Сьюзи Кроуз

Прости, но я скучаю

Моим маме и папе

Мне жаль, что люди, прочитавшие мои книги, порой задаются вопросом о моем воспитании.

Как бы то ни было, я думаю, вы проделали отличную работу.

Suzy Krause

Sorry I Missed You

* * *

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Text copyright © 2020 by Elena Krause

Design copyright © 2020 by Elizabeth Goodhue

© Бараш О., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

Призраки в нашей жизни

Мод и Ричард

В день свадьбы Мод выглядела настоящим чучелом. Платье пузырилось и морщило, обвисало и топорщилось. В нем она казалась полинялой, зато оно подчеркивало худшую, по мнению Мод, часть ее внешности – лицо. Она знала, что Ричарду все равно: ведь она выглядела ужасно, что бы ни надела, а ему хоть бы что, казалось, он этого даже не замечал. Вообще-то он никогда не говорил ей о том, как она выглядит, не было у него и дурацкой привычки некоторых пожилых мужчин обсуждать наружность других женщин. Зато он громко хохотал над ее шутками, занимал интересными беседами, готовил экстравагантные блюда и с гордостью держал ее за руку на людях. Когда они смотрели фильмы, он рассеянно перебирал ее волосы, как будто они были длинными и шелковистыми, а не короткими и жесткими. Сказав, что любит ее, он нежно коснулся ее лица, а у глаз появились морщинки-лучики – как будто не мог поверить, что ему так повезло. Она сама в таких случаях точно так же щурила глаза.

Мод улыбнулась своему отражению в зеркале в полный рост, ошеломленная зрелищем. Все же, когда тебе за шестьдесят, хорошо выглядеть в модных вещах непросто – не сказать, что невозможно, но все же гораздо труднее, чем в двадцать пять. Можно сколько угодно делать всевозможные гимнастики, проходить каждый день по десять миль, поливаться увлажняющим лосьоном из пожарного шланга, но без всякого толку: тело прожило немало лет, и это заметно. Впервые в жизни Мод пожалела, что не вышла замуж в двадцать с небольшим: платье, конечно же, предназначалось для юной невесты. Но потом она представила, какого бы тогда выбрала мужа, рассмеялась и решила наплевать на свое лицо и выпирающий живот: главное, они любят друг друга, и это прекрасно. Наплевать – вот одно из немногих решений, которые после шестидесяти даются гораздо легче.

Наконец, собравшись с духом и кое-как подобрав волны тюля и атласа, она села в автобус и поехала в парк в центре города рядом с мэрией, где их должен был ждать фотограф – фотосессию перед церемонией придумал Ричард. Пассажиры с любопытством уставились на нее, и она беззаботно улыбнулась в ответ. «Может быть, они считают, что я красивая», – подумала она и, вместо того чтобы выбросить эту мысль из головы, надела ее, как второе платье, и ехала в ней до самого парка.

Фотограф был уже на месте и поначалу не заметил ее. Он зачем-то фотографировал дерево – медленно кружил вокруг него, как будто это оно было невестой, поворачивал камеру так и сяк, подкручивал колесико, то и дело останавливался и хмурился, досадуя на солнце, которому ну никак не подобало торчать на небе в два часа дня.

Он не был профессиональным фотографом – просто знакомый Ричарда, любивший фотографировать. Значит, его услуги обойдутся дешево, и это самое главное. Свадебный альбом Мод и Ричарда не будет передаваться из поколения в поколение; он просто пролежит несколько лет на журнальном столике, а когда Мод и Ричард покинут этот мир, кто-нибудь вынет из него фотографии и выбросит на помойку. А альбом, если ему повезет, окажется на благотворительной распродаже с наклейкой «25 центов». Для Мод это был первый брак, для Ричарда – второй, детей ни у кого из них не было. Их отношения не сулили ничего, кроме собственного удовольствия.

– Привет, Мод! – сказал фотограф.

– Привет, – ответила Мод. Как его зовут, она не помнила.

– Настоящая красавица, – заметил фотограф.

– Лжец! – смеясь, ответила Мод. – Побольше снимайте, как мы целуемся, вид сзади. И больше Ричарда, чем меня. Можно еще сделать парочку таких, забавных, где невеста прячет лицо в букете.

– Хорошо, – смущенно сказал фотограф. – Кстати, а почему нам не начать с нескольких портретов невесты? Я читал, что некоторым невестам нравится, чтобы были…

– Нет, спасибо, – быстро сказала Мод. – Мне ни к чему.

– Ладно, конечно, хорошо, извините, – сказал фотограф. И еще раз щелкнул дерево.

– Пойду посижу вон на той лавочке, пока жених не приехал, – сказала Мод: у нее закружилась голова, когда она представила, как по аллее к ней идет Ричард, одетый в костюм, и смотрит на нее этим своим взглядом – как будто она ангел, Джейн Фонда и единственная женщина, оставшаяся на планете Земля.

На скамейке Мод расправила свое красивое платье, пригладила волосы и провела безымянными пальцами под глазами, проверяя, не расплылась ли тушь. Она сидела, и сидела, и сидела, пока не начала думать, правильно ли она поняла Ричарда, что они встречаются в этом парке. Но фотограф-то здесь – не могли же они оба напутать!

– Извините… э-э… мистер… фотограф, – сказала Мод. Ей было неловко, что она не помнит имени молодого человека. – Мне нужно найти телефон-автомат. Сейчас вернусь. Если в это время придет Ричард, дайте ему понять, что стыдно так опаздывать, ладно? – Она улыбнулась, чтобы показать, что шутит.

– Ладно, – ответил фотограф, не показавший виду, что ему не нравится обращение «Фотограф». Наоборот, казалось, он даже приосанился. – А что, еще есть телефоны-автоматы?

– А куда они денутся? – хмыкнула Мод. – Не у каждого же в кармане мобильник.

Фотограф пробормотал, что вообще-то у каждого, а Мод отправилась на поиски телефонной будки.

Конечно же, она была права: автомат оказался прямо за углом, и она быстро набрала номер Ричарда, осознавая, что бросается всем в глаза. Конечно, свадебное платье и задумано для того, чтобы бросаться в глаза, но обычно, когда его надеваешь, все должны пялиться на него, а не на тебя. Обычно.

В трубке послышались гудки – один, другой, третий… Мод еще не успела расстроиться, она была лишь слегка обеспокоена. Если он ответит – это плохо: до города ему ехать двадцать минут, а он уже и так опоздал. Если не ответит – еще хуже, потому что где тогда его носит?

– Алло?

Ага. Плохо, но могло быть хуже.

– Ричард! – воскликнула Мод. – Почему ты еще дома?

– Мод? О, Мод! – Казалось, он был удивлен, услышав ее голос. Кто еще, интересно, мог звонить ему в день его свадьбы?

Она молчала, ожидая, пока уляжется волна эмоций. Все хорошо, все хорошо. Это день ее свадьбы! Но Ричарда рядом нет, так что…

– Ты… ты забыл о нашей свадьбе, Ричард?

– Э-э… – прокатился по телефонной линии его голос. – Это… ну да. Нет! Нет, я не… Нет, я просто… У меня… как это говорят… дрожат… эти…

– Ричард! С тобой все в порядке? – Его голос звучал странно. Невнятная речь, путающиеся мысли… Мод старалась не паниковать. – Ричард! Ричард! – Как там проверяют, не случился ли с человеком удар? Какой-то тест… А, да, лицо, руки… что-то еще, она вспомнит, сейчас дорога каждая минута. – Что, Ричард? Руки?..

Ричард рассмеялся.

– Руки? Нет! Причем тут руки! – Он так смеялся, что с трудом выговаривал слова. – Дрожат… нет, трясутся тормашки! Вот как говорят. Да нет, не может быть. Это же бесслы… бессмы… – В трубке послышалось бульканье, а за ним звук основательной отрыжки. – Поджилки! Слишком трясутся поджилки, чтобы жениться. Поджилки… – Он уже так хохотал, что не смог закончить фразу.

– Да ты пьян, – сказала Мод, сама удивившись своим словам. Они вырвались у нее, казалось, раньше, чем пришли в голову. Она еще не сошла с ума; она даже не была уверена, что бодрствует. Это было похоже на сон, из тех, когда стоишь раздетая перед толпой. Только все наоборот: не раздетая, а разодетая. А пьяный жених хохочет над несмешной старой идиомой, которая означает, что он не хочет жениться. И в любой момент можно взмахнуть руками и улететь вместе с телефонной будкой. Потом она проснется в день свадьбы и посмеется про себя, а позже, во время медового месяца, даже расскажет об этом Ричарду. Они собирались в Кэнмор. У них был заказан номер для новобрачных. Они намеревались съездить в Банф и прокатиться по канатной дороге на вершину Серной горы.

– Нет! – заорал Ричард и снова захохотал в трубку. – Ну, это… да. Да! Именно. – Казалось, он в истерике. – Я пошел, Мод. Все это… – Он повесил трубку.

Мод так и осталась стоять в телефонной будке на Скарт-стрит, совершенно ошеломленная и глупо расфуфыренная. Ее сердце не было разбито: это она почувствует, только когда пройдет шок.

Бесслы… бессмысленно.

«Хорошо сказано, Ричард».

Оказалось, что это вовсе не день свадьбы Мод.

Она отправила фотографа и отменила церемонию, после чего и сама вернулась домой и сняла дурацкое платье – надевать его было неловко, но снимать и укладывать обратно в красивую коробку было откровенно унизительно.

Оставалось только ждать, пока Ричард протрезвеет, позвонит, извинится и объяснит свое странное поведение. Но этого так и не случится. Не будет ни Серной горы, ни канатной дороги.

Маккензи и Таня

– Но у меня день рождения. – Маккензи стояла в дверях спальни. Она пыталась разозлиться, чтобы прогнать обиду.

– Был. Вчера. – Голос Тани донесся с дерева прямо за окном спальни. Когда Маккензи ее засекла, она уже спускалась вниз и теперь сидела на ветке, ее белоснежная кожа светилась в лунном свете, так что она была похожа на парящее привидение.

– Так не делают.

– Делают. Сейчас два часа ночи. Кто в это время отмечает день рождения?

– Да кто только не отмечает!

– Не прикидывайся, что не поняла. Твой день рождения уже отметили. – Таня посмотрела вниз не для того, чтобы узнать, кто ждет ее под деревом, а чтобы дать понять Маккензи, что хочет туда, к ним.

– Ты просто не хочешь признать, что бросаешь меня, чтобы в мой день рождения потусоваться с кем-то, кто тебе больше нравится.

– Повторяю: твой день рождения был вчера. Иди спать.

– Ну, спасибо! – Маккензи старалась не дуться, но при этом выглядеть обиженной.

Однако в голове у Тани всегда умещалась только одна мысль, и в данный момент эта мысль была не о Маккензи.

– Кенз. Остынь. Мы отпраздновали. Нам было весело. Тогда был твой день рождения, а сейчас другое. Мы не обязаны делать все сообща.

– Извини, что тебе пришлось что-то делать сообща со мной. Извини, что для тебя это такая жесть.

Таня нетерпеливо улыбнулась.

– М-м-ладно. Нам пора. Ты же никому не расскажешь? Будь молодчиной. – Таня всегда говорила Маккензи «Будь молодчиной». Как будто это зависело от Маккензи. Как будто это она сама при рождении решила быть рохлей и мямлей.

– Конечно, не расскажу, – сказала Маккензи, стараясь, чтобы ее голос звучал равнодушно, а не разочарованно.

– Вот и умница, – сказала Таня; ей даже не пришлось изображать равнодушие.

Она прошептала что-то с дерева, и снизу тоже донесся шепот. Она всем телом повернулась к стволу дерева и потянулась в темноте за невидимой веткой, как будто точно зная, где ее нащупать. Тут Маккензи поняла, насколько привычен для сестры этот путь бегства.

– По-моему, ты зря уходишь, – быстро сказала Маккензи.

Таня преувеличенно глубоко вздохнула.

– Маме бы не понравилось, что ты шляешься с каким-то парнем, с которым едва знакома.

Это подействовало. Таня изменила направление, влезла обратно в окно, перебралась через комод и спрыгнула на пол перед Маккензи. Она приземлилась беззвучно, как будто была тенью, а не человеком. Если бы Маккензи попыталась сделать то же самое, она перебудила бы весь дом, и все бы кинулись смотреть, что случилось: то ли дерево рухнуло на крышу, то ли началось землетрясение.

– А ты откуда знаешь? – Равнодушие Тани как рукой сняло.

Маккензи поняла, что одержала верх. Однако она вовсе не собиралась брать верх: ей просто хотелось, чтобы ее взяли с собой. Взяли не из-за ее шантажа и не из чувства долга, а из желания, чтобы она была с ними. Она уставилась на сестру полными слез глазами, решая, как поступить. Нужно ли сказать о том, что она прочитала в почте сестры? О бешеных деньгах, которые, как она знала, лежали в Таниной сумочке? О том, что точно знает, куда идет Таня и с кем встречается?

– Ниоткуда, – наконец произнесла Маккензи, рассматривая свои ногти на ногах, покрытые фиолетовым лаком.

– А почему тогда сказала?

– Просто догадка.

– Ты что, догадалась, что я ухожу с едва знакомым парнем?

– Ты всегда якшаешься с едва знакомыми парнями. Ты всегда уходишь с кем ни попадя, а меня никогда с собой не берешь. – Она не хотела, чтобы они позвали ее с собой из жалости, но, может быть, именно на это и надо было давить.

Таня успокоилась. На ее лице снова отразилась скука. Ни сочувствия, ни заботы.

– В другой раз, Маккензи.

Таня снова забралась на комод и выскользнула из окна в темноту, и это был последний раз, когда Маккензи видела ее в реальной жизни.

После этого она появлялась в снах Маккензи почти каждую ночь, а иногда начинала материализовываться где-то на заднем плане в многолюдных местах и выглядела такой же призрачной и бестелесной, как в ночь своего исчезновения. Но едва Маккензи поворачивала голову, сестра растворялась в воздухе.

Сунна и Бретт

С таким же успехом могла взорваться плита. Или ванна из квартиры сверху провалиться сквозь потолок и вместе с голым соседом рухнуть на обеденный стол. Или курица, которую они ели, – ожить и с кудахтаньем выбежать за дверь. Именно такой была их ссора – неправдоподобной. Сюрреалистичной. Беспрецедентной. Они и не представляли, что с ними может такое случиться – и это действительно случилось как будто само по себе, а не по их воле. Они ужинали вместе – и вдруг оказалось, что они орут друг на друга, потом крики перешли в визг. Кто начал? Кто разозлился первой? И почему? Ни одна не могла вспомнить, что было потом. Воплям положили конец два слова, по одному с каждой стороны. Бретт назвала Сунну завистницей, а Сунна назвала Бретт фальшивкой, и хотя им случалось обзывать друг друга гораздо худшими словами, чем сказанные в пылу ссоры, именно эти прогремели в воздухе, как выстрелы. Как говорится, правда глаза колет.

Возможно, после этой ссоры они бы расстались навсегда, но дело происходило дома у Бретт, а Сунна, выбежав прочь, забыла куртку. Куртка была не бог весть что, но все же куртка, а январь в Торонто – дело нешуточное. В тот день Сунна была достаточно зла, чтобы не заметить, что вернулась домой без куртки, но на следующее утро ей пришлось звонить и кротко договариваться, когда можно забрать одежку. «Когда тебе будет удобно? Извини, что я так выскочила. Мне очень жаль, правда…»

Сунна не чувствовала себя виноватой и не собиралась просить прощения: извинения вырвались из ее рта так, как будто ее голосовыми связками управлял кто-то другой. Она понимала, что снова открывает дверь, которую с облегчением захлопнула.

Конечно, Бретт ничего не оставалось, кроме как извиниться в ответ.

– Понимаю – мне тоже жаль. Я перешла грань…

И Сунна возненавидела себя за свои следующие слова и за жалобный и умоляющий голос, которым она их произнесла:

– Может быть, забудем, а, пожалуйста? Типа все это. Я хочу, чтобы мы оставались подругами.

– Да. Я тоже. – Голос Бретт звучал искренне, но Бретт была хорошей актрисой.

А потом они еще долго разговаривали по телефону, и Сунна знала, они обе думают об одном и том же.

«Интересно, как взрослые обрывают дружбу?»

Сунна и Бретт дружили более десяти лет. Они служили друг другу единственной поддержкой в бесчисленных передрягах и разочарованиях. Они вместе учились, вместе работали, вместе жили. У них была общая история. Зачем обрывать дружбу, которой можно было только позавидовать? Это просто неблагодарность!

Но в тот день Сунна пришла к Бретт, они обнялись и стали говорить, как они счастливы, что не потеряли друг друга, и Сунна даже прослезилась и подумала: «Я что, говорю искренне? Наверняка! Я даже плачу…»

Она забрала куртку, попрощалась и, закрыв за собой дверь, почувствовала себя немного лучше. Все в порядке. Их дружбе далеко не конец.

Это настроение опасливого оптимизма сохранялось у нее всю дорогу до станции Оссингтон. Там она вошла в вагон метро и уныло уселась под огромным баннером с надписью: «Инициатива 30–35-летних: будущее Торонто в надежных руках!» На нем красовалось сияющее фото никого иного, как ее закадычной подруги Бретт. Самое известное и перспективное золотое VIP-дитя. Образец для всех, кто хотя бы на секунду моложе нее, источник вдохновения для всех остальных. Плакат обращался к Сунне, говоря ей: «Посмотри на эту женщину. Посмотри на себя. Дружба врозь».

Но они нарушили естественный ход вещей. Из-за дурацкой куртки. Они снова были «подругами», и теперь встречались за кофе каждую неделю, потому что не знали, как взрослые обрывают дружбу.

В их отношениях едва теплилась жизнь. Встречи за кофе были мучительными: Сунна вежливо расспрашивала о последних кампаниях Бретт, о спонсорстве и выступлениях. Бретт, в свою очередь, наклонялась через стол, понижала голос, делала озабоченное лицо и говорила с Сунной так же, как она говорила со своей огромной аудиторией в Инстаграме.

– Сунна, – говорила Бретт, наморщив лоб, как будто старалась как можно тщательнее подобрать каждое слово, – я знаю, что твоя работа приносит тебе деньги, но приносит ли она удовлетворение? Пребываешь ли ты в БЖЗ?

В этом была беда Бретт. Она не могла перестать работать на публику даже в самой обыденной беседе. Она всегда была в образе, всегда – Бретт Жаклин Залещук, создательница империи социальных сетей «Благоприятная жизненная зона». Всегда готовая помочь простым смертным в их жалких попытках походить на нее. Сунна ненавидела это, но во имя «дружбы» натянуто улыбалась и уверяла Бретт, что она неизменно пребывает в БЖЗ, – заявление, от которого ей хотелось выплеснуть горячий кофе прямо в собственную физиономию.

Иногда подруги вспоминали колледж; временами одна делилась чем-то тяжелым или грустным, а другая ее утешала; обе помнили, что их отношения, пусть напряженные и искаженные, дороги каждой, и никуда они друг от друга не денутся. Как родственницы.

В конце каждой встречи, повинуясь какому-то странному взаимному порыву вежливости, одна из них говорила: «Увидимся на следующей неделе?» И они назначали очередную встречу.

Сегодня Сунна пришла первой и потягивала черный кофе, заняв последний свободный столик в маленькой кофейне, совмещенной с коктейль-баром, на Мьючуал-стрит. Бретт опаздывала: пятнадцать минут, двадцать. Сунна почувствовала раздражение. Так похоже на Бретт: наверняка забыла или сочла, что у нее есть дела поважнее. В следующий раз Сунна обязательно отчитает ее. Это будет полезно, чтобы с территории осторожности и вежливости вернуться на знакомую почву: Сунна всегда говорила то, что думала.

Но следующего раза не было. Бретт не позвонила, чтобы объяснить, почему не пришла, или хоть как-то извиниться. Она вообще не позвонила. Их встречи за кофе прекратились, и несколько недель спустя Сунна заметила, что Бретт отписалась от нее в Инстаграме.

Определенность как будто должна была обрадовать Сунну. Но чувства не выбирают, так же как не выбирают родственников.

Последняя воля и завещание Ребекки Финли

Ларри

Ларри Финли не имел права продавать дом на Монреаль-стрит, но и жить в нем тоже не мог. В завещании так и сказано: «Завещаю Ларри Финли свой дом при условии, что он: а) не продаст его; б) не будет слушать в нем музыку, написанную после 1952 года; в) не станет его красить; г) не посадит цветы во дворе перед домом; д) не станет подниматься на чердак и никому не позволит подниматься на чердак; е) …»

Завещание продолжалось в том же духе: почти полный алфавит странных, в основном ничем не обоснованных правил.

По мнению Ларри, это была глупость. Если он не сможет слушать в доме свою любимую музыку, он не сможет в него переехать. И вообще, если дом нельзя продать, нельзя в нем жить, если в нем есть запретные места, а предписаний больше, чем в церкви, что хорошего в таком наследстве? Поначалу казалось, что получить бесплатный дом – здорово, но теперь это его просто бесило.

По дороге от адвоката Ларри зашел в продуктовый магазин, чтобы купить картофельные дольки. Он всегда так поступал, если хотел взбодриться. На это было две причины: во-первых, он любил картофельные дольки, а во-вторых, ему нравилась по-матерински заботливая кассирша, которая, как по волшебству, всегда оказывалась на месте, когда ему нужны были бодрящие дольки.

– Привет, Ларри. Как будете платить? – Эндж всегда улыбалась ему так, словно была рада его видеть, словно ждала его и опасалась, что он не придет. И ему казалось, что, приходя в магазин, он уже совершает доброе дело. Он чувствовал то же самое по отношению к ней и всегда хотел сказать ей об этом. – Наличными?

– Привет, Эндж, – ответил он, нащупывая в кармане кошелек. – Да, наличными.

– Ларри, у вас все в порядке?

– Да, просто… немного… не в духе. Извините. Я сегодня унаследовал дом.

Эндж фыркнула.

– Вот ведь ужас какой.

– Да нет, дом-то хороший. Славный. Знаете, такой большой на Монреаль-стрит? С башенкой наверху? Вообще-то из него хотели сделать исторический памятник или что-то в этом роде. Он принадлежал моей тетке, а она придумала кучу… необоснованных запретов. Она была… – Он сделал страдальческое лицо.

– Понятно, – кивнула Эндж. – Ну, если захотите избавиться от обузы…

Ларри рассмеялся. Он понимал, как это звучит. Она всегда умела заставить его услышать самого себя.

– Спасибо, Эндж. Буду иметь вас в виду.

Кто-то поставил коробку с хлопьями на ленту конвейера у его локтя, и Ларри обернулся. Там стояла женщина и осторожно выкладывала продукты из перекинутой через руку корзины на прилавок, как будто собирала головоломку. У нее были маленькие, близко посаженные карие глаза и доходившие до подбородка вьющиеся волосы, выкрашенные в ярко-голубой цвет – цвет пятицентовых леденцов в форме кита. Ее лицо было сплошь украшено крошечными серебряными обручами и заклепками, на ногах – армейские ботинки. Она была прекрасна. Подняв глаза, она поймала взгляд Ларри.

– Похоже, вы часто здесь бываете, – сказала она и улыбнулась Эндж.

Ларри знал, что ему не пристало смотреть на красивых людей, потому что сам он таковым не был. Он был худ, но худоба эта была следствием потребления фаст-фуда и быстрого обмена веществ, а не результатом занятий спортом и протеиновых коктейлей. У него были следы от прыщей, козлиная бородка и видная невооруженным глазом склонность к панк-року 1980–1990-х годов. Он все еще носил кошелек на цепочке. Ему было сорок три.

Ему не следовало смотреть, но он все равно смотрел – даже, как он сам понимал, пялился – и наконец отвел глаза и издал нервный смешок, прозвучавший, увы, как пронзительный взвизг.

– Каждый день, – сказал Ларри, и ему тут же стало неловко от признания, что он каждый день ходит в продуктовый магазин. Взвизг ему тоже не понравился.

Намеренно или ненамеренно его спасла Эндж, за что он был ей невероятно признателен.

– Ларри – мой любимый клиент, – сказала она. Она, наверное, говорила это обо всех своих клиентах. – Он всегда приносит мне самые интересные монеты.

Ларри уткнул подбородок в грудь и откашлялся.

– Эндж собирает монеты, – объяснил он. – Я ничего не понимаю в нумизматике. Просто приношу ей все, что выглядит старым или странным. О! Кстати, вот… – Он полез в карман куртки и вытащил пятицентовик, который приберегал для Эндж. – Вот эта клевая, – сказал он, забыв о стоявшей в двух шагах прекраснейшей женщине. – Посмотрите на края – прямоугольные! Всего двенадцать сторон. Вы когда-нибудь видели такое?

Эндж кивнула с одобрительной улыбкой, сложила картофельные дольки в пакет и отдала ему в обмен на монетку.

– Спасибо, Ларри! Мне не терпится разглядеть ее.

Когда он хотел уйти, стоявшая за ним женщина откашлялась, и он оглянулся на нее. Она смотрела на него как-то странно, как будто своим кашлем хотела привлечь его внимание, но теперь не знала, как себя вести.

– Мне нравится ваша футболка, – сказала она. Да, на Ларри действительно была футболка, и женщина смотрела прямо на эту футболку, но трудно было поверить, что она обращается к нему.

Он оглянулся на Эндж, ища помощи.

– «Потомки», – прочитала Эндж, заметив его замешательство. – Это что…

– Панк-рок-группа, – сказала женщина. И добавила, посмотрев Ларри прямо в глаза: – «Майло идет в колледж» – потрясающий альбом.

Ларри никогда раньше не влюблялся; он всегда думал, что это будет медленный, постепенный процесс, который может занять недели, месяцы или даже годы. В физическом влечении он был подкован хорошо, у него была куча связей, осмысленных и не очень, но он так и не знал, что нужно, чтобы понять, что любишь кого-то.

Но, как оказалось, влюбленность была именно тем, что подразумевало это слово. Любовь была похожа на канализационный люк: нечто, о чем знаешь, но не думаешь, пока кто-то не оставит крышку открытой; и вот ты спотыкаешься, и в животе екает, как на американских горках, и чувствуешь восторг, смешанный с ощущением, будто тебя вот-вот стошнит. Бестолково, больно, головокружительно. Потрясающе.

Это и случилось с Ларри, когда он посмотрел ей в глаза. Он потерял бдительность, перестал смотреть, куда идет, споткнулся и плюхнулся вверх тормашками прямо в любовь.

Он кивнул, не в силах оторвать от нее глаз.

– А можно ваш номер телефона? – спросил он, затаив дыхание.

Женщина расхохоталась, и это было хорошо, потому что Ларри не пережил бы столь серьезного промаха, если бы она подумала, что он не шутит. Но его облегчение длилось всего миг. Ему тут же пришло в голову, что смех – не самая адекватная реакция на просьбу дать номер телефона, если за ним немедленно не следует номер телефона.

В кармане зажужжал мобильник, и снова Ларри не знал, хорошо это или плохо. Скорее хорошо. Ему нужно идти. Все кончено; он все испортил. Он взглянул на экран. Гленда. Его старшая сестра, которой он звонил по дороге в магазин, чтобы пожаловаться на дом и завещание; ей-то тетка оставила «линкольн Континенталь» 1974 года без каких-либо условий. Гленда могла сидеть в нем, водить его, лазить в бардачок. Она могла посадить в багажнике цветы, чтобы все любовались. Это было нечестно.

– Извините, – сказал Ларри, показывая телефон, – нужно ответить. Сестра. В смысле, моя сестра, не какая-нибудь сестра-кармелитка. – Он откашлялся. – Ну вот. Рад был вас видеть, ребята. В смысле, вас, Эндж.

Эндж, похоже, была готова вновь ринуться на помощь, но оба понимали, что поздно.

Он повернулся и быстро пошел прочь, прижав к уху телефон и сжимая в руке пакет с картофельными дольками, как будто это был кошелек. Про себя Ларри думал, что, хотя и насладился короткой встречей с любовью, отныне ему, вероятно, придется избегать ее. Это отняло у него все силы, но кончилось ничем. Ему стало жаль себя. Сначала дом, теперь это.

– Привет, Гленда, – сказал он.

– Ну как?

– Дичь. Мне достался дом.

Молчание.

– Но послушай, Гленда, не все так просто. Там целая уйма каких-то диких правил, их все надо соблюдать, если я хочу оставить дом себе. Просто идиотские правила. Это вообще разрешено?

– Что разрешено?

– Да вот это, вписывать в завещание такие странные, ни на что не похожие правила. Это ведь не разрешено? В смысле законом?

Гленда помолчала, как всегда, когда она собиралась поиграть в адвоката дьявола. Ларри ненавидел это молчание.

– Знаешь, я где-то читала, что Наполеон Бонапарт попросил в завещании побрить ему голову и раздать волосы его друзьям. Странно и ни на что похоже, правда ведь? Но попробуй разобраться, спроси адвоката, можно ли заставить тебя соблюдать эти правила. Кстати, в чем они заключаются?

– Ну, нельзя ходить на чердак…

– Ларри. Тебе вряд ли захочется подниматься на чердак, верно? После того, что там произошло.

– Нет, я не хочу на чердак. Но хочу, чтобы мне позволялось туда ходить. Это совсем другое дело. И вот еще, Гленда: нельзя сажать цветы во дворе перед домом.

– А ты что, собирался посадить цветы?!

– Еще раз: я просто не хочу, чтобы мне запрещали, неважно, хочу я или нет. Гленда, мне даже не позволено жить в этом доме.

– Что-о? – Голос Гленды звучал не то скептически, не то ошарашенно. – Она так и сказала – тебе нельзя в нем жить?

– Ну, не совсем. Она сказала, что мне нельзя слушать в нем мою музыку.

– Но это… не одно и то же. Совсем даже.

– Для меня – одно и то же, – торжественно объявил Ларри.

– Кончай ныть, Ларри, – сказала Гленда резким, прерывистым голосом. Вероятно, она разговаривала с ним по громкой связи. Она не умела просто сидеть и говорить по телефону: ей непременно нужно было делать что-то еще. – Ведь она завещала тебе дом.

– Я и не ною, но она вовсе не завещала мне дом. Дом, в котором можно жить – с удобствами. В котором можно слушать все, что хочешь. Который можно украшать, как хочешь, и ходить по всем комнатам. Который можно продать, если надоест. А она оставила мне громадный ящик, от которого я не могу избавиться. Ящик, в котором умирали люди. Гроб площадью в две тысячи квадратных футов.

– Но ты же можешь его сдавать!

Ларри оперся о свой автомобиль. Почему это не пришло ему в голову? У столь конкретных правил был один плюс: не нужно было гадать, что можно, а чего нельзя. В правилах не говорилось, что в доме нельзя поселить других людей. Дом большой, в нем может жить куча народу. Ларри мог бы остаться в своей квартире и получать арендную плату, достаточную, чтобы оплачивать жилье, и даже больше. Он мог бы даже уволиться с работы. Ага.

– Может быть, и могу, – пробормотал он.

– Дом большой, – сказала Гленда. Ей нравилось читать его мысли и повторять их, как попугай-телепат. – Можешь поселить там кучу народу. А сам останешься в своей обшарпанной квартирке и будешь получать арендную плату, достаточную, чтобы уволиться с работы. – Теперь ему казалось, что сестра злится, хотя кто ее знает. – Она всегда больше любила тебя и Джима.

– Что ж такого она завещала Джиму?

– Он получил те картины дяди Гарнета – пейзажи. С них, конечно, не разбогатеешь, но они симпатичные. Будут хорошо смотреться в его доме. А я тем временем завезу свою новообретенную тачку прямиком на свалку, потому что тетя Ребекка меня явно недолюбливала.

– Гленда!

– Ларри!

– По крайней мере, в «линкольне» не водятся привидения.

– Ларри!

– Гленда.

Но Ларри был прав. В бардачке «линкольна» привидения не водились. А в доме, как было всем известно, обитало по меньшей мере два: предполагалось, что одно из них было призраком дяди Гарнета, который более двадцати лет назад выволок на середину чердака сундук, забрался на него и повесился, а вторым был его деловой партнер, который сделал то же самое вслед за дядей Гарнетом.

За эти годы тетя Ребекка привыкла к привидениям. Она всегда всем разъясняла, чего хотят и чего не хотят призраки, кого они не желают видеть, какая им нравится музыка и так далее. Например, им не нравился Ронни, дядя Ларри, поэтому Ронни не разрешалось приходить в гости. «Привидения у нас капризные, – говорила тетя и, как будто извиняясь, пожимала плечами. – Мне-то ты нравишься, Ронни, – сказала она, сообщая ему неприятное известие, – но в этом доме порядки устанавливают они».

Ларри не верил в призраков до осени 1993-го. Все семейство Финли собралось за обеденным столом, кто-то включил радио, и оттуда, словно мартовская кошка, заголосила Селин Дион. Тетя Ребекка неодобрительно покачала головой и сказала: «Эта женщина воет, как мартовская кошка. Привидениям это не понравится». Но никто не выключил радио. И тогда дверь на чердак начала открываться и закрываться, открываться и закрываться: Бах! Бах! Бах! Бах! Тетя Ребекка, уставившись в свою тарелку с горошком, скорчила рожу, дескать, я же вам говорила. «AM-1190», – устало произнесла она, как будто ее утомила их наглость.

Радио переключили на AM-1190, где транслировался матч «Блю-Джейз» и «Филлиз». Грохот прекратился. Похоже, бейсбол был призракам по душе.

Тетя Ребекка с самодовольным и всезнающим видом откинулась на спинку стула и заявила: «Призраки ненавидят Селин Дион». С этого момента все Финли поверили в призраков. Ларри тоже поверил и теперь предполагал, что на чердак ему нельзя из-за самоубийств, в результате которых в доме и завелись привидения. Вероятно, с ними были как-то связаны и запреты продавать дом или сажать цветы – если бы Ларри пришло в голову сажать цветы. И именно из-за них он собирался выполнять все эти распоряжения до последней буквы, хотя любой другой наверняка бы их проигнорировал, если бы только закон позволил.

Но о том, что дом нельзя сдавать, привидения и не заикались.

•

В конце концов Ларри нанял нескольких подрядчиков и превратил дом в три отдельные квартиры. На цокольном, первом и втором этаже. Привидения в работы не вмешивались, хотя один из рабочих утверждал, что, когда все уходили на обеденный перерыв и он оставался там один, откуда-то слышалось пение. По мнению Ларри, привидения были довольны тем, что он соблюдал правила. Хотя Ларри нравилось строить из себя бунтаря, на самом деле он с удовольствием угождал людям. (В данном случае – бывшим людям.)

В последний день ремонта он проверил дверь на чердак, куда можно было попасть из комнат второго этажа. Она была заперта, а единственный ключ, который ему выдали, – ключ от входной двери – к замку не подходил.

Этим все решилось, и Ларри это устраивало. На самом деле теперь, оказавшись один на один с этой дверью и вспоминая тот день в 1993 году и прочие подобные случаи, он почувствовал только облегчение. Он не смог бы спать в этом доме, даже если бы имел такую возможность.

Он не сомневался, что без труда найдет жильцов. Район был стабильным, безопасным, удобно расположенным. Немного пройдешь пешком на северо-запад – и центр, чуть-чуть прогуляешься в противоположном направлении – и озеро Васкана. Монреаль-стрит тихая и широкая, обсажена старыми деревьями, и сам дом славный: светло-голубой с белой отделкой, большое деревянное крыльцо, огороженная перилами площадка на крыше, а во дворе растет высоченный маньчжурский ясень, корни которого начали пробиваться сквозь асфальт тротуара. И никаких цветов, как и хотели привидения.

Устанавливая на лужайке табличку «Сдается», Ларри подумал о женщине из продуктового магазина. Вдруг она ищет жилье? Но тут же он вспомнил и ее смех. Как будто сама мысль о том, что такая женщина, как она, даст номер телефона такому, как он, была настолько нелепой, что ответ даже не требовался, и они оба это знали.

Первая съемщица позвонила в тот же день и выразила желание въехать немедленно. Ее звали Мод, и это не была женщина из магазина. Она оказалась сухой и угловатой, часть ее персоны скрывалась под большой развесистой шляпой. Она сняла квартиру наверху, 2139А. По возрасту она как будто годилась Ларри в бабушки, но была для этого недостаточно уютной. С собой она привезла кошку и диван (который называла «честерфилдом»). Мод казалась хрупкой и плаксивой; она сказала, что это единственное имущество, на которое она еще может смотреть без слез, а все остальное она наконец-то распродала. Ларри не спросил, почему, хотя ему показалось, что она напрашивается на расспросы: прошептав эти слова как будто в воздух, она искоса посмотрела на него, чтобы оценить его реакцию.

Перед тем как он ушел, она похвалила его футболку с надписью «Герои Хогана»[1], пробормотав что-то о «телевидении, которое тогда было хорошим», и у него не хватило духу объяснить, что майку он купил на панк-шоу, что «Герои» – это группа, которая ему нравится, и что он в жизни не видел ни одного эпизода из допотопного сериала.

Неделю спустя в цокольную квартиру, 2139С, въехала студентка университета по имени Маккензи. Маккензи была высокой, уверенной и спортивной, с иссиня-черными волосами и яркой татуировкой, тонкие линии которой тянулись от локтя до рукава футболки, как цветные вены-паутинки. С виду Маккензи, пожалуй, смахивала на представительницу столь любимой Ларри панк-сцены времен его молодости, но все же это было не то: слишком изящна эта татушка, полускрытая в рукаве, да и вся она слишком чистенькая, зализанная и новомодная. (Панк превратился в сплошное позорище. Хотя Ларри и старался не зацикливаться на этом, у него плохо получалось.)

Как у любого юного существа, только что выпорхнувшего из родительского дома, мебели у Маккензи было еще меньше, чем у Мод. Но чемоданов у нее оказалось видимо-невидимо, как будто ей каждый час требовалась новая рубашка. С подружкой примерно того же возраста они подъехали на двух машинах, перетаскали вещи Маккензи вверх по ступенькам крыльца и вниз по лестнице в подвал, словно два муравья, собравшихся на пикник, а потом еще битый час болтали и смеялись на крыльце. Все это время Ларри неловко топтался рядом, чтобы наконец отдать ключи.

Наконец подружка уехала, прихватив пару пустых чемоданов. Вместе с ней, казалось, уехала и спокойная уверенность Маккензи, и та внезапно превратилась в обычную тихоню. Она как будто перестала соответствовать своей одежде и коже: как будто кто-то другой побывал в ее теле, нарядил его и разукрасил, а потом бросил ее в чужих дырявых джинсах перед чужим домом, сбитую с толку и растерянную.

Она едва слышно пробормотала «спасибо», взяла у Ларри ключ и юркнула в свою квартиру. Ларри услышал, как Маккензи захлопнула дверь, заперла ее на замок и задвинула задвижку.

«Главная» квартира 2139B, занимавшая весь первый этаж, пустовала почти целый месяц, и наконец ее сняла женщина по имени Сунна. У нее были длинные блестящие ногти, короткие блестящие волосы и аккуратный ряд белых блестящих зубов во рту, улыбавшемся, не затрагивая остальной части лица. Она была необычайно красива, но совсем не той красотой, что женщина из продуктового магазина. Если та женщина могла бы украсить собой обложку любимого панковского журнала Ларри «Бритвенный пирог»[2], Сунна больше подошла бы для рекламы духов. Или могла бы играть адвоката в телесериале.

Отношения с Сунной сложились не очень хорошо: когда он подошел, чтобы отдать ей ключ от дома, она осторожно взяла ключ большим и средним пальцами, как будто он был грязным, коротко сказала «спасибо» и открыла дверь, даже не взглянув на Ларри, хотя он продолжал болтать о ключах, почтовых ящиках и соседках, живущих в 2139A и 2139C. Но все же с того дня при каждом телефонном звонке он надеялся – а вдруг это она просит его починить посудомоечную машину или что-то в этом роде. Он не влюбился лишь потому, что теперь был настороже.

О привидениях он не сказал жильцам ни слова. Скоро они сами все узнают.

Жильцы Монреаль-стрит 2139 получают письмо

Сунна

Сунну перевели на работу в другой город, и она изо всех сил пыталась не принимать это как личное оскорбление. Не то чтобы она хотела остаться – наоборот, больше всего на свете ей хотелось уехать, но ей не нравилось, что ее оправляют как будто в ссылку. Отъезд должен был стать исключительно ее инициативой, так, чтоб остальные умоляли ее не уходить.

Но сеть «Огненный фитнес» расширялась, появились новые филиалы в Альберте и Саскачеване, и с точки зрения логистики наиболее разумным было отправить туда Сунну. Так что Сунне приходилось делать вид, что ей грустно (не хочется уезжать), но не слишком грустно (чтобы не передумали и не послали кого-то другого); на самом деле она чувствовала только облегчение. Она должна была уехать из этого города, где все знали Бретт, но не знали Сунну, где лицо Бретт улыбалось с рекламных щитов и вывесок в метро и украшало собой модные мероприятия и благотворительные ужины, куда ее наперебой приглашали. Город принадлежал Бретт; Сунне давно не хотелось здесь жить, но до сих пор у нее не было повода уехать.

Теперь Сунна летела на запад и почти всю дорогу размышляла обо всем, что обычно беспокоит тех, кто снимается с насиженного места. Бежала ли она «прочь» от старого или «навстречу» новому? Потерпела неудачу или переросла свое окружение? Был ли ее переезд глупо импульсивным или волнующе спонтанным? Наконец самолет приземлился в городе, где ей отныне предстояло жить. Реджайна, Саскачеван. Город королевы. Динамичная столица Большого Зажопья. Сунна успела прийти к самым нелестным для себя выводам. Она бежала прочь – от Бретт. Она потерпела неудачу во всем, за что когда-либо бралась, и ее согласие на переезд – большая ошибка, вызванная страхом и вечными промахами.

Но, даже совершив ошибку, можно ее исправить. Обратный рейс стоит несколько сотен долларов, а такси из аэропорта до отеля – всего пятнадцать. И может быть, в этом крошечном городе она найдет свое счастье. И найти его будет нетрудно: здесь так мало места, что ему попросту негде прятаться.

Несколько дней спустя она нашла более или менее постоянное жилье и приняла ключи от дома от тощего парня, одетого, как четырнадцатилетний подросток. Он боялся посмотреть ей в глаза, но без умолку болтал о ключах, почтовых ящиках и других жильцах, живущих выше и ниже нее. Совсем не таким она представляла себе владельца этого великолепного особняка.

А еще неделей позже, когда она достала из ящика письмо, ей и в голову не пришло, что оно могло предназначаться ей. Ее друзья не пользовались черепашьей почтой. И, если честно, у нее не было друзей.

Перед отъездом из Торонто несколько человек, которых она когда-то называла друзьями, устроили ей прощальную вечеринку. Они делали грустные лица и обещали поддерживать связь, но Сунна этого не ждала, и ее совершенно не беспокоило, получит ли она от них известия. Ее отъезд не то что обрывал все эти связи, но был явным и подобающим поводом больше не общаться. Как будто она начала таять в воздухе уже во время отвальной, но никто ничего не замечал, пока голос с как будто пустого стула не произнес: «Ну, мне, пожалуй, пора».

Стало быть, это письмо не ей, а кому-то из жильцов. Домовладелец говорил, что в ближайшее время установит отдельные почтовые ящики и дверные звонки для каждой квартиры, и ах как жаль, что он не подумал об этом раньше. И извинялся без конца. Ее бесило, когда люди извинялись, ища себе оправдания.

Она полезла в почтовый ящик, приподняв плечо, чтобы сумочка не свалилась на крыльцо. Конверт вместе с парой рекламных листков наполовину утонул в луже ржавой воды.

– Фу, какая гадость, – сказала Сунна, подцепив грязные бумажки кончиками акриловых ногтей. Позади нее кто-то цокнул языком.

– Жуткий ящик. Надо поговорить об этом с Ларри. Каждый раз, когда идет дождь, он наполняется, как ванна, и мои купоны портятся.

Сунна подняла глаза. Рядом стояла пожилая женщина, качала головой и, словно младенца, баюкала в руках хозяйственную сумку. На шее – очки на бисерной цепочке, на голове – нелепая коктейльная шляпа в стиле «дерби в Кентукки», украшенная сбоку букетом из перьев и цветов в натуральную величину. Шляпа выглядела бы нарядной, не будь она целиком черной, из-за чего казалось, что перья выдернуты из хвоста вороны, а цветы прибыли прямиком из эпизода похорон в фильме Тима Бертона. За исключением этой странной готической шляпы все в женщине было резким и деловитым, от носа и ключиц до складок на брюках.

– С Ларри?

– С хозяином, – сказала женщина. Голос у нее тоже был резким.

– А, ну да. Верно, Ларри, – смущенно сказала Сунна.

– Меня зовут Мод, – сказала женщина. – Я живу этажом выше. – Ее тон, казалось, говорил: «Я во всех отношениях этажом выше».

– Ясно. Я живу на первом этаже. Я – Сунна.

– Хм. – Рот женщины презрительно скривился, как будто ей не нравились имена, отсутствовавшие в самых старых телефонных книгах Канады.

Сунна посмотрела на мусор, который держала в руке так, чтобы ржавая вода из почтового ящика не капала ей на туфли.

– Вообще-то вы правы. Это… ох. Какого…

– Э-э? – произнесла Мод, глядя Сунне прямо в глаза. Ветер шевелил перья на ее шляпе, и они двигались, как призрачные черные пальцы.

– Только посмотрите, – сказала Сунна. Она выудила размокший конверт из складок рекламных листков и подняла его так, чтобы было лучше видно. – Половина оторвана начисто. А второй половины не разобрать. Что бы это…

– Представления не имею, – сказала Мод.

– Может быть, собака? – пробормотала Сунна.

– Ну, ясное дело, – сказала Мод, которая всего секунду назад думать не думала ни о каких собаках. Она выхватила из рук Сунны рекламный проспект супермаркета, оставив без внимания письмо. Открыв страницу с купонами, Мод нахмурилась.

– Нет, вы только посмотрите, – Она подняла проспект повыше, и Сунна увидела, что его постигла та же участь, что и письмо. – Нужно обязательно поговорить об этом с Ларри. Невозможно сканировать купоны после того, как они провели ночь в воде, или когда штрих-код вот так оборван. И так почти каждую неделю! Мне несколько раз пришлось платить полную цену за товары, на которые у меня были скидки. Пусть Ларри возмещает мне убытки!

– Не уверена, что он… – Сунна осеклась. Все это ее не касалось и, как она чувствовала, не должно было касаться. Она помахала промокшим письмом. – Вот. Наверное, это письмо вам или кому-то еще из жильцов. Это не мне.

– Почему вы так уверены, что не вам? Потому что оно испачкано? Разорвано?

– Нет. Просто я никогда не получаю писем.

– Кому оно адресовано? – спросила Мод.

– Никому. Видите? Половина оторвана. Наверное, вместе с адресом.

– Почему тогда почтальон решил бросить его в наш ящик?

– Наверное… наверное, оно разорвалось уже в ящике. – Нет, это какой-то бред. Не могла же собака залезть в почтовый ящик, испортить его содержимое и положить остатки обратно. Может быть, сумасшедший сосед? Или несносные подростки с их идиотской манерой развлекаться?

– О, – сказала Мод. – Ну что ж…

– Вот именно, – произнесла Сунна, чувствуя, будто она выиграла какую-то безмолвную схватку.

Мод, хмурясь, перевела взгляд с Сунны на ясень и на небо. Сзади подъехала машина, в которой гремело радио. Автомобиль остановился, Сунна повернулась и тоже нахмурилась. Из машины выскользнула коротко стриженная девица. Похоже, сначала она удивилась, увидев, что на крыльце кто-то есть, потом заволновалась. Она подбежала к ним по тротуару и резко остановилась на ступеньках крыльца. Она была высокая и широкоплечая, спортивная, но застенчивая, энергичная, но ее энергия казалась нервической. Девушка сделала странный короткий жест, будто хотела помахать рукой, и улыбнулась, не замечая, что обстановка на крыльце несколько напряженная.

– Привет, – сказала она. – Я – Маккензи Саймонс. А вы мои соседки? Ужасно рада познакомиться, я все гадала, кто еще здесь живет. Странно ведь не знать, кто живет с тобой в одном доме, правда? Это… неправильно… – Маккензи постепенно замолчала, и ее улыбка слегка дрогнула.

Сунна улыбнулась в ответ, пытаясь стряхнуть с себя раздражение, которое вызывала у нее Мод.

– Привет, Маккензи. Меня зовут Сунна. Я живу на первом этаже. Это Мод – она наверху.

Мод кивнула.

– Меня тоже интересовало, увижу ли я когда-нибудь кого-нибудь из вас, и вот наконец мы все встретились. – Она говорила так, будто давно ждала этого момента, чтобы облегчить душу. – Очень хорошо. Я хотела поговорить с вами обеими о вашем распорядке.

– О нашем…

Улыбка Маккензи не померкла, даже когда Мод перебила ее:

– Да, о времени. Вы уходите и приходите в очень странное время. Двери в доме громко хлопают. Вы ими хлопаете, а меня это будит. – Говоря, Мод выразительно кивала, как будто подчеркивала кивками самые главные слова.

Сунна открыла рот, чтобы возразить. Она пробыла здесь всего неделю и никуда не выходила, разве что в магазин или на работу. Правда, на работу она уходила очень рано. Занятия в спортзале начинались уже в пять утра, но разве это так уж неслыханно? Многие уходят на работу ни свет ни заря. И она никогда не хлопала дверью и вообще не шумела. Она, конечно, не из тех, кто ходит на цыпочках, но все же не такая она эгоистка.

Однако Маккензи принялась извиняться всерьез.

– Ох, это, наверное, из-за меня! – сказала она. – Извините, пожалуйста! Занятия начинаются очень рано, а с работы я прихожу поздно. Мне так…

– Ничего страшного, – вмешалась Сунна. – Так всегда бывает, когда не располагаешь собственным домом и снимаешь квартиру. Ты не шумишь и, как и все мы, имеешь полное право закрывать двери, когда тебе захочется. Ты ведь тоже платишь за проживание здесь.

Мод разинула рот, и Сунна почувствовала, что снова выиграла.

– Вообще-то, – продолжала Сунна, – мы как раз говорили об этом. – Она подняла вверх мокрое письмо, которое все еще держала кончиками ногтей. – Нашла его в почтовом ящике; половина оторвалась. Странно, правда? Вряд ли это мне, и, прежде чем его читать, я хотела бы знать, не ждет ли письма кто-нибудь из вас.

– Хм. – Маккензи отреагировала вежливо, но равнодушно. – Я не жду, честно говоря, даже не представляю, кто стал бы мне писать. Скорее всего, это не мне. – Обе посмотрели на Мод. Вероятно, обе думали одно и то же: старики все еще пишут письма на бумаге.

Мод снова поцокала языком.

– Ну и не мне. Почему бы вам просто не прочитать письмо? Тогда мы узнаем, кому оно.

– Хорошо, – согласилась Сунна, разворачивая промокшую бумагу.

– Ну? – поторопила Мод.

Сунна нахмурилась.

– Коротко и мило, – сказала она. – Правда, слишком коротко, потому что половины не хватает. Видите? – Она протянула письмо. – Чернила с правой стороны расплылись, так что буквы едва различимы, а левая часть письма отсутствует вовсе. Не могу прочитать все, что там написано. – Сунна поднесла письмо к самым глазам.

– Читайте, – скомандовала Мод. – Вслух.

– Я в буквальном смысле не могу прочитать, – сказала Сунна.

– Я хочу сказать, – стальным голосом произнесла Мод, – читайте то, что можете разобрать. Вы сказали, что в буквальном смысле не можете прочитать все, что там написано. Это буквально означает, что вы можете прочитать часть того, что там написано. Может быть даже большую часть. Если мы говорим в буквальном смысле.

Женщины обменялись уничтожающими взглядами, а Маккензи полностью сосредоточилась на сломанном ногте своего большого пальца.

– Прекрасно, – сказала Сунна, стараясь, чтобы ее голос звучал беспечно. – Половины не хватает, но… – Она прокашлялась, поднесла бумагу к самым глазам и демонстративно сощурилась. – Итак, в письме, вернее, в том, что от него осталось, говорится…

– Обращение? Приветствие? – перебила Мод.

– Я делаю все, что могу, Мод, – стиснув зубы, сказала Сунна. У нее начало ломить затылок. – Нет тут никакого приветствия. Оно было бы здесь. – Она ткнула в воздух, где должна была быть левая сторона письма.

– Досадно, – сказала Мод.

– Итак, Мод, я собираюсь прочитать это.

– Да, хорошо, – сказала Мод, как будто не понимая, зачем Сунне понадобилось это предисловие. – Давайте.

– Сейчас, – сказала Сунна, пытаясь сбросить вдруг охватившее ее напряжение. – Вот, слушайте:

прощения, так хотелось повидаться – жаль,

что не

по пути. Прошло уже столько времени, и за

это тоже изви

что застану дома, но глупо было рассчитывать.

Может

стаканчику сегодня днем? У аэропорта.

Если найдется

Сунна умолкла. Внизу письма вместо подписи стояла крошечная буква Б. Может быть, это все-таки ей? Она вспомнила, как несколько месяцев после исчезновения из ее жизни Бретт у нее екало в животе при каждом телефонном звонке: это была смесь надежды, упреждающего разочарования и гнева. Сунна отчетливо вспомнила это чувство, потому что впервые за долгое время снова испытала его.

– Ну, дальше, – потребовала Мод. В ее голосе внезапно послышалось волнение.

– Не могу. Дальше нету.

– Не может же все письмо стать нечитаемым из-за нескольких капель воды, – упрямилась Мод. – Точно ничего больше нет?

– Нет, – сказала Сунна. Возбуждение Мод взбесило ее еще сильнее. – Слушайте, Мод. Не хватает половины письма. Совсем.

Выражение лица Маккензи было точно таким же взволнованным, как у Мод.

– Можно посмотреть? – спросила Маккензи.

Но прежде, чем Сунна успела передать ей письмо, Мод протянула руку и сцапала его, чуть не уронив на землю сумку с продуктами. Оторвался еще кусочек бумаги, такой мокрой, что не раздалось даже треска.

– Подозреваю, что это предназначалось мне, – благоговейным шепотом сказала Мод. Она двинулась к двери и стала нашаривать ключи, локтем прижимая письмо к боку; на пальто расплывалось влажное пятно.

– Мод, я собиралась дать его Маккензи.

Маккензи с благодарностью улыбнулась.

– Но оно не для Маккензи, – сказала Мод. – Это мне. И я точно знаю, кто его написал.

– Вам кажется, что вы знаете, кто его написал, – поправила Сунна. – Но может быть, Маккензи тоже знает. Нельзя просто так заявить, что это ваше, не дав ей даже взглянуть.

Мод пристально посмотрела на Сунну. Потом с ног до головы оглядела Маккензи. И наконец вздохнула.

– Ну хорошо, заходите. Здесь слишком холодно.

Общая прихожая представляла собой небольшой закуток с тремя запертыми дверями: за одной находилась квартира Сунны, за двумя другими – лестницы, которые вели к Мод и Маккензи. Мод отперла дверь справа и затопала вверх по лестнице, сжимая письмо; Маккензи и Сунна следовали за ней на безопасном расстоянии, как будто Мод была бомбой. На верхней площадке оказалась еще одна дверь, а за ней – гостиная с большими незашторенными окнами и блестящим деревянным полом. Цоканье квадратных каблуков Мод эхом разнеслось по комнате. У дальней стены стоял сине-белый диван в цветочек; он выглядел потрепанным и нелепым. На одной из подушек неподвижно, как изваяние, сидела кошка и созерцала гостей. На полу стоял телевизор с видеомагнитофоном, по обе стороны – шаткие стопки видеокассет. И больше ничего, даже пыли.

– Вы еще не въехали? – поинтересовалась Маккензи.

Мод, казалось, не слышала вопроса. Она уже скрылась на кухне. Сунна и Маккензи стояли на верхней площадке лестницы, не зная, идти ли им следом.

– Сюда! – рявкнула Мод, ее голос эхом отразился от стен, и девушки поспешили за ней. Кухня, как и гостиная, казалась пустой и нежилой. Пахло отбеливателем и лимонами. Кухонные приборы и шкафчики несколько оживляли пространство, но столешницы блестели, как новые, а на открытых полках не было ничего, кроме пластикового набора для соли и перца и пары тарелок. Еще в кухне имелся обеденный стол с четырьмя разномастными деревянными стульями, а сумка с продуктами, которую принесла Мод, теперь стояла на полу у холодильника. Мод уже сидела за столом, письмо лежало перед ней; подсохнув, оно сморщилось под стать державшим его рукам.

– Садись, – велела она Маккензи. Сгорбленная над обеденным столом, в своей черной блузке и с острым подбородком, она напоминала Сунне стервятника. – А вы что здесь делаете?

Вопрос был обращен к Сунне.

– Вы позвали.

– Я позвала Маккензи. А вас это не касается.

Сунна демонстративно уселась.

– Это и мой почтовый ящик. Может быть, и письмо мое.

Мод нахмурилась, но не стала настаивать на своем. Она положила письмо перед собой и уставилась на Маккензи.

– Мне нужно убрать продукты – не дай бог, разморозятся прямо здесь, но сначала мы должны разобраться с этой глупостью. Прочтите-ка еще раз.

Сунна взяла письмо.

– Я уже прочла, что могла…

– Так прочтите еще раз.

– Замолчите, и я прочту. – Мод, похоже, обиделась, но Сунна вовсе не ощущала вины. Она откашлялась, оттягивая момент, но тут заметила выражение лица Маккензи – не то что нетерпеливое, но как будто умоляющее ее поторопиться, и наконец почувствовала себя виноватой. Она еще раз прочитала, что смогла, и добавила:

– А внизу стоит буква «Б».

Мод так и подскочила на стуле.

– «Б»? Вы об этом ничего не говорили.

– Так говорю сейчас. Разве я не сказала об этом? Ну, извините.

– Слишком важная деталь, чтобы ее упустить. – Мод снова взяла письмо и стала искать букву «Б».

– Вот она, – показала Сунна. – «Б» значит «Бретт».

– Можно? – Маккензи протянула руку, и Мод неохотно отдала ей письмо.

– По-моему, это не «Б». Это сердечко. Только кособокое, – возбужденно заговорила Маккензи. – Похоже, писала женщина. Очень красивый почерк.

– У мужчин тоже бывает красивый почерк, – сказала Мод, глядя мимо Маккензи на часы, висевшие за ее спиной на стенке. – Я знала одного с великолепным почерком. – Мод выхватила письмо из рук Маккензи и, сощурившись, стала его рассматривать. – Вот такой. Именно такой. Я почти уверена… – Вдруг ее тон изменился. Она вернула письмо Маккензи. – У тебя глаза помоложе, чем у Сьюзен. Может быть, это буква «Р»? Буква «Р» бывает похожей на «Б» или на сердечко, разве нет?

Сунна хотела поправить Мод, но тут же передумала. Пусть Мод называет ее как угодно. Вряд ли они будут много общаться после сегодняшнего, так стоит ли сейчас заводить лишние разговоры только ради того, чтобы сказать, что ее зовут не Сьюзен.

Маккензи пожала плечами.

– Мне так жаль, Мод. Я бы тоже хотела прочитать побольше. Но того, чего там нет, просто… нет.

Мод сжала губы и приподняла то место на лбу, где, по-видимому, когда-то были брови.

– Ладно. Что ж делать.

Сунна снова взяла письмо.

– На самом деле не совсем так. В смысле что нет того, чего нет. Здесь достаточно текста, чтобы предположить, каких именно слов не хватает, верно?

– Верно, – сказала Маккензи, наклоняясь поближе. – О! Вот смотрите, «стаканчик» – это «Бумажный стаканчик». Кофейня. Как раз у аэропорта. По другую сторону от Леввана[3]. Очень симпатичная, кстати. Там вкусная выпечка. Вот о чем речь.

Сунна кивнула.

– Вот именно. Я слишком плохо знакома с городом, чтобы знать такие вещи. Мод, у вас есть ручка? И бумага?

Мод скорчила суровую мину и покачала головой.

– Ничего страшного. Я просто собиралась… неважно. Ничего. Кто-то хочет встретиться с кем-то днем в «Бумажном стаканчике». Дата неизвестна. А имя этого человека начинается на «Б», – сказала Сунна.

– А может быть, это сердечко, – сказала Маккензи.

– Или «Р», – сказала Мод.

– И это, – Сунна сложила письмо и положила его на середину стола, – это все. Я буквально, – она посмотрела прямо в глаза Мод, – не могу прочесть ни слова больше.

– Вы забыли главное, – сказала Маккензи.

– Что же?

– Тот, с кем хотят повидаться, – это либо я, либо Мод.

– Либо я, – сказала Сунна.

Мод нахмурилась.

– С чего бы это?

– Это вполне возможно, – сказала Сунна. – Почему бы и нет?

– Потому что вы сами сказали, что это не вам.

– Ничего подобного. Я просто не говорила, что это мне. Я сказала, что хочу посмотреть.

– Вы сказали, что ваши знакомые не пользуются почтой.

– Да, но потом я его прочитала. Там написано «по пути». Значит, человек сам бросил письмо в ящик, а это совсем другое дело. – Сунна отчаянно металась от одной надежды (что письмо от Бретт) к другой (что оно не от Бретт), не останавливаясь посередине. Бретт много путешествовала; вполне можно было предположить, что она узнала адрес Сунны от общих знакомых и решила зайти. Так хотелось повидаться… Стала бы Бретт просить прощения? Это самая большая натяжка.

– В любом случае, – сказала Сунна, вставая, – думаю, мы никогда этого не узнаем. Очень жаль. – Было ли ей действительно жаль?

– Тогда, думаю, с этим покончено, – сказала Мод. С таким же успехом она могла выгнать их из квартиры метлой, при ее-то тактичности. Кошка запрыгнула к ней на колени, Мод взяла ее на руки и встала. Парочка единым фронтом уставилась на незваных гостей.

Маккензи нагнулась над столом, как будто была готова вцепиться в него и держаться, если кто-то попытается ее выгнать.

– Ну ладно, – сказала она. – Единственное, чего мы не знаем, – это дата, точное время и кто с кем встречается. Так что… давайте разберемся с этим. Пойдем все вместе.

– Что? – Сунна ничего не поняла. – Куда пойдем?

– В «Бумажный стаканчик». Начнем ходить завтра же. С двенадцати дня до закрытия, чтобы не пропустить. Каждый день, пока не объявится чей-нибудь человек.

Мод снова села, и стул под ней заскрипел. Она положила руки на спину кошке, но кошку это не успокоило.

– Чей-нибудь человек? Что это значит?

– У всех нас на уме по меньшей мере один человек, да? – Маккензи перевела взгляд с Мод на Сунну и обратно. Ни одна из них не возразила. – Не сомневаюсь. Кто-то очень важный. Верно?

Мод кивнула в знак согласия.

– А почему с двенадцати до закрытия? – Она подозрительно посмотрела на Маккензи, как будто та нашла в письме что-то такое, что скрывала от них. Маккензи пожала плечами, все еще улыбаясь; если она и злилась, то никак этого не показывала.

– Там было написано «днем». Меня это вполне устраивает – утром у меня занятия, вечером – работа, а днем я все равно пишу и занимаюсь. А это можно делать и в «Бумажном стаканчике».

– О-о, – сказала Мод. – Ну, тогда это подходит и мне – я на пенсии.

Сунна отодвинулась от стола. Она тоже могла бы ходить, будь у нее охота. Она, как ей всегда хотелось, отрабатывала в «Огненном фитнесе» утреннюю смену, так что ее рабочий день заканчивался до полудня (одно из преимуществ начальства в том, что оно само составляет себе рабочий график). Чем спать подольше, она предпочла освободить себе дни, и это для нее дорогого стоило. И она не собиралась тратить эти свободные дни на посиделки за кофе с мисс Мод Стервятник.

– Нет, спасибо.

– Но почему?

– Потому что это грандиозная трата времени.

– Ничего подобного! Это же… интересно. – Похоже, Маккензи видела в этом замечательное приключение. – И потом, если мы с Мод будем ходить, а письмо написано вам, как мы узнаем, что можно уже перестать ходить?

– Не знаю… Ну, извините! Я просто не могу. Не хочу. – В кухне, пропахшей отбеливателем и лимонами, теперь явственно чувствовался запах табачного дыма и уксуса. От смеси никотина и чистящих средств Сунну начало подташнивать.

– Ну, а я пойду, – сказала Маккензи, тараща серьезные глаза. – Я представляю, кто мог бы написать мне это письмо, и не хочу пропустить этого человека, если он появятся.

Сунна попыталась подавить раздражение.

– Так позвони ему или напиши по электронной почте. Сейчас не 1997 год. Спроси, не оставлял ли он письмо в нашем почтовом ящике. А заодно напомни и ему, что сейчас не 1997 год.

При этих словах взгляд Маккензи застыл, но она продолжала улыбаться.

– Если бы я только могла…

Сунна поняла, что была бестактна, но не знала, как это исправить. В любом случае, она лицемерила: она-то точно не собиралась звонить Бретт и спрашивать, не ее ли это письмо. Она посмотрела на свои руки, потом – на Мод: та кивала так яростно, что Сунна представила, как ее голова скатывается с плеч и падает под стол.

