Зорайда Кордова

Наследие Божественной Орхидеи

© Н. Кротовская, В. Кулагина-Ярцева, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Рут Алехандрине Герреро Кордильо

Пусть луна освещает

Ночи моей печали,

Пусть наполнит мечтами

Туманные синие дали.

Померкли луна и звезды,

Во тьме без тебя страдаю.

Мечтать о тебе не смею,

А без мечты умираю.

Альваро Каррильо, «Лунный свет»

Часть I. Приглашение на смерть

0. Приглашение

Вы приглашены ко мне домой на 14 мая Года Колибри. Пожалуйста, приезжайте не ранее 13:04, потому что мне нужно многое уладить до этого события. Звезды сошлись. Земля совершила оборот. Время пришло. Я умираю. Приходите и заберите свое наследство.

Вечно ваша, Орхидея Монтойя

1. Женщина и дом, которых раньше не было

На заре многих дней на этом месте ничего не было, кроме бесплодной земли. Но вдруг здесь появились дом, женщина, ее муж и петух. Семья Монтойя прибыла в город Четыре Реки среди ночи, их не встретили ни фанфарами, ни подарками из вагончика[1], ни переваренной зеленой фасолью, ни слоеными яблочными пирогами, которые обычно предлагают новым соседям, чтобы с ними познакомиться. По правде говоря, люди в Четырех Реках перестали обращать внимание на то, кто сюда приезжает или отсюда уезжает, еще до их прибытия.

Найти город на карте вряд ли было возможно, дороги кругом по большей части гравийные, а знали о нем только те, кто остался там жить. Да, там когда-то были железные дороги; прекрасные железные артерии, проложенные в каменистой почве, связывали пыльное сердце страны с ее лицом, которое менялось в зависимости от того, где проходили эти линии.

Путешественник, случайно свернувший здесь с автомагистрали, мог воспользоваться бензоколонкой и зайти в старенькую закусочную. Когда приезжий спрашивал, какие же четыре реки дали название городу, местные скребли в затылках и отвечали так: «Ну, все эти реки пересохли уже к 1892-му».

Кроме бензоколонки Гаррета и закусочной «Радость», предлагавшей невразумительный кофе за 1,25 доллара, Четыре Реки обладали населением численностью семьсот сорок восемь человек, фермерским рынком, магазином писчебумажных принадлежностей, восьмым по величине в мире метеоритным кратером, местом якобы захоронения динозавров (разъяренные палеонтологи, разоблачив обман, не похвалили за шутку выпускной класс 87-го года), единственным на многие мили пунктом видеопроката, средней школой (победитель в региональном футбольном чемпионате 1977 года) и самым маленьким почтовым отделением в стране, которое служило единственным препятствием тому, чтобы город превратился в призрак.

Город был особенным тем, что было у всех ныне живущих, но теперь забылось. Он был, в самом общем смысле, не чужд магии. В мире существуют места, где энергия сконцентрирована настолько, что они становятся точкой встречи добра и зла. Они зовутся связующими звеньями. Зовутся лей-линиями. Зовутся Эдемом. С течением столетий, по мере того как Четыре Реки теряли свои водные ресурсы, магия города тоже блекла – и теперь слабо билась под сухими горами и равнинами.

Этого биения было достаточно.

В глубине долины, где когда-то пересекались четыре реки, Орхидея Монтойя построила дом в 1960 году.

«Построила» не слишком подходящее слово, ведь дом словно возник из воздуха. Никого не было там, когда закладывался каркасный фундамент или крепились ставни, и ни один местный житель не мог вспомнить, что видел тракторы и бульдозеры или строителей. Но вот дом появился. Пять спален, открытая гостиная с камином, две ванных комнаты и еще один отдельный туалет, кухня с любовно подобранной техникой и панорамная веранда с небольшими качелями, откуда Орхидея могла наблюдать, как меняется мир вокруг. Самым непримечательным в доме был чердак, где хранились вещи, которыми Монтойя больше не пользовались, и тревоги Орхидеи. Людям, которые проезжали по единственной дороге через вершину холма, весь дом казался воплощением кошмаров и историй о призраках, они останавливались и пользовались возможностью понаблюдать за жизнью этой странной семьи.

Поняв, что у них появились новые соседи, люди из Четырех Рек решили присмотреться к ним.

Кто, собственно говоря, были эти Монтойя? Откуда они взялись? Почему они не ходят к мессе? И кто, скажите ради Бога, красит ставни в такой темный цвет?

Любимым цветом Орхидеи был зелено-синий – того оттенка, когда небо больше не кажется черным, но на нем еще не появились розовые и фиолетовые оттенки. Она считала, что в этом цвете запечатлен миг, когда мир затаивал дыхание, и она тоже надолго его затаивала. Именно этим цветом были покрашены ставни и большая входная дверь. Через несколько месяцев после своего появления Орхидея, впервые выбравшись в город, чтобы купить машину, увидела, что все дома построены в стиле ранчо и покрашены в спокойные пастельные тона.

В доме Орхидеи не было ничего случайного. Она мечтала о собственном доме с раннего детства и когда, наконец, обрела его, самыми важными стали цвета и безопасность. Для человека вроде Орхидеи Монтойи, получившей все благодаря упорству и чуть-чуть воровству, важно было не просто защитить свое, но и удержать. Поэтому в каждое окно и в каждую дверь был вдавлен золотой лавровый лист. Не только для того, чтобы удержать магию, но и для того, чтобы отвести опасность.

Орхидея так давно носила свой дом с собой – в сердце, в карманах, в чемодане, а когда он там не умещался, то в мыслях. Она носила этот дом в поисках места, где пульсирует магия, чтобы там осесть.

В общей сложности Орхидея и ее второй муж преодолели около четырех тысяч восьмисот девяноста восьми миль. На автомобиле, корабле, поезде, а последние двадцать миль пешком. К концу пути страсть к путешествиям у нее пропала. В конце концов у нее будут дети и внуки, и она увидит остальной мир на глянцевых открытках, которыми будет покрыт весь холодильник. Как и многим другим, ей хватило одного паломничества. Она не нуждалась в том, чтобы определять собственную ценность коллекционированием штампов в паспорте или знанием полудюжины языков. Это были мечты девочки, давно оставшейся позади, той, что видела кромешную тьму бесконечного моря, той, что когда-то стояла в центре мира. Она прожила сотню самых разных жизней, но никто – ни ее пять мужей, ни ее наследники – на самом деле ее не знали. Так, как можно узнать кого-то – глубоко, до тайн, которые можно почувствовать лишь нутром.

Что о ней можно было узнать?

Пять футов один дюйм. Смуглая кожа. Черные волосы. Чернющие глаза. Орхидея Монтойя была не от мира сего по своему рождению. И звезды определили два самых важных момента ее жизни. Первый – ее появление в этом мире. И второй – день, когда она поймала свою удачу.

Она родилась в небольшом районе прибрежного города Гуаякиль в Эквадоре. Люди думают, что разбираются в несчастьях и невезение. Но это была неудачливость: споткнуться из-за развязавшегося шнурка, или уронить в метро пятидолларовую купюру, или столкнуться со своим бывшим, когда на тебе заношенные спортивные штаны, – Орхидея обладала невезучестью именно такого рода. Невезение вплелось в родинки, усеивавшие ее плечи и грудь подобно созвездиям. Невезение, которое было похоже на мелкую месть давно забытого божества. Ее мать, Изабелла Монтойя, в первую очередь винила свой грех, а во вторую – звезды. Последнее было верно не в одном отношении.

* * *

Орхидея родилась в момент, когда планеты образовали комбинацию наихудшей судьбы, которую только можно себе представить, космического долга, в котором не было вины Орхидеи, однако судьба пришла его взыскать, как букмекер. Четырнадцатого мая, за три минуты до полуночи, Орхидея решила покинуть материнскую утробу, но застряла на полпути, как будто знала, что мир – небезопасное место. Все медсестры и дежурный врач бросились помогать молодой матери-одиночке. В 0:02 пятнадцатого мая девочку вытащили, полумертвую, с пуповиной, обернутой вокруг ее маленькой шеи. Старая дежурная медсестра заметила, что бедная девочка будет всю жизнь вести себя нерешительно – будет не здесь и не там. Наполовину в настоящем, наполовину в прошлом. Неопределенной.

Навсегда покинув Эквадор, она узнала, как оставить там частицы себя. Частицы, которые ее наследники когда-то попытаются собрать, чтобы вернуть ее.

На это ушло двадцать лет и два мужа, но Орхидея Монтойя добралась до Соединенных Штатов. Несмотря на то что Орхидея родилась при неблагоприятном расположении звезд, она сумела найти лазейку. Но это в ее истории произойдет позже.

Речь идет о женщине и доме, которых никогда раньше не было – до того дня, когда они, несомненно, оказались здесь.

* * *

В первое утро своего пребывания в Четырех Реках Орхидея и ее муж отворили все окна и двери. Дом был волшебный: он предупреждал все их нужды и предоставил им то, с чего можно было начать: мешки семян, риса, муки и соли и бочонок оливкового масла.

Сажать и сеять нужно было немедля. Но земля, окружавшая дом, представляла собой твердую растрескавшуюся породу. Местные говаривали, что трещины в земле так глубоки, что, если уронить туда монетку, она провалится прямо в ад. Неважно, сколько дождей проливалось на Четыре Реки, облака как будто нарочно огибали долину, где теперь стоял дом. Но это не имело значения. Орхидея привыкла создавать что-то из ничего. Это было частью сделки, ее силы.

Первым делом она засыпала полы морской солью. Забила ею щели между половицами и все углубления в дереве. Она истолкла тимьян, розмарин, шиповник и сухую лимонную корку и разбросала по полу. Затем вымела все через парадную дверь и черный ход. Такой магии она научилась в своих странствиях – это был обряд очищения. С помощью оливкового масла она вернула блеск деревянному полу, а затем приготовила себе и мужу первый завтрак в новом доме – яичницу. Посыпала яйца крупной солью и жарила их, пока белок по краям не загустел, а желтки не стали яркими и похожими на два солнца-близнеца. Она ощущала вкус того, что должно было произойти.

Десятилетия спустя, под конец своих дней, она вспомнит вкус этой яичницы, словно только что ее съела.

* * *

Дом в Четырех Реках стал свидетелем рождения всех шести детей Орхидеи и пятерых ее внуков, а также смерти четверых мужей и дочери. Он был ее защитой от мира, частью которого она не сумела стать.

Один раз – всего один – соседи с дробовиками и вилами попытались прогнать колдунью, жившую посреди долины. Ведь только колдовством можно было объяснить то, что создала Орхидея Монтойя.

В первый месяц их жизни в доме сухая скальная порода поросла высокой травой. Сначала появились небольшие пучки, затем трава покрыла всю землю. Орхидея обходила каждую пядь своих владений, напевая и приговаривая, рассыпая семена, уговаривая и призывая их дать корни. Затем близлежащие холмы украсились полевыми цветами. В долину вернулся дождь. Он шел дни, недели, а когда перестал, за домом образовалось небольшое озеро. В долину вернулись и животные. Лягушки прыгали между покрытыми мхом камнями и листьями кувшинок. Из радужных икринок появились сотни рыб. Даже олень спустился с холмов посмотреть, что там происходит.

Конечно, дробовики и вилы не сработали. Толпа едва преодолела половину спуска с холма, как долина заволновалась. Появились тучи москитов, над головами идущих закружились вороны, на травинках образовались крохотные шипы, которые царапали до крови. Обескураженные люди повернули назад и направились к шерифу. Чтобы он прогнал колдунью из их городка.

Шериф Дэвид Палладино был первым жителем Четырех Рек, кто познакомился с Орхидеей по собственной воле. Потом у них сложились добрые отношения, которые выражались в том, что он защищал ее земли от назойливых соседей, а она готовила ему средство для восстановления волос, но при первой их встрече был краткий миг, когда Орхидея испугалась, что, хотя она все сделала правильно, ей придется уйти.

В то время шерифу Палладино было двадцать три, и он работал в этой должности первый год. У него все еще был персиковый пушок над верхней губой, который никак не рос, и густая шевелюра, которая отвлекала внимание от его слишком широких ноздрей, в которых можно было увидеть туннели носовых ходов. Ярко-голубые глаза придавали ему сходство с совой, но не мудрой, а испуганной, что плохо подходило для его работы. Он никогда никого не арестовывал, потому что в Четырех Реках не совершалось преступлений. Единственное убийство произошло в 1965 году, когда на обочине дороги был найден зарезанным водитель грузовика. Убийцу не нашли. Даже полувековая вражда Дэвидсонов и Роско прекратилась, прежде чем он занял пост шерифа. Если бы последний шериф не умер в восемьдесят семь лет от аневризмы за своим письменным столом, Палладино так и оставался бы его помощником.

После того как горожане насели на шерифа, чтобы он все выяснил о новоприбывших (Кто эти люди? Где их документы на землю, их бумаги, их паспорта?), он поехал по единственной пыльной дороге, ведущей к дому в долине. Приехав на место, он едва мог поверить своим глазам.

Мальчишкой он с приятелями катался здесь на велосипедах, обдирая шины о голые камни. Теперь он вдыхал запах темной свежевскопанной земли и травы. Закрыв глаза, можно было представить себе, что находишься далеко от Четырех Рек, в какой-нибудь зеленой роще. Но открыв их, он, несомненно, оказался перед домом, принадлежащим Орхидее Монтойе. Он приподнял широкополую шляпу, чтобы пригладить спутанные белокурые волосы, свернувшиеся колечками на висках. Постучав в дверь костяшками пальцев, он заметил, как блеснули на фоне дерева лавровые листья.

Орхидея появилась на пороге. Она оказалась моложе, чем он ожидал, ей, наверное, было лет двадцать. Но в ее черных глазах было что-то, говорившее о том, что она узнала слишком много и слишком рано.

– Здравствуйте, мэм, – сказал он, затем запнулся. – Мисс. Я шериф Палладино. В окрестностях было замечено несколько койотов, которые убивают домашний скот; они не пощадили даже чистокровного гипоаллергенного пуделя бедной миссис Ливингстон. Просто хотел заскочить, представиться и убедиться, что вы в порядке.

– Мы не видели никаких койотов, – сказала Орхидея на четком, без акцента, английском. – А я подумала, что вы, возможно, приехали из-за толпы, которая собиралась навестить меня на прошлой неделе.

Он покраснел и, пойманный на лжи, смущенно опустил голову. Хотя история о койотах была достаточно правдивой. В одной из полученных им жалоб говорилось, что новая семья из Мексики – колдуны и койоты им близкие друзья. В еще одном обращении утверждалось, что высохшая долина, в которой никто никогда не бывал, кроме бродяг и прогуливающих школу подростков, меняется, а этого нельзя допустить. Четыре Реки не изменились. Палладино не мог понять, почему кто-то против таких изменений – свежести, силы и энергии. Жизни там, где раньше ничего не было. Это было чудом, но он должен был исполнять свой долг перед горожанами, которых поклялся защищать. Что напомнило ему еще одну жалобу. Нелегалы, прошипела в телефон женщина и повесила трубку. В конце концов, семья появилась в долине среди ночи. Земля не может быть свободной. Она должна принадлежать кому-то, человеку или правительству. Почему на нее до сих пор никто не заявил права?

– Выпьете чашку кофе? – спросила Орхидея с улыбкой, от которой у него слегка закружилась голова.

Его воспитывали так, чтобы он всегда отвечал на человеческий, добрососедский жест, поэтому он согласился. Палладино приподнял шляпу, затем прижал ее к груди, входя в дом.

– Благодарю вас, мисс.

– Орхидея Монтойя, – сказала она. – Но вы можете называть меня просто Орхидеей.

Она отступила в сторону. Молодая женщина была, наверное, вполовину ниже его, но казалось, она такая высокая, что достанет до деревянных балок над ними. Она смотрела на его ноги, пристально наблюдая, как он переступает через порог. Он не был уверен, но казалось, что она хочет увидеть не то, как он войдет, а сможет ли он это сделать чисто физически. Плечи ее расслабились, но в глазах оставалось недоверие.

Несмотря на свой рост, он постарался занимать поменьше пространства, чтобы успокоить ее. Даже свой пистолет он оставил в бардачке.

Во многом Дэвид Палладино был похож на всех других жителей Четырех Рек, которые никуда не уезжали. Он не стремился оказаться в другом месте, его не тянуло уехать. До того как он нашел свое предназначение в качестве полицейского, бóльшую часть жизни он был счастлив просто встать с постели и прожить день. Он верил в доброту людей и в то, что суп его бабушки может излечить практически любую травму. Но колдовство? Того рода, в котором люди обвиняли Орхидею? Он относил это на счет стариков, помнивших отрывки утраченных легенд. Слово «колдовство» годилось для автоматов, работающих от монет, на летнем карнавале.

Но он не стал бы отрицать, что, войдя в дом Орхидеи, что-то почувствовал, хотя затруднился бы точно определить это ощущение. Уют? Теплоту? Когда Орхидея вела его по коридору, где во множестве висели фамильные портреты, он не обращал внимания на это чувство. Обои выгорели на солнце, а полы, хотя блестели и пахли лимонной цедрой, были потертыми. В прихожей стоял алтарь. Десятки свечей таяли, одни быстрее других, как будто спешили добраться до нижней части фитиля. Миски с фруктами, кофейными зернами и солью стояли спереди и в центре. Он знал, что у некоторых людей из мексиканской общины есть подобные реликварии, статуэтки Девы Марии и полдюжины святых, которых он не смог бы назвать. Он присутствовал на каждой воскресной мессе, но уже давно перестал слушать. Его бабушка была католичкой. Его воспоминания о ней давно потускнели, но здесь, в доме Монтойи, мысли о бабушке вдруг нахлынули на него. Он вспомнил женщину, которую согнули годы, но все еще сильную настолько, чтобы готовить свежую пасту по воскресеньям. Он не думал о ней, наверное, лет пятнадцать. Запах розмарина, ее снежно-белые волосы и как она качала перед ним пальцем и говорила: «Будь осторожен, мой Дэвид, будь осторожен с этим миром». Бред старой женщины, но она была не просто старой женщиной. Она присматривала за ним, пока его мать болела, а отец работал на мельнице до изнеможения. Она молилась о его душе и о его здоровье, и он бесконечно любил ее. Почему же он больше о ней не вспоминает?

– Все в порядке, шериф? – спросила Орхидея, оглянувшись. Она ждала его реакции, но он будто не знал, что ответить.

Он понял, что все еще стоит перед алтарем, и почувствовал влагу на щеках. Он ощутил неистовое биение в горле и на запястьях. Он сжал губы и постарался ответить как можно вежливее:

– Все прекрасно.

Он не был в этом уверен, но постарался стряхнуть с себя эмоции.

– Чувствуйте себя как дома. Я сейчас вернусь.

Орхидея ушла в кухню, и он услышал, как льется вода. Он сидел в большой столовой, самой неукрашенной части дома. Ни обоев, ни картин. Ни портьер, ни цветов. На огромном столе, за которым уместились бы двенадцать человек, лежали кучи бумаг.

Он не был любопытен. Он верил в права людей в их городе, этом небольшом уголке в сердце страны. Но бумаги лежали в открытой деревянной шкатулке, похожей на ту, в какой его мать хранила старые фотографии и письма от своего отца с фронта. Бросив на бумаги быстрый взгляд, он увидел акт на владение землей на ее имя. Орхидея Монтойя. Его несколько смутило, что все это лежало перед ним. Она что, перебирала бумаги? Или знала, что он придет? Откуда она могла знать? Но перед ним лежало доказательство. Документы, которые трудно подделать. Он почувствовал облегчение. Он сможет сказать обеспокоенным жителям Четырех Рек, что в доме и его обитателях нет ничего необычного, кроме – ну, кроме того, что они появились из ниоткуда. В самом деле? Долина была давно оставлена людьми. Возможно, никто из жителей Четырех Рек не обратил на стройку внимания, как в тот раз, когда у них под боком появилось шоссе, где раньше его не было. Разумеется, ничего дурного здесь нет.

– Какой будете кофе? – спросила Орхидея, входя в столовую с деревянным подносом, на котором стояли две чашки кофе, молоко в стеклянном кувшинчике и сахарница с коричневым сахаром.

Он побарабанил длинными тонкими пальцами по столу.

– Много молока и много сахара.

Они улыбнулись друг другу. Никому из них, он был уверен, не хотелось неприятностей. И они стали разговаривать о погоде. О дальней родне Орхидеи, которая передала ей дом. Он не мог припомнить ни одного Монтойи из Эквадора в этих краях. И, если быть честным с самим собой, слабо представлял себе, где находится Эквадор. Но, возможно, он знал не всех. Возможно, мир больше, чем ему представлялось. Должно быть, так. Это определенно было так, когда он сидел и пил ее кофе.

Кофе был таким крепким, что ему приходилось останавливаться, чтобы глотнуть воздуха. Невероятно, но каким-то образом он почувствовал вкус земли, на которой кофе был выращен. Дотрагиваясь языком до нёба, он ощущал в напитке привкус минералов, благодаря которым растение выросло. Он мог почувствовать тень банановых и апельсиновых деревьев, которые придали бобам аромат. Это казалось невозможным, но понимание только начало приходить к нему.

– Как вы все это делаете? – спросил он, ставя чашку на стол. На краю фарфоровой чашки с нарисованными розами была щербинка.

– Делаю что?

– Добиваетесь такого вкуса кофе.

Она прищурилась и вздохнула. Послеполуденное солнце золотило ее смуглую кожу.

– Я пристрастна, но лучший в мире кофе растет в моей стране.

– Думаю, вы будете очень разочарованы, если зайдете в закусочную. Но не говорите этого Клодии. А за ее пирог можно умереть. Вы еще не пробовали его? А ваш муж дома?

Он знал, что говорит бессвязно, поэтому пил свой сладкий кофе, чтобы успокоиться.

– Он на заднем дворе, работает в саду. – Она сидела во главе стола, опираясь подбородком на запястье. – Я знаю, зачем вы пришли на самом деле. Знаю, что обо мне судачат.

– Не слушайте никого. Вы не кажетесь мне похожей на колдунью.

– Что, если я скажу, что я и есть колдунья? – спросила Орхидея, помешивая сахар в чашке. Она улыбалась искренне, приветливо.

Сбитый с толку, он глядел на остатки своего кофе, как вдруг услышал птичье пение. На подоконнике сидели две голубые сойки. Он не видел таких птиц в этих местах, вероятно, никогда. Удивительно. Кто он такой, чтобы судить об этом? Судить ее. Он дал клятву защищать граждан Четырех Рек, в том числе и Орхидею.

– Тогда я скажу, что вы сделали колдовской напиток.

Они рассмеялись и закончили пить кофе в уютном молчании, прислушиваясь к поскрипываниям дома и перекличке птиц. Еще не раз ближайшие соседи Орхидеи попытаются подвергнуть сомнению ее права на это пространство и эту землю, но этот кофе и эти бумаги обеспечат ей спокойствие, по крайней мере, на несколько лет. Она заехала слишком далеко и сделала слишком многое, чтобы оказаться здесь. Дом принадлежал ей. Он был рожден ее силой, ее жертвой.

Через пятьдесят пять лет после визита шерифа Палладино она сидела за тем же самым столом, с той же самой фарфоровой чашкой в руках, помешивая черный кофе той же серебряной ложечкой, чтобы разогнать его горечь. В этот раз на столе не было ни письменных принадлежностей, ни хрустящей бумаги цвета яичной скорлупы, ни сделанных ею самой чернил. Она уже разослала письма всем своим живым родственникам, и письма кончались так: «Я умираю. Приходите и заберите свое наследство».

Но до этого еще далеко.

Провожая молодого человека к дверям, Орхидея спросила:

– Все в порядке, шериф Палладино?

– Насколько я могу судить, – ответил шериф, надевая шляпу.

