной пастой и расскажут выдуманные истории о достопримечательностях, которые вы видите. Это просто не тот опыт, за которым вы сюда пришли. Эти компании, – он постучал по брошюрам в руке мистера Валентайна, – они будут кормить вас ламой и киноа. Они расскажут вам о богатой истории нашей области и обязательно укажут на каждую мелочь, чтобы вы не пропустили важные моменты тура. Они знают, как вести машину по солончаку, и они будут трезвыми и ответственными. Слишком многие, приезжая в такой район, как этот, туристами, видят возможность заработать. Эти самозванцы идут на неоправданный риск и подвергают опасности таких хороших людей, как вы. – Он снова покачал головой и нахмурил брови. – И будьте внимательны и осторожны.

Мы сказали, что учтем его советы, и поблагодарили за заботу. Лицо его снова оживилось, глаза загорелись энтузиазмом.

– Хорошо, хорошо, – сказал он, кивая. – Вам обязательно понравится Салар-де-Уюни! Впечатляющее зрелище. Вам не захочется уезжать. И вы выбрали идеальное время года для посещения этого места.

Ночь, которую мы провели в Уюни, была беспокойной без всякой видимой причины. Мне не спалось, и мистер Валентайн никак не мог уснуть. Бо́льшую часть ночи мы просидели в гнезде из одеял, скрестив ноги, прижавшись лбами друг к другу, вспоминая со смехом любимые моменты последних четырех лет. Мы прощались, но тогда не знали этого.

Он заснул раньше меня, и я упустила последнюю возможность задремать под звуки его голоса.

На следующее утро, около одиннадцати, мы встретились с нашей туристической группой. Так началось наше путешествие в Салар-де-Уюни, оказавшийся совсем не озером. Это было нечто, звучавшее уныло и скучно, но в действительности превзошедшее наши ожидания: самая большая в мире соляная равнина.

Мы прибыли в колонне из внедорожников, и нас так трясло и качало, наши мозги так подскакивали в черепных коробках, что вскоре я начала задаваться вопросом, не начались ли у меня галлюцинации. Мы видели лужи с красной, ржавой водой и ярко-розовых фламинго, а также остовы старых, сломанных поездов и железнодорожных вагонов, которые остались гнить после краха горнодобывающей промышленности в 1940-х годах. Наш гид, знавший, казалось, все, делился с нами своими богатыми знаниями, сдабривая их изрядной дозой остроумия. Сам он, должно быть, совершал это путешествие в миллионный раз.

Та скудная, сохранившаяся здесь растительность не была похожа ни на что из того, что мне приходилось видеть раньше. Вообще все вокруг было таким странным и чужим, что казалось, будто мы каким-то образом попали на Марс. Я представила, как подброшенные колесами камни-метеориты бьются о пол джипа у меня под ногами, и закрыла глаза. Машину тряхнуло. Я едва не прикусила язык и тут же открыла глаза, ругая себя за то, что притворялась, будто нахожусь где-то еще, когда оказалась в совершенно потрясающем месте.

Когда мы прибыли на соляную равнину и вылезли из машины, я не сразу поверила своим глазам.

Два неба и две земли, два мистера Валентайна, две колонны джипов, две группы туристов. Вся пустыня была зеркалом.

Это было что-то головокружительное. Я не сразу решилась вылезти из джипа, опасаясь, что выпаду из нашего мира в параллельный под моими ногами или, по крайней мере, в бездонную лужу, но наш гид успокоил меня, сказав, что озеро, покрывающее соляную равнину, имеет глубину не более пары сантиметров и этой воды достаточно, чтобы отразить все, что находится над ней. Мистер Валентайн выпрыгнул первым и помог спуститься мне. Мы отошли от нашей группы, когда все вытащили фотоаппараты и принялись фотографировать небо, самих себя, друг друга, отраженных в стеклянном пространстве. Мы не взяли с собой фотоаппарат – мистер Валентайн в нем не нуждался. Испытав что-то, он мог потом описать это так, что никакие картинки не требовались. Впечатление от его рассказа было таким же, как если бы ты сам побывал там.

Мы посмотрели вверх на одно небо и вниз на другое, и мистер Валентайн взял меня за руку. Он пошевелил ногой, и его отражение в точности скопировало движение. По воде прошла рябь, и небо под нами заколебалось, но то, что было выше, оставалось совершенно неподвижным. Крошечный разрыв в иллюзии.

– Ну вот, – сказал он, улыбаясь. – То, что нужно, правда? Зеркало. Мы побывали повсюду в мире и видели разные удивительные вещи, и последнее, что видим сейчас, это самих себя. Последний взгляд на нас, таких, какие мы есть, только на нас двоих, прежде чем мы отправимся в новое приключение.

Я кивнула, глядя на нас, на землю, на небо вокруг. Мы выглядели такими маленькими, как будто могли затеряться во всем этом пространстве, и я была благодарна ему за то, что могла за него держаться.

Остальная часть нашей туристической группы была уже далеко; все кричали, бегали и смеялись, но вода вокруг нас была такой спокойной и облака отражались в ней так ясно, что казалось, будто мы стоим в небе.

Приближался вечер, но никто, казалось, не спешил уходить. Я могла бы остаться там навсегда, хотя недосып прошлой ночи давал о себе знать. Внезапно мистер Валентайн указал куда-то вдаль.

– Тебе это не кажется странным?

Трудно сказать, вызвали ли его слова бурю или он просто заговорил в тот самый момент, когда кто-то еще заметил собирающиеся у горизонта странного вида облака. Все небо приобрело красноватый оттенок, и поднявшийся ветер хлестнул меня по лицу моими же волосами. Гиды побежали к своим разбросанным по пустыне группам с криками: «Идем! Идем!» Мистер Валентайн потянул меня в направлении небольшой вереницы джипов, которые быстро заполнялись туристами. Ветер усилился, и я почувствовала панику, хотя и не понимала толком, что происходит. Все казались такими спокойными, и, несмотря на ветер, так же выглядело небо и пустыня. Вот только спокойствие это было жуткое, тревожное.

Спокойствие из фильма ужасов. Ветер задул сильнее, и облака бесшумно ускорили свой бег.

Мы добрались до машины, и наш гид помог мне подняться, но когда я обернулась, то увидела, что мистер Валентайн не последовал за мной. Я позвала его, но он был занят. Какая-то истеричная молодая женщина бегала от джипа к джипу, очевидно в поисках группы, с которой приехала. У меня отвисла челюсть, когда я увидела ее лицо, которое впервые за эту поездку не было скрыто ни волосами, ни капюшоном зеленой куртки. Это была девушка с моста.

Мистер Валентайн похлопал ее по плечу, подвел к нашему джипу и помог забраться на последнее свободное место, прямо передо мной. Потом поймал мой взгляд и ободряюще улыбнулся.

Дверца захлопнулась, и я вскрикнула и попыталась привлечь внимание водителя:

– Прошу прощения? Эй! Мой муж все еще где-то там…

– Да, мэм, мы знаем, – сказал он, обращаясь ко мне так, как будто я нервничала из-за длинной очереди в банке. И голос у него был такой, какой записывают для службы поддержки клиентов. – Нам сейчас не до того, кто в какой машине едет. Мы просто хотим вернуться в Уюни как можно быстрее. О нем позаботятся, не беспокойтесь, но, похоже, у нас здесь намечается довольно сильный красный дождь, и вести машину, когда не видишь, куда едешь, нелегко. – Он тоже был спокоен, даже улыбался.

Все были так спокойны.

Машина рванулась вперед и последовала за конвоем в направлении городка. Буря последовала за нами – стена красной пыли, печально известной как красный дождь. Ветер завыл, и темно-красные облака наконец нагнали нас. Все окна моментально покрылись пылью и стали коричневыми. Мы как будто провалились под землю.

Я знала, что о мистере Валентайне позаботятся, но не могла остановить слезы, которые текли и текли по моим щекам. Я смотрела на спину сидевшей впереди девушки. Знала ли она, что я здесь? Как она могла этого не знать? О совпадении не могло быть и речи; я знала это с самого начала. В момент головокружительного безумия я даже подумала, не сама ли преследую ее.

Пожилая женщина на соседнем сиденье похлопала меня по ноге.

– Не волнуйтесь, дорогая, – проворковала она. – Этот молодой человек, похоже, очень хороший водитель. Такие бури случаются здесь постоянно, так мне сказали. Просто никому не хочется быть застигнутыми ими. Никогда не знаешь, как сильно они разбушуются или как долго продержатся. – У нее был сильный акцент. Я была почти уверена, что она с юга Соединенных Штатов. Я посмотрела на ее изящную, усыпанную веснушками руку на моем колене. Мне хотелось крикнуть: «Кто ты такая? Если бы вас здесь не было, мистер Валентайн был бы со мной!» Но вместо этого я только сказала:

– Да, знаю. – Хотя ничего я не знала.