– Я тоже пойду с тобой. Ты – умница. Я, конечно, не собираюсь звонить первой… – Мод осеклась и закашлялась. – В общем, я тоже иду.

Сунна призадумалась. Допустим, Бретт приехала в город по работе, ну и что? Почему бы ей просто не позвонить, как делают нормальные люди? Или, еще лучше, не держаться подальше? И вообще, кого это волнует? Такова взрослая жизнь, и Сунна уже давно это усвоила. Иногда это проходит, чаще – нет. Если сидеть и тосковать, ожидая, когда станет легче, можно впасть в отчаяние. Многие ее знакомые в Торонто всегда были готовы обсуждать свои стародавние чувства. Им вечно хотелось заново пережить расставания, встретиться с друзьями, которые перестали быть друзьями, понять, можно ли что-нибудь спасти.

– Ну ладно, – сказала она. – Делайте, что хотите. А у меня своя жизнь.

Это была неправда, но произнося эти слова, она посмотрела на Мод и улыбнулась.

Бывший панк

Ларри

Телефонный звонок пробудил Ларри от дневного сна. Он заснул перед телевизором, смотря доморощенный «документальный фильм» о местной панк-группе 1990-х. Объективно видео было ужасным. Картинка зернистая, камера так трясется, что вызывает головную боль. Ленту снимали подружки участников группы, и было это за годы до того, как качественное записывающее оборудование стало доступно не только профессиональным киношникам. Но само несовершенство съемки напомнило Ларри доброе старое время. Всерьез ощущая собственное превосходство, они слушали низкокачественные записи, ходили на выступления приятелей в подвалах, устраивали мош и слэм, не дрогнув, делали себе самопальные пирсинги и наколки. Фильм напомнил Ларри молодость, когда он чувствовал себя – нет, не крутым, а гораздо лучше. Он был лучше всех крутых парней – рассерженный прямолинейный панк, непонятый отщепенец, один из небольшой сплоченной группы непонятых отщепенцев. Они толкались в такт своим нестройным панковским песням на четыре аккорда, тыкали друг друга в лица башмаками и вообще танцевали так, словно пытались выбить друг из друга сопли. Они понимали все. Это было великолепно.

Прошло столько лет, что сами причины, по которым он заделался панком, – тоска, депрессия, чувство отверженности – стали казаться романтичными и возвышенными: теперь ему этого как будто не хватало. Он тосковал по острым, всепоглощающим чувствам, которые настоятельно толкали к немедленному действию. Он тосковал по боли, которая что-то доказывала – в отличие от нынешней тупой боли в пояснице, вызванной тем, что на работе в художественной галерее он вечно на ногах. И из-за этого ему в сорок три года приходится носить ортопедическую обувь. Теперь отрицательные эмоции просто скапливались у него в животе и отнимали силы. Теперь все, что у него было, – это видеокассеты и старые футболки группы.

– Алло? – промямлил он в трубку.

– Алло… э-э… Л-Ларри?

Ларри подскочил и сел.

– Да, – сказал он, и его голос надломился, хотя нужно было произнести только один слог. Он выдавил еще один, но получилось немногим лучше: – Эй.

Сунна. Он знал это с самого начала. Он и не думал, что она позвонит так скоро. Он вообще не думал, что она позвонит. Это было лучшее, что случилось с ним за долгое время.

Она молчала, а он тем временем обдумывал все возможные направления, которые мог принять разговор. Сначала это было восхитительно, а потом мучительно. Ларри уставился на стену, увешанную афишами с автографами, как будто написанные от руки названия групп могли подсказать ему, что Сунна скажет дальше. Время замедлилось; он как будто целую вечность ждал ее следующих слов.

– М-м… привет. Это Сунна. Я… мне так неловко…

Ему снится сон. Должно быть, он спит.

– Я захлопнула дверь и забыла ключи… Вы бы не могли приехать и…

Вот и хорошо. Она, конечно, не флиртует, но хоть что-то сказала прямо, и это замечательно. Почти чудо.

Она замолчала, даже не окончив вопроса, и это на миг озадачило Ларри, но он тут же понял, что выкрикнул «Конечно!», не дав ей договорить. Теперь собственный голос отдавался у него в ушах, и Ларри беспокоился, что его рвение может оттолкнуть ее.

Пиратская пицца и грозный флибустьер Хэйрс

Маккензи

«Пиратская пицца», как и следовало из названия, была «тематической» пиццерией, оформленной на пиратский лад. Владел ею Рэндалл Хэйрс, немолодой шотландец, который захотел стать пиратом, только когда вырос. Очень немногие имели в жизни лишь одну мечту, и совсем мало тех, у кого эта мечта сбылась, но Рэндалл Хэйрс жил в своей мечте: он был пиратом – или, по крайней мере, каждый день мог одеваться и говорить, как пират. Собственно, подходить ближе к своей мечте он и не собирался. Судя по качеству еды в «Пиратской пицце», он открыл заведение ради антуража и возможности ежедневно и прилюдно носить повязку на глазу, а вовсе не из любви к кулинарному искусству. Пил он тоже как пират, с утра и до самого закрытия – это для него было еще одним плюсом владения «Пиратской пиццей». Он разгуливал по своему ресторану, как Джонни Депп, распевая «Йо-хо-хо и бутылка рома». Клиенты не могли определить, было ли это притворством. Может быть, Рэндалл вообще больше ничего не умел. Словом, это было из тех зрелищ, которые кажутся забавными только в первый раз, а потом, особенно если подумать, попросту удручают.

Ресторан находился на втором этаже дома 1305 по Гамильтон-стрит и делил помещение с кафе «Вспышка» – собственно, это было никакое не кафе, а магазин аляповатых сувениров. Первый этаж был занят обувным магазином «Обувь Регги», и трудно сказать, какой запах преобладал в здании: потных ног, пиццы или духов, которыми обильно поливалась хозяйка «Вспышки». Все это смешалось в солоновато-приторно-цветочный коктейль, приправленный соусом для пиццы.

Маккензи начала работать в «Пиратской пицце» через два дня после приезда в Реджайну. Ее родители не хотели, чтобы она уезжала в город. Они, похоже, сочли, что, если ей придется сражаться с финансовыми трудностями, она быстро вернется домой. Первым человеком, с которым она познакомилась в университете, был Грант, и тогда это показалось ей подарком судьбы. Грант был умным, дружелюбным и готовым помочь: в первый день он проводил ее в аудиторию, а когда она намекнула, что ищет работу, сказал ей, что в «Пиратской пицце», где он работал уже три месяца, есть вакансии.

Тогда она еще не знала, что в «Пиратской пицце» сотрудники требуются всегда и срочно, и поначалу ее это удивило. Собеседование при приеме на работу было драматичным, истеричным и смешным. Оно больше походило на театральную сценку, чем на собеседование в учреждении общественного питания. Ей выдали униформу, атрибутами которой были чучело попугая на плече и сабля из папье-маше. Вначале Маккензи сочла Рэндалла просто уморительным; она с энтузиазмом улыбалась клиентам и говорила: «Пиастры, кэп, пиастры!», как требовали торопливо выданные ей инструкции. Но всего месяц спустя, наблюдая, как Рэндалл Хэйрс раскачивается и мечется по кухне, как будто он на палубе корабля, а не в служебном помещении, где кипит работа, Маккензи переставала рычать по-пиратски всякий раз, когда думала, что Рэндалл ее не видит (ему было наплевать на нарушение санитарных правил, но он терпеть не мог, когда сотрудники выходили из образа).

В день, когда пришло письмо, Маккензи решила сказаться больной. Все мелкие нелепости «Пиратской пиццы» – декор, униформа, жаргон – и в обычные-то дни раздражали. А сегодня она едва ли сможет их вынести.

После того как они прочитали письмо, она вернулась в свой подвал. Дверь на лестницу Маккензи заперла на засов, как всегда, подергав ручку, чтобы убедиться, что она закрыта надежно. Под ручку двери в квартиру она подсунула стул. Потом обошла по периметру все свои владения, проверяя окна, шкафы, углы, заглядывая под кровать, под стол и за диван.

Удостоверившись, что она в безопасности, Маккензи сварила кофе и уселась за стол. Мод настояла на том, чтобы оставить письмо у себя, чем привела в ярость Сунну (Маккензи пока не поняла, была ли Сунна злобной по характеру или просто злилась на Мод). Тогда Маккензи было все равно, у кого останется письмо, но теперь, вернувшись в покой своего личного пространства, она пожалела, что оно не у нее. Она думала, что несколько оборванных строк останутся у нее в памяти, но они уже расплывались и распадались, как фрагменты сна. Ей хотелось перечитать его – вдруг там окажется что-то знакомое, что подскажет ей, кто его написал. В том, что письмо предназначалось ей, она не сомневалась, но вот кто его написал, вызывало все больше вопросов.

Мысленно она видела два лица, двух людей, которые могли бы написать такое письмо. Но, пытаясь представить, как кто-то из них произносит эти слова, она слышала только голос Сунны – высокий, резкий и раздраженный.

– «…Прощения, что не увиделись», – прошептала Маккензи. – Нет, не так… «прощения – так хотелось повидаться». Она попыталась услышать голос сестры, а потом Джареда. Но слышала теперь только себя. Если бы письмо было у Маккензи, она бы лучше поняла, что имелось в виду. Действительно ли отправитель просит прощения или просто извиняется, что не застал ее и не стал ждать?

Она побрела в гостиную, сжимая кружку обеими руками. Над головой раздался какой-то звук, – наверное, Сунна, а может быть, просто дерево трещит от холода, но Маккензи подпрыгнула так, что горячий кофе выплеснулся на руки. Сам звук она едва заметила, как будто ее нервные окончания были отключены, а тело тратило всю свою энергию на страх. Маккензи поставила чашку на кофейный столик и вытерла руки о футболку. Она спрашивала себя, перестанет ли когда-нибудь бояться.

В окна забарабанил дождь, раздался негромкий, но мощный раскат грома, как будто где-то далеко столкнулись автомобили. Свет мигнул, и потолок над Маккензи снова затрещал. Это помогло ей принять решение. Если отключится электричество, пусть она лучше будет на работе. Раздражение лучше страха, а ей и при включенном свете было достаточно страшно.

Она переоделась в униформу и сделала себе бутерброд; Маккензи вдруг захотелось поскорее покинуть беспокойный старый дом. Доедая последний кусок, она услышала вверху на лестничной площадке шаркающий звук и замерла, перестав жевать. В дверь постучали, и Маккензи сглотнула; скользнувший ей в глотку хлеб показался пересохшим, как кусок дерева.

– Кто там? – прохрипела она.

– Это я. Сунна.

– Входите, – сказала Маккензи, чувствуя облегчение и смущение. Кто это еще мог быть? Почему ее тело до сих пор реагирует на все, как на чрезвычайную ситуацию? Она встала, стряхнула крошки с рюшей пиратской рубахи и скорчила рожу, представив, что Сунна войдет и застанет ее в этом наряде.

– Не могу. Заперто.

– Верно. – Маккензи отодвинула стул, открыла одну дверь, подбежала к другой, запертой на верхней площадке лестницы, отодвинула засов и стала возиться с замком. Унизительно, когда кто-то ждет и наблюдает все это, как будто она выставляет напоказ свою паранойю. Наконец она открыла и эту дверь, Сунна оглядела ее со смешанным выражением недовольства и веселья.

– Что ты там делала? Двигала мебель?

– Нет. – Маккензи покраснела.

– Ты… переодевалась в пирата?

– Ага. – Она переступила с ноги на ногу, и ее огромные черные сапоги заскрипели. Рэндаллу не хватало средств, чтобы заказывать для новых сотрудников новые костюмы; свой она унаследовала от парня на несколько размеров крупнее.

– Раньше ты не ходила в пиратском костюме.

– Нет, конечно.

Сунна наморщила лоб.

– Слушай, я вышла проверить почту и случайно захлопнула дверь в квартиру. Хозяин уже едет, но можно я подожду у тебя? Он может ехать целую вечность, а прихожая не отапливается, и здесь жутко холодно. В этом городе вообще холодище. В это время года здесь холоднее, чем в Торонто зимой. – В голосе Сунны звучали обвиняющие нотки, как будто погодой в городе заведовала Маккензи.

– И вы все время стояли здесь? – Маккензи забыла о своем смущении из-за стула и пиратского костюма. – Ох, извините, я же не знала. Нужно было зайти раньше.

– Нужно было. А то я, похоже, пропустила пиратскую вечеринку.

Маккензи всегда боялась показаться невежливой. Она сдалась.

– Это для работы, – сказала она.

– Ты работаешь… на пиратском судне?

– В «Пиратской пицце».

– А, знаю, видела вывеску. На Гамильтон-стрит, верно?

– Ага.

– Ну, а я работаю совсем рядом, в «Огненном фитнесе». Я инструктор.

Маккензи отступила назад и сделала приглашающий знак.

– Извините, заходите, пожалуйста. Хотите кофе?

– Хочу. Спасибо. – Стоя на нижней ступеньке, Сунна огладывала кухню Маккензи. – А у тебя здесь мило. Светло для подвального помещения.

– Мне очень нравится. Гораздо лучше, чем дома у родителей. Вот, пожалуйста. – Маккензи поставила перед Сунной наполовину наполненную кружку. – Извините, все, что осталось в кофейнике. А больше я сварить не могу, придется бежать в магазин за зернами.

– Спасибо, все замечательно. – К дому подкатил автомобиль, колеса прохлюпали по луже. В плите что-то щелкнуло и загудело. Конечно, Мод – вредная тетка, но уж неловкого молчания она бы не допустила. Сунна отхлебнула кофе, рассеянно глядя на два причудливых мака, нарисованных чернилами прямо над сгибом руки Маккензи. – Мне нравится твоя татушка.

– Спасибо. – Маккензи забеспокоилась – вдруг Сунна попросит объяснить, что означают эти цветы. Она бессознательно потрогала их.

– Хотела бы я знать, – сказала Сунна, – кто это?

– В смысле? – осторожно спросила Маккензи.

– Ты сказала, что знаешь, кто мог написать письмо. И, похоже, тебе не безразлично.

– Ну, не знаю. Кто угодно мог. – Маккензи, как будто защищая, прикрыла цветы ладонью. Сунна задала именно тот вопрос, которого ждала Маккензи, только сформулировала его по-другому.

– Твой бывший? – не отставала Сунна, не обращая внимания на смущение Маккензи.

– Возможно. – Она представила себе, как Джаред пишет письмо. Подъезжает к дому на своем старом синем пикапе с бабушкиным ожерельем, свисающим с зеркала заднего вида. Подходит к дому и опускает конверт в почтовый ящик, думая о Маккензи, но пока еще не решаясь встретиться с ней лицом к лицу.

«Жду прощения – так хотелось повидаться…»

А может быть, он приехал как раз, чтобы встретиться, но она оказалась в университете, а он присел на крыльцо и нацарапал записку.

«Прошу прощения, так хотелось повидаться…»

– А может, подружки. Или кто-нибудь еще. – Маккензи засмеялась, как будто и не задумывалась об этом. – Думаю, у каждого есть целый список людей, которые могли бы написать такое письмо, да? Тех, от кого ждешь, что они явятся и все объяснят. И другой список – тех, перед которыми мы сами должны извиниться. – Она слабо улыбнулась и сделала вид, что пьет из своей пустой кружки.

Сунна слегка приподняла брови, но остальные черты лица остались совершенно неподвижными. Интересно, подумала Маккензи, она делает себе ботокс? Как правильно – делает ботокс? Использует ботокс? Или «ей сделали ботокс»? В свои девятнадцать Маккензи была слишком молода, чтобы разбираться в жаргоне стареющих бедолаг.

– Но ты же надеешься, что это кто-то один? Во всяком случае, раньше ты так сказала.

Маккензи поморщилась.

– Послушай, Сунна, я уже опаздываю на работу. Защелкни, пожалуйста, дверь, когда приедет Ларри. – Она встала и нависла над Сунной. В этой рубашке с рюшами, с треуголкой – да-да, треуголкой! – на голове, Маккензи вовсе не была настроена на разговор по душам. Она сгорбилась, будто пытаясь уменьшиться в размерах. – Но, знаешь, я с радостью продолжу разговор, если ты завтра придешь в «Бумажный стаканчик». – «По крайней мере, я буду лучше к нему готова».

Сунна фыркнула.

– Да-а… Ну, не знаю. Не могу сказать, что мне это так интересно.

– Кто написал письмо? Неинтересно?

– Ничуть. Вот неинтересно, и все тут. – Сунна заерзала на стуле и принялась тереть что-то на блузке. Сверху раздался громкий стук, и обе посмотрели на потолок. Сунна закатила глаза и пробормотала что-то о Мод.

– Ну, если придешь за компанию, я буду там по-любому. Посидишь со мной, просто выпьем кофе.

– О-о, – протянула Сунна. Вид у нее был удивленный, а потом стал виноватым, как будто до нее только сейчас дошло, что она ведет себя невежливо. – Да, неплохо было бы сходить с кем-нибудь выпить кофе. Я еще никого здесь толком не знаю и даже не могу вспомнить, когда в последний раз пила с кем-нибудь кофе. Да и дома почти у всех подруг были дети, и они только об этом и могли говорить. Воспитание. Подгузники. Няньки…

– У меня детей нет, – сказала Маккензи, взяла с полки попугая на липучке и запихнула его в сумочку. – Только этот дурацкий попугай, дурацкая рубашка и дурацкие сапоги. А о них я говорить не собираюсь.

– Ладно. – Сунна снова заерзала на стуле. – Ну, то есть Мод-то наверняка придет. Вот. А я, наверное, нет.

– Все ясно. Но, если все же надумаешь, я там буду. Посидим вместе. И обещаю, на мне не будет этих шмоток.

– Хорошо, – сказала Сунна. Она снова выглядела смущенной, и Маккензи стало ее жаль. Как будто Сунна ничего не могла с собой поделать. – Да, если бы и были, ничего страшного. Ты смотришься… смотришься стильно. – Она сделала большой глоток кофе и усмехнулась. – Для пирата.

– Ну, спасибо, – улыбнулась Маккензи.

•

Когда Маккензи открыла верхнюю дверь, на площадке уже стоял Ларри, подняв руку, как будто собирался постучать. При виде Маккензи волнение на его лице сменилось разочарованием. Но она все равно улыбнулась ему, достаточно быстро сообразив, что к чему. Подобные возбужденные взгляды обычно предназначались не ей, зато Сунна наверняка на них насмотрелась.

– Привет, Ларри.

– Привет, – сказал он, пытаясь незаметно заглянуть ей за плечо.

– Как дела? – спросила Маккензи: он так и не посторонился, чтобы дать ей пройти. Она не умела просить людей пропустить ее, а он, похоже, не умел улавливать намеки, так что они могли застрять здесь надолго.

– Отлично, – сказал Ларри. – Да. Хорошо. Его голова на длинной жирафьей шее качнулась вперед.

– Хорошо, – сказала Маккензи.

Ларри прокашлялся.

– Собрались куда-то? На маскарад?

– Нет, на работу.

– Ах, ну да. Конечно.

Он, казалось, смутился от того, что упомянул маскарад, а Маккензи слишком устала, чтобы объяснять.

Ларри посмотрел на ее большие черные сапоги. Потом сдвинулся с места, и она, решив, что он наконец ее пропустит, сделала шаг вперед. Но она ошиблась – теперь они просто оказались ближе друг к другу.

– Когда-то «Доски» одевались пиратами, – сказал он, как будто сам себе.

Маккензи постаралась скрыть смущение. Она кивнула, надеясь, что он подумает, будто она его поняла, и пропустит ее. Как бы не так.

Он усмехнулся, как будто она попросила его объяснить, о чем речь.

– Местная группа. Называлась «Доски». Они все носили пиратские сапоги, совсем как у вас. – Он осекся, как будто сообразил, что ляпнул глупость. – Ну, не скажу, что ваши уж совсем пиратские, – начал он.

– Именно такие, – сказала она.

– Круто. – Он кивнул. Все кивает, кивает и кивает. – Да, «Доски». Я ходил на все их концерты. Где они, там и я.

Маккензи опаздывала. Она с тоской заглядывала ему за плечо.

– Да? А что за музыка?

– Панк-рок, – ответил он. Он тоже заглядывал ей за плечо. Вид у него был крайне огорченный. – Тогда у нас была отличная сцена. Нас было не так много, и, – он снова прокашлялся, – никто из знаменитостей сюда никогда не приезжал, но местные парни были что надо. Играли в основном в подвалах и гаражах, а еще в метро. Это было лучше всего. Тут когда-то был немецкий ресторан, назывался «Шницель-хаус», его владельцам даже не нравилась панк-музыка, а сами ребята нравились, поэтому они пускали панков играть у себя…

Он говорил быстро, а лицо у него стало мечтательным, как будто он рассказывал ей о другой стране, о месте, где он когда-то жил, но куда так и не смог вернуться. С потерянным видом он пригладил волосы, и Маккензи стало его жаль.

Он замолчал, и это было даже более неловко, чем его исполненные ностальгии речи. Ища, за что уцепиться, она заговорила первой:

– Вы часто ходите на концерты в «Обмене»[4]? – В начале недели Грант задал ей тот же самый вопрос, и она быстро сменила тему, чтобы не признаваться, что с наступлением темноты она вообще никуда, кроме работы, не ходит, а концерты видела исключительно на YouTube.

– О! – Глаза Ларри загорелись. – Вообще-то… нет. Я не был на концертах… много лет… То есть… но, может быть, мне стоит?..

Как будто он спрашивал у нее разрешения. Как будто она сейчас скажет, что он не сможет пойти на шоу, даже если захочет.

– Конечно, стоит, Ларри. На сайте все есть, цены на билеты, расписание концертов и все такое… Так что… – Они глубоко вздохнули в унисон. Она улыбнулась. – Но вы же приехали, чтобы впустить Сунну?

– Ох! Да, – сказал он, внезапно снова занервничав. – А она… она?..

– Да, – сказала Маккензи. – Она внизу, в моей квартире. Можете просто отпереть ее дверь, а я скажу ей, что она открыта.

Лицо Ларри вытянулось.

– О-о, – сказал он. – Не хочу вас задерживать! Я могу… я могу спуститься и… – Он замолчал, ясно осознав, что предлагает войти в квартиру Маккензи в ее отсутствие и что это звучит довольно странно. – Нет, – продолжал он почти про себя. – И правда так лучше. Если вы уходите… Я просто открою ее дверь и уеду… – Он указал на свой фургон. С таким же успехом он мог явиться в смокинге, с цветами и каким-нибудь романтическим заявлением, написанным в небе дымом из маленького самолета.

Наконец им удалось сдвинуться с места синхронно: каждый сделал шаг вправо. Он отпер дверь Сунны, и Маккензи решила немного подождать, прежде чем позвонить вниз, чтобы Сунна поднялась – это было похоже на небольшую услугу, о которой Сунна никогда не узнает. Ларри казался достаточно безобидным, но все же…

Маккензи смотрела, как Ларри идет по тротуару, при каждом шаге тяжелая цепочка от кошелька хлопала его по ляжке, и тут кое-что пришло ей в голову. Сердце у нее екнуло.

– Постойте, Ларри, я хочу спросить…

Он обернулся.

– Сегодня днем в почтовом ящике оказалось письмо; оно было порядком испорчено, и мы не знаем, от кого оно, но до меня только сейчас дошло, что оно, вероятно, для вас – оно у Мод.

Ларри покачал головой.

– Вряд ли это мне. У меня, – он смущенно опустил глаза, – не так много друзей. А те, что есть, не стали бы искать меня здесь, тем более по почте. Я никогда здесь не жил. Может быть, это письмо моей тетке? Но она умерла, так что не беспокойтесь. Или оно показалось важным?

Маккензи покачала головой.

– Нет, просто кто-то извиняется, что с кем-то не встретился. – Она чувствовала себя опустошенной. Чем больше возможных получателей было у письма, тем меньше вероятности, что оно предназначалось ей – а это и так было маловероятно.

Вполне логично, что письмо скорее адресовано умершей тетке Ларри, чем кому-то из нынешних обитателей дома. Но, если и вправду на что-то надеешься и если эта надежда занимает столько места в твоей грудной клетке, что трудно есть или дышать, нужно включать логику, чтобы освободить для нее еще немного места. Это вопрос выживания.

Ларри, лучший в мире домовладелец

Ларри

Пойти на панк-шоу – совсем не то, что пойти в банк, или в продуктовый магазин, или… да куда бы то ни было. Пойти на панк-шоу означало, что тебя увидят и назовут потом либо панком, либо позером; от этого будет зависеть твоя самооценка, но вести себя нужно так, как будто тебе все равно, просто до лампочки. И одеться, как будто тебе до лампочки… но тут требуется умение. Ларри разложил на кровати всю свою одежду, как подросток, готовящийся к первому школьному дню в старшем классе. Он боялся, что с первого взгляда будет видно, сколько труда он вложил в свою наружность. Нужно было приложить достаточно усилий, чтобы казалось, будто это дается ему легко.

Он включил CD-проигрыватель, и комнату наполнил вибрирующий баритон Джелло Биафры, так что Ларри почти перестал слышать собственные мысли. «Вот для чего была изобретена эта музыка».

Музыка для Ларри была единственной кнопкой отключения мыслей. Это было похоже на пузырь в океане, убежище, внутрь которого не проникало то, что заполняло весь мир снаружи. Только ноты, аккорды и ударные. Когда он слушал панк-музыку, его разум, никогда не перестававший работать, отключался. Вот почему Ларри не мог жить в этом доме – в тишине разум загнал бы его в могилу. Какая дата была указана в завещании? 1952? Самой ранней панк-группой, о которой знал Ларри, была «Los Saicos», а они появились только в 60-х.

По совету Маккензи он зашел на сайт «Обмена» и увидел, что ближайший концерт сегодня вечером. Сегодня вечером. Хедлайнером была местная группа под названием «Джетляги». Фотографии на сайте не было, а когда он попытался нагуглить их на телефоне, Гугл предложил ему выполнить поиск по запросу «джетлаг», после чего выдал 76 800 000 результатов поиска, хотя Ларри ничего такого не запрашивал. И все-таки. «Джетляги». Звучит вполне по-панковски. Афиша концерта на сайте выглядела неряшливой и дешевой, как будто кто-то дал девятикласснику маркер и две минуты; это было многообещающе. Именно так должны выглядеть афиши панк-группы. Ларри не мог дождаться, когда снова окажется плечом к плечу с единомышленниками, в помещении, слишком шумном для разговоров.

Но тут его пузырь взорвала нехорошая мысль: а что, если это новый панк-рок? Когда-то давно – кажется, в 2006 году – Ларри зашел в CD-плюс и попросил парнишку за прилавком показать ему что-нибудь новенькое из панк-рока. Парнишка выдал ему целую стопку кошмарнейших дисков и сказал, что они отличные. Плаксивые детки, называющие себя панками только потому, что играют быстро. Кого они могут обмануть? Вдруг сегодня вечером он влипнет именно в это?

Может быть и хуже: там окажутся его старые приятели и сочтут, что он позер. Ни одна из его одежек не подходила по размеру. Он был в замешательстве. Что хуже: оказаться в зале единственным панком или единственным позером?

Теперь он тонул в океане, и даже Джелло Биафра не мог его спасти.

Ларри не слышал, как зазвонил телефон, но посмотрел на него как раз в тот миг, когда загорелся экран. Звонок с неизвестного номера. Ларри попытался приглушить музыку.

– Алло?

– Привет, Ларри. – Ларри выпрямился и огляделся, хотя голос доносился из мобильного телефона; кровь застыла в жилах.

– Тетя Ребекка? – Ларри сглотнул слюну. – Это… ты? – Тетя Ребекка покоилась в гробу уже шесть месяцев. Или семь. Или… когда же это было? В каком месяце? Он никогда не слышал, чтобы мертвые вступали в контакт таким способом, но, с другой стороны, все настоящие истории о привидениях случились, когда смартфонов еще не было. Может быть, смартфоны умеют и это? Он ущипнул тыльную сторону своей ладони, чтобы проверить, не сон ли это.

– Нет, это Мод, – сказал голос.

«Тьфу ты. Мод». Он засмеялся.

– А что смешного? – Похоже, Мод не одобряла смешное.

– Ничего, – ответил Ларри.

Мод кашлянула.

– Ларри, нужно, чтобы вы приехали и привели в порядок почтовый ящик. Как можно скорее, пожалуйста.

– Ну, хорошо…

– Сегодня вечером сможете? – Она не стала дожидаться ответа. – Нужно успеть, пока снова не пошел дождь. А то в него попадает вода, а еще собаки или, может быть, мыши, и от этого портятся купоны. Я потратила значительную сумму денег, покупая по полной цене товары, на которые у меня по меньшей мере десятипроцентная скидка. А еще мне нужно, чтобы вы посмотрели… не знаю, батарея или что-то еще в моей квартире. Оно шумит. И можно ли сделать так, чтобы двери других жильцов меньше скрипели? Соседки входят и выходят посреди ночи и будят меня. – Она начала кашлять прямо в трубку, и Ларри отвел телефон подальше от уха. – Кроме того, Ларри, – заговорила она раньше, чем прошел приступ кашля, – с чердака доносится… э-э-э… извините… странный звук. Как будто что-то скребется; вам следует посмотреть, когда приедете.

Кажется, Мод наконец выговорилась. Ларри посмотрел на настенный календарь: август. Прошлого года. Кого он хочет обмануть этим календарем, как будто ему нужно планировать расписание по датам? У него нет никакого расписания. Помимо ночных смен в художественной галерее на этот месяц у него намечено только одно дело. К счастью, оно выпало на один из его свободных вечеров.

«На сегодня».

– Понятно, – сказал Ларри. – Но я не могу прийти сегодня вечером; я… собираюсь на концерт. Панк-шоу. – Звучало здорово. Как будто много лет он был в коме, а сегодня вечером впервые за долгое время откроет глаза и пойдет прогуляться. Но с каждой минутой ему становилось все страшнее. Часы на стене громко тикали, и казалось, что они кричат ему, как взбудораженная мош-яма, полная прыщавых шестнадцатилетних подростков:

«По-зер, по-зер, по-зер!»

Есть ли на свете что-нибудь более жалкое, чем взрослый мужчина, боящийся, что подростки плохо о нем подумают?

Мод прервала его безумные мысли. Она не знала, что такое панк-шоу, и попросила объяснить.

– Это направление в музыке, – сказал он, все еще лихорадочно соображая. – Похожее на рок, но более динамичное. И более политизированное. Оно включает в себя множество поджанров – некоторые поспокойнее, есть панк-рок, кантри-панк…

– Ларри, а вы не можете пойти… в другой раз? Это очень важно.

– Хорошо, – сказал он, удивляясь сам себе. Но что еще он мог сказать? Он вовсе не боится идти на панк-шоу, просто он понадобился пожилой даме. Он проявляет доброту. Он не отброс, не лох и не трус – он просто добрый. Он лучший в мире домовладелец.

– Спасибо, – сказала Мод без особой благодарности в голосе. – И еще…

Ларри ждал продолжения.

– И еще что?

– Ничего, это все, – ответила Мод. – Спасибо.

Поэтому в тот вечер, вместо того чтобы пойти на панк-шоу, Ларри отправился в дом на Монреаль-стрит и заменил единственный почтовый ящик. Он прибил еще два – для 2139B и для 2139C; он принес для них наклейки и с помощью линейки убедился, что прилепил их ровно. На его стук никто не ответил, и он вошел в маленькую прихожую. Стены старого дома все еще хранили запах тети Ребекки, и когда Ларри вошел, этот запах как будто обнял его, как обнимала его сама тетя. Ларри любил тетю Ребекку, но ему не нравилось, как она пахла. Он слегка поперхнулся. Стараясь двигаться быстрее, он открыл все двери, но они не показались ему такими уж скрипучими. Что там у них еще? Гудящая батарея? Скрипы на чердаке? Он взглянул на лестницу, ведущую в часть дома, где жила Мод, – на чердак, – и содрогнулся. Если бы Мод позвонила еще раз, Ларри сказал бы ей, что батареи, как и старые дома, – штука шумная, и с этим ничего не поделать. Старые дома полны скрипучих дверных петель и грохочущих батарей. Она привыкнет к этому. Он снова запер все двери, вышел и остановился на тротуаре, чтобы полюбоваться старым домом. Ну и пусть он больше не панк, не входит в круги элиты и не посещает крутые тусовки. Зато он лучший в мире домовладелец. Ларри улыбнулся, наслаждаясь редким моментом, когда он был собой доволен.

Он двинулся к машине – всего несколько шагов. По другой стороне улицы мелкими неверными шагами шел старик в черной спортивной куртке – видно, собирался неторопливо прогуляться по окрестностям. Ларри улыбнулся и вежливо кивнул прохожему, но тот не обратил на него никакого внимания.

Ларри обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на дом и, может быть, в надежде увидеть выходящую из него Сунну. Взгляд почти непроизвольно устремился к чердачному окну, как будто его привлекло внезапное движение. Но было слишком темно, и Ларри так ничего и не разглядел. Даже если там что-то было.

А оно было, это Ларри знал точно.

Веселенькое утро Бренды

Сунна

Реджайна – странное место. Люди называют ее городом, и формально так оно и есть, но она похожа на город так же, как восемнадцатилетний подросток – на взрослого: отдаленно и неубедительно. Горизонт напоминает рот шестилетнего ребенка, у которого вот-вот выпадут молочные зубы, – всего несколько разбросанных невысоких башен. Движение редкое, в центре города тихо. Хотя это не так плохо. Сунна была приятно удивлена как размерами, так и расположением квартиры, которую она смогла себе снять. Всего в нескольких кварталах от библиотеки. Спальня оказалась больше, чем вся ее квартира в Торонто, а путь на работу занимал десять минут пешком.

Короткая дорога выводила ее из тихого района с высокими деревьями и разноцветными домами на Брод – оживленную улицу, вдоль которой выстроились офисы, парикмахерские и кофейни.

1 октября, в день угрозы взрыва, у Сунны до восьми утра не было клиентов по записи, поэтому она не торопилась, радуясь редким прохожим, которые ей встречались. Она жаждала общения, и ей было приятно даже помахать рукой в знак благодарности водителю, пропустившему ее на переходе.

Проходя мимо банка крови, она в первый раз услышала вой сирен, и хор сигналов тревоги, доносившийся как раз с той стороны, куда она направлялась, становился все громче. Она ждала, что мимо проедет вереница машин «скорой помощи», но они оставались на месте. Она ускорила шаг.

В нескольких кварталах от ее фитнес-центра Сунну встретили заградительные ленты и полицейские машины; подойти ближе она не могла. Она двинулась вдоль заграждений, но вскоре поняла, что оцеплен весь центр города. По периметру выстроились толпы людей – все громко галдели и пытались что-нибудь разглядеть. Дыма не было, но мигающие огни отражались от каждой стеклянной поверхности. Что там могло случиться?

Выбравшись из хаоса, Сунна свернула на тихую улицу и достала телефон. Она попыталась позвонить в спортзал, но никто не отвечал, и она стала листать список контактов, ища кого-нибудь не из прошлой жизни в Торонто. Ли. Айрин. Лоуренс. Эйб. Николь. Нет, нет, нет, нет, нет. Красота. Что может быть веселее, чем листать список людей, которые забыли тебя, едва ты уехала из города. Осталось только одно подходящее имя, и оно вовсе не вызывало энтузиазма: Бренда. Бренда работала администратором в «Огненном фитнесе». Это была шумная, развязная особа с гладкими светлыми волосами и взбитой челкой – писк моды-1992, – которая делала ее похожей на собачку йоркипу. В других людях Бренду интересовало одно – нравится она им или нет, хотя временами казалось, что она делает все, чтобы нравиться как можно меньше. Она разговаривала и смеялась слишком громко, изрыгая теплый аромат мятной жевательной резинки и неприятный запах изо рта, настолько резкий, что он казался почти видимым, как смог. Сунна и не думала, что когда-нибудь позвонит Бренде, но вот пришлось.

– Алло?

По шуму на заднем плане Сунна поняла, что Бренда находится в центре толпы.

– Привет, Бренда…

– Привет! Сунна! Это ты!

– Бренда, что происходит?

– Минуту, Сунна! Я отойду! Здесь такой шум! – Гомон толпы стих, но Бренда все еще кричала в трубку, ее голос был искажен, как музыка из взорвавшегося динамика. – Сунна! Боже мой! Что случилось?

– Это я спрашиваю, что случилось. Ты где?

– О боже! Все! Так много всего случилось! Приехал спецназ! И саперы! И пожарные! Ты где, дорогая?

– Я… я не знаю. – Сунна огляделась в поисках таблички с названием улицы. – Угол Тринадцатой и Розовой. Зачем спецназ? Что происходит, Бренда?

– Угроза взрыва! Бомба! – проорала Бренда; в трубке трещало и квакало. Она выкрикнула что-то еще, вроде: «Поверишь ли!»

– Ничего не понимаю, когда ты так кричишь, Бренда.

– Извини! – Бренда продолжала вопить, медленнее и еще громче. – Угроза взрыва! Была угроза взрыва! Теперь ты меня слышишь? Я сказала…

– Да, я слышу, Бренда; но когда ты так кричишь, то ничего не…

– Я живу здесь уже тридцать лет, – не унималась Бренда, – а такое в первый раз!

– В каком здании? Кто-нибудь есть внутри?

– Ну, я не знаю, – сказала Бренда, как будто эта мысль раньше не приходила ей в голову. – Очень надеюсь, что нет. Ух, ёки-моки! – Бренда любила выдуманные ругательства и недоделанные бессмысленные словечки и использовала их в ситуациях, для которых и так было полно подходящих слов и выражений.

«Или вообще не было слов», – подумала Сунна. Она уже жалела, что любопытство заставило ее позвонить этой женщине. Никакие пожарные машины того не стоили.

Бренда притихла и, похоже, наконец испугалась, как будто прежде мысль о бомбе казалась ей настолько абстрактной и киношной, что не вызывала у нее настоящих эмоций.

– Господи! – воскликнула она. – Господи! Я выхожу и иду к тебе, Сунна!

Сунна застонала.

– Нет, Бренда, ты останешься там, где ты есть. Я сама приду.

Она повесила трубку, прежде чем Бренда успела уличить ее в обмане, и сбежала с угла Тринадцатой и Розовой.

– Что там происходит? – спросил кто-то. Это был худой старик с мутными глазами. Он небрежно прислонился к кирпичной стене старого многоквартирного дома, и Сунна не замечала его, пока он не заговорил.

– Понятия не имею. То есть, – она махнула рукой в знак того, что неправильно выразилась, – то есть я слышала, что была угроза взрыва. Но больше я ничего не знаю.

Мужчина улыбнулся.

– В каком здании?

– Не знаю.

– Держу пари, в художественной галерее. – Он зевнул и потянулся, как будто угрозы взрыва нагоняли на него скуку. – Это в мертвой точке города, а заправляет там кучка… – Он умолк. – Понятно, почему им пришлось эвакуировать все здания. Надо сказать, это самое увлекательное событие в городе за много лет. У нас тут мало что происходит. – Он остановился, чтобы перевести дыхание. – Но вы… вы ведь не местная, а?

Сунна поймала себя на том, что пытается от него отшатнуться. Поначалу он выглядел безобидным. Теперь ей казалось, что он наслаждается ее смущением.

– Местная, – солгала она.

Но он знал, что она солгала. Это было видно по выражению его лица.

– Сунна!

Бренда. Чуть не свалилась прямо на нее. Бренда остановилась, пригладила волосы, поправила куртку, подтянула леггинсы.

– Я пошла на угол Тринадцатой и Розовой, а тебя там нет! Это Четырнадцатая, – проорала она, указывая на табличку. – Конечно, я могла ослышаться, но… вряд ли. – Бренда хихикнула, как будто замечательно пошутила. – Разве это не дурдом? Они пытаются заставить всех разойтись по домам, но люди хотят знать, что происходит! Похоже на грандиозную тусовку.

– Никакая это не тусовка, – отрезала Сунна. Ох уж эти провинциалы, преступление для них все равно что спектакль. – Все должны идти по домам. Они же могут пострадать! Пусть этим занимается полиция.

– Но ты ведь здесь! Мы тоже имеем право быть здесь, – возмутилась Бренда.

– Я только что пришла. И уже ухожу. Тебе тоже пора уходить.

Сунна оглянулась туда, где стоял старик, но он исчез, как будто вдвинулся в стену позади него или растворился в воздухе.

Кофейня рядом с крематорием

Сунна

Сунна медленно шла домой мимо парикмахерских и банка крови. Ее соседи ничего не знали о драме, разыгравшейся в центре города; тишина казалась зловещей. Сунна остановилась перед входной дверью. Что-то в ее квартире выглядело не так, но она не могла понять, что именно. Неужели она оставила раздернутыми шторы в гостиной? Да нет, не может быть. При открытых шторах Сунна могла заглянуть в окна соседнего дома, а соседям, по всей вероятности, было видно, что происходит у нее, поэтому она предпочитала держать окно занавешенным. Но сейчас шторы были раздвинуты.

Она задернула шторы, но ощущение, будто что-то не так, ее не покидало. Она оглядела комнату, но не увидела ничего необычного. Может быть, это просто потому, что она оказалась дома в часы, когда ей полагалось быть на работе. Оказалась в Реджайне, когда ей полагалось быть в другом городе. И делать что-то другое. И быть другой. Может быть, дело совсем не в шторах, а во всей ее жизни?

Сунна стояла в арочном проеме между кухней и гостиной и смотрела на темно-синие чайные салфетки, аккуратно развешанные на дверце духовки, на пустой холодильник, на грязные тарелки и сковородки, громоздящиеся в раковине, как будто у нее были дела поинтереснее, чем мыть посуду.

Это у прежней Сунны были дела поинтереснее. У прежней Сунны весь холодильник был увешан памятной дребеденью: корешки от билетов в кино и на концерты, моментальные фотографии из автоматов, аляповатые магнитики от подруги, которая много путешествовала. Когда она успела превратиться в эту новую Сунну, у которой нет ни хобби, ни светской жизни? Она подошла к стойке и взяла бледно-розовую глиняную кружку, в которой еще болтался холодный кофе, недопитый вчера или позавчера. Раньше даже кофе был связан с общением, но теперь осталась только кофеиновая зависимость. Сунна пила кофе одна и лишь по необходимости. Это было как будто официальным знаком одиночества.

Она вспомнила приглашение Маккензи: «Прийти за компанию»; «Посидишь со мной, выпьем кофе».

Но ведь там может оказаться и Мод. Вот в чем вопрос: что лучше – пить кофе одной или в компании Мод?

•

Едва ли Сунна когда-нибудь набрела бы на «Бумажный стаканчик» случайно. Узкое здание, втиснувшееся между подозрительного вида тату-салоном и унылым серым крематорием. Рядом с дверью – древняя телефонная будка; к ней прислонилась женщина в слишком просторной джинсовой куртке и вглядывалась в парковку, будто в бесконечную пустыню. Встретившись взглядом с Сунной, женщина слегка улыбнулась, повернулась и исчезла в крематории – теперь понятно, почему у нее такое печальное лицо. Сунна вздрогнула. Она ничего не имела бы против, если бы ее кремировали рядом с кофейней, но идея пить кофе рядом с крематорием ей не нравилась. Сунна вошла в кафе; над головой звякнул колокольчик, и ей вдруг показалось, что она вернулась в Торонто, но на десять лет назад.

Если в большом городе кофейни следуют модным тенденциям дизайна – чтобы не стыдно было вывесить в Инстаграме – и предлагают латте с овсяным молоком, то в этом заведении меню по-прежнему было написано от руки на доске за стойкой; на стене висела табличка, на которой некогда модным затейливым шрифтом было выведено изречение, гласящее, что без кофе нет жизни. В глубине играла негромкая народная музыка, а бариста, готовя напитки, болтали и хихикали.

Есть ли шансы, что таинственный автор письма уже там? В первый же день, в первый же час? Сунна представила, что вот сейчас откроется дверь, сейчас знакомый голос произнесет ее имя… По спине пробежали мурашки.

– Сунна! Ты пришла!

Сунна подскочила и повернулась, в полной уверенности, что увидит Бретт. Но это оказалась всего лишь Маккензи в сопровождении Мод. Сунна даже не поняла, что она чувствует – облегчение или разочарование. Она попыталась вытряхнуть из своей крови приливающий адреналин.

Маккензи тоже не сумела разгадать выражение лица Сунны.

– Что-то не похоже, что ты нам рада, – пошутила она. Ее рюкзак был так набит, как будто она намеревалась разбить в «Бумажном стаканчике» лагерь и жить там, пока не объявится таинственная личность. Рядом с Маккензи стояла Мод. Она выглядела растерянной, как будто никогда раньше не бывала в общественных местах. На ней была все та же нелепая шляпа, выглядевшая совсем уж дико в этой кофейне с ее атмосферой торопливых завтраков.

Сунна ощутила укол сочувствия.

– Привет. Как дела?

Мод насупилась.

– Слишком людно. Слишком шумно. С чего бы кто-то пришел сюда поговорить?

– Потому что в крематории кофе не подают? – предположила Сунна.

Мод непонимающе уставилась на нее.

– В каком еще крематории? О чем это ты?

Маккензи рассмеялась.

– Пойду займу столик, пока еще есть свободные. Закажи мне большой черный средней обжарки. Вот, без сдачи. – Она вложила в руку Сунны две кучки монет. – А вторая – чаевые.

– Ага. Ты часто здесь бываешь?

– Я же студентка. Кофейни – мой дом. – Маккензи направилась к пустому столику, развернулась, и ее рюкзак врезался в мужчину, сидевшего за столом позади нее. Сунну передернуло. – Мод, а вам что? Я угощаю.

– Я пойду домой, – проворчала Мод.

– Ничего подобного. Вы пойдете со мной. Сунна, прихвати для Мод чай или что-нибудь там, я отдам деньги.

Мод фыркнула.

– Я не пью чая. Мне кофе, без добавок. Простой черный кофе с кофеином. – Как будто Сунна собиралась тайком подсыпать что-то в ее напиток.

Подойдя к столику, Сунна увидела, что Мод смотрит прямо перед собой, а Маккензи неловко улыбается, сложив руки на коленях. Казалось, увидев Сунну, она почувствовала облегчение.

– Спасибо, что принесла, – сказала Маккензи. – Это за Мод. – Она протянула Сунне еще несколько монет. Мод кивнула, и темный букет на ее шляпе качнулся. Сунна подозревала, что эта женщина была как никогда близка к тому, чтобы сказать «спасибо».

– Не за что, – сказала Сунна, осторожно ставя чашки на стол. С минуту они сидели молча. Сунна почесала руку. Что она здесь делает? Зачем пришла? Одиночество уже не казалось достаточным поводом.

– Ну вот. Ты пришла, – снова сказала Маккензи.

– Да, – ответила Сунна, почувствовав, что ей и впрямь не терпится рассказать кому-то об утренних событиях. – Вы и не представляете, что случилось в центре города…

– Угроза взрыва, – произнесла Мод.

– Да, – сказала Сунна, откинувшись на спинку стула. – Откуда вы знаете?

– По радио сказали. Самое большое событие в этом городе за целую вечность. В художественной галерее в центре города – ты уже знаешь? – Лицо Мод оживилось, точь-в-точь как у Бренды. Как будто это было единственное в ее жизни интересное событие, с которым она столкнулась так близко, и ей хотелось быть хоть как-то к нему причастной.

– Ну надо же, в этом городе даже есть художественная галерея, – пробормотала Сунна.

– Конечно, у нас есть художественная галерея, – возмущенно сказала Мод. – Очень хорошая. А теперь еще и кража. Первая кража из художественной галереи.

– Не кража, – возразила Сунна, пытаясь подавить раздражение. – Угроза взрыва.

– Это неспроста, – сказала Маккензи.

– Что неспроста? – спросила Мод.

– Утром я проснулась с чувством, что сегодня случится что-то важное – вот оно и случилось. Но сначала я решила, что это не то, потому что обычно у меня бывает такое предчувствие, когда событие непосредственно связано со мной. А теперь вот пришла Сунна, а она там была, когда все это произошло, так что вот видите. Все-таки это как-то связано со мной. Значит, это не просто так, это неспроста.

Мод уставилась на Маккензи так, будто на лбу у той вырос рог.

– Да о чем ты, черт возьми? Что все это значит?

– Не знаю, – сказала Маккензи. – Когда что-нибудь что-то значит, не всегда понятно, что оно значит. Понятно только, что оно что-то значит. Что это неспроста.

Мод посмотрела на Маккензи, предельно – или даже запредельно – округлив глаза. Потом перевела взгляд на Сунну с крайне удивленной, недоверчивой миной.

– О, – сказала она, потягивая кофе. – Так ты из этих.

Маккензи, ничуть не обеспокоенная, отхлебнула кофе.

– Конечно, Мод. Не очень поняла, о чем ты, но именно так. У меня интуиция. Я замечаю все.

Мод хмыкнула.

– Как поработала вчера вечером? – вежливо улыбнувшись, спросила Сунна у Маккензи, чтобы сменить тему.

– Хорошо.

– Вот и отлично.

Они все уставились друг на друга, и Сунне показалось, что каждая изо всех сил пытается придумать предлог, чтобы уйти. Но Мод вдруг с шумом подалась вперед вместе со стулом, не сводя глаз с Маккензи.

– Ну, так как? – спросила Мод, решив наконец, что придвинулась к ней на должное расстояние. Она наклонилась к Маккензи. – Кого ждешь? – спросила Мод.

Маккензи, похоже, удивилась.

– То есть… в смысле кого? Сейчас?

– Конечно. Кто, по-твоему, написал письмо? Кто, по-твоему, придет сюда сегодня?

Маккензи оглядела полную народу кофейню и задержала взгляд на матери с дочерью за соседним столиком. Она смотрела на них так пристально и так долго, что Сунна засомневалась, слышала ли она вопрос.

– Вчера ты сказала, что может прийти кто-то для тебя важный, – настаивала Мод.

Маккензи медленно кивнула, ее взгляд вернулся к столу.

– Я так сказала?

– Ты так сказала. – Глаза Мод заблестели, и Сунна поняла, что она ждет пикантных подробностей.

– Ну да. Хорошо, отвечаю. Его зовут Джаред.

– Бывший парень?

– Ага. Окончил школу примерно через месяц после того, как мы начали встречаться. Мы были вместе тем летом и весь следующий год, пока он жил в другом городе и работал у своего дяди. А я училась в одиннадцатом классе.

– В этом возрасте год – большой срок для отношений, – сказала Сунна.

Она тут же спохватилась, что ее слова могли прозвучать снисходительно, но Мод выручила ее, высказавшись с неприкрытым высокомерием.

– Подумаешь, в школе, – пробормотала она. – Это не в счет.

В первый раз с тех пор, как Сунна познакомилась с Маккензи, та, казалось, по-настоящему обиделась.

– То есть как это не в счет? Очень даже в счет. Как вообще можно так вот говорить людям, что их чувства не в счет?

Мод выглядела немного виноватой, но от своего заявления не отказалась.

– Ну! – Она махнула рукой, как будто Маккензи сказала глупость. – В мое время было не в счет. Мало ли с кем я встречалась в школе, но ни о ком из них не страдаю.

Она поднесла чашку корту и громко отхлебнула.

Сунна повернулась к Маккензи.

– Тебе, наверное, около девятнадцати. Или… двадцать?

Маккензи кивнула.

– Девятнадцать.

– Ну вот. – Сунна выразительно глянула на Мод. – И давно вы расстались?

– В том-то и дело, – сказала Маккензи. – Мы не расстались. Он стал призраком. Испарился.

– Прошу прощения, – сказала Мод. – Как это «стал призраком»?

– Ну, типа исчез. В смысле из моей жизни. Мы не намеревались расставаться – просто он перестал звонить, перестал приезжать домой на выходные, чтобы повидаться со мной, перестал отвечать на мои сообщения. Как будто мы никогда не встречались, как будто его никогда и не существовало. Я думаю, он просто решил, что все кончено, и у него не хватило духу мне об этом сказать.

– Понятно, – сказала Мод. Она склонила голову набок, и перья на ее шляпе, казалось, поникли.

– Действительно странно, ведь я думала, что все хорошо. Я знаю, что так часто бывает, видела, как это случалось с другими. Но со мной – никогда. У меня все еще куча его вещей; у него все еще куча моих…

– А ты его любила? – спросила Мод.

Маккензи взглянула на нее с подозрением.

– Ну-у… это не было… я не думала, что выйду за него замуж или что-то в этом роде, но… мы через многое прошли вместе. И от этого отношения стали как бы глубже. Не знаю, как еще это назвать… Ну да. Любовь. Симпатия. Потребность друг в друге. Влюбленность. Мне нравился его запах. Честно говоря, даже если бы я его ненавидела, мне все равно хотелось бы знать, почему он вдруг перестал со мной общаться.

В удивительном порыве сострадания Мод положила руку на плечо Маккензи, а Сунна скривила губы в сочувственной улыбке. Маккензи поблагодарила их за то, что выслушали, и сказала, что ей нужно делать домашнее задание.

Автор письма в тот день так и не появился.

Призраки в галерее

Ларри

Ларри мало кому говорил, что работает уборщиком. Не то чтобы ему было стыдно работать уборщиком, но другим становилось неловко за него, и он это замечал. А ему было неловко из-за их косвенного осуждения. Если бы ему просто говорили: «Мы тебя меньше уважаем из-за твоей работы», он мог бы, по крайней мере, испытывать к ним неприязнь, не чувствуя себя виноватым и не спрашивая себя, правильно ли он понял. Но странно, что люди так относились к его работе. Уборщик – серьезная должность: она требует внимания к деталям, хорошей трудовой этики, добросовестности. И вверенное ему здание было непростым: самая большая и престижная художественная галерея в провинции. Его дядя-художник всегда мечтал выставить здесь свои работы. (Годы спустя после его смерти тетя Ребекка однажды обмолвилась, что частично винит галерею в его самоубийстве – за то, что столько лет «обходила его стороной», за отказ поддержать местного мастера и принять его в сообщество художников. Но Ларри, по-своему преданный галерее, где проработал почти двенадцать лет, старался не думать об этом.)

Нет, Ларри не стыдился своей работы, просто она ему не нравилась. Не нравился беспорядок в туалетах, не нравился накрахмаленный комбинезон, который ему приходилось носить, не нравился Бенджамин, раздражительный, похожий на слизняка ночной сторож, который всю смену спал за своим столом и не сторожил ничего, кроме собственных снов.

А больше всего Ларри не нравилась темнота. Не нравилось, когда в галерее было темно.

Старое здание было большим, а его смена начиналась, когда галерея закрывалась для публики. В восемь вечера. Но восемь вечера летом – это одно. И совсем другое – восемь вечера в октябре, когда солнце уже давно зашло. Когда нужно входить в темное здание, где тени сгущаются по углам и растекаются по полу, как нефть. Деревья скребутся в окна острыми, тонкими пальцами. А сторож у двери спит.

Ларри всегда работал в тишине, опасаясь, что если, моя полы, он наденет наушники, кто-нибудь непременно подкрадется сзади и стукнет его чем-нибудь тяжелым по голове. Он понимал, что это глупо: ну кому бы понадобилось так бессмысленно его убивать? Но глупые страхи пугают не меньше, чем обоснованные. К тому же отличить глупый страх от обоснованного так же трудно, как отличить в темноте манекен от живого человека.

А теперь еще эта история с бомбой. Ларри это совсем не понравилось. Он пришел на работу, ни о чем не ведая, так как не слушал, не смотрел и даже не читал новостей. И тут Бенджамин рассказал ему о телефонном звонке.

«Я собираюсь взорвать художественную галерею! – сказал звонивший. – Я взорву ее! Можете мне верить! Лучше убирайтесь все оттуда, а то тоже взорветесь!»

Бедняжка Ай Фен, всеобщая любимица, работавшая администратором, ответила на этот звонок и пережила такое потрясение, что ей дали месяц отпуска, чтобы она могла отойти от шока. Интересно, думал Ларри, почему месяц отпуска не дали всем, – или они так уверены, что никакой бомбы не было? И даже если так, была ли это просто пустая угроза?

Но как бы не так. Ему не дали даже выходного. Только утром возникла серьезная угроза, прошло менее двенадцати часов, и вот Ларри уже моет полы, которые могут взорваться под ним, как извергающийся вулкан, разорвать его на миллион кусочков и рассыпать их, как кровавое конфетти, на лужайку перед галереей.

Он быстро тер пол. Интересно, кто-нибудь заметит, если он уберет не все помещения? Просто быстро вытрет здесь и там, только сегодня вечером?

В первый раз услышав этот звук, он попытался убедить себя, что это Бенджамин. И даже произнес это вслух, чтобы это стало правдой.

– Эй, Бенджамин!

Его голос эхом разнесся по большому обшитому деревом залу. Прямо перед Ларри была картина, изображавшая женщину с лицом в виде еловой шишки. Она критически рассматривала его. Сердце забилось в груди, как испуганная кошка в шкафу, полном кастрюль и сковородок.

Ларри снова услышал звук и, даже несмотря на страх, отметил, что напрягает слух, чтобы понять, что это. Что-то неземное. Шепчущий, шаркающий звук, доносившийся отовсюду и ниоткуда одновременно. Кошка в его груди замерла.

– Б-Б-Бенджамин?

Молчание.

Он сходит с ума. Ему мерещится всякая ерунда.

Ему должны дать месяц отпуска.

Как Ай Фен.

А теперь… что это было? Пение? Где-то далеко-далеко, вероятно, не в этом здании.

Конечно, не в этом здании. Снаружи. Просто какой-то ребенок поет на улице.

Нет. Это в здании. И никакой не ребенок. Теперь понятно. Это был женский голос, поющий национальный гимн резким деланным фальцетом. Голос слышался через вентиляционные отверстия все громче и громче, он отражался от стен, так что доноситься мог откуда угодно, но звучало это так, будто он несется отовсюду. Возможно, Ларри нашел бы способ разубедить себя, если бы не верил в привидения.

– Бенджамин! – взвизгнул он. – Бенджамин? – Он развернулся на каблуках, швабра выскользнула у него из рук и стукнулась о картину на стене.

Неужели он поцарапал ее? Он наклонился, чтобы проверить, но… звук раздался снова. Ларри выпрямился и выбежал из зала.

Дело о пропавшем сыре

Маккензи

На следующее утро в 11.51, когда Маккензи открыла дверь, Сунна уже стояла в прихожей вместе с Мод.

– Вчера я ехала в «Бумажный стаканчик» на автобусе, и это был кошмар, – сказала Сунна. – Не возражаете, если я поеду с вами на машине?

Маккензи кивнула, но Мод сердито посмотрела на нее.

– Сегодня утром мой холодильник был пуст, – сказала она.

Маккензи не сразу сообразила, что это обвинение.

– Что?

– Холодильник! Кто-то вломился в мою квартиру и украл из холодильника все продукты. Сыр и остатки китайской еды на вынос.

Маккензи посмотрела на Сунну; та пожала плечами.

– Мы уже говорили об этом, – сказала она. – Я спросила, уверена ли она, что у нее там что-то было, а она чуть не откусила мне голову.

– Откусила голову, скажешь тоже, – возмутилась Мод. – И извини, что я разозлилась, но продукты нынче дороги – спасибо Ларри и его почтовому ящику, уничтожившему купоны. И я не могла забыть, что не купила продукты, потому что я их купила. Вы сами видели, как я их принесла.

– Извините, Мод, – сказала Маккензи. – А не может такого быть, что вы… съели сыр?

Хмурый взгляд Мод превратился в недовольную гримасу.

– Я позвоню в полицию, – сказала Мод. – И если выяснится, что это кто-то из вас, вы отправитесь в тюрьму.

Маккензи и Сунна обменялись взглядами.

– Заходите, – сказала Маккензи, отступая в спальню. – Я буду готова через минуту. Просто не могу найти туфли… – Ей показалось, что у двери раздался вздох, но непонятно, чей, Мод или Сунны. – Извините! – крикнула Маккензи из комнаты.

Перед отъездом в город Маккензи упаковала целую гору чемоданов с одеждой, но в результате забыла взять гигантскую черную спортивную сумку с обувью. Так что на данный момент у нее было только две пары: черные парусиновые кроссовки, в которых она приехала, и эти огромные сапоги из униформы «Пиратской пиццы». А теперь кроссовки пропали.

В квартире было не так уж много укромных мест. Кроссовки были на ней вчера. Куда они могли подеваться?

Когда она вернулась на кухню, Мод рассматривала фотографии на холодильнике.

– Кто это? – спросила она, тыча скрюченным пальцем в одно из фото: Маккензи в обнимку с девушкой в блестящем розовом выпускном платье.

– Моя лучшая подруга, Селеста.

– А почему она у тебя никогда не бывает?

– Она уехала учиться в Эдмонтон.

Теперь Мод указывала на цветную открытку «зарезервируй дату».

– А это кто?

– Мой кузен, – рассеянно ответила Маккензи. – Ну как можно потерять кроссовки? Они же вчера целый день были в буквальном смысле привязаны к моим ногам.

– Странное приглашение – ни адреса, ни времени свадьбы.

Маккензи взглянула на Сунну: похоже, та сегодня утром уже была сыта Мод по горло.

– Ну да. Это не приглашение, просто «зарезервируй дату».

– «Зарезервируй дату»? Что это значит?

– Это просто… чтобы сообщить, какого числа свадьба.

– Какого числа свадьба, написано в приглашении. Зачем тратить деньги на открытки и почтовые расходы, чтобы написать двухсерийное приглашение?

– Не знаю, Мод. Просто так принято. Я сама еще никогда не планировала свадьбу. Так что не знаю. – Маккензи сунула голову в шкаф. Обуви там не было, впрочем, она в этом убеждалась уже в пятый раз.

– Это такая традиция, – сказала Сунна.

Мод это не впечатлило – она была целиком поглощена свадебными приготовлениями двух совершенно незнакомых людей. Она высокомерно посмотрела на фотографию счастливой пары и сказала, как будто обращаясь непосредственно к ним:

– Традиция вовсе не означает, что это хорошая мысль. На самом деле мне кажется, что часто традиционный способ как раз бывает худшим. Особенно когда речь идет о свадьбах.

– Может быть, вы и правы, – сказала Маккензи и заметила, что Сунна смотрит на нее с отвращением. «Я не тряпка. Просто не хочу ввязываться». А Сунна, похоже, из тех, кому нравится ввязываться. Маккензи страдала от одиночества, потому что ей некому было довериться и рассказать о своей жизни. Сунна, наверное, страдает от того, что ей не с кем поругаться. Может быть, именно поэтому она и пришла, хотя уверяла, что ей это не нужно. Может быть, Мод удовлетворяла ее потребность в доброй ссоре.

Сдавшись, Маккензи натянула пиратские сапоги.

– Все, я готова.

Сунна склонила голову набок.

– Так и пойдешь в пиратских сапогах? – Как будто, если бы ей самой предстоял выбор, идти в пиратских сапогах или остаться дома, она, ясное дело, осталась бы дома.

Маккензи вздохнула.

– Пойду в пиратских сапогах. Поехали.

Женщины забрались в машину Маккензи, черный двухдверный «Шевроле Кавалер» 1998 года выпуска, принадлежавший одной из ее старших кузин. Мод демонстративно встала перед машиной, чтобы показать, что она будет сидеть на переднем сиденье. Сунна, к ее чести, без возражений нырнула на заднее.

Пятнадцать минут спустя они подъехали к «Бумажному стаканчику»; Мод и Сунна выбрались из машины с таким шумом, будто это была обувная коробка, а не транспортное средство. Воздух был холодным, деревья – уже наполовину голыми, хотя октябрь едва начался. Маккензи огорчилась. Зима всегда приходит до срока.

Целые недели и месяцы после того, как Таня выскользнула из окна спальни, Маккензи относилась к вечерам так же, как сейчас к зиме, а к утру – так же, как сейчас к весне. Каждое утро, когда она просыпалась, все казалось слишком тихим и спокойным для новой реальности, в которой теперь жила ее семья. Как будто Маккензи вернулась в начало того самого дня и ей достаточно было встать с постели и принять несколько других решений, чтобы все изменить. Но потом наступал день, и это был, несмотря на многообещающее начало, другой день. День, когда ничего нельзя было сделать, ничего нельзя было изменить.

Это чувство со временем почти исчезло, но возвращалось в начале каждой весны, когда на концах ветвей появлялись первые почки, воздух прогревался, и Маккензи ощущала смутную надежду, а потом, поняв, откуда взялось это чувство, – разочарование.

– Все в порядке, Маккензи? – Сунна придержала перед ней дверь; Мод уже вошла и стояла в очереди.

– Да, – смущенно сказала Маккензи. – Я просто думала, что бы мне заказать. Вы идите занимайте столик, а я возьму нам кофе.

Маккензи вошла в кофейню и стала смотреть, как они рыщут по залу в поисках свободного столика. Забавная парочка. Сунна привлекала внимание по одной причине, Мод – по другой. Маккензи, с ее татуировкой и крупным телосложением, тоже привыкла, что на нее все пялятся. Может быть, это было их единственной общей чертой. Это, да еще письмо – до тех пор, пока не появится тот, кто его написал, и не отправит двух из них домой гадать, удалось ли третьей выяснить отношения.