Она наблюдала, как его машина выехала на дорогу, и не уходила в дом, пока он не скрылся из вида. Подул сильный ветер, заставивший трепетать лавровые листья на дверях и окнах. Кто-то снаружи наблюдал за ней. Она ощутила это лишь на мгновение, но удвоила защитные чары дома, свечи на алтаре, кристаллы соли.

Придет время, когда прошлое настигнет ее, и Орхидее придется вернуть долг, который взыскала с нее вселенная. Но сначала она проживет длинную жизнь.

2. Наследники Божественной Орхидеи

Приглашение пришло в тот момент, когда Маримар Монтойя обожгла язык своим полуночным кофе. Она ощутила, как по комнате прошла какая-то волна, словно призрак заставил мигать лампочки, сделал так, что экран компьютера застыл, и включил телевизор. Она поморщилась и поставила чашку. Чашку из старинного сервиза, одну из двадцати четырех, которую она взяла из бабушкиного буфета и сунула в рюкзак в то утро, когда уехала из Четырех Рек, как раз когда начал петь Габо, скелетообразный петух.

– Не сейчас, – пробормотала она, хлопая по прозрачному голубому корпусу своего iMac G3. Она купила его, подновив за пятьдесят долларов, в модной подготовительной школе в Верхнем Ист-Сайде, когда они меняли оборудование. Все, чего хотела Маримар, – это засесть в интернете и текстовом редакторе, в котором она пыталась писать роман, хотя предполагалось, что она в это время должна трудиться над заданием колледжа.

Она провела мягким кончиком языка по нёбу и щелкнула по кнопке мыши – безрезультатно. Потом сдалась и крутанулась на вращающемся стуле.

Маримар не знала, что уже так поздно, ей все еще нужно было написать пять страниц эссе по готической литературе о «Падении дома Ашеров» Эдгара Аллана По и его интересе к ненормальным семьям. Рей снова допоздна сидел в офисе. Квартира, в которой они жили, находилась в самом сердце Испанского Гарлема в Нью-Йорке, и, живя здесь уже шесть лет, она никак не могла привыкнуть к постоянным поломкам в здании. Лампочки перегорали через несколько дней после того, как их вкрутили, коварный радиатор, скрипучий пол, ржавые трубы, из которых летом текла горячая вода, а зимой ледяная. И все же это место Маримар и ее кузен Рей обустраивали как свой дом.

Она протянула руку к телефону, чтобы отправить ему сообщение, и заметила лежащий рядом квадратный конверт. Марки не было, только ее имя и адрес:

Маримар Монтойя

160 Восток 107-я улица, апарт. 3C

Нью-Йорк, NY10029

Она окинула взглядом гостиную, чтобы понять, не изменилось ли что-нибудь еще. Потертый кожаный диван с шерстяным пледом с изображением лам в горах Эквадора. Рисунки Рея-старшеклассника и репродукция картины «Череп коровы: красный, белый, синий» Джорджии О’Киф, которую она купила рядом с Метрополитен-музеем на своей первой экскурсии. Массивный кофейный столик красного дерева, который тетка Маримар обнаружила на тротуаре Пятой авеню и заставила ее и Рея тащить его через двадцать кварталов и по трем улицам. Стопка журналов, большинство которых были украдены из офиса литературного журнала Хантерского колледжа, купоны супермаркета, ароматизированная жевательная резинка, старая бутылка для воды «Налген» с логотипом бухгалтерской фирмы Рея, бесплатные презервативы нью-йоркской марки в вазе с гниющими фруктами, открытая коробка с наполовину съеденной после работы пиццей.

Все было так же, как когда она села писать. Кроме открытого окна. И Маримар мгновенно поняла, откуда взялось письмо.

Она встала и подошла к окну. Внизу сидели подростки, неся какую-то ахинею и поглощая чипсы и газировку. А на пожарной лестнице Маримар увидела неизвестную птицу. Она была похожа на голубую сойку, но слишком большая по сравнению с теми, каких она иногда видела в Центральном парке. Маримар высунулась из окна, чтобы поймать птицу, но та ускользнула от рук девушки, оперение ее вдруг выцвело, а тело приняло обтекаемую форму обычного городского голубя. Птица издала булькающий звук и улетела.

– Скажи ей, чтобы пользовалась телефоном, как нормальные люди, – крикнула ей вслед Маримар.

Подростки задрали головы, чтобы понять, кто это, захихикали и зашептали: bruja loca[2].

Закрыв окно и повернув задвижку, Маримар вернулась к письменному столу. Компьютер по-прежнему был мертв, поэтому она взяла конверт. Никто больше не писал писем так, как писала ее бабушка. Орхидея садилась за большой обеденный стол со своей коробкой с письменными принадлежностями, металлической ложечкой и цилиндриками собственноручно изготовленного воска. Маримар хотелось знать, кому Орхидея пишет, потому что, насколько она знала, у бабушки не было друзей, а вся их семья жила в одном большом доме. Бабушка всегда отвечала одно: «Я пишу своему прошлому».

Маримар сняла восковую печать и открыла конверт. Прошло шесть лет с тех пор, как она разговаривала с Орхидеей. Хотя бабушка каждый год присылала им открытки на Рождество – по какой-то причине, даже пройдя через почтовую службу Соединенных Штатов, они всегда пахли корицей и гвоздикой, – Маримар никогда не отвечала на них. Она поднесла полученное письмо к носу и вдохнула запахи Четырех Рек. Кофе, свежей травы и мгновений перед проливным дождем. К ним примешивалось что-то еще, чего там при ней не было, но она не могла понять что.

Маримар вытащила твердую открытку и прочитала строки, написанные изящным почерком. Она закрыла глаза и почувствовала тянущее ощущение внизу живота. Орхидея бывала такой разной: уклончивой, молчаливой, злой, скрытной, любящей и лживой. Но она не была настолько драматична.

Действительно не была?

Когда Маримар было пять лет и она ловила светлячков на холмах, бабушка предупредила, чтобы она была осторожна, потому что они могут обжечь. Когда Маримар было шесть и она решила, что не станет есть цыплят из солидарности с Габо и его женами, бабушка объяснила ей, что души мертвых цыплят попадут в цыплячий ад, если не будут полностью съедены. Орхидея говорила ей, что, если подплыть ко дну озера, там будет коридор, который затянет ее на другую сторону земного шара, где живут морские чудовища. Что если печь пироги во время менструации, то молоко свернется, а готовить, когда злишься, значит испортить еду. Крошечные, маленькие неправды, которые Маримар теперь вспоминала.

Она глубоко вздохнула и перечитала письмо. Нет, приглашение. Время пришло. Я умираю. Приходите и заберите свое наследство.

Маримар взяла телефон и хотела написать Рею, но изображение на экране застыло.

– Черт подери, – пробормотала она. Мигающий свет, компьютер, ее телефон. Все это дело рук Орхидеи. Техника плохо сочетается с тем, что исходит даже не от самой Маримар, а от ее бабушки.

Ждать было нельзя. Она схватила со спинки стула джинсовую куртку, взяла ключи, плеер и наушники. Когда она запирала дверь, ключ застрял, и ей удалось его повернуть только минуты через две. Когда она переходила улицу, такси повернуло под невероятно острым углом и чуть не врезалось в нее, хотя она переходила дорогу по правилам. А идя по пешеходному переходу, она по самую щиколотку провалилась в лужу, которой, она могла бы поклясться, только что тут не было.

Наконец, оказавшись в безопасности на другой стороне, она воспользовалась моментом, чтобы включить свой CD-плеер Sony и надеть поролоновые наушники на уши. Тяжелый бас ревел, пока она поднималась в гору по Лексингтон-авеню, ведущей к офису Рея. Он был всего в тридцати кварталах, и ей все равно был нужен свежий воздух. Она проходила здесь каждый день по пути в колледж. Такая прогулка не сильно отличалась от прогулки по холмам вокруг дома бабушки в Четырех Реках, за исключением того, что Маримар сменила камни и траву на блестящий бетон. И то и другое сделали мышцы ее икр и бедер сильными.

Эль Баррио оживал после захода солнца, как рынки гоблинов, о которых она читала в стихах. Улицы здесь были шумными и всегда пахли жареным мясом, тестом, бананами и гнилью, поднимавшейся в клубах пара из канализации Нью-Йорка. Она остановилась у кошерного гастронома, втиснутого между двумя зданиями, которые, казалось, вот-вот обрушатся. Снаружи четверо стариков играли в карты и шашки на шатких столах и пластиковых стульях. Два подростка, еще не начавшие бриться, присвистнули, когда она вошла. Она купила два бейгла со сливочным сыром и проигнорировала этих мальчишек, которые цокали языком из-за того, что она задается. Мужчина в ярко-синей футболке «Метс» поднял глаза и, поймав ее взгляд, сказал ей: Dios te bendiga, mamita[3].

На его благословение она ответила: «Спокойной ночи».

Когда она добралась до угла улицы, какой-то бездомный вдруг вытащил пенис и попытался попасть в нее струей мочи.

Маримар никак не могла понять, почему Нью-Йорк никак не хочет полюбить ее. Она приехала сюда учиться в старших классах школы после безвременной трагической смерти матери. Ей было тринадцать, и она любила Четыре Реки. И любит до сих пор. Зеленые холмы и рои стрекоз, которые повсюду сопровождали ее. Но после смерти мамы Орхидея не оставила Маримар иного выбора, кроме как уехать.

Большинство детей хотели бы сменить ничего не значащий городок на Большой Город. Формально городок Четыре Реки что-то значил, но не то место, где большинству людей хотелось бы жить. Только Маримар не была уверена, что жизнь в Большом Городе ей подходит. Но в то время она не понимала, что ей подходит, а что нет, она была просто сиротой, живущей со своей tía[4] Парчей и двоюродным братом Реймундо в захламленной квартире, выходящей окнами на улицу, которая всегда была забита машинами, как дорожная артерия Манхэттена. Жесткая любовь города преподала ей ряд уроков, которых такое кроткое место, как Четыре Реки, никогда не смогло бы ей дать. Она научилась быть начеку с той минуты, как выходила за дверь, из-за парней и мужчин, которые закидывали удочки, как будто она была еще одной рыбой в этом грязном Гудзоне, который они называли рекой. Она узнала, что Нью-Йорк развивался, потому что жил на крови. Он был шумным, потому что это была симфония людей, кричащих о своих мечтах и надеющихся быть услышанными. Маримар очень хотела добавить свои мечты в эту песню, но, когда она попыталась, ее голос прозвучал не громче шепота.

Спустя шесть лет жизни в Нью-Йорке Маримар ни на что в нем не претендовала. Это вообще было не то место, где можно было на что-то претендовать, хотя многие пытались. Нью-Йорк, казалось, отказал ей, как будто у нее была неподходящая группа крови. Ее дважды грабили, прежде чем она научилась давать отпор и обнаружила, что, когда ты кому-то не нравишься, тебе говорят это в лицо. Начав работать в шестнадцать лет, она поняла, что не сможет удержаться на работе. В ней было что-то такое, что через некоторое время не нравилось ее работодателям. Все начиналось прекрасно. Она все правильно говорила, шла все выше и дальше. Затем, как по часам, месяца через три что-то перещелкивалось. Внезапно она становилась слишком хорошенькой, слишком уродливой, слишком умной, слишком тупой, слишком маленькой, слишком тихой, слишком громкой, слишком – всякой, и в то же время ей чего-то недоставало. Всегда была какая-то причина. Однажды администратор в книжном магазине колледжа сказал ей, что она отвлекает выгодных клиентов, потому что люди заходят просто на нее посмотреть.

Маримар была сногсшибательна, как и ее мать: волосы, ниспадавшие темными волнами, обрамляли ее лицо с черными глазами. Густые брови, которые будут в тренде годы спустя. Нос, который ее бабушка определяла словом ñata[5], хотя никогда не объясняла его значение. Маленький, с круглым кончиком и чуть приплюснутый. Похожий на пуговку. Из-за этого она казалась совсем юной. Ее кожа была смуглой, как скорлупа лесного ореха, а по рукам и груди вверх и вниз бежали родинки, сплетаясь в тот же узор, какой был на теле ее матери и бабушки.

Иногда Маримар казалось, что внутри нее зияет дыра, бесформенная, как след от опухоли. Когда она жила в Четырех Реках, она этого почти не замечала. Нью-Йорк заставил ее заметить. Возможно, дело было в том, что каждый в городе мог посмотреть сквозь нее, через отсутствующие части. Может быть, это была не вина Нью-Йорка. Может быть, она не несчастливая, а прóклятая, как говаривала tía Парча. Может быть, Маримар просто нужно понять, как ей смириться с тем, что она такая, какая есть, – девушка с недостающими частями.

По крайней мере, здесь она не выделялась, как в Четырех Реках, где ходила в школу с семнадцатью мальчиками по имени Джон и тридцатью двумя Мэри-как-их-там. Даже она была формально Мэри-как-ее-там. Люди думали, что ее зовут Мари-Мар. Мария морская.

Но ее мать имела в виду «mar y mar» – море и море.

Почему из всех имен мать выбрала именно это? Почему она не спросила об этом маму, пока та была жива?

Когда она вернется в Четыре Реки, надо будет попытаться выяснить этот вопрос.

Маримар приближалась к зданию, где был офис Рея, но никак не могла прийти в себя. Отчасти из-за приглашения поехать на похороны женщины, которая, как она понимала, еще была жива. Отчасти из-за быстрой ходьбы.

В этот момент ее плеер выключился, и, открыв крышку отделения с батарейками, она обнаружила, что они окислились. Остаток пути она прошла в тишине. Повернула налево, на Шестьдесят пятую улицу, тяжело дыша, холодный пот выступил на висках. Город сверкал перед ней разноцветными огнями и тенями, и ее охватила странная тоска. Как бы тяжело это ни было, она влюбилась в этот город и хотела, чтобы Нью-Йорк полюбил ее в ответ. Надо быть немного проще. Если она вернется в Четыре Реки, возможно, у нее больше не будет шансов.

Она нажала на кнопку звонка в офис своего кузена, убеждая себя, что Нью-Йорк будет ждать ее, когда она вернется.

Но разве она не в курсе? Нью-Йорк никого не ждет.

* * *

Реймундо Монтойя Рестрепо рассчитывал, что будет в офисе один всю ночь, но вдруг услышал знакомый навязчивый скрип колес почтовой тележки. Он устало моргнул, глядя на красные электронные часы на своем столе, которые показывали, что только что перевалило за полночь, затем поднял глаза и увидел, что прямо к нему направляется стажер Пол.

– Ты все еще здесь? – спросил Рей хриплым после долгого молчания голосом.

– Мистер Леонард сказал, что я всегда должен быть рядом на случай, если кому-то понадобится моя помощь, – ответил Пол.

На самом деле его звали не Пол – так звали стажера, работавшего пять лет назад. Пол был стажером около трех лет, дольше всех в истории бухгалтерской фирмы, главным образом потому, что ему нравилось быть стажером, но еще и по причине того, что он боялся мистера Леонарда и ни разу не напомнил ему, что шесть месяцев стажировки истекли. Однажды Пол – у него были каштановые волосы и молочно-белая кожа – был госпитализирован по причине стресса и выгорания и больше не вернулся. На следующий день появился новый стажер, нанятый секретаршей Леонарда. Второй стажер вошел в кабинет Леонарда, полный решимости сделать себе имя, выделиться, произвести впечатление на человека, чьи глаза всегда были так прикованы к бумагам и компьютеру, что с каждым годом уменьшались.

– Привет, Пол, – сказал Леонард с таким сильным бруклинским акцентом, что его можно было резать ножом для пиццы. – Отнеси это Жасмин и не забудь, что мне нужно шесть кусочков сахара и сливки пополам с молоком в кофе. Я думаю, вчера ты об этом забыл, у него был такой вкус, будто я пил из пепельницы.

– Да, мистер Леонард, – сказал мальчик, и так всех стажеров у них стали называть «Пол».

Рей когда-то был стажером Полом, но после оговоренных шести месяцев в этом качестве изменил свой статус. Он попросил секретаршу Жасмин записать его на собеседование с мистером Леонардом в час дня. Наверное, раньше никто не додумался до этого. Леонард поднял взгляд.

– Чем могу помочь?

– Я Рей Монтойя, только что закончил стажировку и пришел, чтобы подать заявление о приеме на постоянную работу.

Леонард наблюдал за ним своими глазами-бусинками, которые двигались, как у краба. Его широкий рот стал еще шире, обнажив зубы, пожелтевшие от красного вина и сигарет.

– Монтойя, а? О, ты убил моего отца, готовься к смерти.

Рею всю жизнь приходилось терпеть эту цитату из популярного фильма[6]. Он сказал «Монтойя» вместо «Рестрепо» просто потому, что на американском английском это произносилось немного проще. Удивительно, насколько по-разному относились к нему люди в зависимости от того, какую фамилию он называл.

Как бы то ни было, он рассмеялся шутке и, проглотив собственную гордость, взял ручку со стола Леонарда и помахал ею в воздухе, как испанской рапирой.

– Вот именно. Вот мое резюме, там рассказано про последние шесть месяцев моей работы.

– Ты работал с Полом? Я тебя не видел.

– Мы разделили этаж, сэр.

– Окончил университет Адельфи за два года? Впечатляет.

Он нажал кнопку на своем телефоне.

– Эй, Жасмин, оформи мистера Монтойю. На нас наезжает налоговая служба, и нам не помешают лишние руки. А Пол опаздывает с моим кофе.

Позже в тот день новый стажер Пол приступил к работе, а Рею выделили малюсенький рабочий стол в дальнем конце офиса.

Рей откинулся на спинку стула и посмотрел на стажера Пола.

– Как тебя зовут, малыш?

– Кришан Патель, – сказал он.

– Тебе действительно нравится эта работа?

– Я просто хочу получить зачет в колледже.

Он почесал щеку и сковырнул прыщик на челюсти.

– Можешь идти домой. Если ты вернешься завтра, подумай, как сделать так, чтобы люди запомнили твое имя.

Кришан кивнул, но Рей мог бы поручиться, что на самом деле парень пропустил его слова мимо ушей. Стажер взял стопку пакетов с тележки и свалил их на стол рядом с Реем. Собравшись уходить, парнишка резко обернулся.

– О, чуть не забыл один.

Он протянул Рею конверт, который выглядел так, словно был отправлен в конце девятнадцатого века, с восковой печатью и всем остальным. Затем Кришан ушел.

У Рея не было времени на почту не от клиентов фирмы в конвертах из манильской бумаги, поэтому он отложил письмо в сторону и приступил к работе, набирая цифры на калькуляторе, как будто имел дело с самым не приносящим удовлетворения на свете игровым автоматом «Ударь крота».

Рей ненавидел числа, но хорошо справлялся с ними.

По крайней мере, мог в них разобраться. Всегда мог. Он не знал, откуда у него этот талант, и иногда ему хотелось, чтобы у него была фотографическая память Маримар, или музыкальный талант близнецов, или даже способность Татинелли завлекать ничего не подозревающих простаков в финансовые пирамиды.

Его мать бросила среднюю школу из-за солдата, мотоцикл которого стоял на их дороге со спущенным колесом. Его отец, солдат, служил в пехоте, его убили в бою, когда Рею было восемь. Насколько Рей помнил, он был хорошим человеком. Когда Рей начинал забывать отца, он рассматривал старые отцовские вещи, которые бережно хранил. Свернутый флаг, висевший под опасным углом на стене гостиной. Три ящика виниловых пластинок, охватывающих всю историю рока, от Рэя Чарльза до «Металлики». Его мать же хранила целую коллекцию рубашек с ужасным гавайским принтом, в которых отец любил готовить барбекю, когда был дома. И что еще хуже, серебряные украшения с шипами и черепами, оставшиеся с тех времен, когда он был подростком-металлистом в Куинсе[7]. Все вместе являло собой святилище токсичной мужественности, при этом отец был первым, кто понял, что Рей гей. Он также первый сказал Рею, что с ним все в порядке, и Рей держался за это в подростковом возрасте и в нынешней попытке стать взрослым.

Рей думал, что сможет пройти через все, пока помнит, что его любили оба родителя, которые сгорели сильно, ярко и быстро, как спички.

Джордан Рестрепо, когда не служил в армии, каждую минуту стремился проводить со своей Парчей и своим Реймундо. Однажды Рей с отцом играли в бейсбол в парке, хотя Рей терпеть не мог бейсбол. Для отца это был предлог для общения с сыном. В какой-то момент Реймундо подробно рассказал ему про свой второй класс. Все мальчики были больше него. Все мальчики были грубее. Рей не знал, как быть таким, как они, он был мягкий и нежный, как капля dulce de leche[8]. Такой, как его мама зачерпывала из половинки скорлупы кокосового ореха из ближайшего магазина. В классе они ставили пьесу, и Реймундо хотел сыграть роль, в которой он бы пел и танцевал с мальчиком по имени Тимоти, у которого были карие глаза и с которым Реймундо хотел бы пожениться. Рей не знал, что значит «жениться», но его матери нравилось кричать на свою сестру по телефону в таком духе: «Если ты так сильно любишь этого сукина сына, тогда женитесь». «Если тебе нравится страдать, женитесь». И все в таком роде. Но он знал, что женятся, когда любят, а он любил Тимоти.

– Полегче, дружище, – сказал Джордан. Он долго держал круглое личико маленького Реймундо в ладонях, и Рей так и не понял, о чем думал его старик.

Но воспоминание было острее, чем все остальные из его детства. Он всегда помнил слезы в глазах своего отца. Не от расстройства, а от волнения.

– Тебе придется подождать, пока ты не станешь таким же взрослым, как я, чтобы жениться, хорошо?

– Ладно, – ответил тогда Реймундо без энтузиазма.

Иногда, ощущая неуверенность, Рей вспоминал тот момент. К уверенности в том, что он никогда настолько не был собой, как тогда, со своим отцом, ненавидя бейсбол и говоря о мальчике, которого не поцелует еще десять лет. Иногда, в самые плохие свои дни, Рей представлял своего отца, военного, в грубых ботинках, со щелкой между зубами и шрамами на белой коже, и говорил себе: «Если мой отец мог плакать, то и я могу».

Рей так и не женился на Тимоти, но в шестнадцать лет они целовались в коридорах своей средней школы, а затем, в последний раз, в комнате Тимоти. Пока отец Тима не вернулся домой и не впал в ярость. Он спросил:

– Что сказал бы твой отец, будь он жив?

Рей только улыбнулся, потому что в глубине души знал, каков был бы ответ: «Он бы сказал, что вы гомофобный гребаный мудак, мистер Грин».

После этого он больше никогда не видел Тимоти, и никто с ним не связался. Рей твердо знал, кто он. Он часто сходил с пути, но у него были воспоминания, компас, стрелка которого указывала на дом.

Теперь же, пока он разбирал стопки налоговых бумаг и мятых квитанций, его вдруг захлестнула тревога. Кожа зудела, одежда казалась слишком тесной. Что-то было настолько неправильным, настолько пронизывающим, что он не мог от этого отмахнуться. Рей оглядел кабинет, темный, если не считать лампы из зеленого стекла на столе. Казалось, будто кто-то накачал в комнату кислород. Он подумывал о том, чтобы позвонить стажеру, но тут его взгляд упал на письмо, которое он отложил. Оно задымилось. Рей громко выругался и, пытаясь взять его, опрокинул стопку папок. Он перекидывал конверт из руки в руку, словно горячую картошку, и тут восковая печать растаяла в быстрой вспышке пламени.

Он наступил на письмо, конверт сгорел, но открытка внутри каким-то образом осталась совершенно нетронутой, если не считать черных пятен от его пальцев.

Он прочитал письмо и пробормотал:

– Черт возьми.

Было уже за полночь, и когда Рей услышал звонок от входной двери, он понял, кто это. Он собрал свои вещи и написал своему парню, что у него срочные семейные дела и он уедет на пару дней.

Утром ему надо будет первым делом позвонить Жасмин. По крайней мере, Кришан все еще здесь и уберет мусор.