Когда мы вернулись в Уюни, который не пострадал от бури, я вышла из своей машины и стала ждать мистера Валентайна, забыв в спешке о девушке в зеленой куртке.

Он не появился.

Даже после того, как подъехала последняя машина, я все еще надеялась, что эта не последняя, что будет другая.

Я стояла там и ждала целую вечность.

Не хочу расписывать, как провела последующие недели. Через несколько дней после того, как шторм утих, в пустыню направили поисковую команду. Мне сказали, что посольство прислало вертолет, но потом местные жители говорили, что это, вероятно, всего лишь утешительная ложь.

Было проведено расследование в отношении компании, чья халатность привела к его исчезновению. А потом никто больше уже не мог ничего сделать.

Осталась только я одна.

После всего случившегося я пробыла в Боливии месяц. Иногда отправлялась в пустыню с туристической группой, чтобы самой поискать его. Иногда стояла посреди соляной равнины. Вскоре после большой бури она высохла, как всегда в это время года, превратившись в огромную белую пустошь.

Иногда я просто бродила по городку Уюни с мокрым от слез лицом. Думаю, я стала чем-то вроде местной достопримечательности, но мне ни до чего не было дела.

Через некоторое время в Уюни прилетела моя мама и отвезла меня обратно в Канаду. Она хотела, чтобы я осталась с ней, но я поспешила домой.

Я вернулась в нашу квартиру, которая была точно такой, какой мы ее оставили, и я села на пол, вывалила все бумажки из своего рюкзака и прочитала каждую, как будто они были подсказками, как будто они могли сказать мне, где мистер Валентайн. Потому что горе заставляет тебя верить в самые странные вещи, заставляет искать смысл там, где его нет.

Я родила нашего ребенка, мальчика, через семь месяцев после исчезновения мистера Валентайна, и в каком-то смысле это было похоже на то, как если бы мне вернули моего мужа. Поразительно, как много есть способов вернуть того, кто дорог.

Я не верю, что он мертв. Он пропал без вести, а это не что-то окончательное, как смерть. Я уверена, что он цел и невредим, но потерял память – может быть, ударился головой? Он в каком-нибудь хорошем месте. Он знает, что ждет кого-то, но не знает, что это я. Когда-нибудь он вспомнит название нашей улицы, номер нашего телефона, что-нибудь еще, и найдет меня. Я знаю, что принимаю желаемое за действительное, но точно так же, приняв желаемое за действительное, мы когда‐то нашли друг друга. Принимать желаемое за действительное – это прекрасно.

Мы встретились дважды; мы дважды влюблялись – один раз в идею, а другой – в реальность друг друга. Мы были счастливы в браке четыре года, четыре лучших и самых полных приключений года в моей жизни. Он подарил мне сына.

Однажды он исчез, и я больше никогда его не видела, но я все еще жду, и у меня все еще есть большая надежда. Вот и вся наша история любви.

Что касается девушки в зеленой куртке: после того я больше никогда ее не видела.

Возможно, она перестала следить за мной, или я просто была слишком отвлечена поисками мистера Валентайна, чтобы искать кого-то еще.

Глава 29

– Валенсия, – Луиза сидела, ссутулившись, в кресле, теребила нитку в юбке и выглядела разочарованной, но в то же время рассеянной, – мы несколько раз говорили о важности постоянного приема лекарств. Не когда-нибудь, не только тогда, когда вам этого хочется. Вы можете рассказать мне, что случилось?

Сутулость у Луизы совсем не такая, как сутулость у Грейс. Грейс – это углы, острые выступающие плечи и агрессивная поза, она как модель с обложки журнала. Луиза, когда сутулится, выглядит так, словно из нее выпустили воздух.

– Я не знаю, – ответила Валенсия. – Однажды я просто забыла их принять, а потом мне показалось… как-то глупо начинать все сначала.

Луиза кивнула. Она не сердилась. Она, наверное, часто это слышала.

– Да, ладно. Вообще-то я часто это слышу. – Она потерла вылезшую нитку и сердито на нее посмотрела. – Но все же. Вы должны подавить это чувство. Это все равно что снять гипс до того, как кость срастется. Вы должны понимать, что врачи – что я – не стали бы держать вас на лекарствах, если бы вы в них не нуждались. Думаю, вы прекрасно это знаете.

Валенсия кивнула в ответ.

– О’кей. Не хочу терять время зря и повторять известное. У вас есть еще что-нибудь, о чем вы хотели бы поговорить сегодня?

– Нет, – машинально ответила Валенсия, но отчаяние заставило ее остановиться и сказать правду: – То есть да. Есть. Просто я не думаю, что лекарство действует, – или, может быть, оно действует, но его недостаточно или оно не того типа. Я думаю, что у меня галлюцинации. И думаю, что они начали появляться еще до того, как я перестала принимать лекарства.

У Луизы тонкие губы, и когда она сосредоточивалась на чем-нибудь, они почти исчезали.

– Хм, – промурлыкала она через ту полоску, где должны были быть ее губы. – Интересно. Зрительные галлюцинации? Слуховые?

– Не знаю, – сказала Валенсия. – Понимаете, в том-то и дело! Я не знаю! Откуда мне знать?

– Да, интересно. Расскажите мне об этом.

Расскажите мне об этом. Как будто это так просто. Как будто Валенсия могла взять и указать на то место в ткани ее собственной жизни, где без ее ведома вшит материал сверхреальности.

– Я думаю… Дело в том, что я каждый день в течение нескольких месяцев разговаривала с одним парнем, а потом, на днях, вдруг поняла, что его не существует… – Она взглянула на Луизу, чтобы увидеть ее реакцию, но Луиза никак не реагировала. – Он пурпурный монстр с дисковой пилой вместо зубов.

Луиза наконец-то оживилась:

– Интересно. Дисковая пила?

– Нет, – смущенно сказала Валенсия. – Извините. Я… пошутила. Или что-то в этом роде.

Луиза не засмеялась.

– То есть никакого монстра и никакой дисковой пилы?

– Ничего такого.

Луиза разочарованно вздохнула, и Валенсию это равнодушие слегка задело.

– В любом случае я вообразила себе этого парня. И я вроде как… Я вроде как влюбилась в него. – Она почесала бровь; все это выглядело унизительно. – В общем, я не знаю. По-моему, это так же странно или даже более странно, чем история с монстром.

– Ничего странного, – сказала Луиза.

Это ты странная, подумала Валенсия.

– Хорошо, но что все это значит? Откуда мне знать… что вы действительно существуете? А как насчет Грейс?

Валенсия поняла, что обращается к той Луизе, которая Тыквенная Голова. К горлу подступила волна паники, и она закашлялась. Луиза подала чашку с водой, и Валенсия с благодарностью выпила, хотя вкус у воды был такой, словно ее взяли на пробу из плавательного бассейна.

– Хорошо, – сказала Луиза, наконец-то встретившись с ней взглядом. – О’кей, давайте поговорим об этом. Вам не нужно беспокоиться. Мы с этим разберемся. Вы полагаете, что у вас психотический срыв.

Валенсии это не понравилось. Она не знала, что это значит, но звучало ужасно. Мне не нравится эта формулировка, Луиза.

– Я не знаю… не знаю. Не думаю… Я не думаю, что дело в этом. Мне просто… интересно…

– Есть ли вероятность, что этот человек реален, или вы абсолютно твердо знаете, что это не так? Случилось ли что-нибудь, что доказало бы вам, что он галлюцинация?

– Ну, мелочи. Как…

Луиза наклонилась вперед и остановила Валенсию, подняв палец.

– Хорошо, одну секунду. – Она полистала какие-то бумаги на своем столе. – Я прочту вам кое-что вслух. – Она подняла подбородок и нахмурилась, глядя на страницу перед собой. – «Беспокоится о том, что плита загорится, если ее не проверить перед выходом из квартиры. Навязчиво беспокоится, вынуждена постоянно проверять плиту, вплоть до того, что опаздывает на работу или раньше времени возвращается домой, чтобы проверить… заставляет ее отвлекаться от работы, вызывает приступы паники и острую тревогу». Это ты, верно?

– Да.

– И это: «Беспокоится, что ее мать умрет. Часто звонит матери посреди ночи, чтобы проверить, как она, считает, что если она этого не сделает, мама умрет». Тоже вы?

– Да.

– У меня есть еще – могу почитать. Или вы хотите, чтобы я перешла к делу?