Дверь за ее спиной открылась, и сквозняк донес затхлый, едкий запах, как в комнате, полной кошек и диванов, но без окон. Маккензи украдкой бросила взгляд через плечо на вставшую за ней женщину, от которой почти наверняка и шел этот неприятный запах. Женщина улыбнулась, но улыбка была натянутой, а глаза с веками, густо намазанными голубыми тенями, смотрели куда-то вдаль.

Она как будто сошла с картины, эта женщина: макияж густой и тяжелый, черты лица крупные, резкие и правильные, украшения броские. Ее взгляд скользнул вниз, встретился с взглядом Маккензи, и женщина отвернулась, глядя перед собой. Запах осел в ноздрях Маккензи, как дым.

Запах был не только противным, но и знакомым. Она не могла понять, откуда его знает. Все равно что услышать мелодию из фильма, точно зная, что она из фильма, но не помня при этом ни как назывался фильм, ни о чем он, ни даже какие ассоциации вызывает мелодия – положительные или отрицательные. Она просто запомнилась с первого раза, потому и имела какое-то значение.

Мод? Да, Мод пахла похоже, но не так резко, от нее скорее веяло, чем пахло. Но если они позволят ей сидеть одной в той комнате наверху, с закрытыми окнами и размножающимися кошками, то однажды Мод придет куда-нибудь, и запах ее одиночества надолго запомнится окружающим.

Эта паршивка Бретт

Сунна

– Со сливками? – спросила Мод.

– Нет, – сказала Маккензи. – Черный, как вы хотели.

– Ты не спрашивала, хочу ли я черный.

– Нет, но вы же вчера сказали Сунне, что хотите черный.

Сунна как зачарованная слушала их разговор. Перед лицом бессмысленной истерики Маккензи была уравновешенна и спокойна, как воспитательница в детском саду или инструктор по прыжкам с парашютом.

– Да, вчера я хотела черный, – продолжала Мод. – А если бы сегодня я захотела со сливками? Могу я передумать? Это мое право. Я что, обязана всегда хотеть одно и то же?

– Хорошо, хорошо, пойду принесу вам сливок.

– Я же не говорю, что передумала! Я говорю, что могу передумать, что со мной такое случается. Что нужно было спросить.

Маккензи кивнула, ни дать ни взять, святая. Ангел, да и только. Типа да, нужно было спросить, это она кругом виновата, и поэтому вполне позволительно так с ней разговаривать после того, как она заплатила за их кофе. Сунна собралась было выдать Мод по первое число, но, прежде чем она успела произнести хоть слово, Мод поникла, шляпа съехала ей на лицо, вороньи перья грозили окунуться в кофе Сунны.

– Извини, Маккензи. Просто я сегодня особенно устала. Я почти не спала с тех пор, как пришло это письмо. И до этого тоже мало спала.

Маккензи, казалось, удивило это извинение (но меньше, чем должно было, подумала Сунна).

– Нет, нет, я понимаю, – проворковала Маккензи. – Все в порядке. – На мгновение показалось, что она сейчас протянет руку и погладит Мод по макушке, но нет, она сложила руки перед собой на столе. – Кстати… об этом письме… Могу я спросить, кто, по-вашему, его написал?

– Нет, – тихо сказала Мод. – Не можешь.

Маккензи умоляюще посмотрела на Сунну, и Сунна поняла, что ей нужна помощь, чтобы сменить тему. Чтобы отвлечь внимание от Мод, как будто Мод заслуживала передышки. Сунна притворилась, что не поняла, и сделала глоток кофе.

– Сунна? – Маккензи не собиралась спускать ее с крючка.

– Что?

– А по-твоему, кто это написал?

– Не знаю. Ты же сама сказала – это может быть кто угодно.

– Ну да, но мы собираемся провести здесь несколько часов, и нам больше нечем заняться. И ты бы не пришла, если бы у тебя не было предположений.

Сунна пожала плечами.

– Хорошо, ладно, – сказала она. – Ты права, нам больше нечем заняться. Если письмо мне, его, вероятно, написала одна девчонка по имени Бретт.

Маккензи кивнула.

– Давай выкладывай. Всю историю.

– Хорошо. – Сунне вдруг захотелось рассказать кому-нибудь свою версию их истории, поговорить о Бретт с людьми, которые ее не знали и не были в нее влюблены. Далеко от Торонто, далеко от наград Бретт и рекламных плакатов. Сунна вытащила телефон, открыла Инстаграм и вошла в профиль Бретт. Фото профиля было взято с обложки женского журнала. Ее девиз гласил: «Сделать мир лучше/Выглядеть прекрасно». У нее было три миллиона фолловеров, но сама она была подписана только на четыреста.

– Ну вот, это она. – Сунна повернула к ним телефон в надежде, что Маккензи скажет что-нибудь вроде «Надо же, как задается».

Но на Маккензи фото произвело другое впечатление. Слишком сильное.

– Бретт Залещук? Ты знакома с Бретт Залещук? Это Бретт Залещук стала твоим призраком?

– Ты что, знаешь эту женщину, Маккензи? – Мод забыла о приступе жалости к себе и теперь, отведя очки от лица, одновременно наклонялась к телефону и тянула шею в сторону от него – занятие трудное и контрпродуктивное.

Маккензи рассмеялась и покачала головой.

– Где мне! То есть лично, конечно, нет, но кто она такая, отлично знаю. Все мои подруги от нее в восторге. Она… в общем, важная персона. – Маккензи, должно быть, заметила, что Сунна пристально смотрит на нее, потому что начала внимательно изучать свои руки и добавила: – В некоторых кругах. Для определенного типа людей.

Разочарованная Сунна рассматривала экран.

– Бретт была моей лучшей подругой – мы вместе учились в Торонтском университете. Мы обе хотели… вроде как изменить мир к лучшему. – Ей вдруг показалось странным, что она произносит это вслух. Она смутилась. Как маленькая девочка, которая рассказывает двум взрослым, что, когда вырастет, обязательно станет принцессой. Раньше она не стеснялась своих устремлений; когда же это началось? Вероятно, когда она потерпела крах во всем. Без смущения рассказывать, что ты всегда мечтала быть принцессой, можно только в одном случае: если ты стала-таки принцессой или, по крайней мере, собираешься замуж за принца. – Мы встретились в студенческой гостиной в первый день занятий. Мы сидели за разными столами, лицом друг к другу, и читали одну и ту же книгу. Я подняла глаза и поняла это за долю секунды до того, как она подняла глаза, и тогда я спросила: «Хорошая книжка?» А она засмеялась и подошла, чтобы сесть рядом. В такие моменты чувствуешь себя как в пилотном эпизоде супердрянного сериала. Мы подружились в тот же миг.

Маккензи умела слушать. Она то и дело кивала, ее выразительные глаза как будто говорили: «Продолжай, продолжай, продолжай – все это так интересно». Но Мод быстро отвлеклась, заерзала, стала смотреть на часы, словно умоляя стрелки двигаться быстрее. Ее глаза говорили: «Заткнись, пропусти эту часть, ты отнимаешь у меня время».

Однако она была права – точнее, правы были ее глаза. Сунна могла спокойно пропустить годы учебы в университете, ночи, проведенные в планах, мозговых штурмах и мечтах, всю историю дружбу с Бретт, которая больше походила на брак по своей спаянности и устремленности в будущее. Это и вправду нужно было пропустить, потому что Сунне было грустно говорить о том времени. Очень жаль, что конец может испортить начало и середину.

В старшей школе жизнь Сунны была довольно безрадостной: родители не ладили друг с другом, а ее влюбленности неизменно заканчивались унижениями и разочарованием. Поэтому благодаря дружбе с Бретт и ощущению, что впереди ждет что-то необыкновенное, университетские годы стали для Сунны как будто вторым шансом на семью, здоровые отношения и блестящее будущее. Теперь она испытывала что-то вроде ностальгии по тому времени. Она никогда в жизни не чувствовала ностальгии по дому, но вариант этой болезни был хуже, это она знала точно. Ее всегда раздражали дети, которые в походах и летних лагерях ныли, что хотят домой. Они же все равно туда вернутся, чего ныть?

– Итак, вы выяснили, что вам нравятся одни и те же книги, – сказала Мод, зевая (скорее оскорбление, чем непроизвольный рефлекс). – И что потом?

Сунна изучала осунувшееся лицо Мод.

– Мы окончили университет, – сказала Сунна, стараясь сохранять спокойствие, как Маккензи, – и поселились вместе, и ни одна не смогла найти работу по специальности, поэтому мы обе начали работать в фитнес-клубе недалеко от дома, «Огненный фитнес». Она стала вести об этом блог.

– Блог? – Мод посмотрела на нее с подозрением, как будто Сунна только что выдумала это слово.

Сунна притворилась, что не слышит.

– Это было в 2006 году. Блоги были своего рода эксклюзивом, их вели только настоящие ботаны или настоящие эмо. Они никому не приносили денег – просто такое странное, выпендрежное хобби. И там даже не было, так сказать, соединительной ткани: Твиттер то ли только появился, то ли вообще еще не появился, не было ни Инстаграма, ни Фейсбука, ничего. Блоги были просто льдинами, плавающими в океане интернета.

– Ничего не понимаю, – уже громче сказала Мод. – Океан интернета, блоги, эмо…

– Ну, сайт, – сказала Сунна. Уму непостижимо, чтобы человек, любой, даже этот человек, не знал, что такое блог. – Сайт, где Бретт вела дневник о нелепых случаях в спортзале, о людях, которые неправильно пользовались тренажерами или каждую секунду проверяли, как они выглядят в зеркале, – что угодно. Но иногда она записывала всякие жизнеутверждающие истории – милые заметки о клиентах, у которых все отлично получалось, или которые сказали ей, что она изменила их жизнь, или что-то в этом роде. Никто, кроме меня, ее не читал, но потом люди стали каким-то образом натыкаться на нее, и она стала получать хиты. – Сунна взглянула на Мод. – Люди начали кликать на ее записи и читать их.

Мод пожала плечами, как будто уж что такое хиты, она знала прекрасно.

– Примерно к 2010 году ее блог стал популярным, а потом появился Инстаграм…

Мод хмыкнула и покачала головой, как будто полностью сдалась.

– Это то, что я только что вам показала, Мод. Площадка в интернете, где люди делятся фотографиями. И там можно стать знаменитостью, если у тебя достаточно фолловеров…

– Фолловеров, – сказала Мод. Это был не вопрос; просто слово показалось ей забавным. – Знаменитостью. Но ведь не настоящей знаменитостью?

– Настоящей, – сказала Сунна почти снисходительно. – Вы же видели. У нее миллионы фанатов.

На Мод это не произвело впечатления.

– Знаменитость – это Анджела Лэнсбери. Ее все знают. А эта твоя Бриттани… Я никогда о ней не слышала.

Теперь обескураженной выглядела Маккензи.

– Так или иначе, – продолжала Сунна, – поначалу все было хорошо. Шел 2010 год, и инфлюэнсеры еще не были социальной болезнью, которой они стали сейчас…

– Инфлюэнсеры?

– Социальная болезнь?

Теперь на нее непонимающе уставились и Мод, и Маккензи.

Слушательницы выводили Сунну из себя: надо же, очевидные вещи, а им все надо объяснять.

– Инфлюэнсеры в социальных сетях, – обратилась она к Мод, – это привилегированные, пустые, красивые люди, которые зарабатывают на жизнь, провозглашая на всю сеть прописные истины так, будто это ошеломляющие открытия. Это социальная болезнь, – теперь она посмотрела на Маккензи, – потому что у инфлюэнсеров развивается мания величия, а их аудитория впадает в самообман. Люди думают, что и они так могут. И вот результат: куча эгоистов, которые бросают нормальную работу, ездят в бесплатные отпуска и раздают «дельные» советы, при этом не только не создают полезное или ценное, но и побуждают всех остальных делать то же самое. Они живут припеваючи, а нормальные люди им завидуют и недовольны реальной жизнью.

Похоже, у Маккензи были на этот счет свои твердые убеждения, но она промолчала. А Мод, казалось, так и не поняла, о чем говорит Сунна, и это ее несколько укротило. Мод снова уставилась в свою чашку с кофе. Уютная, знакомая черная дыра.

– В общем, Бретт сделалась инфлюэнсером. Фитнес-бренды начали обращаться к ней, присылать ей бесплатное снаряжение…

– Но с какой стати? – Мод, кажется, уже не верила в эту историю.

– Потому что так это работает. Бренды бесплатно присылают тебе вещи, ты надеваешь их и выкладываешь в блог фотографии, делаешь ссылки на фирмы…

– О, – сказала Мод. – Так это реклама. Бретт стала моделью?

– Вроде того, – сказала Сунна. – Как рекламный щит с логотипами. И с годами это поглотило ее целиком. Все, что она делала, – только для своего блога, для аккаунта в Инстаграме. Она бросила работу в спортзале. Она вообразила себя умнее всех, потому что у нее спрашивали совета по любому поводу – и про любовь, и про одежду, и про музыку, хотя она сама и твердила, что разбирается только в фитнесе. Она вообразила себя самой красивой, потому что ей постоянно об этом говорили. Она вообразила, что она лучше всех. Лучше меня.

Мод поцокала языком – точь-в-точь треск старой печи в промерзшем доме.

– Что такое?

– Я ничего не сказала.

– Вы издали звук.

– Какой еще звук?

– Такой: как будто хотите что-то сказать, но не хотите говорить гадость.

– Я не собиралась говорить гадости, – возмутилась Мод.

Сунна ждала.

– Просто до меня наконец дошло. Она вообразила, что лучше тебя, но ты-то считаешь, что никто не может быть лучше тебя. Вот вы и поругались.

– Вот вы и сказали гадость.

– Ну, вообще-то, зная тебя…

– Но вы совсем не знаете меня. – Сунна уже чувствовала скорее усталость, чем злость. – Мы познакомились всего пару дней назад.

– Просто интересно… – Мод умолкла и задумалась. – Наверное, в ее версии все выглядит по-другому.

– Ясное дело, у нее другая версия. Я не такая дура, чтобы не понимать: в ее версии она белая и пушистая. Но послушайте, если вас интересует моя версия, нечего на меня так цокать…

Мод снова уставилась в чашку.

Тут заговорила Маккензи, и ее голос как будто растопил ледяное молчание.

– Но это естественно, – сказала она. – У меня тоже есть такие подруги, хотя масштаб, конечно, не тот. Интернет-слава действительно поглощает людей целиком. Но я хотела сказать… разве может быть иначе, если ты Бретт Залещук? – На этот раз Маккензи забыла притвориться невозмутимой.

– Да. – Наивно было со стороны Сунны воображать, что, переехав несколькими провинциями дальше, она убежит от репутации Бретт. Точь-в-точь жены из сериалов 90-х, которые, поссорившись с мужем, убегали спать на диван, но наутро оказывалось, что муж так никуда и не делся.

Но Маккензи вроде бы сочувствовала Сунне. И на том спасибо.

– Значит… если ты думаешь, что это она написала тебе письмо, вы, наверное, больше не разговариваете?..

– Мы поссорились. Она переехала в собственную квартиру; мы уже какое-то время отдалялись друг от друга, а тут она вдруг смогла себе позволить жить в престижном районе, в шикарном доме. Но мы все еще держались вместе. Я пришла к ней на ужин, она спросила меня, что я обо всем этом думаю, и я ей высказала. Я сказала ей, что мне жалко смотреть, во что она превратилась, и… – Сунна почувствовала, что ее голос дрожит, и быстро сделала глоток кофе. Ей не хотелось расстраиваться. Злиться – это правильно, а вот расстраиваться неловко. – А потом, не знаю, все как будто взорвалось. Мы начали орать друг на друга. Вопили как резаные. Я никогда ни на кого так не злилась, и никто никогда так не злился на меня. И то, что это была она… Я обзывала ее… Ну… Сунна густо покраснела. – Как только не обзывала. А она меня – еще и похуже, чтоб вы знали.

Мод, казалось, прикусила язык в буквальном смысле.

– Она сказала, что мы подружились только потому, что это было удобно. В нужном месте, в нужное время. Нам обеим нужен был хоть кто-нибудь, а она не была разборчива, иначе никогда бы не выбрала меня. Она сказала, что я ее использую, чтобы куда-то попасть, потому что сама я ничего не добилась. А я ей сказала, что она стала другим человеком, фальшивкой, а она мне – что я завидую.

– И с тех пор вы не разговаривали? – спросила Маккензи.

– Разговаривали. Мы еще долго общались после той ссоры.

– Почему? – Мод явно не могла смириться с тем, что сбита с толку. Она сидела, ссутулившись, скрестив руки на груди. Весь разговор был для нее сплошной нелепой загадкой. – Если бы мне такого наговорили, я бы сразу прекратила всякую дружбу.

Сунна вздохнула.

– Она была мне как родная, понимаете? Человек, который может говорить тебе в лицо самые обидные, нелепые, ужасные вещи, а ты все равно его любишь.

Маккензи серьезно кивнула.

– Но она, вероятно, ничего такого не чувствовала, потому что немного позже, после того как мы вроде бы помирились и снова начали «дружить», она, – Сунна махнула рукой в сторону Маккензи, – она исчезла. Однажды не пришла на кофе, а потом просто перестала звонить. Была ее очередь, понимаешь? Мяч был на ее половине поля. И вот теперь она богатая пустышка, королева интернета, и все лижут землю, по которой она ходит… – Сунна покачала головой и несколько раз пожала плечами. – Я слишком завожусь, когда говорю об этом. Извините.

– Ничего, – сказала Маккензи. – И все-таки у меня вопрос. Откуда бы здесь взялась Бретт Залещук? И откуда она могла узнать, где тебя найти?

Сунна сама хотела бы знать ответ. Ну почему? Почему бы ей не признать, что это дикое предположение, что письмо, скорее всего, предназначалось Маккензи или Мод, но уж никак не ей? Но, как бы то ни было, признавать это пока не хотелось.

– Не знаю, как она узнала, где я живу, – может быть, от общих знакомых, но она много ездит по работе; брендовые фирмы возят ее повсюду, тренажерные залы приглашают ее для мотивационных… – Сунна умолкла и напрягла память, отчаянно пытаясь вспомнить, что было в письме. Что, если «Огненный фитнес» пригласил Бретт провести презентацию для сотрудников или сняться в каком-нибудь рекламном видео нового филиала в Реджайне? Что, если секретарша дала ей адрес Сунны? Кому попало она бы не дала, но Бретт Залещук… Что, если?..

До этого момента Сунна по-настоящему не верила, что письмо было написано ей. Она только притворялась, будто тяжесть в груди вызвана нежеланием снова увидеть Бретт. На самом деле это была грусть от мысли, что она больше никогда ее не увидит. А теперь в ней клокотало настоящее нетерпение. Был шанс, законный шанс, что письмо адресовано ей.

– Мотивационных чего? – спросила Мод.

– Выступлений, – прошептала Сунна, уверенная, что от ее лица отлила вся кровь. Но теперь она чувствовала себя глупо. Это всего лишь разорванная дружба, а не смерть и не развод. Она просто не имеет права ощущать, что вот-вот заплачет. Отчаянно моргая, Сунна заставила себя улыбнуться.

– Ладно, вот такая у меня история. Она старалась говорить легкомысленно, но голос ее все еще звучал так, будто ее только что двинули кулаком под дых. – Ваша очередь, Мод.

Глаза Мод сверкнули.

– Я уже сказала: нет! – взвизгнула она, вскакивая со стула с неожиданной прытью. Сунна представила, как в сопровождении оперной музыки и раскатов грома за спиной Мод вырастают гигантские крылья. – Сказала «нет», значит, нет. Моя жизнь – не какая-нибудь драма для вашего развлечения. Это моя самая настоящая жизнь.

Посетители за столиками начали на них оглядываться. От лица Мод, казалось, остался один клювообразный рот, глаза остекленели и налились кровью. Она заметила, что на нее с недоумением уставился маленький мальчик, и выпрямилась.

– Я пересяду вон туда, – сказала она сдавленным голосом. – Спасибо за кофе, Маккензи. – Она прошествовала к столику у окна, и плюхнулась на стул всем весом, как будто сбросила мешок, содержимое которого было ей крайне неприятно.

Сунна не знала, что и сказать. С одной стороны, ей хотелось закатить истерику, как Мод, с другой – быть милым ангелочком вроде Маккензи. Сунне хотелось, чтобы ей снова было девятнадцать, чтобы жизнь ее сложилось по-другому – что угодно, только бы не оказаться в этом задрипанном городишке, за кофе с этими странными женщинами. Хотела бы она знать, чего хочет. Больше всего ей хотелось расстегнуть молнию на коже, вылететь прочь из тела и исчезнуть, распавшись на частицы пара и воздуха. Вот тогда-то Сунну и осенило, по-настоящему осенило: она не просто несчастна или недовольна; она совершенно подавлена.

– Все нормально? – спросила Маккензи.

– Тебя не раздражает, что ты пьешь кофе по соседству с крематорием? – ответила Сунна, снова борясь со слезами. – Меня жутко раздражает.

Следствие продвигается

Ларри

Когда Ларри пришел на работу, за стойкой регистрации оказался не только Бенджамин: там была и Мэрилин, куратор художественной галереи, а с ней – устрашающего вида полицейский. Мэрилин, казалось, не обрадовалась при виде Ларри, но поначалу это его не встревожило: она никогда никому не радовалась. Бенджамин шмыгнул носом, поздоровался и опустил голову, углубившись в какие-то бумаги. Тут Ларри насторожился. Он никогда раньше не видел, чтобы Бенджамин во что-либо углублялся.

– Ларри, – сказала Мэрилин. Ее всегда неулыбчивый рот выглядел еще более неулыбчивым, чем обычно. – Должна попросить вас взять несколько выходных.

– Несколько… выходных? – Это не лезло ни в какие ворота. Они не хотят, чтобы он, человек, убирающий туалеты, приходил на работу?

– Да, несколько выходных. Может быть, довольно много.

– Э-э… хорошо. – Он снова взглянул на Бенджамина, который так усердно вчитывался в свои «документы», что его лицо покраснело. – Конечно, я бы хотел знать, почему…

– Безусловно. У нас у всех много вопросов.

«Но, – хотел сказать Ларри, – кажется, пока их задаю только я».

– Это из-за того, что я вчера раньше ушел?

Мэрилин нахмурилась.

Ларри понимал, что ему лучше помалкивать, но все же заговорил.

– Там пела женщина, – сказал он. – В главной галерее. В вентиляционных отверстиях…

На этот раз Мэрилин попыталась поймать взгляд Бенджамина, но Бенджамин явно был полон решимости ни с кем не встречаться взглядом.

– Знаете ли, Ларри, я пришла, просто чтобы попросить вас сдать форму Бенджамину и покинуть помещение до окончания расследования. И тогда мы решим, будете ли вы здесь работать.

Ларри сглотнул.

– Расследование? Мэрилин, при всем моем уважении я понятия не имею, о чем вы говорите.

Мэрилин каким-то образом улыбнулась без улыбки.

– Я уже сказала: я пришла не для того, чтобы разговаривать. Думаю, что мне и не следует. – Она вздохнула и взглянула на полицейского в форме, который пока не проронил ни слова. – Честно говоря, будь это в моей галерее в Калгари, все было бы совсем по-другому. А здесь, похоже, слишком сильна вера в людей.

Ларри прекрасно понимал, что это оскорбление в его адрес, а может быть, в адрес его города и даже полицейского, но он был не в курсе дела, поэтому защищаться не мог. Ларри просто кивнул.

– Так и есть, – сказал он и улыбнулся полицейскому, чтобы было понятно: он-то не пытается оскорбить полицию или город. Ему нравилась вера в людей.

– Офицер, я полагаю, у вас есть вопросы к мистеру Финли?

Полисмен кивнул.

– Всего несколько.

Мэрилин опустила голову и театрально вздохнула, как будто только что совершила очень смелый, трудный и страшный поступок.

– Хорошо, – сказала она. – Я бы рада остаться, но мне нужно забрать дочь, и, к сожалению, я и так уже слишком задержалась. – Она пристально посмотрела на Ларри, чтобы он понял, что все это из-за него.

– Вы ведь понимаете. Спасибо за работу, Ларри. Мы желаем вам всего наилучшего.

– Я что же, уволен? – спросил Ларри.

– Нет, – ответила Мэрилин. – Пока нет.

Мод в своем репертуаре

Маккензи

Следующие три дня в «Бумажном стаканчике» прошли спокойно. Маккензи, все еще обутая в огромные пиратские сапоги, работала над эссе. Мод за своим одиночным столиком развлекалась тем, что смотрела в окно, а Сунна читала романы в мягкой обложке, один за другим, как будто курила без перерыва. На четвертый день Мод снова пересела за их столик, предупредив, чтобы они не совали нос в ее дела – как будто в последние дни она не ездила с ними в кофейню и обратно в одном автомобиле, не слыша от них никаких назойливых вопросов. Казалось, она нервничает.

Они уже сидели там целый час, когда она положила на стол сумочку и расстегнула молнию среднего отделения.

– Я принесла его, – сказала Мод, извлекая письмо, сморщенное и потемневшее. – Пусть побудет у кого-нибудь из вас.

Сунна нахмурилась.

– И почему вы так решили?

Мод нахмурилась в ответ, и Маккензи почувствовала, что тоже невольно хмурится.

– Просто не хочу, чтобы оно было в моем доме – в моей части дома. Что, если я умру? Разве вы бы не захотели его взять?

– Я бы взломала дверь и забрала его, – сказала Сунна.

Мод с громким стуком опустила руку на стол.

– Просто возьми и не говори глупостей! – взвизгнула Мод.

Сунна выпрямилась.

Мод вздохнула и превратилась в печальную Мод, ту Мод, при виде которой у Маккензи сердце обливалось кровью так же сильно, как бесила ее разъяренная Мод.

– Просто не хочу, чтобы оно было у меня. Не могу прекратить перечитывать эти слова и пытаться заполнить пробелы. Ночью просыпаюсь и читаю. Утром просыпаюсь и читаю. Напрягаю все остатки зрения, чтобы разглядеть то, чего там нет. Мне не нужно, чтобы оно было у меня. Вредно для здоровья.

Сунна выглядела раздраженной.

– Но я же сразу хотела забрать его у вас…

– Сунна! – рявкнула Маккензи, сама себе удивившись. Женщина за соседним столиком, смотревшая на телефоне видео по YouTube, бросила на их столик неодобрительный взгляд. Маккензи понизила голос. – Если вы сейчас мне его покажете, я его сфотографирую на телефон, а потом, Сунна, можешь взять его себе, и все будут довольны. Как тебе это? – Она говорила в точности, как ее мать.

Мод кивнула, но тут ее рука с письмом, которое она уже протягивала Маккензи, замерла в воздухе.

– О боже, – прошептала Мод.

Маккензи проследила за взглядом Мод. У дверей кафе стоял мужчина. Красивый, слегка лысеющий, подтянутый. Рядом с ним – женщина. Шел дождь, и пара промокла насквозь; они отряхивали куртки и смеялись, что на ее очках застыли капли воды. Он протянул руку и потер стекла большими пальцами, изображая «дворники»; при этом он задержал ее лицо в ладонях на миг дольше, чем требовалось. Она игриво отстранила его, сняла очки и протерла их извлеченной из кармана салфеткой.

Они были восхитительны.

Мод рассвирепела. Она отдернула письмо и снова сунула в сумочку.

Сунна ничего этого не видела.

– Мод, – начала она, – что вы делаете? Я думала, письмо вам не нужно…

Мод резко обернулась и зашипела на Сунну.

– Это мое письмо! Не твое! Не твое! Мое!

Сунна поджала губы; она уже привыкла к разъяренной Мод, это было скучное зрелище.

– Послушайте, Мод! Это просто глупо…

Но Мод уже шла через всю кофейню. У нее был такой вид, будто ее вытащили из болота, будто она была убита, а теперь воскресла, чтобы отомстить за себя. Будто она собиралась уничтожить мужчину у двери. Он не видел, как она подошла, и Маккензи почувствовала, что его следует предупредить.

Сунна смотрела вслед Мод.

– Странно. Как она собирается возвращаться домой? Автобусом?

– Сунна. Она не уходит. Она идет поговорить с этим типом. Интересно, это он написал письмо?

Сунна наконец увидела мужчину, мужчина увидел Мод, а женщина увидела, что он увидел Мод. Маккензи показалось – это могло быть воображение, но ей часто так казалось, – будто она увидела все до того, как это произошло.

Мод остановилась перед мужчиной, разрыдалась и вернулась к столику. Но, подойдя к Сунне и Маккензи, она не села, а выпятила грудь и объявила голосом, звучавшим гораздо громче и выше, чем обычно:

– Мне нужно в туалет! Вернусь через секунду! – Мод сделала долгий, затяжной вдох, сжала губы в твердую линию и протопала в туалет. К сожалению, кабинка была одна, доступная для инвалидных колясок, и она была занята, поэтому, чтобы войти, Мод пришлось подождать, пока кто-то выйдет. Зал затаил дыхание, стараясь не пялиться, но коллективная попытка смотреть на что угодно, только не на женщину, плачущую у двери туалета, была слишком неуклюжей. Тот, кто был внутри, наконец вышел, обнаружил, что на него уставилась вся кофейня, покраснел и в панике ускользнул. Наконец-то – наконец Мод вошла в святилище и захлопнула за собой дверь.

Мужчина, из-за которого заварилась вся каша, выглядел потрясенным, как и стоявшая рядом с ним женщина.

Он что-то прошептал ей, крепко обнял и поцеловал в макушку, после чего направился к Маккензи и Сунне.

Сунна охнула.

– О-ох, нет. Нет. Только не это! Он идет сюда. Что мы скажем? Ужасно неловко.

– Сунна, успокойся. Это не конец света.

Мужчина подошел и навис над их головами.

– Привет, дамы. – Он озабоченно морщил лоб. – У вас все в порядке? Эта женщина… ваша знакомая?

Сунна начала отрицательно качать головой, но Маккензи пнула ее под столом. Сунна надулась и неохотно кивнула.

– Она в своем уме?

Сунна фыркнула.

– Конечно, нет.

– Сунна!

– Что? Ты ведь тоже все видела. Она чокнутая. В буквальном смысле слетела с катушек.

– Сунна! Это просто хамство. Нельзя же называть…

– Вы ее знаете? – спросила Сунна у мужчины, не обращая внимания на Маккензи.

– Я? – Мужчина, казалось, удивился. – Нет, не припоминаю. Жена ужасно расстроилась. Следует ли мне поговорить с вашей знакомой, или мы просто пойдем?

Маккензи стало жаль жену, которая теперь стояла у двери с таким видом, словно тоже вот-вот расплачется.

– Ничего не нужно, мы тоже не очень-то поняли, что происходит. Так что делайте то, что собирались…

– Подожди, – сказала Сунна. Она с подозрением смотрела на мужчину. – Во-первых. Вы в последнее время писали кому-нибудь письма?

Мужчина непонимающе уставился на нее.

– Что, извините?

– Письма. Вы писали кому-нибудь письма в последнее время?

– Э-э… – Мужчина бросил умоляющий взгляд на Маккензи. – В смысле на бумаге?

– Нет, на пластмассе! Конечно, на бумаге. Именно на бумаге.

– Извините, извините, понятно. Нет, не писал. Я в основном общаюсь по электронной почте…

Сунна поджала губы.

– Ясно. Ничего. На вашем месте я бы лучше ушла до того, как вернется Мод. Если только вам нечего ей сказать. Вам есть что ей сказать?

Замешательство на лице мужчины сменилось досадой.

– Нет, – коротко ответил он. – Спасибо. – Он повернулся на каблуках, зашагал прочь, бормоча что-то себе под нос, подхватил у двери жену и вывел ее наружу. Маккензи стало жаль их: поход в кофейню оказался испорчен.

– На что спорим, что этот тип действительно знает Мод? И это он написал письмо. Держу пари, он изменил ей и разбил ей сердце, все из-за этой женщины. Уж очень подозрительно он себя вел. И теперь понятно, почему Мод… ну, сама понимаешь… почему она такая… почему она выглядит такой измученной и ведет себя как безумная…

– Сунна! Хватит! В самом деле. – Маккензи взяла ручку и начала рисовать в блокноте фигурки из палочек. Сунна глотнула кофе и снова взялась за роман.

Мод вернулась через двадцать минут со своим обычным суровым выражением лица. Она опустилась на стул и уставилась на Сунну и Маккензи, слишком напуганных, чтобы сказать хоть слово.

Наконец Мод заговорила.

– Это не он, – сказала она. Ее голос был похож на стоячий пруд, где не было ни подводных течений, ни живности. – Как неловко.

Маккензи про себя молила Сунну молчать.

– Я подошла почти вплотную, – продолжала Мод, – и только тогда поняла, что это не он. Самое смешное, что он даже не похож на того, за кого я его приняла. Но я просто увидела его с женщиной и отреагировала. Я решила, что он женился на ком-то другом, и так разозлилась, что ничего перед собой не видела… Потому что, если он женился на ком-то другом, но не женился на мне, это значит, что он не хотел жениться на мне, а не вообще, понимаешь? – Мод на мгновение поджала губы и посмотрела на Маккензи; та кивнула, хотя так ничего и не поняла. Сунну Мод игнорировала.

– Хочешь кое на что посмотреть? Сейчас покажу. Хранить достоинство я уже не могу, потому что его не осталось. – Она замолчала и бросила взгляд на вытаращившую глаза даму с айподом; та покраснела и снова уставилась на экран. Мод расстегнула сумку, выудила из-под смятого письма коробочку для колец и поставила на стол. Внутри было три золотых кольца: большое, толстое обручальное, обручальное поменьше и потоньше и изящное кольцо с бриллиантом, из тех, что дарят на помолвку.

Сунна присвистнула, и Мод бросила на нее испепеляющий взгляд. Маккензи снова захотелось толкнуть Сунну под столом.

– Моя очередь, – кашлянув, сказала Мод. – Я теперь понимаю, что лучше рассказать. Вы обе рассказали свои истории.

Маккензи опустила взгляд на стол. В животе екнуло, как будто что-то ущипнуло ее изнутри.

Мод вытащила из сумочки салфетку и высморкалась. Она долго промокала все влажные части лица, потом долго складывала промокшую салфетку – пополам, пополам и еще пополам.

– Почти всю жизнь я была одинокой. Не потому, что дала обет безбрачия; просто мне так и не встретился никто, за кого бы я хотела выйти замуж. В молодости я встречалась то с одним, то с другим, но к тридцати годам бросила это дело. Я решила, что все мужчины – идиоты, – кстати, выяснилось, что я была права. Вот в чем жестокая ирония всей этой истории. Нужно было продолжать жить так, как я жила… в любом случае.

– Я была флористкой – у меня был маленький магазинчик на Тринадцатой, я сама открыла его, и дела шли замечательно. Но когда мне исполнилось шестьдесят четыре – четыре года назад, магазин пришлось закрыть: публика в районе изменилась, арендная плата выросла, и вообще… просто пришло время, понимаете? И вдруг… – Мод сделала движение руками, как будто изображая взрыв. – Все, понимаете? Просто… – Она повторила движение, и Сунна с Маккензи с серьезным видом закивали, хотя Маккензи так ничего и не понимала и подозревала, что Сунна тоже.

– Впервые в жизни я почувствовала, что у меня нет цели. Я твердо решила отойти от дел, так что это меня не беспокоило, но… жизнь стала бесцельной. Я всегда была так занята своим бизнесом, а тут вдруг… прогуливаюсь по центру города в четверг после обеда. – Мод сказала это так, как будто время в четверг после обеда было ей особенно ненавистно. – Шатаюсь без дела. У меня были деньги, я могла их тратить, но на что? Пока я держала цветочный магазин, мне казалось, что у меня есть друзья, но вдруг оказалось, что им некуда зайти навестить меня. И я поняла, что они были не друзьями, а просто клиентами. – Мод пришлось снова прерваться, чтобы вытереть лицо.

– Я понимала, что слишком поздно заводить семью – в смысле детей, но подумала, что на последние десятилетия жизни хорошо бы иметь спутника, с которым можно было бы гулять и ужинать, раз уж я не хожу на работу каждый день. Какую-то, знаете ли, привязанность. И я пошла в библиотеку на вечер быстрых знакомств для тех, кому за 60. Звучит нелепо, не так ли? – Она бросила на Сунну взгляд, который говорил: «Молчать». – Но ничего подобного. Это был прекрасный вечер. Я познакомилась с тремя порядочными мужчинами: одного звали Кен, другого – Ричард, а третьего – Морти. Я подумала, что «Мод и Морти» звучит по-дурацки, а у него не было чувства юмора, поэтому я не стала ему звонить. Кен был ниже меня ростом и на четырнадцать лет старше, да еще сказал, что его единственная мечта – переехать во Флориду или Аризону и с утра до ночи играть в гольф. Поэтому ему я тоже не позвонила. А Ричард Пейн был симпатичным, высоким, молодым – примерно моего возраста – и казался респектабельным и добрым. И я позвонила ему. Мы стали встречаться, и я влюбилась в него. Он был вдовцом. У него были деньги, и это тоже не повредило бы – я не охотилась за ними, но не повредило бы. Он был самым остроумным человеком, какого я когда-либо встречала. Он сделал мне предложение. Я согласилась. Все – владелец ресторана, дама, которая принимала наше заявление, все до единого – думали, что в моем возрасте смешно выходить замуж. Невежливо было с их стороны демонстрировать это мне, но молодежь, похоже, считает, что с теми, кому за сорок, можно не церемониться. – Она снова многозначительно посмотрела на Сунну. – Но он сбежал из-под венца, и с тех пор я ничего о нем не слышала. Я пыталась жить как раньше, но у меня ничего не получалось. Как будто все, к чему он прикасался – каждый предмет мебели, каждая безделушка, сами стены моего дома, – все было испорчено. В конце концов, я продала почти все вещи и переехала в этот дом, а тут… вы. – Мод захлопнула коробочку с кольцами и достала из сумочки письмо. – Так что, вероятно, это все-таки не мне. Как, собственно, он может объясниться, чтобы мне стало легче? Ничто на свете не может оправдать то, что он сделал, и я уверена, что он это отлично понимает. – Она протянула письмо Маккензи и смущенно кашлянула. – И вот я сижу в кафе с парой девчонок и сама веду себя как шестнадцатилетняя девчонка, которая впервые в жизни рассталась с парнем. Что, собственно, со мной и произошло. Все остальное не имеет значения. Для меня.

«Она добавила „для меня“ ради меня, – подумала Маккензи. – Чтобы не сбрасывать со счетов моего школьного парня». Она положила руку на плечо Мод так же, как на днях Мод ей. Где-то Маккензи слышала, что люди часто выражают любовь и сочувствие в той форме, в какой сами бы хотели их получить.

Газетные призраки

Сунна

Два дня подряд лил дождь, и Сунне начало казаться, что она уже много лет живет без света и тепла. Из-за этого она впала в такую меланхолию, что не могла заставить себя даже притвориться, что улыбается бариста, заказывая напитки. Но, когда на третий день солнце наконец снова расцвело в небе, как ослепительная желтая маргаритка, Сунна забыла, что нужно поблагодарить за это судьбу, и настроение ее ни чуточки не улучшилось. Солнце как солнце, ну и что? Бариста, должно быть, начали интересоваться тремя женщинами, сидящими в углу: то они кричат друг на друга, то ревут и шествуют в туалет, то пересаживаются за другие столики, а потом нехотя возвращаются. Сунна видела, что у стойки пялятся и перешептываются, и ей это нравилось. Она никогда не была против того, чтобы о ней говорили.

Маккензи, напротив, это бесило.

– Они снова о нас сплетничают. – Она пристально смотрела на одну из бариста. – Занимались бы своими делами. Мы клиенты, и мы платим. Я постоянно здесь торчу.

– Да, – сказала Сунна, – но ты не всегда торчишь здесь с Мод.

Мод нахмурилась. Она склонилась над газетой так, что ее острый нос, казалось, вот-вот клюнет столешницу. Хотя Мод и объявила, что письмо «не для нее», она продолжала ходить с ними в «Бумажный стаканчик», и даже Сунна понимала, что ей не следует против этого выступать.

– Кстати, о Мод, – сказала Сунна.

– Пожалуйста, не надо, – сказала Мод, не двигаясь с места.

– Не надо чего?

– Говорить обо мне. Или со мной, если уж на то пошло. Я сегодня для этого слишком не выспалась.

– Тогда поезжайте домой. И все же, говоря о вас и о том, что вы не выспались, – что вы делали этой ночью?

Мод нахмурилась и выпрямилась.

– А тебе какое дело?

– Такое, что вы не давали мне спать до четырех утра.

Морщины на лице Мод стали резче.

– Я легла в девять, – сказала она. – Так что после девяти я, безусловно, не мешала тебе спать. А перед тем как заснуть, я немного посмотрела телевизор – пару эпизодов сериала «Диагноз: убийство» при очень умеренной громкости. А потом – да, я сидела, гладила кошку и думала о том, какая паршивая и несчастливая у меня жизнь. Потом заснула. Не представляю, что могло тебе мешать. Ты что, слышала, как я гладила кошку? Или я слишком громко думала? О том, как…

Сунна возвела глаза кверху.

– Ну, не знаю, Мод. Я слышала, как вы несколько часов двигали что-то тяжелое. Вы что, ходите во сне? Таскаете диван по гостиной?

Хмурый взгляд Мод сменился ухмылкой.

– А-а, – тихо произнесла она.

– Что «а-а»?

– Привидения. – Мод пригубила кофе и сухо усмехнулась. Сунна видела, что Мод что-то скрывает, поэтому она тоже потягивала кофе и надеялась, что ее намек ясен: «Я не намерена спрашивать. Не так мне это интересно, чтобы спрашивать». Сунна никогда не вела себя так сдержанно, как теперь, после знакомства с Мод. Монашка, да и только.

К счастью, это было интересно Маккензи.

– Что еще за привидения? Вы вообще о чем?

Мод скорчила раздраженную гримасу. Она явно предпочла бы, чтобы вопрос задала Сунна.

– Привидения у нас на чердаке. Об этом писали в газете.

– Да кто их читает, эти газеты, – сказала Сунна, как будто перед Мод не была разложена газета.

– Масса людей читает газеты, иначе никто бы не стал их издавать, – сказала Мод, похлопав по столу раскрытой ладонью. – Вот я, например, читаю газеты. Поэтому и знаю о призраках.

– Почему же эти… призраки… – Маккензи запнулась. – С чего бы газете?..

– Когда умерла тетка хозяина, о ней была небольшая заметка – вернее, о доме и ее семье. Ее отец служил в частях королевской конной полиции, покойный муж был художником, а их дом – наш дом – один из старейших в городе. Он внесен в список объектов культурного наследия. Там было что-то о том, что в доме предположительно водятся привидения – вроде бы на чердаке произошло двойное самоубийство. Я их еще не слышала. Странно, что они дали о себе знать тебе первой, Сунна. Ты знаешь, что это значит. Ничего хорошего. – Довольная собой, Мод откинулась на спинку стула и смахнула со стола воображаемые крошки.

Нет, Сунна не знала, что это значит. Она смотрела на Мод круглыми глазами.

– Так, может быть, это привидения забрали вашу китайскую еду и сыр?

Мод передернула плечами.

– Шути, сколько влезет, мне все равно. Можешь не верить мне на слово. Какая разница, веришь ты или нет. Но меня ты не можешь винить за этот шум. Я ложусь спать в девять. Все, что у меня есть, – это честерфилд, стол и стулья. И меня вполне устраивает то, как они стоят, к тому же я слишком слабосильна, чтобы их двигать. Если услышишь шум сверху, можешь быть уверена: это не я.

– Хорошо… – сказала Сунна. Она не боялась призраков на чердаке; гораздо больше ее тревожило, что над ней живет Мод.

•

В пять часов, когда бариста отключили светящуюся вывеску «Открыто», Сунна вытянула руки назад.

– Ладно. С меня хватит.

Маккензи нахмурилась.

– Хм? Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что мне более чем достаточно. Я потратила здесь уйму времени и теперь думаю, что, если Бретт придет, пусть приходит. Я выделила ей окно, и теперь оно официально закрыто – нет, я в порядке, – решительно сказала Сунна, почувствовав, что от этой мысли у нее закружилась голова. – Мне это не нужно. Она мне не нужна. И я в полном порядке.

– Нет, как вам это нравится? – сказала Мод, как будто не услышавшая ни слова из заявления Сунны. – Художественная галерея опубликовала информацию об угрозе взрыва. У полиции есть подозреваемый! Тьфу на них. Это все, что они написали. Целая бесполезная статья только для того, чтобы сказать, что они кого-то подозревают. Пишут, что уборщика. А мне от этого ни холодно ни жарко. Имени не называют – странноватая этика для такого маленького городка. Не назвать имени, но сообщить, кто это, а потом притвориться такими правильными: мы не называем имен! – Не переставая говорить, Мод все ниже наклонялась над газетой. – И вообще, зачем угрожать бомбой своим… – хотя нет, в этом как раз есть смысл! Он, вероятно, ненавидел босса или кого-то из сотрудников. Или просто хотел немного передохнуть… О, наверное, он был там в кого-то влюблен, а его ухаживания отвергли…

– Прошу прощения, леди? – Бариста виновато улыбнулась, но ее товарки за стойкой смотрели на них сердито. – Боюсь, мы закрываемся…

Маккензи кивнула.

– Мы уходим. Извините.

Мод собрала газету, сложила ее вчетверо и поднялась.

– И все же, – сказала она Сунне, – это лучше, чем ничего. Представь себе: если бы не газета, мы бы и не узнали, что кого-то подозревают.

– Хорошо, Мод. – Сунна придержала дверь для Маккензи и Мод и вышла вслед за ними. – В следующий раз вы скажете мне, что все еще пользуетесь телефонами-автоматами, – сказала Сунна, указывая на старую телефонную будку, попавшуюся им по пути.

– Когда надо, пользуюсь, – пробормотала Мод в воротник пальто.

– В самом деле?

Мод остановилась посреди парковки и топнула ногой, как ребенок, который вот-вот закатит истерику.

– Ну, да, Сунна. Не у каждого в кармане мобильник.

Сунна покачала головой.

– Что такое? Телефоны-автоматы – замечательная штука. Ты, что, правда никогда ими не пользовалась?

Сунна снова покачала головой.

– А ты, Маккензи?

Глаза Маккензи расширились.

– Э-э… вообще-то я пользовалась…

Теперь остановилась и Сунна.

– То есть как? Кто-то и самом деле пользуется этими штуками? Ну, кроме Мод, например, да еще тех, кто совершает преступления? У одного комика есть целая история о том, что преступники – единственные люди, которые пользуются телефонами-автоматами.

Лицо у Маккензи застыло: это выражение Сунна у нее видела уже несколько раз и не могла разгадать, что оно значит. Маккензи грустно? Она волнуется? Просто погрузилась в свои мысли? Если бы Сунна не знала Маккензи, она бы решила, что это виноватое выражение. Сунна улыбнулась при мысли о том, что Маккензи могла совершить преступление. Может быть, она неправильно оценила Маккензи? Девушка казалась такой спокойной, учтивой. Что, если все это сплошное притворство? И она как раз из тех, кто пользуется телефонами-автоматами.

Цветочный кризис

Ларри

– Алло, Ларри, это Мод. На чердаке определенно что-то есть, и, похоже, оно очень большое. Мне нужно, чтобы вы вызвали дезинсектора, пожалуйста. Как можно скорее. Спасибо.

– Алло, Ларри, это Мод. Вы получили мое последнее сообщение? Я оставила его минут десять назад. Дайте мне знать, получили ли вы его, а также когда здесь будет дезинсектор. Спасибо.

– Ларри, ты где? Это Гленда. Я звоню, и звоню, и звоню… Ты во всех новостях! То есть они не говорят, что это ты, но я-то знаю, что это ты, и я просто… я так беспокоюсь о тебе, Лар. Позвони мне.

– Алло, Ларри. Это Мод. Извините, что звоню два раза подряд, но шум только что начался снова, и я хотела бы, чтобы вы это послушали. – Тишина. – Поняли? Вот с чем мы имеем дело. Пожалуйста, позвоните дезинсектору как можно скорее. Спасибо.

– Ларри! Что происходит? Хочешь, чтобы я заявилась к тебе домой? Я знаю, ты этого терпеть не можешь, но… я же правда беспокоюсь. Позвони, пожалуйста!

– Ларри, это опять я, Гленда. Где тебя носит? Позвони мне. Сейчас же. Пожалуйста.

– Алло, Ларри. Это Мод. Я уже начинаю думать, не изменился ли у вас номер. Если есть лучший способ связаться с вами, пожалуйста, дайте мне знать как можно скорее. Я не могу спать из-за этого шума на чердаке – о! Вот оно снова! Послушайте! – Тишина. – Спасибо.

•

Ларри сидел на диване и смотрел, как его телефон жужжит, жужжит и жужжит с каждым новым вызовом.

Он игнорировал телефонные звонки не потому, что был подавлен; просто он чувствовал, что сейчас ему это позволено, хотя разницу не видел никто, кроме него. Это было дело совести. Ему как будто предоставили отсрочку, как человеку, переживающему что-то настолько серьезное, что он имеет право вести себя как затворник и наплевать на социальные обязательства. Собственно, именно это ему и требовалось. Неделя или две (или шесть?), чтобы сидеть на диване, тонуть в своих невзгодах и думать о том, насколько его жизнь далека от той, какой должна быть. Сидеть в семейных трусах, небритым, и отращивать животик. И не отвечать на звонки. Быть ручным. Предсказуемым. Ему сейчас все можно. И, честно говоря, это мало отличалось от его обычной жизни – разве что тем, что он не отвечал на звонки и не ходил на работу.

Телефон зазвонил в сотый раз. Ларри взял его и взглянул на экран. Гленда. Опять. Он положил аппарат на журнальный столик и стал смотреть, как он, вибрируя, съезжает к краю неровной поверхности.

– Ко мне на работу приходила полиция! – крикнул Ларри, обращаясь к гудящему телефону. – Расспрашивала меня о бомбе! Мне нужно время, чтобы переварить это, Гленда! Отстань наконец! – Ларри схватил телефон, засунул под диванную подушку и сел на нее.

Полицейский в художественной галерее задал ему всего несколько дежурных вопросов и отпустил, совершенно сбив с толку. «Где тут логика?» – думал Ларри. Наверное, они решили, что если он виновен, то сам все знает, а если нет, то это его не касается.

Они сказали ему только, что он под следствием, что с помощью детализации звонков и «триангуляции» они обнаружили, что мобильный телефон, с которого угрожали взорвать бомбу, находился в его квартире или поблизости, но эти данные были «неточными», и теперь им нужно получить ордер на дальнейшее расследование. Ларри не понял ровно ничего. Стоит ли ему беспокоиться? А зачем беспокоиться, если ты ни в чем не виноват?

Собственно, если подумать, все не так плохо. Ему дали отсрочку, во время которой он может тонуть в невзгодах, потом его доброе имя будет восстановлено, он вынырнет, ответит на все звонки и вернется к работе – но только до тех пор, пока не расплатится за ремонт унаследованного дома. А потом уволится. К черту работодателя, который верит, что ты способен угрожать бомбой.

Ларри оглядел комнату, плакаты, телевизор. Пульт лежал на кофейном столике рядом с пустой тарелкой, стоявшей там так давно, что Ларри уже не помнил, что из нее ел. Он взял пульт и нажал «Воспроизведение». Телевизор мигнул, и на экране возникло лицо Николы Сарчевича[5]. На днях перед уходом на работу Ларри смотрел любимую подборку музыкальных клипов. Вот и хорошо. Тонуть в невзгодах можно и под старые панк-видео. Он порылся под диванной подушкой в поисках телефона, но вместо него нащупал последний выпуск «Бритвенного пирога». Еще лучше. Видеозаписи и журналы – можно притвориться, будто вернулся в 90-е или начало нулевых. Те времена были попроще.

Перелистнув журнал, Ларри открыл страницу с музыкальными рецензиями. Какая-то новая группа под названием «Цветочный кризис». Рецензия на три колонки, а вверху страницы красуется полноцветная фотография: все четыре участника группы зачем-то высунули языки. «Цветочный кризис, – пробормотал Ларри. – Кошмарное название».

Рецензия начиналась с вопроса – этого Ларри терпеть не мог. Рецензии нужны для того, чтобы о чем-то сообщать читателю. Интервью – чтобы задавать вопросы музыкантам. Но с какой стати автор рецензии задает вопросы читателям?

«Тоскуете ли вы о лихих деньках расцвета олдскульного панка?» Ларри кивнул в сторону пустой комнаты. Дурацкий вопрос. Конечно, тоскует.

«Тогда обратите внимание на панк-хит этого года: „Цветочный кризис“. Если в давние дни вы были фанатом „Simple Plan“[6] и скучаете…»

Ларри нахмурился. «Как можно было быть фанатом „SimplePlan“ в давние дни?» – спросил он вслух, ни к кому не обращаясь. В давние дни их просто не существовало.

Он перевернул страницу, что выяснить, кто написал эту чушь. С фотографии улыбался молодой человек с каштановыми волосами, аккуратно разделенными на косой пробор. Его лицо ясно говорило: «Я! Я был фанатом „SimplePlan“ в давние дни».

– В давние дни тебя тоже не было на свете, – сказал сопляку Ларри.

Он откинулся на спинку дивана. Мальчишка ни в чем не виноват. Похоже, он родился, когда многие великие панк-рокеры уже давно ушли из жизни. Откуда ему знать, что он все это пропустил?

Но теперь журналы, обзоры концертов, рецензии на альбомы оказались в руках этого сосунка и ему подобных. Из-за них следующее поколение будет оглядываться на «SimplePlan» и думать, что с этого все и началось. Думать, что показывать всем язык – это и значит быть панком.

Ларри почувствовал себя персонажем мифа о рождении великого героя. Будущим поколениям любителей музыки нужен герой, который поможет им понять, что было до них, и трезво оценить то, что у них есть сейчас. И этим героем станет он, Ларри Финли.

А что еще остается делать?

Он улыбнулся, представив собственную маленькую фотографию в «Бритвенном пироге» или на музыкальном сайте под вдумчивыми статьями и рецензиями, в которых он анализирует и пропагандирует любимую музыку, рассматривает ее эволюцию и критикует ее состояние на 2020 год. Открывает по-настоящему крутые новые группы – а он верил, что они где-то есть, – представляет их слушателям, находит для них слушателей: такое вот музыкальное сводничество. Но как сделать, чтобы его соображения кто-то напечатал и признал, чтобы они ушли в народ? Как подъехать к редактору «Бритвенного пирога»?

Ларри вернулся в раздел статей. Вот еще одна о какой-то новой группе, о которой он никогда не слышал. Он посмотрел на фотографию – очередное дитя, на сей раз девчонка. Какое-то знакомое лицо… Он выпрямился. Похожа на девицу из его подвальной квартиры, ту, с изящной татуировкой. Он поднял журнал так, чтобы на него падал тусклый свет от голой лампочки на потолке. Точно, это она – Ларри отчетливо помнил два мака, нарисованных чернилами на внутренней стороне ее руки. Но статья подписана «Кейт Вайс». Насколько он помнит, жиличку зовут по-другому. Псевдоним?

От волнения он чуть не закричал вслух. Вот оно! Можно поговорить с ней, пусть замолвит за него словечко или, по крайней мере, подскажет, где его смогут опубликовать. Конечно, после того как он наточит перо и сочинит музыкальную рецензию.

Хватит тонуть в невзгодах. У Ларри Финли начинается новая жизнь!

(Если, конечно, он не сядет в тюрьму.)

Он огляделся и сообразил, что ноутбука у него нет. Бумаги тоже нет – ни блокнота, ничего.

Невероятно.

Он начнет с нуля. Совсем как Кен Кейси из «Dropkick Murphys»[7], который сыграл два первых концерта без публики – его слушала только кучка приятелей, да и те пришли исключительно поиздеваться. «Я в точности как Кен Кейси».

Ларри нужно было кое-что купить.

Запах важных событий

Маккензи

В ту ночь Маккензи мешали заснуть не привидения, хотя она думала о них при каждом странном звуке – а звуков было много. Ей не давало покоя ощущение, будто что-то должно произойти. Она лениво слонялась по комнате, глядя в пространство, потому что чувствовала: даже если она займется чем-то полезным, то, что должно случиться, все равно случится и прервет ее занятия. В воздухе буквально пахло важным событием – точно так же, как в ночь после ее дня рождения. Тогда Маккензи тоже не могла заснуть. Она сидела в кровати у открытого окна и смотрела на неясные очертания елей, окаймлявших двор фермы. В такой темноте смотреть в окно было все равно, что заглядывать в пещеру. Деревья напоминали гигантские сталагмиты, а черное небо – каменный свод.

В воздухе, шевелившем кружевную занавеску, пахло чем-то непривычным. Важным.

Тогда Маккензи еще не знала, как пахнет воздух перед важным событием, потому что до той ночи, насколько она понимала, ничего особенного не случалось. Но теперь, несколько лет спустя, несколько важных событий спустя, она это знала. Похоже на запах перед дождем, но более резкий и густой, запах, который вызывал в ее мозгу какую-то удивительно приятную химическую реакцию, но при этом от него хотелось плакать. Маккензи попыталась вспомнить, пахло ли так в воздухе, когда она в последний раз разговаривала с Джаредом. Нет, не пахло. Значит, он не был для нее так важен, как ей некогда казалось.

Когда она встретила Гранта, в воздухе пахло потом и жареной картошкой. (Дело было в университетском ресторанном дворике.) Что это значит?

Вчера вечером на работе он снова упомянул «Обмен» и спросил, не хочет ли Маккензи в воскресенье пойти на концерт с ним и его друзьями. Она должна была сказать «да» – ей хотелось пойти. У нее даже не было веского повода отказаться, и ей потребовалась целая вечность, чтобы наконец дать ответ. Маккензи объяснила это тем, что мысленно сверялась со своими планами; на самом же деле она пыталась придумать приемлемый способ признаться ему, что многолюдные сборища вызывали у нее мучительное беспокойство, особенно ночью. Что, когда она не на занятиях и не на работе, ей хочется одного: сидеть дома, запершись и забаррикадировав дверь стулом.

Она уставилась в окно кухни. Оно было высоким и маленьким, видно было только тротуар перед домом и ноги прохожих. Кто-то в мешковатых джинсах проехал мимо на скейтборде.

Зазвонил телефон. Ага. Вот оно.

– Алло?

– Маккензи. – Отец. Он произнес ее имя, как будто это был пробный камень, как будто он выполнял одно из своих упражнений на связь с реальностью: оглядывал комнату и произносил названия вещей, в которых был уверен. Стол. Лампа. Окно. Маккензи занервничала.

– Папа? Что случилось?

– Ну, – сказал отец и замолчал. Она почувствовала досаду. И почему он, прежде чем позвонить, не придумал, что будет говорить, чтобы ей не пришлось сидеть и слушать его молчание?

– Что, папа?

– Прости. Я думаю, как тебе сказать.

– Подумал бы перед тем, как звонить, – сказала Маккензи и сморщила нос. Она говорит, в точности как Сунна или даже Мод. – Извини, – добавила Маккензи.

– Ничего, – сказал он. – Не за что извиняться. Я сразу перейду к делу. Я только что узнал кое-какие новости и тут же позвонил, не успев подумать. – Он прокашлялся. – Только что позвонили из полиции. О, вот и мама на другом телефоне.

– Привет, – сказала мама. – Как дела, детка?

Маккензи провела пальцем по лбу, оттянув кожу к виску.

– Мама, я не знаю, как у меня дела. Думаю, это зависит от того, что вы мне скажете. Так, может быть, расскажешь, как у меня дела?

– Извини меня, Маккензи, – снова вмешался отец. – Извини нас. В двух словах… Только что позвонили из полиции. Они возобновляют дело.

Именно это Маккензи и предчувствовала. Только не думала, что это случится так скоро.

– Почему? – спросила она.

Она говорила так тихо, что из-за сердцебиения едва слышала свой голос. Она оглядела себя, и ей показалось, будто она выплыла из собственного тела и смотрит на чье-то чужое. И это чужое тело выглядело хлипким, как курятник, как будто достаточно было порыва ветра, чтобы его опрокинуть. – Почему? – снова спросила она.

Повисла пауза, и Маккензи поняла, что кто-то говорил в трубку, а она перебила.

– Извини, – сказала она. – Плохо слышно. Повтори, пожалуйста, еще раз.

Ее голос звучал странно. Она не чувствовала отчаяния, но в ее голосе звучало отчаяние. Она говорила так, словно вот-вот заплачет, хотя плакать было не о чем.

– Ты там в порядке, Мак? – озабоченно спросил отец. – Тебе не нужна передышка? Понимаю, ты потрясена. Мы с мамой тоже. Все хорошо, Маккензи: это естественная реакция на стресс.

После семейной трагедии папа много времени провел у психотерапевта. Теперь всякий раз, видя, как кто-то на что-то реагирует, он переходил на жаргон психотерапевта и начинал повторять то, чего от него набрался, как в школьной пьесе. «Естественная реакция на стресс»: это была одна из его любимых «терапевтических» поговорок. С того лета он говорил так обо всем, что бы ни делала Маккензи. Если бы она слетела с катушек и кинулась убивать людей направо и налево, он бы наверняка пришел в суд, сложил бы руки, нахмурил брови и заявил бы, глядя на судью: «Чего же вы хотите, ваша честь, это естественная реакция на стресс».

Мама говорила, что ему нравится чувствовать себя полезным. Она утверждала, что они с Маккензи должны давать ему чувствовать себя полезным, даже если от него нет никакой пользы.

– Все хорошо, – сказала Маккензи, хотя ничего хорошего не произошло. Как, впрочем, и ничего плохого. Все хорошее и плохое было так далеко, как будто она сейчас на другой планете в другой галактике и слушает, как кто-то рассказывает ей о пустячных происшествиях на Земле. – Но почему? Почему они возобновляют дело? Они же вроде бы сказали, что ничего больше не могут сделать. – На этот раз ее голос звучал сдавленно и рассерженно, как будто ее схватили за горло. Но она не была рассержена.

«Это все из-за меня. Этого я и хотела».

– Сказали, что у них новые улики. – Его голос сорвался на первом слове, и он с трудом закончил фразу. Маккензи узнала эту манеру: после той ужасной ночи он несколько месяцев мог говорить только так.

– Они сказали, какие? Что это за новые улики?

– Ну… – тщательно выговорил он и снова замолчал. Она не была уверена, но ей показалось, что он бормочет себе под нос: «Стул. Ковер. Часы». – Пока они мало что нам говорят. Что… – Он закашлялся. «Ботинки. Рубашка. Ремень». Маккензи почувствовала к нему смутную жалость, такую же абстрактную, как мгновением раньше к студенистому, необитаемому телу, на которое она смотрела извне. – Они получили анонимную наводку. И сообщат нам, как только смогут. И тогда мы обязательно тебе позвоним, хорошо? Как только что-нибудь узнаем, хорошо?

– Хорошо, до свидания, – сказала Маккензи и повесила трубку. Потом разогрела замороженную пиццу и съела до крошки. Естественная реакция на стресс.

Призраки на чердаке

Сунна

Сунна в ту ночь тоже спала плохо. Когда они втроем вернулись домой из «Бумажного стаканчика», она попрощалась, скользнула в свою квартиру и прислонилась к двери. Колени трещали, как папиросная бумага, как будто ей тысяча лет, а не тридцать четыре. В старом доме слишком тихо. На улице слишком тихо. В городе слишком тихо. Ни звука, который мог бы заглушить ее мысли.

В Торонто всегда есть на что отвлечься. Он громогласный. Воинственный, как Мод. Не успеешь собраться с мыслями, он уже перебивает, кричит на тебя, сводит с ума – но, по крайней мере, дает вескую внешнюю причину, чтобы сойти с ума. В последней квартире в Торонто, где жила Сунна, стены были тонкими, как бумага, и пара по соседству все время ссорилась. Кто-то в жилом комплексе устраивал по будням шумные ночные вечеринки, у кого-то на полную громкость ревел телевизор. Торонто позволял человеку чувствовать свое превосходство и правоту. «Я пытаюсь заснуть! У меня есть работа! Я разговариваю с людьми вежливо, не на повышенных тонах!»

А Реджайна похожа на Маккензи. Она вежливо улыбается, ожидая, что ты что-нибудь скажешь. Она никогда не перебивает. Из-за этого приходится взвешивать каждый вариант, обдумывать каждый наихудший сценарий, а порой даже испытывать отвращение к себе. Если она и вмешается, то только звуком далекой сирены или визгом шин где-нибудь в отдалении. Шуметь она предоставляет тебе. И злиться тоже – только на себя, больше не на кого. Непревзойденная вежливость хуже всякого хамства.

Вчера ночью Сунну возмущал шум передвигаемой мебели, но сейчас она почти хотела, чтобы он повторился. Ей хотелось, чтобы Мод гремела на кухне кастрюлями и сковородками, чтобы у нее был глуховатый муж, врубающий телевизор на полную громкость, чтобы всюду носились шумные маленькие внуки. До Сунны впервые дошло, что Мод, вероятно, хотела бы того же.