Когда Рей спустился, Маримар стояла, прислонившись к стене дома, с коричневым бумажным пакетом в руках.

– Она чуть не подожгла мой офис, – пожаловался он.

Маримар пожала плечами и впилась зубами в бейгл.

– В нашу квартиру ворвался голубь.

– Он тоже сгорел?

– Нет.

– Обычно бабушки присылают пятидолларовые купюры в открытках «Холлмарк» или банки с ирисками.

Они дошли до угла, он поймал такси и назвал адрес.

– У кого-то из твоих знакомых есть такая бабушка? – с сомнением в голосе спросила она.

– Ни у кого, но должны же они существовать.

– Ага, инопланетяне тоже существуют.

Они пришли в свою квартиру и собрали вещи. Около двух часов ночи Рей и Маримар оказались в его старом пикапе, том, который остался от отца и который Рей обычно парковал на небольшой стоянке возле Ист-Ривер. Безвкусный череп висел на зеркале заднего вида рядом с деревянными четками, которые принадлежали его бабушке по отцовской линии.

– Слушай, не может быть, что старая ведьма умирает, – сказал Рей.

Маримар содрала заусенец до крови у ногтя большого пальца. Орхидея хлопнула бы ее по руке, если бы увидела. Двигатель завелся, и они влились в уличное движение.

– Скоро узнаем.

* * *

Татинелли старалась успокоиться и не уронить вазочку с мороженым, которая стояла у нее на животе.

Мороженое было четырех видов: фисташковое, вишневое с шоколадом, ревеневое с ванилью и сорбет из маракуйи. И единственным, что она могла переварить на восьмом месяце беременности. Олимпия в штате Орегон не отличалась теплой погодой, но в тот весенний день неизвестно откуда на город накатила волна жары, поймав в ловушку будущую мать и усердно работающий кондиционер.

Она откинула голову на подлокотник дивана и вздохнула.

Ребенок не толкался уже пару дней, и она перепробовала все, чтобы расшевелить его, потому что это затишье заставляло ее нервничать. Ее врач, молодой человек, который сам никогда не вынашивал ребенка, сказал Татинелли, что все, что она чувствует и не чувствует, – совершенно нормально. Но это был их с Майком первый ребенок (первый из многих, как она надеялась), и любые покалывание, боль или необычное состояние заставляли ее волноваться.

Татинелли Салливан, урожденная Монтойя, росла единственным ребенком, и, хотя у нее было много двоюродных братьев и сестер, в какой-то момент все уехали из дома, в котором выросли, и больше не возвращались.

Ей было трудно объяснить Майку, что это был за дом. Во что верили ее отец и бабушка. Это были бы истории об истинных желаниях и женщинах, гадавших по звездам, о скользких морских девах и зачарованных реках. О призраках, которые могут проникнуть в дом, если не насыпать достаточно соли. О феях, живущих в облике насекомых на холмах их родового поместья в Четырех Реках. О волшебных вещах. Невозможных.

Майк родился и вырос в Портленде. Он был высоким и жилистым до такой степени, что казалось, будто его растянули. Он играл в бейсбол и баскетбол в средней школе и каждое утро проезжал тридцать миль на велосипеде по лесным тропам. Лучшим в Майке было то, что он не менялся. Разбуди ее среди ночи, она без запинки перечислила бы все его ежедневные занятия.

Это было глупо, но на выпускном вечере в школе в Четырех Реках Татинелли загадала желание. Она не хотела многого. Она не была похожа на Маримар, требующую объяснений от мира, или на Рея, горевшего огнем и цветом, или на младших кузенов, которые хотели славы и денег. Она не была похожа и на своего отца, мечтавшего быть мэром города, больше не существовавшего.

Татинелли хотела хорошую жизнь, хорошего мужа и ребенка. Вот и все. Этого достаточно.

В момент, когда это желание сорвалось с ее губ, она впервые в жизни почувствовала волшебство, о котором говорила бабушка. Татинелли стала повсюду видеть знаки. Указывающие на Техас, кто бы мог подумать! В ту ночь она оставила письмо семье, уложила свои пожитки в чемодан, который ее мать покупала для путешествий по миру, и поднялась по крутой дороге, ведущей к шоссе. И за рулем первой машины, которую она увидела, внедорожника, сидела женщина, направлявшаяся в Техас.

Аннет, водитель, дала ей комнату на ночь и предложила работу. Внеся небольшую плату, девушка должна была привлекать людей к продажам интернет-услуг компании-провайдера под названием DigiNet. Татинелли, которая никогда ничем особо не интересовалась, справлялась прекрасно и через некоторое время образовала обширную сеть коллег в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет. Она даже отбила первоначальный взнос и сумела снять собственную квартиру-студию. Затем в один прекрасный день Аннет и DigiNet исчезли. Ни еженедельных встреч на кухне Аннет, ни машины у ее дома, ни подключения к Интернету. Татинелли пришлось идти пешком до торгового центра, чтобы вернуть подключение, и там, на стойке с аксессуарами для телефонов, она заметила табличку «Нужна помощь». Ей сразу же предложили работу.

Несколько недель спустя она познакомилась с Майклом Салливаном, который приехал из Портленда в командировку. Ему не нужны были три чехла для телефона и автомобильное зарядное устройство, но он все равно купил их. Он был очарован ее улыбкой, которая показалась ему слаще всего, что он когда-либо пробовал. У нее были большие раскосые глаза. Ее светло-каштановые волосы длинными витыми прядями спадали на стройную фигуру. Она производила впечатление лани, пытающейся перейти через автомагистраль I-10, и ему ужасно захотелось защитить ее, перевести на другую сторону.

Майк совершил самый импульсивный поступок в своей жизни – пригласил ее на свидание. Они пересекли парковку и зашли в итальянский ресторан, где подавали бесконечные тарелки с пастой. К пятому часу потребления фетучини «Альфредо» Майк извинился и пошел в ломбард через улицу, где опустошил свой сберегательный счет ради кольца с изумрудом. После чего вернулся в «Меццалуну».

Татинелли, конечно, сказала «да». Ее семья не понимала, почему они не могли подождать несколько лет, но большинство родных приехали на скромную свадьбу в лесу Орегона, где Татинелли Монтойя стала первой из своей семьи, взявшей новую фамилию. Татинелли Салливан.

Салливаны не верили ни в привидения, ни в семейные проклятия. Они использовали соль только в еде. Они никогда не получали штрафов за превышение скорости и всегда читали «положения и условия». Они никогда не дрались, не кричали и не носили цветов ярче пастельных. Они любили своего сына и любили Татинелли, даже если те были слишком юны для брака – это просто означало, что у них будет больше времени, чтобы быть вместе.

Ее бабушки не было на свадьбе, но Татинелли с детства знала, что Орхидея не покидает Четырех Рек. Возможно, потому что не может.

Теперь, беременная и страдающая от неожиданной жары, Татинелли не понимала, почему думает о бабушке, которую не видела два года с тех пор, как уехала из Четырех Рек. Дело не в том, что они не ладили. Но Татинелли всегда чувствовала себя в семье обособленной, отстраненной. Как если бы она любила что-то издалека и не нуждалась в том, чтобы стать его частью. Она хранила Четыре Реки в своем сердце, как и всех Монтойя.

У Татинелли Салливан был хороший дом с садом и цветником. Она была замужем уже полгода, и, насколько знала ее мать, срок беременности был такой же. У нее было все, о чем она мечтала. Эгоистичная часть души Татинелли, та, о существовании которой она и не подозревала, нуждалась еще в одном – в бабушке. Татинелли хотела, чтобы у ее ребенка была чудесная, необыкновенная, волшебная Орхидея. У ее девочки. Татинелли была почти в этом уверена, хотя для Майка это будет сюрприз.

И в этот момент ее малышка толкнулась так сильно, что вазочка, до этого стоявшая у нее на животе, перевернулась, и поймать ее не удалось.

Входная дверь открылась, и в комнату ворвался землистый аромат, смешанный с запахом пота от мужа, который показался на пороге в своем черном с неоном велосипедном костюме и шлеме.

– Милая? – Он скинул ботинки у двери и подошел к ней со стопкой почты в руке. – Тебе пришло письмо от бабушки. Удивительно, на нем нет марки.

– Подумать только, – задумчиво сказала она, и в этот момент ее живот пронзила боль. Татинелли улыбнулась и выдохнула между сильными толчками.

– Ты будешь сильным, не так ли, мой малыш?

Майк оглядел свою идеальную жену с ее идеальным животом в их идеальном доме. Вазочка с мороженым на полу.

– Что случилось? – спросил он, поднимая вазочку, чтобы ей не пришлось вставать.

Татинелли провела его рукой по своему животу, и он почувствовал стук ножки их ребенка, встревоженного и готового появиться на свет.

– Мы едем повидать Орхидею, – сказала Татинелли. Она знала это. Каким-то образом, какой бы обычной и простой она ни была, она нутром почуяла, о чем говорилось в письме.

Майк нахмурился, но усмехнулся.

– Да?

Она погладила свой живот там, куда пришелся сильный толчок.

Теперь она говорила со своим ребенком прямо, без посредства слов. «Ты знаешь, Орхидея тоже была сильной девочкой».

3. Девочка, выросшая под открытым небом

Изабелла Монтойя придумывала имя для своей новорожденной дочери. Имя важно, даже если она не придерживается традиций своей семьи. Саму Изабеллу, до вмешательства ее отца, хотели назвать Матильдой, в честь Матильды Идальго, знаменитой суфражистки, первой женщины, окончившей среднюю школу в Эквадоре, первой женщины, проголосовавшей в Латинской Америке, первой получившей степень бакалавра, и так далее и тому подобное. Имя такой успешной женщины патриарх семейства Монтойя счел слишком революционным. Вместо этого Изабелла Белен Монтойя Урбано была названа в честь тети, чей мягкий нрав и умение играть на пианино помогли ей удачно выйти замуж.

Новоиспеченная мать мысленно перебирала список семейных имен. Кузина Даниэла слишком некрасива. Берта слишком чопорна. Каридад сплетница. В списке была и тетя Пьедад, самая добрая из всех ее провинциальных родственников. Но назвать свою незаконнорожденную дочь именем, означавшим благочестие, было бы слишком иронично, по ее мнению.

Родильное отделение было забито узкими койками с роженицами. Мать Изабеллы пересекла комнату, чтобы подойти к постели дочери. В ее волосах, которые прошлой ночью были черными, как оникс, появились серебряные нити. Лицо женщины было твердым, как мрамор, она шла медленно, осторожно, словно по натянутому канату. Гуаякиль был многолюдным городом, но не таким уж большим. Она боялась, что кто-нибудь ее узнает, увидит, что она нарушила запрет мужа, распространявшийся на всех вплоть до садовника, навещать Изабеллу и ребенка. К тому же девочку.

Роберта Аделина Монтойя Урбано стояла рядом со своей дочерью. Взяв ручку ребенка, она раздвинула пальчики новорожденной с такими нежными ноготками, что они были почти незаметны. Она изучала цвет кожи, линии на ладони, как будто это определяло будущее малышки.

– Мамá, – сказала Изабелла.

Роберта закрыла глаза. Она вытащила из сумочки мятый белый конверт и положила его на прикроватный столик. Добрая католичка, она должна была с чистой совестью сказать своему мужу, что не разговаривала с Изабеллой. Но он не говорил, давать или не давать ей денег.

Изабелла крепче прижала к себе ребенка и смотрела, как уходит мать.

Хорошенькая молоденькая медсестра обошла ее кровать. Она проверила, удобно ли Изабелле, и спросила:

– Как ты ее назовешь?

В семье Монтойя первого ребенка по традиции называли в честь отца, где бы тот ни находился. Но она не могла себе представить, что будет произносить его имя всю оставшуюся жизнь. Они провели вместе одну ночь, а потом он ушел. Перед отъездом он оставил ей две вещи, и только одну из них – в подарок. Орхидею, растущую только в Эквадоре. Корабль, на котором он служил, экспортировал их в Европу, но он украл одну для нее. Прекрасный цветок, не похожий ни на что, что она видела прежде, – белый, темно-сливовый и мягкий. Он все еще был с ней, но приобрел бежевый оттенок, зажатый между страницами книги, которую она не могла заставить себя дочитать. Второй была ее дочь, невесомая, хрупкая, как тот цветок, которому не нужна твердая почва, чтобы расти.

Орхидея.

* * *

Деньги в смятом белом конверте были растянуты настолько, насколько это было возможно. Потом Изабелла нашла работу в кабинете врача на другом конце города и проводила долгие часы в крошечном доме на промышленном участке земли у берега. Хотя она жила в двух шагах от дома своего детства, семейство Монтойя не хотело иметь ничего общего с незамужней матерью и несчастной девочкой. Незаконнорожденной дочери не суждено было унаследовать землю, титулы, фамилию своего отца или даже любовь, которая ничего бы не стоила членам клана Монтойя, умей они испытывать это чувство.

Когда Орхидея подросла, она быстро поняла, что, если она чего-то хочет, ей придется узнать все то, чему научить ее некому. В пять лет она проходила пешком четверть мили до пирса. Старый рыбак – обтянутый темной кожей скелет – научил ее ловить рыбу на ужин и вычищать розовые кишки. Она отдавала обрезки кошкам, которые ленивыми тенями бродили за углом ее дома.

Длинная пыльная дорога, вдоль которой стояли цементные дома с железными крышами, называлась Ла-Атарасана в честь старых колониальных верфей. Корабли давно ушли, Изабелла поселилась на пустынной береговой линии, и вскоре ее примеру последовали другие. Орхидея была известна в округе как странная смуглая девочка с нечесаными черными кудрями. Только кошки ходили с ней повсюду.

Когда мать, наконец, записала ее в школу, она научилась читать и писать. А еще бороться с девочками из хороших семей, которые смеялись над ее именем, ее кожей, вообще над ней. Переносить побои линейкой от учителей, после которой ее руки и ладони болели, а позже ремнем от матери за позор – дочь, которая дерется, как уличная девка.

Она научилась зашивать свою единственную форму, когда расходились швы, и штопать дырки на носках. Узнала, куда бить мальчишек, которые пытались засунуть руку ей под юбку или ущипнуть ее, словно спелые персики, груди. Как бить по-настоящему сильно. Научилась щипаться и кусаться, потому что это был единственный способ избежать ограбления по дороге домой из школы. Когда бить не получалось, она использовала свой рыболовный нож. Орхидея подносила его к промежности мальчишки и говорила: «Я могу выпотрошить рыбу за две секунды. Как думаешь, что я могу с тобой сделать?» Ее сердце бешено колотилось, и ее называли злобной, грубой, жестокой. Но защитить ее, кроме нее же, было некому.

Она узнала, что никто никогда ее не захочет по не зависящим от нее причинам и что молитвы облупленным статуям Virgen María и el niñito Jesús[9] остаются без ответа. Она научилась выживать и выжила благодаря тому, что училась.

Когда ей исполнилось тринадцать, она стала настоящей красавицей, с блестящими черными кудрями, кожей цвета темного меда, но все еще казалась странной, и с ней по-прежнему ходили кошки, а в ее ежедневных прогулках к берегу реки к ней стали присоединяться и петухи.

Возможно, самым важным, что узнала Орхидея за время своей жизни в Гуаякиле, был ее отец. Она встретилась с ним однажды, но не заполучила его имени.

Когда она впервые встретилась со своим отцом, ей было семь лет. Все принимали ее молчание за глупость, но ум Орхидеи был таким же острым, как ножик в ее кармане. Во лжи людей она видела правду. Видела грех в их деяниях. И в лице незнакомца увидела свое лицо. Ее отец, колумбийский рыбак, ставший моряком, до этого был в их городе всего раз. Высокий мужчина с черной кожей и улыбкой, от какой у женщин кружилась голова. Он пришел к старому дому Изабеллы Монтойи, но пробегавший мимо мальчишка сказал, что она там больше не живет, и за несколько монеток показал моряку нужный дом.

Он был рад узнать, что женщина справляется сама и что она не замужем. Изабеллу он не застал, но за столом сидела Орхидея, пила café con leche[10] и читала учебник.

Они узнали друг друга без слов. Иногда кровь узнаёт кровь. Дело было в красивых родинках, которые образовывали идеальный треугольник над их левыми скулами, в том, как они оба наклонили голову в сторону, когда увидели чужака перед собой. В изгибе полных губ, рождавшем ямочку, которая могла бы завоевать сердца во всех часовых поясах и полушариях.

Он заговорил. Не назвал своего имени. Не спросил, как ее зовут. Он вытащил из внутреннего кармана жилета просоленный кошелек с монетами, взял маленькую руку Орхидеи в свою. Положил мешочек ей на ладонь и сказал:

– Не ищи меня.

Он вернулся в доки, и именно тогда Орхидея поняла, что она точно такая же, как ее отец, не привязанная, не принадлежащая ничему и никому, как корабль, затерянный в морях.

4. Паломничество к Четырем Рекам

Они были в дороге уже тринадцать часов. Маримар потянулась выключить радио – Рей шлепнул ее по руке.

– Мы слушали эту песню сто раз, – воскликнула она, допивая свою газировку.

– Пятьдесят. Не преувеличивай.

– У тебя вся музыка, как у альфа-самца на вечеринке.

Рей рассмеялся, держа одну руку на руле, а другую положив на открытое окно. Автострада I-70 была пуста на всем протяжении Индианаполиса. Если не принимать во внимание остановки за порциями фастфуда, они двигались с отличной скоростью.

– «Here I Go Again»[11] – это классика, – возразил Рей. – Когда придет твоя очередь сесть за руль, ты сможешь выбирать музыку.

– Но ты не дашь мне вести машину.

Его светло-карие глаза озорно сузились.

– Вот именно.

– Отлично. Но когда мы доберемся до дома, диджеем буду я.

Рей изобразил на лице отвращение. Потом он потянулся к ящику с сигаретами и достал одну из желтой пачки.

– Мы действительно должны там быть?

– Ответ, конечно, «да», – ответила Маримар. Она была без обуви, и ее пятки упирались в приборную панель. Пальцы ног с накрашенными красным лаком ногтями подрагивали в прохладном воздухе Среднего Запада. – Она наша бабушка.

– Орхидея осталась одна. И уже старая. Она хочет внимания, а это единственный способ его получить.

Он зажег сигарету одной рукой и бросил металлическую зажигалку, еще одну памятную вещь, оставшуюся от давно умершего отца, в бардачок под радио.

– Сколько ей лет? – спросила Маримар. – Наверное, где-то между шестьюдесятью и восьмьюдесятью.

– Знаешь, однажды я решил поискать в ее вещах, чтобы узнать, что она скрывает. Почему она такая загадочная. У нее в ящике был гребаный питон.

– Он сбежал из зоопарка поблизости.

– И случайно оказался у нее в комоде? Ладно. – Рей скривился в притворном согласии. – Он ужалил меня.

– Питоны не ядовиты. К тому же, я думаю, все искали в бабушкиных вещах, но не наткнулись ни на змею, ни на что-нибудь супердорогое, что раскрывало бы ее тайну. Может быть, скоро мы все узнаем.

– Долина стоит больших денег. Думаешь, она разделит ее между оставшимися детьми? О, я попрошу патефон. А ты, может быть, получишь фарфоровый чайный сервиз, из которого ты украла чашку, – наконец у тебя будет полный комплект.

Маримар закатила глаза и перевела взгляд на равнины и шоссе, тянувшиеся впереди – они были словно декорации из фильма, к которым, однако, казалось, им никогда не удастся приблизиться. Что-то внутри нее сжалось от мысли поделить бабушкины вещи, как пирог. Наверняка это будет непросто.

– Тебе не грустно? – спросила она.

Песня заиграла с начала. Рей, казалось, вместе с сигаретным дымом выдохнул разочарование.

– Было бы грустно, если бы она иногда хотя бы брала трубку. Большинство бабушек осыпают своих внуков подарками и похвалами.

– Так вот что тебе нужно – подарки и похлопывания по спине?

– Я получил свою гребаную степень бакалавра за два года вместо четырех и лицензию бухгалтера. Думаю, я это заслужил. – Он стряхнул пепел за окно и положил голову на подголовник. – Ладно, хватит. Она просто нагнетает. Наверное, сожалеет, что выгнала всех из дома, а это единственный способ заставить нас вернуться.

– Или она сказала правду, а мы делали слишком много остановок. Мы можем приехать слишком поздно. Что, если она правда больна?

– А ты по-другому заговорила, чем тогда, когда только приехала из дома и стала жить с нами. Помнится, это твои слова: «Никогда больше не хочу видеть эту старую ведьму».

Маримар вспомнила, как сидела в своей комнате после смерти матери. Она утонула. Как ее мать утонула в озере, в котором плавала всю жизнь? Как могла утонуть ее мать, которая выигрывала соревнования в школе и плавала в Тихом океане? В голове не укладывалось, но шериф Палладино сказал, что ее мать, должно быть, ударилась головой о причал и потеряла сознание. К тому времени, когда они нашли ее, было уже слишком поздно.

Орхидея любила повторять, что их семья проклята. Но не говорила почему. Маримар не особо верила в это до того дня. Смерть матери привела ее в ярость. Зачем было все это? Свечи, кристаллы соли, петухи, гребаные лавровые листья, предназначенные для защиты. Все реликварии, которые, по мнению ее бабушки, гарантировали их семье удачу, оказались бесполезны, потому что Пена Монтойя, ее прекрасная, сумасбродная, замкнутая мать, так или иначе, утонула. Если на них лежало проклятье, то из-за Орхидеи. Тринадцатилетняя Маримар не сомневалась в этом. Она как с цепи сорвалась. Она перебила вазы, банки с кореньями и травами, бутылки с янтарным ликером. Взяв кухонный нож, начала вырезать драгоценные золотые листья Орхидеи, но они так глубоко ушли в дверь и окна, что она едва сумела их поцарапать.

Очарование долины рассеялось. Маримар не могла этого вынести. Она села в автобус, взяв с собой рюкзак с одеждой, растение в горшке и украденную фарфоровую чашку с большими розами. Она проплакала всю дорогу до Нью-Йорка.

Теперь, по дороге к дому, она не плакала.

– Можно любить человека, даже если он причинил тебе боль.

– Но это не значит, что нужно это делать.

Рей искоса взглянул на нее; его рот, наполненный сигаретным дымом, скривился, сигарета сгорала так же быстро, как и его нервы.

– Может быть, она была права насчет семейного проклятия, – сказала Маримар. Она пыталась пошутить, но вышло уныло.

– Латиноамериканские семьи думают, что они прокляты, просто потому что не винят Бога, Деву Марию или колонизацию.

На это она фыркнула.

– Может быть, мы не такие, как другие семьи.

– Ты никогда не чувствовала, что тебя водят за нос?

Маримар посмотрела на радио. Бесконечные мелодии Whitesnake были как особый вид пыток. Ее взгляд обратился на прекрасное сине-фиолетовое небо.

– Говори конкретнее.

– Да все ее истории. Сказочные существа и прочая волшебная ахинея.

– Все бабушки рассказывают внукам истории, – сказала Маримар.

– Да, но я всегда чувствовал, что Орхидея говорит серьезно. Что она действительно считала, что чудовища поджидают за дверью. Что если она выйдет, кто-то придет и заберет ее. И нас тоже.

– А что если ее чудовища когда-то были реальными, ты никогда об этом не думал?

Маримар повернулась и посмотрела на своего кузена. Его глаза и нос с горбинкой были как у отца, а высокие скулы и губы – как у матери. Маримар вспомнила его мальчиком, с которым они когда-то играли. Он делал себе доспехи из фольги и консервных банок. Они бежали мимо озера и карабкались на холм защищать свою землю. Они ждали чудовищ, но те так и не появились.

– Возможно, – сказал он и помедлил, а слово словно повисло на несколько секунд между ними, – это только потому, что мы не знаем ее. По-настоящему.

– Ты когда-нибудь спрашивал?

У него на лице отразилось отвращение, и он сунул окурок в пепельницу.