– Конечно… к делу, – сказала Валенсия.

– Хорошо. – Луиза наклонилась вперед, как часто делала, прежде чем сказать что-то, что, по ее мнению, могло взорвать разум Валенсии и что, к счастью, случалось редко. – Вы думаете, что, возможно, шизофрения может быть причиной того, что ваши новые плиты загораются, а мать умирает? Самолеты падают с неба, человек с ножом обнаруживается на заднем сиденье машины, и вы умираете от болезней, которыми заразились, прикоснувшись к дверным ручкам в ванной и…

Валенсия поерзала на своем сиденье и издала горловой звук, указывающий на то, что она не хочет продолжения.

– Разве такое случается?

Луиза кивнула.

– О да. Совсем не редкость, когда человек с ОКР внушает себе, что сходит с ума, – с чего бы это? Люди с ОКР могут внушить себе что угодно. Честно говоря, я бы предположила, что это более вероятно, чем то, что вы внезапно заболеете шизофренией.

Валенсия посмотрела на свои руки.

– Но ведь это возможно, не так ли? Ну, что я схожу с ума.

– Конечно. Я тоже могу. Любой из нас может лишиться рассудка. Разум более хрупок, чем думает большинство людей. Но если бы это было все, о чем мы думали, и если бы мы искали признаки этого за каждым углом и видели в каждом отдельном эпизоде, что сходим с ума, тогда мы все бы точно рехнулись. Часть заботы о своем разуме в том, чтобы доверять ему. Как и в любых отношениях. – Луиза что-то записала. – Знаю, вам сейчас трудно доверять своему мозгу, но может быть, сегодня стоит довериться моему, хорошо? Не думайте об этом слишком много. Просто позвольте своему мозгу расслабиться.

То же, что и доктор Войчик, дантист. Сделайте большой, глубокий вдох и расслабьтесь. Постарайтесь расслабить свой рот. Постарайтесь позволить своему мозгу расслабиться.

– Хорошо.

Валенсия шмыгнула носом. Сегодня в кабинете Луизы пахло по-другому, меньше цветами, больше фруктами.

Глава 30

Валенсии исполнилось тридцать пять. Утро дня рождения она провела за написанием эссе под названием «Тридцать пять стратегий преодоления трудностей в возрасте тридцати пяти лет», а вторую половину дня провела с матерью в местной художественной галерее.

Она совсем забыла о художественной галерее. Там были раздвижные стеклянные двери и большой белый выставочный зал. Вы не ни до чего не касаясь, просто могли там передвигаться, но это было фактически запрещено. Совершенно свободные от микробов несколько часов – в помещении более стерильном, чем операционная. Вернувшись домой, она пополнила свой список, превратив его в «Тридцать шесть стратегий преодоления трудностей в возрасте тридцати пяти лет». Она могла бы использовать его повторно в следующем году.

Ее мать приехала из Саскатуна несколько дней назад.

Она появилась в квартире Валенсии без предупреждения, плюхнулась на диван, плакала, говорила, плакала еще, извинялась, задавала вопросы. Беспорядок, но тот беспорядок, без которого не обойтись.

– Моя мама умерла! – причитала, спрятавшись за очередной салфеткой. – И я не намерена терять свою дочь в одно с ней лето.

И Валенсия, работавшая с Луизой над тем, чтобы позволить людям входить в ее пространство, не впадая в панику, смогла обнять свою мать и искренне сказать:

– Все в порядке, мама. Мы в порядке. Прости.

Потом она использовала оставшиеся от отпуска дни, чтобы никуда не поехать, а просто отдохнуть, и только теперь вернулась к работе.

Валенсия не оглядывалась на мужчину в кресле Питера и больше не ждала телефонных звонков от Джеймса Мейса (потому что он больше не звонил). Она часто искоса посматривала на Грейс, зная, что скоро и ее тоже не будет и все вернется на круги своя. Она будет тихой, незаметной и неинтересной, и ее история потянется своим чередом. И на этот раз она никак не будет этому препятствовать.

Валенсия снова погрузилась в рутину. Она нарисовала последнюю карикатуру, теперь уже на Питера. Эта получилась лучше всего. Она хотела повесить рисунок на стену рядом с птицей, но не хотела объясняться с Грейс, поэтому сложила листок и убрала в сумочку, где лежали те, что дал ей Питер. Она выпила много кофе. Написала много заметок и составила много списков. Она все так же перепроверяла плиту и всерьез озаботилась чистотой своей телефонной гарнитуры. В эти дни она реже чувствовала себя так, словно сидит на краю обрыва, а скорее погружала пальцы ног в океан. Там было много разных эмоций и ощущений, но она не могла видеть их все сразу, поэтому они не накрывали ее с головой. Может быть, это было похоже на то, как функционируют нормальные люди? Это было приятно. Какие мы все счастливые.

Утром, однако, случалось всякое.

Она все еще боялась работы, может быть, больше, чем когда-либо. И никакие лекарства не могли заставить ее полюбить работу телефонного коллектора.

Был конец сентября. Ранний утренний воздух, ворвавшийся в окно гостиной, принес холодок, и Валенсия поежилась. Она долго смотрела на свои хлопья и считала зефир. Потом откинулась на спинку стула и оглядела кухню. Фортепианная музыка звучала громче, чем когда-либо; она проникала сквозь стены, струилась по воздуху и шелестела страницами лежащей перед Валенсией газеты.

А потом, внезапно, в середине самого безумного момента пьесы, она оборвалась. Именно так. Не было даже эха. Не осталось ни следа. Она просто исчезла. Как будто Валенсии это только почудилось.

А если почудилось?

Луиза сказала больше не задавать себе этот вопрос. «В этом нет необходимости, – авторитетно заявила она. – Вам нужно научиться задавать себе только необходимые вопросы».

Впервые за много лет в квартире Валенсии воцарилась тишина, которая длилась дольше, чем время между окончанием песни и ее очередным началом. Она повернула голову к стене и положила на нее руку – ничего. Неподвижность. Раньше стена постоянно дрожала, будто была живым существом с сердцем и внутренними органами. Теперь Валенсия осталась одна, совершенно одна. Это было немного жутко.

В этот момент она пожалела, что не знает имени того, кто живет по соседству. Она бы позвонила, спросила, все ли с ними в порядке. Она не знала толком, почему думала, что с соседом – или соседкой – не все в порядке. Может быть, она (или он?) просто устала от этой песни. Может быть, домовладелец разозлился и распорядился прекратить музыку.

Но Валенсия установила связь с человеком в этой квартире. Каким-то образом она просто знала, что музыка что-то значит.

Она сидела в тишине и постепенно начала замечать другие звуки, которых никогда раньше не слышала. Холодильник загудел. Лампочка издала тонкую, пронзительную ноту. Часы тикали, как метроном. Эта песня ей не нравилась; в ней не было ни ритма, ни сюжета.

Валенсия взяла газету и обратилась к спискам вакансий. Потом закрыла глаза и обвела одно из объявлений красной ручкой. Продавец зоомагазина. Чистит клетки и занимается продажами. Нет. Она перечеркнула кружок и двинулась дальше. Работник заправки. Нет, вычеркнуть. Мастер маникюра. Нет! Вычеркнуть! Гардеробщица. Нет! Нет! Нет! Она в отчаянии уронила ручку и газету. Она будет сборщиком долгов до конца своей жизни, как и знала всегда. Она умрет телефонным коллектором. Глядя на птицу. Взыскивая долги.

Глава 31

Миссис Валентайн чувствует себя усталой. Когда человек стар и не в форме, разговор иногда может ощущаться так же, как раньше бег, – тем более когда человек говорит быстро и страстно, сопровождая каждое предложение жестом. Разговор с Анной – самое аэробное упражнение с тех пор, как она несколько лет назад отказалась от утренней прогулки. Почти после каждого предложения ей приходилось останавливаться и прочищать горло.

Но Анна, похоже, этого не замечает (или же просто проявляет вежливость).

Она присаживается на краешек стула, тихая и похожая на сильфиду, и занимает так мало места, производит так мало шума, что кажется, будто ее и нет вовсе. Но она здесь, и для миссис Валентайн этого достаточно. Она вымоталась, и миссис Валентайн любит ее за это.

Миссис Валентайн кривит рот и разглядывает распухшие костяшки пальцев, свадебное и обручальное кольцо и обручальное кольцо без бриллианта. Она не может их снять, и ей не хочется ехать к ювелиру, чтобы заменить камень. Миссис Валентайн считает, что должна это сделать, но пока не планирует. Сначала она потеряла мужа, а потом однажды, вскоре после этого, посмотрела на руку и заметила, что бриллиант, который он ей подарил, исчез. Совпадение казалось очень важным; странно было думать о том, чтобы вернуть одно без другого.