Сунна пожалела бы Мод, не будь ей так жалко себя: как будто она заглянула в собственное будущее. Когда-нибудь Сунне тоже стукнет шестьдесят или семьдесят, она поселится в одном доме с двумя молодыми недотепами, продаст свою мебель, потому что ей будет грустно на нее смотреть, и будет набрасываться на незнакомцев в кофейнях за то, что у них есть жены. Она сделается злой и грубой и перестанет причесываться.

Она отправилась в ванную и стала мыть руки, одновременно рассматривая себя в зеркале. Станет ли ее лицо таким, как у Мод? Сунна нахмурилась так сурово, как только могла, и сжала губы. Да, в этом было что-то от Мод. Сунна перестала гримасничать, но морщины остались. Не очень заметные, неглубокие рытвинки, а вокруг несколько совсем тонких, появившихся за последние пару лет, – как будто невидимая рука нацарапала их на ее лице, пока она спала.

Сунна вспомнила знакомую из Торонто, которая как-то обмолвилась, что начала применять «некоторые нехирургические уловки». Она называла их «инъекционными препаратами». Она говорила, что они могут изменить форму носа, создать симметрию, четче очертить подбородок. Что-то в этом роде.

Несколько месяцев спустя знакомая сказала, что снова копит деньги, чтобы «над ней еще немного поработали».

А потом втайне от мужа она завела второй банковский счет, специально для оплаты инъекций «ботокса» каждые четыре месяца и нескольких пластических операций, в которых она не признавалась, хотя они были заметны. Сунна считала, что это глупо. Сколько им было тогда, двадцать семь? И кому нужно идеально симметричное лицо? Зачем платить бешеные деньги за изменение формы носа? И почему после всего этого подруга так и не увидела в зеркале «лицо на миллион долларов», которое запланировала и за которое, не пикнув, выложила немалую сумму?

Суета сует, думала тогда Сунна.

Но теперь она готова была извиниться за эти мысли, о которых подруга даже не знала. Сунна тоже была суетна, просто еще не испытывала недовольства собой. А может быть, это и не суетность, скорее боязнь. Не страх, что ее сочтут некрасивой, а опасение, что красивых женщин могут счесть более значительными, чем она. Или успешными. Или – Сунна подумала о Маккензи – добрыми.

Сунна вернулась в гостиную и села на диван.

Она открыла Инстраграм. С экрана улыбались бывшие подруги. Их дети, празднующие дни рождения, идущие в школу. Бесконечные, почти оголтелые семейные фотосессии, как будто они боялись, что в любой момент кто-нибудь умрет или окажется изуродован до неузнаваемости.

В небольшой группе университетских друзей Бретт была одной из немногих женщин, не ставивших себе единственной целью завести семью. Остальные в последние годы обзавелись мужьями, семьями, нарожали кучу плаксивых, вечно болеющих детей и сплотились в знак солидарности. Женщины, когда-то такие безрассудные и веселые, теперь говорили друг другу «мамочка» тем же успокаивающим, снисходительным тоном, каким разговаривали с детьми. Они общались перед священным послеобеденным сном, в первой половине дня, когда Сунна была на работе. Она не была посвящена в их шутки, ее не звали на праздники по случаю дней рождения детей, и она всегда сомневалась, стоит ли приглашать подруг сходить с ней куда-нибудь вечером, так как они вечно жаловались на усталость. Если она упоминала о повышении по службе или рассказывала забавную историю о ночных приключениях, ее чаще всего ждали пустые или, еще хуже, сочувственные взгляды. Взгляды, которые ясно говорили: и это все, что тебя интересует? Как жаль! Потом они рассказывали, каких успехов достиг их двухлетний отпрыск в искусстве ходить на горшок, и ожидали, что она в ответ посмотрит на них не пустым и не сочувственным взглядом.

Однако ни одна из этих безупречных фотографий не вызывала в ней зависти, хотя Сунна знала, что в ее-то возрасте, при ее семейном положении она могла бы – нет, просто обязана была завидовать. Но она знала и другое: что на самом деле дети неряшливы, их тошнит в самолете и в машине, они слишком много болтают, рушат планы родителей и никогда не спят.

После секундного колебания она перешла на страницу, которая – это Сунна точно знала – вызовет у нее самую черную зависть.

Сунна набрала «Бретт Залещук», и на экран загрузилась знакомая страница. Началось с того, что Сунна раз или два в месяц проверяла, чем занимается Бретт и что о ней говорят. Просто из любопытства, уверяла себя Сунна. Каковы ее достижения? С кем она теперь дружит? Куда едет? Теперь Сунна автоматически переходила на страницу Бретт каждый раз, когда выходила в интернет. Здравый смысл подсказывал, что это нездоровая привычка, но кому и когда здравый смысл мешал делать то, что хочется? Нет, люди перестают это делать, лишь когда им перестает хотеться.

Сунна коснулась розового кружочка в верхней части страницы, и на экране материализовалось лицо Бретт.

Прежде чем заговорить, Бретт помолчала, заправляя прядь блестящих волос за изящное ухо, украшенное крошечными золотыми обручами и бриллиантами размером с булавочные уколы. В этот момент казалось, что Бретт настолько поглощена собой, настолько влюблена в собственное лицо на экране, что Сунне стало неловко: как будто она вуайеристка, вторгшаяся во что-то романтически личное. Она пригляделась к обстановке: нет ли намека на то, где сейчас находится Бретт, не в Реджайне ли она? Подсказок не было. В отличие от многих других Бретт использовала Инстаграм не для зарисовок своей повседневной жизни. Он служил ей исключительно для духоподъемных речей. Для советов. Для поощрений. Все подавалось так, будто Бретт и сама узнавала все эти премудрости вместе со своей аудиторией. Так, чтобы она выглядела при этом щедрой и скромной, а не самодовольной всезнайкой.

– Привет, ребята, – сказала Бретт, сверкнув улыбкой и мило наклонив голову. – Я просто забежала сказать пару ободряющих слов. Да, я знаю, какое сейчас напряженное время. Знаю, что все мы вертимся как белки в колесе. Но хочу напомнить вам, что ваш труд не пропадет даром, потому что ничто, – она стала говорить медленнее, так что даже паузы между ее словами звучали как полные предложения, – никогда не пропадает даром. – На мгновение она оторвала взгляд от экрана, словно собираясь с мыслями, поигрывая золотой цепочкой на шее. Потом снова сосредоточилась на своем изображении. – И я просто хочу сказать: независимо от того, где ты, или кто ты, или над чем ты работаешь, главное – это ты, детка…

Сунна фыркнула и с силой швырнула телефон на диван, зная, что подушки смягчат его приземление.

С дивана снова раздался голос Бретт, не подозревающей о состоянии Сунны. Не подозревающей о ее существовании, и точка.

– Миру нужны твои уникальные таланты, твой драйв, твоя история…

Сунна не была иррациональной личностью, подверженной приступам гнева или насилия. Она была раздражительной и, да, временами резкой, но до того, чтобы швыряться в окно телефоном, никогда не доходило.

Так она поняла, что история с Бретт, в самом деле, достала ее.

Поначалу она испытала неимоверное облегчение, которое тут же сменилось ужасом. Не успел телефон удариться о стекло, как она пожалела о своем поступке. Теперь она в смятении смотрела на дыру в окне.

Внезапно ей вспомнился отец, точнее, то, что мать говорила о нем тете Дениз.

– Он не думает о нас, – сказала мать так, как будто ее семилетняя дочь не сидела рядом за кухонным столом, уставившись на нее. – Он думает только о том, чего сам хочет, потом идет и берет это. Нет, на самом деле об этом он тоже не думает. Просто идет и берет. Такой уж он пробивной. – Мама смеялась и смеялась, но Сунна понимала, что она злится, и после этого много лет думала, что быть «пробивным» плохо.

– К нему даже и не придерешься, – продолжала мама. – Он как будто сам не понимает, что делает. Боюсь, что Сунна пойдет в него. Она и сейчас уже вылитый папаша. – Она взглянула на дочь, щелкнула пальцами и жестом показала, что Сунне нужно вынуть пальцы изо рта.

Конечно, мать Сунны лукавила, говоря, что к нему не придерешься. Во всяком случае, сама она только и делала, что ко всему придиралась. Но этот обрывок разговора застрял в уголке памяти Сунны. Когда она совершала необдуманные поступки, он включался и воспроизводился в ее голове, как запись. Она же сама не понимает, что делает. К ней даже не придерешься.

На улице уже темнело и холодало; воздух был влажным. Сунна закрыла за собой входную дверь, пересекла скрипучее крыльцо, спустилась по лестнице и обогнула старое здание. Старик, проходивший мимо по тротуару, кивнул Сунне, и она пробормотала приветствие. Он шел медленно, тщательно выбирая, куда ставить ногу при каждом шаге, в точности как насекомое, пробирающееся по гравийной дороге. Сунна подождала, пока он скроется из виду, опустилась на четвереньки и стала шарить в сырой траве.

Слоняясь по темному двору, Сунна начала сомневаться, что ее решение больше не ходить в «Бумажный стаканчик» верное. Может быть, с ней все-таки что-то не так. Было бы все так, она бы не швыряла в окно дорогие вещи. Было бы все так, она бы обдумывала свои действия и поступала только правильно.

«К ней даже не придерешься, – услышала она мамин голос из прошлого. – Она же вылитый папаша».

Сунна нашла телефон в кустах прямо за разбитым окном. Он чудом уцелел. Оконное стекло она временно залатала скотчем, оставшимся от переезда. Утром она позвонит Ларри. «А пока почитаю книжку», – решила она, снова устраиваясь в гостиной. Перекинув руку через спинку дивана, она потянулась за сумкой с библиотечными книгами, но рука ухватила воздух. Вместо сумки на полу было пустое место. Она что, сходит с ума? Или… нет, наверное, она забыла сумку в «Бумажном стаканчике». Придется ехать туда, чтобы забрать ее. По крайней мере, теперь у нее есть оправдание. Она может сказать себе – и Маккензи, и Мод, – что на самом деле она идет туда не из-за Бретт. Что с ней по-прежнему все в порядке, просто она не хочет платить за потерянные библиотечные книги.

Около полуночи Сунна проснулась от громкого скребущего звука. Как будто по полу над ней тащили что-то огромное.

Шум начался прямо у нее над головой и перемещался в сторону кухни. Последовал небольшой перерыв, и вот снова, теперь по направлению к ней. Еще один небольшой перерыв – и снова скрежет.

– Мод! – крикнула Сунна. Скрежет продолжался.

Она ринулась на кухню и выхватила из уголка между холодильником и стеной швабру. Забравшись на диван, Сунна принялась колотить шваброй в потолок: обычно она жила сама и давала жить другим, но такое ей несколько раз приходилось проделывать и в Торонто, когда сосед сверху приглашал друзей посмотреть футбол. Жить и давать жить другим почему-то гораздо труднее, когда тебя бесит само существование этих других.

Скрежет продолжался.

– Ну, погоди, – крикнула Сунна в потолок. – Я иду!

Она влетела в вестибюль и подергала дверь Мод. Заперто. Сунна забарабанила в дверь костяшками пальцев.

– Мод! – крикнула она и стукнула в дверь кулаком.

Наконец Сунна услышала шаги на лестнице и звяканье снимаемой с двери цепочки. Дверь приоткрылась, и Мод подозрительно выглянула наружу.

– Что такое? – рявкнула она. – Что тебе тут надо посреди ночи, глупая девчонка?

Сунна скрестила руки на груди; она вся кипела.

– Ну, знаете! Посреди ночи? Что мне надо посреди ночи? Ну, знаете, Мод!

Сверху снова послышался скребущий звук, знакомый скрежет, медленно перемещающийся из одного конца дома в другой. Сунна подняла глаза, но Мод, вздернув острый подбородок, неотрывно смотрела на нее.

Кожа Сунны покрылась мурашками, внутри все похолодело. Она сглотнула.

– Э-э… я… – Она перевела взгляд на Мод, желая убедиться, что та действительно стоит перед ней.

– Я же говорила, – сказала Мод ровным, будничным тоном. – У нас привидения. И, похоже, ты им не нравишься. – Она захлопнула дверь у Сунны перед носом, и та снова услышала на лестнице ее шаги, сердитые, медленные и осторожные.

Сунна вернулась к себе, но не смогла заснуть, даже когда шум наверху прекратился. Она не могла прогнать мысли обо всем сразу – о Бретт, о Мод, о призраках, о подруге из Торонто с ее пластическими операциями. В темноте Сунна нащупывала морщины на лбу, следы от прыщей, шишку посреди носа, которая должна была сходить за прелестную легкую горбинку. Сунна не могла отделаться от ощущения, что теперь она значит меньше, чем даже год назад. Что она так и будет значить все меньше и меньше, пока не станет полным ничтожеством. И не превратится в такое же привидение, как те, что живут на чердаке этого старого дома.

«Спи. Они тихие».

«Они». Она бы посмеялась над собственной глупостью, не будь она так напугана.

Мод становится сыщицей

Сунна

Маккензи казалась удивленной. Мод – разъяренной. Они не были ей рады, но Сунне было все равно.

– Подвезешь меня, Мак?

– Ее зовут не Мак, – сказала Мод. – Она не пожилой водитель грузовика.

– А я разве сказала: «Подвезешь меня, пожилой водитель грузовика»? – возразила Сунна. – Я сказала: «Подвезешь меня, Мак?»

Если у Маккензи и было мнение по поводу этой клички, она его не высказала. Похоже, она вообще не обратила внимания на то, как ее назвали. Вид у нее по-прежнему был удивленный, но Сунна уже не была уверена, что это связано с ней. Возможно, Маккензи была чем-то удивлена еще до ее прихода.

– Так мне… можно? – снова спросила Сунна, раздраженная тем, что ей пришлось просить дважды. Она наблюдала, как глаза Маккензи постепенно приобретают осмысленное выражение, а голова с видимым усилием кивает вверх-вниз. Нет, Маккензи не удивлена, поняла Сунна. Маккензи в шоке. Она выглядела так, будто в нее стреляли, или она видела, как стреляли в кого-то другого, или ей сказали, что она беременна десятью детьми одновременно.

– Да, залезай, – прошелестела Маккензи.

– Залезай, Сууунз, – произнесла Мод скрипучим птичьим голосом, и это, казалось, отрезвило Маккензи. Они втроем стояли на тротуаре перед домом, над головами шумели деревья. Мод приблизилась к машине и принялась постукивать по стеклу костлявым кулачком. – Ладно. Поехали. Маккензи, впусти нас. Тук-тук-тук…

Сунна была вне себя от раздражения, как будто костяшки пальцев Мод стучали прямо по ее черепу.

Маккензи открыла двери и двинулась к водительскому месту так медленно, будто брела по колено в воде. Дважды она роняла ключи и каждый раз, нагибаясь, чтобы поднять их, останавливалась и созерцала их так, будто соображала, стоит ли вообще за ними наклоняться.

До «Бумажного стаканчика» доехали молча. Сунну бесило, что никто не спрашивает, почему она вернулась после своих вдохновенных речей о том, что ей наплевать, придет ли Бретт и попросит ли прощения. По правде говоря, Сунне было не наплевать – далеко не наплевать. Но ведь это не запрещается, правда? Ей могло быть все равно, а потом стало не все равно, она могла сердиться, а потом грустить, а потом успокоиться, ей могло быть хорошо, а потом нехорошо, в уединении собственной гостиной она могла швыряться вещами, выдергивать фотографии Бретт из ежегодников и плакать, а потом пойти на работу, забыть обо всем этом, может быть, даже вспомнить какую-нибудь их с Бретт проделку и улыбнуться. Именно так, и неважно, понимают это Мод и Маккензи или нет. Разве можно всегда чувствовать одно и то же?

Маккензи пришлось парковаться дважды: в первый раз машина встала криво, и Мод объявила, что не выйдет, пока ее не выпрямят. Когда они припарковались во второй раз, Мод выглянула в окно и посмотрела на желтую разметку парковки.

– Ну, так лучше, но все равно криво.

Маккензи вцепилась в руль так крепко, что у нее побелели костяшки пальцев.

– Давайте, выметайтесь, Мод, – сказала Сунна. – Все в порядке.

– В порядке штрафа, – прощебетала Мод. – А кто подумает о машинах, которые захотят припарковаться рядом…

– Лучше бы вы заботились о тех, кто пытается сосуществовать с вами, – сказала Сунна.

У стойки Сунна спросила, на находил ли кто-нибудь матерчатую сумку с библиотечными книгами, но бариста покачала головой.

– Оставьте свой номер, и я позвоню, если что-нибудь узнаю.

Сунна вздохнула, подсчитывая в уме штрафы за просрочку.

– Хорошо, – сказала она.

Они сидели за привычным столиком с привычными напитками – Мод, при всем ее праведном негодовании из-за того, что ее не спрашивают, ни разу не сменила заказ.

Мод разложила на столе свежую газету, разгладила середину, чтобы она легла ровно, и вызывающе взглянула на Сунну.

– А никому не кажется, что эта история с бомбой слишком затянулась? Почему этот тип еще не взорвал свою галерею? Или почему полиция его не арестует? Чего они ждут?

Сунне уже надоели разговоры о бомбе. На работе все только об этом и говорили, если работу не отменяли из-за угрозы взрыва.

– Не знаю, заметил ли кто-нибудь, но я, как вы видите, здесь.

Маккензи тупо уставилась на нее, и Сунне стало неловко. Она решила, что разгадала характер Маккензи. Маккензи очень милая, если только не наступать ей на хвост. Маккензи будет улыбаться, проявлять интерес, задавать вопросы и с удовольствием выслушивать ответы. Она будет говорить приятные вещи, даже если это неправда. Она перехватит инициативу и уведет разговор в безопасное русло, а вы даже не заметите, что она перехватила инициативу. Именно такой, по мнению Сунны, должна быть хорошая мамаша.

– Молодец. Хочешь, чтобы тебе выдали медаль? – спросила Мод.

– Я о том, – Сунна старалась не встречаться взглядом с Мод, – что я сказала, что больше не приду, а сама пришла. – Повисло долгое молчание. Маккензи пластмассовой палочкой для размешивания рисовала в своем кофе восьмерки.

Мод наклонилась вперед. Она оторвала ноги от пола, так что стол качнулся, когда она налегла на него всем весом.

– Ура, – сказала она. – Хо-хо. Я счастлива, что ты с нами. Гип-гип. Маккензи, сообщи в прессу. Хотя нет, я забыла – вы, молодежь, не признаете газет.

– Неважно, – сказала Сунна. – Знаете, что? Пожалуй, сегодня я пересяду за другой столик. – Однако она не двинулась с места, ожидая, что Маккензи попытается остановить ее. Но Маккензи продолжала медленно помешивать кофе палочкой-мешалкой.

– Да что с тобой сегодня? – Голос Сунны прозвучал пронзительно, громче, чем она хотела. Маккензи вскинула голову. Ее веки не были, как обычно, подведены черным карандашом, но под глазами остались темные пятна и черные хлопья от вчерашнего макияжа. – Извини. Я не хотела… Я имею в виду… что случилось? Что-то… не так. У тебя такой вид… несчастный.

– Вчера вечером был странный звонок, – безучастно сказала Маккензи.

– Кто звонил? – спросила Мод.

– Папа.

– Что же в этом странного? – спросила Мод. Ее подбородок продвинулся вперед, как клюв курицы, клюющей зерно.

– Бросьте, Мод, – сказала Сунна. – Вам не хватает только тесной комнаты с двусторонним зеркалом и лампой, чтобы светить ей в лицо.

– Значит, тебе можно спрашивать, а мне – нет?

Сунна закатила глаза.

– Мне кажется, – продолжала Мод, – что тебе вообще можно все, а мне – ничего. По-моему, это лицемерие.

– Я спросила, что с ней. А вы ее допрашиваете, как будто она что-то натворила.

Маккензи покачала головой.

– Все нормально. Нормально. Я… – Она запрокинула голову назад и секунду пристально рассматривала потолок. Потом решительно выпрямилась. – Думаю, еще кое-кто мог написать это письмо. В смысле кроме Джареда.

– И этот кое-кто звонил тебе вчера вечером? – По лицу Мод ничего нельзя было прочесть. Она была то ли рассержена, то ли взволнована.

– Вчера вечером ей звонил отец, – сказала Сунна. – Она только что сама сказала.

Мод поджала губы.

– Да, звонил отец. И сказал, что, – Маккензи посмотрела на свои руки, – дело о пропаже моей сестры возобновляется.

Рука Сунны с чашкой кофе застыла на пути ко рту.

Мод моргнула.

– Твоей…

– Именно. У меня пропала сестра. Прошло уже… – Маккензи на секунду задумалась. – Уже шесть лет. Ее зовут Кейт. Однажды ночью она исчезла из спальни. Это было в мой день рождения.

– Значит, она тоже ни с того ни с сего тебя бросила? – спросила Мод.

– Да. Похоже на то. Хотя это звучит так, будто она исчезла нарочно.

– Ну и ну, – сказала Сунна. – А никто не думает, что она сбежала?

– Никто уже ничего не думает, – сказала Маккензи. – Полиция начала расследовать это как дело о пропаже человека. Мама чувствовала, что они не воспринимают это всерьез. Мы – в смысле, вся семья – знали, что она не могла сбежать. Во всяком случае, поначалу. Но потом папа стал надеяться, что она сбежала, потому что это было лучше, чем… ну, все остальное. Он хотел верить, что она сделала это нарочно… если это имеет смысл. И он убедил себя, что она сбежала, потому что накануне они поругались. А потом… – Маккензи резко смолкла и начала ковырять заусеницу. – Ну и вот, – сказала она наконец. – Вот и все.

– Ну и ну, – снова сказала Сунна, понимая, как глупо это звучит. – Но ты, наверное, тоже веришь, что она сбежала, раз решила, что она могла написать письмо? Ты решила, что она хочет вернуться?

– Ничего подобного, – сказала Мод.

– Мод! – сердито посмотрела на нее Сунна, и Мод передернула плечами.

– Что? Ведь прошло шесть лет!

– Случаются и более странные вещи.

– С кем, Сунна?

Маккензи тихонько кашлянула. Она сняла крышку со своего стаканчика, потом надела обратно. Она улыбнулась проходящей мимо женщине с малышом на бедре и кофе в руке. Потом ее глаза снова остановились на Сунне: взгляд был ясным, как будто она уже забыла, о чем они говорили. Ее выдавали только странные, похожие на сыпь красные пятна на скулах.

– Ну, вот, – осторожно сказала Маккензи. – Поэтому вчера папа и звонил – чтобы сообщить мне, что расследование возобновилось. Полиция получила анонимное сообщение.

– А ты что, расстроилась? Разве ты не должна радоваться? – Мод была неумолима.

Теперь Маккензи, казалось, едва сдерживала слезы. Сунна понимала, что девушка рассказала не все, но чувствовала себя виноватой уже в том, что заставила Маккензи заговорить. Сунна надеялась, что и Мод на этом успокоится.

Но успокаиваться было не в характере Мод.

– Теперь я понимаю, – сказала Мод. – Ты боишься, что полицейские снова начнут копать, у вас опять появится надежда, а они ничего не накопают. – Мод откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на Маккензи; та не ответила, и Мод оглушительно стукнула обоими кулаками по столу. Мужчина за соседним столиком подскочил и опрокинул свой кофе. – У меня идея! – воскликнула она. Мужчина спешил к автомату с салфетками, так яростно глядя ей в затылок, будто хотел сорвать с плеч ее голову и раздавить, как консервную банку. – Мы проведем собственное расследование.

– Что? – Маккензи была в недоумении. Она посмотрела на Сунну, ожидая объяснений, а может быть, и помощи.

– Кто знает, сколько еще мы будем приезжать сюда и ждать. Нам только и остается сидеть и слушать, как Сунна на всех рявкает и твердит, что мы все делаем не так. – У Сунны отвисла челюсть. – Так давайте раскроем эту тайну! Раньше, чем полиция! – Мод вытаращила глаза и улыбнулась во весь рот; вид у нее был устрашающий. – Маккензи. Ты – сестра жертвы. Это означает, что тебе известны все улики, то есть все косвенные улики. Мы бы могли… могли задавать тебе наводящие вопросы, а ты принесла бы нам… э-э-э… ее дневник, ну… ее вещи. Улики. – Мод снова и снова ударяла кулаком по столу, как участница шоу, нажимающая на кнопку звонка. Мужчина, проливший кофе, остановился на полпути и пробормотал в их адрес что-то непечатное.

Маккензи застыла, как кусок гранита.

– Сбавьте обороты, Шерлок, – тихо сказала Сунна. Она пыталась понять, что означает выражение лица Мод.

– Мне больше нравится Эркюль.

– Что?

– Пуаро, – сказала Мод и провела пальцем над верхней губой. Этого жеста Сунна тоже не поняла.

Маккензи покачала головой.

– Моя сестра, – сказала она сдавленным грудным голосом, – не повод для развлечения. Как и ваш жених, который бросил вас у алтаря. Просто… вроде бы… – Она замолчала и снова покачала головой. Как будто была слишком расстроена, чтобы злиться. – И вообще мне нужно заниматься.

Маккензи достала из рюкзака ноутбук и, не таясь, проплакала перед экраном весь остаток дня.

Вечером Сунна вернулась домой совершенно измученная. Она проснулась в половине пятого, а перед этим плохо спала. Она провела весь день в компании Мод, и на это ушло столько эмоциональной энергии, что теперь Сунне хотелось одного – спать. Ввалившись в квартиру, она не стала включать свет, предпочтя мягкое сияние уличного фонаря прямо за окном. В его лучах кусок скотча на стекле с трещинами вокруг напоминал очертания большого паука. Нога Сунны наткнулась на что-то мягкое, но не очень податливое, и она плашмя растянулась на полу. Перевернувшись, она села, нашаривая то, обо что споткнулась. На полу, прямо посреди комнаты, на самом видном месте лежала сумка с библиотечными книгами.

Старые знакомые, новые подозреваемые

Ларри

– Алло, Ларри. Это Мод. Я поняла, откуда этот шум. Думаю, ветка дерева скребет о крышу дома. Я уверена. Ох ты, о-па! – Молчание. – Извините, Ларри, мне нужно было помочь Джанет. Пожалуйста, перезвоните, как только сможете, и я скажу, что, по моему мнению, следует сделать.

– Ларри, это Мод. Привет. Я не знаю, могу ли прибегнуть к правовой защите, если домовладелец отказывается отвечать на мои звонки. Я бы, конечно, могла сама залезть на крышу и срубить эту дурацкую ветку, но не думаю, что вас обрадует мое падение… вам придется собирать меня по кусочкам, а это ужасно хлопотно. Пожалуйста, перезвоните, иначе я… полезу. Да, полезу.

– Ларри. Эй! Вы там, часом, не умерли? Перезвоните мне. – Молчание. – Это Мод.

Ларри понимал, что как домовладелец ведет себя отвратительно, но ведь она наверняка хочет, чтобы он разобрался с призраками. А что он может ей сказать? Во-первых, что привидения в доме существуют и с этим приходится считаться. Во-вторых, что если ей не нравятся привидения – как, впрочем, большинству людей, что совершенно естественно, – то ей придется съехать.

Но она была упорна, если не сказать больше (ему казалось, что она само упорство: она только и делала, что упорствовала, особенно в общении с ним), и в конце концов взяла его измором.

Он сидел за кухонным столом, слушал любимые диски и кассеты, смотрел свои любимые видео и записи живых концертов – даже местных групп, известных только в пределах Реджайны, – и упражнялся в написании рецензий. Это оказалось труднее, чем он думал, зато весело. Ларри купил ноутбук и словарь синонимов: ведь назвать чей-нибудь голос «сырым» можно было только один раз, и это слово уже нельзя было использовать, описывая режиссуру или звучание гитары. Он включил звук на полную громкость, чтобы улавливать все слова, весь фоновый шум, все детали. Раньше Ларри никогда так не слушал музыку, не подходил к ней так критически, и теперь ему казалось, что он слышит все это в первый раз. Но телефонные звонки продолжали нарушать его писательский настрой. Ларри уже не казалось, что их следует полностью игнорировать: в конце концов, вдруг это полиция?

Наконец он перевел Мод в режим громкой связи, поставил телефон перед собой на стол, подпер рукой подбородок и неохотно пробормотал: «Алло?»

– Ларри! – Мод хмыкнула. – Я уж решила, что вы умерли!

– Я знаю, – сказал Ларри, чувствуя себя увереннее, чем обычно. – Вы сказали об этом в последнем сообщении. Пятнадцатом за сегодняшний день.

– По-вашему, мне должно быть стыдно, что я звонила пятнадцать раз? А по-моему, это вам должно быть стыдно, что вы пятнадцать раз не брали трубку.

Ларри пристыженно кивнул.

– Ларри? Вы слушаете?

– Да, – сказал он. – Вы правы. Извините.

Извинений Мод не приняла.

– Ларри, я по поводу этих звуков…

– Послушайте, Мод, прежде чем вы продолжите, хочу кое о чем вас спросить. – Что угодно, лишь бы не говорить об этих звуках.

– Да?

– Э-э… вы ведь знаете Маккензи? Которая живет внизу? В смысле вы с ней знакомы? Вы с ней… общаетесь?

Она заглотнула приманку с такой легкостью, что он даже удивился.

– Да, знакома. А что такое?

– Э-э… она случайно не журналистка?

– Журналистка?

– Ну, в смысле… Она ничего такого не пишет? Каких-нибудь статей? В журналы там, в газеты?..

Мод, казалась, была разочарована и начала проявлять нетерпение.

– Не знаю, Ларри. А что?

– Ну… неважно. Я только что увидел ее фотографию в журнале, а может, мне показалось, что это она. Но эту девушку… которая из журнала, зовут Кейт Вайс, так что… вероятно, это все же не она. Я подумал, может быть, это псевдоним. Хотел бы задать ей пару вопросов о…

– Говорите, Кейт? Ларри, ее зовут Кейт? А фамилия…

– Э-э… Вайс.

– Точно?

– Э-э… да.

– Хм. Спасибо, Ларри. Мне пора. – Ее голос отдалился: «Джанет! Прекрати!» – и внезапно оборвался. Повесила трубку. Ха. Ларри думал, что отделаться от этого разговора будет гораздо труднее.

«Ну, за дело».

Рассеянно просматривая дискографию «Bouncing Souls»[8], он вдруг понял, что слегка запоздавшая партия барабана – это на самом деле стук в дверь. Гленда? Скорее всего. Полностью поглощенный своим новым увлечением, Ларри так и не прослушал несколько ее последних сообщений. Он выключил музыку и открыл дверь, ожидая увидеть недовольное лицо сестры. Но увидел сразу два недовольных лица, и ни одно из них не принадлежало Гленде.

Две женщины. Из полиции. Он надеялся, что им не пришлось ждать долго. И что они пришли не для того, чтобы увезти его в тюрьму. Получили ли они свой «ордер»?

– Здравствуйте, – выдавил Ларри. – Чем могу быть полезен?

– Ларри Финли? – спросила та, что повыше ростом.

Он кивнул. И, присмотревшись, спросил:

– Шелби?

– Ага. – Полицейская улыбнулась напарнице. – Кэмпбелл, мы с Ларри учились в одном классе.

– А-а. Ну ладно. – Напарницу это не впечатлило. – Привет, Ларри.

Ларри кивнул.

– Послушай, вряд ли ты пришла пригласить меня на встречу выпускников.

Шелби рассмеялась.

– Нет-нет, совсем не за этим.

– Э-э-э… мне не нужно позвонить адвокату? – Эта мысль прежде не приходила ему в голову.

Шелби пропустила его слова мимо ушей.

– У нас к тебе несколько вопросов, Ларри.

Ларри кивнул.

– Но нужен ли мне адвокат?

Она дернула плечом.

– Зачем тебе адвокат?

– Ну, вы разве не из-за этого? Я разве не подозреваемый? – Он тут же пожалел о своих словах. Глупо говорить такое полицейскому, даже если этот полицейский – твоя бывшая одноклассница. – Нет, я не хочу сказать, что меня нужно подозревать, я ведь ничего плохого не сделал. Но меня выгнали из художественной галереи – то есть не выгнали, но…

Шелби снова рассмеялась.

– Все в порядке, Ларри. Можешь радоваться: ты совершенно чист. Твое начальство, вероятно, скоро с тобой свяжется, а мне лично жаль, что слухи о подозрениях просочились в газету. Этого нельзя было допускать. Но недавно случилось кое-что еще, и ты больше не представляешь интереса. Мы установили, что один из звонков с угрозами поступил из твоего дома на Монреаль-стрит…

– О-о! – воскликнул Ларри, жалея, что они не сказали об этом раньше. – Но я ведь там не живу.

– Теперь-то мы это знаем, – сказала Шелби. – А когда расследование только началось, мы не знали, что недвижимость сдана в аренду, так что приносим извинения за причиненные неудобства.

От облегчения у Ларри буквально закружилась голова. Неудобства – не слишком ли мягко сказано?

– Что ж, спасибо, что сообщили мне, что я не представляю интереса. Не то чтобы мне вообще не хотелось представлять интерес. – Он ухмыльнулся. – Шучу, – добавил он на случай, если они не поняли. – Например, я хотел бы представлять интерес…

Шелби дружелюбно улыбнулась (она всегда была очень доброй, даже в школе), но тут вмешалась ее напарница.

– Вообще-то мы зашли, чтобы задать вам несколько вопросов, мистер Финли, – сказала она. – О некоторых людях.

– О Бенджамине? – Это тоже прозвучало некстати. Удивительно, сколько неловкостей он умудрился наговорить за одну короткую беседу.

– Нет, – сказала Шелби. – Что тебе известно о трех жильцах дома на Монреаль-стрит?

Предосудительное расследование Мод

Сунна

Сначала слышалось только тихое царапанье, и Сунна подумала, что это шумит батарея или какой-то ребенок за окном гоняет мяч по тротуару. Затем оно перешло в стук, и, прежде чем Сунна успела дойти до двери, барабанили уже так сильно, что ей вообще расхотелось открывать. Она заглянула в глазок и увидела Мод: руки в карманах пальто, плечи подняты, через плечо перекинута огромная матерчатая хозяйственная сумка, а на лице – свирепое выражение.

Сунна только что вернулась с работы. Она хотела вздремнуть перед тем, как они отправятся в кафе. А главное, ей не хотелось тратить время на лишние разговоры с Мод. На цыпочках Сунна начала пятиться от двери.

– Сунна! Я знаю, что ты дома. Я слышала, как ты пела! Я видела, как ты вернулась несколько минут назад! – Пауза. Снова стук, снова вопли. – Я слышала, как спустили воду в туалете и как потекло в раковину! Сунна!

Сунна могла притвориться, будто только что ушла: да, Мод все это слышала, но Сунна уже снова ушла. У нее не было машины, которая могла бы ее выдать. Сунна продолжала идти на цыпочках.

– Я слышу, как скрипит пол! Слышу, как ты крадешься от двери! Сунна!

– Уже иду, Мод. Успокойтесь. – Сунна не торопилась открывать.

– Привет, Сунна, – торжественно сказала Мод. Она стояла за дверью, ни дать ни взять старуха с косой.

– Привет, Мод.

Мод поджала губы.

– Можно войти?

– Вообще-то я тороплюсь.

– Неправда.

Сунна нахмурилась.

– Откуда вам знать, тороплюсь я или нет?

Мод вошла в квартиру, продвигаясь вперед почти незаметно, как призрак.

– Ты только что вернулась с работы, друзей у тебя нет, в «Бумажный стаканчик» мы едем не раньше чем через час, так куда же тебе торопиться?

– Откуда вам знать, есть ли у меня друзья?

– Ну, наверное, оттуда, что живу с тобой в одном доме. Люди, у которых есть друзья, иногда приглашают их в гости. Люди, у которых есть друзья, куда-то ходят по вечерам и возвращаются домой без еды на вынос и пакетов с продуктами. Они целыми днями сидят, уткнувшись в телефон, как Маккензи. Она вечно общается там с друзьями. У Маккензи есть друзья. Если бы Маккензи сказала, что торопится, я бы ей поверила.

– Ну, в таком случае и у вас нет друзей.

– Конечно, у меня нет никаких друзей. Но я же не отмахиваюсь от людей и не говорю, что тороплюсь, когда могу торопиться только в одно место – в туалет. – А ты, – Мод махнула рукой, – только что там была. Я слышала, как шумит вода. И вообще, не говори, что тебе неинтересно.

Сунна и не собиралась это говорить.

– А мне должно быть интересно?

– Да. Безусловно. Ты мне не нравишься, я тебе не нравлюсь, но я все же пришла. За час до условленного времени. И без Маккензи, благодаря которой мы еще не вцепились друг другу в волосы. Вот сумка. – Мод вытаращила глаза и подняла торбу с продуктами.

Сунна по-прежнему не выказывала интереса, но лишь потому, что не хотела признавать правоту Мод.

– Ну и что?

Мод прошла мимо Сунны прямо к кухонному столу, на котором все еще стояли чашка кофе и миска овсянки.

– Остался еще кофе?

– Нет. (На самом деле остался.)

– Ну и ладно. Посмотри, что у меня есть.

Мод начала раскладывать на столе газеты. Наверху раздался громкий хлопок, и обе посмотрели в потолок.

– Знаешь, – сказала Мод, – я начала их слышать только после того, как ты их вызвала. Своим неверием и плохим отношением.

– Что это, Мод? Это не могло подождать до кофейни?

– Никоим образом. Маккензи бы это не понравилось.

– Почему Маккензи не… Ох, Мод. – Увидев лишь один заголовок в газете, Сунна сразу поняла, что на уме у Мод.

– Вот именно.

– Маккензи же просила этого не делать.

– Ничего подобного. Она только сказала, что это не повод для развлечения. Кстати, так говорить нечестно. Нельзя же ходить и следить за тем, кто чем развлекается. Например, котенка развлекает клубок ниток, и никто ему этого не запретит. Можно, конечно, запретить котенку играть с клубком, но это же нелепо. Котенку бесполезно объяснять, что ему делать. Можно, конечно, отобрать у него клубок…

– Мод…

– Но с какой стати отнимать у котенка клубок? У котенка в жизни не так много радостей. Зачем отнимать у кого бы то ни было то, что доставляет ему радость? Особенно у маленького миленького котенка…

– Что за чушь? – Сунна не стала добавлять, что Мод вовсе не маленькая, не миленькая и меньше всего похожа на котенка.

– Но ты же все поняла, правда? Это мой клубок. Он меня уже развлекает, он меня завораживает, и никто его у меня не отнимет. Потому что я знаю, где взять другой клубок. Я хитрый котенок.

– Откуда это у вас?

– От верблюда. – Мод вернулась к своим газетам, просмотрела даты вверху и разложила их в хронологическом порядке. Сунна хотела, чтобы она ушла, но не знала, как ее выпроводить, поэтому сделала глоток кофе и смирилась, поклявшись себе, что больше никогда не будет в этой квартире громко петь, бродить по комнатам, ходить в туалет и открывать дверь.

– Все это здесь, Сунна. И все это гораздо интереснее, чем думает Маккензи. К тому же Маккензи – врушка. А в библиотеке…

– Что?

– Я взяла это в библиотеке. Микрофиши! Теперь их разрешают распечатывать.

Сунна сгорала от любопытства, хотя в жизни бы в этом не призналась. Она помалкивала. Мод продолжала суетиться над столом, порхая над газетами и прищелкивая языком.

– Сунна, говорю тебе, Маккензи – врушка, и речь не о мелком, невинном вранье. Это очень большая и очень серьезная ложь, Сунна. Это самая большая ложь, которую я когда-либо слышала. Хуже даже, чем когда Ричард… – Мод подняла руку и хмыкнула, как будто это Сунна произнесла его имя.

Сунна не отрывала глаз от бумаг.

– Ладно. Итак, это первое газетное сообщение, спустя почти неделю после того, как они пропали. Она сказала, что это было шесть лет назад; статья датирована… восьмым мая 2014 года. Дата, по крайней мере, подтверждается.

Сунна вздернула подбородок, стараясь больше ничем не выдать своего любопытства.

– Да, хорошо подмечено, Сунна. Да, я сказала «они». Посмотри-ка на этот заголовок.

Сунна не выдержала и взяла у Мод листок. Заголовок гласил: «СЕСТРЫ-БЛИЗНЕЦЫ ИСЧЕЗАЮТ ИЗ СПАЛЬНИ».

Половину страницы под ним занимало изображение двух одинаковых девочек-подростков, улыбающихся с черно-белой фотографии: черты лиц были размыты, поблескивали только зубы и белки глаз.

Мод стукнула кулаком по столу, как вчера в кафе.

– «Сестры-близнецы исчезают!» Две сестры! Помнишь, что сказала Маккензи? Маккензи сказала, что ее сестра – в единственном числе, одна сестра – исчезла посреди ночи из спальни. Она ни разу не упомянула, что была с ней. Она сказала, что та ушла ночью и она больше никогда ее не видела. Ложь номер один.

Сунна покачала головой.

– Эта заметка не о сестре Маккензи, Мод. Это какой-то другой случай.

Мод, казалось, была очень довольна собой.

– Почему ты так решила?

– Потому что ни одну из этих девочек не зовут Маккензи. Видите? «В ночь на воскресенье сестры-близнецы Кейт и Таня Саймонс исчезли из своей спальни после празднования дня рождения, которое устроили для них родители». Так что это другой случай. – С минуту она изучала газету, читая остальную часть статьи. – И, как вы и говорите, это 2014 год. Этим девочкам было… – Она снова заглянула в статью и быстро подсчитала в уме. – Было тогда шестнадцать. Так что сейчас им двадцать два. Маккензи сказала, что ей девятнадцать. И девушки даже не похожи на Маккензи.

Пергаментное лицо Мод расплылось в широкой улыбке.

– Конечно, они не похожи на нее. Ты права, это было шесть лет назад. На лицах девушек нет боевой раскраски, волосы у них длинные и некрашеные. Они еще дети. Маккензи – взрослая, по закону, и, наверное, не только. Ей может быть и двадцать два – и тогда это называется ложью. Ложь номер два? Номер три? Сколько уже? Я сбилась со счета! А теперь подумай, какова вероятность того, что в 2014 году в Саскачеване было два дела о пропавших без вести, а в газетах написали только об одном? И что в обоих случаях речь идет о сестрах по фамилии Саймонс, одну из которых зовут Кейт? И что все случилось в их день рождения? Либо это тот самый случай – просто Маккензи слишком много врет, либо какой-нибудь извращенец у себя в подвале коллекционирует близнецов по фамилии Саймонс. И в этом случае Маккензи есть чего опасаться, потому что без нее один из комплектов неполон. – Мод рассмеялась и приняла задумчивую позу. – Хм… Может быть, Маккензи и вправду чего-то опасается? Тогда было бы понятно, почему она лжет о своем имени и возрасте. Она скрывается. Это имело бы смысл. Вот увидишь.

– Думаете, ее и зовут не так? Мод…

– Не думаю. Знаю. – Мод вытащила из сумки пачку бумаг, сколотых скрепкой, и театральным жестом бросила на стол перед Сунной. – Вот тебе! Доказательство!

Сунна взяла бумаги и пролистала.

– Что это такое? Музыкальная критика? Рецензии на альбомы?

– Мне пришлось попросить библиотекаршу найти их для меня в компьютере. Она их распечатала. Посмотри на фото внизу. Где биография автора.

Сунна пригляделась.

– Кейт Вайс? Что… – Она изо всех сил пыталась скрыть любопытство. – Что это значит, Мод?

– Посмотри на татуировку. Маки. И фото явно недавнее.

Сунна промолчала. Она вспомнила, как Маккензи прикасается к татуировке всякий раз, когда нервничает или расстроена. Сомнений нет, это она.

– Итак, у нас имеются близнецы, которых зовут Кейт и Таня. И, хотя Маккензи утверждает, что Кейт пропала, Маккензи и есть Кейт, что согласуется с моим расследованием. Потому что я уже знала, что она не та, другая.

Сунна сдалась.

– Продолжайте.

– Да, так вот. Местная газета продолжала освещать эту историю. Информация, которой они располагали, была, как и сказала Маккензи, минимальной. Во всех статьях долгое время писали одно и то же. Во что они были одеты на вечеринке, их приметы, как они были дружны между собой, как семья мечтала, чтобы они благополучно вернулись. В общем, ля-ля-тополя. А они просто исчезли, и никто не имел ни малейшего представления, как и почему.

Сунна была рада, что Маккензи не слышала этого «ля-ля-тополя» – как будто Мод пропускала скучную часть фильма.

– Зато потом! – выкрикнула Мод так громко, что Маккензи могла и услышать. Похоже, близилась кульминация истории. – Потом! – снова воскликнула Мод для пущей убедительности, а может быть, потому что Сунна не выглядела достаточно впечатленной. Мод взяла две газеты и откашлялась, другой рукой поправляя очки. – Одно и второе. Во-первых, эта статья, – Мод положила одну из газет перед Сунной и ткнула пальцем в мелкий шрифт, – сообщает, что обе сестры за ночь до исчезновения сняли со своих счетов все деньги и к тому же украли у родителей все ценное. Даже обручальное кольцо матери.

Сунна промолчала, и Мод внимательно посмотрела на нее. Молчание начало казаться агрессивным. Подобные бессловесные конфликты случались у Сунны постоянно. Может быть, они существуют лишь в ее воображении? Обычно она выигрывала. Но Мод была грозным противником.

Сунна отхлебнула кофе и съела ложку овсянки. Мод пристально смотрела на кофейную чашку. Мод не нужна поддержка. Она не из тех, кто захочет поскорее домой. Она будет сидеть тут, пока не появится Маккензи.

Сунна пыталась придумать, как ей сдаться без ущерба для самолюбия.

– Но вы же могли просто поискать все это в интернете, верно?

– У меня нет интернета. У меня даже компьютера нет.

– Вообще нет компьютера?

– А зачем мне компьютер?

– Ну, не знаю. Чтобы разложить пасьянс, когда скучно. Чтобы был интернет.

– А зачем мне интернет?

– Чтобы узнать, какая погода. Чтобы найти что-то, чего не знаете.

– Пасьянс я раскладываю из настоящих карт. У меня есть колода. Про погоду узнаю, выглянув в окно. И в моем распоряжении вся библиотека. Почему твое поколение так противится реальным вещам и местам?

– А почему ваше поколение так противится удобствам? – Сунна понимала, что проигрывает. Она перешла в оборону.

– При чем тут поколение, – сердито сказала Мод. – Я знаю людей намного старше меня, которые прекрасно разбираются в новых технологиях. Но… – Она помусолила уголок одной из газет, загнула его маленьким треугольником и оторвала. – Просто так бывает всегда, когда появляется что-то новое. Этого нужно захотеть. Если старый способ работает и тебя это устраивает, нужна причина, чтобы захотеть переключиться. И может быть, человек, который показал бы, как это делается.

Сунна чувствовала, что ее оборона дала трещину. Она кивнула, признавая, что Мод выиграла этот раунд. Мод, казалось, была удивлена.

– И еще, – пробормотала Мод, как будто ее замечание было таким важным, что она непременно хотела его высказать, хотя уже выиграла, – двадцать газет гораздо легче носить с собой в сумке, чем двадцать компьютеров.

Сунна, прикусив язык, снова посмотрела на газеты.

– Это все, что у вас есть?

– О нет. Это только начало. – Сунне померещилась тень улыбки на лице Мод, когда та выбирала следующую газету. – Вот, это очень интересно, – сказала она. – Месяц спустя бумажник Тани появился в магазине благотворительных распродаж. Во Флориде.

– А откуда узнали, что это ее бумажник?

– Не знаю, – сказала Мод. – Впрочем, постой… – Она еще раз пробежала статью. – На самом деле знаю. В нем все еще лежали ее водительские права. Вместе с подарочной картой «Альдо».

Сунна не могла удержаться, чтобы не просмотреть остальные бумаги, хотя старалась делать это незаметно. Она не хотела, чтобы Мод подумала, что она на ее стороне только потому, что позволила ей выиграть бой.

– Там был только бумажник Тани? Не Маккензи? Или Кейт, если на то пошло?

– Хорошо подмечено, – сказала Мод. – Владелец благотворительного магазина сказал, что вещи были извлечены из ящика для пожертвований рядом с супермаркетом «7-Eleven» – кто угодно мог бросить их туда, проходя мимо, если я правильно помню… – Мод снова замахала руками. – Точно не скажу, об этом где-то есть. Организовывались дежурства, и поисковые группы, и все такое. Если верить Маккензи, полиция все время вела себя так, будто играла в канасту – это такая карточная игра, интереснее, чем пасьянс, в твоем компьютере ее, наверное, нет, – но на самом деле они очень старались.

– Ну, понятно. Но родным, вероятно, казалось, что они стараются меньше, чем должны. Если бы кто-то, кого я люблю, пропал без вести, уверена, что любые усилия мне казались бы недостаточными. – Сунна ощутила свое превосходство перед Мод. Она разумная и чуткая. Она предоставляет Маккензи кредит доверия. «Странно, – подумала Сунна, – человек, который тебе не нравится, способен пробудить в тебе добрые чувства, но по самым неблаговидным причинам».

– Да, но не забывай – мы говорим не о тех, кого любила Маккензи. Мы говорим о самой Маккензи.

Они обе согнулись над столом, Сунна почувствовала, что их плечи соприкоснулись, и чары рассеялись. Она отодвинулась.

– Нам не следовало этого делать.

– Не следовало читать газету? О, ты абсолютно права – как мы посмели читать газеты? Тц-тц-тц. Я раздавлена.

– Мод. Вам обязательно издеваться над каждым моим словом?

– Ты болтаешь много чепухи.

– Шли бы вы домой.

Мод хихикнула.

– Ты не хочешь услышать самое интересное?

Сунна ничего не могла с собой поделать. Если это было не самое интересное, то что же тогда?

Она вздохнула.

– Отлично. Давайте самое интересное.

– В конце концов, после всего этого они закрыли дело не потому, что решили, будто Таня сбежала. Вот здесь сказано, – Мод взяла со стола последнюю газету и повернула так, чтобы Сунна видела заголовок, – что Таня не пропала без вести. Таня мертва. А вторая близняшка – Кейт? Маккензи? – так и не объявилась. И думаю, что она главная подозреваемая в убийстве Тани Саймонс.

Все побежали, и я побежал

Маккензи

Было уже поздно, и Маккензи никого не ждала, поэтому она не собиралась открывать дверь. Она не любила открывать дверь. Если она ожидала посылку, слишком крупную или ценную, чтобы оставить ее у порога, она просила у курьера квитанцию и забирала пакет на складе. Ее друзья и родные знали, что без предупреждения к ней лучше не являться. Она никогда не заказывала пиццу. Селеста поддразнивала ее и однажды назвала антисоциальной. Маккензи на это глазом не моргнула, хотя больше всего ей хотелось возразить: «Я не антисоциальная. Я боюсь». Но тогда ей пришлось бы объяснять, чего она боится, поэтому она просто промолчала. Есть вещи, которые слишком трудно объяснить, даже человеку, который якобы знает все твои секреты. Снова послышался стук в дверь; на этот раз он сопровождался шипением:

– Мак! Мак! Это я, Сунна! Иди сюда, быстрее!

Маккензи выдернула стул из дверной ручки и взбежала вверх по лестнице. Да, в прихожей стояла Сунна, на лице – обвисшая тканевая косметическая маска, а волосы стянуты сзади лентой. Глаза в прорезях маски были широко раскрыты.

– Что случилось?

– Ты слышала? – Сунна все еще говорила шепотом.

– Ничего я не слышала. Уже полночь.

– Пойдем. – Сунна развернулась и побежала вверх по лестнице. Маккензи двинулась следом: в ней пробудилось любопытство.

– Вот! Послушай!

Над ними раздался громкий скрежещущий звук, а потом – тяжелые шаги.

Сунна схватила Маккензи за руку.

– Слышала?

– Конечно, – сказала Маккензи, глядя вверх. – И сейчас слышу. Что она там делает наверху?

– Это не Мод. Я тоже думала, что это она, но прошлой ночью она была здесь, стояла прямо передо мной, а звуки не прекращались. Она сказала, что это привидения.

Лампочка в коридоре была тусклой, и Сунна с белой маской на лице сама смахивала на привидение. Маккензи стало не по себе.

– Может быть, у нее там кто-то есть?

– У Мод? Кто-то есть? Кто-то пришел к Мод?

– Почему бы и нет?

– Я скорее поверю в призраков, чем в то, что у Мод есть друзья.

– Ты все ехидничаешь…

Сунна ухмылялась; Маккензи это знала, хотя и не видела ее рта.

– И не думаю, это просто факт. Мод сама сказала мне, что у нее нет друзей. – Она подергала ручку двери Мод. Заперто, как обычно. – Плохо дело.

– Сунна, что ты делаешь?

– Хочу подняться туда и выяснить. Раз и навсегда. Иначе я с ума сойду, это ведь происходит почти каждую ночь.

– Да, но нельзя же вламываться в чужую квартиру без разрешения. А Мод никогда тебе не разрешит.

– Знаю. Поэтому и позвала тебя.

– То есть ты хочешь, чтобы я поднялась и посмотрела, нет ли у Мод гостей?

– Нет, конечно, нет. Я хочу, чтобы ты отвела ее к себе. А я тем временем поднимусь наверх.

Маккензи вздохнула.

– И не подумаю.

– Но почему? – почти взвизгнула Сунна, забыв, что нужно говорить шепотом.

– Ты это серьезно?

– Ну, хорошо, Мак. – Сунна начала сдирать с лица маску. – Теперь послушай. Я не собиралась тебе этого говорить… – Сунна остановилась, чтобы отлепить тонкую ткань от губ, и снова заговорила, складывая маску квадратиком. К ее щекам и лбу прилипли нитки. – Но Мод вроде как виновата перед тобой.

– В чем виновата?

– Дело в том, что она начала копаться в твоей странной истории с пропавшей сестрой, хотя ты ей не разрешила. И не просто копаться, а изображать из себя Нэнси Дрю; она изучила кучу газетных вырезок, и теперь у нее полно теорий и вопросов. Она носит их в большой хозяйственной сумке. – Сунна не сводила глаз с аккуратно сложенной маски. Договорив, она посмотрела Маккензи прямо в глаза. – Она вынюхивала. Ты должна ответить тем же.

Маккензи почувствовала, что у нее отвисла челюсть. Ее лицо пылало, казалось, она вот-вот расплачется.

– То есть она…

– Вот именно.

– А ты сама их видела? Эти газеты?

– Мгм… – Сунна явно не ожидала, что разговор перекинется на нее. – Вроде того… Да. Некоторые, например… Вообще-то нет. Не читала. Правда. Она пришла ко мне, но я, по сути, просто выставила ее.

Маккензи и рада была бы почувствовать облегчение, но у нее перехватило горло.

– Она не имела права так поступать.

– Не имела.

– Но мне это все равно не дает права помогать тебе проникнуть в ее квартиру. Она поступила ужасно, но, по крайней мере, не нарушила закон…

– Маккензи! – Сунна запрокинула голову и тяжело задышала через нос, глядя в потолок. – Ну, послушай же. Ситуация такова. Мы с тобой обе знаем, что в ее квартире ничего нет. Ни плоского телевизора, ни стереоаппаратуры, ничего ценного. Кому нужен ее диван, или кошка, или пластмассовые солонки с перечницами. Или эти ее кассеты.

– Ну?

– Ну, и ты знаешь, что я не собираюсь ничего брать. Не намерена ее грабить. Это даже не нарушение личного пространства – мы ведь все это видели раньше. Мы же ее… – она заколебалась, – подруги. Все, чего я хочу, – это пройти через ее квартиру и посмотреть, кто – или, предположительно, что – орудует на чердаке.

– А я и не говорю, что ты собираешься ее грабить. Но взлом и проникновение – это нехорошо и без ограбления. Это две разные статьи. Я пойду с тобой, чтобы посмотреть, что происходит, просто ты должна сделать это как положено. Постучать и спросить, можно ли войти. Как нормальный человек.

Сунна снова вздохнула.

– Хорошо. – Она повернулась к двери Мод и занесла кулак.

– Подожди, ты что, хочешь сейчас?..

– Конечно. Мод ни за что не уснет под этот гвалт, даже если его производит не она. Куда там! Она говорит, что не замечает звуков и что не слышала их, пока я ей не сказала. Но я ей не верю. Это невозможно. Либо она что-то знает, либо просто хочет вывести меня из себя. Это, кстати, у нее здорово получается.

Маккензи немного отступила назад.

– Полночь же!

Но Сунна уже стучала. Через минуту они услышали шаги и долгое лязганье цепочки и замка. Мод выглянула наружу.

– Что случилось?

Сунна указала вверх.

– Эти звуки. Что происходит, Мод?

Мод прищурила глаза.

– Привидения, – сказала она и закрыла дверь.

Сунна снова постучала.

– Мод. Мод!

Мод ответила из-за закрытой двери:

– Если я хоть что-то понимаю в привидениях, то есть только два варианта: либо сосуществуешь с ними, либо переезжаешь! Перестань говорить о них, перестань стучаться ко мне, оставь нас всех в покое!

Ее шаги удалялись, пока совсем не стихли. Скрежет продолжался.

– Все-таки нужно было сделать по-моему, – сказала Сунна.

•

На следующую ночь Маккензи проснулась оттого, что Сунна стояла в ее спальне и включала верхний свет. Маккензи вскрикнула, прежде чем поняла, кто это, и вцепилась в одеяло, отчаянно моргая от яркого света.

– Сунна! Меня чуть удар не хватил! Что у тебя стряслось?

– Давай вставай! Как мне раньше не пришло в голову! Хозяин – идиот, во всех квартирах одинаковые замки. Твоя дверь открывается моим ключом, наверное, дверь Мод тоже. Да, кстати: закрываешься на стул? Хреновая защита. Совершенно не действует.

Маккензи закашлялась и протерла глаза.

– Сколько сейчас времени?

– Уже три. Мод, наверное, спит. Так что пойдем-ка посмотрим, что там наверху, просто прокрадемся через ее коридор на чердак.

– Я же тебе говорила…

– А если у нас есть ключ, это все равно взлом и проникновение?

– Ага. Думаю, да.

– Она виновата перед тобой, Мак. И передо мной. Это происходит каждую ночь, я больше не могу. Совсем не могу спать, понимаешь? Так нечестно.

Маккензи села в кровати.

– Какая ты неуемная, Сунна…

– Давай же. Я не уйду, пока ты не пойдешь со мной. Если понадобится, перекину тебя через плечо и отнесу туда.

Маккензи послушно опустила ноги на пол.

– Зачем я тебе нужна? У тебя же есть ключ, войди и все тут.

– Постоять на стреме. К тому же я до смерти боюсь.

– Иногда мне кажется, что я для тебя и Мод вроде няньки.

– А ты ночью вредная, Мак. Ну же. Пошли.

– Ладно уж.

Девушки прокрались вверх по лестнице и остановились в продуваемом сквозняками коридоре, чтобы отпереть дверь Мод.

– Ха, – сказала Сунна, поворачивая ключ в замке.

– Что?

– Не заперто.

Сунна толкнула дверь: на миг они остановились в коридоре, прислушиваясь. Грохот наверху перемещался слева направо и обратно, как будто какой-то великан волочил ногу по крыше. Сунна дернула Маккензи за локоть и подтолкнула вверх по лестнице.

Пустая гостиная в темноте казалась жуткой; пол скрипел под их шагами, как бы осторожно они ни крались. Скрежет на миг замер и тут же начался снова. Маккензи показалось, что теперь он звучит как-то особенно злобно. Сунна была права: шум доносился с чердака.

– Ты хоть знаешь, где дверь на чердак? – прошептала Маккензи.

– Наверное, одна из тех. – Сунна указала на две узкие двери в коридоре. Они сунулись в первую, но это оказался чулан, где не было ничего, кроме веника с совком для мусора, моющих средств и пары полотенец. Вторая была заперта, и ключ Сунны к замку не подошел.

– Ладно, пошли отсюда, – с облегчением сказала Маккензи. Каким бы отчаянным ни было любопытство, которое заставило ее зайти так далеко, теперь оно прошло, и ей больше всего на свете хотелось вернуться к себе в спальню, натянуть одеяло до подбородка и увидеть сон о чем-нибудь другом.

Но Сунна была разочарована.

– Нет, если мы сейчас повернемся и уйдем, значит, мы просто потратили время попусту, – сказала она и снова дернула дверную ручку. В двери что-то громко задребезжало.

Маккензи шикнула на нее.

– Да фиг бы с ней, – сказала Сунна. – Мод старая, наверняка она плохо слышит. И никаких призраков не бывает. Меня не призраки пугают.

Маккензи ожидала, что при этом заявлении призраки непременно просочатся сквозь стены или существо, которое скребется наверху, спустится по лестнице и ворвется в запертую дверь. До сих пор она не осознавала, насколько твердо верит в привидения.

Сунна двинулась по коридору в сторону кухни, и Маккензи поплелась за ней, фыркая, как рассерженный чайник: «Сунна! Сунна!»

Сунна не обращала на нее внимания. Как видно, она уже поняла, что убедить Маккензи следовать ее планам – пустой номер. Но если Сунна просто пойдет вперед, Маккензи вынуждена будет следовать за ней. Так было гораздо эффективнее.

Сунна на цыпочках прошла через кухню и заглянула в спальню. Маккензи попятилась, готовая в любой момент сбежать. Она с ужасом смотрела, как Сунна входит в спальню и включает свет.

– Сунна! – ахнула Маккензи. – Какого…

– Ее здесь нет. – Сунна стояла в спальне Мод и заглядывала в шкаф с возмущенным видом, как будто Мод нарушила свой священный долг – находиться посреди ночи в собственной постели.

– Что-о?

– Мод в постели нет. А это значит…

– Значит… что она… где-то в другом месте. В больнице? У подруги? Среди призраков? А нам-то какое дело? – Маккензи медленно дошла до середины кухни; даже зная, что Мод в квартире нет, она не могла заставить себя подойти ближе к спальне. Ей пришло в голову, что на самом деле все гораздо хуже: если Мод сейчас вернется, они окажутся в ловушке.

– Сунна, давай выбираться отсюда.

Вид у Сунны был раздраженный.

– Вот тебе доказательство. Мод там, наверху. – Она указала на потолок, и тут обе сообразили, что ужасный скрежет прекратился. – Еще одно доказательство, – сказала она. Она приблизилась к чердаку и начала колотить в запертую дверь. Маккензи не могла решить: бежать ли ей в свою безопасную квартиру или остаться, чтобы полюбоваться на грандиозный скандал между Мод и Сунной, который сейчас непременно разразится.

Пока Маккензи соображала, потолок начал содрогаться от глухого грохота – казалось, там по команде прыгала вверх-вниз целая армия. Люстры задребезжали, весь дом затрясся. Дверь чердака начала хлопать перед носом Сунны. Сунна попятилась, уставившись на Маккензи.

– Мо-о-од! – взвыла Сунна.

– Что здесь происходит?

Маккензи ахнула и развернулась, нечаянно задев Мод по лицу. В темноте Мод казалась еще худее и бледнее, ее рот был широко раскрыт от ужаса, костлявая рука прижата к щеке. Что-то упало к ее ногам, и Маккензи увидела, что это пачка сигарет. Мод была в ботинках и куртке поверх ночной рубашки – выходила покурить на крыльцо.

Грохот продолжался. Мод посмотрела на дверь чердака, на Сунну, на Маккензи, все еще держась за щеку.

Маккензи пробормотала извинения, сбежала вниз по лестнице в свою квартиру и намертво забаррикадировала дверь. Она стояла в прихожей и тряслась. Нужно было бежать не в подвал, а прямо в парадную дверь и подальше от этого дурацкого, кошмарного дома. Почему внутренний голос всегда подсказывал ей всякую ерунду? Всегда. Она никогда, никогда не поступала правильно, если доверялась внутреннему голосу. Но сейчас она не сможет открыть дверь. И, если уж на то пошло, не сможет даже повернуться к ней спиной, не говоря уже о том, чтобы заснуть. Она так и будет стоять до самого рассвета.

А завтра с утра начнет искать новую квартиру.

Мод приходит в бешенство

Сунна

На следующее утро, когда Сунна вышла в коридор, Мод там не было. Сунна почувствовала облегчение. Перед глазами все еще стояли ночная сцена и потрясенное лицо Мод, и от этого было сильно не по себе. С первого же дня знакомства Сунна намеренно провоцировала у Мод всевозможные выражения лица – сердитое, раздраженное, оскорбленное, и ее это забавляло. Но это ночное лицо просто расстроило. Сунна перекинула сумочку через плечо, чтобы освободить руку и постучать в дверь. Локтем она прижимала к боку пару обуви – она нашла ее утром под кроватью, и, хотя не могла себе представить, как туфли попали в ее квартиру и тем более заползли под кровать, Сунна не сомневалась, что это пропавшая обувь Маккензи.

Маккензи, как обычно, долго лязгала замком и скрипела стулом; наконец дверь открылась.