– Спрашивал бабушку о ее жизни? А как же. Она сказала только: родилась в Гуаякиле, в Эквадоре, и переехала в Четыре Реки с Луисом. Однажды я попросил ее помочь мне с проектом по родословной, а она ответила, что это все неважно. Я провалился со своим гребаным генеалогическим древом, потому что не смог его заполнить.

– Да, конечно, твой средний балл в детском саду сильно пострадал.

– Это был седьмой класс, стерва, – ответил он. – Помнишь, когда твоя мама умерла и ты попросила Орхидею связаться с твоим отцом, она сказала, что тебе лучше не знать его? Как…

– Я знаю, ты боготворишь своего отца, но это не значит, что у всех со своим такие же отношения. Мы не знаем причин ее поступков.

– Ну, а я хотел знать. Тебе не кажется странным, что Орхидея никогда не покидает своих владений? Что у нее есть свое кладбище, полное ее мертвых гребаных мужей? Все наше детство она говорила, как важно оставаться вместе, быть семьей, но, когда ее дети захотели идти своим путем, она выгнала их. Орхидея не просто отталкивает людей, она выжигает землю и посыпает ее солью. Здесь что-то не так. Это какая-то хрень, и ты не можешь с этим не согласиться.

Маримар снова принялась цеплять кожу у ногтя. Она вспомнила, что в детстве делала то же самое и один раз обгрызла большой палец чуть ли не до кости. Она вспомнила, что тогда сидела в открытой просторной кухне и смотрела, как бабушка срезала лист с алоэ, разрезала зеленую мясистую кожу с точностью хирурга, зачерпнула сочную мякоть и намазала ее Маримар на кожу. Кожа горела, а позже, сунув большой палец в рот, Маримар заплакала от горького вкуса, но к концу недели перестала сосать палец.

Маримар понимала, что Рей прав. Их бабушка не была идеальной, но она пришла из другого времени. Они не понимали ее. Но чего хотел Рей?

– Ты помнишь, как зажигали эти свечи по обету и загадывали желания? – спросил он. – Она говорила, что они сбудутся.

– Да, – согласилась она. – И что ты загадал?

Он сделал глубокий вдох.

– Бойфренда.

Она широко улыбнулась.

– Это тем летом тебя застали в сарае с мальчиком Ковальски?

– Семь лучших минут, проведенных в раю, какие у меня когда-либо были.

Он побарабанил пальцами в такт песне, и звук отразился эхом на пустой дороге. Закрыв глаза, он мог бы представить, как его отец играет на воображаемой гитаре на парковке стадиона «Янкиз», пока они подкрепляются хот-догами перед началом матча.

– А ты?

– Хорошие оценки, ровные зубы и однажды встретиться с моим отцом. – Пена рассказала Маримар о ее отце только то, что он ворвался в ее жизнь как шторм и так же быстро исчез. Маримар знала, что Орхидея была против этого союза, потому что, когда поднималась тема ее отца, она прикусывала язык и только ворчала. Маримар знала, что он оставил ее матери серебряное кольцо, украшенное звездой с расходящимися лучами, но оно пропало в озере, когда Пена утонула.

Если бы можно было вернуться, если бы желания, нашептанные свечам на странном алтаре их бабушки, действительно могли бы сбыться, сейчас она была бы более разборчива. Может быть, вместо того, чтобы желать встречи с отцом, которого она никогда не видела, попросила бы у Вселенной исправный компьютер или вдохновения для повести, которое исчезло после третьей главы.

– По крайней мере, в том году я поставила себе брекеты.

– Как-то я спросил ее, почему она говорит совершенно без акцента. И даже вряд ли слышал, чтобы она говорила по-испански. И ты помнишь, что она ответила?

– Она сказала, что смешала в миске землю с заднего двора, красную каменную глину и листья мяты и потерла этой смесью язык.

Маримар так расхохоталась, что после еле отдышалась.

– Тогда ты попробовал это на себе, чтобы сдать немецкий.

Рей ощутил песок во рту и дождевого червя, которого не сразу заметил.

– Быть доверчивым для ребенка нормально, Рей, – сказала она, толкнув его локтем. – Цель детства в этом. Верить во что-то, пока мир не докажет, что это не так.

Почему он так злился на бабушку? Думая о ней, он ощущал собственную наивность, отчего ему становилось не по себе. Как будто он всю жизнь наблюдал за фокусницей, а потом узнал, насколько просты ее трюки. Он думал о бабушке как о колдунье, bruja[12] с домом, гудящим от магии. Кладовые, заполненные нескончаемыми запасами кофе, риса и сахара. Земля, которая всегда была зеленой и плодородной. Не ее вина, что он это рационализировал: «у нее, должно быть, постоянные поставщики, которые приходят, пока я бегаю за фермерскими мальчишками» или «просто в долине с названием Четыре Чертовы Реки земля должна быть плодородной».

Наследие Орхидеи было тайной и наполовину ложью. Со временем правда и горечь разбавили сладкие воспоминания. Орхидея не была bruja и не была могущественной. Он не хотел бы быть похожим на нее. Он злился на себя за то, что слишком поздно понял, что ее истории – всего лишь сказки. Что она не колдунья с магией, спрятанной, как серебряная монета и пойманная ловкими пальцами за ухом дурака. Она была просто старой одинокой женщиной, пережившей много утрат. И все же, независимо от того, кем она была и не могла бы быть, она являлась столпом в его сознании. Орхидея Монтойя не могла умереть. Ни сейчас, ни когда-либо. Это его вдруг взволновало.

– Я не чувствую себя обманутой, – наконец сказала Маримар.

– Твое счастье, – тихо проговорил он и прибавил громкость.

Дорога впереди была свободна, и он нажал на газ, как будто мог бы взлететь, если бы достаточно разогнался.

5. Цветок на берегу реки

В тот день, когда мать Орхидеи выходила замуж в первый раз, девочка помогала ей нарядиться. Орхидея приклеила речной жемчуг к диадеме и всю ночь шила вуаль. Ее будущий отчим обещал подарить Изабелле Монтойе весь мир, но Орхидее все равно хотелось, чтобы ее вклад был как можно лучше. В тот знаменательный день мать и дочь сидели в маленькой комнате с туалетным столиком. Тогда они в последний раз остались ненадолго наедине.

– Ты выглядишь как королева, – сказала Орхидея, любуясь своей работой в зеркале.

– Подойди ко мне.

Изабелла потянулась к дочери. Теперь это была молодая девушка в розовом платье и блестящих белых туфлях с пряжками. Ее ноги и руки были сильными от плавания, от ходьбы, от рыбалки. Длинные прекрасные локоны растрепались от влажности и речной воды; красивая смуглая кожа казалась мягкой, как бархат. Изящные черты лица привлекали излишнее внимание. Некоторые местные жители называли ее La Flor de la Orilla, Прибрежный Цветок.

Изабелла ненавидела это прозвище, потому что оно звучало дешево.

Орхидее оно не нравилось, потому что она знала, что она не цветок, нежный, красивый и ждущий, чтобы его сорвали. Для чего? Торчать в стакане с водой, пока не засохнешь? Чтобы понюхали? Она была чем-то бóльшим. Она хотела глубоко укорениться в земле, чтобы ни человек, ни силы природы, если только не сами небеса, не могли вырвать ее оттуда.

– Теперь у нас все будет по-другому, – пообещала Изабелла. – Лучше.

Прежде чем Орхидея успела ответить, дверь открылась и в комнату легким шагом вошла Роберта Монтойя, держа в руках шляпную коробку и коробочку поменьше – для колец. Поздоровавшись с внучкой коротким кивком, она повернулась к Изабелле.

– Я надевала это в день своей свадьбы, а моя мама в день своей, – объяснила Роберта, поднимая крышку шляпной коробки. – Бог дает тебе второй шанс, и я тоже.

Изабелла была ошеломлена. Не из-за роскошной кружевной вуали, высовывавшейся из коробки. А потому, что прошло так много лет с тех пор, как она слышала голос своей матери, что она уже забыла его звучание.

Роберта сняла с дочери жемчужную диадему, и Орхидея подхватила ее, чтобы она не упала на пол.

– Чего ты там стоишь, девочка? – резко сказала Роберта и показала Орхидее коробочку поменьше, которую держала у груди. – Займись делом. Отнеси эти запонки сеньору Буэнасуэрте.

Орхидея посмотрела на мать, ожидая, что Изабелла вмешается. Но ее мать смотрела на свое отражение за прозрачными белыми кружевами – словно в тот момент, когда ее муж откинет их, она станет новой женщиной.

Свадьба была скромной, но элегантной. Орхидее пришлось уступить свое место бабушке. С балкона церкви она наблюдала, как Изабелла получила свой второй шанс на счастье. Никто из них – ни клан Буэнасуэрте, ни священник и уж точно не семейство Монтойя – не заметил ее там, наверху, когда она в волнении вытаскивала жемчужины из слоя клея на диадеме. И никто из них не знал, что, если бы не Орхидея, Прибрежный Цветок, не было бы свадьбы, второго шанса.

Вторую половину дня Орхидея обычно проводила на рыбалке и однажды в это время привлекла внимание мужчины, который теперь стал ее отчимом. Он был застройщиком и инженером. Такие мужчины врываются в маленькие грязные кварталы и провинциальные города. Они закладывают бетон, фундаменты для домов, дороги и тротуары. Они оставляют след. И детей после себя. В Эквадоре, государстве, которое все еще трансформируется, все еще превращается в то, чем оно хотело стать, инженер-застройщик был таким же обычным явлением, как коты, шныряющие по дворам. Это была респектабельная и надежная работа, а заказы делало правительство.

Вдоль полосы домов у реки, где жила Орхидея, развивать было нечего. По крайней мере, так решил Вильгельм Буэнасуэрте после их беглого осмотра. Пройдя по безымянной дороге до берега, он спрятал свой золотой кулон под рубашку, закатал брюки до щиколоток, чтобы не запачкаться, и засунул руки в карманы.

Когда он доставал носовой платок, чтобы вытереть пот с крутого лба, у него выпал бумажник, а в этот момент мимо него проходила Орхидея Монтойя со своей корзинкой, полной рыбы, которую собиралась поджарить дома на ужин. Она подняла бумажник и окликнула Вильгельма. Хотя ее одежда была чистой – за исключением следов от брызг речной воды, – хотя она принимала душ каждый день, он отступил от нее на шаг, испугавшись девчонки ростом ему по пояс.

Она протянула бумажник.

– Вы уронили.

Вильгельм Буэнасуэрте родился в семье матери-немки и отца-эквадорца. Точнее, его отец был наполовину испанцем, наполовину местным жителем, плодом смешения рас. Но он считал себя эквадорцем до мозга костей. Его глаза были не совсем карими и не совсем зелеными. Нос не то чтобы с горбинкой, но и не то чтобы прямой. Волосы и не светлые и не темные. Кожа не белая, но белее, чем у большинства. Он гордился всеми составляющими его «я». И получив образование в Германии, он вернулся на землю своего отца, свою родину, чтобы сделать ее лучше, сделать ее больше.

– Спасибо, девочка, – ответил он. Достал банкноту в пять сукре и вложил ей в руку.

К этому времени Орхидея уже ненавидела мужчин, совавших ей в кулак деньги.

Так сделал ее отец – мужчина, который был ее отцом.

Так поступали мужчины, покупавшие у нее рыбу. Как-то один мужчина попытался дать ей десять сукре, чтобы она пошла с ним к нему домой. Ей было всего десять, и она, бросив пригоршню грязи ему в глаза, бежала всю дорогу домой и потом забаррикадировала дверь изнутри.

Она не думала, что этот человек был таким же, но кто она такая, чтобы судить?

В этот момент ее мать бежала вниз по пыльной улице, выкрикивая имя дочери. Фарфорово-белые щеки Изабеллы Монтойи раскраснелись, а черные волосы выбились из аккуратного пучка, в который она всегда их стягивала.

Хорошенько рассмотрев элегантного мужчину, стоявшего перед ней, Изабелла успокоилась.

– Надеюсь, моя дочь не побеспокоила вас, сеньор.

Вильгельм Буэнасуэрте был так ошеломлен, что не мог вымолвить и слова в ответ. Что-то в его груди сжалось. На мгновение он задумался, не сердечный ли у него приступ. Конечно, он был слишком молод, но ведь его отец умер от приступа. Нет, это что-то другое. Женщина перед ним, одетая как офисный работник, была так нежно красива, что он почувствовал непонятное желание сделать все возможное, чтобы защитить ее.

Обручального кольца она не носила, но у нее был ребенок лет двенадцати. Ошибка молодости. Его отец всегда говорил ему, что женщин легко сбить с пути истинного, и им нужны хорошие мужчины, чтобы держать их на пути семьи и Бога. Вильгельм Буэнасуэрте считал себя хорошим человеком.

– Никакого беспокойства, сеньора… – Он протянул руку и сделал паузу, чтобы дать ей возможность назвать себя.

– Сеньорита Изабелла Монтойя, – представилась она, сообщая, что свободна.

Он еще раз осмотрел грунтовую дорогу. Широкая река Гуаяс таила в себе тихое обещание. Внезапно Вильгельм увидел шоссе, которое когда-нибудь здесь пройдет. Променад протянется до самого холма Санта-Ана. Но прежде нужно убрать эти лачуги и громоздкие рыбацкие лодки. Возможно, он поторопился отвергнуть этот участок. Вильгельм Буэнасуэрте нашел причину остаться.

* * *

Орхидея не потратила деньги, которые дал ей Вильгельм Буэнасуэрте. В день своей смерти она вернет их.

6. Первая смерть Божественной Орхидеи

Маримар поняла, что они почти дома, когда, облизнув губы, почувствовала привкус соли. Они провели ночь в Лоуренсе, штат Канзас, в дешевом отеле в центре города в районе колледжа. Они оба были слишком взвинчены, чтобы спать, и допоздна выпивали в баре, освещенном неоновыми огнями, под аккомпанемент кантри-метал – группы, играющей вразлад каверы на известные песни. Бар закрывался в полночь, поэтому она курила сигареты Рея и давала деньги воющему уличному музыканту, пока Рею гадала по ладони студентка-старшекурсница, вся в татуировках и с пирсингом. Они проснулись до рассвета, приняли душ и снова отправились в путь.

– Что тебе сказала гадалка? – спросила Маримар.

– Сказала, что однажды я спасу чью-то жизнь, – сказал Рей.

– Загадочно.

– И что я отправлюсь в путешествие и встречу красивого незнакомца. – Последнюю фразу он произнес с явным кокетством.

– Забавно. Может быть, у него есть брат, и мы устроим двойное свидание.

– Может быть, близнец окажется порочным, и мы сможем разыграть сюжет одной из любимых маминых мыльных опер.

– А там у всех порочные близнецы?

– Надо было взять провидицу с собой, чтобы она погадала всем членам семейства.

Они болтали и болтали, обсуждая все и вся, кроме своей семьи. Но когда воздух наполнился резким запахом земли и диких цветов, соли, хотя море было далеко, они затихли.

Сначала Маримар подумала, что в этих краях ничего не изменилось – ни неуступчивое солнце, ни голодная дикая земля, ни разъедающая шины дорога, которая вела к дому. Но затем она вдохнула воздух поглубже и почувствовала запах, которого не было, когда она уезжала шесть лет назад. Тот самый, что исходил от приглашения и который она не сумела определить, – дух обветшания.

Маримар опустила стекла, так чтобы в машину со свистом врывался ветер, а сухие листья залетали и падали ей на колени. Она держала за черешок зеленый лист. На мгновение ей показалось, что, если закрыть глаза, она сможет обозреть всю его жизнь, дерево, с которого он слетел, и землю, которая его взрастила. Она поднесла листок к носу и пожалела, что у нее нет с собой книги, в которую можно было бы его положить. Затем позволила ему упасть к ее ногам на кучу стаканчиков от кофе и контейнеров от фастфуда.

Пикап Рея трясло из стороны в сторону, брелоки раскачивались под зеркалом заднего вида.

– А ты надеялся, что она замостит подъезд, – пробормотал он.

– Замостить подъезд? – сказала Маримар, подражая строгому голосу их бабушки. – Тогда можно было бы подумать, что я хочу, чтобы люди нашли сюда дорогу.

Рей припарковал пыльный красный джип за аккуратным рядом машин на обочине безымянной дороги, ведущей к дому Орхидеи.

– Это самое дальнее, куда может доехать эта рухлядь.

Другие Монтойя уже были на месте. «Ламборджини» Энрике стоял укрытый черным брезентом. Между двумя серебристыми седанами был зажат розовый «жук» кузины Татинелли. Другие машины, все явно поспешно припаркованные, она не узнала – значит, приехали многие члены семьи, которых она не видела много лет. Маримар жила в этом доме только с Орхидеей, неродным дедушкой Мартином, ее мамой, тетей Парчей и Реем. И такую толпу здесь она не видела, наверное, никогда. Когда умерла ее мама, столько народу определенно не приехало. Орхидея велела другим Монтойя держаться подальше для их же блага. Маримар все еще не простила этого бабушке. И все же теперь Маримар, вдохнувшая воздух долины так глубоко, что стало больно легким, не могла дождаться, когда окажется у подножия холма. Рей вытащил пачку сигарет и хлопнул ею по ладони.

– Давай просто покончим с этим.

– Ничто так не объединяет семью, как обещание богатства, – сказала Маримар, захлопывая дверцу. Она вышла босиком. Когда она была маленькой, ей нравилось зарываться в землю пальцами ног, представляя, будто это черви. Но сейчас земля казалась пересохшей, и Маримар пошарила рукой на заднем сиденье, чтобы найти свои потрепанные дешевенькие мокасины.

Рей покачал головой, но, встав рядом с ней, покорно достал белое приглашение с черными строками, провел большим пальцем по идеально выписанным бабушкой буквам. Он задавался вопросом, не затеяла ли она игру вроде тех, какие он помнит из детства. Однажды она спрятала вещи в доме и дала детям подсказки. Маримар нашла пуговицу, Рей – картофелину, а Татинелли картину с каминной полки. Может быть, это приглашение тоже было загадкой. Приходите и заберите. Может быть, она не умирает…

Они начали спускаться с крутого холма. Маримар раньше всегда бегала здесь по траве, пытаясь разбудить фей, живших в дебрях сада. Орхидея любила рассказывать истории о крылатых созданиях, которые защищают ранчо с помощью таинственной магии, порожденной звездами. Орхидея обещала, что если Маримар отыщет в себе искру, если проявит свои способности, то разбудит фей. Но сколько бы Маримар ни старалась, сила в ней не проснулась и она никогда не видела фей – ей попадались одни жуки и стрекозы.

Шагая рядом с Реем, Маримар боролась с желанием броситься в высокую траву, чтобы еще раз поискать крылатых созданий. Но если феи когда-то и защищали долину, то теперь они, похоже, ее покинули. Чем ближе сестра и брат подходили к дому, тем желтее становилась трава. Зловоние заброшенной земли стало ощущаться явственно. Жители Четырех Рек называли Монтойя колдунами, да и похлеще, но прямо сейчас никакого волшебства здесь нет, даже если когда-то и было.

– Господи, что случилось? – спросил Рей.

Неужели Орхидея просто стала слишком старой, чтобы поддерживать процветание земли и собственное здоровье? В остальном Четыре Реки, когда они проезжали город, казались прекрасными – закусочная, заправочная станция, видеомагазин, – словно они застыли во времени. Но здесь… здесь все было совсем по-другому.

Маримар вспомнила одно ужасно жаркое лето. Было так сухо, что ей казалось, будто кожа у нее стала как шкурка ящерицы. У них не было кондиционера, потому что раньше он им никогда не был нужен. Но ее мать, Пена Монтойя, не собиралась терпеть засуху. Она поставила пластинку и прибавила громкость. Она потащила Орхидею и Маримар на улицу и сказала:

– Давайте позовем дождь.

Они вышли из дома, их голоса взмыли в небо, босые ноги подняли пыль. И когда небо разразилось громом и молнией, и чем-то похожим на падающие звезды, они помчались в дом, Мартин тогда приготовил им лимонад, который был ледяным, горьким, сладким и просто идеальным на вкус.

К Маримар вернулось ощущение тяжести. Ее охватило чувство, будто что-то вот-вот закончится и она никак не сможет этому помешать.

– Как угнетающе, а ведь она пока не умерла.

Рей вставил очередную сигарету в сухие губы. Его руки дрожали, когда он чиркал зажигалкой.

Маримар хотела рассмеяться, но смех замер на губах, когда она увидела толпу перед домом. Она вспомнила рассказы Орхидеи о разгневанных деревенских жителях, которые пытались и не смогли выгнать ее из города, когда она и ее покойный муж только что приехали. Но сейчас перед ними была не орда незнакомцев. Это была их семья.

– Почему все стоят снаружи? – спросила она.

Рей посмотрел на часы. В приглашении говорилось «не ранее 13:04», солнце истинно в зените. Орхидея была пунктуальна, но на часах уже почти три.

Расположившееся в конце дороги, между холмами, ранчо напоминало игрушечный домик с десятками крошечных кукол, стоявших рядом. Закрыв глаза, Маримар представила себе все, что находится в стенах дома. Половицы, которые стонали среди ночи, как будто дерево все еще было живым и пыталось освободиться. Высокие свечи и потоки воска, проникавшие в каждую трещину, какую могли найти. Большие открытые окна, впускавшие сладкий запах трав, сена и цветов. Жирные куры и свиньи, которых Маримар и Рей мучили, пока их матери, Пена и Парча, ухаживали за садом. В те времена ранчо было роскошным. Целый мир среди неба и гор, в котором царила Орхидея Монтойя.

Маримар отмахнулась от стрекозы, жужжавшей у нее над головой. Рей выдохнул сигаретный дым, и тот принял форму колибри.

Последний отрезок дороги был крутым, ветер дул им в спину, словно толкая их до конца пути. Когда они были маленькими, они бегали здесь наперегонки и скатывались вниз. Теперь они пытались сохранить равновесие, спокойно переставляя ноги, пока не оказались перед ранчо, где их ждали тети, дяди и двоюродные братья, которых они не видели много лет.

Встретить их всех было необыкновенным событием. Монтойя были не из тех семей, которые отмечают праздники, за исключением годовщины прибытия Орхидеи в Четыре Реки. Это была бабушкина версия встречи Нового года, которому она давала глупые названия. Год Абрикоса. Год Чупакабры. Однажды она позволила дяде Калебу-младшему назвать следующий год, и он придумал «Год Птеродактиля», потому что тогда был увлечен динозаврами. Маримар достала приглашение из заднего кармана и развернула его. Провела пальцем по словам «Год Колибри». Любимая птица Орхидеи.

– Что происходит? – спросила Маримар.

Толпа недовольно загудела.

– Орхидея всегда Орхидея, – процедила тетя Рейна и так плотно сжала губы, что размазалась помада.

Маримар пыталась посчитать своих двоюродных братьев, тетей и дядей, но все сбивалась со счета. Она наклонилась к Рею и пробормотала:

– Вот как выглядят двенадцать лет жизни с четырьмя мужьями.

– Достойно восхищения? – осторожно спросил Рей.

Впечатляющий результат для женщины, утверждавшей, что родилась неизвестно где и в детстве никому не была нужна. Когда Маримар спросила, почему все в семье носят фамилию Монтойя, хотя это фамилия матери, Орхидея просто сказала: потому что она хочет оставить свой след и, кроме того, ей было непросто родить их всех.

Семейство Монтойя делилось на следующие ветви.

Маримар и Рей представляли своих умерших матерей, Пену и Парчу Монтойя, и семейную ветвь, которая началась с их дедушки Луиса Освальдо Галарса Пинкая – он приехал из Эквадора в Четыре Реки вместе с Орхидеей и петухом Габо.