– Спасибо, что выслушала мою историю, Анна. Чувствую, что теперь могу сказать тебе так: я все это выдумала.

Брови – единственное у Анны, что еще движется. Она вовсе не выглядит удивленной, как это бывает обычно с другими.

– Как это все? Все вообще или только конец? – спрашивает она.

– Бо́льшую часть. По-моему, в каждой истории есть доля правды, даже в выдуманной. Эта основана на реальной истории – моей. И люди в ней реальные – мистер Валентайн и девушка на мосту.

Миссис Валентайн надеется, что девушка не рассердится.

– Но зачем придумывать? – говорит Анна. – Вам не понравилось, как все было на самом деле?

Миссис Валентайн хлопает ладонью по столешнице и качает головой.

– О нет – все было просто прекрасно так, как было. Но и сама история, и ее участники очень стары. К старости ты понимаешь, что правила, касающиеся такого рода вещей, смехотворны и нелепы. Выдумка, приукрашивание ради удовольствия, ради интереса – это не только для маленьких детей. Это все равно что покрасить волосы в рыжий цвет – ну и что с того, что ваши волосы изначально не рыжие? Не имеет значения. Ты можешь выкрасить их в рыжий цвет.

Приукрашивание воспоминаний – это терапевтическое действие. Рассказать историю так, будто она произошла на самом деле, и даже более того – сделать ее реальной в чьем-то сознании. В чем разница между тем, что я рассказываю тебе о том, что произошло, и тем, что я выдумала. И то и другое для тебя одно и то же. Для тебя они обе реальны. И теперь, даже зная, что это выдумка, ты будешь думать обо всем как о чем-то настоящем – потому что не знаешь обо мне никакой другой правды. У нас с тобой есть теперь общее знание альтернативной сюжетной линии. И вот поэтому, я думаю, история эта такая же реальная, как и любая другая. – Продолжая бормотать, миссис Валентайн достает из кармана маленькую бутылочку дезинфицирующего средства для рук и, прежде чем взять печенье с тарелки на столе, втирает немного в ладони. Потом наклоняется вперед и с серьезным видом говорит: – Что реально, а что нет, Анна? Чем одно отличается от другого? Тем, что одно существует, а другое нет? Помню, как-то давно – а может, недавно? – в новостях рассказывали о мужчине, который думал, что его дочь жива, хотя она уже несколько лет как умерла. Он был совсем помешанный, но видел свою дочь каждый день, разговаривал с ней, любил ее так, как будто видел рядом с собой. Так вот, была она настоящей или нет?

Анна скрещивает ноги. Открывает и снова закрывает рот.

Миссис Валентайн улыбается. Миссис Валентайн смеется. Смеется, смеется и никак не может остановиться. А потом миссис Валентайн плачет.

Анна кладет локти на стол, что удивляет миссис Валентайн.

Она никогда не плакала перед своими слушателями; для нее это неизведанная территория.

Она сама толком не знает, чего ожидала от девушки – что та вежливо улыбнется, извинится и уйдет? Но Анна наклоняется и кладет локти на стол, как будто чего-то ждет.

– Я и подругу себе придумала, – сообщает миссис Валентайн. Может быть, это то, чего ждет Анна.

Но Анна не двигается. Даже не моргает.

– Я имею в виду, что не выдумывала ее, когда-то она была реальным человеком. Сейчас она мертва, и мне приходится притворяться, что она здесь. Видишь ли, – признается миссис Валентайн, потому что исповедоваться довольно приятно, – в молодости я боялась сойти с ума, как тот мужчина с дочерью, боялась, что стану видеть всякое, воображать людей и слышать голоса. Теперь я больше ни о чем таком не беспокоюсь. Делаю все это умышленно. Вспоминая знакомых, я вызываю их, как призраков, и мы пьем кофе.

– Бабушка Дэвис? – спрашивает шепотом Анна. Хочет знать, знает ли миссис Валентайн.

Миссис Валентайн улыбается, и ее улыбка говорит: Нет, не миссис Дэвис – оставь миссис Дэвис мне.

– О, миссис Дэвис, – говорит она. – Боюсь, думает, что я немного того. Никак не может привыкнуть к моим более… э-э… вульгарным странностям. Благослови ее Господь. Она… – старушка запинается на мгновение и продолжает в настоящем времени: —…замечательная, замечательная подруга.

Анна долго молчит, а потом кивает.

– Конечно.

Миссис Валентайн сияет.

– Ты так похожа на нее, Анна. И у тебя такое же чудесное сердце. Так замечательно, что ты бываешь здесь.

Письменный стол миссис Валентайн представляет собой бугристую двуспальную кровать с потертым стеганым одеялом и двумя подушками – одна пожелтевшая и плоская, а другая почти новая. Сон никогда не приходит легко, как бы она ни старалась. Пространство рядом с ней, где должен быть мистер Валентайн, – чернильная бездна, к которой она не может привыкнуть даже после всех этих лет, так что теперь, вместо того чтобы пытаться уснуть, она работает над своими историями. Она забирается под одеяло, закрывает глаза, строит стену прямо по центру кровати и расписывает ее фресками. Страх и одиночество никуда, конечно, не делись, но они по другую сторону стены. Между ней и ними возникает нечто симпатичное, приятное для глаз – красочная история о рыбе. Она восхищается делом своих рук, потом стирает все и начинает сначала.

Но в ту ночь, лежа в постели, она впервые за много лет думает о том, как все было на самом деле. Она закрывает глаза – раздвижные стеклянные двери «Уэст-Парк сервис», закрывающиеся за Грейс, когда она уходит с работы в конце своего последнего дня.

Грейс и ее будущий муж переезжали в Альберту, поближе к своей семье. Валенсия проводила подругу до входа в здание и у стойки администратора поняла, что забыла сумочку.

– Я вернусь с тобой, – предложила Грейс, но Валенсия покачала головой:

– Ты иди. Это даже хорошо. Не хочу смотреть, как ты уезжаешь.

– Как трогательно с твоей стороны. – Грейс могла подумать, что это глупо, но Валенсии было все равно. Джеймс Мейс, Питер, а теперь и Грейс. Они все ушли. Ее маленький мир так сильно расширился, а теперь снова сжался, да так быстро, что вытолкнул воздух у нее из легких. Еще недавно у нее была компания, даже если она застряла. Теперь она осталась одна, а быть одной после того, как была не одна, намного хуже, чем быть одной до того, как обзавелась компанией.

Они обнялись, и Грейс напомнила Валенсии о приглашении на свадьбу, и Валенсия отпустила глупую шутку о том, что Альберта слишком далеко, а затем Грейс пошутила – на самом деле это было предложение – насчет того, что Валенсия тоже могла бы переехать в Альберту. Валенсия пожала плечами:

– Знаешь что? Я могла бы. Здесь меня ничто не держит.

Грейс улыбнулась.

– Ничто? Даже тот симпатичный парень, который раньше сидел напротив тебя?

– Кто, Питер?

– О, так это Питер! Я не знала, кого ты имела в виду, когда упомянула его. Да, так как насчет него? По-моему, он частенько на тебя посматривал. И он был таким милым в тот день, когда тебе пришлось пойти домой из-за болезни. Так беспокоился за тебя, хотя понятия не имел, что происходит. Тебе бы стоило дать ему шанс.

– Я не могла, – сказала Валенсия. Забавно, что об этом заговорили только сейчас, учитывая интерес Грейс к сводничеству.

– Что, из-за Джеймса?

– Нет, из-за меня. Я просто не думаю, что подхожу для отношений.

– Глупости; у всех есть материал для отношений, – сказала Грейс. – Материал, из которого строятся отношения, – люди, а вы – люди. Ты что, считаешь, я сделана из другого материала, чем ты? Неужели ты думаешь, что люди, которые слишком беспокоятся, не заслуживают того, чтобы влюбляться в других людей? – Она притянула Валенсию в объятия, хотя уже должна была знать, что Валенсия не хочет объятий. С другой стороны, Валенсия спрашивала себя, не хочет ли она, чтобы ее обняли. И не ошибалась ли она насчет того, что не способна быть материалом для отношений. Также ее интересовало еще кое-что. Она вспомнила тот день, когда умерла бабушка, и как Питер оказался рядом сразу после того, как она закончила разговаривать по телефону с Джеймсом. Причем, как и сказала Грейс, он выглядел обеспокоенным, хотя никак не мог знать, что у нее есть причины, чтобы расстроиться.

– Хорошо, но теперь, серьезно, мне нужно идти, – сказала Грейс. – Моя карьера сборщика долгов официально закончена. Увидимся на свадьбе.