– А, Сунна, привет, – еле слышно произнесла Маккензи. Казалось, с момента, когда Сунна видела ее в последний раз, девушка так и не ложилась.

– Привет. Ты в порядке?

Маккензи покачала головой.

– Ага, и я. – Сунна кашлянула. – О, послушай. Хочу спросить. Твои?

Маккензи просияла и прижала туфли к груди, как потерявшегося щенка.

– Спасибо! Я и представить не могла, куда они подевались. – Она с подозрением посмотрела на Сунну. – Где ты их нашла?

– М-м… ну. Вообще-то это какая-то дичь…

Ее прервал звук шагов, топающих вниз по лестнице из квартиры Мод, методичное: «Хлоп! Бум! Бум!» – предупредительные выстрелы. Сунна инстинктивно повернулась, чтобы ретироваться в свою квартиру, но дверь Мод распахнулась прежде, чем Сунна успела скрыться.

– Ну, и где они? – спросила Мод, кипя от ярости.

Маккензи, в замешательстве рассматривавшая туфли, подняла глаза на Мод с тем же выражением.

– Это? – Она опасливо протянула ей туфли, как бы говоря: вот они.

– Да не твои идиотские ботинки, – сказала Мод. – Зачем они мне? Я хочу знать: где они?

– Кто? – Сунна предполагала, что Мод, скорее всего, начнет выспрашивать, что они делали ночью в ее квартире или чем так разозлили призраков. Но ее вопрос казался совершенно бессмысленным.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Прекрасно знаешь.

Сунна посмотрела на Маккензи: понимает ли та, о чем говорит Мод? Но во взгляде Маккензи читался тот же вопрос. Сунна сделала еще одну попытку.

– В смысле где привидения?

– В смысле где мои кольца? Куда вы дели мои кольца? – Кожа вокруг рта Мод подергивалась, как будто по ней пробегал электрический ток, а голос звучал так, словно она вот-вот заплачет, к чему Сунна была совершенно не готова. – Я спрашиваю, где мои кольца и что вы с ними сделали? Где они? Куда вы их дели?

Мод была вне себя от ярости. Она пришла с единственным вопросом, но никак не могла остановиться и, как в бреду, повторяла одно и то же.

– Ваши кольца?

– Да, кольца! Куда вы их…

Маккензи бросила туфли, шагнула вперед и заговорила своим обычным успокаивающим тоном, как мать с капризным ребенком. Ее голос был мягким и спокойным, как будто она вот-вот погладит Мод по волосам.

– Мод, ну пожалуйста, извините, что мы ввалились к вам ночью, но поверьте, мы не трогали ваших колец…

Трясущимися руками Мод сунула свою сумочку под нос Маккензи.

– Открой! – взвизгнула она. – Открой и загляни туда! – Маккензи замешкалась, и Мод с силой ткнула ее сумкой в живот. – Открой, я сказала! И достань коробку с кольцами!

Маккензи послушно расстегнула сумочку и достала коробочку для колец, которую Мод показала им в кафе.

– Открывай! – снова рявкнула Мод, выхватив сумку так быстро, что Маккензи чуть не уронила коробку.

Маккензи послушалась. Маленькая серая коробочка со щелчком открылась. В ней сверкали три кольца. У Мод отвисла челюсть, как будто кто-то дернул ее за веревочку. Не веря своим глазам, она выхватила коробочку из рук Маккензи и поднесла к лицу.

– Но они же… они пропали… – сказала Мод. – Ночью их не было. – Она посмотрела в глаза Маккензи, потом Сунне. Рот все еще был приоткрыт, взгляд оставался яростным и диким. – Как вы это провернули? – Теперь Мод вопила, размахивая коробочкой с кольцами. Самое большое кольцо упало на пол, и Мод присела, что поднять его, как будто боялась, что Сунна или Маккензи ее опередят. – Как вам удалось? Вы что, все время шныряете по моей квартире? У меня здесь есть хоть какое-то личное пространство?

Сунна понимала, что Маккензи ждет от нее помощи, но она тоже не знала, что делать.

– Нет, мы только один раз, – прошептала Сунна.

Мод сунула кольцо в коробочку, защелкнула ее и запихала обратно в сумку.

– Замечательно! – воскликнула она. – Только один раз! Только один раз вы вломились ко мне в квартиру и сперли мои обручальные кольца. Замечательно! Тогда как вы их подкинули обратно? А? Не заходя в квартиру?

Сунна снова покачала головой; на большее ее не хватило. Мод выпрямилась и скрестила руки на груди.

– Хорошо, пусть вы вернули кольца, но ночью я вас видела, и отпираться глупо. Я знаю, что это вы, хотя и не знаю, как и тем более зачем! Зачем вы вторглись на мою территорию?

– Извините, Мод, – сказала Сунна. – Я снова услышала тот шум, и он не давал мне уснуть. Я хотела понять, что это такое. И, пожалуйста, не злитесь на Мак; она даже не хотела…

Мод прервала ее, уставившись на Маккензи.

– «Не хотела» не значит «не делала»! Имею полное право злиться на Мак. – Мод перевела взгляд на Сунну. – И я сто раз говорила вам, что это за шум и кто это шумит, и если вы мне не верите, вам же хуже. Но это не дает вам права вваливаться ко мне в дом, когда меня там нет. Или когда я там есть. Или когда бы то ни было.

– А почему вас не было? – спросила Сунна, хотя понимала, что ей лучше помалкивать.

– Что-о? – возопила Мод; в луче света от окна было видно, что она в буквальном смысле брызжет слюной. – А какое твое собачье дело? Какое, Сунна? Нет, ты мне скажи! Ворваться в чужой дом и еще иметь наглость спрашивать, где в это время были хозяева!

– Нам пора, – сказала Маккензи. – Пора ехать.

– Никуда я с вами не поеду! – отрезала Мод. – Я спустилась только затем, чтобы сказать вам: держитесь подальше от моей квартиры, или я вызову полицию. Может быть, я прямо сейчас позвоню в полицию. Я должна. Я хочу. Честно говоря, это просто… кажется… куча хлопот, но я поставлю новый замок! – Она замахала на них руками. – Надеюсь, призраки вас съедят, или начнут преследовать, или порежут на куски, или что там еще делают привидения с теми, кого ненавидят! – Она повернулась и захлопнула дверь; они услышали звук задвигаемого засова и звук ее шагов вверх по лестнице – каждый как приглушенный восклицательный знак. Маккензи и Сунна переглянулись.

– Она ходила курить, – пробормотала Маккензи, потирая лоб.

– Только что?

– Нет. Ночью. Она была в куртке поверх ночной рубашки и с пачкой сигарет.

– О-о. Я и не заметила. Не до того, когда тебя преследуют стая привидений и чокнутая бабка. Даже не знаю, кто страшнее, – сказала Сунна. Она чувствовала себя глупо. Ходила курить. Всего-навсего. И даже если бы это было не так, Мод права. Это действительно не ее дело, почему взрослой, по сути, незнакомой женщины посреди ночи не оказалось в постели. Сунне захотелось спрятаться, натянув куртку на голову. – А ты заехала ей в физиономию, – сказала Сунна. Внезапно все это показалось ей до ужаса смешным.

– Ага. – Маккензи закрыла лицо руками, и сначала Сунне показалось, что она плачет. Ее дыхание было прерывистым. – Я нечаянно, – сказала Маккензи. Она опустила руки ко рту, и Сунна увидела, что ее глаза полны слез. Маккензи истерически хихикала.

Сунна тоже начала смеяться, больше над самой Маккензи, чем над тем, что та натворила. Бедная Мод; к счастью, она не могла их слышать.

– Странно, что она об этом промолчала. В смысле… Взлом и проникновение – это одно, но когда еще и нападение…

– Сунна! – Маккензи начала икать, все еще пытаясь подавить смех. – Ты невозможна. – Она снова прикрыла глаза ладонями. – И я невозможна. Едешь сегодня в кофейню?

– Вообще-то собиралась. У меня есть книжка, я бы там почитала. Особенно после… сама знаешь… – Обе непроизвольно посмотрели вверх, а потом – друг на друга. Маккензи кивнула.

– Ладно, – сказала Маккензи и помахала ключами от машины. – Тогда поехали.

Двуличная Маккензи

Сунна

Без Мод поездка в кофейню прошла тихо. Маккензи настроила радио на Си-би-си, достаточно громко, чтобы слышать отрывки сатирического новостного шоу, но слишком тихо, чтобы улавливать содержание. Сунна узнала голос: этого человека она знала в Торонто. Знакомый знакомой, с которой она время от времени встречалась на вечеринках. Как он был счастлив, когда заполучил эту программу. Сунна слегка завидовала, но утешала себя мыслью, что когда-нибудь станет кем-нибудь «поважнее», чем ведущий получасовой комедийной программы на Си-би-си. Сунна переключила канал на местную загородную станцию: там снова рассказывали об этих навязших в зубах угрозах взрыва. Сунна потянула регулятор громкости вниз. Маккензи вопросительно взглянула на нее.

– Я знала этого типа в Торонто, – сказала Сунна. – Того, что на Си-би-си.

– Козел? Или…

– Натуральный козел.

На самом деле никакой он не козел. Он был в точности таким, каким казался по радио, – добрым и забавным. Он добился успеха. Сунне было завидно. Вот и все. Они проезжали по Мемориальному мосту Альберта. Она смотрела на бегущие мимо флагштоки. Небо было голубое. Погода прекрасная. Сунна злилась.

Они подъехали к кофейне. На тротуаре возле «Бумажного стаканчика» сидел мужчина. Седой, старый, с длинными редкими бакенбардами, он склонился над древней акустической гитарой. Открыв дверцу машины, Сунна поняла, что на самом деле он на ней не играет. На нем были грубые шерстяные рукавицы, в которых невозможно было бы играть на гитаре, но он двигал правой рукой вверх и вниз, имитируя бренчание, а левой – вдоль грифа, взад и вперед, взад и вперед. Когда они с Маккензи подъехали к его месту у телефона-автомата, он посмотрел на Сунну как-то странно. Когда она ступила на тротуар, он кивнул.

– Привет, – сказал он ей. Его голос был так изношен, что стал почти неслышным. – Чудный денек, а?

– Да, – раздраженно произнесла Сунна.

Он усмехнулся ей в лицо.

– На самом деле нет – сказал он. И снова стал притворяться, будто играет на гитаре.

Они отыскали себе столик, и Маккензи достала телефон.

– Что будешь делать? – спросила Сунна, роясь в сумке в поисках книги.

– Хочу посмотреть, не сдаются ли в этом районе квартиры, – сказала Маккензи.

– Да? Из-за призраков?

– А разве этого мало, чтобы съехать? Даже не знаю, верю ли я в привидения, но прошлая ночь… просто кошмар. Там, наверху, что-то есть, и я не хочу жить с этим рядом. Что читаешь?

– Вроде бы это. – Сунна подняла книгу, и Маккензи бегло взглянула на обложку, как будто ответ был ей неинтересен. – Ой, смотри… что это? Страница вырвана! – Сунна пролистала книгу и нашла еще одну страницу, половина которой была оторвана. – Кто-то листал ее и всю изодрал! Книга библиотечная, с меня же за это деньги сдерут! – Сунна бросила книгу на стол. – Хреново. Ей-богу, если мне придется платить штраф…

Маккензи сочувственно хмурилась.

– Надеюсь, если ты скажешь, что так и было, тебе поверят.

– Будем надеяться…

Сунна с отвращением отложила книгу и посмотрела на Маккензи, снова углубившуюся в сайт с объявлениями. Странный визит Мод с ее возмутительными теориями не шел у Сунны из головы. Конечно, Маккензи не убийца, это ежу понятно. Нет, Сунна не считала, что любой убийца обязательно выглядит как убийца. Но Маккензи выглядела – и, что важнее, вела себя – так, что просто не могла быть убийцей. Слишком она покладиста и добродушна, чтобы быть убийцей. И с такой нежностью говорила о сестре. И вообще, если она убила свою сестру-близняшку, с какой стати ей вообще поднимать эту тему? Зачем даже намекать, что она как-то связана с этой семьей?

Но все же эти статьи в газетах… И фотография Маккензи в журналах, под статьями, подписанными именем Кейт. И близнецы, которые исчезли в ту же ночь, из того же города.

– Вот что, Мак, – сказала Сунна, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно. – Мод думает, что ты типа солгала о своей пропавшей близняшке, как-то так.

Маккензи вскинула голову, ее лицо побелело.

– Что?

– Именно так… – Сунна не ожидала такой реакции. Она вообще не ожидала какой-либо реакции, кроме разве что недоверчивого смеха. Говорящего о том, что выводы Мод не просто неверны, а нелепы. Безумие. Бред. Но эта реакция сбивала с толку. Маккензи казалась… пойманной с поличным.

– Она так сказала? – Теперь щеки Маккензи стали красными. – Но почему? С чего бы ей так думать?

– Понятия не имею, – небрежно сказала Сунна.

Маккензи смерила ее взглядом.

– Что она сказала, Сунна? Какую выдвинула грандиозную теорию? Ночью я поняла из твоих слов, что ты не дала ей ничего объяснить, просто велела забирать свои газеты и катиться прочь. Но это не так, верно? Что она тебе показала? Что, по ее мнению, произошло?

Сунна сжала губы.

– Маккензи, я н… я не… я, правда, точно не помню.

Маккензи покачала головой и стала ждать.

– Ну, типа… Например, она считает, что тебя зовут Кейт. Кейт Саймонс. Или Кейт Ва…

– Да заткнись ты!

Сунна вздрогнула.

– Маккензи, я…

– Нет, нет, извини. – Маккензи отвлеклась на людей, только что вошедших в кафе. – Посмотри. Поверить не могу. – Она пожевала ноготь большого пальца. – Поверить не могу, что он здесь. Это же он. Поверить не могу, что это он. И мне вовсе не хочется, чтобы это был он.

У двери стоял молодой человек. У него была короткая аккуратная стрижка и короткая аккуратная бородка. Он был невысокого роста – короткий и аккуратный. Он вошел, держась за руки с собственной копией – только женского пола, без бороды, еще ниже ростом и, кажется, еще аккуратнее. Она что-то рассказывала, жестикулировала, не выпуская его руки, а он смотрел на нее сияющими глазами и смеялся, откинув голову. «Какие они… аккуратные, – подумала Сунна. – И короткие». Никакие другие определения к этой паре не подходили.

Он оглядывал зал: картины на задней стене, доска с меню, бариста за стойкой. И вдруг оцепенел: он заметил Маккензи, но быстро отвел взгляд.

– Сунна, что делать?

– Так вот как он выглядит.

– Джаред. Поверить не могу, что он здесь. Значит, это он написал письмо? Зачем тогда он привел ее?

– Ты ее знаешь?

– Нет, просто… Если он написал письмо, если он хотел поговорить со мной и объяснить, куда он пропал, зачем было брать с собой подружку, или кто она там ему? Заметно, что у меня лицо вспотело? – Это было заметно, но Сунна покачала головой. – Может быть, он привел ее как раз, чтобы объяснить? – Маккензи схватила Сунну за запястье. – Что, если он подойдет и скажет: «Вот почему я исчез»? – Маккензи сделала жест, как будто указывая на невидимую подругу.

– Или, – тихо сказала Сунна, откидываясь на спинку стула так, чтобы высвободить запястье из хватки Маккензи, – он просто живет с тобой в одном маленьком городке, и на самом деле странно, что вы еще нигде не столкнулись.

– Может быть, он меня не видел? – сказала Маккензи, съежившись на стуле.

– Видел. Я видела, что он тебя видел.

– То есть как? Он что, смотрел на меня? – Маккензи говорила во весь голос.

– Тсс… да. Успокойся. Тебе нужно подойти и поздороваться.

– Что-о?

– Ну… А если это и вправду он написал письмо? А если нет, какая разница? В конце концов, ради этого мы здесь. Чтобы поставить точку. Мод своей не поставит, я, вероятно, тоже… Дело за тобой, Мак. Хоть ты покажи, что мы не впустую потратили огромную кучу времени.

– Легче сказать, чем сделать…

– Нет-нет. Ты храбрая.

– Ничего подобного.

– Тогда сделай вот как. Представь, что ты Мод. Включи Мод. Представь, что топаешь к нему с намерением разорвать его на части. Притворись, что ты Мод, а он – я. – Сунна распалялась все больше, и Маккензи невольно улыбнулась в ответ. – Давай! – Сунна легонько подтолкнула ее, и Маккензи встала, дрожа как осиновый лист.

Невеста с медицинского

Маккензи

– Джаред? – Маккензи ни за какие коврижки не смогла бы по совету Сунны «включить Мод». Но мысль о том, что Сунна наблюдает за ней из-за столика, придавала смелости.

– Маккензи! – Джареду хватило выдержки изобразить удивление. – Неужели это ты?

Фу.

– Во плоти, – сказала Маккензи, стараясь сохранять хладнокровие. Обычно она не пользовалась выражениями вроде «во плоти». Это показалось ей страшной ошибкой. Что она делает? Он пришел сюда вовсе не ради встречи с ней, это же совершенно ясно. Он пришел, чтобы побыть наедине с девушкой, которую держит за руку. У них свидание. Маккензи портит своему бывшему парню свидание. Она засунула руки в карман-кенгуру толстовки и небрежно отставила ногу. Нет, она не станет «включать» Мод, эту зачуханную серую мышь; она изобразит звезду класса «А», застигнутую папарацци на выходе из спортзала, – в тренировочных штанах, но все равно на 100 процентов готовую к съемке для журнала. – Я увидела, что ты вошел, и решила подойти поздороваться. Что ты делаешь в этом городе? – Маккензи сверкнула улыбкой. «У тебя очень красивые зубы, Маккензи! Покажи ему свои роскошные зубы! Ему нравится твоя улыбка; когда вы встречались, он говорил это тысячу раз».

Тут Маккензи представила, что это у нее свидание с парнем, и тут является его чокнутая бывшая и демонстрирует свои роскошные зубы. Нет, это бы ей совсем не понравилось! Она закрыла рот.

– О! – сказал Джаред. – Я теперь здесь живу. Изучаю бизнес. – Сдержанный, как будто вынужденный энтузиазм был необычен для Джареда: раньше он был таким уверенным и раскованным. Но, с другой стороны, нынешний Джаред, казалось, вообще имел мало общего с тем Джаредом, с которым она встречалась. Тот Джаред был вечно взлохмачен, он носил футболки рок-группы и рваные джинсы. Нынешний Джаред явно держал под контролем все: эмоции, волосы, одежду. Он загнал все это в рамки. Загладил. Вылизал.

– Бизнес? А разве… Ты больше не занимаешься музыкой?

– А! – Он заметно смутился и искоса взглянул на девушку, которую, казалось, удивил вопрос Маккензи. – Да я уже и забыл. Про группу. Она распалась давным-давно. Коди обручился, а его невеста нас ненавидела.

Девушка одарила его улыбкой, как будто говоря:

«У меня возникли некоторые вопросы». Маккензи была поражена, что Джаред, который и минуты не мог прожить, не упоминая свою группу, по-видимому, вообще перестал ее упоминать.

– Не-ет, – продолжал он. – Лорен еще несколько лет здесь учиться, а потом ей придется поехать туда, куда пошлют в ординатуру. Она – будущий врач… – Произнеся ее имя, он приподнял ее руку, которую все еще сжимал в своей, и бросил на девушку восхищенный взгляд. Он как будто на мгновение забыл, с кем разговаривает, но потом внезапно вспомнил. И окинул взглядом стоящую у него над душой не короткую, не аккуратную, не собирающуюся стать врачом неподружку. – О-о, э-э… Ты случайно не знакома с Лорен?

Маккензи покачала головой. Ей хотелось сказать: «Сам подумай, Джаред, когда, и как, и где, и зачем мне было случайно знакомиться с Лорен?» Но она промолчала. Просто покачала головой. И улыбнулась, не разжимая губ.

– О, тогда знакомьтесь. Лорен, это Маккензи. Мы дружили… Когда? В школе? Мы дружили когда-то в старших классах школы. Давным-давно. – Вскинув голову, Джаред начал жевать губу. Выглядел он полным кретином. Маккензи представила, что из-за плеча Джареда выглядывает Мод и говорит: «Тебе всего двадцать два, глупый мальчишка. Нет у тебя никакого давным-давно». – Маккензи, а это Лорен. Моя невеста. Мы собираемся пожениться.

Воображаемая выглядывающая Мод произнесла: «Как и положено жениху и невесте», но Маккензи была поражена. Она бросила взгляд на левую руку Лорен. Да, есть. Огромное и блестящее. На секунду Маккензи ощутила жгучее желание выцарапать ему глаза этим самым кольцом.

– Ух ты! – сказала она. – Здорово. Поздравляю. Как это волнительно. – «Притормози. Слова тебе еще понадобятся».

– Спасибо, – сказала Лорен. – Приятно было познакомиться. Я часто встречаю школьных знакомых Джареда – наверное, многие в конце концов приехали учиться в здешнем университете?

Маккензи кивнула.

– Да, здесь наших много, – улыбаясь, сказала она.

– Наших тоже, – сказала Лорен. – В смысле, из моего города. Наверное, народ из всех окрестных городков так и стекается сюда. Дома уже не осталось никого из моих друзей.

Лорен была симпатичной. Джаред вел себя до смешного неловко, но что тут удивительного? Он попал в неловкое положение. Он знал, что натворил, прекрасно это понимал, но не мог же он извиниться перед Маккензи сейчас, в присутствии невесты с медицинского, которую можно было принять за его младшую сестру.

Значит, так и есть: это случайная встреча, и письмо тут ни при чем. Маккензи так ничего и не добьется; не узнает, почему он исчез. С другой стороны, что ей даст объяснение? Если бы Джаред не исчез сразу, он исчезал бы постепенно. Сразу видно: эта парочка создана друг для друга. Чего нельзя было сказать о Джареде и Маккензи. Их ноги и плечи были повернуты друг к другу. Они были в восторге уже от того, что находятся рядом. Она попыталась вспомнить, был ли когда-либо Джаред в восторге от того, что она рядом. Может быть, в самом начале? Но все равно не так. С ней он никогда не смеялся, запрокинув голову. И знакомя ее с кем-то, не расхваливал ее, и глаза у него при этом не горели, как прожектора.

– Ладно, может быть, еще увидимся, – сказала Маккензи, чувствуя, что внутри у нее все трясется. – Я постоянно здесь. В буквальном смысле. Прихожу сюда каждый день. – Она как будто предупреждала Джареда: «Учти, я здесь каждый день. Так что можешь поискать другое кафе, чтобы водить туда невесту».

Джаред вздохнул с облегчением.

– Круто, – сказал он. – Наверняка увидимся. Когда-нибудь. Рад был тебя видеть, Кенз.

Маккензи не удержалась от ухмылки при этой неудачной попытке выказать непринужденную фамильярность. Он никогда не называл ее этим прозвищем. Как будто этим он хотел сказать: «Теперь мы просто друзья. И оставь меня в покое». Несколько высокомерно, зато понятно.

– И я тебе рада, Джар. – В этом тоже был особый смысл. Маккензи повернулась к парочке спиной и направилась к столу, за которым сидела Сунна и делала вид, будто погружена в книгу. Но, едва Маккензи села, Сунна наклонилась к ней.

– Ну, что? Это он написал?

– Нет, – сказала Маккензи. – Оказывается, он счастливо помолвлен. Это хорошо. Я рада за него. – Ее голос звучал неестественно, и она надеялась, что Сунна ничего не заметит.

– Ты такой странный, добрый человек, Маккензи.

Маккензи чуть не рассмеялась. Ее руки все еще дрожали, может быть, даже сильнее, чем раньше. В глазах щипало все сильнее, и она была уверена, что лицо у нее либо белое, как бумага, либо красное, как помидор, неужели Сунна настолько поглощена собой, что ничего не замечает? Маккензи сделала глубокий вдох и медленно выдохнула через нос.

– Ух ты. Ну-ка, глянь туда. – Сунна указала за спину Маккензи.

В дверях стояла Мод и оглядывала зал. Что-то стряслось: ее рот был приоткрыт, глаза вытаращены, лоб блестел от пота. Вид у нее был полубезумный. Но вот она заметила Маккензи и Сунну и начала пробираться к ним через зал, как будто с мачете прорубалась сквозь джунгли.

Сунна приготовилась к шквалу визга и воплей, но Мод подошла к столику и теперь молчала: просто стояла над ними, потея и задыхаясь.

– Мод, все в порядке? – спросила Маккензи. – Что случилось? Видок у вас…

– Я, кажется, видела привидение, – сказала Мод.

Маккензи помолчала.

– Уверены?

– Точно. У себя на кухне.

Маккензи посмотрела на Сунну, ожидая, что та расхохочется. Но Сунна не смеялась.

Мод теряла терпение.

– Я видела привидение у себя на кухне, – повторила она.

– Привиде…лся человек на кухне? – спросила Маккензи.

– Не человек! И не привиделся! Привидение! – выкрикнула Мод. – Дух! Призрак! – Вопила она оглушительно, и на нее уставился весь зал. Маккензи с ужасом поняла, что чужие взгляды больше не смущают Мод.

Она села и уронила голову на вытянутые руки.

– Не человек, – пробормотала Мод сквозь пальцы.

– Откуда вы знаете, что это было… откуда вы знаете, что это не было… – У Маккензи было двойственное отношение к этому вопросу, и она сама знала об этом: она верила в призраков всегда, за исключением моментов, когда в них не верила. Ее вера основывалась исключительно на ощущениях. – А в дом никто не мог вломиться? Это объяснило бы шум на чердаке. Или, может быть, что-то… ну, знаете то, что живет на чердаках? Какое-нибудь животное? Еноты? Живут ли еноты на чердаках? Или… кролики?

– Кролики? – удивилась Сунна.

– Ну, не знаю, – сказала Маккензи. – А вдруг? Кто-нибудь, кто громко скачет… или просто кажется, что громко, потому что ночь… или в старом доме такая акустика… в общем… не знаю. – Она чувствовала себя глупо.

– Да не кролики это! И не человек. Я не выжила из ума и не спятила, я видела привидение! – На лбу Мод пульсировала вена.

К большому удивлению Маккензи, Сунна кивнула и совершенно искренним тоном сказала:

– Хорошо, Мод. Рассказывайте.

Призрак на кухне

Маккензи

– Когда вы уехали, я поднялась к себе, – сказала Мод. – И приготовила тост. На ланч. – Она остановилась и посмотрела на Сунну, как будто та могла иметь что-то против тостов на ланч. Сунна молчала.

– Потом я прилегла на честерфилд вздремнуть. Не знаю, как долго я спала. Час? Может быть, полчаса? Я проснулась от каких-то звуков на кухне, но решила, что мне это показалось, и попыталась снова заснуть. Потом услышала шарканье, потом звук, как будто что что-то рвется, а потом с кухонного стола посыпались бумаги. У меня кровь застыла в жилах. Это было так громко… Знаете, как громко все звучит, когда ты в совершенно пустом доме и не ожидаешь… У меня сердце чуть не выскочило… – Мод положила дрожащую руку на грудь и пошевелила пальцами.

– Так я и стояла, стараясь не издать ни звука. Я решила, что это взломщики. Хоть убей, я не представляла, что им нужно в моей квартире – вы же сами видели. Там ничего нет! И тогда я испугалась, что они просто хотят кого-то убить. Увидели, как я сплю на честерфилде, и решили, что убить меня будет легко. И это правда. Тем более что они уже сделали половину работы – раскидали мою почту по полу. Я подошла к кухонной двери тихо, как только могла. Я все еще… сердце еще колотилось… – она снова помахала пальцами, – и тут я увидела ее. Она стояла у кухонного стола, под ногами на полу валялась моя почта… Она разорвала их. Флаеры. Мои… мои ф-ф-лаеры из продуктового магазина…

– Кого вы увидели?

– Привидение! – завопила Мод. – Она была ужасная: серая кожа, ярко-белые волосы и злобные, страшные глаза. Она просто стояла и смотрела на меня. – На глазах Мод выступили слезы. Она смотрела в потолок, как будто привидение сейчас было там.

– Что же вы сделали? – спросила Маккензи, тоже поглядев в потолок и на мгновение поверив, что там что-то есть.

– Побежала к лестнице. А потом у меня случился приступ, не знаю, храбрости или безумия, и я обернулась, чтобы посмотреть, там ли она. Ее не было. Она просто исчезла. Должна вам сказать, это было страшнее, чем если бы она все еще была там. Я думала, что сейчас повернусь и увижу ее в дверном проеме, как в кино. Но там ее тоже не было. И прежде чем я сообразила, что делаю, я уже бегала из комнаты в комнату и заглядывала во все углы. Но она исчезла. Оно. Оно исчезло. – Хотя прежде Мод с железной уверенностью твердила, что в старом доме обитают призраки, зрелище одного из них стало для нее слишком большим потрясением.

– Понятно, – сказала Сунна. – Значит, у нас на чердаке поселились какие-то клошары. Сумасшедшая бездомная старуха.

– Что-о? – возмутилась Мод. – Да ничего подобного. Ты вообще меня слушала?

– Мод, – сказала Сунна, – дело не в том, что я не верю вам. Я абсолютно уверена, что вы вправду что-то видели. Но не думаю, что это было привидение. Я знаю, что вы верите в такие штуки. А я не верю. Не верю, и все. Но, что бы там ни было наверху, это меня бесит. Страшно, когда у тебя в доме что-то водится, даже если оно безобидное, вроде паука. А тут целый человек! Бросьте. Я рада, что не живу в вашей квартире; представить не могу, что из-за этого творится у вас в голове. Но привидений не бывает, и эта тетка, которую вы видели, – просто какая-то бродяжка, поселившаяся у нас на чердаке. Так она и исчезла. Просто поднялась по лестнице. И закрыла за собой дверь. Надо позвонить хозяину. Или даже в полицию. Почему мы вообще до сих пор не позвонили? Может быть, потому что мне и в голову не приходило, что там человек… Я до последнего момента думала, что это все-таки вы. Или какие-нибудь животные. Посреди ночи еще можно почти поверить в призрака. Но сейчас? Сейчас мы должны просто позвонить Ларри и сказать, чтобы он навел на чердаке порядок.

– Я не против того, чтобы позвонить Ларри, – сказала Мод. – Но он ничего там не найдет. Он не найдет… – она задохнулась, – никакой бродяжки. У нас живут не бродяги, а привидения. А с Ларри очень трудно связаться. Он редко подходит к телефону.

Сунна склонила голову набок.

– Э-э…

Мод прервала ее.

– Это было привидение, Сунна. Ты знаешь, почему я так уверена. Потому что я узнала ее. И она мертва.

– Узнала?

– Да, узнала.

– Но откуда? – У Маккензи по голым рукам побежали мурашки. Интересно, призраки всегда остаются в тех домах, где они водятся? Вдруг этот конкретный последовал за Мод в кофейню? А теперь сидит за их столиком и слушает?

– Это… кто-то знакомый? – прошептала Маккензи.

– Нет. – Мод переключилась на Маккензи, довольная, что хоть кто-то воспринимает ее слова всерьез. – Я не была с ней знакома при жизни, но видела ее фото. В газетах. В некрологе.

– Мод! – Сунна покачала головой.

– Но это правда!

– Все, я звоню хозяину, – сказала Сунна с ноткой раздражения в голосе. Маккензи уже давно спрашивала себя, надолго ли Сунне хватит терпения, чтобы выслушивать Мод. – Мне, так или иначе, нужно позвонить ему, потому что у меня в квартире разбито окно. И у него должен быть ключ от чердака. Он может пойти и посмотреть, нет ли там непрошеных постояльцев. Или животных.

– Я еще в состоянии отличить женщину, живую или мертвую, от какого-нибудь кролика, – проворчала Мод.

– Не сомневаюсь, Мод. Но вы сами сказали, что перед тем, как увидеть женщину на кухне, вы спали. Может быть, вы в полусонном состоянии услышали шум на чердаке и «увидели» ее до того, как окончательно проснулись? Не зря же она оказалась на кого-то похожа, пусть даже на фотографию в газете. Вот что я думаю. И в этом есть смысл. У нас на чердаке поселились животные, а вам приснилась старуха на кухне.

Вид у Мод был по-прежнему перепуганный и безумный, но теперь ее лицо исказилось еще и от гнева. Она снова хмыкнула.

– О! Но я могу показать разорванные бумаги. И, может быть, в ту ночь это она взяла мои кольца? Если это не вы, конечно.

Маккензи вспомнила о пропавшей паре обуви.

– А еще мои туфли, – обратилась она к Сунне. – Где ты, говоришь, их нашла?

Сунна открыла было рот, но осеклась.

– Мои книги, – пробормотала она себе под нос. Она взяла со стола книгу и перелистнула до разорванной страницы. Потом вытащила из сумки еще одну и быстро просмотрела. И эта изодрана. Сунна покачала головой. – У меня в телефоне есть номер хозяина, но опять забыла, как его зовут?

– Ларри, – подсказала Маккензи.

– Он не подходит к телефону, – сказала Мод. – Я же сказала.

Ларри ответил после первого же гудка. Сунна произносила в трубку короткие фразы, хмурясь в ответ на все, что он говорил. Она отошла от стола и заткнула пальцем другое ухо, чтобы не слышать шума из кафе. Вернувшись, плюхнулась на стул и закатила глаза.

– Пришлось основательно насесть, но он приедет вечером около семи. Какой-то чудак, правда?

– Не вредничай, – сказала Маккензи.

Лицом к лицу с призраком

Ларри

Ларри с трудом поверил своей удаче: подойдя к телефону, он услышал в трубке голос Сунны. Он-то думал, что это снова Мод, и голос Сунны прозвучал как награда.

– Привет, Ларри, – сказала она. – Это Сунна. Я живу в одном из ваших домов. – Как будто она думала, что он мог владеть несколькими домами. Как будто она думала, что он когда-нибудь забудет, кто она такая, даже если у него будет тысяча жильцов в тысяче домов. Он постарался не заикаться.

– П-п-привет, Сунна. Э-э… да, конечно, помню. Хм. Чем могу помочь?

– Вот что, я здесь с двумя другими жильцами, и мы слышали сильный шум, доносящийся с чердака. Мы бы хотели, чтобы вы пришли и посмотрели, не проникли ли туда животные или что-то в этом роде. Шум довольно громкий, и мы обеспокоены. Мод – дама с верхнего этажа – думает, что там, наверху, могут быть люди. Или… в общем, она считает, что видела в своей квартире женщину. Я, честно говоря, – она понизила голос, – уверена, что ей это показалось. Но все же. Она очень расстроена, так что…

Привидения. Его руки покрылись гусиной кожей. Интересно, если он скажет Сунне, что там привидения, подумает ли она, что он сошел с ума? Возможно. Не хотелось бы. Хватит ли ему смелости подняться туда, несмотря на категорический запрет в завещании тети? Нет.

– В-видите ли, Сунна, у меня… э-э… вообще-то нет д-доступа на чердак.

– Что значит «нет доступа»? Разве это не ваш дом?

– Ну, то есть… У меня нет… ключа. Дверь… заперта, и…

– Так попросите кого-нибудь прийти и открыть. Снимите дверь. Выломайте ее. Вскройте замок. – Сунна прервалась. – Это же ваш дом, – повторила она.

Ларри рассмеялся. Он хотел сказать ей: «Не мой, не ваш, и вообще он не принадлежит ни одному живому человеку».

– Ну, – начал Ларри. – Да, но на самом деле… – Он кашлянул. – В общем, моя тетя после смерти оставила мне этот дом, и в ее завещании ясно написано, что на чердак подниматься нельзя.

– Почему?

– Там не сказано. Я просто к тому, что не могу. В завещании была куча подобных правил. Например, нельзя сажать… э-э… цветы…

– Простите, Ларри, но вряд ли она узнает. Она же умерла. Кто на вас донесет? И что она вам сделает?

– Это… э-э… верно, но… – Как признаться кому-то, особенно взрослой женщине, особенно если ты к этой взрослой женщине неравнодушен, что веришь в привидения? И не только веришь, но и владеешь домом, где они кишат кишмя, а ты слишком труслив, чтобы нарушить их правила? Ответ: никак.

– Извините, Сунна. Я займусь этим. – Не станет он ничего делать. Но скажет, что сделает, а потом скажет, что сделал. И, может быть, пригласит ее на свидание. Или, может быть, она пригласит его на свидание – она кажется такой напористой и уверенной, – а он, конечно же, согласится.

– Когда?

– Э-э… сегодня. Э-э… в семь.

– Хорошо.

Она отключилась, не сказав ни спасибо, ни до свидания. Он нахмурился в трубку. Сначала он думал, что, может быть, Сунна ничего не замечает, что ее легкомысленное пренебрежение – это от застенчивости, как и у него, и она не знает, как сломать лед. Теперь он понял, что это просто хамство. Какое разочарование.

•

Хамка или нет, но Сунна была арендатором Ларри. И он был обязан, по крайней мере, дать ей почувствовать, что услышал ее, появиться, когда она попросила прийти. Было 7.10 вечера: он, как обычно, опоздал, но появился. Сунна открыла дверь. С ней была и Мод, такая же угрюмая и сморщенная, как и в последний раз, когда он ее видел. Ему было неловко смотреть на этих женщин. Знают ли они, что по их поводу ведется расследование? Ларри попросили не упоминать о визите полиции, так что, возможно, они не в курсе дела. В расспросах полицейских не было никаких зацепок: они просто спрашивали у него, работают ли эти женщины, куда ходят и тому подобное. Полиции, должно быть, нелегко к ним подкопаться.

Третьей жилички, Маккензи, с ними не было. А жаль. Она из них самая приветливая. Он улыбнулся женщинам, но не получил улыбок в ответ. Он поздоровался.

– Привет, Ларри, – сказала Мод. – Вы опоздали.

– Извините.

– Очень хорошо, – сказала она тоном, в котором звучало: «Очень плохо». – Идите за мной.

Мод стала подниматься по лестнице, ступени под ней скрипели. Ларри послушно двинулся следом. Шествие замыкала Сунна, ступавшая почти неслышно. Но в ушах Ларри ее шаги отзывались барабанной дробью. Он уже было решил, что эта невежа из 2139B его больше не интересует, какой бы красоткой она ни была; но теперь, в ее присутствии, он подумал, что, пожалуй, даст ей второй шанс. В конце концов, очень многие в трех случаях из четырех производят ужасное впечатление, но именно на четвертый раз выясняется, что они очень славные ребята. Ларри о таком слышал.

Они вошли в квартиру Мод и остановились перед запертой дверью на чердак. Обе женщины выжидающе посмотрели на Ларри. Он улыбнулся и пожал тощими плечами.

– Я же говорю, у меня нет… э-э… нет ключа, и вообще…

– Может быть, попробовать пластиковой картой? – предложила Сунна и кивнула на дверь.

Ларри понял, что он в тупике. А если и вправду, если повертеть в замке угол карты, дверь откроется? Он как-то не подумал, что они будут следовать за ним по пятам, и понятия не имел, что делать, если дверь откроется. Подниматься на чердак Ларри не собирался ни при каких обстоятельствах. Его план заключался в том, чтобы немного постоять перед дверью, а потом сказать им, что он поднимался и ничего не нашел. Но если они так и будут стоять над душой, ничего не выйдет.

Ларри сунул руку в бумажник и сморщился, увидев, что выудил оттуда карту магазина «Блокбастер-видео». Он прикрыл ее ладонью, чтобы Сунна не увидела, и сделал жалкую попытку поковыряться ею в скважине замка. Ничего не вышло, и Ларри постарался притвориться разочарованным.

– Что еще у вас есть? – спросила Сунна. – Мы можем позвать слесаря.

– У вас случайно нет отмычки? – спросила Мод.

– Чего-чего? А… Нет, – сказал Ларри. Мод сердито нахмурилась.

– Ого. Слышали? – Ларри попятился от двери. Шаги. Он посмотрел на Мод, потом – на Сунну. Обеим явно было не по себе, но ни одна не двинулась с места. И ни одна из них не кашляла. А он явственно услышал кашель.

– А это слышали? – спросил он тихим шепотом.

Сунна кивнула.

– Это не кролик, – прошептала Мод.

Ларри не удержался и фыркнул. Какой еще кролик? За дверью явно находился человек, так близко, что, не будь между ними двери, он мог бы протянуть руку и дотронуться до них.

Человек… или призрак. Интересно, привидения умеют кашлять? Скорее всего, они не могут заболеть воспалением легких, но если они от него умерли, то, может быть, так и кашляют целую вечность? Кто знает, как устроены призраки?

– Кто там? – завопила Сунна.

Ларри почувствовал, как кровь отхлынула от его лица.

– Я не шучу! – крикнула Сунна. Она наклонилась вперед и стукнула в дверь раскрытой ладонью. – Я звоню в полицию, немедленно! – Это не было блефом: она выхватила телефон и начала выстукивать номер, гораздо более длинный, чем 911. Ларри хотел сказать: «Можно просто позвонить в 911», но не мог выдавить ни слова. Язык как будто прилип к гортани.

Дверь начала прогибаться, как будто ее пинали с другой стороны. Мод и Ларри замерли, но Сунна, казалось, только разозлилась.

– А ну, хватит! – рявкнула она. – Кроме шуток – я уже позвонила в полицию! – Она поднесла телефон к уху.

Сверху донесся грохот – глухое «Бабах!». Ларри боялся, что крыша сейчас проломится и оттуда хлынет что-нибудь сверхъестественное. Интересно, на что это будет похоже? На пчел, тучей вылетающих из разбитого улья?

– Алло! – крикнула Сунна в телефон; Ларри не мог определить, действительно она злится или просто маскирует страх раздражением. – Да, вы меня слышите? У меня в доме, на чердаке… Нет, я не знаю, что это такое… Да, я бы хотела, чтобы кто-нибудь пришел и проверил. Думаю, там живут какие-то люди… Да, именно, я снимаю квартиру. Да, он здесь со мной… Он тоже не знает, что это такое… – Она назвала адрес, свое имя и номер телефона и даже, к большому огорчению Ларри, немного поговорила на посторонние темы. – Спасибо, – сказала она наконец, повесила трубку, кивнула и закричала в потолок: – Полиция уже едет!

Грохот моментально прекратился. Трое взрослых людей уставились в потолок. Ларри больше всего на свете хотелось выскочить из дома и бежать без оглядки. Пропади он пропадом, этот дом. Ларри обхватил себя тонкими руками за плечи и сжал их так сильно, что костяшки пальцев побелели. Дурацкая поза, но это его немного успокоило. Он выпрямился и опустил руки по швам. Это потребовало огромных усилий.

– Разве не нужно оставаться на линии?

– Не знаю. Они не сказали. Может быть, так только с 911?

Все трое замолчали: Мод все еще смотрела вверх, Сунна возилась с телефоном, Ларри барабанил пальцами по бедрам. Ужас сменился… чем? Комедией? Это было немного забавно. Что тут забавного? Ничего. Абсолютно. Но Ларри почему-то начал смеяться. Сунна на миг подняла свои красивые глаза и тут же снова занялась телефоном, но Мод вперила в него пронзительный, ястребиный взгляд.

– Что, – прошипела она, – что тут такого смешного?

– Ничего, – сказал Ларри. Но ему с трудом удавалось сдерживать то и дело вырывавшиеся смешки. Он улыбнулся было Сунне, но она бросила на него предостерегающий взгляд. Теперь он понимал смысл этой песни о смехе на похоронах[9]. И смысл слова «истерика». Ларри испугался, что в следующую секунду неконтролируемый смех перейдет в такие же неконтролируемые рыдания.

Послышался слабый стук, но на этот раз не с чердака, а с лестницы.

– Полиция! – воскликнул Ларри и снова непроизвольно хихикнул.

– Впусти их, – приказала Мод; впоследствии он так и не вспомнил, добавила ли она «идиот» или просто подразумевала это так явно, что как будто произнесла это слово вслух.

– Конечно, – сказал Ларри. Он прямо-таки скатился с лестницы, стремясь убежать от этих невежливых расстроенных женщин и их призрачных соседей.

Двое полицейских настороженно поздоровались с ним у двери, и он понял, что теперь оказался в официальной ловушке. Сейчас он вынужден проводить их наверх, позволить им выломать дверь и стоять в стороне, пока они выпускают разозленных духов свирепствовать в приятном во всех прочих отношениях районе.

– Большое спасибо, что приехали, – весело сказал Ларри, ломая голову в поисках выхода. – Я – владелец этого дома. Вам звонила моя жиличка. Звонила вашим людям. Вашему дис…петчеру.

– Можно войти? – спросил тот, что повыше.

– Да, конечно, пожалуйста, милости просим, – сказал Ларри, отступая в сторону и жестом приглашая их подняться. Он услышал, как Мод и Сунна поздоровались с полисменами, и медленно двинулся за ними. Что-то будет?

Когда он наконец вошел в квартиру Мод, оказалось, что все только его и ждут.

– У вас нет ключа? – спросил один из полицейских.

– Нет, – сказал Ларри. – Э-э… – Он прокашлялся. – Знаете ли, в завещании… Э-э… в общем, начать с того, что я унаследовал этот дом от тетки. И… – Вдруг оказалось, что его рот полон слюны. Ларри попытался ее проглотить, но горло сузилось до ширины палочки для размешивания кофе. Он несколько раз неловко сглотнул и понял, что у него ужасно виноватый вид. Почему? Кому и что сейчас известно? Знают ли эти полицейские о расследовании угрозы взрыва? Не то чтобы это его беспокоило. Просто еще одна странность в этой странной истории. – Я унаследовал его от тетки, и в ее завещании было сказано, что подниматься на чердак запрещается. Она не оставила ключа, ничего. В общем… – Ларри кивнул. – В общем, вот так. Там заперто! Глухо как… в танке. – Он почувствовал, что изо рта вытекает струйка слюны и, смутившись, втянул ее обратно, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Мод и Сунна переглянулись, как будто телепатически обменивались о нем нелестными мнениями. Более чем нелестными.

– Можете ее выломать? – спросила Сунна.

– Э-э… – Полицейский перевел взгляд на Ларри.

– Мне, конечно, тоже любопытно, – продолжал тот, – но… она специально оговорила, что, если я хочу, чтобы дом остался у меня…

– Вы там что-то прячете? – спросил один из полицейских.

– Нет! – сказал Ларри. – Нет, мне так же любопытно, как и всем… – Он осекся. А вдруг они найдут там что-то ужасное? Труп, например? Или много трупов? Ясно одно: если сейчас он будет слишком бурно протестовать, позже это может ему навредить. – Да, можете… конечно, можете выломать ее, если хотите… В смысле… это очень правильно. Отлично. Так и сделайте. – Во взгляде Сунны Ларри заметил что-то похожее на отвращение. Но он не мог заставить себя прекратить болтовню, так же как перед этим не мог заставить себя перестать хихикать. – На самом деле, – пробормотал он, – я всегда хотел посмотреть, как полиция выламывает дверь. Прямо как в кино. Шоу начинается!

Но никто больше не обращал на него внимания. Тот полисмен, что пониже, шагнул вперед и забарабанил в дверь.

– Эй, – крикнул он, – есть кто-нибудь? Полиция! Если там кто-то есть, немедленно спуститесь и откройте дверь.

Ответа, конечно же, не было. Ларри ждал, что на чердаке снова начнется грохот, но там было тихо.

– Вы точно уверены, что слышали кого-то наверху? – спросил один из полицейских.

Все трое энергично закивали. Мод скрестила руки на груди.

– Рискну сказать, что мы слышали по меньшей мере десять… человек… там, наверху.

– Сейчас поднимемся и проверим, – сказал высокий полисмен. Второй шагнул вперед, подергал ручку и наклонился, чтобы посмотреть, не поддастся ли она. Но замок был крепким. Полицейский как будто из воздуха вытащил инструмент и без усилий взломал замок. Ларри был впечатлен. Дверь распахнулась внутрь.

Крайняя степень унижения!

Маккензи

– Спасибо, дружище. – Стоя у кассового терминала, Маккензи бормотала заученные реплики. Она поправила треуголку, стараясь не встречаться взглядом со стоявшей перед ней девушкой. – Левым галсом до пещеры, и йо-хо-хо! – Она тяжело вздохнула. – Там зарыта пицца!

– Простите? – сказала девушка. На ней была мини-юбка, а веки подведены так густо, что маленькие глазки казались черными трещинами в белой глине лица.

– Окно выдачи вон там, – показала Маккензи.

Девушка с недоумением двинулась в указанном направлении.

– В чем дело, боцман? – Рэндалл был сегодня в отвратительно приподнятом настроении, подходил ко всем слишком близко и говорил слишком громко. От него разило спиртным. – Тысяча чертей! Не забывай говорить по-пиратски, пташка! Это в твоей должностной инстррррук… – Он с гордостью оглядел ресторан, как будто это был корабль. – И пора драить палубу юта! Йо-хо-хо! – Он исчез так же быстро, как и появился, и стремительно ворвался на кухню, радостно крича что-то повару на пиратской тарабарщине. Маккензи смотрела ему вслед, пока не сообразила, что перед ней стоит еще один клиент.

– Эгей, приятель, – сказала Маккензи, скорее как печальный робот, чем как пират.

– Хм… эгей, – ответил знакомый голос.

Она вскинула голову, и ее щеки стали ярко-красными.

– Что будешь заказывать? – спросила Маккензи, отбросив заученный текст и понизив голос, чтобы Рэндалл не услышал.

– Ой! Это ты, Маккензи! Я тебя не узнал. Вылитый пират. – Перед ней стоял Джаред, такой же аккуратный и чистый, как в прошлый раз, но без невесты-медички, притороченной к его руке.

– Да. – Лучше умереть. Что может быть хуже, чем столкнуться с бывшим парнем? Ответ: столкнуться с бывшим парнем, имея на плече чучело попугая. Крайняя степень унижения.

– Ты же понимаешь, город маленький. Мы, вероятно, будем часто натыкаться друг на друга, – сказал Джаред.

Джареда, казалось, такая перспектива вполне устраивала, но Маккензи не знала, что ей чувствовать. Одно дело – поставить в отношениях точку, какой бы нелепой и расплывчатой она ни была; другое дело – постоянно наталкиваться на этого человека после. Да еще в пиратском костюме.

– Да, – сказала Маккензи. – Возможно.

– В общем… да… круто. – Они стояли в неловком молчании, и Маккензи оставалось только жалеть, что они не пришли в ресторан вместе, и что на ней пиратский костюм, и что она никогда не станет врачом. – А мне, пожалуйста, пепперони. С высокими бортами.

– Хорошо, – сказала Маккензи. Она спрятала руки за кассовый аппарат, чтобы Джаред не увидел, что они снова начали дрожать. И что с ней такое?

– Ах, так вам пепп-аррр-они, юноша! – Голос Рэндалла загремел прямо за спиной Маккензи. Она была настолько не в себе, что подскочила и ударилась бедром о кассовый аппарат; он, зазвенел и запищал, лоток для сдачи вывалился, и мелочь рассыпалась по полу. Держась за бедро, она уставилась на кучу монет; ее лицо пылало.

Джаред едва обратил внимание на это представление. Его отвлек Рэндалл, бравый корсар: закинув ногу в сапоге на стойку, он принял пиратскую позу, слишком неловкую и неустойчивую, чтобы выглядеть естественной или удобной. – Собери пиастры, боцман! И отдай этому парню его пепп-аррррррр-они! – Рэндалл хлопнул Маккензи по спине и понизил голос. – Не забывай, пташка! Ты – пират! Помни об этом, не то спляшешь пеньковую джигу! – Он двинулся дальше, а Джаред и Маккензи посмотрели друг на друга, подняв брови.

Маккензи не хотелось, чтобы он видел, как она ползает по полу, собирая монеты. Откуда-то выплыло давнее воспоминание, скользкое и неудобное: поздно вечером они сидят на полу в его кухне, прислонившись к прохладным деревянным шкафам, и доедают остатки еды из пластиковых контейнеров. И разговаривают.

– Джаред, – сказала Маккензи, – ты встречался с ней? Когда? – Она никогда не спрашивала его об этом раньше.

Сохраняя спокойствие, Джаред притворился озадаченным.

– С кем?

– Сам знаешь, с кем.

Он молчал так долго, что как будто ответил на ее вопрос.

– Разве не странно спрашивать своего парня о его бывших?

– Не знаю. У меня раньше не было парней. А это странно? – Но теперь Джаред тоже произнес это вслух. Бывших.

– Да. Странно. Это не твое дело.

– Ты – не мое дело? Моя сестра – не мое дело?

– Твоей сестры здесь нет. – Он говорил сердито и уже не шептал, а почти кричал.

– О-о. Извини. Джаред, ты… ты злишься?

– На нее?

Маккензи поставила тарелку на пол.

– Нет. На меня. За что тебе злиться на нее?

– За то, что позволила себя убить. За то, что бросила меня вот так.

– Ты что, издеваешься? – От его слов у Маккензи закружилась голова. За все недели и месяцы, прошедшие с ночи, когда исчезла ее сестра, ей ни разу не пришло в голову обвинить в этом Джареда.

Он смягчился, ровно настолько, чтобы успокоить Маккензи, вернее, чтобы она успокоилась сама, поняв, что он не это имел в виду.

– Просто не хочу о ней говорить, – сказал он наконец. – Очень уж паршиво то, что случилось.

– Согласна, но я… Мне нравится говорить о ней.

Он смотрел на нее со смесью разочарования и боли.

– Ну ладно. Может быть, дело не только в тебе. А что ты там спляшешь? – спросил Джаред, возвращая Маккензи в настоящее.

– А-а… – Маккензи поднялась, бросила монеты обратно в кассу и отряхнула колени. Она попыталась взять себя в руки. – Пеньковая джига. Это на пиратской фене значит, что кого-то повесят. Пенька. Веревка. И, говорят, повешенные выглядят так, как будто… пляшут.

– Понятно.

– Значит, так. Пеп… – Маккензи оглянулась, нет ли поблизости Рэндалла. – Пепперони с высокими бортами. Газировку?

– Нет, стакан воды, пожалуйста.

Маккензи кивнула. Ей хотелось снова опуститься на пол и сидеть так, пока Джаред не уйдет. Когда-то она была влюблена в этого человека, но он никогда не ставил ее на первое место, не открывался ей, конечно же, никогда не смотрел на нее с гордостью и не хвастался ею. А когда решил с ней порвать, даже не сообщил ей об этом. Или это просто школьный обряд посвящения – безумно влюбиться в того, кому до тебя нет дела? Вдвойне унизительно, что она была просто сестрой про запас. Той, до которой он снизошел, потому что та, что была ему нужна, пропала. «Дело не только в тебе». Может быть, он хотел сказать, что дело вообще не в ней? Совсем?

Унижением было и то, что ее до сих пор тянуло к нему. Ей все еще хотелось знать, почему он бросил ее, хотелось услышать от него, что он скучает по ней и хочет ее вернуть. Ей хотелось, чтоб он объяснил, как это случилось: сначала он так привязался к Тане, что злился из-за того, что она его «бросила», а затем переключился на Маккензи и поступил с ней так же.

– Вот, – сказала она, протягивая ему пустой стакан. – Автомат с напитками вон там; ручка слева – для воды.

– Спасибо. – Джаред колебался. – Послушай, Маккензи, извини, если тебе показалось странным на днях… э-э… с моей… – Он выдохнул. – Ну, то есть… Не то чтобы у нас с тобой все было серьезно, но я не знал, стоит ли мне – понимаешь? – начинать… тогда. Это же было давным-давно и прозвучало бы странно, верно? Для Лорен. Если бы я сказал: «Да, кстати, а мы с Маккензи…» Ха! Мы с Маккензи… даже не знаю, что.

Он засмеялся, и она увидела, что он успокоился.

– Ладно, в любом случае, я собираюсь получить свою, – он огляделся и заговорщицки наклонился к ней, – пиццу пеп-арррррр-они. Пока, Маккензи. – Он побарабанил по стойке указательными пальцами: похоже, он доволен тем, что высказал ей все, что хотел. Казалось, он ничуть не обеспокоился, а может быть, и не заметил, что не получил ответа – вернее, не дал Маккензи возможности ответить.

Она пыталась разобраться в своих чувствах, но их было слишком много, а она все еще на работе.

Рядом с ней появился Грант – как будто она его позвала.

– Ты в порядке?

– Не то чтобы… – сказала Маккензи, благодарная за то, что смогла произнести это вслух.

– Тебе нужно сделать перерыв?

– Нет, я в порядке.

– Передохни, – сказал он, слегка похлопав ее по плечу. – Все с тобой ясно.

Поток посетителей постепенно поредел, и Рэндалл, пошатываясь, вышел за дверь, распевая во всю глотку. Грант оставил свой пост у печей для пиццы и прислонился к стойке рядом с Маккензи.

– Так что это был за парень?

Маккензи пожевала ноготь большого пальца.

– Который?

– Тот, что тебя так расстроил.

– Мой бывший.

– А-а. Все в порядке?

– Да. Все отлично.

– Ну, ладно. – Грант пристально посмотрел ей в лицо, словно проверяя, не лжет ли она, и кашлянул. – Сейчас будет продолжение, возможно, не очень удачное и не очень уместное. Хочу спросить, не хочешь ли как-нибудь сходить куда-нибудь со мной? На свидание.

Она удивленно посмотрела на него.

– Я знаю одно сверхгнусное место без санитарных правил и с пьяным пиратом, – продолжал он.

Она неуверенно засмеялась.

Он смущенно почесал в затылке.

– Извини. Момент выбран крайне неудачно. Я как раз собирался тебе сказать, когда шел сюда, и не знал, что стану свидетелем твоих разборок с бывшим… Но потом, в порыве чувств…

– Все нормально. Извини, просто… Просто у меня была… безумная неделя. Правда, безумная. Семейные дела, понимаешь? А тут еще и он. Думаю, мне просто нужно немного времени, понимаешь?

– Целиком и полностью. Не беспокойся. – Его улыбка была искренней, но Маккензи видела, что Грант смущен. На нем тоже был костюм с попугаем и треуголкой. – Я выберу более подходящий момент и спрошу еще раз. Ладно?

Маккензи кивнула.

– Я не против. – Она оглядела почти пустой ресторан. В самой дальней угловой кабинке сидела темная фигура. Она была закутана в длинное пальто с поднятым воротником, закрывающим волосы, шляпа низко надвинута на лицо.

Грант проследил за ее взглядом.

– Эта личность сидит здесь по меньшей мере час, – сказал он. – Ничего не заказывает. Я не хочу никого выгонять, особенно, если людям больше некуда идти, но…

Маккензи пожала плечами.

– Вроде бы никто не ждет, пока освободится столик, – сказала она. – Пойду, посмотрю, все ли там в порядке.

– Хорошая мысль, – сказал Грант. – Спасибо. И… еще раз извини, пожалуйста.

Маккензи теперь почти жалела, что не согласилась сразу. Жаль, что лучшая проверка, стоит ли встречаться с парнем, это отказ пойти с ним на свидание.

– Тебе не за что извиняться, – сказала Маккензи. – Я просто как будто на распутье, понимаешь?

– Целиком и полностью, – снова сказал Грант.

•

Она подошла к угловой кабинке и села напротив съежившейся фигуры.

– Что вы здесь делаете? – спросила Маккензи.

Фигура фыркнула.

– Имею полное право находиться в пиццерии.

– Ну, конечно, Мод, но вам, наверное, стоит что-нибудь заказать, если вы не хотите, чтобы вас выгнали за то, что занимаете столик зря.

Мод вскинула голову.

– Я и собиралась! Просто еще не решила, чего мне хочется. – Мод сняла шляпу; ее волосы были растрепанными и слипшимися от пота.

– Мод… Вы не хотели, чтобы я вас заметила?

– Конечно, я хотела, чтобы ты меня заметила. Как еще я могу заказать себе пиццу? Я жду уже больше часа. Обслуживание здесь ужасное.

– Тогда к чему все это? На вас даже шляпа не та, что всегда. Вы как будто… шифруетесь. А еду здесь заказывают у стойки.

– Вовсе я не шифруюсь. И ничего не изображаю. Просто зашла съесть пиццу, а на улице холодно. И я подумала, что может пойти дождь. Да, я надела другую шляпу – что, на меня за это в суд подавать? И я не хотела, чтобы со мной кто-нибудь заговаривал. А если одеться должным образом, никто не будет к тебе приставать. Сама, наверное, знаешь.

Маккензи старалась не рассмеяться. Присутствие старухи странным образом успокаивало ее. Появление Джареда затянуло Маккензи в прошлое, а теперь Мод как будто убеждала ее вернуться в настоящее.

– Хорошо! Хорошо. Извините, Мод. Что вам принести? Какую пиццу вы любите?

– Э-э… с сыром, – сказала Мод.

– С одним только сыром?

– Я же сказала.

Маккензи пошла на кухню и выложила два куска пиццы с сыром на бумажные тарелки для себя и Мод.

– Грант, – сказала Маккензи. – Я немного посижу с этой дамой. Ей сейчас нелегко приходится. Рэндалл ведь ушел домой, верно?

– Да, – сказал Грант, явно впечатленный. – Очень мило с твоей стороны. Не торопись. Работы больше нет.

Она остановилась в дверях.

– Послушай, Грант…

– Да?

– Не хочешь как-нибудь сходить куда-нибудь? Со мной?

Он ухмыльнулся.

– Хочу.

– Хорошо. Круто.

Когда она вернулась к Мод, та уже сняла пальто и оттянула блузку на груди, другой рукой обмахивая лицо.

– Здесь слишком жарко, – пожаловалась Мод, когда перед ней поставили пиццу.

– Почему же вы сидели в пальто? – поинтересовалась Маккензи.

Мод откусила большой кусок пиццы. Наполовину прожевав, Мод хмыкнула, давая Маккензи понять, что хочет сказать что-то важное.

– М-м, – произнесла Мод, – сегодня у нас на чердаке побывала полиция.

– Правда? – сказала Маккензи. – А Ларри что, не приехал?

– Почему же, приехал. Но у него не было ключа, и он жутко нудил по этому поводу. А потом призраки начали барабанить в дверь, и Сунна позвонила в полицию. Они вскрыли замок. – Мод откусила еще кусок пиццы, и Маккензи захотелось шлепнуть ее по затылку, чтобы он вылетел обратно, и Мод могла закончить рассказ.

К счастью, Мод не стала дожидаться, пока прожует все, и заговорила.

– Они открыли дверь, а Ларри просто съежился в коридоре и дрожал, как маленький щенок. Ужасно жалкий вид. Но двое полицейских поднялись наверх, и мы с Сунной следом – и смотреть там было не на что. Мы даже не все поместились; нам пришлось стоять на лестнице и заглядывать внутрь. Просто мерзкий старый чердак. Крошечный, пустой, тьма кромешная – ни окон, ни щелей, там даже ничего не хранится. – Она презрительно фыркнула. – Ясное дело, мы не видели никаких привидений. Ясное дело. Если привидения не хотят, чтобы их видели, их и не увидишь.

– И больше… ничего? – спросила Маккензи. – Например, какашки… животных?

Вид у Мод был слегка обиженный.

– Нет. Мы не видели какашек, потому что там нет никаких животных. И бездомного джентльмена в спальном мешке не видели. Потому что там не живут никакие – как Сунна их называет? – лошары?

– Клошары.

– Вот именно. Мы не видели ничего и никого, потому что привидения невидимы. Если, конечно, не хотят, чтобы их видели.

– Как странно, – сказала Маккензи.

– Странно, что привидения невидимы?

– Нет, то, что на чердаке ничего не нашли… Я была уверена, что они найдут… что-нибудь… – Она вздрогнула.

Мод выглядела раздраженной.

Некоторое время они молча ели. Наконец Маккензи спросила:

– Скажите, это ваше посещение как-то связано с тем, что рассказала мне Сунна?

– Не знаю, что тебе рассказала Сунна, – возразила Мод, но вид у нее был виноватый. Кусочек пиццы выпал у нее изо рта и шлепнулся на колени.

– Она сказала, что вы думаете, будто я – Кейт.

Мод явно пыталась вести себя непринужденно, но теперь она смотрела не в глаза, а на руки Маккензи, а губы ее были плотно сжаты.

Маккензи подняла брови и наклонилась вперед. Она достаточно много раз видела, как Мод и Сунна разыгрывают противостояние, чтобы понимать, что нужно делать. Маккензи улыбнулась и стала ждать.

– А это правда? – спросила наконец Мод. Маккензи даже удивилась, как легко она выиграла. Значит ли это, что она может победить и Сунну?

– Нет, – сказала Маккензи.

– Ох, да ну тебя к шуту, – сказала Мод.

– Что такое?

– Я тебе не верю. И не могу поверить, что ты считаешь меня такой дурой. Я видела твою фотографию в журналах и читала обо всем в газетах; я все знаю.

Маккензи сама удивлялась своему спокойствию. Как будто слушала разговор посторонних людей о посторонних людях, а вовсе не о ее семье. Отчасти, полагала она, дело в том, что Мод, конечно же, знает не все; она не знает и половины.

– Ничего вы не знаете, если думаете, что я – Кейт Саймонс.

– Я не думаю, что ты – Кейт Саймонс. Я думаю, что ты – Кейт Вайс.

Маккензи почувствовала, как у нее покраснели уши.

– А что за журнал?