Он умер, когда их дочери были маленькими, от чего-то, что Орхидея именовала patatús[13] – Маримар представляла, что это что-то вроде испуга. Пена Монтойя никогда не была замужем, и о своем отце Маримар знала только то, что он исчез еще до ее рождения. Парча Монтойя Рестрепо же показала характер, дав Рею второе имя не в честь отца, а Монтойя.

Следующим был Гектор Антонио Трухильо-Чен, пуэрто-риканско-китайский профессор, который спустился с холма, привлеченный ароматом кофе. Он проезжал здесь по пути в местный колледж, куда его пригласили читать лекции по сельскому хозяйству. Однажды после занятий он навестил Орхидею, которой понравились его прекрасные глаза и крепкая фигура, и следующей весной они поженились. У них было трое детей, и все они здесь сегодня присутствовали. Феликс Антонио Монтойя Трухильо-Чен, его жена Рейна, их дочь Татинелли с мужем Майком Салливаном. Флоресида Дульсе Монтойя и ее дочь Пенелопа. Сильвия Арасели Монтойя Лупино, ее муж Фредерико и их сыновья-близнецы, Гастон и Хуан Луис.

После Гектора, который скончался от инфекции, полученной в экспериментах с гибридами растений, появился Калеб Соледад. Калеб, как и большинство людей, оказался в Четырех Реках, потому что заблудился. У него не было ни телефона, ни четвертаков, валяющихся в бардачке, а бензин, которым он только что наполнил бак, каким-то образом вытек в двух милях от дома. Он был химиком, родом из Техаса, разъезжал по стране, пытаясь составить идеальный аромат. Они влюбились друг в друга в ее саду, и Маримар, впервые услышав эту историю, подумала, что у них тогда был секс. У братьев и сестер Соледад Монтойя были такие же густые брови, угловатые челюсти, темно-оливковая кожа и зеленые глаза, как у их отца. Это были близнецы, Энрике и Эрнеста, и Калеб-младший. Детей ни у кого из них еще не было.

Маримар огляделась в поисках четвертого мужа Орхидеи, Мартина Харрисона, бывшего джазового музыканта из Нового Орлеана, который пришел к веранде Орхидеи, потому что каким-то образом слышал звуки музыки от нее все время, пока поднимался по дороге. Его не было среди толпы терявших терпение Монтойя.

Именно тогда Маримар поняла, что имела в виду ее тетя Рейна, когда говорила: «Орхидея всегда Орхидея». Грудь сдавило. Маримар, протиснувшись сквозь толпу, бросилась к дому, вокруг ее головы теперь кружился рой стрекоз. Сердце ее упало. Дом ее детства оказался совсем не таким, каким она его помнила, и хотя Маримар ожидала некоторого беспорядка, она не была готова к тому, что увидела.

Темно-зеленый плющ и виноградные лозы вползли между деревянными панелями, через разбитые окна, поглощая все, будто намереваясь вернуть дом земле. Корни прорвались через веранду, как щупальца, и оплели дверную ручку, закрывая вход.

И если Орхидея внутри, они не дадут ей выйти.

Рей поднялся по ступенькам и встал рядом с Маримар. Кончиками пальцев коснулся одного из окон, провел пальцем по тонкой трещине, которая вела к чеканному лавровому листку. Единственный листик отделился от стекла.

– Бабушка! – Маримар ударила кулаком в дверь. Когда она отдернула руку, в ее нежной ладони торчал шип. Но она не почувствовала боли.

Рей моргнул от удивления. Вынул из кармана носовой платок и протянул ей.

– На.

Она вытащила шип, но из раны упала только капля крови.

Рей схватил один из корней, у которого, казалось, не было шипов, и дернул. Это было все равно что пытаться сломать железный забор.

– Мы уже пробовали сделать это, – раздался голос позади.

Это сказал tío[14] Энрике, второй младший сын Орхидеи, стоявший там, засунув руки в карманы узких брюк.

– Скажи, пожалуйста, что ты можешь сделать, чего мы уже не попробовали за несколько часов.

– Заткнись, Энрике, – рявкнул Рей, пытаясь ухватить корень, не дававший двери открыться. Он пнул виноградные лозы, подобрал большой камень, но они, казалось, только становились толще, гуще.

Энрике усмехнулся, скорее удивленный, чем обиженный тем, что племянник так с ним разговаривает. Затем что-то жестокое промелькнуло в его чертах.

– Хвала Святым, у тебя наконец-то появился характер.

– Не обращай на него внимания, – пробормотала Маримар и приложила ладони к одному из наименее затянутых стеблями оконных стекол. Внутри было слишком много пыли. Она вспомнила, как с утра по понедельникам они брали моющую жидкость, собственноручно приготовленную Орхидеей, и мыли весь дом от потолка до пола. Чем дольше она смотрела, тем сильнее дрожали виноградные лозы, и дом испустил будто громкий стон.

– Что нам делать? – спросила Татинелли, голос ее был похож на шелест листьев на ветру. – Хочется есть.

Реймундо внимательно посмотрел на нее. Последние два года пошли кузине Тати на пользу. Она положила руки на свой круглый живот и села на нижние ступеньки веранды. Ее муж, худой мужчина с загорелыми руками и носом, поспешил к ней. Он был похож на кролика, попавшего в силок. Они все должны были испугаться. Они все должны были прийти в ужас от состояния дома. Но вместо этого злились и расстраивались.

– Помните, она прятала ключи в стволе большой яблони, когда сердилась? – спросил Рей. – Может быть…

– Сад засох, – пренебрежительно сказал Энрике и выпятил грудь, как петух Габо.

Члены семьи, подойдя поближе, в нерешительности остановились на скрипучих ступеньках веранды. Яркая одежда делала их похожими на полевые цветы, пробивающиеся сквозь заросли пожелтевшей травы.

– Что еще вы пробовали? – требовательно спросила Маримар.

– Стучались, – Tía Флоресида стала загибать пальцы. – Кричали. Ломали дверь. Дому это не понравилось, но Рики никогда никого не слушает. Раньше я пробиралась через черный ход, но и там все закрыто.

– Ей просто нужно время, – успокоил их tío Феликс. Усы у него были черные, хотя густые волнистые волосы давно поседели.

– Ты прав, папочка, – сказала Татинелли в своей милой, мягкой манере.

Если Маримар можно было сравнить с горном, то Татинелли была перезвоном колокольчиков. Маримар всегда удивлялась, как ее кузине удавалось сохранять спокойствие духа. Даже перед лицом самого странного обстоятельства, с какими когда-либо сталкивалась их семья, Татинелли рассмеялась.

– Разве это не удивительно?

Рей скрестил руки на груди.

– Я бы сказал по-другому.

– Как же? – пискнул из толпы своим ломающимся голосом Хуан Луис.

– Это трындец, – ответил Рей.

Маримар попыталась подавить смех. Близнецы и Пенелопа были в восторге от словечка и повторяли его, как попугаи. Тетушки же не особо.

Tío Феликс кивнул, дернув себя за кончик подбородка.

– Я начинаю беспокоиться.

– Н-начинаете? – спросил Майк Салливан. Он смял приглашение в комок.

– Чего еще мы ожидали? – Эрнеста вздохнула. – Клянусь, я никогда не вернусь сюда.

– Кто приглашает людей, а потом заставляет их ждать снаружи? – спросила Рейна, жена Феликса. Ее помада размазалась еще больше.

– Тебе не обязательно быть здесь, – напомнил ей Калеб-младший, самый младший из потомков Монтойя. Он разгорячился. Хотя он покинул Четыре Реки, чтобы продолжить дело отца и расширить его парфюмерную империю, мать он любил и не потерпел бы ни одного плохого слова о ней.

– Aniñado[15], маменькин сынок, – пробормотала Флоресида младшему брату. – Почему бы нам не позвонить шерифу Палладино?

– Что он сделает? Поприветствует корни и пожелает дому хорошего дня? – Энрике пренебрежительно махнул рукой.

– А что ты делаешь, кроме того, что стараешься не испачкать свою сшитую на заказ рубашку? – сказал Калеб-младший.

Эрнеста ткнула его пальцем в грудь.

– Не начинай.

Толпа загудела как осиный рой. Все надеялись услышать что-нибудь от Энрике. Ведь никто из них не знал, как попасть в дом. Они все уехали так надолго, что забыли, как играть в игры Орхидеи.

Рей прислонился к покосившейся деревянной веранде и вытащил сигарету, пока остальные ссорились возле дома, который душили гигантские корни. Tío Феликс и муж Татинелли, чье имя Рей, кажется, никогда не запомнит, тоже стрельнули у него по сигарете.

– Разве не странно, – прошептал Рей Маримар, – что все мы родственники?

Она взяла его сигарету и затянулась горьким дымом, глубоко втянув его в легкие, пока не почувствовала пьянящий дурман табака.

– Кошки, например, родственники со львами.

Рей забрал у нее сигарету, руки у него тряслись.

– И кто тогда из них мы?

Маримар пожала плечами.

– Не хочу об этом думать.

– Прекратите! – сказала Сильвия, хлопая себя по бедрам, совсем как Орхидея.

Татинелли легонько покачала головой, глядя мимо всех на желтую низкую траву у них под ногами и поглаживая живот ровными, гипнотическими движениями.

– Это не на пользу ребенку.

– Хватит! – крикнул Феликс. – Мы здесь не для того, чтобы подраться друг с другом.

– На этот раз ты прав, брат. Мы здесь, чтобы забрать то, что нам принадлежит.

Энрике сбросил свой темно-серый спортивный пиджак и сунул его Гастону, а тот передал его своему близнецу Хуану Луису. Парень надел его, и пиджак повис на нем, будто это был плащ.

– Все ждите здесь. – Энрике, засучив рукава голубой рубашки, чертыхаясь, спустился с веранды и пошел за дом. Маримар толкнула Рея локтем, и они последовали за ним. Когда они оказались в зарослях сухой травы, жужжание семьи стихло. Сад действительно засох, но не так, как представила Маримар. Каждое дерево было расколото по центру, словно в него ударила молния.

Они с Реем обменялись тревожными взглядами, но не решились заговорить. Как это случилось? Почему сейчас?

Сад и оранжерея были устланы побуревшими увядшими остатками прежде пышной зелени. Мертвые, гниющие, погубленные, они распространяли зловоние.

– Надо же! – сказала Маримар, закрывая нос рукой.

Энрике подошел к одной из сараек, которая выглядела лучше, чем главный дом: она не была обвита виноградными лозами, хотя на крыше с одной стороны виднелась дыра. Когда Энрике стал открывать дверь, она слетела с петель. Мартин в старости занимался плотницким делом, но сарайка выглядела так, словно ею не пользовались много лет. Кругом валялись кучи дров, топоры, мачете, ручные пилы и поржавевшие ножи для бумаги.

– Жду не дождусь продажи этого ада за миллион грязных маленьких бумажек.

Когда рука Энрике сомкнулась вокруг того, что он искал, его ярость прорвалась руганью.

– Знаешь, когда я так ругался, Орхидея заставляла меня есть халапеньо, – сказал Рей с порога. – С семенами и всем остальным.

Энрике был полон решимости. Луч солнца падал на него через отверстие в крыше. Он был королем Артуром, только вместо Экскалибура держал искореженное мачете, которым нельзя было разрезать пальмовый лист, не говоря уже о том, чтобы прорубить твердое дерево. Он перекинул ржавое оружие через плечо. Его нефритово-зеленые глаза сияли, он сверкнул отчаянной улыбкой, обнажив все зубы.

– Что ты делаешь? – Маримар шагнула в дверной проем, чтобы преградить ему путь.

– Я устал ждать. Эта женщина сделала мою жизнь невыносимой с того дня, как поняла, что я никогда не поддержу ее древние предрассудки.

– Это не предрассудки, – Маримар чувствовала, как гнев охватывает ее с головы до ног. Но ведь она сама оставила Четыре Реки и все бредни Орхидеи? Почему сейчас она защищает дом?

Энрике горько рассмеялся.

– Продолжай убеждать себя в этом. Вы все еще дети, цепляющиеся за каждое ее слово. Разве ты не поняла? Здесь нет никакой магии или секретов. Это зло. Все, что имеет отношение к Орхидее, умирает. Вот что достало моих сестер и моего отца. Вот что достало Мартина.

– Мартин умер? – Маримар резко втянула воздух. Она почувствовала холод внутри, как будто там была ледяная скульптура. Мартин со своей широкой, открытой улыбкой. Мартин, который заботился о них как о собственных внуках.

– Она и тебе не сказала? По крайней мере, он спокойно ушел во сне, – сказал Энрике, и впервые в его глубоком голосе прозвучало что-то похожее на сострадание. – Видишь? Ей на всех наплевать. Если ты понимаешь что к чему, ты уходишь. После того как мы все уладим, какая бы у меня ни была семья, она никогда не узнает ни об этом, ни о ней.

Он оттолкнул племянницу и племянника с дороги.

Рей бросил окурок на землю и прошептал в ухо Маримар:

– Ради блага мира я надеюсь, что у него не будет детей.

– Пойдем, – сказала Маримар и потащила кузена за дядей. – Ему это с рук не сойдет.

Члены семьи Монтойя расступились, давая дорогу Энрике. Энрике, получивший все деньги отца, оставленные ему в доверительную собственность, открыл водочный завод, обслуживающий молодых знаменитостей и миллионеров-плейбоев, одним из которых он мечтал стать. Он ничего так не хотел, как владеть этой долиной. Он бы выкупил ее у семьи, если бы понадобилось. Освоение земель давало большие деньги, и он мог бы увеличить свое состояние вчетверо, если бы правильно повел дела. Но здесь не осталось ничего, что могло бы процветать, теперь ничего.

Он поднял мачете высоко над головой и направился к двери.

– Стой! – крикнула Маримар, но Энрике не послушался и опустил мачете на корни, которые удерживали дверь. Виноградные лозы дрогнули. Корни искривились. Дом издал глубокий, гортанный стон. Но удары мачете наносили ему не больше вреда, чем кулак твердому кирпичу. Энрике не мог остановиться и продолжал рубить корень, который с каждым ударом становился тверже. Другой толстый корень протянулся и ударил его по лицу. Он хмыкнул, а когда повернулся, все увидели на его щеке идеальный отпечаток ладони.

Затем Энрике потянулся к золотым лавровым листьям на стеклянных окнах – и его отбросило с огромной силой. Обернувшись, он увидел вокруг обеспокоенные лица, и впервые в его глазах промелькнуло что-то похожее на страх.

– Стой! – снова закричала Маримар, и на этот раз даже горы вздрогнули от ее крика.

– Проще сжечь его дотла, – сказал Рей, глядя на свою зажигалку. Вишневый огонек сигареты осветил его лицо. Он не имел в виду того, что сказал. Когда-то он любил этот дом. Он хотел ненавидеть его. И ненавидел, когда был далеко. Но теперь, когда он был здесь, теперь, когда услышал стоны дома, ему хотелось прекратить все это.

Орхидея Монтойя выжила в мире, который не хотел ее, она продолжала существовать, несмотря на магию, которая унесла жизни ее мужей и дочерей. Энрике, хотя и был ее сыном, не понимал ее. Большинство из них не понимали. Не так. Если бы они понимали, то оказались бы внутри дома.

Приходите и заберите. Именно эти слова написала Орхидея. Они приехали сюда по приглашению. Все они.

– Орхидея так не поступает, – сказала Татинелли.

Маримар кивнула. В другое время она бы посмеялась над тем, как Энрике ударили по лицу волшебные корни, но им нужно было войти. Их ждут. Она снова вытащила приглашение. Приходите и заберите. Она вспомнила, как бабушка прятала вещи в дуплах деревьев. Как она разговаривала с птицами, которые приносили семена на ее подоконники, и отправляла их с заданиями.

– Помнишь, как моя мама пришла домой пьяная, – сказал Рей, – и, хотя замок не менялся, ее ключ не открыл дверей. Орхидея была у себя и запретила нам впускать маму.

– Да, – сказала Маримар. – Но я не помню, как она в конце концов вошла.

– Мама сказала, что просто извинилась и вежливо попросила, но теперь я не помню, говорила она о доме или об Орхидее.

– Может быть, нам надо вежливо попросить, – предложила Татинелли.

Все засмеялись, но Маримар ухватилась за эту мысль. Никто не хотел, чтобы его вызывали, никто по-настоящему не хотел быть здесь. Никто из других Монтойя не проявил себя. Они столкнулись с препятствием и сдались, поскольку не могли найти решение. Но, возможно, они его все же нашли.

Татинелли неловко встала, живот тянул ее вниз. Рей стоял ближе всех и поддержал ее. Она поднялась по пяти ступенькам веранды и остановилась перед дверью.

– Я пришла забрать, – сказала она. Голос ее напоминал звон колокольчиков на ветру.

И мгновенно корни ослабили хватку на дверной ручке. Дом издал глубокий вздох, который потряс все строение. Стрекозы и светлячки запорхали в открывшемся темном коридоре, их мягкое сияние осветило помещение. Половицы проглядывали под слоями грязи, которая, должно быть, попала внутрь вместе с корнями и виноградными лозами, прорвавшимися сюда, как сквозь рваные швы.

Маримар и Рей не стали дожидаться остальных. Они устремились за Татинелли и повернули налево в гостиную, где Орхидея любила сидеть лицом к камину, попивая бурбон, когда солнце садилось за долиной. Ее долиной.

Старая колдунья была там же, где и всегда. Ее теплая смуглая кожа потрескалась, как пересохшая земля, а волосы, все еще черные, несмотря на годы, были заплетены короной вокруг головы.

Черные глаза щурились, рот расплылся в мрачной улыбке.

Рей почувствовал, как его сердце сжалось от облегчения и ужаса одновременно.

– Mamá[16]? – ахнула Маримар.

– О, боже, – сказала Татинелли, нажимая на живот, где сильно брыкался ее ребенок.

– Ни хрена себе, – пробормотал Рей, потянувшись за сигаретой, но они кончились.

– Разве я тебе не говорила, чтобы ты не пялился? – спросила Орхидея; голос был сильным и хриплым, как всегда.

– Правда? – Рей усмехнулся.

Потому что как можно было не пялиться? Орхидея Монтойя была такой же, как всегда, но только от талии и выше. К остальному нужно было привыкнуть.

Тонкие зеленые побеги росли прямо из ее запястий, внутренней части локтя, впадинок между сухожилиями пальцев как продолжение вен. Они обвились вокруг кресла с высокой спинкой, обитого тканью с вышивкой в виде лаврового листа. Бутоны цветов размером с жемчужину расцвели на ветвях, проросших из ее прекрасной кожи.

Ее переливчатое синее платье открывало колени, где плоть и кости заканчивались и начиналась толстая коричневая древесная кора. Ее ноги, теперь превратившиеся в корни, бросались в глаза. Эти корни прорвались сквозь половицы и зарылись прямо в землю, ища, за что зацепиться.

7. Девочка и речное чудище

До того как она появилась в Четырех Реках, до того как она пришла, чтобы украсть свою силу, до того как ее мать вышла замуж, Орхидея была обычной девочкой, проводившей бóльшую часть дней у реки. Пока она впервые не почувствовала вкус невозможного. В тот же день она заключила сделку.

Это случилось во время необычайно засушливого лета, когда никто не мог поймать ни одной рыбы. Даже Панчо Сандовал, который ловил рыбу в одном и том же месте со времен, когда еще был младше Орхидеи. Панчо был стройным, но мускулистым, его тело вылепили голод и физический труд, его кожа стала красновато-коричневой от времени, проведенного под экваториальным солнцем. Он был обеспокоен. Все были обеспокоены. Отсутствие рыбы означало, что продавать будет нечего. Еды не будет. А отсутствие еды и денег означало болезни.

Все в городе чувствовали напряжение. Рабочих мест было мало. Офис Изабеллы сократил ее. Она устроилась на работу уборщицей в дома за плату гораздо меньше обычной. В течение нескольких недель они ели только белый рис с яичницей. Орхидея сделала единственное, что могла. Она прогуляла школу и пошла по знакомой дороге до конца пирса.

Río[17] Гуаяс всегда была глинисто-коричневой, плодородная земля передавала ей свой цвет. Колючие зеленые водоросли плавали по поверхности воды и всегда цеплялись за сеть Орхидеи. В воздухе ни малейшего ветерка. От жары не было никакой передышки. Даже река казалась слишком теплой, чтобы в ней плавать.

– Панчо, можешь одолжить мне лодку? – спросила она, прикрывая глаза рукой от солнца ладонью.

– В реке ничего нет, – сокрушался он. – Кое-кто из нас подумывает отправиться немного южнее, чтобы поймать удачу.

– Да, я тоже.

– Ты должна быть в школе. Вот я в школу не ходил. А теперь посмотри на меня.

Она посмотрела на него. Панчо умел плести гамаки быстрее, чем кто-либо другой. Мог переплыть Гуаяс, как рыба. Мог взобраться на манговое дерево босыми ногами. Но гамаки были никому не нужны, рыбы не было, а манго в то лето были твердыми, как камень. У некоторых людей просто был талант, но они родились бедными, некрасивыми или невезучими, и они могли лишь сказать: «Посмотри на меня», – и стараться изо всех сил.

– Я смотрю на тебя, – сказала Орхидея. – У меня есть предчувствие. Мне нужно быть здесь. Позволь мне взять твою лодку, я поделюсь с тобой всем, что поймаю.

Панчо вытер пот с лица полой рубашки и хрипло рассмеялся.

– Не знаю, ты дитя дьявола или ангела.

Орхидея пожала плечами. Она уже встретилась со своим отцом, и он не был ни тем, ни другим.

– Хорошо, – смилостивился он. – Я пойду с Хайме и мальчиками.

Десятилетняя упрямая девочка взяла лодку. Рукам было больно от тяжести весел. У нее кружилась голова от выпитых утром кофе и воды. Перед ней расстилался Гуаякиль – постоянно меняющийся пейзаж, вечно воевавший сам с собой. В его земле была кровь воинов. В его реке. А потрясения порождают чудовищные вещи.

Время мифов давно прошло, но истории все еще ходили среди людей. Истории, которые она слышала из морщинистых уст женщин, которые были свидетелями и пережили не только смену столетия. Они рассказывали о духах воды, которые любили подшучивать над людьми. Чтобы те знали свое место, ползая в грязи с засыпанными песком глазами.

За то время, что Орхидея ловила рыбу, она встретила немало странных вещей. Необъяснимых. Рыбу с человеческими зубами, голубого краба размером с черепаху, ящерицу с двумя головами. Она слышала, как ветер говорил с ней, когда она оказывалась в нужном месте. Ей казалось, что она видела человеческое лицо, высунувшееся из воды, а потом уплывшее к берегам Дурана.

– Я знаю, что ты здесь, – сказала она.

Она не видела дна. Из-за размыва грунта она едва могла разглядеть плоский конец одного из своих весел. Она подняла весло, перевернула его и положила поперек сиденья.

– Я знаю, что ты здесь, – повторила она, на этот раз громче.

Орхидея встала, позаимствованная ею лодка покачивалась на воде. Мимо проплыла куча листьев с пластиковой бутылкой в центре.

– Если ты скажешь мне, чего хочешь, я найду способ помочь тебе, – сказала она.

Жар обжигал шею. Орхидея ладонью зачерпнула воды и плеснула себе на кожу. Она села, уперев локти в колени. Мать всегда говорила ей, чтобы она так не сидела, что дамы сидят, скрестив ноги и прикрывая их. Но на реке она не была дамой. Она была такой же, как и все, кто хотел получить ответы и, возможно, небольшую помощь.

Река успокоилась. Ветер стих. Даже корабли и машины, чьи звуки ощущались в городе как постоянный крик, будто замерли.

Какое-то существо выползло из темноты и перелезло через борт лодки.

У Орхидеи не было для него другого слова, кроме как «чудище». Но каково было это чудище на самом деле? Она не двинулась с места, не выказывая ни страха, ни отвращения при виде его крокодильей морды и тела человекоподобной рептилии ростом менее трех футов. У него было узорчатое, как у черепахи, брюхо. Она не заметила ни половых признаков, ни пупка. Перепончатые лапы заканчивались острыми желтыми когтями, но не такими острыми, как зубастая улыбка.