– Может быть, раньше, – сказала Валенсия. – Никогда не знаешь заранее…

– О, ты бы проехала ради меня по шоссе?

Валенсия рассмеялась.

– Для вас, будущей миссис Дэвис, я буду… постараюсь.

Тут Грейс захихикала как сумасшедшая – так странно, по ее мнению, это прозвучало – и заставила Валенсию пообещать не называть ее больше так, и Валенсия держала свое обещание в течение сорока лет.

Грейс исчезла в дверях, а Валенсия вернулась за своей сумочкой и через несколько минут стояла совершенно неподвижно прямо перед зданием, переводя дыхание, а затем подняла глаза, и он стоял там и делал то же самое.

– Привет. – Таким нервным она никогда его не видела.

Валенсия открыла рот, подумав, что должна поздороваться, и, возможно, сказать, что она скучала по нему и сожалела, что не смогла попрощаться, и, возможно, даже то, что рада его видеть, но слова были слишком большими и липкими, чтобы выбраться наружу. Они цеплялись за горло, и оно чесалось, так что она просто кашлянула. Она знала, что у нее плохо получается говорить людям, что она ценит их или что они ей нравятся, даже платонически, или вообще говорить кому-то в лицо что-либо положительное. Она боялась показаться жалкой или прилипчивой. Она пробормотала приветствие и рассмеялась без всякой причины, а потом почувствовала, как рот поднимается вверх по щеке, и изо всех сил попыталась его удержать. Когда она нервничала, ее лицо вытворяло странные вещи. Акробатические. Ей приходилось очень строго контролировать мышцы, прикрепленные к губам, глазам и бровям.

Он тоже засмеялся, но осторожно, и посмотрел на нее так, будто она могла вспыхнуть, как будто она была искрой, а он держал канистру с бензином.

Они все еще стояли прямо перед раздвижными дверями, пара камней в непрерывном потоке беглецов с пятичасовой работы. Стоя и глядя на Питера, Валенсия чувствовала себя так, словно находилась у дверей аэропорта, за которыми ее ждал чудесный новый город и захватывающее приключение. Она чувствовала, что вот-вот должно произойти что-то важное и она ничего не может сделать, чтобы остановить это.

Ее вдруг захватила волна храбрости, которая обычно проходила мимо. Что-то толкало ее в спину. Она сделала глубокий вдох, а когда выдохнула, выдох получился неровный. Она собиралась сделать что-то удивительное, что-то совершенно нехарактерное. Выставить себя на всеобщее обозрение. Он мог отвергнуть ее, она знала это, но внезапно поняла, почему люди идут на риск.

Она вспомнила картинку, которую однажды видела в книге путешествий, на которой были изображены сотни воздушных шаров, опасно зависших в воздухе над острыми скалами в Турции или где-то еще. Она вспомнила, как смотрела на картинку и думала: Почему? Зачем кому-то это делать? И теперь это имело смысл. Хотя, конечно, то, что она собиралась сделать, было в десять тысяч раз страшнее.

Дрожа, она склонила голову набок, слегка указывая на скамейку в нескольких футах от них.

– Ты хочешь присесть?

Ты хочешь присесть? Самая страшная вещь из всего, что она когда-либо делала. Сложный, полный смыслами вопрос. Вопрос, который тянул за собой еще больше вопросов.

Ты хочешь присесть? Со мной? И поговорить? Ты поедешь со мной на свадьбу Грейс? Ты будешь моей парой на нашей свадьбе? Сколько у нас будет детей? Возможно, ей придется задать некоторые из этих вопросов вслух на случай, если он не уловит тонкостей. Мужчины, как она знала из многочисленных телепередач, тонкости улавливали не всегда.

Но сейчас он действительно хотел посидеть. С ней. Остальное придет позже.

Они сели. Подвинулись. Посмотрели друг на друга, мимо друг друга и в сторону друг от друга. До того как появилась Грейс, Валенсия обычно сидела здесь одна во время своих перерывов, когда погода была достаточно хорошей. Отсюда открывался захватывающий вид на парковку.

Они наблюдали, как сотрудники «Уэст-Парк сервис» бесшумно выходят из здания – море коричневых пиджаков, усов и сверкающих лысин. Число машин на стоянке уменьшилось. Солнце немного остыло.

А они все сидели.

Валенсия израсходовала всю свою храбрость, задав один-единственный вопрос, и теперь просто молчала.

Наконец Питер выпрямился и откашлялся. Он посмотрел на нее, прищурившись и скривив лицо, и поднял руку, чтобы солнце не светило в глаза. Потом снова отвернулся и стал смотреть, как синий микроавтобус задним ходом трогается с места.

– О’кей, – сказал он, когда машина отъехала, как будто именно этого и ждал все время. – О’кей. – Лицо у него раскраснелось как никогда. Она даже забеспокоилась, что он не дышит. – Я должен кое-что тебе сказать.

У нее дрожали руки, и она удивлялась, почему нервничает, когда не ей одной есть что сказать. Он тоже уставился на ее руки, и от этого они затряслись еще сильнее.

– Ладно, – сказала Валенсия тонким гелиевым голоском.

– Я – Джеймс Мейс, – сказал Питер.

Валенсия промолчала. Она поняла это несколькими минутами раньше, но не собиралась этого говорить.

– Я думал, ты знаешь, – продолжал Питер. – С самого начала я думал, что ты знаешь. Я звонил тебе по прямой линии. Я использовал имя парня, с которым разговаривал по телефону ранее, и он довольно долго оставался в системе. Я думал, что ты, возможно, даже узнаешь это имя. Я думал, пусть это будет наша шутка. Я думал, что нам обоим больше нравится разговаривать по телефону. Но потом, когда ты заговорила о поездке в Нью-Йорк, я понял, что ты не знаешь. Мне было ужасно плохо. Я пытался позвонить тебе домой, пытался дозвониться тебе на работу, но за твоим столом сидел кто-то другой, и мне сказали, что ты в отпуске. Я не знал, как с тобой связаться. И, кроме всего этого, я просто очень, очень скучал по тебе – лично и по телефону. И…

Он полез в карман и протянул ей бумажку. Она развернула ее.

– Я? – Валенсия не смогла удержаться от улыбки.

Он кивнул.

– У тебя не такая уж большая голова. И волосы тоже. Уши определенно не такие большие. Хотя… на самом деле волосы… Но это хорошо. У тебя хорошие волосы.

Питер снова держал руку перед лицом. Может быть, не столько для того, чтобы защитить глаза от солнца, сколько потому, что он не знал, чем еще себя занять. Он казался расстроенным, но она знала, что напряженность в его голосе, вероятно, была вызвана скорее нервами, чем чем-либо еще.

Она подтянула ноги на скамейку и теперь склонилась над ними, прикрыв рот руками, чтобы он не мог видеть, загнуты уголки ее рта вверх или вниз. Он уже знал о ней гораздо больше, чем она знала о нем.

– Один момент, – сказала она. – В тот день, когда ты позвонил мне домой, Грейс перезвонила по этому номеру, и ей ответила женщина, которая понятия не имела, кто ты такой.

Питер засмеялся, а потом сделал виноватое лицо, как будто знал, что его все еще судят и пока это небезопасно.

– Это была моя сестра; она живет со мной.

Питер потер ладони о колени джинсов и прочистил горло.

– Так или иначе, я пришел сюда не для того, чтобы оправдываться или просить прощения, – мне бы хотелось знать, что ты не ненавидишь меня, но я не стану винить тебя, если ты все же ненавидишь. Просто подумал, что тебе следует знать всю суть дела. Я чувствовал, что ты это заслужила. – Он уставился на парковку, как будто они были на вершине горы, откуда открывался вид на мили и мили захватывающей дух дикой природы. Как будто они были на Бруклинском мосту в Нью-Йорке, любуясь городским пейзажем.

А потом Валенсия совершила еще один очень смелый поступок. В конце концов, вот как работают смелые поступки – они ведут к еще более смелым поступкам и еще более смелым поступкам.

Она сложила листок и сунула в сумочку рядом с тем, на котором изобразила его. Глядя прямо перед собой на велосипед Питера, стоявший на подставке рядом с ее машиной, она протянула руку и положила ее на скамейку между ними ладонью вверх с раскрытыми пальцами.

Он улыбнулся и взял ее, и они просидели так еще несколько часов. Она скосила глаза и увидела, что уголки его рта так сильно растянулись в стороны, что лицо, казалось, вот-вот расколется. Его глаза щурились, грудь вздулась, как будто он собирался расхохотаться. Питер выглядел таким счастливым, и она знала – это потому, что он держит ее за руку. От этого ей захотелось плакать, но не потому, что было грустно. Они начали разговаривать, и она почувствовала, что встречает нового человека, которого уже очень хорошо знала.