– Э-э… бритва и что-то еще. Кекс. Торт. Какая-то выпечка. Торт с бритвой? Нет, не так…

– Вы читаете «Бритвенный пирог», Мод?

Мод посмотрела на Маккензи свысока: это было трудно, почти невозможно, так как Маккензи была намного крупнее нее.

– Да, – чопорно ответила Мод. – Читаю.

Маккензи фыркнула.

– Ну, конечно. Что ж, мне очень жаль, Мод, но вы ошибаетесь. Я – не Кейт, а вы, кажется, на самом деле ничего не знаете.

– Я читала газеты, – повторила Мод с набитым пиццей ртом.

– Очевидно, недостаточно внимательно.

– Ты хочешь сказать, что в газетах все написано неправильно? – спросила Мод таким оскорбленным тоном, будто сама издавала эти газеты.

– Ничего такого я не говорила. Я говорю, что вы, вероятно, читали не все статьи об этом деле. И вы явно ничего не знаете о моей семье. Вы ничего обо мне не знаете. И это все, потому что я уже просила вас не совать нос в мои дела. – Маккензи встала. – Мне пора возвращаться к работе. За пиццу заплатите у стойки. Я собиралась сказать, что это за счет заведения, но… – Она снова пожала плечами. – Хороший шпик не заставляет своего подопечного оплачивать счета. И, честно говоря, на сегодня с меня хватит. – Несмотря на жесткие слова, Маккензи чувствовала, что голос у нее дрожит. Она сделала глубокий вдох.

Мод выглядела подавленной. К правой щеке, почти под глазом, прилип сыр. Вся она как-то обмякла. Маккензи снова села. Она ничего не могла с собой поделать.

– Послушайте, – сказала она. – Извините. Мне не следовало так говорить. Просто давайте перестанем обсуждать меня. Но я хочу вам кое-что сказать. В конце концов, вы совали нос в мою жизнь и явились ко мне на работу, чтобы шпионить за мной, так что я тоже имею некоторое право влезать. Как говорит Сунна, это справедливо. Так что я вам скажу, а потом пойду работать, хорошо?

Мод каким-то образом выразила согласие или, по крайней мере, уступила, не пошевелив ни единым мускулом.

– Вы должны позвонить этому своему Ричарду. Поставить точку в отношениях – это приятно. Может быть, вы бы тогда почувствовали себя… лучше.

Маккензи встала. Она подумала о Джареде, о том, что он сегодня сказал. Ничего серьезного. Как же глупо было думать, что это он написал письмо! Он даже не считал, что между ними было что-то серьезное.

«Да, конечно, Маккензи. Ставить точки – одно удовольствие».

– Позвонить ему? – фыркнула Мод. – Ну уж нет.

– Почему же?

– Потому что я его ненавижу. Потому что он не заслуживает того, чтобы я с ним разговаривала.

– Мод. Он, может быть, и не заслуживает, но вы заслуживаете того, чтобы он поговорил с вами. Вы заслуживаете этой точки. И кто знает? Может быть, все не так, как вы запомнили?

– То есть как это? Я, по-твоему, вру?

– Нет. Понятно, что вы запомнили, как он сбежал из-под венца, но, возможно, было что-то еще, чего вы не помните или тогда не поняли. Может быть, у него была… причина? Я не знаю. Все это звучит очень высокомерно, но я не этого хочу – я просто говорю, что факты иногда не такие жесткие и сухие, какими кажутся.

– Соплячка! – взорвалась Мод. – Да кто ты такая, чтобы советовать мне, как строить отношения?

Маккензи прикусила щеку.

– Я не советую вам, как строить отношения. Я сама не знаю, как их строить, и никаких советов на эту тему не даю. Я даю вам совет о том, как рвать отношения: все, что для этого требуется – это опыт разрыва отношений, а он у меня есть.

Мод нахмурилась:

– У меня даже нет номера его телефона.

– Так найдите. На дворе 2020 год. Найти можно кого угодно. – Маккензи сама же вздрогнула, произнеся эти слова, потому что из первых рук знала, что это неправда.

Дело о готической шляпе

Сунна

На следующее утро, когда Сунна, вернувшись с работы, вошла в свою гостиную, ей снова показалось, будто что-то не так, и потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что именно. Занавески.

Шторы были раздвинуты. Схватившись за них, чтобы закрыть, Сунна увидела нечто еще более тревожное: скотч исчез. Дыра в стекле исчезла. Сунна еще раз проверила себя: да, это то самое окно, в которое она прошлой ночью выбросила мобильный телефон, – именно так? Она проверила остальные окна в квартире: все они были целы. Она чувствовала, что сходит с ума. Можно ли позвонить в полицию, чтобы сообщить о том, что тебе вставили стекло? Можно ли позвонить и сообщить о таком на следующий день после того, как полиция побывала в твоем доме, ища кроликов на чердаке?

На трясущихся ногах Сунна, спотыкаясь, пошла на кухню попить воды, и тут увидела попугая – наплечного попугая с пиратской униформы Маккензи. Он сидел на холодильнике. Его стеклянные черные глаза тупо смотрели на Сунну, как будто он не мог понять, где он и кто она такая. Она уставилась на него в ответ. Он моргнул. Нет, конечно, просто мимо проехала машина, и свет ее фар на мгновение отразился в этих глазках-бусинках, создав иллюзию, будто они двигаются.

Сунна схватила попугая, выскользнула в коридор и тихо постучала в дверь Маккензи; почему-то ей не хотелось, чтобы в разговоре участвовала Мод. Раздался привычный звук отодвигаемого от двери стула, хотя Маккензи уже знала, что этот способ бесполезен. Сунна никогда не видела, чтобы столь крепкий внешне человек страдал такой выраженной паранойей. На лестнице послышались шаги, дверь щелкнула и открылась. Маккензи выглянула наружу, вытаращив глаза. Увидев Сунну, она успокоилась.

– Привет, Сунна, что случилось?

– Кто-то вставил мне стекло, – сказала Сунна.

– Что? Какое стекло?

– Я выбросила… свой… – Сунна не хотела, чтобы Маккензи сочла ее психопаткой. – Я выронила…

Маккензи терпеливо ждала.

– В общем, я нечаянно разбила в квартире окно, а сегодня утром вернулась с работы, а стекло кто-то вставил.

– Может быть, Ларри?

– Тьфу ты… – Об этом Сунна не подумала. – А ему можно вот так просто заходить к нам в квартиры?

– Сомневаюсь. Надеюсь, что нет. Но кто же еще?..

– Да, и я нашла на своем холодильнике это. – Сунна протянула попугая.

Маккензи нахмурилась и взяла плюшевую птицу.

– Как же… он же был на мне только вчера вечером. – Маккензи оглянулась на лестницу. – Но утром, когда я проснулась, дверь была закрыта на стул…

Вопль, глухой удар и звук бьющегося стекла наверху заставили обеих подпрыгнуть, и Сунна схватила Маккензи за плечо.

– Что это было?

Маккензи покачала головой.

– Мод? Может, пойти проверить, все ли с ней в порядке?

Сунна постучала в дверь.

– Мод, – крикнула она, – у вас все в порядке?

Они услышали наверху шаркающий звук, а потом возглас Мод:

– Прекрати, Джанет! Не ешь это!

Они переглянулись. Джанет?

– У нее там кто-то есть, – сказала Сунна. – Похоже, с ней все в порядке. Может, оставим ее в покое?

Еще один глухой удар и вопль:

– ДЖА-А-А-А-АН-Н-Н-Н-НЕТ!

Сунна постучала снова.

– Что там у вас, Мод? Все в порядке?

– Нет! – истерически завопила в ответ Мод. – Артишоки! Везде! – Послышался топот и треск, как будто у них над головами кто-то лупил по полу бейсбольной битой. – Прекрати, Джанет!

– Можно к вам подняться? – осторожно позвала Сунна. Подниматься ей не хотелось. Она надеялась, что Мод скажет «нет». Но вместо этого услышала знакомый стук каблуков на ступеньках за дверью.

Дверь распахнулась, и появилась Мод со шваброй в руках.

– Помоги мне подержать Джанет! – взмолилась Мод. Ее глаза были полны слез, а жесткие волосы торчали вверх, так что она была похожа на сумасшедшего ученого.

– Кто такая Джанет? – спросила Маккензи. Она прижалась спиной к двери и вцепилась в ручку, готовая в любой момент сбежать в свой подвал.

Но Мод молча повернулась и зашагала обратно вверх по лестнице. Сунна и Маккензи последовали за ней – больше им ничего не оставалось.

Они обнаружили Мод на кухне, на полу – разбитая банка. Мод пыталась вытереть что-то мокрым кухонным полотенцем, одновременно шлепая шваброй по полу рядом с кошкой – это, по-видимому, и была Джанет, – которая пыталась помочь ей убрать мусор, поедая его.

– Что случилось? – мягко спросила Маккензи.

– Я готовила омлет. Хотела открыть банку с сердцевинками артишоков, – сказала Мод, громко шмыгая носом. Но сейчас банки делают так, чтобы их невозможно было открыть. Как будто специально, чтобы их не открывали. Когда Ричард был рядом, он открывал для меня эти банки, но… – она захлебнулась рыданиями, – но Ричарда здесь нет, верно? Так что мне приходится открывать банки самой. А я не умею, они дурацкие. А он об этом как будто и не подумал, когда бросил меня. Как будто вообще не думал о банках. Как будто не думал, что мне может захотеться артишоков. – Теперь она плакала, стоя на коленях на полу и размахивая в воздухе шваброй. – Прекрати, Джанет! – завопила Мод. – Кошкам нельзя артишоки!

Маккензи шагнула вперед и взяла Джанет на руки. Кошка уставилась на попугая, которого Маккензи уже держала в руках. Попугай по-прежнему смотрел на Сунну.

– У вас есть бумажные полотенца? – спросила Сунна после минутного молчания.

– Нет, – сказала Мод. Она начала успокаиваться и теперь выглядела скорее смущенной, чем сердитой. – У меня только такие. Все, что у меня есть. – Она выжала кухонное полотенце в раковину, сполоснула его и снова отжала.

– Схожу, принесу, – сказала Сунна.

Проходя через пустую гостиную Мод, она услышала, как Маккензи спрашивает: «Вы в порядке, Мод?»

– Да, – ответила Мод. – Мне просто не нравится жить одной.

– Вы живете не одна. – Добрый голос Маккензи донесся до Сунны, когда она уже сбегала по лестнице. – Вы живете со мной и Сунной.

•

Женщины убрали с пола артишоки и битое стекло. Мод дала Джанет кошачьего корма, увещевая ее, как ребенка.

Они снова встретились после обеда, вместе поехали в кафе и сели на привычное место, под взглядом привычных бариста потягивая привычные напитки. Когда Маккензи встала, чтобы выйти в туалет, Мод перегнулась через стол и заговорщицким шепотом сообщила Сунне, что она шпионила.

– Мод. – Сунна неодобрительно покачала головой. – Оставьте наконец девочку в покое. И меня оставьте в покое. Оставьте в покое всех.

– Вот, значит, чего ты хочешь? И все хотят? Чтобы я вас бросила и стала для вас призраком? – Мод надулась. Надувшаяся Мод выглядела в точности как всегдашняя, только с опущенным подбородком.

– Вовсе нет.

– Но ты так сказала.

Сунна закатила глаза.

– Я сказала вовсе не это. Я имела в виду, что вам нужно перестать совать нос в чужие дела. Не лезть в чужую личную жизнь. Не надо ничего расследовать. Людям не нравится, когда их жизнь расследуют.

– Когда это я расследовала твою жизнь?

– Зато вы все время меня допрашиваете. Это либо то же самое, либо еще хуже. Но определенно не лучше.

– Ну, извини, я больше не буду.

Сунна склонила голову набок.

– Вы больше?..

Мод промолчала.

– Ладно, и вы меня извините. Мне не следовало так говорить, но это правда. Нельзя шпионить за Маккензи. Это неправильно и несправедливо. Не нужно вам лезть не в свое дело.

– Ты и полицейским так говоришь? – спросила Мод. – И частным сыщикам? Врываешься в залы суда и обвиняешь судью и присяжных в том, что они лезут не в свое дело?

– Да нет, конечно, – сказала Сунна. – Это же их работа. А вы не полицейский, не частный детектив, не судья и не присяжный заседатель.

– А как же Трикси Белден? Мисс Марпл? Джессика Флетчер?

– Э-э… они – вымышленные персонажи и никоим образом не могут служить нам примером. – Она провела пальцами по кончикам волос. – Джессика Флетчер? Вы серьезно, Мод?

Маккензи вернулась, и Мод, ворча, откинулась на спинку стула.

Маккензи окинула обеих понимающим взглядом.

– Девочки, вы хорошо себя вели? – пошутила она. Потом склонила голову набок и посмотрела на Мод. – Постойте-ка, Мод, а где ваша шляпа?

Мод печально притронулась ладонью к макушке.

– Привидения стащили.

– Это уже становится абсурдным, – сказала Маккензи. – И что теперь?..

– Что? – переспросила Мод; ее рука все еще лежала на голове, как будто заменяя шляпу.

– Что нам теперь с этим делать? Там что-то есть, но при этом ничего нет, и, что бы это ни было, они все равно крадут наши вещи. Портят их. Прячут. На днях я получила документ из университета, и мне пришлось написать электронное письмо с просьбой отправить его повторно, потому что от него остался только обратный адрес.

Три соседки уставились друг на друга.

– Съехать? – предложила Сунна.

– Некуда нам съезжать, – сказала Маккензи. – Ларри не изучил рынок: у него аренда примерно на четыреста долларов дешевле, чем где-либо еще. Особенно так близко к университету.

Мод и Сунна кивнули.

– И я не чувствую, что там опасно, – добавила Маккензи. – Особенно, когда вы обе дома. И если они… привидения… я не думаю, что они злые…

– Просто не в духе, – сказала Мод без улыбки. – Ха-ха.

Маккензи уставилась на нее.

– Духи. Духи не в духе. Игра слов.

– Да, я поняла. Извините, Мод, я просто в первый раз слышу, чтобы вы пошутили.

– Я очень остроумная, – сказала Мод, ковыряя в зубах. – Всегда была остроумной.

Маккензи вежливо улыбнулась и продолжила:

– Я не то что боюсь, вовсе нет. Это просто… нервирует. Слишком уж странно.

С этим нельзя было не согласиться, но что делать, они не знали. Сунна взяла книгу, а Мод вернулась к своей газете.

– О-о-о! Посмотрите-ка, – внезапно сказала Мод. – Новая информация об угрозах взрыва: они обнаружили туннель под художественной галереей!

– Соединенный с ранее существовавшими туннелями, – прочитала через столик Маккензи. – А здесь существуют туннели?

– Конечно, здесь существуют туннели, – возмущенно сказала Мод. – Раньше по ним шло тепло с угольной электростанции во многие большие здания в центре города. Все это знают.

– Я не знала, – сказала Маккензи. – Обалдеть. Вот что пишут: «Под галереей был обнаружен новый туннель, который вел к ранее существовавшему туннелю, соединявшему различные здания в городе с центральной электростанцией примерно в двухстах метрах к югу от центра города…» Ха, все, как вы и сказали, Мод. «Они оставили баллон с ацетиленовым кислородом, пилы для резки бетона, лестницы и осветительное оборудование в туннеле под художественной галереей». О, и только представьте, ничего не было украдено.

Лицо Мод вытянулось.

– Какая жалость, – сказала она.

– Почему жалость, Мод? – недоверчиво спросила Сунна. – Почему все в этом городе так любят ограбления и угрозы взрыва? Людям что, так нужны преступления?

– Да нет, конечно, – смущенно сказала Маккензи. – Конечно, не грабежи, поножовщина и всякое такое. Но кражи произведений искусства и угрозы взрыва – это как-то… не знаю… захватывающе, что ли… как в кино.

– Как раз кражи произведений искусства и не было, – фыркнула Сунна. – А есть то, что есть. Кто-то делает подкопы, а потом удирает. И из озорства звонит по телефону.

– Так что не знаю, Мод, – продолжала Маккензи, не обращая внимания на ворчание Сунны. – Не похоже, чтобы это ничего не значило. Чем-то это даже интереснее, чем ограбление. Зачем проделывать всю эту колоссальную работу без причины? Инструменты, чтобы прорыть фундамент галереи, стоят недешево. Кто бы пошел на это ради забавы? И думаю, на данный момент было уже три или четыре угрозы взрыва…

Мод приободрилась.

– Вообще-то шестнадцать, – сказала она. – Если верить газетам.

Сунна закатила глаза.

– А также новостным сайтам. И Твиттеру. И Реддиту.

Но Мод не слышала ее. Она застыла с вытаращенными глазами и открытым ртом, как будто ей выстрелили в затылок.

– Мод? – забеспокоилась Маккензи – Что с вами?

– Э-э, – сказала Мод. – Э-м. Я… я… – Она указывала на картинку внизу страницы. – Это…

– Это вы, – сказала Маккензи.

Сунна наклонилась над столом и пригляделась.

Заголовок поменьше гласил: «КТО ВИДЕЛ ЭТУ ЖЕНЩИНУ?» Под ним была сделанная с камеры видеонаблюдения фотография пожилой женщины, одетой во все черное. Ее лицо было размытым и почти целиком пряталось под черной шляпой с чудовищным «готическим» букетом сбоку.

– Ваша шляпа попала в газету, – сказала Маккензи.

– Мод, – спросила Сунна, – вы… Это вы?

– Конечно, нет! – огрызнулась Мод. – Не моя повадка! Видишь же, что она делает? Покупает сотовый телефон.

– С которого звонит и сообщает о бомбах, – добавила Маккензи.

– Как они смеют! – сказала Мод.

– Искать человека, который угрожал взорвать галерею?

– Публиковать мою фотографию!

– Так значит… это все-таки вы?

– Конечно, нет!

– А правда, похожа на вас.

Сунна с удовольствием слушала этот обмен репликами.

– Шляпа точно моя, но это не я. Меня подставляют. Как они смеют? – повторила Мод с еще большей убежденностью. – Кто мог такое сделать?

– Враги? – предположила Сунна.

Мод усмехнулась.

– У меня нет врагов. У меня даже нет… – Она умолкла, обдумывая то, что собиралась сказать, посмотрела на обеих через стол и остановила взгляд на Маккензи. – У меня нет врагов, – повторила Мод.

– Не беспокойтесь, Мод, – сказала Сунна. – Мы с Мак подтвердим ваше алиби.

Казалось, Мод вот-вот расплачется.

– Правда?

– Конечно, – сказала Маккензи. – Мы почти всегда знаем, где вы, если только вы не удираете покурить на крыльцо. И не обижайтесь, Мод, но не такая уж вы публичная фигура. Едва ли кто-нибудь посмотрит на эту фотографию и скажет: «Это Мод!» Разве что я. И Сунна.

Мод смотрела с сомнением.

– Ладно. Разберемся. Все будет хорошо. И с вами все будет в порядке. Но только пока, потому что мы не знаем, как скоро вас арестуют. И вы тогда полностью упустите свой шанс… – Маккензи засмеялась собственной шутке, вытащила мобильный телефон и листок бумаги и пододвинула их через стол к Мод.

– Что это? – подозрительно спросила Мод.

– Номер телефона Ричарда Пейна. К счастью для вас, город маленький, и в списке значится только один Ричард Пейн. Он все еще живет здесь.

– И я должна сказать ему, что я под следствием? Потому что угрожала взорвать одно из самых ценных культурных учреждений города?

Но Маккензи остановила ее жестом.

– Нет, Мод. Во-первых, вы не под следствием. Под следствием ваша… бывшая ваша шляпа. Так что это вы бросьте. Во-вторых, вы у меня в долгу. Вы это знаете. И у себя вы тоже в долгу. Вам не обязательно с ним любезничать, просто спросите, что случилось. – Она взяла телефон, набрала записанный на листке номер и снова через стол передала трубку Мод.

После, казалось, целой сотни гудков они наконец услышали на другом конце провода мужской голос. Мод посмотрела на Маккензи, ища поддержки, но Маккензи только подняла брови.

– Ричард? – сказала Мод.

Голос что-то пробормотал.

– Это Мод.

Бормотание стихло – надолго.

Потом началось сплошное бормотание. Бесконечное бормотание. Лицо Мод оставалось невозмутимым. Она больше не смотрела на Маккензи в поисках поддержки.

– Понятно, – сказала Мод через некоторое время.

– Хорошо, – сказала она потом.

– Прекрасно, – сказала она наконец. – Только не у тебя. И не у меня. Знаешь кофейню у аэропорта, на холме? – Сунна расслышала далекое «нет». – Напротив заправки, между крематорием и тату-студией. Называется «Бумажный стаканчик». Да, отлично. В четверг, в час.

Старый хрыч Ларри

Ларри

– Алло, Ларри. Это Мод. Должна вам сообщить, что из квартиры по-прежнему исчезают вещи – не скажу, что их у меня было много. А теперь стало еще меньше! У меня пропала швабра, а пару дней назад я хотела взять из холодильника молоко, а холодильник оказался совершенно пуст! Опять! Оставили только яблоко и луковицу. Интересно, что за ужин можно приготовить из яблока и лука? Бред! Я запирала дверь и на замок, и на засов, и мы с вами видели, что на чердаке ничего нет, но я точно знаю, что девушки снизу могут войти со своими ключами. Мне кажется, все это проделки Сунны. Не знаю, что у нее на уме, но нельзя же, чтобы ей это дерьмо сошло с рук только потому, что вы все время пялитесь на нее, я заметила. Такие вещи я замечаю. Я не к тому, что ее нужно выселить, на самом деле не нужно, потому что куда она пойдет? Она, похоже, недостаточно смышленая, чтобы постоять за себя, так что пусть уж лучше будет тут, при мне, но, по крайней мере, поменяйте замки на моей двери. И перезвоните мне; это…

Гудок, и голос Мод оборвался. На автоответчике не осталось места.

– Слава богу, – пробормотал Ларри в потолок.

Может быть, теперь она хоть на пару минут прервется, и Ларри сможет наконец позвонить с собственного телефона по своим делам.

Он набрал номер из договора на аренду, и после нескольких гудков Маккензи сняла трубку.

– Алло? – Наверное, его номер не значился в ее контактах, а может быть, ее просто очень удивил неожиданный звонок домовладельца.

– Алло, Маккензи, это Ларри. Хозяин дома. – Наверное, уточнение было излишним. Сколько у девчонки может быть знакомых по имени Ларри?

– О, привет, Ларри.

– Привет. – Он говорил очень деловым тоном, как будто собирался спросить ее, на достаточную ли сумму она застраховала свою жизнь. – Хочу спросить, не сходите ли вы со мной… э-э… выпить кофе?

Вообще-то он собирался сразу же объяснить, зачем ее приглашает, чтобы она не подумала, будто он зовет ее на свидание. Но у него запершило в горле, и он кашлял достаточно долго, чтобы она успела ответить…

– О, Ларри, вообще-то у меня уже есть парень…

«Нет-нет-нет». Не хватает еще, чтобы она решила, будто он к ней клеится. К делу!

– О, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал еще более по-деловому. – Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. – Это прозвучало не совсем по-деловому – не так, как он хотел. – Ха-ха. – Может быть, лучше немного поднять настроение? – Ха! Нет. Нет, нет.

Катастрофа.

– Нет, нет. Давайте я начну сначала. Нет. Я вовсе не намерен назначать вам свидание. Ха. Ха-ха. Нет. – Как ему съехать с этих «ха» и «нет»? – Не сочтите за грубость, просто… ну, я довольно старый, в некотором роде. По сравнению с вами. Вообще-то я звоню, потому что увидел в «Бритвенном пироге» вашу статью. Во всяком случае, я так подумал. Что она ваша. Предположил, что Кейт Вайс…

– Псевдоним, – сказала Маккензи. Ее голос звучал все еще очень удивленно и так, будто она оправдывалась.

– Да-да, а я тоже хотел бы… э-э… тоже… Писать для «Бритвенного пирога». Или для любого журнала, или газеты, или сайта, в общем… что-нибудь связанное с музыкой. Я хотел бы писать о музыке. Как и вы. Поэтому… – Ларри оттарабанил заготовленную речь, чувствуя себя пятнадцатилетним подростком, пытающимся научиться водить механику. Был ли в его словах смысл? Может быть, он только раздражал ее?

– А-а! – Наконец до Маккензи дошло, Ларри понял это по голосу. – Извините, Ларри, ну, конечно. Вы хотите совета? О том, где лучше опубликоваться?

– Да! – Нахлынувшее на него облегчение было почти осязаемым. – Да. И я бы заплатил вам за потраченное время. И угостил бы вас кофе. Но ничего ужасного.

Маккензи рассмеялась.

– Ларри, думаю, это правда было бы здорово. Честно. Обожаю говорить об этом. И платить мне на надо, но можете угостить меня кофе.

– Хорошо! Отлично! Ну, тогда ладно. – Он всегда замечал, что старики заканчивают разговор именно этими словами. А он и есть старый хрыч.

– Я каждый день бываю в кофейне – «Бумажный стаканчик», знаете? Рядом с аэропортом? Меня можно там застать с часу до пяти. Так что, когда вам будет удобно…

– Класс. Может быть, в четверг?

– Отлично.

Ларри снова заговорил деловым тоном.

– Спасибо, Маккензи. Буду ждать с нетерпением.

Недотепа-домоседка со своими тайнами

Маккензи

– Можешь надеть любую, – сказала Селеста с экрана ноутбука, который Маккензи приткнула на кровать. – Они все одинаковые. Все черные. Все до одной. Было бы из-за чего переживать.

– Ничего не одинаковые. У этой треугольный вырез. Эта короткая, те длинные. У этой кружевная вставка, – показала Маккензи, повышая голос. – У этой пуговки.

– Ну, ты даешь, – сказала Селеста. – На работе вы оба в пиратских костюмах. Он увидит тебя в чем угодно, кроме пиратского костюма, и скажет: «О! Ух ты! Она не пират, и это типа так классно!»

– Он все время видит меня в университете. И знает, что я не пират.

– Знаю, что он знает, что ты не пират, Кенз. Просто пошутила. Расслабься.

Маккензи бросила футболку с пуговками на кровать и прикрыла глаза ладонью.

– Ну не умею я ходить на свидания. Помоги-и-и-и…

– Кенз. Да все будет тип-топ. Грант, судя по всему, потрясный парень. И ты видишь его каждый день, это же далеко не свидание вслепую. И даже не первое – у тебя же было вчера вечером то групповое свидание!

Маккензи сидела на полу, так что ноутбук был на уровне глаз.

– Ничего не групповое свидание. Просто собралась группа.

– Заткнись. Это было групповое свидание. И все прошло хорошо. Ты сама так сказала. Не знаю, почему ты психуешь. У тебя на плече нет попугая, ты не выряжена пиратом, от тебя не несет пиццей…

– Вот только…

Селеста в ноутбуке наклонилась, и ее обеспокоенное лицо заняло весь экран.

– Что «только», Кензи?

Маккензи не могла решить, стоит ли сказать правду. Она начала ковырять свежий лак на ногте большого пальца.

– Только я на самом деле не пошла.

– Куда не пошла?

– На свидание. В смысле на встречу группы. Или как оно там называется. Осталась дома.

Селеста застыла, так что Макензи даже подумала, что приложение FaceTime зависло.

– Так ты соврала, что ходила?

– Ага.

– Соврала мне?

– Ага. – Маккензи забралась на кровать, и несколько черных футболок свалилось на пол. Если бы Селеста только знала все, о чем Маккензи ей врала.

– Но почему?

Маккензи боролась с желанием захлопнуть ноутбук.

– Чтобы ты не подумала, что я недотепа, которая все время сидит дома одна.

– Это ты-то недотепа, которая все время сидит дома одна?

– Да.

– О, Кенз… – Селеста никогда не злилась. Поэтому им и было так легко дружить: ни одна из них никогда не выходила из себя. Вероятно, это было свойством характера только одной из них, но они росли вместе, и с течением времени это свойство, как и многие другие черты, причуды и даже внешние привычки, передалось и другой. – Почему? Ты так радовалась, что наконец-то уехала от родителей, избавилась от этого дурацкого гнетущего комендантского часа. Ты же хотела свободы, помнишь? Хотела выходить из дома после семи вечера, хотела ходить в кино. На вечеринки. На свидания, наконец.

– Я знаю. Хотела. А теперь, когда я здесь… Больше не хочу.

– Звучит, будто на самом деле ты хочешь, но не можешь. Или тебе нельзя. Или…

– Селеста. – Маккензи подвинула ноутбук и легла рядом на кровать. – Это-то и странно. Как будто я всю жизнь прожила в клетке, а теперь дверь открыта, а я не могу выйти. Потому что боюсь.

– Но… сегодня-то ты пойдешь?

Маккензи кивнула.

– Собираюсь. А еще прикидываю, не сказаться ли больной и не отменить ли все в последний момент.

– Подними меня.

– Что?

– Подними меня, чтобы я была прямо перед тобой. Хочу посмотреть тебе в глаза.

Маккензи послушно села, держа ноутбук перед собой. Лицо Селесты снова занимало весь экран, ее густые черные брови сдвинулись в две прямые строгие линии на лбу.

– Сегодня ты пойдешь. Ты просто обязана. Если бы я была там, я бы пообещала, что буду потихоньку ездить следом и присматривать за тобой, но я в Эдмонтоне – ужасная глупость, прости меня за это, так что придется тебе ехать одной. Обещаю, тебе это понравится, а если не поедешь, никогда тебя не прощу.

– Простишь через две секунды, Селеста.

– Не в этот раз. В этот раз буду злиться, пока не умру.

– Я так по тебе соскучилась, Селеста. – Маккензи опустила Селесту и высморкалась.

– Так ты пойдешь?

– Попробую. – Маккензи взяла одну из черных футболок. – Ну, так как…

– Это у тебя телефон?

– Что?

– По-моему, у тебя звонит телефон.

Маккензи выронила футболку.

– А если это он? Если он сейчас все отменит?

– Давай бери трубку, Кенз.

Увидев на экране номер матери, Маккензи вздохнула с облегчением.

– Привет, мам.

– Привет, детка. Просто хочу сообщить тебе новости.

– А что, есть новости? Уже? – Когда они проходили через все это в первый раз, новостей приходилось ждать месяцами, а если они и были, то пустячные и бессмысленные – кроме, конечно, последнего раза, когда новости были примерно такими же пустячными и бессмысленными, как атомная бомба. За это время Маккензи поняла: не стоит радоваться, что расследование идет хорошо – или, в данном случае, вообще идет, – потому что это не значит, что оно закончится чем-то хорошим. Не стоит и впадать в отчаяние из-за того, что расследование идет плохо.

– Ну, вообще-то есть. Довольно важные. Ты где-то вне дома? Там у тебя шумно? Ты меня слышишь?

Маккензи хотелось вцепиться ногтями ей в лицо. Ну почему за все эти годы родители так и не научились толком сообщать новости?

– Мама! Да. Я тебя слышу. Я дома, в спальне. Если бы было плохо слышно, я бы тебе сказала. Просто говори.

Селеста на экране компьютера приглушенно захихикала. Она прекрасно знала родителей Маккензи.

– Да, извини. Так вот, когда они объявили, что возобновляют дело, потому что получили анонимную наводку, кое-кто, по-видимому, испугался и признался, что в первый раз дал ложные показания.

– Что? – Сердце Маккензи билось так, что заглушало голос матери. Она сглотнула и вытерла лоб тыльной стороной ладони. Ее тело среагировало на волнение раньше, чем Маккензи осознала, что взволнована. Сердце в груди как будто выстукивало одно слово, одно имя: «Джаред. Джаред. Джаред». Она вышла из поля зрения Селесты. – Кто это был? – Маккензи знала, что обязана спросить. Интересно, задавать вопросы, на которые уже знаешь ответы, это ложь?

– Джаред Холл. Помнишь такого? Таниного дружка? Когда его допрашивали в первый раз, он сказал, что был дома и смотрел телевизор, а его родители это подтвердили. Теперь он говорит, что был с ними.

Маккензи глубоко вдохнула, пытаясь изобразить удивление. По счастью, удивление внешне не сильно отличалось от чувства вины.

– Джаред? Да, я… кажется… я его помню. – Она старалась, чтобы ее голос звучал спокойно. Селеста знала, что она скрывала от родителей отношения с Джаредом, но все равно странно было врать в присутствии человека, который знает, что ты врешь.

– А почему он солгал в первый раз?

Мать тяжело вздохнула.

– Покрывал родителей. Они снабдили выпивкой небольшую загородную вечеринку подростков как раз той ночью, и он говорит, что именно там в последний раз видел… – Ее голос зазвучал октавой выше. – Подумать только, его и его родителей больше беспокоили последствия продажи спиртного несовершеннолетним, чем безопасность наших дочерей. Подумать только, что они, все эти дети, которые там были, больше боялись, что им влетит за пьянку, чем… – Она попыталась взять себя в руки. – Они ведь как думали? «Городок маленький, ничего плохого никогда не случалось. Ну, сбежали. Ну, вернутся». А потом, когда все уже поняли, как это серьезно, они не смогли взять свои слова обратно – они ведь уже солгали полиции. Подумать только, с каким чувством вины они, вероятно, жили все эти годы – так им и надо…

Маккензи больше не могла это слушать.

– У них теперь будут неприятности? У Джареда и его родителей?

– Думаю, что будут. – Голос матери был жестким и сердитым, как будто она выражала скорее желание, чем предположение.

– Значит, они знают, что произошло? Они ничего не сказали, кроме…

– Джаред сделал заявление. Полиция занялась расследованием, – сказала мать. В первый раз с той ночи кто-то произнес эти слова. До этого момента все только и твердили: «Никто ничего не знает, а если кто-то что-то и знает, то не говорит». Эта вторая часть была для Маккензи просто убийственной. Она лично знала нескольких людей, которые знали больше, чем говорили. И сама была в их числе.

Первое первое свидание

Маккензи

Раздался звонок в дверь, и Маккензи сообразила, что раньше никогда его не слышала. Потому что, кроме Мод и Сунны, к ней никто не приходил, а они приходили из дома, а не с улицы. Сколько времени Маккензи уже живет здесь? Сколько времени учится в университете, общается с другими студентами и работает с другими людьми в «Пиратской пицце»? Грустно ли это, что она до сих пор ни разу не слышала звонка в дверь? Если бы ее спросили, она бы рискнула ответить: «Да. Довольно грустно».

Маккензи вздохнула, заперла за собой дверь и поднялась по лестнице.

Открыв входную дверь и увидев Гранта, Маккензи пришла в замешательство, хотя и ждала его. На ее крыльце он выглядел неуместно. Как странно – в хорошем смысле странно, что он пришел, просто чтобы увидеть ее. Обычно они оказывались в одном помещении по причинам, никак не связанным с их желанием быть рядом. Теперь он стоял на ее крыльце только потому, что это было именно ее крыльцо. Наверное, так серьезно анализировать все это – детский сад, но Маккензи никогда еще ни с кем не встречалась, только с Джаредом, и то под большим секретом, к тому же она никогда не была уверена, что он встречается с ней из-за нее.

– Привет, – сказал Грант. – Классный дом! С характером.

– Да, ведь правда? – сказала Маккензи, радуясь, что он не начал с того, как хорошо она выглядит, или не подарил ей цветы. Джаред поступал именно так, потому что это было просто и естественно.

– Как будто в нем водятся привидения, – продолжил Грант.

Маккензи улыбнулась, хотя по спине у нее пробежал холодок.

– Почему это?

– Выглядит в точности как положено доброму старому дому с привидениями.

– Ну, так радуйся, – сказала Маккензи, – они здесь и вправду водятся. Кто-то совершил самоубийство на чердаке. Или что-то в этом роде.

Грант, казалось, не был уверен, шутит Маккензи или нет, но, похоже, его бы устроило и то и другое.

– Ух ты, – сказал он. – Дичь какая.

– Еще какая, – искренне сказала Маккензи. – Ну что, идем?

– Конечно.

Она вышла на крыльцо и заперла за собой входную дверь так непринужденно, будто делала это каждый вечер и будто шла на настоящее свидание далеко не в первый раз. Ей казалось, что она поступает смело, экстремально и необычно, но не хотелось, чтобы Грант понял, что именно она чувствует.

– Куда пойдем? – спросила она, улыбнувшись ему.

Он как будто не был до конца уверен, что его предложение будет иметь успех, но одновременно ему очень хотелось, чтобы она согласилась.

– Знаешь, в городской библиотеке иногда устраивают такую штуку: показывают старые детские фильмы – «Бетховен», «Король воздуха», «Азбука футбола» и всякое такое, – он перевел дыхание и покосился на нее, как будто собирался вогнать гвоздь в собственную ногу, – без звука. А местная группа сценической импровизации делает ужасно забавные озвучки за кадром. Это… это потрясающе. Не знаю, годится ли формально такой материал для первого свидания, но…

– Звучит потрясающе, – сказала она. – И не думаю, что есть предписания, какой материал годится для первого свидания, а какой нет. Поедем на машине?

– Можно, если тебе не нравится ходить пешком. А можно пойти пешком, если тебе не нравится водить машину. В общем, можем сделать то, что ты меньше ненавидишь. Или то, что тебе больше нравится. И то и другое подходит. – Он говорил быстрее, чем обычно.

– Ты что, волнуешься, Грант?

– Ага.

Это немного приободрило Маккензи.

– Не стоит. Это всего лишь я. Тогда пойдем пешком, если есть время.

– Да, библиотека совсем рядом. Если бы ты предпочла ехать, я бы предложил зайти в «Дессарт» и съесть мороженое, а так мы придем как раз вовремя, а мороженое можем съесть потом. Шоу начинается в половине восьмого.

У Маккензи перехватило дыхание. И то и другое подходит. Пешком или на машине. Как угодно. Так или иначе. Она уходит вечером с парнем, которого едва знает. У них очень расплывчатые планы, нигде ничего не записано. У нее нет письменного графика работы, с которым потом могла бы свериться полиция, никаких свидетельств от других сотрудников о том, появлялась она или нет. Никаких. «Она должна была быть в „Пиратской пицце“ в восемь, значит, она ушла бы из дома в семь сорок пять». Никаких. «Она ушла с работы рано, потому что плохо себя чувствовала, и вот подробное описание подозрительного мужчины, который провожал ее до машины».

Она могла исчезнуть без следа, но при мысли об этом ей почему-то не было страшно за себя. Ей было страшно за других, за тех, кто останется.

– И то и другое подходит, – сказала она. – Должны ли мы… должна ли я просто…

Он посмотрел на нее с беспокойством, и она подумала, что, наверное, выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок.

– Грант, я… я чувствую, что меня сейчас стошнит.

Она подбежала к краю крыльца, и ее вырвало через перила на лужайку. Мерзкий звук, мерзкие содрогания.

Наконец она выпрямилась и вытерла рот.

– Думаю, мне нужно вернуться в постель, – хрипло сказала Маккензи, не оборачиваясь и не глядя на Гранта. – Извини, Грант. Ты лучше иди, а то еще подцепишь заразу.

Набор покойника в Маниле

Сунна

– Ты знаешь, что в Маниле можно купить набор покойника? – спросила Мод. Сунна ничего не соображала. Какого покойника? Сколько времени? Откуда в ее спальне взялась Мод? Было темно. Так темно, что Сунна даже не могла разглядеть фигуры Мод: просто голос из ниоткуда. Бесплотный звук. Слова, не имеющие смысла.

– Мод, – сказала Сунна, – что вы делаете в моей спальне? Который сейчас час? О чем вы говорите…

– Набор покойника, – сказала Мод. Ее голос слышался отовсюду. – На Филиппинах. Сунна, я пытаюсь найти выключатель и… ой.

Зажегся верхний свет, и Сунна взвизгнула, натянув одеяло на лицо.

– Сунна. Просто на секунду закрой глаза и дай им привыкнуть; если я буду бродить по твоей квартире в темноте, то споткнусь обо что-нибудь и сломаю шейку бедра.

Сунна отняла от лица простыни, щурясь от света.

– И вместо того чтобы перестать бродить по моему дому в темноте, вы решили зажечь свет?

– Сунна, мне нужно позаимствовать твой Гугл.

– Мое что? Мой Гугл? В смысле вы хотите одолжить мой телефон?

– А Гугл у тебя в телефоне?

– Ну да.

– Значит, телефон. Как можно скорее. Он в спальне?

Сунна так хотела спать, что не могла даже разозлиться.

– Сколько сейчас времени?

– Час ночи. Извини, но дело не терпит отлагательства, и я подумала, что ты не спишь. Ты же именно в это время шатаешься по чужим квартирам, верно?

– Я сплю, Мод. Катитесь отсюда.

– Ты меня не слышишь? Набор покойника.

– А вы меня слышите? Я сплю.

Мод присела на кровать Сунны.

– Помнишь, ты сказала Маккензи, что я у нее в долгу, потому что шпионила за ней, и это дает ей право ворваться в мою квартиру? – Сунна попыталась изобразить непонимающий взгляд. – Она сама мне сказала, что ты так говорила. Честно говоря, я не вижу разницы. Ты у меня в долгу, потому что вломилась в мою квартиру. Это намного хуже, чем читать микрофиши в библиотеке. Первое противозаконно, а второе…

Сунна уже полностью проснулась и была в ярости, но спорить с этой логикой было невозможно. Она помахала рукой перед лицом, как будто Мод была комаром.

– Хорошо, хорошо, Мод. Хорошо. Телефон на тумбочке. Он разблокирован.

– Разблокирован? Как это?

– Это значит, что на нем нет пин-кода.

– Что такое пин-код? Вроде кодового замка? – Мод была сбита с толку.

– Ага.

– А зачем запирать телефон на кодовый замок? Чтобы никто другой не мог позвонить? Даже если у него что-то стряслось и нужно позвать на помощь?

– Ага, – сказала Сунна, переворачиваясь на другой бок и пряча лицо в подушку.

Мод взяла телефон и уставилась на него.

– Как он работает? – спросила она, покосившись на черный экран. – Как вызвать Гугл?

Сунна выхватила телефон из рук Мод.

– Ну, все, Мод, вот я и проснулась. Может быть, объясните, зачем вам гуглить забор покойника? Если причина достаточно веская, я вам помогу.

– Набор покойника, – сказала Мод. – Не забор.

Сунна, вероятно, выглядела так, будто собирается убить Мод, потому что та начала кивать.

– Ладно, слушай. Я была в библиотеке и разговорилась с молодым человеком о Маккензи.

– Вы в своем уме, Мод? Она просила вас не вынюхивать, а вы болтаете о ней с незнакомцами?

– Он сам спросил!

– Да что вы говорите! Сам спросил? Незнакомый парень подошел к вам в библиотеке и спросил: «Ах, извините, вы случайно ничего не знаете о нераскрытом деле шестилетней давности…»

– Нет. Он видел, как я смотрела микрофиши.

Сунна склонила голову набок.

– Мод. Я думала, вы уже узнали с микрофиш все, что вам нужно?

– Маккензи сказала мне, что, если я принимаю ее за Кейт, значит, я читала не все или что-то прозевала. Она достаточно решительно сказала, что она не Кейт. И знаешь ли, я ей поверила. Уж очень уверенно она говорила. И я поверила, что ошиблась. А она как будто бросала мне вызов. – Мод оглядывала спальню Сунны, задерживая неодобрительный взгляд на всем, что казалось ей неуместным. – И я восприняла это как разрешение.

– Еще бы. Мод, а вам не кажется, что вся эта игра в сыщиков – просто попытка отвлечься от истории с Ричардом?

Мод зашлась в приступе кашля и замахала руками на Сунну. Придя в себя, она еще пару раз кашлянула и бросила на собеседницу презрительный взгляд.

– От истории с Ричардом? Ты имеешь в виду нашу встречу в четверг? А зачем мне от нее отвлекаться? Я очень даже довольна.

– Довольны?

– Да. С нетерпением жду возможности докопаться до сути. Мне нравится докапываться до сути вещей. Поэтому я и здесь хочу докопаться до сути.

Сунна пожала плечами.

– Ну ладно.

– Итак, ты видела фотографию в этом… «Бритвенном торте». У девушки на фотографии татуировка, как у Маккензи, лицо, как у Маккензи, и прическа, как у Маккензи, поэтому я решила, что это Маккензи. Ошибка новичка. Они же близнецы; у них одинаковые татуировки, лица и волосы. Это очевидно. Не знаю, почему это сразу не пришло мне в голову. Сестры, наверное, часто делают парные тату. И почему она изменила фамилию, но не имя? Вышла замуж. Статьи в журнале появились недавно, так что Кейт Вайс, урожденная Саймонс, жива и здорова, но, как я уже говорила, в газетах она формально числится пропавшей без вести. Почему? Она числится пропавшей, но при этом каким-то образом публикует статьи о музыке? Интересно. И, согласно тем старым газетным статьям, Таня мертва, но у нас еще есть третья загадочная личность – Маккензи Саймонс, которая нигде не упоминается, но как две капли воды похожа на Кейт и, предположительно, на Таню. И вот что, Сунна: я спросила библиотекаршу, не сумеет ли она как-нибудь найти список выпускников старшей школы в родном городе Маккензи. И она сразу же включила свой Гугл и поискала – она сказала мне, что в маленьких городках газеты часто публикуют фотографии выпускного класса того или иного года с короткими биографиями и списком выпускников. Так вот, за последние десять лет ни в одном газетном архиве не обнаружилось ни одной Маккензи Саймонс. Ни одной. Хоть тресни. Я пыталась найти то, что пропустила, а этот молодой человек попросил показать ему, как пользоваться машиной для микрофиш. Он увидел, что именно я просматриваю, и сказал, что это, наверное, интересно, а это, конечно же, интересно, вот я ему все и объяснила. Что были эти близняшки, и одна из них умерла, а вторая числится пропавшей, но я вроде как отыскала пропавшую, а тут откуда-то взялась еще одна и живет со мной в одном доме, в подвале. Похоже на загадку! И я сказала ему, что думала, будто Маккензи – это Кейт, но ошиблась и вернулась, чтобы посмотреть, в чем моя ошибка. А он и говорит: «А вы уверены, что она не Таня?» А я говорю: нет, конечно, она не Таня, потому что Таня мертва, нашли ее тело, были похороны и все такое, а он мне: «Набор покойника из Гугла!» Я спросила, о чем, черт возьми, он говорит, и он мне рассказал. Оказывается, можно купить труп, и свидетельство о смерти, и даже свидетелей, которые скажут, что сами видели, как вы умерли, и он сказал, что, возможно, Таня – Маккензи – купила набор покойника и сфальсифицировала собственную смерть, а потом он посмотрел на часы на стене над дверью и сказал, что ему пора, и поблагодарил за то, что научила его пользоваться микрофишами. Ужасно странно, правда? Понимаешь теперь, зачем мне твой Гугл? Не стану же я просить библиотекаршу искать для меня наборы покойника.

Сунна пристально посмотрела на Мод.

– Мод, если вы сейчас же не уберетесь из моей комнаты, я сама куплю набор покойника – для вас.

•

После ухода Мод Сунна не так и не смогла заснуть. Она схватила с тумбочки телефон, открыла Фейсбук и набрала Маккензи Саймонс. Там было несколько профилей, принадлежавших женщинам с таким именем, но ни одна не была похожа на девушку из подвальной квартиры. Сунна попробовала Маккензи Вайс, потом Кейт Вайс. Не повезло. Сунна набирала те же сочетания в Твиттере, Инстаграме, Снэпчате. Ничего. Ничего. Ничего.

Но Маккензи девятнадцать лет. Вероятно, она зависает в какой-то другой социальной сети, о которой Сунна и не слышала. Ну, все, последняя попытка: сейчас она ее погуглит.

И опять ничего на имя Маккензи. У Кейт Вайс было очень хорошее портфолио музыкальных рецензий и обзоров, но никаких аккаунтов в социальных сетях, ничего личного. Что это за девятнадцатилетняя особа, которая умудрилась никак не наследить в цифровой реальности?

Сунна взглянула на дверь. Она оказалась среди людей, вызывавших у нее серьезное беспокойство. Одна из этих людей была на подозрении у полиции, другая, похоже, вообще не существовала.

Сунна снова открыла Фейсбук и набрала другое имя: Таня Саймонс.

Поиск увенчался единственным аккаунтом, принадлежавшим кому-то из Саскачевана, но страница не была похожа на обычный фейсбучный аккаунт. Сунна еще никогда не видела мемориальных страниц. Фотография профиля представляла собой крошечный, сделанный с большого расстояния снимок группы подростков, в которой предположительно была и Таня Саймонс. Имелся и список друзей, и кое-какая информация в профиле, но в первую очередь страница была местом, где оставляли сообщения близкие, как будто у девушки был с собой в могиле ноутбук и надежный Wi-Fi.

Один пост гласил: «Таня, моя малышка родилась сегодня, как раз в положенный срок. Мы назвали ее в твою честь, так что частица тебя будет со мной каждый день. Возможно, это мое воображение, но мне кажется, что у нее твои глаза. Я так скучаю по тебе, мой ангел».

Тоска.

Сунна кликнула фото профиля в надежде увидеть более четкую картинку, чем та зернистая, которая снова и снова перепечатывалась в газетах. На групповом снимке не оказалось никого похожего на Маккензи, и Сунна посмотрела на следующий. Что-то здесь не так: если это действительно Таня Саймонс, то она не имеет с Маккензи ничего общего не только как близнец, но даже как сестра. Маккензи высокая, смуглая и темноглазая, а эта девушка крошечная и бледная, с вьющимися рыжими кудрями, лицо и плечи в веснушках.

Сунна напечатала «Кейт Саймонс», тут же вспомнила, как ругала Мод именно за это, и ей стало стыдно. «Ничего не могу с этим поделать. Я – вылитый папаша».

Этот аккаунт тоже был мемориальным, такие же посты, как на странице Тани, только в них время от времени появлялась нотка надежды («Все еще верю, что ты где-то есть, Кейт. Возвращайся к нам!») Единственная фотография Кейт Саймонс смутила Сунну еще больше. Как две капли воды похожа на Таню. Мод оказалась права, как ни трудно было это признать. Маккензи лгала им. Но Мод во многом ошибалась, это тоже было совершенно ясно. Кейт и Таня были близнецами, и обе исчезли: одна умерла, другая пропала без вести. Так кто же такая Маккензи? И зачем ей притворяться умершей сестрой-близняшкой пропавшей без вести девушки? И кто такая Кейт Вайс?

Сунна устала гадать, почему кто-то поступил так-то и что они все себе думали. Ужасно утомительное занятие. Маккензи вела себя странно, но Сунна не станет носиться по городу, донимать библиотекарей и разговаривать с незнакомцами о наборах покойника, чтобы выяснить, что к чему.

Она просто спросит Маккензи.

Есть ли у призраков ноги?

Маккензи

Маккензи смутно уловила, что в дверь стучат, но звук так органично вписался в ее сон, что несколько мгновений ей казалось, будто ее методично и небольно стукают по голове дубинкой. Потом до нее дошло, что звук доносится от двери, и сердце заколотилось. Маккензи попыталась прогнать мысль о привидениях. Она на цыпочках подошла к двери, отодвинула стул, бесшумно взбежала по лестнице к следующей двери и попыталась разглядеть сквозь щель внизу, что там: человеческие ноги или – о, ужас – пустота?

Ноги. А есть ли у призраков ноги? Ноги были босыми, что означало, отбросив сверхъестественное, что это, скорее всего, либо Мод, либо Сунна. Или Грант, босиком вернувшийся за следующей порцией всеобщего крайнего унижения.

– Да? – опасливо прошептала Маккензи.

– Мак, это я, Сунна.

Маккензи вздохнула с облегчением и открыла дверь.

– Привет. Ты знаешь, который час?

– Хм. – Сунна выставила бедро и прищелкнула языком. – Извини, я так разозлилась на Мод за то, что она притащилась ко мне посреди ночи, а теперь сама… Но знаешь, Мак, я проснулась от того, что она была в моей спальне. Сидела на моей кровати.

– Но… Который час? – Маккензи почувствовала, что ее голос сорвался, и смущенно затеребила подол слишком просторной ночной рубашки.

– Ты права… Извини. Вообще-то… не знаю… около двух?

– Подожди, она что, села на твою кровать?

– Ну, не сразу. Но вообще-то да. Я проснулась оттого, что она ходила по спальне. Честно говоря, Мак, я почти пожалела, что это не призрак.

– А ты что здесь делаешь? В данный момент?

– Э-э… Можно мне войти?

– Конечно.

Маккензи первой подошла к столу и плюхнулась на стул, протирая заспанные глаза.

– В чем дело?

– О боже. Не знаю, с чего и начать… – Сунна тоже села со смущенным, извиняющимся видом.

– И я не знаю, – сказала Маккензи; ей было не по себе. Это наверняка касается Кейт и Тани. Слишком уж странно ведет себя Сунна, так что вряд ли здесь что-то другое.

– Итак… – Сунна обшарила взглядом кухню Маккензи, водя глазами по столешницам и верхушкам шкафов. – Я вынюхивала. Как Мод. Извини. Ничего не могла с собой поделать. Побывала в Фейсбуке – знаешь же, как легко шпионить, рыская по соцсетям. Даже слишком просто, понимаешь? Как будто ничего такого и не делаешь.

Маккензи сидела напротив Сунны, стараясь держаться как можно спокойнее. Да, она знала. Это легко. Но это не означает, что это необходимо. Можно и не вынюхивать, если хоть немного себя сдерживать. Вот ведь любопытные тетки. Ну почему они не могут отвязаться?

– Не следовало этого делать, но я поискала их в Фейсбуке, – продолжала Сунна. – И нашла похожую картинку, более четкую, чем в газетах. Мод глубоко ошибается – ни одна из них не ты.

– Это правда, – сказала Маккензи. – А я и не говорила, будто одна из них я.

– Ты говорила, что твоя сестра-близняшка пропала. А Кейт и Таня Саймонс – это имена сестер-близнецов, которые пропали без вести в свой день рождения. Но я видела их фотографии, и ты совсем на них не похожа. Нигде. Ни в газетах, ни на четком фото профиля в Фейсбуке.

– Я никогда не говорила, что моя сестра-близняшка пропала. С чего ты взяла?

– Я… – Сунна растерялась. Она опустила голову на стол. – Я не знаю, Мак, – сказала она приглушенным голосом. – Наверное, я перепутала твои слова с тем, что сказала Мод. Она нашла эти статьи о Кейт и Тане Саймонс, пропавших близнецах… И, думаю, сама заполнила некоторые пробелы.

– Мод? Заполнила пробелы? Не смеши меня, Сунна.

Сунна подняла голову, чтобы посмотреть, не шутит ли Маккензи. А еще проверить: если Маккензи шутит, значит ли это, что она не злится?

(Первый ответ был утвердительным, второй – отрицательным.)

– Но в любом случае да. Кейт и Таня – мои сестры. Они – близнецы, а я – вечный третий лишний.

Сунна выпрямилась.

– Понятно. И кто, по-твоему, написал это письмо? Таня?

Маккензи почувствовала, что к горлу подступает смешок: такой смех возникает, когда внутри слишком много эмоций и от некоторых организму необходимо побыстрее избавиться.

– Нет. Это не Таня, потому что Таня умерла. Мы видели ее тело; оно в гробу, в могиле. Засыпано землей. Таня не пишет писем и не предлагает встретиться в кафе, потому что она давно и бесповоротно мертва. Да, где-то в глубине души у меня есть крупица надежды, что письмо написала Кейт. Но я почти уверена, что она… ну, сама знаешь. Тоже больше не пишет писем.

Сунна выждала должное время, прежде чем снова заговорить: негласная минута молчания для каждой из мертвых девушек.

– Ну, а Кейт Вайс? Это кто такая? – наконец спросила она.

– Я. Это мой псевдоним. Кейт – потому что… ну, понятно, а Вайс – фамилия солиста одной из моих любимых групп. Мне нравится писать, но я начала совсем девчонкой, и родители мне не разрешали, поэтому я взяла псевдоним и все равно пишу.

– Ну, хорошо, но ты-то тогда кто?

– То есть, как – кто я? Я – Маккензи Саймонс. Обвиняемая.

– Я искала тебя. В соцсетях. И не нашла.

– Добро пожаловать в мир девчонки, чьи старшие сестры растворились в воздухе. По-твоему, родители разрешили бы мне завести аккаунты в соцсетях? Думаешь, родители дали мне спокойно окончить школу? Они выдернули меня оттуда на той же неделе. Бац! На домашнее обучение. Хорошо, что у меня была Селеста, иначе я бы концы отдала. Это было самое худшее. Поэтому в газетах обо мне ни слова: родители боялись, что похититель, или кто он там, вернется за мной, и упросили газетчиков не упоминать меня в статьях. Как будто думали, что, если о моем существовании никто не узнает, я буду в безопасности. Действительно отличный способ повзрослеть. Ты даже не представляешь, какое это чудо, что я вообще живу здесь, в этом городе, так далеко от дома. Я за это боролась. Боролась изо всех сил, а теперь, когда я здесь, только и думаю, как бы вернуться домой. Я цепенею от ужаса каждую секунду, я почти уверена, что страх просто отпечатался в моей ДНК, – но все же я здесь. И знаешь что? Я ни разу не была на настоящем свидании. И в кино. И вообще нигде. После того как пропали мои сестры, я ни разу не выходила из дома после ужина, разве что на работу. Потому что я твердо вбила себе в голову, что, если я выйду вечером и исчезну, меня никто не найдет. У них не будет улик! Или, например, найдется человек, который видел меня в последний раз, и все расследование будет зависеть от его показаний – представляешь, какой груз ляжет на этого человека?

Маккензи тараторила слишком быстро. Она перевела дыхание.

– Хочешь еще о чем-нибудь спросить? Например, почему я совсем на них не похожа? – Сунна, казалось, прикидывала, действительно ли Маккензи разрешает спросить об этом. У Сунны и раньше был смущенный вид, но теперь она выглядела так, будто ищет, где бы ей спрятаться. В холодильнике, например. Маккензи не делала ничего, чтобы сгладить неловкость. Может быть, это послужит Сунне уроком.

Но любопытство взяло верх.

– Наверное, у вас с сестрами разные отцы, или разные матери, или…

Маккензи откинулась на спинку стула; Сунна вконец ее разочаровала.

– Да.

– Разные отцы?

– И отцы, и матери.

– Так, значит, вы даже не сестры?

– Нет, мы сестры. Просто у нас разные родители. Разные биологические родители.

– Понятно. Кто-то из вас приемный.

Маккензи кивнула.

– Они.

– Вот как, – сказала Сунна. – А почему ты просто об этом не сказала? С самого начала?

– А зачем? – До Маккензи только сейчас начало в полной мере доходить, насколько странной была их троица – Сунна, Мод и она сама. Они познакомились совсем недавно и не знали друг о друге самых элементарных вещей, но уже сблизились так, что считали себя вправе вытягивать друг из друга секреты.

– Извини… ну пожалуйста, извини, Мак. Мне не следовало шпионить. И задавать так много вопросов, это ведь не мое дело. Самое неприятное, что я все время твердила об этом Мод и чувствовала свое превосходство, а потом занялась тем же самым.

– Ничего. Я все понимаю. Я тоже часто ловлю себя на этой мысли. Что чувствую свое превосходство над Мод. – На самом деле Маккензи не понимала, что чувствует это, пока не произнесла этого вслух, и тут же пожалела о своем признании. – Нам следует быть с ней вежливее, – пробормотала она.

– «Нам» – в смысле мне?

– Нет, именно нам. Она чуть ли не втрое старше нас, а мы обращаемся с ней так, будто ей два года. Это несправедливо. Она не дура – ей просто все осточертело. И, уж конечно, история с женихом, бросившим ее перед свадьбой, не пошла ей на пользу. Бедная Мод. Может быть, когда с человеком такое случается, он вообще перестает замечать в себе хорошее. Может быть, Мод противно находиться рядом с другими людьми, поэтому она такая вредная. И уверена, что эти ее детективные штучки – просто попытка отвлечься от истории с Ричардом, – добавила Маккензи, с каждой секундой чувствуя себя все хуже.

Сунна стукнула кулаком по столу, как обычно делала Мод.

– Именно это я ей и сказала! Но она говорит, что ничего подобного. Говорит, что с нетерпением ждет встречи.

– Ждет с нетерпением?

– Так и сказала. – Сунна пожала плечами.

На стойке зазвонил телефон, и Маккензи вздохнула.

– Сейчас будет нечто, – пробормотала она, не прикасаясь к аппарату.

– В смысле?

– В смысле я сейчас возьму трубку, и это будет нечто. – Я… как там говорила Мод? Одна из этих.

Она схватила телефон и нажала на зеленый кружок, даже не взглянув на имя на экране.

– Маккензи? – Отец. Его голос был осторожным и ломким. – Мы получили известие от полиции.

Она услышала свистящий звук, похожий на звук стиральной машины, и с некоторым интересом, но без тревоги или чувства личной причастности поняла, что это звук крови, пульсирующей в ее голове, как будто сердце билось в ушах. Вдруг Маккензи вспомнила лето, когда ей исполнилось девять.

Она поехала на бейсбольный турнир в соседний город. Отыграв первую игру, ее команда отправилась в буфет за хот-догами. Проходя мимо поля, где шел матч, они услышали крик: «Головы!»

Маккензи знала, что это значит: нужно посмотреть вверх, оглядеться вокруг и прикрыть руками лицо. Но когда она взглянула вверх, что-то в небе привлекло ее внимание, она задумалась, что бы это могло быть, и время замедлилось. Как только она поняла, что это за маленькая белая штучка, ее сшибло с ног. Но на какую-то долю секунды Маккензи с ужасающей ясностью осознала: это бейсбольный мяч, сейчас он попадет ей в лицо, и будет больно. Доля секунды между осознанием и болью.

Почему они разговаривают здесь, в этом проклятом доме с привидениями? Как ей хочется оказаться дома, в гостиной, на диване между родителями. Маккензи хотела выслушать новость, прижавшись головой к груди отца. Маккензи знала, о чем пойдет речь, просто еще не была к этому готова.

– Я еду домой, папа, – выпалила она, прежде чем он успел сказать что-нибудь еще.

– Сейчас? – В его голосе звучало облегчение.

– Да, прямо сейчас. Буду через полтора часа.

– Отлично, – сказал он. – Я люблю тебя, Мак.

– И я тебя, папа.

Сунна, сидевшая достаточно близко, чтобы слышать весь разговор, казалось, каким-то волшебным образом поняла то, чего не сказали вслух ни Маккензи, ни ее отец.

– Составить тебе компанию? – спросила Сунна.

Маккензи не могла произнести ни слова, только благодарно кивнула.

Сунна впервые видит ночное небо

Сунна

Сунна смотрела в окно. Они проезжали через город, где выросла Маккензи. Старые дома, заросшие газоны, у въезда в город стоит на страже элеватор, как старик, уставший от работы. Маккензи, казалось, не замечала, насколько все это обветшало. Она указывала на крошечное здание школы, церковь, банк, почтовое отделение, заправочную станцию, бар – все эти здания было видно с шоссе, они выстроились в ряд, как город-призрак из телевизора.

– Собственно, это и все, – сказала Маккензи. Город исчез в зеркале заднего вида так же быстро, как появился перед ними. – Еще есть мэрия, и социальный центр для престарелых, и большая яма, где раньше был бассейн. Еще до моего рождения. Ребята обычно забирались в нее, чтобы баловаться наркотиками. – Наконец исчезли последние уличные фонари, и они снова оказались в открытом пространстве, под огромным черным небом.

Сунна была им загипнотизирована.

Поразительно, почти невероятно, но она впервые в жизни видела чистое ночное небо. Она выросла в Торонто. Ее семья, когда у них еще была семья, никогда не выезжала на природу. Отдыхать они ездили в другие города. Монреаль. Ванкувер. Нью-Йорк. Сиэтл. Бостон. Куда бы ни приводила работа ее отца, мать с Сунной ехали вслед за ним и называли это семейным отдыхом, хотя отца при этом не видели. Даже если она когда-то и выбиралась ночью из-под полога городских огней, она этого не помнила. Нет, такого она бы не забыла. Бесконечная ночь, полная звезд. Пятнистая, как будто кто-то брызнул кистью на большой темный холст.

– Никогда раньше не видела ничего подобного, – сказала Сунна.

Маккензи была потрясена, как будто она забыла, что Сунна в машине. Но Сунна тут же поняла: дело не в том, что она заговорила. Маккензи поразили слова, которые она произнесла.

– Что? Чего ты не видела?

– Неба, – сказала Сунна. – Никогда раньше не видела ничего подобного.

– Ты… ты что, никогда не видела неба?

Сунна рассмеялась.

– Нет. Родилась в городе, жила в городе… И хотя Реджайна маленькая, но… Там же тоже горят фонари. Когда я в первый раз встала там на работу в пять утра, в конце лета, когда тьма не была такой кромешной, как сейчас, то подумала: «Ого, какое здесь широкое небо». Но такого…

Маккензи ударила по тормозам и свернула в пустую аллею, которой не было видно с шоссе. Она поставила машину на стоянку и вышла.

Сбитая с толку, Сунна последовала за ней.

– Что ты делаешь, Мак?