– Чего ты хочешь, Незаконнорожденная Дочь Волн? – спросило создание.

– Меня зовут Орхидея.

– Ты не носишь имени своего отца. Но он из моря. Моряк до мозга костей.

– Я не предъявляю прав на него.

– Да, но вода предъявляет права на тебя. Отсюда – твое имя. Итак, чего ты хочешь?

Орхидея решила не спорить с речным чудищем.

– Я хочу, чтобы ты привел рыбу обратно. Люди голодают.

– Какое мне до них дело? – сказало крокодилообразное чудище, прижимая когтистую лапу к груди, словно возмущенное обвинением. – Я жил в этой реке еще до появления людей. До того, как железо и дым загрязнили эти воды. Я жил в этой реке до того, как она стала красной от крови, а люди подожгли берега. Какое мне дело до того, что люди будут голодать?

Пот стекал по вискам Орхидеи. Но не потому, что она была напугана, а потому, что ее внутренности выдавливали воду, словно ее тело было мокрой тряпкой.

– Я знаю, почему ты злишься. Мир плох, но иногда случаются хорошие вещи. Но если ты был здесь еще до того, как на эти берега пришли чужаки, зачем морить нас голодом сейчас? Почему ты злишься сейчас?

Существо повернуло морду в сторону. Желтые зрачки рептилии уставились на нее, не мигая.

– Я всегда был злым, Незаконнорожденная Дочь Волн. На днях я был на мелководье возле острова Пуны и наблюдал за кораблем, который сбрасывал мусор в воду. Меня завалило им на несколько дней, и никто не пришел мне на помощь. Другие рыбы и крабы не могли меня услышать.

– Как ты выбрался?

Чудище долго молчало, устрашающе замерев.

– Маленькая девочка рылась в мусоре. Она расчистила мне дорогу. Я испугал ее.

– Значит, ты ненавидишь нас и моришь голодом, хотя тебе помогла девочка. Это кажется несправедливым.

– Как ты вообще узнала, что я здесь? Никто не знает моего имени.

– Кто-то знает. Кто-то помнит тебя. Когда я была маленькой, тут жили старухи, которые рассказывали о чудище-крокодиле, поджидающем у берега. Однажды оно боролось с рыбаком и проиграло.

– Я не проиграл, – возразило чудище мрачно, со злостью. – Он сжульничал. В любом случае, я не понимаю, почему ты пытаешься им помочь. Я вижу тебя на берегу с тех пор, как ты выросла настолько, чтобы ходить одной и помнить дорогу домой. Или, возможно, эта река – единственный дом, на который ты претендуешь.

Орхидея пожала плечами.

– Пока у меня есть место, где можно преклонить голову и где крыша не протекает, со мной все в порядке. Причина, по которой я беспокоюсь: мне тоже нужно есть.

– Тогда я предлагаю тебе сделку. Я позволю тебе ловить рыбу в течение двух лет.

Она покачала головой.

– А как насчет Панчо, который одолжил мне эту лодку? Тина, который заварил дыру на дне, чтобы лодка не утонула? Грегорио, который сделал ему сети? Это уже не один человек.

– Они не твоей крови, – напомнило ей речное чудище.

– Верно, но они часть этой реки, а река – моя кровь. – Она насмешливо улыбнулась. – Ты сам это сказал. Я – Незаконнорожденная Дочь Волн. Может быть, это делает нас с тобой двоюродными братом и сестрой. В некотором роде семьей.

Речное чудище щелкнуло нижней челюстью в воздухе, но Орхидея только рассмеялась, совсем не как дама, грубо и дивно.

– Как насчет того, – сказала она, – что половину пойманного в сети я буду возвращать тебе?

– Ты можешь пообещать это от имени всех?

– Нет, только от своего. Если ты хочешь заключить сделку со всеми рыбаками, тебе придется показаться им.

Речное чудище издало змеиное шипение и еще некоторое время смотрело на Орхидею, пока их лодку мягко толкало течение реки Гуаяс. Чудище так устало от этого мира, от этих людей. Все, чего ему когда-либо хотелось, – уважения. И Орхидея здесь, потому что признаёт его.

– Договорились, – сказало речное чудище. Оно переползло обратно через борт лодки. Последним исчез под водой загнутый назад хвост.

Орхидея поплыла обратно к берегу и оставила лодку Панчо, привязав ее к пирсу рядом с остальными. На следующий день она рассказала ему о сделке и о том, что все они должны сделать то же самое. Конечно, ей никто не поверил, но Орхидея сдержала слово. С тех пор, сколько бы она ни поймала, половину она бросала обратно в воду. Когда местные жители увидели, что у этой девочки, недоростка, которую они называли невезучей, есть улов, они сами попытались заключить сделку с рекой. Кто-то убирал бутылки и банки с берега. Кто-то предлагал взамен истории и беседы. К концу сезона жара спáла, вернулась и рыба, и дожди.

Речное чудище никто никогда не видел, кроме Орхидеи, хотя ходили слухи, что его заметила парочка американских туристов, которые в своем веганском блоге публиковали снимки экзотической дикой природы. Но они выложили только размытый кадр.

Древнее существо в день смерти Орхидеи почувствовало сигнал, переданный корнями земле и морю. И впервые за много веков речное чудище заплакало. Ведь они были в некотором роде семьей.

8. Обретение удачи

Орхидея вцепилась в подлокотники кресла и смотрела, как ее дети и внуки заполняют гостиную.

– Вы все опоздали, – сказала она грубым, как гравий, голосом.

– Мы пришли вовремя, – сказал Энрике, протискиваясь вперед. На его щеке еще виднелся отпечаток руки. Он сорвал с себя испорченный шелковый галстук и бросил его на пол. – Мы ждали снаружи несколько часов.

– Рики, – Феликс тихонько сжал плечо брата. – Теперь мы здесь.

– Abuelita[18], ты как дерево, – сказал Хуан Луис.

Близнец толкнул его локтем. Прищелкнув языком, Гастон театрально прошептал:

– Братан, нельзя же просто сказать, что бабушка – дерево.

– Но это так!

Один за другим они подходили к Орхидее. Обнимали ее. Целовали в щеку, в лоб. Сжимали грубые, морщинистые руки, покрытые крошечными веточками. Все, кроме Энрике, который пристально смотрел на огонь в камине. Когда он обернулся, в его зеленых глазах мерцали язычки пламени.

– Mamá Орхидея! – крикнула Пенелопа. Тринадцатилетняя, но еще совсем ребенок. Такой в ее возрасте Орхидея себе не могла позволить быть. Густые кудри заплетены в косы – и это делало ее на вид еще младше. Пенни подбежала к бабушке, опустилась рядом на пол и уткнулась лицом ей в колени. Орхидея закрыла глаза и глубоко вздохнула, нежно поглаживая плечи внучки.

– Мама сказала, что мы едем на твои похороны. Но ты все еще здесь. Ты на самом деле умираешь?

– Еще несколько часов нет.

Пенелопа подняла на нее широко раскрытые карие глаза с наивным беспокойством.

– Ты застряла?

– Когда я родилась, – начала Орхидея, – это было четырнадцатого мая, – я вышла только наполовину. Доктор и медсестра думали, что я умерла. Пока не достали меня в первые минуты после полуночи. Мать часто говорила мне, что из-за этого я всегда буду жить на переходе жизни. И смерть оказывается такой же. Так что да, Пенни. Думаю, я застряла. Я до конца ни здесь, ни там.

Тетя Сильвия налила себе немного вина и задумчиво кивнула. Ей нравилось давать рассказам матери рациональную интерпретацию.

– Скорее всего, это случилось из-за предлежания плечика, а может, из-за формы утробы твоей матери.

– Четырнадцатое мая, – проговорила Маримар. – Это сегодня.

– Я думала, ты терпеть не можешь дни рождения, – сказала Эрнеста, потирая свою кривую переносицу. – Ты никогда их не праздновала. Я даже не знала, какого он числа. А вы?

Ее братья и сестры покачали головами, как будто никто из них никогда по-настоящему не думал о том, что не знает, когда родилась мать. Маримар, как и Рей, рылась в документах, но так и не нашла свидетельства о рождении или какого-либо доказательства. Доказательства чего? Что бабушка реальный человек, а не пришелец из далекого волшебного царства?

– Я не утруждала вас своими днями рождения. Вот почему я прошу вас всех отпраздновать мою смерть.

– Отдает патологией, – сказал Рей. – Но так уж вышло, что мне нравится патология.

Орхидея уставилась на тлеющие угли в камине. На мгновение ее глаза стали молочно-белыми, но затем она моргнула, и темные радужки вернулись.

– Я знаю, что у вас есть вопросы. У меня нет ответов. Я сделала все, что могла. Я знала цену y lo hice de todos modos. Ya no tengo tiempo.

Семейство обменялось обеспокоенными взглядами. Орхидея никогда не переходила с языка на язык. Маримар и некоторым другим потребовалось некоторое время, чтобы мысленно перевести слова с родного языка Орхидеи. Она знала цену и все равно сделала это. У нее нет времени. Маримар сделала неуверенный шаг вперед. В ее представлении Орхидея была величественна, как гора, и непостижима, как море. Она устанавливала жесткие правила. Наполняла их умы фантазиями. Она могла смеяться и через секунду запереться у себя комнате. Как будто внутри нее была какая-то щербинка, рана, передавшаяся всем детям и, возможно, внукам. Но в женщине, которая преображалась сейчас перед ними, Маримар заметила то, что не привыкла видеть в бабушке, – страх.

– Все в порядке, ма, – сказал Калеб-младший, его голос был мягким, но на лбу образовались морщины.

Энрике поморщился.

– Ничего не в порядке.

Раздался шелестящий звук, как будто ветром унесло листы бумаги. Уши заложило. Заскрипели половицы и петли. У входа в гостиную появилась группа незнакомых людей. Пятеро. У них были общие семейные черты – смуглая кожа, черные волосы и надменные улыбки. Все они выглядели так, словно сошли со старой фотографии шестидесятых годов. Три женщины, все в платьях. Двое высоких мужчин в белых рубашках на пуговицах, заправленных в коричневые брюки с ремнем. Несмотря на то что все сжимали в руках приглашения, они казались незваными гостями. Воробьи среди колибри.

Феликс, как всегда дипломатичный, махнул им рукой, приглашая войти.

– Добро пожаловать!

– Кто они, черт возьми? – прошептал Рей в ухо Маримар.

– Тайная семья? – предположила она.

У Маримар возникло смутное ощущение дежавю, словно она встречала их раньше.

Одна из женщин принюхалась. Ее карие глаза остановились на Орхидее с тихой обидой. Она обратила внимание на пыль, покрывавшую почти каждую поверхность в комнате. Заметила грязь на своих практичных черных туфлях. Коснулась золотого образка с изображением Девы Марии у себя на груди.

Преодолев неловкость, старший мужчина из группы подошел к Орхидее, которая каким-то образом умудрялась выглядеть как королева, укоренившаяся на своем троне.

– Вильгельм, – приветствовала его Орхидея.

– Сестра, – сказал он. Звук его голоса доходил с некоторой задержкой.

– Сестра? – повторила Флоресида.

Маримар вдруг почувствовала уверенность и, усмехнувшись, спросила:

– Кто это?

– Буэнасуэрте, – объяснила Орхидея. – Мои братья и сестры.

– Я думал, ты единственный ребенок в семье, – сказал Калеб-младший.

Орхидея величаво покачала головой. Виноградные лозы, растущие из земли, обвились вокруг ее стула, покрываясь зелеными бутонами. Ее глаза побелели, потом снова почернели.

– Она сбежала от нас после того, как мама вышла замуж за нашего отца, – сказал Вильгельм.

Он стоял рядом, но казалось, будто сошел со старой фотографии с оттенком охры или жженой сиены. Маримар заметила это сразу, но теперь это стало очевидно. Словно чем дольше они там стояли, тем более блеклыми становились.

– Я убежала, потому что предпочла попытать счастья на улице, чем провести еще одну минуту под крышей Буэнасуэрте, – ответила Орхидея. – Ты позаботился об этом.

Вильгельм втянул воздух сквозь зубы.

– Мы были детьми, а ты – слишком чувствительной. Ты всегда была чересчур нежной.

Члены семьи Монтойя единодушно рассмеялись.

– Думай, как хочешь, брат. Я огорчена, что здесь нет вашего отца или Аны Крус. Я хотела увидеть вас всех еще раз. Хотела, чтобы вы знали, что я не умерла и не исчезла, как считала моя мать.

– Наша мать болела из-за тебя, – с горечью сказала женщина с плотно сжатыми губами. – Она умерла, думая, что ты ее ненавидишь.

– Полагаю, в то время так и было. Но это прошло.

– Она рассказала мне, что ты сделала, – сказала женщина с карими глазами, затем указала на высокий потолок. – Как ты все это заполучила.

Смех Орхидеи был похож на глубокий рокот.

– Того, что ты знаешь, мне не хватило бы даже на то, чтобы полить комнатный цветок, Грета.

Грета уперла кулаки в бедра. Рей и Калеб-младший медленно придвинулись и встали по обе стороны от кресла Орхидеи, как часовые.

– Спокойно, Грета, – сказал третий Буэнасуэрте, долговязый, с черными, напоминающими чернильное пятно волосами. Он нежно положил руку на плечо сестры, как tío Феликс успокаивал Энрике, и было приятно знать, что все семьи похожи в каких-то вещах. Есть те, кто чувствует слишком сильно, те, кто мало чувствует, а еще те, кто знает, как с чувствами справиться.

– Если наша сестра готова оставить прошлое позади и извиниться за то, через что она заставила пройти нашу мать, мы готовы ее выслушать.

– Ты неправильно понял, Себастьян, – сказала Орхидея. – Я пригласила вас не для того, чтобы извиняться. Изабелла Буэнасуэрте была такой, какой была, и я нутром чую, что я была для нее только обузой. Я буду сознавать это до своих последних мгновений. Ты неправильно понял, что она заболела из-за меня.

– Тогда зачем было звать нас сюда? – спросил Вильгельм.

Охристая бледность всех Буэнасуэрте посерела, они стали настоящей черно-белой фотографией. Даже воздух вокруг них искривлялся и тускнел по краям, как будто они находились на другом уровне существования.

– По правде говоря, я надеялась, что придет ваш отец.

– Он нездоров, – сказала Грета. – Ана Крус осталась ухаживать за ним.

– Жаль. Мне бы хотелось снова увидеть Ану Крус, – сказала Орхидея. – Реймундо, будь добр, принеси мне портсигар с каминной полки.

Рей выполнил ее просьбу. Серебряный портсигар был украшен инициалами БЛ и звездой с расходящимися лучами. Однажды Маримар попыталась открыть его, но маленький рычажок сбоку не поддавался.

Конечно, в руках Орхидеи крышка тут же поднялась, под ней лежала старая зеленоватая банкнота.

– Cinco sucres[19]. – Ее голос вновь обрел четкость. – Так я встретила твоего отца, так изменилась жизнь моей матери, так появились все вы. Наверное, так изменилась и моя жизнь, но я всегда знала, что иду по другому пути, нежели моя мать. Мы разошлись еще до моего рождения. Я десятилетиями хранила эту купюру за семью печатями и не истратила ее, даже когда у меня не было больше ничего, потому что в ней было обещание.

– Какое обещание? – спросил Вильгельм.

– Что я никогда больше никому не буду должна, особенно таким людям, как твой отец. Это был заем, и я хочу его вернуть.

Орхидея протянула купюру. Пятеро братьев и сестер Буэнасуэрте все еще стояли обиженные, озадаченные. Казалось, у Вильгельма вот-вот пойдет пена изо рта, но он пересек гостиную почти неслышными шагами и выхватил банкноту из рук Орхидеи.

– Возможно, ты никому не должна, – сказал он, – но, судя по всему, твои потомки заплатят за это. Что бы ты ни сделала, надеюсь, оно того стоило.

Буэнасуэрте беззвучно ушли, не оглядываясь.

Монтойя уставились на Орхидею, которая широко улыбалась, сидя с закрытыми глазами.

– Это было необходимо? – спросила Рейна.

Орхидея встретилась взглядом со своей невесткой и ответила вопросом на вопрос:

– Каково это – жить без гнева в сердце?

Рейна знала, что лучше не отвечать.

– Мне, например, нравится такое семейное воссоединение, – воскликнул Рей, подходя к барной тележке и поднимая с нее бутылку янтарной жидкости. Он налил себе большую порцию, затем вспомнил об остальных. Подняв бокал, он произнес:

– Салют, ублюдки!

– Ладно, все вы там, – громко сказал Феликс, нервно потирая руки в своей обычной манере. – Если так будет продолжаться, мы не поужинаем вовремя. Рейна, Сильвия, Калеб, вы со мной на кухне. Пенни, Маримар и Рей, за вами уборка. Хуан Луис и Гастонсито, помогите Рики принести сюда обеденный стол.

Энрике выхватил у Рея напиток на половине глотка и сел в кресло напротив матери.

– Я занят.

– Я принесу, – предложил Фредерико, муж Сильвии.

– Видишь, какой услужливый, – Энрике поморщился от украденного обжигающего напитка.

– А как насчет меня? – спросила Татинелли, поглаживая живот. – Мы можем помочь.

– Тати, ты пока отдохни, – сказал Феликс.

Энрике рассмеялся. Он показал на побеги, росшие между костяшками пальцев матери.

– Конечно, вы все это принимаете. Никто из вас не задает вопросов по поводу того, что она делает.

– Напротив, – отозвалась Сильвия. Ее волосы были стянуты в пучок так туго, что казалось, ей должно быть больно. – Я все время задаю вопросы. Но меня устраивает, что у меня нет ответов. Я принимаю твою мать такой, какая она есть. А ты просто зануда.

Мгновение растерянности. Обида и гнев промелькнули на лице Энрике.

Глаза Феликса смягчились, как будто он ждал, когда его младший брат придет в себя, сменит гнев на милость и уступит, как всегда бывало. Хуан Луис и Гастон ничего еще не ведали о мире, но знали, что их дядя Энрике был придурком и время от времени нуждался в том, чтобы его проучили. Татинелли сжала руку мужа. Рей наполнил себе новый бокал. Маримар ждала. Эрнеста посмотрела на портрет над каминной полкой, на котором ее мать была изображена маленькой девочкой. Она уставилась на лицо девочки так, словно призывала вселенную поставить ее на место. Мало кто знал, но она уже это сделала.

Феликс обреченно вздохнул и занялся делом. Он хлопнул в ладоши, выводя всех из состояния нерешительности.

– Давайте, давайте, давайте. Кухня, уборка, обеденный стол. Вперед!

Монтойя выскочили из гостиной и вооружились метлами и кухонными ножами, как ведьмы, собравшиеся воевать.

* * *

Татинелли любила этот дом. В отличие от большинства своих двоюродных братьев и сестер, она родилась в больнице Четырех Рек. Ее мать нарушила традицию. Ее точные слова были: «Я не стану рожать на ранчо, как призовая свиноматка. Сейчас 1990 год, ради всего святого!» Все медсестры собрались вокруг маленькой девочки, первой из Монтойя, которая появилась на свет в их больнице. Татинелли вышла без задержки, будто она отсчитывала секунды до рождения, будто она хотела, чтобы шоу жизни началось. Она не плакала. Не возилась. Самое необычное в ней было то, что она была абсолютно нормальной. Мама Тати много лет спустя сказала ей, что медсестры заключали пари на то, будут ли у девочки перепончатые лапы, когти или третий глаз. Но она была обыкновенной во всех отношениях, и ее это вполне устраивало. Тем не менее ей не нравилось чувствовать себя «за бортом», поэтому она всегда говорила, что родилась в той же комнате, что и другие Монтойя.

Ее семья была непохожей на другие, но такая она была у Татинелли. Когда Тати с Майком поднялись по лестнице и вошли в комнату для гостей, Татинелли гладила живот и напевала песню, которая не выходила у нее из головы с тех пор, как они покинули Орегон. Ей казалось, что пол и петли подпевают ей скрипом. Дом был далеко не в лучшем состоянии, но их спальня оказалась безупречно чистой. Как будто Орхидея знала… Лепестки роз на обоях настолько выцвели под лучами солнца, что приобрели пыльно-лиловый оттенок. Она вспомнила, как подглядывала в замочную скважину, когда рождались Хуан Луис и Гастон. Было много криков, вокруг суетилось много женщин. Но поразило ее то, что произошло в момент, когда близнецов извлекли, – лепестки роз на стене зашевелились.

Именно это она сказала Майку. Он поставил их сумки на кровать с балдахином и издал сдавленный звук, какого она никогда не слышала от него раньше.

– Ты уверена? – спросил он. – Ты была очень маленькой.

Татинелли, подойдя к окну, наслаждалась теплым светом.

Из этой комнаты была видна лужайка с могилами на заднем дворе. Мужья Орхидеи и ее тетя Пена. Только трава на их семейном кладбище не побурела от засухи.

– Не имеет значения, уверена ли я, – тихо сказала она. – Я это видела.

Он прыгнул на кровать и заложил руки за голову. Он пропустил свою утреннюю велосипедную прогулку, и сдерживаемая энергия заставляла его шевелить пальцами ног.

– Должен сказать тебе, пчелка. Я… я не уверен, что это то место, где нам нужно быть.

Татинелли почувствовала сильный толчок своей дочери. Беспокойный, нетерпеливый.

– Почему?

– Это просто не ты. – Майк сел. Когда он поднялся, толстый матрас даже не скрипнул. Некоторое время он ходил кругами, как пчела, исполняющая ритуальный танец.

Татинелли стояла, доставая и расставляя маленькие стеклянные бутылочки на комод. Она любила эти вещи. У нее было ощущение, словно дом разрешает ей с собой поиграть. Несмотря на трещины и слои грязи, она не хотела бы оказаться где-нибудь еще. Обидно, что Майк не думал, что это место похоже на нее.

– Я люблю свою семью, – ответила она. – Они часть того, кто я есть. Так что в каком-то смысле это место – я.

Майк, перестав расхаживать у кровати, почти согнулся пополам.

Он тяжело дышал. Его кожа так покраснела, что казалось, он засветился. Время от времени у него случались приступы тревоги из-за налогов и работы. Из-за пенсионных фондов и обвала рынков. Однажды такое было из-за проигрыша Суперкубка. Но это, это было совсем другое. Татинелли всегда была уверена, что Майк любит каждую ее частичку. Предполагалось, что друг для друга они останутся прежними. Если ему не понравилась часть ее, мог ли он на самом деле продолжать ее любить? Сможет ли он полюбить их дочь?

Тати вразвалку подошла к нему. Она успокаивающе гладила его по спине, как ему нравилось. Его мышцы были напряжены. Он повернулся и посмотрел на нее так, словно никогда не видел никого или ничего более прекрасного. Даже если это было не так, он заставлял ее чувствовать себя такой.

– Прости. Твоя бабушка… твоя семья… это чересчур. – Он сел на край матраса.

Она не хотела рассказывать, что он сидел на том самом месте, на котором отдыхали ее тети и бабушка, готовясь к родам. Что они вцеплялись в столбики кровати, когда начинались схватки. Что их кровь и вóды были причиной того, что на полу у их ног осталось несмываемое пятно.

Потом ей пришло в голову, успеет ли она родить здесь свою маленькую девочку? Теперь она не сомневалась, что у них будет девочка. Это произошло в тот момент, когда они вышли из машины на вершине холма, и она буквально заскользила вниз по крутой дороге. Легкий ветерок обезглавил упрямые одуванчики, и пух принял форму девочки. Затем снова подул ветер, и фигура исчезла.

– Как вы не сошли с ума? – спросил он, и его ладони накрыли ее. – Никто из вас не помешался.

Как ей объяснить, что представляет собой ее семья? Она не обязана это делать.

– Просто… так у нас заведено.