Валенсия очень старалась не думать о микробах. И когда ей пришла в голову мысль, что она этого не заслуживает, или что он ее не заслуживает, или что все это небезопасно и страшно, она закрыла глаза и мысленно прочитала свое стихотворение.

Надежней всего самолетом летать

Лучше в небе чем под землей лежать

Глава 32

Миссис Валентайн притворяется, что распутывает наушники, чтобы не пришлось пожимать руку своему соседу по креслу; в наши дни это гораздо более правдоподобное шоу, проводки цепляются за распухшие костяшки пальцев, дрожащие пальцы мучаются с простым узлом. Может быть, это все-таки не шоу.

Вместо этого она кивает соседу, и он понимает намек.

– Вы домой или из дома? – спрашивает он.

– Домой. Но сначала загляну еще кое-куда.

Он смотрит на нее недоуменно.

– Для меня это дом, – поясняет она. – Я просто попыталась пошутить.

Сосед смеется.

– Значит, отправляетесь отдохнуть? Или навещаете кого-нибудь?

– Ни то ни другое. Это деловая поездка.

– Действительно? – Он снова в замешательстве. По правде говоря, она сбивает с толку даже внешним видом: хрупкая пожилая женщина с огненно-рыжими волосами. Вся в ярких украшениях и нарядной одежде. И это в деловую поездку. – Какого рода бизнес?

Ей нравится эта стадия жизни, когда никто больше не утруждает себя сдержанностью и утонченностью. Люди весь день строили рожи – в такси, у билетной кассы, в самолете. В худшем случае они думают, что она лжет насчет того, чем занимается, в лучшем случае считают ее маразматичкой.

– Еще одна шутка, – говорит миссис Валентайн. – Я отправляюсь в юбилейную поездку. С моим мужем.

– О, как мило, – говорит сосед. – И где он в данный момент?

– Умер. Уже много лет назад, – говорит она.

Мужчина прочищает горло. Она продолжает улыбаться ему, все еще теребя проводки наушников.

– Ага. – Он молод – ему, наверное, за шестьдесят – и быстро приходит в себя. – Позвольте спросить, как давно это было?

– Пятьдесят лет назад, – отвечает миссис Валентайн, наслаждаясь выражением лица соседа. – Вот почему я и подумала, что поездка на годовщину была бы уместной. Мы так и не смогли отпраздновать нашу пятидесятилетнюю годовщину свадьбы, даже близко не подошли. И вот я здесь! Так мне и психотерапевт сказал – что мне следует сесть в самолет. Я их боюсь. Панически.

– Ваш психотерапевт? – Люди всегда так реагируют, когда она говорит о Луизе. Как будто у пожилых людей не должно быть психотерапевтов.

– Ее тоже давно нет. Рецепт на самолет был выписан давным-давно, а смелости я только сейчас набираюсь.

Краска растекается по его щекам, и вид приливающей к лицу крови пробуждает спящий сектор памяти. Она слегка задыхается, но хрип теряется в звуке двигателей самолета и всех других свистящих и скрипящих звуках, которые она издает.

– С вами все в порядке? – спрашивает он, должно быть прочитав что-то на ее лице.

– Да. – Она снова улыбается. – Вы мне кого-то напоминаете.

– А вот вы мне никого не напоминаете, – говорит он, и она чувствует, что это, наверно, можно считать большим комплиментом.

Она улыбается.

– Хорошо.

Очередь пассажиров у трапа начинает редеть, и что-то трепещет у миссис Валентайн в животе. Она чувствует себя спокойнее, чем думала, и думает, что ей есть чем гордиться. Питер был прав насчет того, что это пойдет ей на пользу.

Она лезет в сумочку и достает карикатуры, которые они с Питером сделали друг на друга много лет назад. Она нарисовала ему выпуклую голову, большущий рот и примятые волосы в виде шлема. Он снабдил ее копной пушистых волос и крошечным носиком-пуговкой. Она разглаживает их и кладет себе на колени, подталкивая локтем соседа.

– Это он, – тихим голосом говорит миссис Валентайн, указывая пальцем. – Мой муж.

На этот раз он не выглядит удивленным.

– Мне нравится его голова. – Он ухмыляется.

Миссис Валентайн смотрит на мужчину, потом подносит к его лицу рисунок.

– Знаете, вы на самом деле очень похожи на него. В этом есть что-то необъяснимо странное.

– У меня не такая большая голова. – Мужчина смеется, и миссис Валентайн смеется вместе с ним. Он ей нравится. Она рада, что он будет ее соседом во время ее первого полета на самолете. Он кажется знакомым, и это успокаивает.

По другую сторону от миссис Валентайн садится молодая женщина. В отличие от мужчины она не представляется и не делает никаких попыток установить зрительный контакт или завязать разговор. Миссис Валентайн не знает самолетного этикета.

Может быть, это обязанность пассажира, который уже сидит, приветствовать того, кто пришел позже?

– Привет, – говорит она, следуя примеру мужчины-соседа. – Ты домой или из дома?

Девушка, которая запихивает свою ручную кладь под сиденье впереди, поднимает глаза и слабо улыбается из-под темно-каштановой челки. Она не очень старается скрыть свое раздражение.

– Привет. Из дома.

– А… – тянет миссис Валентайн. Девушка тоже кажется ей знакомой, и это сходство ее соседей с теми, кого она знала давно, выглядит странно в этой и без того странной ситуации.

Стюардесса, дама с толстыми длинными косами, собранными на одной стороне головы, дает инструкции по технике безопасности, используя систему громкой связи, и миссис Валентайн сжимает подлокотники. Девушка слева от нее надевает наушники и закрывает глаза, но мужчина справа успокаивающе похлопывает миссис Валентайн по руке. Она улыбается ему, прежде чем надеть собственные наушники и нажать кнопку воспроизведения на древнем плеере. Фортепианная музыка оживает, такая же дребезжащая и завораживающая, как всегда. Она тоже закрывает глаза, как и девушка-соседка. Самолет отрывается от земли и поднимается в воздух, и миссис Валентайн тут же разражается слезами.

Я должна была сделать это раньше.

Мужчина ошибочно принимает ее слезы за страх – возможно, отчасти так оно и есть – и берет на себя смелость отвлечь ее. К сожалению, единственное, что он знает о ней, это смерть ее мужа. Он ждет, пока она снимет наушники, чтобы принять крендельки и воду от стюардессы, и затем осторожно улыбается ей.

– Вам нравится говорить о нем?

Хороший вопрос, думает миссис Валентайн. Очень вежливый, уважительный. У него, должно быть, есть опыт общения со старыми, пережившими тяжелую утрату людьми.

– Да, – говорит она. – Очень.

– Ну, тогда расскажите мне о нем.

Она делает паузу, раздумывая, какую историю рассказать. Теперь у нее их целая библиотека. Каждый раз, заканчивая новую версию их истории, она чувствует, что ей не терпится поделиться ею с кем-нибудь – с мистером Бейкером, почтальоном, бакалейщиком. Садовником. Соседом. Дамой на скамейке в парке. Анной. Рассказ всегда подобен последнему мазку кисти; для миссис Валентайн важно, чтобы каждая история запечатлелась в чьей-то памяти. Это почти так же хорошо, как записывать их.

В этих воображаемых мирах мистер и миссис Валентайн сделали все: они побывали везде, перепробовали все возможные работы и пережили незабываемые приключения. Мистер Валентайн существует во множестве версий: в одной он заблудился в пустыне, в другой сидит в иностранной тюрьме, в третьей страдает амнезией, в четвертой спрятан в программе по защите свидетелей и выжидает своего часа, скучает по ней так же сильно, как она скучает по нему.

Когда-нибудь каждая его версия вернется домой.

Ей нравится эта мысль. Ее разум не отделяет реальные воспоминания от выдуманных; когда она закрывает глаза, все они выглядят одинаково. Ей повезло прожить так много жизней. Но она решает рассказать этому мужчине настоящую историю. Такой вариант выглядел правильным. В конце концов, это их годовщина.

– Вы когда-нибудь думали о том, где умрете? – спрашивает она соседа.

– Постоянно, – говорит он, и миссис Валентайн улыбается.

Она начинает с колл-центра и птицы на шляпе, а также Питера, Грейс и Джеймса Мейса. Луиза и таблетки. Карикатуры, передававшиеся туда-сюда, маленькая свадьба, которая действительно состоялась в церкви поздно ночью. Она с усилием выдыхает через нос, кивает и молча пересчитывает пальцы – сначала те, что на правой руке, а затем те, что на левой.