Маккензи забралась на капот машины. Ночь была такой темной, что можно было разглядеть каждую звезду, а звезды светили так ярко, что Маккензи и Сунна видели друг друга, как в городе при свете фонарей.

– Мне просто нужно передохнуть минутку, – сказала Маккензи. – Чтобы глаза отдохнули, и вообще…

Сунна ждала продолжения, но поняла, что его не будет. Она тоже забралась на капот и запахнула куртку.

– Даже не верится, что ты никогда этого не видела. Потрясающе, правда? – Маккензи запрокинула голову и уставилась вверх. – Когда я только получила права, я всегда так делала по дороге домой из города, особенно если была расстроена. Съезжала с дороги, ложилась на капот и просто смотрела вверх. Оно такое огромное. Знакомое, но из тех знакомых вещей, которые не перестают удивлять. В самом деле, много ли есть знакомых вещей, которые не перестают удивлять?

Сунна задумалась. В последнее время ее мало что удивляло. Признак старения, или это вроде мышцы, которая атрофируется, если ею долго не двигать? Сунна попыталась выделить квадратик неба и сосчитать звезды только на нем одном, но не сумела. Это было потрясающе. Она услышала рядом сопение и постаралась не оборачиваться, чтобы дать Маккензи хоть какое-то подобие уединения.

– Волнуешься?

– Из-за чего?

– Из-за того, что сейчас узнаешь.

– Нет. – Маккензи снова шмыгнула носом.

– О. – Сунна не знала, что на это ответить.

Маккензи долго молчала.

– Я не волнуюсь из-за того, что сейчас узнаю. Я и так все знаю.

Маккензи покосилась на Сунну и быстро отвела взгляд.

– Ты хочешь сказать, что вроде как догадываешься?

– Нет. Я именно знаю. И да, если тебе интересно, я в самом деле лгала полиции, родителям и всем остальным. – Теперь она запрокинула голову, как будто исповедовалась в своих грехах Богу, и здесь казалось вполне вероятным, что он где-то рядом и слушает. Сунна подумала, что если бы она подпрыгнула достаточно высоко, то смогла бы коснуться пальцами неба, и тогда некоторые звезды сотрутся, как блестки. Ей казалось, что, пока они там сидели, оно придвинулось к ним ближе. Как Мод, которая во время разговора незаметно подбиралась все ближе и ближе.

– Родители ничего не знают. В смысле того, что знаю я. Я застукала Кейт и Таню, когда они вылезали из окна той ночью, и Таня взяла с меня обещание не выдавать их. Я тогда все время читала их электронную почту – они никогда не выходили из своих аккаунтов, оставляли их открытыми на ноутбуках в спальне. Так я узнала, что они искали свою биологическую семью. Они сидели на разных форумах, где приемные дети делились личной информацией – в каком роддоме родились, даты рождения, все, что они знали о настоящих родителях, что угодно.

– Тебе не нравилось, что они посещают эти форумы? – Сунна заранее знала ответ.

– Конечно, не нравилось. Меня бесило, что они хотят какую-то другую семью. Мои родители удочерили их младенцами, так что, когда я родилась, они уже были, и я считала, что если их для меня достаточно, то и меня для них должно быть достаточно. Я не понимала, что они не ищут кого-то… сверх. Не понимала и не хотела понимать. А это было несправедливо. – Она снова обращала свои признания куда-то ввысь. – Я же не знала, каково это – не знать, где люди, которые, по сути, часть тебя. И как сильно кому-то могло хотеться выяснить, где эти люди, почему их нет рядом. Я не понимала, что можно любить тех, кто рядом, и при этом страдать от незнания о тех, кого рядом нет. А самое худшее то, что теперь я это понимаю, и теперь я бы им сочувствовала и помогала бы искать биологическую семью, потому что понимаю. Но понимаю только потому, что их нет рядом.

Маккензи глубоко, прерывисто вздохнула.

– На одном из форумов они познакомились с парнем по имени Оуэн. Он внушил им, что он – их старший брат, они переписывались несколько месяцев, и он рассказал им байку, будто его дом сгорел дотла и ему нужны деньги на билет до Калифорнии. Он сказал, будто у него предчувствие, что их биологическая мать именно там. Он попросил денег и пообещал вернуть, как только сможет, и сказал, что если найдет мать, то попытается убедить ее вернуться и встретиться с ними. Вот куда они отправились той ночью. Встретиться с Оуэном и отдать ему все свои деньги.

– И обручальные кольца твоей мамы.

Маккензи, казалось, не расслышала, и Сунна была рада этому. Ни от кого раньше она не слышала таких серьезных признаний, и ей было трудно слушать, не пытаясь как-то реагировать.

– В общем, это была я. – Голос Маккензи зазвучал громче, как будто до нее только сейчас дошло, что никто посторонний ее не услышит. Должно быть, ей было приятно не только облегчить душу, но и сделать это во весь голос. – Анонимная наводка, из-за которой возобновили дело. Я позвонила в полицию из телефонной будки. Дала им название форума, имя пользователя и пароль. То, что я должна была сделать давным-давно.

Сунна потеряла дар речи. Наверное, к лучшему: если бы она заговорила, наверняка ляпнула бы что-нибудь невпопад. Собственно, когда говоришь о чем-то подобном, любые слова будут невпопад.

– Я знаю, ты, наверное, осуждаешь меня, – сказала Маккензи, и Сунна съежилась. Это была правда, и Сунна ничего не могла с этим поделать. Хотя ей и не хотелось осуждать Маккензи. – Мне было тринадцать. Я была ужасно зла на них за то, что они бросили меня в наш день рождения, но я не хотела, чтобы они возненавидели меня за то, что я их сдала. Я же не знала, – голос Маккензи стал еще громче и сорвался, – что если я их не выдам, то никогда больше не увижу. Я росла в безопасности, и, честно говоря, мне и в голову не приходило, что такое может произойти. Я думала, честно, я так думала, Сунна, что самое ужасное произошло раньше, чем они встретились с Оуэном. И неважно, что я передала информацию полиции, потому что одно с другим не связано. Глупо, правда? – Маккензи пришлось на несколько минут замолчать; Сунна тоже молчала. Всю жизнь она прожила, не ведая, что такое гробовое молчание, а сейчас свыклась с ним за какие-то десять минут.

– Но это еще не все, – наконец медленно проговорила Маккензи. – Джаред тоже знал. Это он отвез их туда. Тогда он встречался с Таней, а не со мной. Я всегда думала, что, когда она исчезла, у них было свидание, но он никогда не был со мной откровенен.

– Откуда ты знаешь, что он знал?

– Он пришел на следующий день. Родители метались по всему городу в поисках сестер, а я должна была оставаться дома на телефоне – вдруг они бы позвонили. Мама зашла к нему домой, чтобы проверить, нет ли там сестер или хотя бы Тани, и он сказал ей, что накануне вечером был дома и не встречал их. Но я видела, как той ночью они ушли все вместе, и закатила жуткую истерику из-за того, что меня не взяли. Он знал, что я знаю. Он ужасно нервничал и волновался. Он сказал, что Кейт и Таня ушли с вечеринки рано. Он не знал, когда и с кем, просто в какой-то момент огляделся, а их не было. Он сказал, что никогда не видел парня, с которым они должны были встретиться. Но он не беспокоился о них; они, вероятно, просто ушли к кому-то домой и там переночевали. Беспокойство моих родителей действовало ему на нервы, и он вел себя так, как будто прийти ко мне для него было огромным неудобством. Но он сказал мне, – Маккензи прервалась и сменила позу в темноте, – чтобы я никому об этом не рассказывала. Оказывается, он прикрывал своих родителей, которые продали выпивку для их вечеринки. Ты можешь в это поверить? Что родители попросят своего сына солгать ради них? А он попросит еще и меня лгать ради них? И самая большая глупость в том, что я втрескалась в него. Поэтому я пообещала, что ничего не скажу. Втрескалась, Сунна. Я…

Маккензи рассматривала огромный черный свод над ними.

– Я никому не рассказала о том, что знала. Кажется, поначалу я даже поверила ему, что ничего страшного не случилось, что сестры, вероятно, у кого-то из подруг. А к тому времени, когда полиция начала задавать вопросы, я уже солгала родителям, сказала им, что легла спать сразу после празднования дня рождения и не слышала, как они ушли. Я была ужасно наивной. Все это казалось необратимым. И я боялась. Боялась, что они подумают, будто я сотворила что-то ужасное и поэтому солгала. Подумают, что, если бы я не солгала, сестер можно было бы спасти, и я очень, очень боялась, что это правда. До сих пор боюсь, честно… – Она тихо рассмеялась. – Я – теперь я это понимаю – боялась даже Джареда, и все окончательно запуталось, когда мы с ним начали встречаться. Тайно, потому что мои родители… Сунна, все это было так…

– Нет, я понимаю. Не нужно оправдываться. Я и сама начинаю бояться.

– А теперь… ну, понимаешь? Я никогда не смогу им сказать.

– Мак. Они бы поняли. Тебе же было тринадцать. В тринадцать люди еще не умеют принимать решения. Тебе бы сразу стало легче.

– Нет. Ты бы слышала, как мама на днях говорила мне по телефону о «людях, которые больше заботятся о своем благополучии, чем о ее дочерях». И одна из таких людей – я. Они никогда не простят меня. Но они уже потеряли двух дочерей, они не могут себе позволить лишиться третьей, понимаешь? В общем, сегодня я вернусь домой, и родители расскажут нам, что они узнали об Оуэне и что полиция поймала его, и на этом все закончится. Вероятно, Джаред тоже рассказал свою версию, так что все в порядке. Все. Все кончено.

Сунна покачала головой. Она знала, во что выливаются отношения, если игнорировать проблемы вместо того, чтобы решать их. Она видела, что произошло между ее родителями. Что произошло между ней и матерью, между ней и отцом, между ней и Бретт. Что случилось с тротуаром перед их домом, когда сквозь него начали прорастать корни деревьев.

– Такие вещи просто так не кончаются, Мак.

Маккензи нахмурилась, но больше ничего не сказала. Вдруг в воздухе раздался призрачный воющий звук, и Сунна схватила Маккензи за руку.

– Всего лишь койоты, – спокойно сказала Маккензи. И тут же рассмеялась. – Точь-в-точь привидения, правда?

Ларри идет на концерт

Ларри

Ларри облачился в свой любимый прикид, купленный на распродаже в 1990 году. Необъятные серые штаны в тонкую полоску, которые его сестра Гленда подогнала ему по размеру на уроке домоводства в десятом классе. Старые черно-белые кроссовки, протертые на обеих пятках. Крошечная, невероятно тесная черная футболка – где он ее взял, на прилавке детской одежды? – с гигантским смайликом. Небольшая дырка у правой подмышки была скреплена английскими булавками. Подростком он оказался в сложном положении: ему нравилась панк-мода – яркие волосы, клетчатые ткани, грубые ботинки, нашивки, собачьи ошейники и кожаные куртки, – но было и движение антимодного панка, и в этом он тоже хотел участвовать, потому что считал правильным (музыка! музыка важнее всего!). И, помимо прочего, он жил в городе Реджайна в Саскачеване, куда не всегда доходили политические взгляды и заявления, вдохновлявшие панков в других регионах. Так что в конце концов он оказался где-то посередине. Смягченная версия английских панков, усиленная версия антимодной толпы.

А сегодня он возвращается. Он снова чувствует себя молодым! Его одежда все еще ему впору! Он собирается на концерт панк-группы!

В кармане у него был блокнот; он намеревался написать рецензию на шоу и отправить ее в несколько местных изданий. Настало время.

В зале будет темно; он сразу смешается с молодежью. Он встанет у стены, и вибрация басов будет отдаваться у него в позвоночнике: он вернет себе эти ощущения. Может быть, он сделает какой-нибудь пирсинг. Может быть, увидит в другом конце зала девушку, и она подойдет. Они не смогут разговаривать во время шоу – пришлось бы перекрикиваться, но потом он сказал бы: «Эй, слушай, что-то мне неохота домой. Может, заскочим к Смитти?» Интересно, так еще делают? Он упрекнул себя. Какая разница, как там поступают нынешние. Она была бы старше, как и он. Она запомнила бы эту сцену так же, как и он. А молодые увидят их, стоящих сзади, и обалдеют. Почувствуют уважение. Даже благоговение.

Он запер дверь квартиры и, спускаясь по лестнице, посмотрел на свои ноги: штаны в полоску – что надо. Наклонившись, чтобы открыть дверцу машины, он поймал в стекле свое отражение. Немного похож на Ги Пиччотто. Он почувствовал себя Ги Пиччотто.

Меньше чем за пятнадцать минут он превратился из Ги Пиччотто в мистера Роджерса[10].

Во-первых, он пришел раньше всех. На сайте было сказано, что выступление начнется в семь, так что он был там без четверти. Честно говоря, эта сторона вопроса была ему чужда. Он никогда не бывал в «Обмене». Домашние концерты начинались тогда, когда начинались; никому и в голову не приходило назначать время. Но он хотел быть уверенным, что не явится, когда группа уже начнет играть. Что, если дверь там рядом со сценой и все увидят, как он входит? Он хотел прислониться где-нибудь к стенке и незаметно наблюдать, по крайней мере, до тех пор, пока не будет готов принимать знаки уважения. Так что прийти нужно было с большим запасом времени.

Он и пришел с большим запасом времени – за сорок пять минут до того, как явились первые слушатели. Первые пять минут он стоял, прислонившись к стене, но вскоре у него заболели колени, и он пожалел, что на нем нет ортопедических ботинок. Он выпрямился и расправил плечи, спина затекла и болела; за эти несколько минут в сгорбленной позе он будет расплачиваться месяц или около того. Гленда все время уговаривает его сходить к мануальному терапевту, но Ларри же всего сорок три! Теперь он думал, что «всего» нужно сменить на «уже» и все-таки отправиться к этому ее доктору.

Парень у двери был одет в джинсы и футболку. Молодой, может быть, лет тридцати, без всяких татушек и пирсингов; каштановые волосы торчали на макушке в стиле, который выглядел бы вполне уместно и в офисе. Он пил пиво, явно изнывал от скуки и настороженно поглядывал на тощего мужика средних лет, прислонившегося к стенке в дальнем конце зала. В зале горел свет. «Неправильно», – сердито подумал Ларри, с ужасом осознавая, что напоминает сварливого старика. Все не так.

Ровно в 7.45 явилась группа. Ларри понял, что это и есть группа, только потому что у одного из парней через плечо была перекинута ярко-красная электрогитара. Они тоже выглядели неправильно: как дети, собравшиеся на какой-то чудной маскарад. У двоих джинсы заправлены в носки; на всех баскетбольные майки и рубашки поло. Они были похожи на мажоров, или на спортсменов, или на тех и других одновременно, на кого угодно, только не на музыкантов панк-группы. Даже той панк-группы из «Бритвенного пирога», с высунутыми языками. Никакой самоуверенности, никакой убежденности или упрямства. Они явно волновались, и Ларри, несмотря на собственное отсутствие уверенности, понял, что это его раздражает.

Потом в зал начала просачиваться публика, и ощущение «все неправильно» сменилось на «эй, дети, убирайтесь с моей лужайки».

Дети! Сопляки! Со своими подтяжками, прыщами, опрятной одеждой. Смеются, скачут, как идиоты, выпендриваются друг перед другом. Чего они разорались? Что им тут, тематический парк?

Это же панк-шоу. Во всяком случае, если верить сайту.

Скорее бы в зале погас свет, чтобы можно было забиться в угол.

– Ларри!

Люди смотрели в его сторону, и Ларри пожелал, чтобы тот, кто выкрикивал его имя, перестал выкрикивать.

Хотя, постойте…

– Сунна?

Маккензи и Сунна тоже идут на концерт. Все на шоу!

Маккензи

Казалось, что прошло уже несколько дней. Сунне не верилось, что только этим утром она ездила к Маккензи, сидела с ней в старомодной гостиной, а напротив сидели родители и со слезами рассказывали дочери обо всем, что та несколькими минутами раньше уже объяснила Сунне, лежа на капоте своей машины. Маккензи слушала, стараясь выказывать должные чувства в должные моменты, и поняла, что Сунна была права: родители теперь обо всем знают, но ничего не кончилось. Неправильное решение, принятое в тринадцать лет, останется с ней навсегда, и уже неважно, сознается ли она в нем. В тринадцать Маккензи решила молчать, и, возможно, Сунна права: никто не станет ее за это винить. Но она не изменила решения ни в четырнадцать, ни в пятнадцать, ни в шестнадцать, ни в семнадцать, ни в восемнадцать, ни в девятнадцать. И теперь у нее нет права на сочувствие. У родителей была только одна новость, которой Маккензи еще не знала: полиция выследила и арестовала Оуэна – звали его, конечно же, не Оуэном, – и скоро состоится суд. Лже-Оуэн обвинялся в двойном убийстве, хотя тело Кейт так и не было найдено.

И теперь Сунна и Маккензи свернули с шоссе обратно в город. Сунна, конечно, заметила, что Маккензи едет не той дорогой, не в направлении дома, но молчала. В конце концов, это не ей только что сообщили, что дело о пропаже ее сестры закрыто, потому что сестра не пропала, а скорее всего, убита.

Сказать, что Маккензи была сама на себя не похожа, значило не сказать ничего. Впервые за много лет она чувствовала безрассудную отвагу. Много лет Маккензи жила в страхе, что пропадет без вести, как ее сестры. И всегда старалась, чтобы все знали, где она, чтобы это было записано, например, в рабочем журнале посещаемости. Но сейчас она думала, что пропасть без вести было бы не так плохо. Во всяком случае, лучше, чем общаться с родителями. Пусть бы их третья дочь тоже пропала, зато они не узнали бы, что она, возможно, могла спасти двух других.

– Куда мы едем? – осторожно спросила Сунна. – Домой?

– Нет, – сказала Маккензи, косясь на уличный указатель и пытаясь вспомнить, сколько кварталов ей нужно проехать от Брод-стрит. – Там слишком тихо. Я хочу куда-нибудь, где шумно.

– А-а… Понятно. Торговый центр тебе подойдет? Там довольно шумно, и я почти уверена, что он открыт до девяти…

– Нет, я имею в виду что-нибудь оглушительное. Чтобы не слышать собственных мыслей.

– А-а… – Сунна на мгновение замолчала. – Я еще толком не знаю города…

– Ничего. – Маккензи направлялась туда, где никогда раньше не была, но адрес помнила. – Вообще-то у меня есть на примете одно место.

– А-а…

– Ничего? Могу сначала подбросить тебя до дома. Извини, Сунна, я как раз свернула к тому месту… Надо было спросить…

– Да нет, все отлично, – почти убедительно сказала Сунна. – И куда мы едем?

– В «Обмен», – сказала Маккензи.

– Это что… бар?

– Клуб.

– А-а. Живая музыка?

– Ты не против?

Сунна не сказала «да», но и «нет» тоже не сказала.

– А ты знаешь, кто сегодня играет?

– Нет. Но сегодня пятница, так что, скорее всего, кто-то играет, а это все, что меня волнует. Я просто хочу… – Маккензи вдохнула и внезапно почувствовала головокружение. Это было что-то вроде джетлага, как будто она путешествовала несколько дней, не спала и не чувствовала никакой усталости, но вдруг ее тело за долю секунды осознало, что ему нужно немедленно отключиться. – Я просто… я хочу…

Маккензи остановилась перед старым складом и трясущейся рукой припарковала машину, радуясь, что успела: еще секунда, и она бы во что-нибудь врезалась.

– Ты в порядке, Мак?

Маккензи кивнула, положила лоб на руль, намеренно вытолкнула из легких весь воздух, а потом втянула его обратно.

– Просто хочу шума.

– Ну, пойдем, добудем тебе шум.

•

У входа в «Обмен» околачивалась компания подростков. На Маккензи и Сунну они не обратили внимания, и те поднялись к двери по шаткому деревянному пандусу.

Выступление еще не началось, но из динамиков гремела жестяная эмо-музыка. Парень, который продал им билеты у входа, казался немолодым, скучающим и неуместным в своих мешковатых джинсах, как папаша, сопровождающий неразумных чад на школьных танцах. «Обмен» оказался точно таким, как на всех фотографиях, которые видела Маккензи, и на всех видео, которые показывала ей Селеста. В старших классах Селеста все время каталась сюда со своими дружками; Маккензи только мечтала об этом. Просто помешалась на этом. Она писала обзоры концертов, отрывки из которых видела в интернете, и воображала, что и сама там была. И вот она стояла здесь. Как будто вдруг выяснилось, что место, которое навязчиво являлось ей в повторяющихся снах, существует на самом деле, и теперь она идет туда наяву.

– Кто это? Неужели Ларри? – Сунна указала на фигуру в углу, клонящуюся долу, как созревший подсолнух. – Ну и мрачный у него вид.

Маккензи засмеялась, что удивило их обеих.

– Да. Действительно.

– Интересно, что он здесь забыл?

– О. – Маккензи подумала, что он, наверное, последовал ее совету. – Это я ему сказала.

– Ты?

– Ну да. Помнишь, он приходил в тот день, когда ты заперла дверь и не могла войти. Он сказал, что любит панк-музыку. А тут выступает куча панк-групп, вот я и подумала…

– А-а. Мило с твоей стороны. Как думаешь, нам следует…

– Подойти поздороваться?

– Нет, я не об этом… – Сунна украдкой взглянула на Ларри, который еще не успел их заметить. – Я подумала, может быть… нам встать вон там. – Она указала на открытую площадку у бара, где их скрывал бы усилитель.

– Сунна!

– Что? Ты хочешь с ним поговорить?

– Нет. Не то что хочу. Просто он здесь один. А рассказала ему об этом я. Что, если он увидит нас и поймет, что мы его избегаем? – Маккензи почувствовала, как к горлу подступают эмоции. Она знала, что это не из-за Ларри, но тех, кому эти эмоции предназначались, больше не было рядом, так что пусть будет из-за Ларри. Нечто похожее она ощущала в день, когда нашли тело Тани. Тогда Маккензи первым делом вошла в комнату Тани и увидела вещь, которую подарила ей на тот последний день рождения. Маккензи выбежала в парадную дверь, мимо рыдающих родителей и еще не успевших уйти полицейских, и направилась к дому по соседству, где жила одна из подруг Тани. Там Маккензи сунула подарок – компакт-диск – в почтовый ящик и побежала домой. Почему-то мысль об этом диске, лежащем в комнате Тани, все еще завернутом в целлофан, вытеснила все остальные. Маккензи хотелось опустошить всю Танину комнату, отдать ее вещи первому встречному, кто захочет их взять. Было просто ужасно думать о подарке, который она выбрала для сестры с такой любовью, а та даже не успела его развернуть. Все пропало зря. Тогда Маккензи не понимала, почему, и сейчас тоже не до конца понимала, но, возможно, дело было в энергии, в эмоциональном вкладе. Если вы вложили столько труда, энергии, а может, и любви, чтобы что-то для кого-то сделать, а он этим не воспользовался или не получил – куда все делось? И куда денется, если не направить это в другое русло, просто рассеется, потеряет смысл?

Сунна кивнула.

– Верно. Может быть, ты и права. – Она обняла Маккензи за плечи и притянула к себе. – Пойдем, поздороваемся.

– Спасибо.

– Ларри! – Сунна начала пробираться сквозь небольшую толпу, таща за собой Маккензи. Ларри заметил их и удивился, именно этого и ожидала Маккензи.

– Сунна?

Сунна заставила себя улыбнуться.

– Привет, Ларри. Ты пришел послушать…

Она оглянулась на Маккензи, но та пожала плечами. Ни одна из них даже не взглянула на афиши, расклеенные по всей стене у входа.

Ларри кивнул, его глаза сияли, будто с ним заговорила знаменитость.

– Да, – сказал он с энтузиазмом. – Говорят, классная группа.

– Это хорошо, – сказала Сунна. – А кто они? В смысле кто играет?

Ларри растерялся.

– Э-э… знаешь ли… не помню. – Он издал нервный смешок, от которого Маккензи снова захотелось заплакать. – Забыл, как она называется. Я просто… просто слышал, что они хорошие… от… того мальчугана у входа. – Он указал на «мальчугана», который теперь пересчитывал деньги в кассе и выглядел скорее сердитым, чем скучающим. Может быть, злился из-за того, что ему скучно.

Маккензи видела, что Сунна изо всех сил старается поддержать разговор.

– Здорово, – сказала она, глядя на Маккензи в ожидании помощи.

То, что произошло потом, поначалу показалось чудом просто потому, что отвлекло внимание. На самом деле это было крайне некстати – полная противоположность чуду: вошел Джаред. Он небрежно приобнял за шею свою невесту-медичку, рука лежала на ее плече, ее ладонь – поверх его руки. Они оглядели зал: толпу подростков и троих взрослых, стоявших в углу. Едва у Маккензи мелькнула надежда, что Джаред ее не заметит, как он ее заметил.

– Привет, Маккензи! – окликнул он, подходя к ней с будущей женой на буксире. – А где же твой попугай?

– У тебя есть попугай? – Ларри забеспокоился. – Э-э… ты держишь в доме попугая? Э-э… не хочу показаться…

– Нет, нет. – В этот момент Маккензи чувствовала странную благодарность к Ларри. – Просто чучело, часть моей рабочей униформы.

– А-а, тогда ладно. Потому что, знаешь, с домашними животными – в контракте есть пункт…

– Конечно, не беспокойся, Ларри.

Рука Джареда по-прежнему лежала на плече Лорен, их пальцы переплелись. Его глаза остекленели, изо рта разило спиртным.

– Вы что, пришли слушать группу?

Сунна, Ларри и Маккензи одновременно кивнули, и Джаред засмеялся.

– Ха. Ну ладно.

Маккензи неловко переступила с ноги на ногу.

– А ты… разве нет?

Он фыркнул.

– В этой группе играет братишка Лорен. Мы просто не могли не прийти. И поэтому я, – он указал на бар, прищелкнул языком и полез в карман за бумажником, – собираюсь прямиком двинуть… – Он повернулся было, чтобы уйти, но тут же снова обратился к Маккензи, уже несколько более трезвым голосом:

– Послушай, Маккензи, я слышал эти новости о твоей сестре. Извини, подруга.

«Извини, подруга».

Нет, чтобы сказать: «Ужасные новости, Маккензи».

Нет, чтобы сказать: «Я не мог в это поверить».

Нет, чтобы сказать: «С тобой все в порядке?»

А может быть даже: «Прости, что я ничего не сказал. Прости, что заставил тебя покрывать меня».

Она попыталась сглотнуть, но во рту пересохло, и ей пришлось откашляться.

– Откуда ты узнал?

– Было в новостях. Хорошо, что его поймали, вот ведь подонок. – Невеста смотрела на Джареда в замешательстве, поэтому он уточнил для нее: – Тип, который убил сестер Маккензи. Одну долго не могли найти, но сейчас они почти уверены, что она тоже мертва. Будет суд. – Он заметил, что все уставились на него, и добавил: – Грустно, очень грустно. Отстой. – «Отстой». – Так или иначе. Но… Я даже… немного успокоился. Теперь они знают, кто это сделал, и я больше не на крючке, понимаешь? – Он прищурил глаза, и, хотя продолжал глупо улыбаться, Маккензи видела, что ему сильно не по себе. – В чем дело, Маккензи? Ты злишься, что твоя «анонимная наводка» не принесла мне крупных неприятностей? – Он протянул руку и дернул Маккензи за рукав футболки. Маккензи отступила назад.

– Что? – взревел Джаред. – Думала, я не узнаю, что это ты? Как только они сказали о наводке, я сразу понял, чьих это рук дело. И точно знаю, что ты им сказала.

– О тебе я ничего не говорила, – сказала она.

– Еще бы, – сказал Джаред. Он больше не улыбался. – Не знаю, почему, но я тебе не верю. Хм-м. Может быть, потому, что ты иногда лжешь?

Маккензи покачала головой, стараясь не разрыдаться.

– Ничего я не говорила. И вообще сейчас не время, Джаред. Я только что вернулась от родителей…

– И сразу же отправилась в город развлекаться? Не странно? – Джаред оглядел всех и остановил взгляд на Ларри. – Нет? Не странно? Если бы это моя сестра погибла, я вряд ли был бы здесь…

У Сунны отвисла челюсть. Лорен уставилась на свои туфли. Лицо Ларри полностью утратило свойственное ему встревоженное, умоляющее выражение, делавшее его похожим на щенка, желающего всем понравиться. Он был в ярости. Внезапно он перестал выглядеть нелепо и неуместно, как выглядели все остальные в этом зале. Он покачал головой и решительно скрестил руки на груди, засунув ладони под мышки.

– Слушай, пацан, – сказал он, – не пойти ли тебе потусоваться в другое место?

Джаред побагровел.

– Я не пацан, и нечего указывать другим, что делать.

Ларри шагнул к Джареду.

– Я не указываю тебе, что делать, но ты явно под градусом. Маккензи, судя по всему, нелегко пришлось, и она может делать, что хочет, а тебе пора завязывать.

– Сейчас. – Джаред замахнулся, метя в голову Ларри. Он был похож на пятилетнего ребенка, с завязанными глазами пытающегося схватить пиньяту. Хотя удар получился несильным, элемент неожиданности возобладал, и Ларри грохнулся на пол. Начало было положено; к тому же Маккензи давно этого хотелось; да и настроение у нее было хуже некуда; и наконец – самое главное – она чувствовала себя безрассудно отважной; так или иначе, Маккензи, недолго думая, замахнулась сама.

Джаред упал.

Сунна и Лорен переглянулись. Потом Лорен посмотрела на жениха, распростертого на полу, развернулась и, не говоря ни слова, вышла из зала.

Джаред принял наконец вертикальное положение и пошел за ней, не посмотрев ни на Маккензи, ни на Ларри. Ларри тоже встал и ссутулился.

– Прости, Маккензи…

– Все в порядке, Ларри. Очень мило с твоей стороны. Он… он просто невозможный.

– Тебе понравилось? – спросила Сунна.

– Нет, – ответила Маккензи.

Сунна мгновение помолчала.

– Ну, а мне понравилось.

– И мне, – сказал Ларри. – Говори, что хочешь, но я доволен, что ты ему двинула. Я и сам хотел.

– Да нет, я не раскаиваюсь, – сказала Маккензи, рассматривая тыльную сторону своей ладони. – Мне не понравился сам процесс. Оказывается, морда тверже, чем кажется.

Ларри снова кивал в своей обычной манере. Кивал как заведенный.

– Кажется, сейчас начнут, – сказал он. Несколько мальчишек уже суетились на сцене. Толпа проявляла к ним мало интереса.

– Привет всем, – сказал один, выдвинувшись вперед. Он, казалось, окаменел от ужаса и держал гитару так, будто это был аллигатор. – Спасибо, что пришли. Итак, мы начинаем.

Ларри покачал головой.

– Итак, мы начинаем, – передразнил он, но тут же улыбнулся. – Разве в мое время так говорили? Или меня подводит память?

Маккензи не была уверена, что он обращается к ней, поэтому притворилась, что не расслышала.

Группа заиграла первую песню, и Ларри достал блокнот. Маккензи закрыла глаза. Играли препаршиво, но достаточно громко, а она в первый раз слушала концерт вживую, и никто не знал, где она, и, если бы она пропала, полиции было бы совершенно не за что зацепиться, и впервые в жизни ей было наплевать на это. Она была свободной, печальной, взволнованной, невесомой и такой невыносимо, невыносимо тяжелой.

«Вдовья дорожка»

Сунна

– Мод, вы сейчас прольете свой кофе. И мой заодно. – Сунна еле сдержалась, чтобы не перегнуться через стол и не прижать Мод к стулу. – Это была неудачная затея.

Мод вся тряслась. Она принарядилась, надела ожерелье и накрасилась. Вероятно, она пыталась сделать прическу, но волосы по-прежнему топорщились на голове, как шерсть ощетинившегося зверька. Из-за помады губы казались еще более сухими. Тушь осыпалась с ресниц и тяжело осела в морщинах и складках под глазами. И вообще она выглядела отчаявшейся и жалкой. Сунне стало грустно.

– Вовсе нет, – сказала Маккензи. – Вы так переживаете из-за встречи с Ричардом, потому что считаете, что вам незачем видеться и что так ему и надо. Ну, а вы-то сами? Точка в отношениях – это единорог. Мы с Сунной никогда ее не поставим, но у вас есть возможность. Вам расхотелось? Ну и глупо. Согласитесь, Мод.

Сунна кивнула.

– Браво, Мак. Отлично сказано.

Мод что-то проворчала. Маккензи не расслышала, но ей было все равно.

Сунна наклонилась над столом.

– Давайте отвлечемся, Мод. У вас еще есть по меньшей мере пять минут, и если будете вот так сидеть и трястись, то к его приходу растрясете последние мозги. Расскажите лучше, что вы делали вчера вечером. В одиннадцать… вы что, кадриль отплясывали?

Мод откинулась на спинку стула.

– Сунна! Ну сколько раз тебе повторять? Ничего я не делала. Я ложусь спать задолго до одиннадцати. Иногда мне не спится, и я выхожу покурить. Правда, сейчас это немного страшно, потому что в прошлый раз, когда я вышла, на меня напали и ограбили. Вот и все. Все. Ты видела чердак – там наверху никого нет. Тебе нужно либо переехать, либо привыкнуть к нескольким безвредным звукам. Я и вправду считаю, что они безвредны. Если не лезть на рожон. – Однако сегодня казалось, что Мод не так уж в этом уверена.

– Я тоже слышала, – хмурясь, сказала Маккензи. – Действительно, похоже на кадриль. Мне даже послышалась музыка. И еще…

– И еще? – выжидательно спросила Мод.

– Это кто-то из вас… оставил на моем кухонном столе… цветы?

Мод покачала головой.

– Уж точно не я. Может быть, твой парень?

Маккензи побледнела.

– У меня нет парня.

– Не ври, Маккензи. Я видела его у тебя на работе. Видела вас вместе. Как он с тобой заигрывает. Как он на тебя смотрит. И ты на него. Я все видела…

– Мод. – Сунна покачала головой. – Я же вас просила…

– О, перестань, Сунна. Это было до того, как ты запретила мне шпионить. И видишь! – Мод вытянула руки и вздернула подбородок. – Я прекратила. Так что успокойся. – Сунна бросила на нее взгляд, и Мод, как всегда, прищелкнула языком. Но потом как будто решилась и прокашлялась. – Нет, ты права, Сунна. Права в этом, и насчет Ричарда тоже. Прости, что зашла в твою комнату, когда ты спала, Сунна. А перед тобой, Маккензи, я еще больше виновата. Извини, что влезла в твою личную жизнь и… заподозрила тебя в убийстве.

Маккензи улыбнулась и покачала головой.

– Все хорошо, Мод. Мы – народ крепкий.

Сунне как будто показали какой-то хитрый фокус. Неужели так можно? Взять и просто извиниться перед человеком за подозрение в убийстве? Как бы она ни обзывала Бретт, до намеков, что та способна убить собственную сестру, никогда не доходило. А ее извинения все равно оказывались пустым звуком.

– Постой. – Сунна покосилась на Маккензи. – Кто-то подбросил тебе на кухню цветы?

Маккензи кивнула.

– Я проснулась, а они там. С запиской: «Соболезную твоей утрате». Вечером, когда я ложилась спать, их там не было. А ключи от моей квартиры есть только у вас и…

– У Ларри, – закончила Сунна.

– Но вряд ли это он, – сказала Маккензи. – Я так не думаю.

Сунна пожала плечами.

– Может быть, твой парень уговорил Ларри впустить его? Это вероятнее всего. А я и не знала, что у тебя есть парень.

– Да нет у меня никаких парней. – Маккензи вдруг начала старательно отводить взгляд.

– Ладно, – сказала Сунна и сделала глоток кофе. – Но знаете, Мод, действительно звучало так, будто вы там танцуете. Так жутко. Я думала, что, увидев чердак, успокоюсь, но стало только хуже. Там даже нет места, чтобы поместиться в полный рост. Я, конечно, знаю, что призраки по определению не ограничены физическим пространством, но откуда берутся звуки прямо над головой, если прямо над головой даже нет чердака?

– Что ты имеешь в виду? – спросила Маккензи.

– Я имею в виду… ах, да, ты ведь не видела чердака. Это крошечный, низенький закуток. Он не соответствует дому ни по длине, ни по ширине, даже близко не соответствует. Звуки слышатся оттуда, где его нет. Как это возможно? Призраки танцуют на крыше?

Маккензи выпрямилась.

– Слушайте, девчонки! – Она даже приподнялась от волнения. – Там же «вдовья дорожка»!

– Что-о?

– «Вдовья дорожка»! На крыше дома. Вдовья дорожка.

– Не знаю, что это за хреновина, – сухо сказала Сунна. Она никогда не смотрела по кабельному телевидению передач о ремонте домов и дизайне интерьера. Она считала, что они интересны только тем, кто владел или хотел владеть домом. А Сунне всегда хотелось иметь только маленькую квартирку, перевалочную базу между перелетами с места на место.

Мод фыркнула.

– «Вдовья дорожка» – это такая маленькая площадка на крыше с… – она щелкнула пальцами, подыскивая слово, – балюстрадой? Они есть во многих старых домах.

– Моя мама на них просто помешана, – сказала Маккензи. – Она заметила это сразу, когда увидела фотографию в объявлении об аренде. Она сказала, что их чаще делают в приморских районах, что здесь, в прериях, это необычно, так что, возможно, строитель был с приветом. По легенде, это делалось для женщин, чьи мужья пропали в море; они выходили на крышу и высматривали своих близких. А потом просто стало архитектурной модой.

Мод кивнула.

– Богатым это нравилось – вроде как красиво. Но что?.. – Она вопросительно посмотрела на Маккензи, и Сунна поймала себя на том же самом.

– Как кто-то мог туда забраться? Разве снаружи есть лестница?

Мод покачала головой.

– По-моему, нет.

– А ты не видела, нет ли способа вылезти на крышу с чердака?

– Я не очень внимательно смотрела, – призналась Сунна. – Нас была целая толпа, и все сразу пытались туда заглянуть. Но нет, я не видела ни люка, ни лестницы, ничего такого.

– Я мало что понимаю в строительстве, – сказала Маккензи, – но мне кажется, что, если уж «вдовью дорожку» построили, вряд ли туда нельзя попасть. И в любом случае чердак в доме такого размера действительно должен быть большим.

– Но он маленький, – сказала Сунна. – Я же видела.

– Может быть, ты видела не все? Я бы сходила посмотреть, – сказала Маккензи. – Они заперли дверь после того, как ушли? Полицейские?

– Я не проверяла, – сказала Мод, – но вряд ли. Ну что, пошли?

– Мод, – рассмеялась Маккензи. – Вам нельзя. У вас назначена встреча.

Мод вздохнула.

– Не хочу никакой встречи. Дурацкая была затея. – Она снова начала трястись.

Над дверью кофейни звякнул колокольчик. Он пришел на минуту раньше.

•

Ричард – предположительно Ричард, потому что Мод еще не опознала его, – просто стоял у входа, а люди толпились вокруг, как будто он был турникетом. У него была крупная голова, большой нос и широкий рот. На нем был пиджак, и он одергивал рукава, как будто не привык к такому одеянию. Он то и дело прикасался к своим волосам и лицу, проводя по ним так, будто они были совершенно новыми. Его плечи были сгорблены, как будто он мысленно упражнялся в раскаянии. Именно по этому признаку Сунна его и узнала.

– Оставить вас вдвоем? – спросила Сунна.

Мод вертела своей маленькой головой, вытягивая шею, чтобы разглядеть Ричарда. Наконец она заметила его в дверях и втянула голову в плечи.

– Нет! – яростно прошептала она. – Только не оставляйте меня одну.

Маккензи заерзала на стуле.

– Мод… но это будет очень неловко. Для всех.

– Не для меня, – сказала Мод. – Я хочу, как ты говоришь, поставить точку, а не разводить вежливость. И мне совершенно все равно, будет ли ему неловко. Он должен. Я этого хочу.

Сунна бросила панический взгляд на Маккензи, которая ответила тем же. Ни одна не хотела присутствовать при столь интимном разговоре.

Все же они остались сидеть.

– Ну? – обратилась Сунна к Мод мгновение спустя. – Как, по-вашему, он вас узнает?

– Сунна. Прошло всего несколько лет. Я похудела на несколько фунтов, но почти не изменилась; он должен меня узнать.

– Конечно.

Но он, похоже, ее не узнавал. Сунна не была уверена, следует ли сообщать об этом Мод. Он осматривал зал, с каждой секундой все более тревожно. Сунна заметила, что пару раз его взгляд скользнул по их столику, но ни на миг не остановился на Мод.

– Наверное, вам нужно пойти и привести его сюда, – сказала Сунна.

Она ожидала, что Мод начнет кричать, чтобы она не лезла не в свое дело, но вместо этого Мод сделала нечто невероятное: она обеими руками сжала руку Сунны и с горящими глазами наклонилась к ней.

– Может быть, сходишь за меня? – взмолилась она. – Пожалуйста? Я не могу.

– Что? Ни в коем случае! – Сунна бросила на нее раздраженный взгляд, но ей становилось все труднее третировать Мод, и это, наверное, было к лучшему. Чем больше она общалась с Маккензи, тем больше ей хотелось быть похожей на нее. – Ой, ну ладно.

Сунна подошла к мужчине в дверях, который, казалось, уже собирался уйти. Он видел, как она приближается, но явно не понимал, что она идет к нему. Когда наконец она встала прямо перед ним, он, казалось, все еще не понимал, что она собирается с ним заговорить. Он посмотрел поверх ее головы, потом огляделся вокруг – не грубо, но так, словно прекрасно отдавал себе отчет, что молодая женщина едва ли пойдет знакомиться с ним в кафе.

– Извините, – сказала Сунна.

Он настороженно и неуверенно оглянулся через плечо.

– Слушаю? – недоуменно сказал он. – Чем могу служить?

– Ну, – сказала она; ей было жаль его и немного смешно, – вообще-то я здесь с Мод…

– О! – Он улыбнулся; теперь он казался скорее испуганным, чем смущенным. – Она здесь?

– Да, – сказала Сунна. – Вон там, за тем столиком.

Взгляд Ричарда проследил за ее пальцем. Он моргнул, узрев похожую на стервятника фигуру, которая когда-то была его невестой.

– О, – сказал он. – Я не… не узнал ее. – Казалось, он вот-вот расплачется. – Она… – Он почесал шею, так что на ней остались красные полоски. – Но… верно, это она, – сказал он наконец. – Это Мод. Я не сразу ее узнал. Ее волосы раньше были… – Спохватившись, он кивнул Сунне. – Она, наверное, все вам рассказала обо мне.

Сунна засмеялась, не зная, что ответить.

– Я… Ну, да…

Он пожал плечами и снова почесал шею.

– Это справедливо, – сказал он и закашлялся. – Но… Хорошо. Мне, наверное, стоит… пойти туда. – Он улыбнулся, как будто хотел оставить Сунну и пойти к Мод, не понимая, что Сунна последует за ним и сядет рядом.

Бедный Ричард.

Дорожка вдовца

Маккензи

Маккензи наблюдала, как приближается Ричард. По пути от двери к столу он один раз замедлил и дважды ускорил шаг. Мод не двигалась с места, устремив на Маккензи глаза, полные тревоги. Должно быть, Мод услышала, как он остановился за ее стулом, но не шевельнулась, а он просто стоял и смотрел ей в затылок. Он мешал Сунне пройти на ее место, поэтому она стояла рядом и ждала. Все трое, как будто окаменев, уставились на Маккензи, ожидая, что она что-нибудь сделает. Маккензи не знала, куда смотреть и что говорить. Ей хотелось схватить свой рюкзак и убежать, но она не могла так поступить с Мод.

– Привет, – сказала она Ричарду. Вроде бы беспроигрышный ход. Это заставило Мод повернуться и посмотреть на Ричарда. Он, в свою очередь, застенчиво отступил и наткнулся на Сунну; она извинилась, протиснулась мимо него, плюхнулась на свое место, сделала веселое лицо и посмотрела на Маккензи, которая чуть не расхохоталась от нелепости происходящего. Собственно, у всех, кроме Мод, был такой вид, будто они вот-вот рассмеются. Но никто не смеялся.

– Привет, – сухо сказала Мод. – Садись, пожалуйста, Ричард. – Как будто он пришел на собеседование о приеме на работу. Или об увольнении.

Тут Ричард, похоже, понял, что Маккензи и Сунна никуда не уйдут. Он посмотрел на Мод. Мод смотрела в потолок, поджав губы, ожидая, когда Ричард сядет. У него не было выбора. Он сел.

– Привет, Мод, – сказал он, посмотрел на свои руки и кивнул Маккензи – О, привет. Я – Ричард. – Может быть, он думал, что, если он представится, они уйдут. Как бы не так.

– Маккензи.

Он пожал руку ей, потом Сунне.

– Мы уже знакомы – извините, не расслышал ваше имя.

– Сунна.

– О! – сказал он. – Какое интересное имя. Вы из…

– Торонто, – сказала она.

Он улыбнулся им всем так, словно ему было очень больно. Мод так бы и оставила его страдать, если бы Маккензи не толкнула ее под столом.

– Надеюсь, ты не против, чтобы мои подруги остались с нами, – сказала Мод Ричарду, сердито глядя на Маккензи.

Он пожал плечами.

– Если тебе так хочется, – сказал он. – Но должен сказать, что я был бы не прочь какое-то время поговорить с тобой наедине.

– Исключено, – сказала Мод.

Ричард, казалось, был потрясен. Это было уже второе или третье потрясение с тех пор, как он вошел в кафе, и он, должно быть, уже жалел, что пришел. К его чести, он не оставлял попыток встретиться взглядом с Мод, не переставая улыбаться Сунне и Маккензи. Они так и не ушли.

– Что ж, – сказал он, – наверное, ты права, Мод. Я поступил очень плохо. – Маккензи украдкой взглянула на Мод, чтобы увидеть реакцию, но та только ковыряла заусенец и моргала, как будто в глаза ей что-то попало. – Однако, – сказал Ричард после паузы, – я рад, что ты позвонила. Я много раз думал, не позвонить ли тебе, но боялся, что ты просто не станешь меня слушать.

Мод так и не подняла головы.

Он вздохнул, одернул рукава и расправил плечи.

– Ну же, Мод. Ты звонила мне, помнишь? Ты просто пытаешься наказать меня? Должен сказать, это у тебя получается. Я не совсем уверен… – Ричард замолчал. Он вытянул руки перед собой в знак капитуляции и постукивал каблуком по кафельному полу. Потом беспомощно перевел взгляд с Маккензи на Сунну.

«Мод пытается наказать нас всех. Интересно, – думала Маккензи, – они так и будут тут сидеть, пока кофейня не закроется? А потом Мод ухмыльнется, скажет всем, что так им и надо, что они заслужили эти пять часов сплошной тоски, встанет и торжествующе покинет кафе».

Но Мод наказывала и себя. Видно было, что с каждой секундой она волнуется все больше, как ни старается держать себя в руках. Маккензи под столом протянула руку и положила ладонь ей на колено. Мод с благодарностью посмотрела на нее. По крайней мере, Маккензи показалось, что она видит в этом взгляде благодарность. Ей по-прежнему было трудно понять Мод.

– Нет, это правда. Я звонила тебе, – наконец произнесла Мод.

Ричард немного успокоился и кивнул.

– О чем… ты хотела поговорить? – Он снова бросил взгляд на Сунну и Маккензи. Может быть, они просто не понимают, что происходит? А как только поймут, сразу уйдут.

Бедный Ричард. Маккензи поудобнее устроилась на стуле, чтобы дать ему понять, что он напрасно надеется. Как получилось, что они с Сунной сохраняют верность сварливой старухе?

Внезапно Мод хлопнула обеими руками по столу – ее фирменный жест, – и Ричард подскочил. Маккензи и Сунна и бровью не повели.

– Да ладно тебе, Ричард! Ты знаешь, о чем я хочу поговорить. Я хочу поговорить о том, почему мужчина сделал предложение женщине, а в день свадьбы напился до бесчувствия. Я хочу поговорить о том, почему он сказал ей, что любит, а потом сотворил такое, чего не сделал бы ни один чуткий человек, даже если у него только капля мозгов. Потому что всякий, у кого есть мозги – или сердце! – знал бы, какую это причинило ей боль, практически убило ее. – Было тревожно смотреть, сколько воды стекает с лица Мод. Пот со лба, слезы из глаз, слюна изо рта. – А потом, – продолжала она дрожащим голосом, – мы могли бы поговорить о том, каким нужно было оказаться трусом, чтобы никогда больше не разговаривать с этой женщиной. Чтобы даже и не подумать объясниться. Какая уж тут любовь, если он так поступил? Можно поговорить и об этом. Наверное, не очень-то он ее любил. Может быть, даже ненавидел. Потому что я бы никогда не совершила и части этих поступков, не говоря уже обо всех, даже по отношению к тем, кого едва могу выносить.

В какой-то момент этой речи Ричард уронил свою крупную голову в ладони и начал издавать неловкие хнычущие звуки. Маккензи была подавлена. Она не привыкла к тому, что взрослые мужчины плачут. Сунна начала что-то ей говорить, но она ничего не могла расслышать. Одними губами она ответила, что не понимает. Сунна жестом указала на Мод и тоже что-то произнесла одними губами, но тут Маккензи заметила, что Ричард и Мод наблюдают, как они с Сунной обмениваются беззвучными фразами, и закрыла рот.

Как бы было хорошо, если бы Маккензи могла сказать: «Ох, посмотрите, как поздно! Мне пора домой, спать». Увы, на дворе белый день. Какие еще бывают поводы, чтобы уйти? Она не могла придумать ни одного.

Ричард наклонился к Мод и заговорил почти шепотом, как будто так они могли общаться в присутствии Маккензи и Сунны, но фактически без их участия.

– Мод, – сказал он. – О, Мод. – Его глаза были красными, а рот часто кривился между словами. – Я действительно любил тебя. Мне так жаль. Ты даже не представляешь.

Слезы Мод высохли, как только она взглянула на Ричарда. Она сидела, вытянув шею, как будто пыталась смотреть на него сверху вниз.

– Этого мало, – сказала она. – Пойми, я здесь не для того, чтобы дать тебе второй шанс. Я только хочу знать, почему ты все это сделал?

Ричард, казалось, надеялся именно на второй шанс.

– Что ж, – удрученно сказал он. – Справедливо. Ладно. – Ричард шмыгнул носом и попытался взять себя в руки. – Ну, во-первых, я думаю… – Он посмотрел на Маккензи, а затем – снова на Мод. – Ну, я боялся…

Сунна фыркнула, и все повернулись к ней. Она подняла брови.

– В чем дело? – спросила она. – Я слышала эту фразу тысячу раз. Все боятся. Негодное оправдание. Давайте следующее.

Ричард оглядел стол, как будто ища, кому бы наябедничать на Сунну, но с горечью убедился, что его окружает исключительно команда Мод. Он снова кивнул.

– Верно. Правильно, – сказал Ричард. – Это не оправдание. Это… это причина. Вы правы, – он бросил взгляд на Сунну, – это определенно не оправдывает меня. Итак, позвольте начать с самого начала. Когда я встретил тебя, Мод, я сразу же влюбился. Ты была такой забавной, и с тобой было так легко. Но наши отношения действительно застали меня врасплох. Все произошло молниеносно. Первое свидание – и вдруг мы оказались помолвлены…

– Вы сделали предложение, – уточнила Сунна. Она очень серьезно отнеслась к своей роли третейского судьи.

– Простите? – удивился Ричард. – Я так и сказал.

– Нет, вы сказали не так. Вы сказали: «Мы оказались помолвлены». А нужно было: «Я сделал тебе предложение». Вы обручились с ней не оттого, что чихнули на нее на этом вашем вечере знакомств, – сказала Сунна, тыкая пальцем в разные участки стола, как будто перед ней лежала карта их отношений. Ткнув в воображаемую точку А, она перетащила ее в точку Б. – Вы сделали предложение Мод. Попросили выйти за вас замуж. А то, что вы сказали, звучит безлично, как будто это случилось само собой, а не в результате предпринятых вами действий. – Сунна улыбнулась, даже не пытаясь скрыть свое превосходство. – Просто я подумала, что это важное уточнение.

Сунна была беспощадна. Сунна была бесподобна. «Надо бы напустить ее на Джареда».

Мод, казалось, тоже считала, что Сунна бесподобна. Мод кивала, соглашаясь с каждым словом.

– Хорошо, – сказал Ричард, к его чести, признавший ошибку, и продолжил: – Мы пошли на первое свидание, и вскоре я сделал тебе предложение. Потому что я хотел жениться на тебе. И потому что ты так сильно хотела выйти замуж.

– Интересно, – сказала Сунна.

Ричард посмотрел на свои руки, и на лбу у него вздулась вена.

– Что интересно, Су… э-э… – Он посмотрел на Сунну.

– Сунна, – подсказала она. – Интересная формулировка. Вы хотели жениться на ней, а она просто хотела выйти замуж. За кого попало? Вы это имели в виду? Что ей было все равно, за кого выходить, не обязательно за вас?

– Ну, нет…

– Но вы так сказали.

– Ну… – Ричард потянул себя за рукава, потом за воротник, потом за брюки на коленях. – Этого я не говорю; я не могу говорить за нее. Но должен признать, что было дело, немного… – Он посмотрел через стол на Мод.

– Какая нелепость, – сказала она. – Чушь.

Сунна мягко увела разговор в сторону.

– К чувствам мы вернемся позже. Особенно воображаемым. Ваше объяснение не должно включать в себя ваших домыслов о мыслях Мод. Говорите только за себя. Итак, сделали предложение…

Ричард снова глубоко вздохнул.

– Я сделал предложение. И она – ты – согласилась выйти за меня замуж. И все было замечательно, а потом наступил день свадьбы…

– О, – вырвалось у Маккензи. Все посмотрели на нее, и она покраснела.

– В чем дело? – спросил Ричард, который в ходе одного разговора успел пройти через смущение, раздражение, замешательство, сожаление, стыд и злость, а теперь, казалось, смирился с этой странной встречей и вел себя достаточно кротко и открыто. Маккензи не могла не отдать ему должное.

– Ну. – Маккензи самой не верилось, что это говорит она. Ей меньше всего хотелось вмешиваться, но смелость Сунны, должно быть, передалась ей. – Такое ощущение, что вы что-то пропустили. Если все было так замечательно, а потом настал день свадьбы, и в день свадьбы вы ее бросили…

Ричард, моргая, посмотрел на Маккензи, потом – на Сунну и оперся обеими руками о стол.

– Простите, а вы вообще кто? Мод, без этого правда никак нельзя?

Но Мод сердито смотрела на него, пока он не успокоился, а потом произнесла:

– Это мои подруги. Думаю, ты права, Маккензи. Спасибо. Я тоже хотела бы знать, что произошло между нашей встречей и днем свадьбы и что помешало тебе жениться на мне.

– Привет, Маккензи! – Откуда-то сбоку материализовался Ларри; балансируя на каблуках, он выгнул шею так, что его голова нависла над столом, как настольная лампа. – О, привет, Мод. И Сунна тоже здесь. Ух ты! – Ларри кивнул Ричарду и протянул руку. – Привет, я – Ларри. Вы друг?.. – Ричард не ответил, и Ларри указал на Мод. Мод покачала головой, и Ларри слегка съежился.

Казалось, Ричард вот-вот упадет со стула. Он недоверчиво посмотрел на Мод.

– Ларри! – Маккензи напрочь забыла о встрече, которую назначила Ларри в кофейне, чтобы обсудить его писания. Хуже момента и не придумать! – Ты пришел!

– Ага, – гордо сказал Ларри. – И жду с нетерпением…

Ричард был ошарашен.

– С нетерпением?..

– Я тоже, – сказала Маккензи.

– Придвинь себе стул, Ларри, – сказала Мод; она не знала, зачем он пришел, но очень ему обрадовалась: пусть Ричарду станет еще более неловко.

Ларри подтащил стул от соседнего стола; его ножки громко проскрипели по полу, как когти, как будто даже для неодушевленного предмета степень напряженности и неловкости за столом была слишком велика, чтобы идти туда добровольно. Ларри, однако, ничего не заметил.

– Я тут кое-что написал о концерте в «Обмене» и взял с собой для примера, – сказал он Маккензи, глупо улыбаясь. – Ты сказала, что тебе не надо за это платить, но я так ценю…

Ричард откашлялся.

– Может быть, обсудите свои дела за другим столом?

– Ричард! – Мод прищелкнула языком. Маккензи представила себе эту же парочку, только несколько моложе: он говорит что-то невпопад, она упрекает его и закатывает глаза, невольно улыбаясь.

У Ларри отвисла челюсть.

– О, – сказал он. – Я чему-то помешал?

– Нет, – сказала Мод.

– Да, – сказал Ричард.

– Извините, – сказал Маккензи. – Это моя вина. Ларри, давай пересядем…

– Нет-нет, Маккензи, – сказала Мод. – Ты мне еще нужна. Ларри, сиди, где сидишь, все хорошо.

Ларри кивнул. Под мышками у него уже образовались темные круги.

– Мод, – захныкал Ричард, – я знаю, что заслуживаю этого… Что бы это ни было… Я знаю. Я вел себя ужасно. Просто так трудно сказать хотя бы фразу, когда три женщины… и-и… – он посмотрел на Ларри, – смотрят на меня сверху вниз…

– Может быть, он и прав, Мод, – начала Маккензи, но Мод только покачала головой. Этим она говорила «нет» громче и категоричнее, чем если бы она это выкрикнула. Маккензи откинулась на спинку стула и бросила на Ричарда виноватый взгляд.

– Ну, так что же? – спросила Мод. – Что это было? Что произошло между помолвкой и свадьбой?

Ларри наклонился вперед.

Ричард посмотрел ей прямо в глаза.

– Ничего. Но в том-то и дело, Мод. Для событий просто не было времени. Мы были помолвлены всего месяц!

Сунна и Маккензи одновременно повернули головы в сторону Мод.

– Месяц! Нет, Ричард, по меньшей мере три, – сказала Мод, всплеснув руками.

– Как же, мы познакомились в октябре, в ноябре уже были помолвлены, а свадьба была почти… э-э… в декабре. – Он откашлялся. – Мы точно познакомились в октябре. На вечере быстрых знакомств по случаю Хэллоуина.

– Ничего подобного. Вечер был по случаю дня святого Валентина, в феврале. – Она закатила глаза. – Хэллоуин? С какой стати библиотека стала бы организовывать вечер знакомств на Хэллоуин? Мы познакомились в день святого Валентина, обручились в марте, а наша свадьба была назначена на июнь. Это было летом, Ричард, знаешь, почему я помню? Потому что это я стояла в парке в свадебном платье. Будь это в декабре, я бы заметила, Ричард! Я бы замерзла насмерть, не успев дать тебе шанс разбить мне сердце!

До Ричарда, казалось, дошло, что он ошибся. Он довольно долго искал подходящий ответ.

– Правильно, – произнес он наконец и, должно быть, решил, что ответ и вправду подходящий, потому что тут же повторил: – Правильно.

– Итак, три месяца, – сказала Мод, кивнув головой в сторону Маккензи, – с того момента, как ты попросил меня, – она взглянула на Сунну, – выйти за тебя замуж. Что случилось?

Ричард едва не скрипнул зубами. Он тяжело вздохнул.

– Честно говоря, Мод, ничего. Время между помолвкой и свадьбой пролетело для меня незаметно. Мне все ужасно нравилось…

– Так что же? – умоляюще спросила Мод. – Ты проснулся утром в день свадьбы и вдруг понял, что не любишь меня?

– Нет! – воскликнул Ричард. – Я проснулся утром в день свадьбы и понял, что слишком сильно люблю тебя!

Сунна застонала.

– О, Ричард! А я уже начала болеть за вас. Ну вас совсем.

Ричард смутился. Возможно, он думал, что его страстные слова завоюют сердца этой странной публики. Хотя само наличие зрителей, казалось, бесило его. Теперь он обратился за помощью к Сунне.

– Я… разве… что-то не так сказал?

– Хотите знать, что вы не так сказали?

Он кивнул. Маккензи стало жаль его. Он выглядел таким потерянным.

– Бедняжка, – сказала Сунна. Ларри было засмеялся, но тут же смолк под мрачным взглядом Ричарда. – Если слишком любишь невесту, то не сбегаешь из-под венца. Так просто не бывает. Вы сказали это, чтобы сделать ей приятное, но ей не будет приятно, потому что это неправда, и она не настолько глупа, чтобы поверить. Вы не можете снова ворваться в ее жизнь, извергая это дурацкое дерьмо и ожидая, что она его проглотит. Не такая она дура.

– Спасибо, Сунна, – сказала Мод.

– Итак, на данный момент мы хотим знать следующее, – продолжала Сунна. – Что произошло тем утром, почему вы пошли на попятный и сорвали собственную свадьбу? И хватит подлизываться и разыгрывать тут романтическую комедию. Скажите ей прямо. Если вы сочли, что она для вас слишком некрасива, так и скажите. Если вас бесило, что она жует с открытым ртом, так и скажите. Если вы влюбились в кого-то другого, так и скажите. Тогда это будет объяснение. Объяснения нужны, чтобы объяснить. А не для того, чтобы успокоить вашу нечистую совесть. Это суд, а не социальная служба, вам не разрешается выступать свидетелем защиты собственного характера.

– Я что-то пропустил, – объявил Ларри.

– Маккензи введет тебя в курс дела, – спокойно сказала Сунна. – Позже. А теперь, Ричард, пожалуйста, расскажите нам, что было утром в день свадьбы.

Ричард сидел неподвижно и прямо, как кирпичная стена. Он сильно вспотел.

– Хорошо, – сказал он. – Не знаю, говорила ли вам об этом Мод, но я вдовец. Я проснулся утром в день свадьбы и ничего не мог с собой поделать, начал вспоминать свой первый брак. Не то чтобы до этого я ни разу не вспомнил о первой жене, но то, что я встретил другую и влюбился, отвлекло меня от воспоминаний. А тут я вдруг оказался в нашей спальне, в спальне, которую мы делили с Шейлой тридцать лет, и почувствовал себя ужасно виноватым. И просто запаниковал. Я бы, наверное, все равно пришел, но потом начал вспоминать, как сидел с Шейлой, когда она умирала от рака, как больно было прощаться. И подумал, что второй раз я такого не вынесу. Знаю, в это трудно поверить… – Он остановился, чтобы перевести дыхание. Он обращал свои слова к Сунне, но Мод этого не замечала; она с непроницаемым лицом смотрела на свои колени.

Ларри встал.

– Народ, – сказал он, – это все замечательно, но я вспомнил, что мне нужно домой. Маккензи, давай в другой раз?

Она кивнула, Ларри собрал свои вещи, а Ричард издал долгий вздох, прозвучавший почти как рычание.

– Возможно, в это трудно поверить, – снова начал он, когда Ларри ушел, – но первый глоток я сделал, просто чтобы успокоиться. И не помню, что было дальше. Я был в полной отключке, Мод. – Ричард по-прежнему смотрел на Сунну, а Мод по-прежнему не смотрела на него, но, когда он произнес ее имя, она вздрогнула, как будто он протянул руку и вырвал волос у нее с головы.

– Больше я ничего не помню о том дне. Не знаю. Но на следующее утро я проснулся и понял, что никогда больше не смогу смотреть тебе в глаза, а если бы и мог, что бы я сказал? За весь день нашей свадьбы я не сказал тебе ни слова.

– Ни слова? А по телефону? Не помнишь? – прошептала Мод.

– По телефону? Я звонил тебе? В тот день? Но у тебя не было телефона!

– Я звонила тебе, – сказала Мод. – Из автомата. Но это уже не важно.

– На самом деле важно, – сказала Маккензи и снова удивилась, что встряла в этот странный разговор, а особенно тому, как смело и сердито звучит ее голос. – Все важно. Возможно, Ричарду пришлось многое пережить в тот день, а вы ничего об этом не знали. Но вы заслуживаете того, чтобы узнать и самой решить, стоит ли дать ли ему второй шанс. Ричард не должен решать за вас. Все это очень печально, Ричард, и мне очень жаль, но все равно нужно было сказать ей. Мод заслуживала того, чтобы знать.

– Да, – сказала Мод, – это верно. Заслуживала.

– Да, – согласился Ричард. – Заслуживала.

Мод встала, роясь в сумочке.

– Вот, Ричард, – сказала она, вынув его обручальное кольцо из коробочки и осторожно положив на стол. – Это твое, извини, что держала его у себя все эти годы. Ты же понимаешь.

Ричард кивнул.

– Мне действительно жаль, Мод.

Мод поджала губы.

– Ну да, – сказала она, – мне тоже.

Флюиды Джейн Эйр

Маккензи

– Я правильно поступила? Это было правильно? – Скорчившись на пассажирском сиденье, Мод сходила с ума, как подросток.

– Думаю, да, – неуверенно сказала Маккензи.

– Абсолютно! – крикнула Сунна с заднего сиденья. – Вам стало лучше, Мод?

Мод немного подумала.

– Да, – сказала она, – и нет. Я рада, что наконец-то все узнала, но проблема от этого не решилась, а как будто распалась на две.