– Ноги твоей бабушки – корни дерева! Ты, наверное, могла бы говорить «Сезам, откройся», чтобы открыть дверь. А та черно-белая семейка! Ко всему еще твой дядя Энрике – придурок.

– Ну да, такого раньше никогда не случалось. Корни разрослись. А дядя Энрике всегда был… я бы сказала, трудным. Это не новость.

– А остальное как раньше?

Она вспомнила вещи, которые никогда раньше не подвергала сомнению, проводя лето в этом доме. Однажды какая-то девчонка в бассейне в Четырех Реках приклеила жвачку к волосам Татинелли. Запаниковав, она обрезала пучок волос со жвачкой под корень, и у нее образовалась лысина прямо на макушке. Орхидея позвала ее вниз. Она думала, Орхидея скажет ей, что она сама виновата, что не следует навязываться людям, которые не хотят с ней дружить. Но Орхидея повела Татинелли на кухню. Достала стеклянные бутылки с пробковыми затычками, в которых хранила масла и сиропы, и налила сильно пахнущие жидкости в миску. Затем она нарезала травы из своего сада. Размяла вишни и яблоко со своих деревьев. И намазала смесью голову Татинелли. Наутро лысина исчезла, волосы выросли. Тогда это не казалось девочке тем, чем это было, – магией. Орхидея всегда справлялась народными средствами. Все ведь знали народные средства? Каждый принес с собой секреты из старых миров.

Не все, увы. Когда она познакомилась с семьей Майкла Салливана, то поняла, что у них не было своих лекарств или языка, на котором они говорили, оставшись наедине. Еда Салливанов была из консервной банки или замороженного пакета. Они не использовали соль ни для чего другого, кроме как для еды. Они не высасывали костный мозг из куриных костей для здоровья. У них не было историй о призраках, duendes или cucos[20], прячущихся под кроватью. Их бабушки жили далеко в домах престарелых, и, хотя у Майка были двоюродные братья и сестры, он мог всю жизнь прожить, не повидавшись с другим Салливаном, и это его не беспокоило. Татинелли начала приспосабливаться к семье Майка, потому что он был очень добр к ней и очень сильно любил ее. Но, вернувшись на ранчо, она почувствовала, что там ей чего-то не хватало. Если не ей, то ее ребенку. Она хотела, чтобы ее дочь знала, что в мире есть магия.

– Я принесу тебе воды, – сказала Татинелли Майку. Она откинула его редеющие волосы и поцеловала потный лоб. Она подумала, что вряд ли он вынесет сегодня еще хоть минуту с ее семьей.

– Может быть, чего-нибудь покрепче. – Он поцеловал тыльную сторону ее ладони, коснулся губами костяшек. – Пожалуйста.

Татинелли улыбнулась. Когда они впервые встретились, у Майка от ее улыбки закружилась голова. Кружилась она и сейчас, он был смущен и немного напуган. У нее была улыбка Орхидеи. Такая будет и у их дочери.

– Я сейчас вернусь, – сказала Тати. Когда она коснулась стены, лепесток розы затрепетал под кончиком ее пальца.

* * *

Внизу, в кабинете, Маримар открыла все окна и все ставни. Она вымела грязь и пыль, а Рей и Пенни следовали за ней со швабрами и ведрами, полными моющих средств Орхидеи.

– Вот и все, – сказал Рей, переворачивая бутылку, из которой вытекло только несколько капель.

– Здесь нет соли, – сказала Пенни, беря мешок.

– То есть как нет соли? – спросила Маримар. Она подняла мешок и по весу убедилась, что это так. Она поспешила в коридор и рывком открыла кладовую. Банки тоже были пусты. В металлическом контейнере, обычно заполненном кофе, была лишь горстка зерен.

– Это все, что осталось после того, как они взяли продукты для ужина, – сказала Пенни, прикусив губу. – Это плохо, верно? Я имею в виду, мы избегаем говорить о том, что mamá Орхидея превращается в дерево, но мне кажется, мы все должны признать, что это плохо.

Рей обнял двоюродную сестру и пригладил пряди ее волос.

– Обойдемся без этого. Сходи посмотри, не нужна ли твоей маме помощь?

Пенни убежала, оставив Рея и Маримар одних в коридоре.

– Что будем делать? – тихо сказал Рей. У него кончились сигареты, и он перешел на ром. Как ни странно, спиртного в доме все еще было в достатке.

Маримар подавила беспокойство. Дом слишком велик, чтобы полностью привести его в порядок к ужину. Она напомнила себе, что Орхидее осталось недолго, и ей больше не нужен чистый дом. Признание этого, даже просто в собственных мыслях, наполнило ее глубокой печалью, которой она пыталась избежать. Что бы сделала ее мать, если бы она была жива и была тут с ними? Поставила бы одну из пластинок Орхидеи и сделала вид, что все это игра. Первый, кто найдет что-то серебряное, что-то красное и что-то из стекла, победит. Маримар отполировала серебро, смазала маслом красный кожаный табурет для ног, убрала пыль с коллекции крошечных хрустальных зверьков Орхидеи. На мгновение Маримар услышала эхо своего детского смеха, увидела размытые силуэты себя и Рея, бегущих по этому же коридору и играющих в этом же кабинете. Она тосковала по давно ушедшему времени и по вещам, которые не вернуть. Она провела пальцем по ямке на своей шее. Хотела бы она не испытывать этого чувства.

Тощий петух, кудахча, вошел в парадную дверь, оставляя за собой голубые перья.

– Габо! – крикнула Маримар, не в силах поверить, что это существо еще живо.

За ним ворвались близнецы.

– Вернись!

– Вы должны были убираться в столовой, – когда эти слова слетели с губ Маримар, она почувствовала себя столетней старухой.

– Я пытаюсь спасти его, – объяснил Гастон. Или, может быть, Хуан Луис.

Она никогда не могла их различить.

– Да, мама хочет его приготовить. Говорит, что это убийство из милосердия, так как иначе он останется совсем один, когда Орхидея уйдет.

Петух склонил голову набок, как будто знал, что они говорят о нем. Вряд ли в нем было что-то, кроме кожи и перьев, и Маримар задумалась, не был ли петух Габо, подобно оберегам вокруг дома, просто еще одной вещью, охранявшей Орхидею и долину.

– Мне нужно еще выпить, – сказал Рей, приставил швабру к стене и, смеясь, вышел из коридора.

– Тогда возьми Габо и оставь его в сарае, – предложила Маримар.

– Там папа режет свинью! – сообщил первый близнец.

– Ладно, – сказала она. – Отнеси его в комнату для гостей наверху. Никто не станет беспокоить Майка.

– Наверное, потому что он похож на рыбу-каплю, – сказал второй близнец.

– Нет, нет, рыбы-капли круглые и розовые. Он похож на детеныша рыбы-капли и жирафа, – сказал первый близнец.

Маримар заметила свою очень беременную кузину, вразвалку спускавшуюся по лестнице. Если она и слышала, что близнецы говорили о ее муже, то никак это не прокомментировала.

Хуан Луис и Гастон пискнули, как поцарапанная пластинка. Они подхватили древнего петуха, и Хуан Луис – вероятно – обнял его, как младенца.

– Привет, Тати, – сказала Маримар.

– Я как раз спустилась, чтобы принести Майку что-нибудь выпить. Он…

Она остановилась перед Маримар и запнулась, не в силах подобрать слова. Он не может справиться с этим? Он не может справиться с нами?

– Да, – закончила за нее Маримар.

В этот момент в коридор вернулся Рей с высоким стаканом в руке, в котором болтались веточка розмарина и лед.

Маримар схватила стакан, не обращая внимания на недоумение, появившееся на его лице.

– Майк может выпить это, – сказала Маримар.

Она протянула стакан тому близнецу, который не держал петуха, и подмигнула им обоим.

– Отнеси это мужу Тати. И береги Габо.

На их лицах появилась улыбка Монтойя, за которой хранились сотни тайн.

– Пойду налью себе снова выпить, – сказал Рей. Он протянул руку Тати. – Орхидея хочет тебя видеть.

Маримар отступила от Тати, увидев очертания ножки прямо сквозь рубашку своей кузины.

Тати погладила живот.

– Ой! Я думала, она разговаривает с Энрике.

– Он где-то там, этот человекоподобный мешок, – сказал Рей.

Рей и Татинелли отправились навестить бабушку. Близнецы спасали домашнее животное, остальные аврально готовили, и Маримар должна была внести свою лепту. Надо было работать.

Долгое время после переезда в Нью-Йорк Маримар хотела только одного – выкинуть из головы дом и Орхидею. Жестокая любовь города служила своего рода барьером для воспоминаний о трагической гибели матери или о долине и фруктовых деревьях с блестящими, вечно спелыми плодами. Но воспоминания неизбежно приходили к ней, потому что выбросить Четыре Реки из головы и сердца было все равно что пытаться жить изо дня в день с завязанными глазами и связанными за спиной руками. Маримар думала, что покончила с Четырьмя Реками, но Четыре Реки еще не покончили с ней.

Теперь, когда она оказалась здесь, от этого было не уйти. Маримар вспомнила, как сорвала полногтя, пытаясь вырвать лавровый лист на двери. «Это ты виновата! – кричала она, кровь капала на половицы. – Ты не защитила ее. Ты убила ее». Маримар вспомнила, как ладонь Орхидеи обожгла ей щеку, и неподвижность, тишину дома, когда Орхидея уселась в свое проклятое кресло, выпила свой проклятый виски и погрузилась в ту оглушительную тишину, которая могла длиться целыми днями. Они даже не попрощались.

Пена Монтойя утонула. Сейчас Маримар смирилась с этим, но тогда она не хотела в это верить. Ей нужно было кого-то обвинить, и она обвинила Орхидею. Маримар любила бабушку. Хотела обладать ее магией. Она потратила впустую семь лет, кипя гневом; сейчас она провела здесь всего несколько часов, вдыхая пыльный воздух, глядя на бабушку в ее состоянии – и, почувствовав тоску по дому, была готова простить.

Она задавалась вопросом, у всех ли были такие напряженные отношения с теми местами, откуда они родом? Была ли у кого-нибудь еще бабушка – легенда, миф, череда чудес, принявшая облик старой женщины?

Орхидея больше не была старой женщиной. Она преображалась, и Маримар не могла не задаться вопросом, означает ли это, что однажды она сама тоже преобразится.

Она взяла метлу и вымела слои пыли и гнили, скопившиеся в углах каждой комнаты нижнего этажа. Змеи в зеленую и коричневую полоску гнездились в керамических чашах и на ковре, выцветшем от солнца. Она вспомнила, как Рей говорил, что его укусила одна из них.

– Кыш! – крикнула она.

Змеи вытаращились на нее, как будто это Маримар нужно было опасаться, и, зашипев, стали выскальзывать наружу через отверстия в стенах, проломанные виноградными лозами Орхидеи.

Поблескивала серебристая паутина, целые поселения пауков тянулись вдоль перил, вверх по лестнице и по потолку. Маримар провела метлой по этим поверхностям, и пауки быстро уползли один за другим. Она вздрогнула, когда ей показалось, что она услышала их разговор. Но потом поняла, что слышит болтовню и смех, доносящиеся с кухни.

Затем Рей вернулся с двумя стаканами в руках.

– Я принес два на случай, если ты снова решишь отдать мой.

Маримар обменяла свою метлу на его коктейль. Когда она глотнула рома, в воздухе будто разлился запах жженого сахара. Напиток был крепким и сладким.

– Чего хотела Орхидея от Татинелли?

– Я никогда не подслушиваю.

Она недоверчиво промычала и сделала еще глоток.

– Разумеется.

– Я в самом деле перестал слушать, поняв, что они перебирают имена детей.

– Надеюсь, она не назовет ребенка Орхидеей.

– Если бабушка раздает свои деньги, я бы сменил свое имя на Орхидею.

Маримар закатила глаза и понесла свой стакан и метлу по коридору. Рей последовал за ней в кабинет, где Орхидея любила слушать старые пластинки. Мартин подпевал Билли Холидей или группе «Соушл клаб Буэна Виста», а Маримар играла со своими куклами, в то время как Рей обижался, что музыка старая, и пытался взломать замок чулана, который никто не мог открыть.

Маримар наклонилась над деревянным сундуком, в котором хранились пластинки. Бумажные конверты были потерты, но винил блестел как надо. Она подула на поверхность одной пластинки и установила иглу. Проигрыватель потрескивал и царапал, как будто осознавая, что все еще работает после стольких лет. Звуки Эль Гран Комбо де Пуэрто-Рико наполнили комнату, разнеслись по коридорам. Орхидея никогда не танцевала, по крайней мере при Маримар, но обычно покачивала ногой в такт конги или брасса.

Теперь они убирались и подпевали, вплетая все странности дня в очищающий ритм песни, слова которой они понимали весьма приблизительно. Это было похоже на ритуал, подготовку тела дома к погребению. Когда пластинка дошла, потрескивая, до конца, они сели на пол и допили ставшие теплыми напитки.

– Как ты думаешь, как долго это будет продолжаться? – шепнул Рей.

– Долго, – ответила она уверенно.

– Не вини себя, – Рей прислонился головой к стене, бормоча. – Мы этого не делали. Мы не заставляли ее. Это ее образ жизни. На самом деле, это из-за нее мы такие.

– То есть? – спросила она, хотя знала.

– Сломленные, Маримар. С недостающими частями.

– Может, тебе стоит отказаться от рома.

– Может, тебе стоит научиться подметать. Ты пропустила одно место.

Она толкнула его, и он упал, смеясь. В комнате раздался звук. Они посмотрели на проигрыватель, но игла была поднята. Они выглянули в коридор, но там никого не было. Они привыкли к странным звукам в доме, к металлическим соединениям, которые нужно было смазывать, к сверчкам и птицам, которые толклись слишком близко. Но этот звук был тяжелым ударом. Ударом кулака в дверь. Казалось, он доносился из запертого шкафа в кабинете.

Они прислушались.

Звук в комнате раздавался как из бочки, как в свободном пространстве. Словно проигрыватель требовал продолжения.

Кулак ударил снова.

– Однажды Орхидея поймала меня, когда я пытался взломать замок, – сказал Рей. – Она сказала мне, что там живет ее монстр, и если я и дальше буду его беспокоить, эта тварь своими когтями проткнет мой мозг через замочную скважину.

– Прелестно. – Маримар глубоко вздохнула, встала и подошла к дверце шкафа. Она была заперта, как всегда.

– Я знаю, что ключ есть. Я просто не нашел его.

Рей стал открывать ящики и рыться в крошечных керамических шкатулках, в которых была куча всего – от обрывков пряжи до черепа койота и высушенной шелухи фиолетовой кукурузы. Маримар не могла вспомнить, чтобы бабушка что-либо вязала, поэтому из всего, что они обнаруживали до сих пор в доме, пряжа казалась самой странной вещью.

– Вообще-то, – заметил Рей, указывая на голубую вазу в пыльном шкафу, – в этой штуке может жить duende, который крал наши сны по ночам.

Девочкой Маримар верила, что в шкафах у них живут duende, из-за которых исчезают все сладости. По ее мнению, вредные духи были заклятыми врагами добрых прекрасных фей, живших в высокой траве долины.

Маримар схватила голубую вазу и сунула в нее руку. Она пошевелила пальцами и ничего не нащупала. Затем что-то металлическое и холодное задребезжало по керамике. Она выудила ключ и продемонстрировала его кузену.

– Посмотри-ка, – удивленно произнесла она.

– Лично я надеюсь, что за этой дверью стоит красавец-мужчина с нескончаемым запасом выпивки.

Маримар подумала.

– Давай точнее. Он хранит выпивку или приносит ее?

Рей был озадачен.

– Честно, я не уверен, что лучше.

Маримар нервно рассмеялась, крутя ключ в пальцах. Что она надеялась увидеть за этой дверью? Туннель в другой мир? Сейчас они были слишком взрослыми для подобных историй, но ее вера в невозможное никогда по-настоящему не исчезала. Так ли это? Она вспомнила, как загадывала желание на алтаре Орхидеи. Зажмурив глаза так крепко, что видела светящиеся точки под веками. Она хотела хороших оценок. Хотела встретиться с отцом, который бросил их. Хотела быть такой же волшебной и невероятной, как ее бабушка.

Она отперла дверцу, и, как и другие части дома, та заскрипела, открываясь. Маримар потянула за цепочку, свисающую с потолка, Рей же в этот момент заглянул через ее плечо и ахнул.

Маримар почувствовала жар под веками, жгучие слезы, которые ей хотелось сдержать.

Там было множество коробок, и каждая была подписана от руки – «Пена», «Парча», «Феликс», «Флорида», «Сильвия», «Энрике», «Эрнеста», «Калеб-младший».

Орхидея всегда говорила, что она отдала вещи мамы Маримар. Маримар не раз видела, как подъезжают местные церковные дамы, чтобы забрать коробки с пожертвованиями. Орхидея не была чувствительна к таким вещам, как пинетки и детская одежда. Но роясь в выпускных платьях восьмидесятых, майках малой лиги и бутсах, слишком маленьких, чтобы годиться даже Хуану Луису и Гастону, Маримар подумала, что, возможно, бабушка была океаном чувств. Она просто не хотела, чтобы кто-нибудь видел это.

– Ну, она не перестает удивлять. – Рей вытащил фотоальбом из коробки своей мамы и сел в любимое кресло Орхидеи. – Ага! Стыдные фотографии.

Открыв первую страницу, он обнаружил только темные прямоугольники там, где когда-то были фотографии, и помятый прозрачный пластиковый защитный лист. Рей листал дальше и дальше. На нескольких страницах не было ничего, затем он наткнулся на зернистую фотографию.

– Это… – Маримар присела на подлокотник кресла и уставилась на фотографию. Пена и Парча Монтойя были совсем молоденькие, возможно лет девятнадцати или восемнадцати. Деланые улыбки, укороченные топы на бретельках, джинсы с высокой талией и большие серьги-кольца.

– Твоя мама нисколько не изменилась, – сказала Маримар Рею.

Он провел пальцем по яркому пятну рядом с ними. Свет, который отбрасывал на девушек раскаленное сияние. На следующих страницах было больше фотографий, все с засвеченной вспышкой. Девушки на местном карнавале, какой всегда устраивали церковь и средняя школа летом, чтобы собрать деньги.

– Двойное свидание? – Рей рассмеялся. – Это определенно мой отец. Черт возьми, почему я никогда не видел этого раньше?

– Погоди. – Маримар отлепила фотографию от пластикового листа и присмотрелась внимательнее. Засвеченным оказался четвертый человек. Разглядеть его было трудно. Но он был там, обнимал ее мать за плечи. Размытый контур руки, серебряное кольцо с восьмиконечной звездой, выгравированной в центре.

– Это?.. – начал было Рей.

Тяжесть снова придавила грудь Маримар, затем прошла по коже, вонзилась в мышцы. Ее разрывало на части. Спустя девятнадцать лет эта фотография, проявленная в аптеке Четырех Рек и хранившаяся в коробке, – это все, что у нее было от человека, которого она никогда не встречала.

– Наверно, это мой отец.

9. Девушка и лунная тропа

После свадьбы Изабеллы с Вильгельмом Буэнасуэрте жизнь Орхидеи изменилась, как и обещала ее мать. Город тоже менялся. Каждый раз, идя в школу, Орхидея видела новые стройки. Новые мосты и пандусы. Корабли в гавани Гуаякиля, куда загружали тысячи и тысячи бананов на экспорт.

Вильгельм Буэнасуэрте возглавил разработку Ла-Атарасаны, начав с района с однополосной дорогой, где он впервые встретился с Орхидеей и с первого взгляда влюбился в Изабеллу. Контракт с городом позволял ему модернизировать и прокладывать улицы. Изабелла передала Вильгельму скромный участок земли, который купила, когда у нее не было никого, кроме дочери, и на этой земле он выстроил большой двухэтажный дом с внутренним двором и видом на реку. Он вытеснил отсюда небольшие бедные семьи, но были и те, кто остался. Кто опорожнял свои ночные горшки, полные дерьма и мочи, каждый раз, когда «немецкий инженер» проходил мимо. Но Вильгельм не отказался от притязаний на этот район, он был терпеливым человеком.

Несмотря на все изменения, Орхидея чувствовала, что Ла-Атарасана все еще принадлежит ей. На небольшом валуне на берегу реки она вырезала свое имя, данное ей местными жителями, и когда она гуляла со своей беременной матерью и отчимом, вид валуна заставлял Вильгельма Буэнасуэрте хмуриться.

Орхидее было запрещено ловить рыбу или купаться в реке, особенно в одиночку. Но рыбаки были в курсе. Они охраняли ее больше, чем Буэнасуэрте. И, кроме того, на своем маленьком пирсе она все еще могла поймать рыбы больше всех. Иногда она тайком приносила рыбу домой и отдавала ее Хефите, экономке. Но чаще всего она тащила свое ведро вдоль ряда лачуг и предлагала свой улов вдове Вильяреаль, Хасинто, потерявшему ногу во время войны у границы с Перу, Габриэле, от которой, избив ее, ушел муж. Им было все равно, что от нее пахнет рыбой и тиной. Они благодарили ее, но даже эта благодарность не могла противостоять чудовищному невезению Орхидеи или обращению, которому она подвергалась в доме Буэнасуэрте.

Раз в неделю Вильгельм и Изабелла Буэнасуэрте в обязательном порядке принимали у себя городскую элиту. Адвокатов и врачей. Актеров и футболистов. Послов и художников. Их дом был открыт для блестящих умов. Там бывал Альберто Вонг, философ, который провел целый месяц с Буэнасуэрте, пытаясь сравнить в теории счастье прибрежного населения и населения более холодных регионов. Бывал поэт-социалист из Боливии, который каждый ужин громко спорил с Вильгельмом, а потом смеялся между затяжками сигары до поздней ночи. В то лето, когда Орхидее исполнилось пятнадцать, он поделился с ней своими сигарами и написал несколько стихотворений о ее коже, волосах и губах. Мать запирала Орхидею каждую ночь, хотя та еще не проявляла интереса к мужчинам; она слушалась мать и проводила время в заботах о своих четырех братьях и сестрах.

Семья Буэнасуэрте-Монтойя была многочисленной. Изабелла забеременела в первую брачную ночь и не переставала беременеть, пока ее шестой ребенок, Ана Крус, не родился преждевременно и вместе с младенцем не выпала матка.

К рождению шестого ребенка Изабелла вполне освоилась с ролью жены знаменитого инженера. Она все еще была красавицей, теперь пухленькой и нежной, как миндальные макарон, которые Вильгельм однажды привез ей из Парижа. Она не поправляла своих гостей, когда те принимали Орхидею за горничную. Она никогда не позволяла Орхидее сидеть на торжественных обедах и не одевала ее в слишком красивые платья, чтобы мужчины на нее не заглядывались. Возможно, в каком-то смысле Изабелла верила, что защищает свою первую дочь от жестокости мира, частью которого она стала. Но первые проявления жестокости, с которыми столкнулась Орхидея, исходили от самой Изабеллы.

В четырнадцать лет Орхидея все еще ходила на реку, и однажды ее мать пришла на берег, вырвала у нее из рук сеть и бросила в воду, где она запуталась в зарослях тростника и утонула. После этого Орхидея по-прежнему приходила к берегу реки и стояла у пирса, но не ловила рыбу. Она ни с кем не разговаривала. Просто смотрела на лодки, корабли вдалеке и облака, закрывающие горизонт Гуаякиля и Дурана на том берегу.