Мужчина, сидящий рядом с ней, терпеливо ждет.

Их последний разговор состоялся не в Боливии, не на пиратском корабле, не в космосе и не в каком-то другом из тех диковинных мест, о которых она говорила на протяжении многих лет. Они были в спальне в своей крошечной квартирке, таком маленьком пространстве, где даже стоя по углам, они могли протянуть руку и коснуться друг друга. Было раннее утро, и он собирался на работу; она сидела на краю кровати, глядя на белую стену перед собой, пока он застегивал рубашку. Она снова извинялась.

Разговор, который они вели много раз, уже перестал быть разговором и был теперь пьесой, которую они разыгрывали для самих себя. Они заучили реплики и делали паузы в нужных местах, так что игра все больше отрывалась от реальности и теряла правдоподобность, потому что уже приелась. Они не выкладывались полностью, как когда-то.

Начиналось всегда с того, что он спрашивал – спотыкаясь о свои слова, как будто они были гигантскими камнями и ему приходилось ползти по ним, чтобы добраться до нее, – думала ли она о детях. О том, чтобы иметь детей. От него, разумеется.

Она замирала, ее глаза закрывались, и она говорила, что да, думала и думает об этом все время.

И он говорил, что он хотел бы знать, изменилось ли что-то, и она начинала плакать и твердить, что ничего не изменилось, и он расхаживал по комнате – два шага туда и два шага обратно, а потом говорил, как хотел бы иметь дом со спальней, чтобы человек мог расхаживать там по-настоящему. Он не злился; он думал, что это забавно. Он не хотел, чтобы она переживала, и она думала, что это великодушно с его стороны. Она чувствовала, что не заслуживает ничего хорошего.

Физически, насколько она знала, она могла бы иметь от него детей.

Вот только справится ли она с этой задачей. Уверенности не было. Они начали пробовать вскоре после свадьбы – в конце концов, ей было тридцать шесть и часы тикали (так сказала ей тетя). Но потом ей стали приходить в голову разные мысли насчет того, что может пойти не так – до, во время, после родов, в подростковом и взрослом возрасте ребенка. Что, если у нее случится выкидыш? Что делать, если ребенок родится мертвым или умрет в своей кроватке? Что, если у него будет рак, или над ним станут издеваться в школе, или у него обнаружится аллергия на арахис? Что, если ребенок пойдет в нее в ментальном плане? Что, если он будет лежать без сна ночи напролет, представляя всякие ужасы и тихонько плача в подушку, чтобы не волновать родителей?

Постоянное беспокойство плохо сказалось на ее физическом состоянии, и по рекомендации ее врача они сделали перерыв. Потом она побоялась начинать снова. А дальше ей было около сорока. Может быть, они оба знали, что ребенка не будет. Может быть, они продолжали бы этот разговор, пока не состарились бы, притворяясь, что у них все еще есть выбор.

Но в тот день пьеса завершилась неожиданным финалом. Там, где она обычно заливалась слезами и забиралась в постель, а он, не зная, как ее утешить, опаздывал на работу, она вдруг вытерла лицо краем простыни и объявила, что хочет отправиться в путешествие.

– Мы поссорились, – говорит она мужчине, сидящему рядом с ней. – Мы пытались создать семью и только что обнаружили, что не можем.

Пусть и не вся правда, но, по крайней мере, достаточно близко. Не всем нужно знать все.

– Я сказала ему, что хочу попасть на самолет. Это было все равно что размахивать морковкой перед лошадью; я знала, как сильно он хочет уехать из города, но мне пойти было некуда. Но вместо того, чтобы радоваться, собрать сумку и отвезти меня в аэропорт, он сел рядом со мной на кровать и сказал «нет».

Я очень переживала из-за всего этого, из-за того, что мы сделали ребенка нашим единственным приключением, а я все испортила, и теперь мы оба навсегда прикованы к этой скучной, тихой жизни. Мы посидели так некоторое время, а потом он сказал: «Валенсия, жизнь похожа на музыку. Она состоит из звука и тишины». Он напомнил мне один из моих любимых музыкальных терминов – фермата. Этот символ – скобка поверх точки. Композиторы часто ставят его прямо перед особо красивым разделом. Как и все в музыке, пауза не случайна. Фермата подчеркивает красоту того, что произойдет дальше. В то утро он уехал, пообещав, что дальше у нас все будет прекрасно, и в тот же день кто-то заснул за рулем своей машины и выехал на полосу встречного движения. Мой муж даже не добрался до больницы.

Миссис Валентайн замечает, что девушка рядом с ней теперь слушает. Она не знает, как это принимать.

Она также не знает, сколько еще собирается рассказать соседу. Ее несет на еще более личную, интроспективную территорию. Она думает о том, как сидит на полу в своей квартире, окруженная полосками бумаги с любимыми словами Питера, словно маньяк-детектив, работающий над расследованием дела, которое не имеет реального решения, как будто он просто исчез и она могла бы найти его, если бы перебрала все его слова. Грейс сидит с ней и обдумывает все свои вопросы вслух: было ли что-то еще, что-то прекрасное, что произошло бы, если бы не тот несчастный случай? Была ли она не права, думая, что время до беды было паузой? Или это была пауза? Выйдет ли из этого когда-нибудь та красота, которую обещал ей Питер? Он сказал, что великая пауза никогда не бывает непреднамеренной. Конечно, более грандиозной паузы, чем смерть, быть не может, но разве автомобильная авария может быть намеренной?

Мужчина ерзает в своем кресле, и она беспокоится из-за того, что задержалась у себя в голове.

– Вот так, – говорит она. – Почти пятьдесят лет назад.

– И что было самым прекрасным?

– Простите? – Миссис Валентайн удивлена вопросом. Девушка, похоже, нисколько не смущается тем, что вмешалась в такой приватный разговор. С другой стороны, у нее почти нет выбора, она сидит так близко. Может быть, это еще одна часть самолетного этикета, о которой миссис Валентайн не знает.

– Вы бы не сказали нам, что сказал ваш муж о том, что дальше случится что-то прекрасное, если бы он в конечном итоге не оказался прав.

– Да, и он был прав, – говорит миссис Валентайн. – Сначала это не выглядело прекрасным, потому что было так ужасно. Меня будто разорвали на части, а затем восстановили, и теперь я уверена, что восстановление было самой прекрасной частью. Потому что самое худшее уже случилось! Знаете ли вы, сколько времени я провела в ожидании чего-то ужасного? Я была одержима этим, поглощена этим. Каждую секунду я страшилась этого – и вдруг вот оно, и это было так ужасно, как я себе и представляла.

А потом… жизнь продолжалась. Тогда я поняла, насколько бессмыслен и беспомощен страх, и хотя он не исчез полностью, хотя мой мозг работал – все еще работает – так же, как и всегда, я наконец смогла вырасти. Я никогда не делала этого раньше. Всю свою жизнь я уменьшалась.

Восстановление, перемены, рост – все это так прекрасно. Красота находится на другом уровне, чем счастье и печаль или легко и тяжело; уверена, вы это знаете. Песня может быть грустной и красивой одновременно. И жизнь тоже.

Трое пассажиров сидят вместе в тишине. Голос пилота объявляет по системе громкой связи о снижении самолета над Нью-Йорком. Миссис Валентайн вздрагивает.

– Неужели это все?

– Боюсь, что так, – говорит мужчина. Он прикрепляет полочку к спинке сиденья перед собой и засовывает мусор в кофейную чашку из пенопласта. – Но мне было так приятно познакомиться с вами. Я никогда не встречал другой Валенсии – так звали мою мать. Я – Джеймс. – Он снова тянется к ее руке, и на этот раз она решает принять предложенный жест. В конце концов, она в самолете. В любом случае ей придется вымыть руки, когда они приземлятся.

Девушка обматывает наушники вокруг запястья и наклоняется через миссис Валентайн, чтобы тоже пожать мужчине руку.

– Я Шарлин, – говорит она. – Приятно познакомиться с вами обоими.

Стюардесса, которая зачитывала инструкцию по безопасности, появляется рядом с Шарлин и кладет ухоженную руку на плечо миссис Валентайн.

– У вас все в порядке, мэм? – заботливо спрашивает она. – Вам что-нибудь нужно?

– Я в порядке, спасибо, – радостно отвечает миссис Валентайн. Стюардессы этой авиакомпании так внимательны; они несколько раз представлялись, постоянно прерывая ее разговор с Джеймсом, чтобы проверить, как она. Она ожидала этого, путешествуя в одиночку, как старшеклассница, но все же…

– Хорошо, просто позовите, если что-нибудь понадобится. Я вон там. Меня зовут Ди. Мы также можем помочь вам сойти с самолета, когда придет время. И позаботимся о других удобствах, как только мы сядем. Хорошо?