– Что еще за проблемы? – сказала Сунна. – Вы поставили точку! Вы – одна из немногих счастливиц, которым удалось встретиться и задать нужные вопросы, и при этом не втянуться обратно и не почувствовать, что до тебя снизошли. Вы сумели выслушать его, но и дать ему понять, что он причинил вам боль. Вам даже удалось наорать на него и постучать кулаками по столу. Чего еще может желать девушка?

– Ну, – сказала Мод, – с одной стороны, я бы предпочла другую причину. Например, бандиты вломились к нему в дом, он получил пулю в голову и из-за этого не пришел. А не из-за того, что затосковал о первой жене и напился до беспамятства, как последний эгоист.

– Справедливо, – сказала Сунна, мрачно кивнув.

– А во-вторых, понимаю, что это глупо, но, увидев его, я пожалела, что не могу простить его и дать ему еще один шанс.

Сунна закатила глаза; Маккензи заметила это в зеркале заднего вида и порадовалась, что этого не видит Мод.

– Вы правы, – сказала Сунна. – Это глупо. Очень плохая идея.

– Почему? – Мод перестала вертеться, откинула голову на подголовник и скосила глаза в сторону Сунны.

– Мод, вы что, забыли? Вы его ненавидите! Забыли?

– Но ты же видела его. Разве он не душка? И такой скромный. И красивый. И хотя ты над ним издевалась, он спокойно сидел и терпел.

– Это я-то издевалась? А вы сами, Мод? Вы были безжалостны.

– Но это же я была с ним помолвлена. И это меня он бросил у алтаря. Я имела на это… немного больше права.

– Ну, в любом случае, – сказала Сунна, – вы все сделали правильно, и можете больше не заморачиваться Ричардом. Жить дальше своей жизнью.

Мод, казалось, съежилась на глазах у Маккензи.

– Да, – тихо сказала Мод. – Тем, что осталось от моей жизни. – Некоторое время они молчали, а затем Мод добавила: – В моем возрасте очень трудно встретить такого мужчину, как Ричард. Они все женаты или разведены, и позади у них брак, дети и прошлое. У всех есть прошлое. Ричард же не единственный человек с прошлым, у меня тоже есть прошлое. И… и, может быть, если прошлое есть у всех, оно вовсе не служит веской причиной не любить кого-то.

Маккензи задумалась над ее словами. Она взглянула в зеркало заднего вида. Сунна сидела, опустив голову.

– Ну вот, – сказала Сунна. – Приехали.

– Ага, – сказала Маккензи. – Ну что, займемся? Тебе не нужно передохнуть минутку, Мод? Я тебя не тороплю.

– Чем займемся? Ах, ну конечно! Чердак! Призраки! Да, отлично. Сразу отвлекусь от Ричарда.

– Хорошо, – сказала Маккензи, начиная трястись. – Сейчас сбегаю, отнесу рюкзак, а потом…

– Ладно. Давайте, – сказала Сунна.

•

Им повезло: полицейские, уходя, не заперли дверь. Она легко распахнулась, и Сунна первой поднялась по лестнице, светя фонариком на телефоне, чтобы видеть, куда лезть.

Мод была поражена.

– В этой штучке есть все – телефон, Гугл и фонарик? Невероятно.

Сунна ухмыльнулась.

– И это только верхушка айсберга, милая моя Модикинс.

Мод, похоже, не была в восторге от того, что ее назвали Модикинс, но хмурилась уже не так сурово, как раньше.

– Ну и клички ты выдумываешь, – только и сказала она.

Маккензи и Мод ждали на лестнице, пока Сунна пробиралась вперед.

– Хм, – услышали они сверху. – Интересно.

– Что? Что интересно? – Мод была в нетерпении.

Они услышали дробный стук: Сунна колотила кулаками по стенам. Вскоре ее голова снова появилась в проеме.

– Мак, можешь тоже посветить сюда фонариком?

– У тебя в телефоне тоже есть фонарик, Маккензи? – удивилась Мод.

– Ага. – Маккензи улыбнулась. Она вспрыгнула на ступеньку, волнуясь из-за того, что приближается к чердаку с привидениями, но желая поскорее с этим покончить. Маккензи включила фонарик и осветила тесное помещение.

Сунна сидела в углу. Она надавила на одну стену, потом – на другую.

– Только посмотри. – Сунна указала на пол. – Похоже, здесь кто-то лазил, верно? В смысле кроме меня. Теперь, наверное, уже не отличить, где чьи следы. Так или иначе, стены не поддаются. Когда я пришла, это выглядело так, будто кто-то здесь побывал и немного пошуровал. Но…

– А потолок ты проверяла? – спросила Маккензи.

– О! Ха! Об этом я и не подумала. Конечно! – Сунна надавила на потолок и ахнула: открылся люк. Она отпустила крышку, которая тут же снова закрылась с тихим треском. В свете фонарика глаза Сунны округлились. – Я кое-что нашла, – прошептала она. – Так мне кажется.

Маккензи почувствовала, что ее шея покрылась мурашками, и согнулась пополам, ловя ртом воздух.

– Что там… – выдавила Маккензи. – Ты нашла… нашла…

– Ты была права, Мак. – Сунна снова нажала на деревянную панель над головой, на этот раз немного сильнее. – Эта панель на петлях. Как дверь в потолке. Только без ручки. – Маккензи, словно завороженная, смотрела, как Сунна открывает маленькую дверцу.

– Мак! – позвала Сунна. – Иди сюда. Ты должна это увидеть. И Мод позови. Или скажи ей, чтобы она позвонила Ларри. – Она на минуту задумалась. – Или сразу в полицию? Не знаю! Не знаю. Хм…

– Что там у тебя? – встревоженно спросила Маккензи.

Но Сунна вдруг передумала. Теперь она спускалась к Маккензи, подгоняя ее вниз по лестнице.

– Иди, иди, иди!

Маккензи не нужно было долго уговаривать: она повернулась, чуть не сбив с ног Мод, они втроем вывалились обратно в коридор и захлопнули дверь на чердак как раз в тот момент, когда наверху раздался знакомый топот, еще более оглушительный, чем обычно. Сунна вытащила телефон и дрожащей рукой набрала номер.

– Ну, что там? Чем ты их так разозлила? – спросила Мод. – Я же тебе говорила! Говорила, что это привидения. Ты их видела?

– Ш-ш-ш!

Пальцы Сунны замерли, замерла и рука Маккензи на дверной ручке; рот Мод так и остался полуоткрытым.

Каждая из них думала – вернее, надеялась, – что ей померещилось: звук, начинавшийся, как скрежет вилки по фарфоровой тарелке, завершился отчаянным гортанным воплем. Он затихал и нарастал, набегал и спадал волнами; наверху грохотало, как будто кто-то пытался проломить потолок.

– Что там происходит? – в ужасе спросила Маккензи.

– Что ты там натворила? – прошептала Мод, но Сунна в ответ только заскулила. Звук как будто пронзил ей голову и ушел в ноги, сделав их такими тяжелыми, что она не могла сдвинуться с места.

Наконец послышался приглушенный щелчок, и далекий голос с сильным южным акцентом сказал:

– 911, что случилось?

– 2139, – сказала Сунна, – э-э-э… – Она в отчаянии посмотрела на Мод, по-прежнему пребывавшую в оцепенении, потом – на Маккензи, которая просто покачала головой. Что заставило их всех забыть, на какой улице они живут? Страх? Шум? А может, призраки умели искажать мозговые волны?

– Мэм? – Голос оператора 911 прозвучал громко, и только тогда Маккензи поняла, что вопли прекратились.

Сунна покраснела и чуть не выронила трубку.

– Извините, – сказала она так тихо, что Маккензи едва ее расслышала. – У меня в доме кто-то есть. На чердаке.

Призраки преклонного возраста

Сунна

Сунна надеялась, что Мод ничего не скажет полицейским о призраках на чердаке. Она хотела, чтобы они восприняли ее всерьез, по крайней мере, не отказались подняться. Сунна сбежала вниз по лестнице, чтобы подождать на крыльце. Полицейские уже поднимались по ступенькам.

– Добрый день, – сказала одна из полицейских, улыбчивая женщина с волосами, туго стянутыми в пучок на затылке. – Я – офицер Силз, а это – офицер Булавайо. Мы ищем Мод Митч. Она дома?

Сунна нахмурилась.

– Да, но это я вам звонила, – сказала она.

Офицер Силз выглядела искренне изумленной.

– Вы нам звонили? – переспросила она.

– Да, – смущенно сказала Сунна. – Это я.

Офицеры, казалось, не спешили следовать за ней в дом. «Тоже мне, 911: они что, ничего не поняли?»

– Мэм, – сказала офицер Булавайо, – вы понимаете, что это серьезное нарушение закона?

– Да, – сказала Сунна. – Поэтому я и вызвала 911.

Офицеры нахмурились и переглянулись.

К дому подъехала еще одна полицейская машина.

Из нее вышли те самые мужчины-полицейские, что приезжали в прошлый раз. Они тоже не спешили.

– Привет, Шелби, привет Ева. Ну что, поймали ее?

– Да, мы пришли поговорить с мисс Митч об угрозах взрыва, но эта женщина утверждает, что это была она.

Все четверо офицеров уставились на Сунну, которой вдруг показалось, что она видит сон. Да и весь этот день был похож на один странный, долгий сон.

– Я… нет, что вы? Я позвонила в 911. По поводу чердака. У нас на чердаке кто-то есть. Я позвонила в 911. Нет… Я не распространяла никаких угроз. Никогда.

– Ага, понятно, – сказала офицер Силз. – Итак, вы обе… – Она отступила в сторону, давая дорогу остальным полицейским. – Но нам все же нужно поговорить с мисс Митч. Она…

– Поднимайтесь, – сказала Сунна. – Она наверху. Все наверху.

Маккензи так и не сдвинулась с места, когда начались крики. Мод застыла у двери на чердак.

– Мод, – сказала Сунна, – офицеры пришли поговорить с вами.

– Хорошо, – сказала Мод. – Тогда поднимайтесь по этой лестнице…

– Мод Митч? – спросила Шелби Силз.

Мод кивнула.

– Да, просто поднимитесь по лестнице…

– Мэм, у нас есть основания полагать, что это вы звонили с угрозами взрыва…

Казалось, Мод внезапно поняла, что происходит, и запаниковала.

– Но я же не уборщик из галереи! А шляпу у меня украли!

– Простите? Никто и не говорил, что вы уборщица, мэм.

Маккензи с серьезным выражением указала на чердак.

– Вы, наверное, перепутали все звонки. Мы – те, у кого привидения.

Все офицеры переглянулись.

– Это, должно быть, по нашей части? – скептически спросил один из мужчин.

– Может быть, – сказала Шелби, – но мы приехали поговорить с мисс Митч.

– Конечно, – сказала Маккензи, – но мы позвонили в 911, потому что на чердаке у нас происходит что-то странное. Нельзя ли сначала разобраться с этим?

Шелби пожала плечами.

– Очень хорошо. – Она подошла к Мод, встала рядом и жестом отправила мужчин заниматься своими делами.

Сунна указала на дверь.

– Там, наверху, – сказала Сунна офицерам. – Там закуток, в потолке есть люк. Нужно добраться до самого дальнего угла и толкнуть вверх. Он ведет… – она сообразила, что так и не рассказала Мод и Маккензи о том, что видела, – ведет в гостиную. С диваном, стульями, картинами на стенах и темно-красными коврами на полу, и… в общем, там жилая комната, – объяснила Сунна. – В точности, как… – Она указала на гостиную Мод, где по-прежнему не было ничего, кроме дивана. – Нет, даже не как эта, – поправилась Сунна, едва не рассмеявшись. – Та обжита больше. И там везде картины. Везде. И еще камин. – Ее передернуло. – В камине горит огонь. И… там люди.

– Ты кого-то видела? – Маккензи слегка покачнулась, как верхушка небоскреба.

– Да, – сказала Сунна. Верит ли она в привидения? Вдруг они сейчас поднимутся туда, и гостиная, которую видела Сунна, окажется просто пыльным старым чердаком с сундуками, паутиной и голым полом? А то, что она видела, было как будто окошком… куда? В мир призраков?

Может быть, так оно и бывает?

Сунна смотрела слишком мало ужастиков, чтобы знать наверняка.

– Что ж, – сказал офицер, – это может вас удивить, дамы, но время от времени такое случается. Люди пробираются на чердаки, зная, что владелец дома бывает там нечасто, и попросту селятся там. Бесплатная аренда. Иногда у них есть причина, чтобы выбрать конкретный дом, но чаще всего это для них просто место, чтобы жить.

– Хорошо, – сказала Сунна, – я вам верю, но… Сколько их обычно бывает? И как они обставляют эти чердаки? Развешивают картины на стенах? Устанавливают камины? Просто… нет, пойдите и посмотрите.

Мужчины кивнули; один из них шагнул вперед и постучал в дверь чердака.

– Эй, – позвал офицер. – Полиция. Если наверху кто-то есть, попрошу спуститься. В противном случае мы поднимемся сами.

Он подождал.

Полицейские снова обменялись кивками и один за другим затопали вверх по лестнице. Сунна услышала приглушенный стук тяжелых ботинок этажом выше. Она поежилась и пожалела, что никого из полицейских не осталось рядом. Мод и Маккензи придвинулись ближе, так что Сунна могла в любой момент протянуть руки и коснуться обеих. Это немного успокаивало. Она украдкой взглянула на Мод, гадая, что бы та сделала, если бы Сунна положила ей руку на плечо. Или, если уж на то пошло, обняла ее. Наверное, умерла бы от шока.

Но вообще-то, подумала Сунна, обнять Мод – не такая плохая мысль. И если бы Мод обняла ее в ответ, это было бы искренне. В этом нет никаких сомнений. Вот что было главной чертой Мод: она не притворялась. И настоящее, непритворное объятие, было бы прекрасным. Сунне вдруг захотелось, чтобы Мод на самом деле обняла ее.

С чердака послышались крики и пара громких ударов – кто-то падает? Потом бег многих ног. Вероятно, офицеры, но ног явно больше. Намного больше.

Крики. Возня.

Грохот – что это, выстрел? Нет, просто распахнулась крышка люка.

Властный голос: «У меня пистолет! Стойте, или буду стрелять!»

Звуки потасовки прекратились.

– Надо же… У кого-то еще и пистолет… – протянула Сунна. В ее голосе было бесконечно больше спокойствия, чем в душе. – Может, пора бежать? Что нам делать?

Взгляд Мод метнулся в сторону двери, но вместо того, чтобы бежать, она попятилась.

– Если они спускаются, нам лучше не путаться у них под ногами. Так будет безопаснее. Может быть, они все просто выбегут через парадную дверь.

Она права: все, что было на чердаке, сейчас посыплется оттуда вниз.

– Никакие это не привидения. – В голосе Маккензи звучало странное разочарование.

Мод покачала головой, ее лицо посерело, а руки дрожали. Сунне было ясно, что Мод боялась этой реальной вещи гораздо больше, чем каких-то там призраков. Может быть, Мод никогда по-настоящему не верила в привидения? И это был для нее только повод, чтобы отмести другую, более страшную возможность? А теперь она, вероятно, думала о том, что кто-то жил всего лишь одним лестничным пролетом выше, крался по ее квартире, когда она спала, доставал кольца из ее сумочки… Сунна положила руку ей на плечо. Мод подмигнула и улыбнулась.

Три соседки попятились в кухню; у всех одновременно перехватило дыхание. Что может появиться с чердака? Нет, это уже неправильно. Кто? Кто жил над ними все это время?

Дверь открылась, и появился один из офицеров, с красным лицом, но спокойный. Сунна и Маккензи переглянулись.

– Все, хватит, – крикнул он вверх. – Спускаемся, тихо и спокойно. Без фокусов. Э-э… – Он выглядел озабоченным. – Кому-нибудь… кому-нибудь нужна помощь?

– Не боись, малый, я тута. – Странный деревенский выговор. – Погодь. Я таперича не больно прытко бегаю.

– Все в порядке, – сказал полицейский. – Не спешите. Не хватает мне сегодня еще возиться с переломанными бедрами.

Он посмотрел на Сунну, Мод и Маккензи, сцепившихся вместе, как нелепая бумажная цепочка. Рука Сунны все еще лежала на плече Мод, а другой она обнимала Маккензи.

– С вашей мамой все в порядке? – спросил он Сунну и Маккензи. Потом обратился к Мод: – Вам не нужно присесть?

– Я в порядке, – прохрипела Мод. Ее глаза внезапно наполнились слезами.

– Ну, возможно, вам захочется присесть, когда вы увидите, что творится у вас на чердаке, – сказал он, поправляя шляпу и, как показалось Сунне, сдерживая смех.

Нижняя ступенька скрипнула. Сунна ожидала увидеть закоренелого преступника. Или упыря. От мыслей о сверхъестественном было не так просто избавиться. При мимолетном взгляде с чердака на потайную комнату она видела только ноги.

– О, – сказала Маккензи так, будто ничего не собиралась говорить: часто казалось, будто слова вырываются у нее поневоле.

В коридор, прихрамывая, вышел крошечный старичок, состоявший в основном из беспорядочно растрепанной белой растительности на лице. Он тяжело дышал и свирепо поглядывал на полицейского. Ноги у него были тонкими и длинными, как у паука, а ступни торчали в стороны под странным углом.

– Десяток лет уж не слазил отседова, – бормотал он, не выпуская трубки изо рта. – Ишо б чуток – вынесли б меня вперед ногами.

В комнате воцарилась полная тишина. Старикан остановился рядом с офицером, кашляя и вздыхая, как будто арест был для него колоссальным неудобством.

Три соседки по дому уставились на него, не зная, как реагировать на это явление. Полицейский надел на него наручники и зачитал ему права. Старик только закатил глаза, не прекращая причитать.

Вскоре в дверях появилась вторая фигура – к всеобщему удивлению, это был еще один старик, тоже бородатый и похожий на паука. Моргая и ворча, он пробирался в ярко освещенный коридор. Он был одет во фланелевую клетчатую рубашку и выглядел чуть более цивилизованным, чем первый старикашка, как будто время от времени все же покидал чердак. Он кивнул Мод, подмигнул Сунне и как будто не заметил Маккензи.

За ним по пятам шел третий старик, но при нем обнаружился сюрприз: его держала под руку потрясающая древняя дамочка, разукрашенная ярко-розовой помадой и голубыми тенями для век, в ушах болтались бриллиантовые серьги. Она улыбалась так, словно была королевой и все присутствующие пришли полюбоваться на нее.

Опираясь друг на друга, парочка зашаркала вперед.

Последней в этой странной процессии была величественная старуха, пожилая женщина, так высоко задиравшая подбородок, что, казалось, не видела дороги и могла вот-вот споткнуться. На голове у нее была шляпа Мод в форме тарелки. За ней по пятам следовал другой полицейский, у которого действительно был пистолет.

Мод ахнула.

– Это она, – прошептала она Сунне. – Привидение у меня на кухне! Женщина из некролога! И на ней моя шляпа!

Женщина бросила взгляд в их сторону и при виде Мод улыбнулась. Не грубо, не издевательски. И не робко.

Это была улыбка узнавания. Она тоже узнала Мод.

Точно также на днях смотрел на Сунну уличный музыкант перед «Бумажным стаканчиком». Сунну как будто окатило ледяной водой: ее взгляд метнулся к старику, который ей подмигнул. Ну конечно, он тоже узнал ее. Мужчина из центра города в день угрозы взрыва. Уличный музыкант. Тип, который все нарезал круги у их дома и, как выяснилось, жил в этом доме, наверху, за запертой дверью.

Последняя воля и завещание Ребекки Финли: вторая серия

Ларри

Ларри стал музыкальным критиком. У него уже была одна публикация – настоящая, с гонораром! – и теперь он работал над статьей для «Бритвенного пирога» (эссе из серии «до чего мы докатились» о том, как изменилась панк-сцена за последние тридцать лет). Но он не станет отправлять ее сразу: подождет, пока у него не появится возможность снова посидеть с Маккензи и посоветоваться с ней. Только нужно выбрать момент, когда она будет свободна от внештатного консультирования по вопросам брака и прочей дичи вроде той, с которой он на днях столкнулся. Может быть, она даст ему какую-нибудь рекомендацию. Ларри был настроен оптимистично. Он чувствовал себя крутым. Чувствовал, но не выглядел. Стоя перед маленьким зеркалом в ванной, он вертел головой и рассматривал свои волосы цвета бурой глины, отросшие до подбородка. Спутанные, сальные, здесь и там пробивается седина. Это явно старило его. В последнее время все напоминало Ларри, что он уже немолод, и его это бесило. Может быть, на помощь придет прежняя прическа? Ларри соскучился по своему «ирокезу».

Почти не задумываясь, он взял из ящика туалетного столика бритву и выбрил проплешину над правым ухом. В глаза сразу бросился пирсинг ушного хряща, о котором Ларри почти забыл. Это ему понравилось. Он ухмыльнулся и сбрил еще одну полоску. И тут, как водится, в самый неподходящий момент зазвонил телефон.

Снова Сунна. На сей раз это Ларри даже не взволновало. Настолько мало взволновало, что ему было почти все равно. Почти.

– Привет, Ларри, – сказала она.

– Привет, – сказал он как можно равнодушнее. Может быть, чуть более хриплым голосом, чем нужно, может быть, слишком высоким – не было ли в нем призвука отчаяния?

– Ты сейчас занят?

Ларри посмотрел на кучку волос на стойке. «Мне все равно. Мне совершенно все равно».

– Да, – сказал он. – Я занят. – Он мог гордиться собой. Нет никакого смысла влюбляться в женщину, которой нет до тебя дела, особенно в такую… попсовую. Разве не в этом суть всей панк-сцены? В том, чтобы отвергать попсу и мейнстрим? Индивидуальность и непохожесть, дерзкая, смелая уверенность в себе, бунт против всего, что общество считает красивым? Ларри снова посмотрел в зеркало и вздернул подбородок.

– Ну ладно, – сказала Сунна. – Я только хотела сообщить тебе, что полиция арестовывает старичье, обитавшее в тайной квартире на твоем чердаке.

– Хорошо, – сказал он.

– Хм, – сказал он.

– Подожди-ка, можно с этого места еще раз? – сказал он.

– С какого места?

– С начала, – сказал Ларри. Должно быть, он ослышался. – Начиная с «привет, Ларри».

•

Через несколько минут он уже ехал к своему дому. Он владел им уже три месяца и сейчас сильнее, чем когда-либо, предпочел бы ему «линкольн Континенталь» 1974 года. «Говорил же я тебе, Гленда». Ему пришлось пробираться через лабиринт зевак и полицейских машин. Жилички стояли на крыльце с ошеломленным видом и разговаривали с полицейским. Маккензи махнула Ларри рукой.

– Это хозяин дома, – сказала она полицейскому. – Ларри. Ларри, ты не поверишь…

– Я рассказала ему, – сказала Сунна. – По телефону.

– Ну да, о том, что он содержит на чердаке нелегальный дом престарелых. Но разве ты рассказала ему о его тетке?

– Ой! Нет, об этом не рассказала.

– Сунна! – Маккензи рассмеялась. – Это же вроде как самое главное!

– О моей тетке? – вмешался Ларри, но тут же осекся, быстро взглянув на Сунну. Внезапно он вспомнил о проплешине над ухом. Он протянул руку, чтобы прикрыть ее, хотя, конечно, было уже поздно. – Моя тетка? А что с ней такое?

– Она вон в той полицейской машине, – сказала Маккензи.

Ларри вежливо засмеялся.

– Ну, нет, тогда это не она, – сказал он. – Моя тетя недавно скончалась. Вообще-то, как ни странно, это она завещала мне этот дом…

– Сэр, – сказал офицер полиции, – похоже, мы имеем дело с достаточно сложной ситуацией. Ваша тетушка очень даже жива и действительно сидит в той полицейской машине. Она жила на чердаке вместе с мужем и…

– С мужем? – Ларри и думать забыл о проплешине. – Нет, это какая-то ерунда: дядя Гарнет умер уже более…

– Дядя Гарнет, – перебил офицер, – сидит вон в том «крузере»… – Он указал на машину, где сидел мужчина в клетчатой рубашке.

Ларри уставился на офицера так, будто тот только что заявил, что дядя Гарнет перевоплотился в желейный боб.

– Постойте. Что вы сейчас сказали? Дядя Гарнет и тетя Ребекка жили… на чердаке?

Все закивали с одинаковой энергией.

– А что же привидения? – Уже произнося эти слова, Ларри понял, почему тетя хотела, чтобы он держался подальше от чердака. И что именно дядя Гарнет терпеть не мог Селин Дион и обожал спорт.

Офицер, казалось, наслаждался моментом.

– Мистер… э-э…

– Финли.

– Ага, вы тоже Финли, понятно. Так вот, мистер Финли. Могу прочитать вам маленькую и совершенно фантастическую лекцию по семейной истории. Ваш дядя Гарнет, – он фыркнул, – художник.

– Был художником, – упрямо поправил Ларри.

– Когда он «умер»… в каком году? В 2007-м? В 2008-м?

– В 2008-м.

– Да, верно. Когда он «умер» в 2008 году, ваша тетя получила право распоряжаться его работами. Выждав пару лет, она попыталась продать их. Они оба думали, что картины приобретут ценность, потому что художник умер. Люди склонны думать, что именно так это и работает.

– А это не так работает? – встряла Мод.

– Нет, – сказал офицер. – Если тебя никто не знает при жизни, никто не узнает тебя и после смерти. Так что он «умер» без всякого смысла. Ну, а поскольку инсценировка собственной смерти сопряжена с большими… ну, юридическими сложностями, он так и остался «мертвым».

– Но… Нет, но он же правда умер. И был мертвым. По-настоящему мертвым. Было тело. Его кремировали…

– Набор покойника! – завопила Мод так, что Ларри подпрыгнул. – Он купил себе набор покойника.

Офицер уставился на нее.

– Я… я не знаю, – сказал он. – Мы должны будем разобраться в этом.

Мод самодовольно кивнула Сунне.

– Он мог, – сказала Мод офицеру. – Потому что наборы покойника продаются. В Маниле.

– Вполне возможно, – сказал офицер с несколько обеспокоенным видом. – Существует довольно большой подпольный рынок… ну, всяких безумных штук. Множество способов инсценировать собственную смерть.

– Понятно, – нетерпеливо сказал Ларри. – Продолжайте.

– Ну вот, он переехал на чердак, а ваша тетя продолжала жить в доме, как раньше. Пыталась продать его работы, но ничего не вышло. Поэтому они придумали устроить партизанскую художественную выставку. Совершить подкоп под здание и выставить его работы в пустой галерее. Последний шанс на славу и богатство – ваш кузен Джим тоже был в этом замешан. Тетя завещала ему довольно много работ; он собирался продать картины и разделить с ними деньги, после чего все они намеревались «уйти на покой» и уехать, – офицер вытащил блокнот и прочитал: – «Куда-нибудь, где жарко, но не до умопомрачения, и уж попросторнее, чем на этом чердаке».

– Из-за твоей тетки, – объявила Мод, – меня чуть не арестовали. Она надела мою шляпу, взяла мою кредитку и отправилась покупать одноразовый телефон. Она звонила с нашего чердака, так что на их компьютере все выглядело так, как будто звонила я. Мне сильно повезло, что, когда полиция приехала меня арестовывать, твоя тетушка оказалась здесь, и что у нее все еще были моя шляпа, моя кредитка и сотовый телефон, который они считали моим. – Она многозначительно оглядела всю их небольшую группу. – А он вовсе не мой, – добавила Мод.

– Но вы говорите, что их пятеро, – сказал Ларри. Он был расстроен. Очень расстроен. Он был спокойным парнем и никогда не лез на рожон. А теперь у него будет куча неприятностей. Хорошо бы поджечь этот дом и смотаться отсюда, хотя тогда уж точно неприятностей не оберешься. Его характер и вполовину не был таким панковским, как ему хотелось. – Вы сказали: пять. Пять человек. На чердаке… – Он ныл, как старушка в супермаркете, перед которой кто-то влез без очереди.

– Да, именно так, – подтвердил офицер. – Мы во всем разбираемся. На данный момент могу сказать одно: в этом доме, в основном на чердаке, около десяти лет жили пять человек, включая ваших тетю и дядю. У них там была полностью обставленная квартира. Со всеми удобствами. Ваш дядя переехал первым. У него был друг, печально известный грабитель банков из Альберты, который в какой-то момент тоже переехал туда. Вместе с женой. А потом еще один его приятель из Штатов. Не уверен, что все они инсценировали свою смерть, но вполне возможно. Пока не знаю. А потом, когда они решили, что прошло достаточно времени, к ним присоединилась и ваша тетка. – Офицер благоговейно поднял глаза, как будто имел в виду небеса, а не чердак.

– А почему их арестовывают? Разве это преступление – инсценировать собственную смерть?

– Ну, вообще-то нет. Есть некоторые способы это сделать, которые, как ни странно, не считаются незаконными. Но все же это необходимо расследовать, потому что есть и другие способы, очень даже незаконные. Так или иначе, нелегальное проживание – это незаконно.

– Нелегальное проживание в собственном доме?

Офицер непонимающе уставился на Ларри.

– Потому что, – сказал Ларри, – если оба владельца этого дома живы, то это не мой дом, верно?

– Боюсь, что нет, – сказал офицер, но затем прищелкнул языком и нахмурился. – Вообще-то… Не знаю, может быть, так оно и есть. Никогда раньше не видел, как кто-то воскресает из мертвых, чтобы вернуть себе завещанное кому-то имущество. А тут как раз такой случай.

Ларри вытащил связку ключей. Он снял ключ от дома и протянул его офицеру.

– Что ж, я избавлю всех от лишних хлопот, – сказал Ларри. – Бороться я не намерен. Просто отдайте это тетушке Ребекке. – Он поднял обе руки вверх и начал пятиться прочь от группы. – Скажите ей, что я уже попрощался. И с ней, и с дядей Гарнетом. На их похоронах. Похороны существуют для того, чтобы прощаться. Сказать «прощай», и все. После этого уже не здороваются. – Он провел рукой по голой коже на голове. – Ладно, мне пора… пойду… закончу… стрижку.

Он кивнул жильцам – своим? тетиным? – и двинулся обратно к своему автомобилю, стараясь не заглядывать в патрульные машины.

Дом возвращается к хозяину

Сунна

– Ну, и что ты об этом думаешь? – Маккензи сидела на бровке тротуара и смотрела на дом. Теперь он был полностью освобожден от призраков, но от этого стал только еще страшнее. Он обманул их доверие – что еще могло там скрываться? Легко было представить, что занавески шевелятся, что, куда бы она ни посмотрела, что-то только что «там было».

– О чем? – спросила Сунна.

– Ты собираешься сегодня здесь ночевать?

– А об этом я вообще не думаю. У меня просто нет других вариантов. Я здесь больше никого не знаю, кроме сотрудников фитнес-центра. – Сунна прищурилась на чердачные окна. – Но, думаю, мы с тобой на одной волне. Меня тоже как-то не тянет здесь ночевать.

Мод ничего не понимала.

– Какая муха вас укусила? Дом очищен от призраков и грабителей. Впервые с тех пор, как мы сюда переехали. Это первая ночь, когда я действительно чувствую себя здесь в безопасности.

– О чем вы говорите, Мод? – улыбнулась Сунна. – Вы же единственная из нас не боялись привидений.

– Не боялась, – поправила ее Мод. – Я не боялась, а каменела от ужаса. Я просто… просто никогда не признавалась в этом. Вам. А теперь я больше не боюсь, теперь здесь безопасно.

– Но это так жутко, – сказал Маккензи. – Жутко даже представить, что все время, пока мы жили в этом доме, здесь жили еще пять человек. И что они могли ходить везде, куда захотят, когда захотят. Наверное, у них были тайные ходы. Они не раз заходили в мою квартиру, даже не сдвинув стул.

– И они нас знали, – сказала Сунна, вспомнив уличного музыканта. – Они узнали нас. Они насмехались над нами. Они стащили мои библиотечные книги.

– Они стащили мои ботинки, – сказала Маккензи, вздрогнув.

– Ну да, зато они принесли тебе цветы, – сказала Мод. – Они таскали еду из моего холодильника. Что было ужасно невежливо с их стороны. Кстати… Извините, что обвинила вас в краже моих колец. Нужно было сразу понять, что вы не могли бы. – Последние слова были обращены скорее к ее подбородку, чем к собеседницам.

Сунна и Маккензи кивнули.

– Все это очень хорошо, – сказала Маккензи. – Я ужасно рада, что все улажено.

– Все это о-очень хорошо, – протянула Мод, как будто это было так уж смешно.

– И я тоже рада, – сказала Сунна. – И знаете, если хотите, можете обе переночевать у меня. То есть я вас не принуждаю, но если…

– Да, с удовольствием, – сказала Маккензи. – Я бы предпочла не оставаться ночью одна. Мод?

Мод отвлеклась, уставившись на кого-то в редеющей толпе зевак и полицейских. Этот человек не шел к ним, но все они были уверены, что он украдкой наблюдает за Мод. Он раскачивался на пятках и носках, засунув руки в карманы, и изо всех сил изображал беспечность, хотя это ему плохо удавалось.

Сунна положила руку на локоть Мод.

– Эй, Мод?

– Что тебе? – огрызнулась Мод.

Сунна удивилась, хотя еще не так давно Мод разговаривала с ней исключительно таким тоном.

– Сейчас ты мне скажешь, чтобы я дала ему пощечину и велела оставить меня в покое? В судебном порядке запретила ко мне приближаться? Скажешь, что мне нельзя с ним разговаривать, как будто ты знаешь, что для меня лучше, а я – нет? А все почему? Потому что никто больше не воспринимает меня всерьез? Или потому, что он все испортил? Ну, я и сама иногда все порчу! И если бы все переставали любить меня каждый раз, когда я что-то порчу, меня не любил бы никто. Нет, подожди…

– Мод, – сказала Сунна. – Извините. Мне, правда, очень жаль. Я только хотела сказать, что тогда, в машине, вы не были уверены, что поступили правильно. Я же видела.

Мод немного успокоилась. Она, не отрываясь, смотрела на руку Сунны, все еще лежащую на ее локте.

– Это правда, – сказала она. – Я не уверена, что поступила правильно. Но что такое «правильно»? Разве есть правильный вариант?

Сунна рассмеялась.

– Нет, – сказала она. – Это же не моральная дилемма. Это просто… вопрос в том, верите ли вы ему и принимаете ли извинения, а еще – нужен он вам или нет. Наверное, я пыталась ответить на эти вопросы за вас. И зря. Не следовало мне этого делать.

Мод немного подумала.

– Все это… очень хорошо, – сказала она. Сунне показалось, что на этот раз она просто повторяет слова Маккензи, не передразнивая ее. – И ты права. Если не дашь человеку второго шанса, то и сама его не получишь. Верно?

– Верно, – сказала Сунна.

Они все посмотрели на Ричарда, который по-прежнему раскачивался на ногах, туда-сюда, туда-сюда, притворяясь, что смотрит на дом, или на полицейские машины, или на что угодно, только не на Мод. Но смотрел он только на Мод.

•

– Это хорошо, – сказала Маккензи, глядя, как Мод переходит улицу.

– Будем надеяться.

– А что, тебе не нравится любовь? Тебе не кажется, что это очень мило – Мод и Ричард?

– Нет, это хорошо. Ты права. Ну, а ты сама?

– Я? А что я сама?

Они смотрели, как Мод наклонилась к Ричарду, и он обнял ее. Маккензи широко улыбнулась.

– Джаред, – сказала Сунна. – Глядя на них, ты не жалеешь, что не задала ему больше вопросов? Не получила больше ответов? Или дать ему в морду – это все, чего тебе хотелось?

Улыбка Маккензи погасла, и она покачала головой.

– Думаю, что это часть взрослой жизни, понимаешь? Наша жизнь просто продырявлена по краям, и есть целые города привидений, полные людей, которые должны перед нами объясниться и извиниться. Города, полные призраков. Конец.

– Это удручает. – Сунна откинулась на локти и растянулась на асфальте. – Ладно, но вот вопрос: откуда берутся призраки?

– Что ты имеешь в виду?

– То и имею в виду: откуда берутся призраки?

Маккензи пожала плечами.

– Э-э… из… покойников?

Сунна покачала головой.

– Ну, ладно, гм… с кладбищ.

– Нет.

– Из воздуха? С чердаков? Не знаю, Сунна. Думаю, что вопрос номер один – существуют ли вообще призраки.

Сунна энергично закивала.

– Вот именно. Вот именно, Мак. Если призраки действительно существуют, я не знаю, откуда они берутся. Но я не верю, что они существуют. Называй меня скептиком, как угодно, я просто уверена, что их не бывает. А если призраков не бывает, то ответ очень прост. Так откуда они берутся, Мак?

Маккензи растерялась.

– Э-э… из нашего… воображения?

– Верно. Точно. Ты говоришь о городах, полных призраков, а я отвечаю, что все эти призраки существуют только в нашем воображении. Вот, например, Ричард и наша Модикинс. Он был ее призраком, он преследовал ее в течение многих лет. Из-за этого она так изменилась, что он даже не узнал ее, когда увидел снова. А ведь она могла просто позвонить ему на следующий же день после их «свадьбы». И не для того чтобы умолять его вернуться, а просто чтобы спросить, куда он делся. А могла бы отпустить его, даже не вовлекая в этот процесс. Ты понимаешь, что я имею в виду? То же самое со мной и Бретт. Я позволила ей стать для меня призраком. Я вызвала ее дух и позволила ему все это время преследовать меня. Но мое помешательство на ней так и не сделало ее реальной, вообще не повлияла на ее реальность. Она где-то живет, воплощает свои мечты, может быть, думает обо мне, а может, и нет, а я, несчастная, застряла в этой призрачной жизни. И ты со своим Джаредом – то же самое.

– А с Кейт и Таней не то же самое, – сказала Маккензи. – Это другое.

– Ничего подобного, – сказала Сунна, все больше волнуясь. – То есть это, конечно, другое, но одновременно то же самое. Призрак – это не человек; это чувства, связанные с человеком. И моим призраком была вовсе не Бретт. Моим призраком была боль от того, что человек, которого я считала родным, бросил меня вот так, а еще беспокойство, что это останется со мной на всю жизнь. Навсегда. А с Кейт и Таней твои призраки – это вина и страх. И ты цепляешься за них, потому что боишься, что правда испортит твои отношения с родителями. А ведь они уже испорчены, пусть даже родители об этом не знают. Но испорченные отношения можно исправить. И вот пример номер один. – Она снова указала на Мод и Ричарда. Они все еще обнимались. Сунна закатила глаза, хотя при этом и улыбалась.

Маккензи тоже посмотрела на них, но, казалось, это ее не убедило.

– Но послушай: поставить точку… это реально?

– Абсолютно. И гораздо проще, чем нам кажется. Потому что второй человек для этого не нужен. То, на что мы сейчас смотрим, – Мод и Ричард, – это далеко не конец. Я думаю, что все-таки была права. Тогда в кафе она поставила точку. Поэтому и возможно то, что происходит сейчас. Она велела своему призраку убираться вон, и теперь у нее снова есть место для Ричарда.

На лице Маккензи все еще было написано сомнение.

– Мак! – воскликнула Сунна. – Ты, как никто другой, знаешь, как это отвратительно – жить в страхе перед призраками, а потом узнать, что они всего лишь пять сварливых, но безобидных стариков со сломанными вставными челюстями и седыми волосами. Отними у них свой дом!

Конечно, это была не идеальная метафора, но для Сунны она была достаточно хороша. Впервые за много лет она почувствовала, что призраки от нее отстали.

Свадьба Мод

(несколько месяцев спустя)

Мод и Ричард

В день свадьбы Мод выглядела настоящим чучелом – по правде говоря, даже хуже, чем в первый раз. Она посмотрела в зеркало, висевшее на двери спальни Сунны. Лицо морщинистое, острое, впалое, обвисшее, сероватое, обросшее волосками. Мод заставила рот раздвинуться в улыбке, и кожа вокруг глаз вздулась, как спортивные штаны с туго затянутым шнурком. Мод вздохнула. Складок на лбу прибавилось. Она подумала о зеркалах. Зеркало придумано для того, чтобы человек мог видеть собственное лицо. Но лицо с глазами, носом, ртом и ушами по бокам создано для того, чтобы воспринимать мир, а не себя самое. А что сделали люди? Они создали вещь, которая заслоняет от них мир и заменяет его их собственным отражением. Нет, в зеркалах нет ничего плохого. Просто, подумала Мод, от них нет никакого толку. Она решила еще минуту поразглядывать это лицо, только чтобы убедиться, что на зубах нет помады, а на скулах – туши. Она будет смотреть объективно, как будто перед ней чужая женщина, а потом отвернется и станет думать о том, что в этот день действительно важно.

На этот раз Мод увидела лицо по-другому.

Это было лицо женщины, которая прекрасно понимала: день ее свадьбы может принять любой трагический поворот, так что в конце концов она снова может остаться одна. Понимала, но не ждала, что это обязательно случится. Это было лицо не без страха, но и не без надежды. Это было лицо женщины, вступающей в брак с благоговением, торжественностью и радостью. Это было человеческое лицо, прекрасное своей сложностью и гаммой эмоций. Она испытывала к нему сочувствие. Она вдруг поняла, почему Ричард прикоснулся к этому лицу, когда сказал: «Я люблю тебя». Прежде она думала, что он просто хотел сделать ей приятное, а может быть, насмотрелся фильмов о любви, где все так делали, и решил, что так надо. Теперь она поняла, что он сказал это, потому что это была правда, и прикоснулся к ее лицу, потому что это было ее лицо. Проще некуда.

– Готовы, Модикинс? – спросила Сунна, заглядывая в спальню. – Ух ты. Выглядите обалденно.

– Спасибо, – сказала Мод, яростно моргая.

– У вас… все хорошо? – спросила Сунна, сделав осторожный шаг вперед. – Что-то случилось?

– Нет, – сказала Мод. – Вообще-то да.

Сунна оглядела спальню, как будто где-нибудь в уголке мог прятаться Ричард. Она приподняла бровь.

– Это… внутри, – сказала Мод, пытаясь промокнуть глаза так, чтобы не испортить тщательно нанесенный Сунной макияж. – Просто, знаешь ли, такой момент, когда ничего не происходит, но в мозгу что-то щелкает, и все, что уже когда-то случилось, встает на свои места и внезапно обретает смысл.

Сунна кивнула, вытаращив глаза.

– Ну, ладно… Это… связано с сегодняшним днем? Или…

Мод коротко усмехнулась.

– Да. Думаю, связано. – Сунна все еще кивала, явно ничего не понимая. – Знаешь, когда Ричард бросил меня тогда, в тот первый раз, я решила, что это не из-за чего-то одного. А из-за всего. После этого каждый раз, когда я находила у себя очередной недостаток, я добавляла его в список причин, по которым Ричард меня бросил. Туда входило все: мое лицо, фигура, ум, чувство юмора, прическа… все, что делало меня мной. И знаешь, что я сделала? Я сама стала для себя призраком. Или… – Мод нахмурилась, глядя на Сунну. – Навлекла на себя призрак? Пока не очень понимаю, какой тут нужен глагол. – Мод села на кровать Сунны и достала из коробки на тумбочке салфетку. На ее глазах снова выступили слезы. – Понимаешь, о чем я? До того как он ушел, я была вполне довольна собой, а тут начала ненавидеть в себе каждую мелочь и не успела оглянуться, как стряхнула с себя все это и превратилась в женщину, способную только сидеть дома и смотреть по видео старые детективные сериалы.

Сунна кивнула, как будто прекрасно понимала, о чем говорит Мод. «Как мило с ее стороны – проявить немного сочувствия», – подумала та.

– Дело не в том, что смотреть старые сериалы – это плохо. Дело в принципе, Сунна. В том, что я так быстро отказалась от своей же жизни, предала себя, исчезла без следа – лишь потому, что все эти совершенно неразумные причины взяли верх. И ты, и Маккензи, и я – все мы бесились из-за того, что с нами так поступили другие, но я поступила так сама с собой, Сунна.

Сунна больше не кивала. Она села на кровать рядом с Мод и принялась рассматривать свои ногти.

– И знаешь ли, – продолжала Мод, – я чувствую себя полной дурой. Я так долго не могла понять, что мне не нужно выпендриваться, а нужно оставаться собой – такой, какой я была до того, как он в меня влюбился. Если кто-то тебя бросает, то не обязательно потому, что с тобой что-то не так, и уж конечно, это не означает, что нужно стереть себя с лица земли. Это истина для подростков, а это, – она приподняла и уронила тяжелую юбку свадебного платья, – это платье для двадцатипятилетней девицы. А тут я. Усваиваю эту истину в этом платье. Ужасно неловко.

Сунна положила руку на плечо Мод.

– Нет, – сказала она. – Это здорово. Это самый лучший урок, который каждый должен усвоить в первый же день супружеской жизни. И даже если бы вы выучили его подростком, вам бы пришлось повторять его снова и снова, раз за разом, как и всем нам. И только что я в очередной раз усвоила его. От вас. Так что… спасибо.

Они улыбнулись друг другу.

– Я думаю, вы находитесь в БЖЗ, Мод, – сказала Сунна.

Мод заморгала.

– Не знаю, что такое БЖЗ, – сказала она.

– Это мне в вас и нравится, – сказала Сунна, – жаль, что мы больше не будем соседками.

– Неправда, – сказала Мод, снова шмыгнув носом. – Тебе жаль, что ты больше не сможешь пробираться ко мне в квартиру и таскать еду из холодильника.

В дверь постучали, и Ричард просунул голову в комнату. Увидев Сунну, он растерялся.

– О, извините, я не помешал?

Сунна встала.

– Нет! Мне пора, нужно посмотреть, чем я могу помочь. Наверное, Мак там готовит закуски для банкета.

Маккензи и Грант

Маккензи действительно была на кухне, но не готовила закуски. Она сидела на стойке и держала в ладонях телефон, как будто взвешивая его.

– Что ты делаешь, Мак?

– Не знаю. Просто жду, когда все начнется.

– То есть… начнется свадьба?

– Да, да, свадьба. – В ее взгляде читалось: «Конечно, свадьба, что же еще?»

– О-о. А мне почудилась какая-то мелодрама. Как будто ты сидишь и думаешь: «Когда же начнется моя жизнь», или что-то в этом роде.

Маккензи рассмеялась.

– Наверное, и это тоже. Я и вправду иногда так думаю на свадьбах.

– Почему? – Сунна тоже вспрыгнула на стойку и села рядом.

– Ну, понимаешь… Весь смысл этого дня в том, что мы все собираемся, чтобы кого-то «приветствовать». Брак – это как будто завершение жизненного этапа. Вот я и начинаю думать обо всем, что в моей жизни не завершилось…

– О Джареде, например.

– Нет, не о Джареде. Нет. – Маккензи снова засмеялась, на сей раз громче. – Хм. Хотя, раз уж ты об этом заговорила, иногда я думаю, как там эта бедная девчонка, Лорен.

– М-м. То есть беспокоишься, что после истории в «Обмене» они расстались?

– Нет, скорее беспокоюсь, что они не расстались. Бедная девчонка.

– Ага, понятно. Ну, а о ком тогда?

– О Гранте. Это парень с моей работы.

– А-а. Ты с ним встречалась?

– Нет. Чуть было не начала. Но когда он пришел, чтобы повести меня на первое свидание, меня стошнило. Это было как раз перед тем, как все выяснилось с сестрой и с судом, и – я уволилась из «Пиратской пиццы». А после этого у меня не было возможности с ним поговорить.

– Ни звонка, ни сообщения?

– От него – полно… – Маккензи наклонилась вперед и положила голову на руки поверх телефона. – Сунна, ты просто возненавидишь меня за это, но…

– Ты не отвечала? Стала призраком?

– Ага.

Сунна пожала плечами.

– Что ж. Ты поступаешь плохо. Позвони ему.

– Уже не могу. Столько времени прошло.

– А ты бы так сказала, если бы то письмо было от Джареда или от Кейт? По-твоему, я бы так сказала, если бы оно было от Бретт? Мак. Подумай, у кого сегодня свадьба.

Маккензи подумала.

– Но что я ему скажу?

– Все. Просто скажи все. Скажи то, что хотела бы услышать от Джареда. Скажи то, что Ричард наконец сказал Мод. Объясни, объясни, объясни. Извинись. Овладей ситуацией. Ты вела себя как дура: уходить в призраки – это хамство. Если он даст тебе второй шанс… – Сунна кивнула на окно, выходящее на задний двор, где была установлена арка и двадцать белых стульев.

– То мы поженимся?

– Нет же, Мак! – Сунна закатила глаза. – Ты воспользуешься этим вторым шансом. И посмотрим, что будет. Как Ричард.

Ричард появился в дверях кухни, опоздав на долю секунды, чтобы услышать, как было произнесено его имя.

– О, Сунна! Вот ты где. Планы изменились: на улице слишком холодно, чтобы играть свадьбу во дворе, и мы решили провести церемонию внутри. Мод наконец согласилась. Эта леди упрямее, чем погода в прериях, но мы в конце концов ее уломали. – Он улыбнулся. – Однако фотограф говорит, что освещение в гостиной ужасное, и потом, там уже все организовано… Так что мы собираемся совершить это, – он сделал театральную паузу, – прямо здесь!

– Вы собираетесь пожениться на моей кухне? – Они не могли понять, шутит он или нет.

– Мы собираемся пожениться на твоей кухне! У этого большого окна! Просто Мод хочет, чтобы миг, когда мы будем говорить «да», был запечатлен на хорошей фотографии. Которую можно повесить над камином. Фотограф требует, чтобы было много естественного света. – Он взмахнул рукой перед собой, будто подхватывая невидимую трость, как артист в старомодной пантомиме, и повернулся, чтобы уйти. – Передайте это всем, кого увидите!

Они смотрели, как он выскочил в коридор – искрометный мужчина, и только. Даже странно, что, заворачивая за угол, он не подпрыгнул и не щелкнул каблуками в воздухе.

– Видишь? – сказала Сунна. – Ты могла бы сделать Гранта таким же счастливым.

– А может, он все давно забыл и завел себе подружку вроде тебя, которая вынет из меня душу, а потом велит убираться к черту.

– Надеюсь. Так тебе и надо, Мак.

Маккензи невольно рассмеялась. Потом достала телефон и написала: «Привет».

Сунна

Обязанностью Сунны было открывать дверь и направлять гостей на кухню. Гостей, правда, было не так уж много. Пастор, его жена и их восьмилетний сын. Сестра Мод, Линда, и муж Линды, Харв, человек очень маленького роста (они прилетели из Онтарио). Двое друзей Ричарда и его отец Эдвард в инвалидном кресле – из-за этого они не могли пожениться наверху, на кухне Мод. Ларри. И еще фотограф, сын друга Ричарда, которого все называли просто Фотографом, как будто это была шутка, понятная только узкому кругу.

Народу было мало для свадьбы, но много для кухни. Кухня была достаточно велика, чтобы там готовить, но слишком мала, чтобы играть там свадьбу.

Пастор стоял перед холодильником, Мод и Ричард – перед пастором, фотограф – перед Мод и Ричардом. Жена и сын пастора стояли сзади, у плиты. Отец Ричарда сидел за столом, Харв, Линда и один из друзей Ричарда заняли три стула; второй друг встал позади сына пастора. Маккензи присела на столешницу у раковины. Ларри стоял в углу, засунув руки в карманы каких-то странных, несколько раз перешитых штанов в тонкую полоску. Сунна стояла в дверях.

– Ну, что? Готова, Модикинс?

Мод фыркнула. «Модикинс», – пробормотала она себе под нос. Ричард, усмехнувшись, открыл было рот, но Мод толкнула его в бок.

– Нет уж. Только Сунне позволено так меня называть. – Она кивнула пастору. – Все, Кевин. Мы готовы.

Пастор улыбнулся. Это был разумный пастор, он ничего не имел против того, чтобы его называли Кевином, а не пастором Кевином, отцом Кевином или как-нибудь в этом роде.

– Хорошо, – сказал он, – представление начинается. Мод. Ричард. Мы собрались здесь сегодня, перед этим прекрасным холодильником из нержавеющей стали, в присутствии всех ваших…

В дверь позвонили.

– Кого там еще принесло посреди свадебной церемонии? – возмутилась Мод.

– Я открою, – сказала Сунна.

Она открыла дверь незваному гостю. Это была женщина с неоново-фиолетовыми волосами до подбородка, выбивающимися из-под вязаной шапочки, и большими карими глазами. Ее лицо было разукрашено крошечными серебряными обручами и заклепками. На ней была объемная, распахнутая, несмотря на холод, зимняя куртка. Под ней – рваные черные джинсы и белая футболка с нацарапанной черным маркером выцветшей надписью «Фугази» на груди. Не самая подходящая одежда для свадьбы.

– О, – пискнула женщина, войдя в крошечную прихожую и топая по коврику, чтобы стряхнуть снег с ботинок. – Это вы?

Сунна нахмурилась.

– Да, – сказала она. – Это я.

Женщина, должно быть, поняла, что ее не узнали.

– Я вас видела в «Стаканчике», почти каждый день. Я хожу туда в перерывах пить кофе. Я работаю в крематории по соседству.

Сунне никогда в жизни не приходило в голову, что люди могут работать в крематориях точно так же, как работают в спортивных залах, цветочных магазинах и пиццериях.

– Ах, – сказала Сунна. – Да. Я видела вас у входа. Я думала, вы были там из-за… ну, понимаете. Потому что кто-то из близких…

– У меня к вам чудной вопрос, – перебила женщина, за что Сунна была ей благодарна. Послышался тихий, но отчетливый щелкающий звук, и Сунна поняла, что это пирсинг в языке женщины звякает о зубы. – Живет ли в этом доме парень… такой высокий, с бородкой, и у него, гм… много пирсинга? – Она указала на собственное лицо. – Еще у него длинные волосы… я не… мне очень неловко, но я помню, как его зовут… когда я его видела, он рассказывал кому-то, что унаследовал большой дом на этой улице… – Она то и дело прикасалась к своему лицу или теребила волосы.

Сунна сердечно улыбнулась женщине.

– Да, – сказала она. – То есть я знаю, о ком вы говорите, но он здесь не живет. Он – владелец этого дома. На самом деле забавная история: он унаследовал дом от умершей тетки, но потом выяснилось, что тетка жива, а значит, он его не унаследовал; но ее посадили в тюрьму, так что дом снова принадлежит ему. Наверное, пока ее не выпустят. А потом… А потом я не знаю. На самом деле не знаю, что будет потом. – Сунна рассмеялась. – В общем, долгая история. А вы ищете квартиру? Я не знаю, как долго дом еще будет сдаваться, все зависит от того, что будет с тетей Ларри.

Женщина, казалось, была удивлена.

– О, нет! Нет, я не… Вообще-то я встретила его летом в продуктовом магазине. Он попросил мой номер телефона, а потом исчез, прежде чем я успела ему его дать. – Она подняла глаза и резко остановилась. – Ой. Сколько у вас тут народу.

Ричард и Маккензи вышли вслед за Мод в коридор, а двое друзей Ричарда с любопытством выглядывали из дверей. Фотограф сделал снимок.

Женщина с фиолетовыми волосами откашлялась, подозрительно косясь на толпу.

– Я даже оставила ему записку в почтовом ящике, но… разон не живет здесь, он, скорее всего, ее не получил. – Она засмеялась, но тут же замолчала и со смущенным видом прикусила губу. – Я, наверное, выгляжу полной идиоткой, но… Я вроде как посмеялась над ним, когда он попросил мой номер, и из-за этого чувствовала себя дурой… я ведь смеялась не над ним, понимаете? А от волнения. Просто я подумала…

– О, – сказала Сунна, уже повернувшаяся, чтобы позвать с кухни Ларри. Она замерла. – Так это были вы?

– Да. Глупо было являться сюда. Наверное, мне лучше… – Она махнула рукой по направлению к крыльцу и начала пятиться к ступенькам.

Но к этому моменту Ларри уже протолкался в коридор и, увидев, кто стоит в прихожей, расплылся в улыбке, сделавшей его похожим на какую-то дурацкую птицу.

– Привет! – Женщина при виде него с облегчением рассмеялась. – Привет, – повторила она. – Э-э… Здравствуйте. Я – Никки. Я, правда, не знаю, как вас зовут…

– Ларри! – сказал Ларри через плечо Ричарда. – Ларри Финли.

– Не может быть! – отозвалась Никки. – Как музыкального обозревателя из «Суслика»?

– Да! – Ларри был вне себя. – Это я и есть!

– Обожаю вашу колонку! – сказала Никки. – Просто глоток свежего воздуха. Наконец-то об этом пишет человек, который знает, о чем говорит.

– Извините, – встряла Мод. Ее голос напомнил Сунне ту Мод, с которой она встретилась на крыльце несколько месяцев назад. – Вообще-то я выхожу замуж.

– О! – Никки поморщилась. – Я мешаю пройти…

– Нет, – сказала Мод. – Я выхожу замуж здесь. Можете остаться как девушка Ларри, но вам нужно поторопиться.

Все вернулись на кухню и снова заняли свои места. Ричард подмигнул Никки.

– Да, нужно торопиться! Нам еще предстоит торжество в гостиной, – сказал он.

– О, перестань, Ричард, – пробормотала Мод, но с улыбкой.

Ричард обнял ее за плечи.

– К чему такая спешка, Мод? – сказал он, уткнувшись ей в волосы. – Впереди вся оставшаяся часть жизни. Но вообще-то это… да, Кевин, можно поторопиться? Мне семьдесят два.

Мод расхохоталась, не ведая, что фотограф сделал снимок именно в этот момент. Он был прав по поводу света из окна над раковиной: освещение было идеальным. (Месяц спустя, когда Мод увидит фотографию – Ричард смотрит на нее сияющими глазами, ее глаза закрыты, отчего все морщинки у глаз особенно заметны, голова наклонена так, что двойной подбородок выпирает, как будто она проглотила подушку, тушь размазалась по обвисшей коже век, – то даже она не сможет отрицать, что снимок прекрасен, и повесит его над камином.)

Кевин призвал пару обменяться клятвами и кольцами и объявил их мужем и женой, после чего все перешли в гостиную на банкет. Потом Сунна спросила, будут ли танцы, Мод сказала, что нет, но Сунна все равно начала сдвигать взятые напрокат столики.

– Один танец, – сказала она. – Вы должны, по крайней мере, станцевать свой первый танец как муж и жена. И все.

Мод неохотно согласилась.

Сунна сбегала в спальню и принесла динамик. Мод и Ричард стояли посреди комнаты, как пара подростков на школьном выпускном балу, стесняясь выступать перед небольшой толпой.

– Под что будете танцевать? – спросила Сунна, двигая бровями.

– Не знаю, – сказала Мод. – Выбери что-нибудь сама.

– Может быть, «My Heart Will Go On»?

– Но это же Селин Дион! – громко выпалил Ларри. – Не думаю…

Все повернулись к нему, и он покраснел.

– Ха! Нет, ничего. Все в порядке, – смеясь, сказал он. Но, даже когда начался танец, он не перестал смеяться и то и дело поглядывал на потолок.

Сунна наблюдала за ним и Никки, сидящими в углу. Ларри поглядывал вверх при каждом скрипе, реальном или воображаемом, Никки восторженно смотрела на Ларри. Маккензи, склонясь над телефоном, переписывалась с кем-то – с Грантом? Хорошо бы. Мод и Ричард неловко, но мило обнимали друг друга за плечи и раскачивались взад-вперед. Сунна думала об отношениях, дружбе и инфлюэнсерах из социальных сетей. Об идеальной жизни и реальной жизни, о БЖЗ, ожиданиях, неожиданной дружбе, старении, пластической хирургии и о том, что Ричард смотрит на Мод так, будто она красавица. Сунна вспоминала то, что ей рассказала Мод – о том, как она сама стала для себя призраком. И еще Сунна думала, как ей будет не хватать Мод этажом выше. Она была чем-то похожа на Бретт: такая же непримиримая, безапелляционная, режущая правду в глаза и требующая этого от других. И тоже стала кем-то вроде родственницы.

Отзвучали последние ноты песни, и все вежливо зааплодировали. Ричард заключил Мод в объятия. В потолке что-то громко треснуло: вероятно, это было просто дерево, расширявшееся из-за изменения температуры, но все так и подпрыгнули.

– Эта женщина, – серьезно сказал Ларри, – визжит, как мартовская кошка. – Он, вероятно, хотел произнести это тихо, как шутку, понятную ему одному, но его слова повисли в воздухе как информация к размышлению. И, поскольку они прозвучали полной бессмыслицей, все начали хохотать так, будто ничего смешнее в жизни не слышали.

Благодарности

Спасибо Барклаю, Салли и Скарлетт за то, что они заботятся друг о друге, пока я пишу, и с радостью встречают меня, когда я возвращаюсь к ним в реальный мир. Я очень люблю вас всех.

Спасибо Виктории за поддержку и помощь в этом процессе. Я правда, правда очень рада иметь такого агента.

Спасибо Алисии, Лоре и всем невероятным сотрудникам «Lake Union» за время и труд, которые вы вложили в эту книгу. Мне нравится быть частью вашей команды.

Спасибо дизайнеру обложки Лиз Касаль за роскошное художественное оформление.

Спасибо Рейчел за то, что сфотографировала меня.

И писателям, с которыми я познакомилась и подружилась в процессе.

И книжным блогерам, которые тоже стали моими друзьями. (Написать книгу – прекрасный способ обзавестись друзьями.)

И Марти за то, что присматривал за детьми по вторникам, чтобы я могла уходить по своим делам. Ты – замечательный дедушка.

Спасибо Кирстен и Кейли за то, что сидели с детьми в то утро, когда я изо всех сил пыталась уложиться в дедлайн.

Спасибо Кейли и Кейт за сроки.

Спасибо Кейт и Саре за предварительную редактуру.

Спасибо Ханне за то, что рассказала мне о новой группе Конора Оберста, когда я зашла в творческий тупик. Этот альбом меня излечил.

Моим чудесным друзьям и родным за поддержку.

Публичной библиотеке Реджайны и всем кофейням, которые в прошедшем году служили мне офисами.

И все моим личным «призракам», без которых мне не пришло бы в голову написать эту книгу. (Если захотите, напишите мне на электронную почту и расскажите, что все-таки случилось.)

Примечания

1

«Герои Хогана» (Hogan's Heroes) – телевизионный сериал 1965–1971 гг.; также название американской хардкор-панк-группы, образованной в Нью-Джерси в 1984 г. (Здесь и далее прим. пер.)

2

«Бритвенный пирог» (Razorcake) – американский тематический журнал («фанзин»), посвященный субкультуре панков, в первую очередь музыке.

3

Название аэропорта в Саскачеване.

4

«Обмен», или «Культурный обмен» (Exchange, Cultural Exchange) – культурный центр с концертной площадкой в Реджайне, Саскачеван.

5

Никола Сарчевич – певец и басист шведской панк-группы «Millencolin», автор песен.

6

«SimplePlan» – канадская рок-группа, существует с 1999 года.

7

«Dropkick Murphys» – американская кельтик-панк-группа, основанная в 1996 году. Кен Кейси – один из основателей группы.

8

«Bouncing Souls» – американская панк-группа, образовалась в 1989 году.

9

Существует несколько песен с названием «Смех на похоронах» (Laughing at funerals), но по содержанию и, учитывая музыкальные пристрастия Ларри, скорее всего, имеется в виду песня норвежской панк-рок-группы «Sløtface».

10

Ги Пиччотто – американский гитарист и вокалист, широко известный благодаря участию в группах «Fugazi» и «Rites of Spring». Мистер Роджерс (Фред Роджерс, 1928–2003) – американский телеведущий, автор и ведущий детской телепередачи «Соседство мистера Роджерса».

Content

Сьюзи Кроуз
Прости, но я скучаю

Призраки в нашей жизни

Последняя воля и завещание Ребекки Финли

Жильцы Монреаль-стрит 2139 получают письмо

Бывший панк

Пиратская пицца и грозный флибустьер Хэйрс

Ларри, лучший в мире домовладелец

Веселенькое утро Бренды

Кофейня рядом с крематорием

Призраки в галерее

Дело о пропавшем сыре

Эта паршивка Бретт

Следствие продвигается

Мод в своем репертуаре

Газетные призраки

Цветочный кризис

Запах важных событий

Призраки на чердаке

Мод становится сыщицей

Старые знакомые, новые подозреваемые

Предосудительное расследование Мод

Все побежали, и я побежал

Мод приходит в бешенство

Двуличная Маккензи

Невеста с медицинского

Призрак на кухне

Лицом к лицу с призраком

Крайняя степень унижения!

Дело о готической шляпе

Старый хрыч Ларри

Недотепа-домоседка со своими тайнами

Первое первое свидание

Набор покойника в Маниле

Есть ли у призраков ноги?

Сунна впервые видит ночное небо

Ларри идет на концерт

Маккензи и Сунна тоже идут на концерт. Все на шоу!

«Вдовья дорожка»

Дорожка вдовца

Флюиды Джейн Эйр

Призраки преклонного возраста

Последняя воля и завещание Ребекки Финли: вторая серия

Дом возвращается к хозяину

Свадьба Мод (несколько месяцев спустя)

Благодарности

Примечания