Ди улыбается и хлопает миссис Валентайн по плечу. Затем она садится и пристегивается рядом с молодым мужчиной-стюардом по имени Джим.

– С ней все в порядке? – спрашивает он.

– Полагаю, что да, – отвечает Ди.

– Она весь полет разговаривала сама с собой, – говорит Джим. – Разговаривала, смеялась, плакала. Болезнь Альцгеймера?

– Наверно.

– Бедная старушка.

– Не знаю, – говорит Ди. – Она ведь выглядит счастливой, да?

Миссис Валентайн со слезами на глазах улыбается двум скрепленным скотчем листкам бумаги. Наклоняется и показывает их пустому месту слева от себя.

– Да уж, – комментирует Джим.

– Как думаешь, у ней все будет хорошо?

– Хотелось бы. Она милая, правда?

– Да.

Самолет опускается на летное поле и подкатывает к воротам.

Пассажиры начинают вставать и открывать верхние отсеки, но миссис Валентайн сидит совершенно неподвижно, ждет, пока все остальные не уйдут. Затем она встает и направляется к выходу.

Проходя к двери, миссис Валентайн протягивает руку и сильно хлопает Ди по плечу.

– Благослови вас Господь, дорогая; спасибо, что не доставляли мне хлопот из-за воображаемых пассажиров рядом со мной. Мне нужно было чем-то занять свой мозг. Это мой самый первый полет! Вы прелесть, юная леди.

Ди чувствует облегчение, но еще больше озадачена.

– Вообще никаких проблем. Мы здесь именно для этого. Большие планы на вечер?

– Да, – кивает миссис Валентайн. – Такие большие планы для такой старухи. Я отмечаю здесь нашу пятидесятилетнюю годовщину.

– О! Как чудесно! Поздравляю.

Миссис Валентайн улыбается ей.

– Могу я чем-нибудь помочь, мэм? Вам нужна инвалидная коляска или помощь в получении багажа?

– Нет, спасибо, дорогуша! У меня нет багажа, но мне нужна помощь в поиске выхода на посадку. Я вылетаю примерно через пять часов.

– Да, конечно. Куда?

– Назад, домой. Мы с мужем устраиваем наш юбилейный ужин в терминале, а потом мне нужно возвращаться. Я старая птица, дорогая девочка. Одной ночи в Большом Яблоке мне вполне достаточно.

Ди бросает на нее уже знакомый озадаченный взгляд, и миссис Валентайн хочется протянуть руку и обнять ее.

– Милая девочка, милая девочка, – говорит она, сдерживая смех.

Пара направляется по коридору в терминал. Ди наблюдает, как миссис Валентайн проходит через секьюрити и благополучно добирается до небольшого фуд-корта возле ее ворот.

Миссис Валентайн заказывает что-то вроде двух очень экстравагантных блюд из пасты и кофе и относит их к окну, чтобы посмотреть, как приземляются и взлетают самолеты, чего она не делала уже много лет. Она раскладывает все на сиденье перед собой, два места расположены одно против другого. Она не беспокоится о заказанной впустую еде; ей нужен весь материальный реквизит, который она может получить сегодня вечером. Она лезет в сумку и достает старый велосипедный шлем, который кладет на сиденье перед другой тарелкой.

Миссис Валентайн отхлебывает обжигающе горячий кофе и закрывает глаза, а когда поднимает голову, то видит его – он идет через терминал ей навстречу. Он выглядит так же, как всегда, и она знает, что он думает о ней то же самое, и это успокаивает. Он садится рядом с ней, не обращая внимания на пасту, заключает ее в объятия и держит, пока ее кофе не остынет. Потом он протягивает ей черный бархатный мешочек.

– Что это?

– Твой подарок на день рождения.

– Сегодня не мой день рождения.

– Нет, но я пропустил несколько из них. Думаю, около пятидесяти. Округляем. – Он подмигивает ей.

– Верно. – Миссис Валентайн берет мешочек. Она замечает пару в соседнем ряду сидений; они пялятся и перешептываются, но она не возражает.

Она ерзает на стуле, роняет на пол вилку, наклоняется, чтобы поднять ее, и это простое движение требует столько усилий, что мистер Валентайн на мгновение исчезает. Она задается вопросом, так ли чувствуют себя женщины на девятом месяце беременности: ноющие бедра и ступни, плоть и жир, разрастающиеся сами по себе и мешающие всему; некогда простые задачи, которые внезапно кажутся абсурдными, например поднять вилку с пола. Знакомая печаль отзывается эхом в ее теле при этой мысли, и она поражена, что она все еще живет там после многолетних попыток заморить ее голодом. Она преодолевает это, как научилась делать.

Она закрывает глаза, и печаль рассеивается, ее сменяет ностальгия.

В этой альтернативной реальности движение напоминает о чем-то, что она испытала на себе. В этой истории ее муж сидит рядом с ней, а их сын – вежливый, любознательный мужчина по имени Джеймс, который относится к пожилым дамам с должным уважением.

Счастливый во всех отношениях финал.

Как ей повезло.

Она открывает мешочек. В нем один бриллиант того же размера, огранки и веса, что и тот, который она потеряла. Она берет камень и осторожно кладет его в оправу на левой руке. Словно по волшебству, камень подходит идеально. Мистер Валентайн ухмыляется ей.

– Я нашел его в квартире, под плитой, и хотел, чтобы он весь сиял, прежде чем я верну его тебе, – говорит он.

– Спасибо, – говорит она. – Такой красивый.

– Как и ты, Ви. – Он всегда говорит ей комплименты.

– С пятидесятой годовщиной.

– Счастлива?

– Да. Завтра утром все это станет еще одним приятным воспоминанием.

Миссис Валентайн надевает наушники и нащупывает кнопку воспроизведения. Она наблюдает, как солнце садится за самолетами, и, доедая пасту, наслаждается неожиданным фейерверком вдалеке, за небоскребами. Блеск воображаемого бриллианта и смех покойного мужа – все в ее голове. Они сидят, держась за руки и наблюдая за самолетами. Реальное смешивается с воображаемым, как она и надеялась.

Благодарности

Спасибо тебе, Барклай. Мне есть за что тебя поблагодарить; я могла бы написать еще одну книгу! Но я живу с тобой, так что если тебе нужен подробный список, не стесняйся – приходи и попроси.

Спасибо тебе, Эрин, за то, что однажды сказала мне на детской площадке, что я могу написать книгу. Я, вероятно, не сделала бы этого, если бы ты не дала мне «разрешение» или не облегчила процесс написания. («Просто возьми и напиши», – кажется, ты сказала.) Я начала писать это в тот же день. Надеюсь, ты не пожалеешь о своем совете.

Спасибо тебе, Сара, за то, что ты такая верная, надежная подруга-писательница, и за то, что стала постоянным другом на этом пути. Я уверена, что никогда бы не написала больше трех глав, если бы не твои строгие сроки и бесконечная поддержка. Было бы здорово когда-нибудь встретиться с тобой в реальной жизни.

Спасибо вам, Ханна, Джаннайя, Робин и Кейт, за то, что прочитали мои черновики и внесли такой ценный вклад. Мне было легко доверять вашим мнениям и советам, потому что, я думаю, вы все очень крутые. Вот почему я выбрала вас не только как читателей, но и как друзей.

Спасибо вам, доктор Нилофар из Публичной библиотеки Реджины, за то, что вы так щедры на ваше время и отзывы, а также за то, что заставили меня почувствовать себя настоящей писательницей.

Спасибо тебе, Виктория, за то, что ты такой замечательный агент и так сильно веришь в эту книгу. Ты так много сделала для меня, и я не принимаю это как должное.

Спасибо тебе, Алисия, за всю твою тяжелую работу, поддержку и пропаганду, за то, что ты «получила» эту книгу (несколькими способами) и так хорошо о ней заботилась. Мне нравилось работать с тобой.

Спасибо тебе, Лора, за твой острый редакторский взгляд, за то, что ты читаешь эту вещь снова и снова и делаешь ее лучше с каждым проходом.

Ты потрясающая.

Спасибо тебе, Филип, за великолепную обложку. Мне нравится.

Спасибо вам, «Лейк Юнион», и всем, кто помог сделать эту книгу книгой. Это был такой невероятный опыт.

И спасибо всем кофейням Regina, которые были моими офисами.

Особенно The Naked Bean and Brewedney and Stones Throw.

Примечания

1

Я не говорю по-английски (исп.).

Content

Сьюзи Кроуз
Валенсия и Валентайн

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Благодарности

Примечания