Летом, когда Изабелла родила Ану Крус, к ним приехала погостить семья Вильгельма, и у Орхидеи пропала всякая возможность бывать на реке. Вместо этого она целыми днями ухаживала за страдавшей коликами Аной Крус. Ей пришлось уступить свою комнату гостям и спать на раскладушке в детской. Когда Орхидея не заботилась о ребенке, она помогала Хефите во всем – от чистки картофеля до забоя двух дюжин индеек. Она убирала весь дом, но, как только она кончала мыть полы, кузины Буэнасуэрте, Мила и Мари, проходились повсюду в грязных ботинках. Они бросали ей свое чертово нижнее белье для стирки, когда ловили ее во внутреннем дворе. Они рассказали Вильгельму-младшему и Мариселе, что кожа у Орхидеи из полированного дерева, как у марионетки, и не может кровоточить, и те проверили эту теорию, щипая ее до крови своими зазубренными, обкусанными ногтями. Мила и Мари оставались жить у Буэнасуэрте два года.

Есть люди, которые рождаются злыми, и люди, которые этому научились. Ее братья и сестры сочетали в себе и то, и другое. Орхидея родилась прóклятой и брошенной на произвол судьбы, но, по крайней мере, не злой. И оставалась такой. Ее братья и сестры – хотя им было всего от шести до одного года – были ее личными демонами. Они носились с красными от жары лицами, следуя примеру своих говорящих по-немецки родственниц и повторяя все возможные оскорбления в адрес сводной сестры.

Однажды Вильгельм-младший, отказываясь одеваться в школу, столкнул Орхидею с лестницы. Врач, который пришел на дом, сказал, что у нее сотрясение мозга и вывих лодыжки, и ей нужно отлежаться. Изабелла упрекнула Орхидею в том, что она такая неуклюжая. Через месяц у них был праздник, к которому нужно было готовиться. В течение двух недель, которые Орхидея должна была провести в постели, Вильгельму было поручено носить еду своей сестре.

– Она мне не сестра. – Он повторял слова, которые слышал от своего отца. – Она выродок.

Но мальчику все равно пришлось идти. Он оставил ей еду за дверью детской и от скуки решил сделать блюдо более интересным. Нашел в отбросах хребет рыбы и добавил его в суп в качестве украшения.

После этого Орхидея, хромая, стала сама спускаться на кухню за едой три раза в день. Она ничего не имела против, потому что так она могла сидеть в цветнике во внутреннем дворе. Только там, в объятиях Орхидеи, раскачиваясь взад-вперед в гамаке, под модные болеро из потрескивающего радио, Ана Крус не плакала.

Девятого октября, в День независимости Гуаякиля, улицы были заполнены автомобилями и гуляющим народом. Фейерверки вырывались из переулков и с углов улиц. Голубой с белым флаг Гуаякиля гордо развевался перед домом Буэнасуэрте. На празднике присутствовали все значимые лица города.

Наверху, в детской, после готовки, уборки и купания Аны Крус, Орхидея завершала отделку платья, которое шила не одну неделю. Она использовала старую швейную машинку матери и выкройку. Орхидея потратила бóльшую часть своих сбережений на покупку ткани у белошвейки в Лас-Пеньяс. Атлас глубокого синего цвета, который поблескивал в свете свечей. Она пришила хрустальные звезды по талии, будто это был пояс.

Орхидея собрала кудри в элегантный пучок, как прима-балерина, отполировала ногти и намазала лосьоном загорелые руки и икры. Кружась по комнате, Орхидея напоминала ночное небо. Она слышала музыку и представляла, как хлопает ресницами перед молодым офицером, как танцует с самим мэром. Если всем, даже семье Хефиты, было позволено веселиться, то и ей тоже.

Один день. Это все, чего она хотела, чтобы почувствовать себя счастливой. Хефита постучала в дверь и уставилась на Орхидею.

– Ты похожа на кинозвезду! Красивая, как Сара Монтьель в фильме «Я, она и Люцифер».

Затем она перекрестилась. Хефита, в которой уживались суеверия и вера, была родом из Амбато в провинции Тунгурауа. Она приехала на побережье на работу после того, как потеряла все в тринадцать лет во время землетрясения 1949 года, и обосновалась в доме Буэнасуэрте. Она любила горький шоколад, кормить игуан в парке, болеро и скандальные мыльные оперы, хотя у нее из-за них поднималось давление.

– Много народу собралось? – спросила Орхидея.

Хефита прищелкнула пальцами и рассмеялась.

– Только что прибыл мэр. Его жена носит тиару. Если ты меня спросишь…

– Тебя никто не спрашивает, Хефита, – перебила Изабелла. Одетая в роскошное розовое платье, она выглядела как богиня, хотя немного изможденная.

Хефита склонила голову, ее искусно уложенные косы были украшены золотой нитью и гвоздиками.

– Прошу прощения, сеньора Буэнасуэрте. Мы просто веселились. Обещаем хорошо вести себя вечером.

Изабелла смотрела мимо нее на свою дочь. Орхидея в синем платье была прекрасна, тонкую талию подчеркивали звезды.

– Что на тебе надето? – спросила Изабелла.

– Тебе не нравится?

Изабелла закрыла глаза и потерла переносицу.

– Ты похожа на спелый плод, который мужчины могут сорвать. Ты этого хочешь? Да?

– Я…

– Ты хочешь опозорить своего отца и меня?

– Он мне не отец.

Орхидея почувствовала жгучую боль материнской пощечины. Удары не прекращались до тех пор, пока Орхидея не заплакала, а за ней и Ана Крус. Хефита застыла на месте, уставившись в пол.

– Неблагодарная девчонка. Где бы мы были, если бы Вильгельм не был добр к нам? Я старалась изо всех сил, Орхидея, но ты – напоминание об ошибке, которую я совершила в прошлом.

Изабелла первой ахнула от собственных слов. В глубине души она так не считала, но слово не воробей.

Орхидея не стала переодеваться. Она не выглядела дешево или доступно. Она выглядела и чувствовала себя драгоценным камнем, даже если это необработанный алмаз. Она не была на приеме, но смотрела сверху, облокотясь на перила, как красивые богатые люди танцевали и смеялись. Мужчины с густыми усами, раздавшиеся в талии, произносили тосты в честь Буэнасуэрте. Чтобы потанцевать с Милой и Мари, выстроилась очередь, их платья из шифона и тюля напоминали Орхидее крылья бабочек. Это были ее танцы и ее чарующие улыбки. Один день – все, чего она хотела, но как бы усердно она ни трудилась, как бы ни была послушна, как бы сильно ни старалась, этого было недостаточно. Ей там не место.

В тот вечер, когда гостям пел серенаду сам Хулио Харамильо, американский соловей, она улизнула из дома и отправилась на реку. Она жила близко и все же была оторвана от этого единственного места, которое предъявляло на нее права.

– Пожалуйста, – умоляла она. Она не знала, обращалась она к речному чудищу, или к каким-то далеким богам, или к звездам.

А затем, под плеск воды, какофонию в доме Буэнасуэрте и отдаленные звуки фейерверка она услышала шепот. Пульс неба. Серьезный ответ.

– Найди меня.

– Кто ты? – спросила Орхидея, обернувшись. Рядом с ней никого не было. Дальше вдоль ряда лачуг дети в темноте играли футбольным мячом. Другие торчали у дома Буэнасуэрте, ожидая, когда слуги выбросят остатки еды.

– Найди меня, – повторил голос.

Орхидея почувствовала притяжение. Уверенность. В этот момент Орхидея поняла, что некоторые остаются в каком-то месте навсегда, даже если они несчастны, и это ни плохо, ни хорошо. Это закон выживания. Она усвоила этот урок слишком рано, потому что однажды почувствовала себя комфортно, думая, что худшее позади.

И она пошла на голос.

– Найди меня.

Девочкам, одетым в атлас, небезопасно ходить в темноте, ее платье было таким синим, что походило на темный бок созревшего плода. Разве не об этом говорила ее мать? Спелый, упавший, ядовитый плод. Но Орхидея чувствовала себя защищенной. Нет, одержимой. Словно ночь проложила для нее путь, и любой, кто видел ее, сказал бы, что с ней говорит судьба.

Несколько часов спустя, когда луна набухла и покраснела, Орхидея наткнулась на место, где проходил карнавал. Большой белый шатер пронзал беззвездное небо. Несмотря на то что голоса больше не было слышно, она знала, что находится в нужном месте. У нее устали ноги, но она пересекла стоянку, усыпанную сеном, и остановилась перед женщиной в красном бархатном платье, курившей сигарету в серебряном мундштуке.

– Привет. У тебя есть работа? – спросила она.

В улыбке женщины отражалось бремя человека, который слишком много знает.

– Моя дорогая, ты как раз то, что мы искали.

10. Жажда жизни

Маримар прижала фотографию к груди. Был ли этот дух света, обнимающий Пену Монтойю, отцом, которого Маримар никогда не знала? Ее губы едва могли произнести это слово. Обычно она изо всех сил старалась не произносить его после более чем десяти лет объяснений в школе. Учителя всегда либо сочувствовали ее ситуации, либо не одобряли ее. Однажды Маримар не освободили от участия в художественном проекте «Открытка ко Дню отца», и она в возмущении приклеила к бумаге макароны в форме руки с выставленным средним пальцем.

Она видела, как этот жест делает tía Парчи. Когда мать вызвали в школу, чтобы забрать Маримар за грубость и неуважение, она в сотый раз спросила, где ее отец.

От улыбки Пены Монтойи останавливалось автомобильное движение, это происходило довольно часто, когда она совершала долгие прогулки по городу. Но в тот раз она не улыбалась. Она откинула назад длинные волосы и прикусила нижнюю губу. Она посмотрела на небо, и Маримар готова была поклясться, что мама просила о помощи.

Пена опустилась на колени, чтобы посмотреть дочери в глаза.

– Он ушел, Маримар. Ему пришлось уйти.

Ее голос звучал печально, и в свои семь лет Маримар поняла, что давить не стоит. Какое-то время Маримар думала, что «ушел» означало умер. Но существует много способов уйти, и почти все они не имеют ничего общего со смертью. Умер ли он, как умер отец Рея? Как умерли мужья Орхидеи? Или просто ушел, как отец Ванессы Редвуд исчез среди ночи, и все в Четырех Реках об этом знали?

Маримар выбежала в коридор в поисках ответов, сжимая фотографию, как компас. Пот собрался у нее между грудей, струйкой побежал по спине. С бешено колотящимся сердцем она ворвалась в гостиную. Сюда перенесли стол, накрытый на шестнадцать персон. Серебряные столовые приборы, канделябры и фарфоровая посуда поблескивали в вечернем свете. Красные угольки мерцали в камине, как крошечные мигающие глазки.

– Что это? – спросила Маримар, поднося фотографию к лицу бабушки.

Орхидея помешала лед в своем напитке указательным пальцем. Ее ноготь превратился в тонкую ветку, похожую на весенние побеги.

– Это фотография, Маримар.

Маримар хмыкнула. К этому все и шло. Действительно что-то узнать от бабушки можно было, только задавая вопросы, предполагающие ответ «да» или «нет».

– Разожги огонь, Маримар, – тихо сказала Орхидея. Вокруг ее губ залегли глубокие морщины, глаза становились то черными, то молочно-серыми.

– Разожгу, если ты мне ответишь. – Но Маримар знала, что все равно выполнит просьбу, поэтому добавила сдавленным голосом: – Пожалуйста.

– Мне холодно из-за превращения.

«Превращаться» было более красивым способом сказать «умереть». Маримар не могла ей отказать, даже если злилась. Оставив фотографию на столе, она вытащила два полена из железной стойки в углу. Зажгла четыре спички одновременно и дождалась, пока пламя разгорится. Села на свободный стул перед Орхидеей и снова взяла в руки старую фотографию.

– Это мой отец?

Орхидея выпила.

В этот момент она напомнила Маримар Рея. Или tía Флоресиду – ямочкой на щеке, которую унаследовали только они. Удивительно. Искра Орхидеи.

– Ты уверена, что хочешь знать?

Нет, она не была уверена, но все равно ответила:

– Да.

Новые побеги проросли на костяшках пальцев бабушки, на ее запястьях. Она сделала глубокий вдох, словно ей было больно, и сказала:

– Это он.

– Ты знала, что это для меня значило.

Маримар дрожала. Она снова посмотрела на фотографию. Голова ее матери клонилась к мужчине, как цветок к солнцу. Ее отец. Огни чертова колеса на заднем плане были размыты. Она практически слышала заразительный смех своей матери. Абсолютная радость на лице Пены означала, что когда-то они были счастливы – что же случилось потом?

– Что я, по-твоему, должна была сделать? Отдать тебе старую засвеченную фотографию? И что бы с ней делала ты?

– Почему ты не скажешь мне правду? Неужели это так трудно?

– Потому что я не могу произнести его имени, Маримар! – воскликнула Орхидея, ее дыхание было прерывистым. Она закашлялась. Она прикрыла рот рукой, и на ее ладонь посыпались крошечные кусочки сухой земли.

Маримар хотела принести воды, но Орхидея покачала головой. Тогда Маримар взяла бутылку бурбона и снова наполнила стакан Орхидеи. Та взяла его дрожащими руками и выпила. Прочистила горло, и ее голос зазвучал ровно.

– Я не могу говорить обо многих вещах, – с горечью сказала Орхидея.

– Почему?

– Потому что я сделала выбор, давным-давно. – Она схватила Маримар за руку и сжала ее. Красивый темно-карий цвет ее глаз снова поблек. – Я думала, что здесь мы будем защищены, и не видела опасности, пока не стало слишком поздно. А потом он забрал ее…

Орхидея наклонилась вперед. Она уронила свой стакан, и он разбился на мелкие осколки. Маримар видела, как напряглось горло бабушки и она выкашляла еще больше земли. На этот раз ее дыхательным путям потребовалось больше времени, чтобы очиститься.

А потом он забрал ее. Несмотря на ревущий огонь, Маримар почувствовала озноб. Она отошла от бабушки, которая откинула голову на высокую спинку стула, пристально глядя на Маримар.

– Моя мать в самом деле утонула?

– Да.

– Отец имел к этому какое-то отношение?

Орхидея вздохнула с ужасным хрипящим звуком.

Поэтому она только кивнула, но даже это движение причинило ей боль.

Маримар хотела узнать сотню вещей. «Что здесь происходит?» «Почему мы не можем это остановить?» «Почему ты не пыталась сказать мне раньше?» «Кто ты?» «Что разбило твое сердце так, что его осколки пролетели через поколения?»

Но Маримар знала, что унаследовала молчание своей бабушки, и, ничего больше не говоря, вышла из комнаты.

Она повернула в коридоре направо и срезала путь через кухню. Стены здесь покрывала бирюзовая и белая плитка, сквозь разбитые окна змеились виноградные лозы. Ее тети и дядя Феликс были заняты чисткой картофеля и зеленых плантанов, нарезали кубиками столько лука, что им приходилось подпевать музыке, чтобы бороться с текущими слезами. Tía Сильвия сдула прядь волос с лица, высыпала полмешочка риса в гигантскую стальную кастрюлю и крикнула:

– Хуан Луис, тебе лучше принести этого петуха сюда!

Маримар вылетела через боковой вход, миновала зловонный курятник, лужу крови от свиньи, которую забил tío Феликс, мертвый сад с листьями и корой, превращающимися в пепел.

Она остановилась на кладбище, заросшем желтыми сорняками и цветами, которые теперь увяли. Она не собиралась просить ответы у мертвых, но, по крайней мере, здесь она сможет успокоиться. Ее отец был в ответе за то, что ее мать утонула. Мгновенный восторг, который она испытала при мысли о том, что узнает его имя, исчез. Она готова была достать его хоть из-под земли. И что? Представиться ему как дочь, а потом попросить шерифа Палладино арестовать его? Возможно, убить его собственноручно.

Ей хотелось кричать.

Маримар раздирали желания, которые она не могла выразить словами. Она хотела волшебства, которое всегда существовало рядом. И каждый раз ускользало. Она хотела, чтобы ее мать была жива. Хотела любви своей бабушки. Хотела и вещей попроще. Иметь хорошую работу. Собственный дом. Хотела знать правду.

– Ты должна быть здесь, – сказала Маримар своей матери. Она провела рукой по простому мраморному надгробию. Увидела буквы: Пена Лусеро Монтойя Галарса. Иногда, когда Маримар начинала забывать мамину улыбку или смех, то вспоминала какие-то мелочи. Ее мать была как полевые цветы, колеблющиеся на ветру. Пена Монтойя, редко покидавшая Четыре Реки, работавшая на местных овощных фермах и в видеомагазинах, шла по миру так, будто уже все видела и любила это каждую секунду. Она излучала свет. Искрилась. А потом утонула. Ее убили.

– Ты должна быть здесь. – На этот раз пустота в груди Маримар, казалось, отозвалась эхом. Она услышала шорох в вечернем воздухе, цикад и сверчков. Когда она была маленькой, ее мама и tía Парча иногда говорили, что слышат, как звезды с ними разговаривают. И поэтому они так много времени проводили на свежем воздухе. Маримар никогда не слышала, как говорят звезды. Но на мгновение там что-то появилось. Это было похоже на голос, звавший ее.

– Ты должна быть здесь. – Маримар повторила свои слова, а потом шагнула, чтобы выдернуть увядшие сорняки. Под следующим надгробием лежал ее дед, Луис Освальдо Галарса Пинкей. Tía Парча, чье надгробие было чисто декоративным, так как она была похоронена на кладбище Вудлон. Затем Гектор Трухильо-Чен. Калеб Соледад. Мартин Харрисон. К тому времени, как Маримар закончила, солнце почти село, а ее гнев утих.

Маримар заметила блестящий камень, торчавший из земли. Она подползла к нему на четвереньках. Он походил на кость, но кости не блестят.

Смахнув землю, Маримар обхватила пальцами предмет. Он сидел крепко. Она нашла плоский камень и использовала его как лопатку. Посмотрев вверх, она увидела собравшихся над ней светлячков и ей светивших, тогда она копнула глубже и обнаружила скульптуру.

Это была фигура ребенка размером с арбуз, целиком из лунного камня. Сколько еще бабушкиных тайн она раскроет в эту ночь?

Маримар подняла ребенка из лунного камня и взяла его на руки. Он был холодным на ощупь, но она провела рукой по его гладкому лбу, закрытым глазам и круглому маленькому носику. Как ни странно, он выглядел мирно. Кто бы его ни вырезал, он сделал это прекрасно.

Стоя на коленях, Маримар оглянулась на дом, весь освещенный, готовый отпраздновать смерть. С трудом бредя обратно со скульптурой в руках, она заметила, как Габо на крыше взмахнул синими и красными перьями, выпятив грудь, как будто был готов прокричать на убывающую луну.

* * *

Рей нигде не мог найти Маримар. Он готов был увидеть ее убегающей по главной дороге, но вспомнил, что, если она захочет взять его грузовик, ей понадобится ключ, который лежал у него в кармане. Он решил разозлиться на нее позже, когда они будут возвращаться. Она оставила его одного помогать на кухне.

Ему не хотелось быть парнем, который напился, чтобы разобраться со своей семьей, но, поскольку tío Феликс подробно рассказывал Рею о своих планах уйти на пенсию пораньше и отправиться на рыбалку по Штатам, Рей налил себе еще один стакан. Он хорошо умел слушать. Мама как-то сказала ему, что у него нежное сердце и открытое лицо и что ему нужно уметь защитить себя. Ему было десять, и это было не самое странное из того, что говорила его мать, любившая танцевать босиком в полнолуние на Кони-Айленде.

Через несколько часов он был в курсе всего, чем занималось семейство Монтойя. Tía Флоресида недавно устроила вечеринку по случаю развода, о котором никто в семье не знал, пока Рей не спросил о светлой полоске на ее загорелом безымянном пальце. Пенни большую часть времени жила со своим отцом, с тех пор как ему пришлось взять на себя хозяйство, а Флор встретила свое «второе совершеннолетие», время, когда дети вылетели из гнезда, свою новую свободу, в Сан-Диего. Эрнеста увлекалась морской биологией и проводила время во Флориде и в лабораториях, потому что у нее лучше получалось разговаривать с морскими обитателями, чем с людьми. Калеб-младший создавал дизайнерские духи. Сильвия была акушером-гинекологом и каждую свободную минуту следила за тем, чтобы ее близнецы случайно не сожгли дом дотла. Честно говоря, Рей не понимал ее беспокойства. В его детстве мама то и дело оставляла Рея и Маримар одних, и они никогда и не думали ничего сжигать. Казалось, у всех все просто отлично.

– Как у тебя дела на работе? – спросил Феликс, отрезав ломтик свиной шкурки и захрустев ею.

– Хорошо. Получил повышение. С тотализаторами порядок. – Он не хотел говорить, как его коллеги по офису, но, когда нервничал или не хотел вступать в разговор, это выходило само собой. – Кажется, я забыл, что должен был наполнить бабушкин стакан.

Рей нес ведерко со льдом обратно по коридору, вдыхая крепкий запах земли и лимонного чистящего средства. Он задержался в кабинете, чтобы поставить еще одну пластинку – Буэна Виста Соушл Клаб, – которую любил Мартин. Рей танцевал в одиночестве, решив оставаться в хорошем настроении. Но этот дом был оболочкой воспоминаний, которые не хотели умирать. Рей провел пальцем по рядам пластинок – единственная музыка, разрешенная в доме. Отогнул ковер, чтобы посмотреть, осталось ли пятно с тех пор, когда однажды они с Маримар пытались сделать краску из ягод и толченых насекомых. Вышел в коридор и остановился у перил, тянущихся наверх. Вместо того чтобы отмечать рост маленького Рея маркером, как делали другие матери, Парча оставляла надрезы на деревянной панели. Она говорила, что делает это, чтобы дом помнил его рост, но теперь, когда Орхидея уходит, кому достанется дом? И воспоминания о мальчике, каким он был?

Танцуя, он думал о своей матери. Какое-то время он хотел быть похожим на нее, спокойным и беззаботным, что мало кому удается. А в детстве Рей хотел стать волшебником. Вызывать духов из эфира. Доставать золото прямо из земли, плавить его голыми руками, как, по рассказам Орхидеи, сделала она, чтобы заплатить за свое путешествие в Америку. Он хотел говорить со звездами, как умела его мать до того, как звезды перестали отвечать, а она не была так сильна, чтобы вынести их молчание после смерти мужа. Именно тогда они переехали в самое громкое место в мире. Но оказалось, что Нью-Йорк не мог заполнить образовавшуюся пустоту, и все же она нашла способ двигаться вперед. Она растила Рея и Маримар, устроилась кассиром в Метрополитен-музей, и все знали ее как Парчу, даму со странным именем и громким смехом, которая пекла печенье для всех просто так, без повода. Которая всегда была в хорошем настроении и приводила сюда своего тощего маленького сына после школы скучать в ожидании конца ее смены. Ему нравилось бродить вокруг и воображать, что Храм Дендура стоит у него во дворе. Он смотрел на своих ровесников, которые шептались и подначивали друг друга сунуть руку в воду и выудить блестящие монетки из бассейна, изображавшего реку Нил. Ему хотелось повторить им то, что когда-то сказала Орхидея: что не следует красть желания других людей, потому что именно тогда все идет не так. Даже находясь далеко от бабушки, Рей помнил, как это звучало из ее уст. Он уже был слишком взрослым для таких развлечений. И слишком взрослым, чтобы верить, что может делать нечто большее, чем сидеть за офисным столом и складывать числа.

Его знали все охранники и экскурсоводы, ему разрешалось идти рядом с их группами, и тогда он был словно маленькая потерянная планета, пытающаяся найти свою орбиту. Как и его мать, он потерял часть себя, когда его отец погиб. Рею расхотелось быть волшебником. Но в священных залах столичного музея искусств ему приходила в голову мысль стать художником. Все принимали его молчание за равнодушие, хотя на самом деле за ним крылось желание. Рей знал от Орхидеи, что желания не растут на деревьях. Их нужно лелеять, тщательно строить, как дома, чтобы получить именно то, что хотел. У Орхидеи был алтарь со свечами, хрусталем и изображениями забытых святых, костяными фигурками и английскими булавками, сухими розами и ракушками. У Рея не было алтаря. У него был пенни, который он носил в кармане. В течение многих лет Рей тер его большим и указательным пальцами, стоя перед картинами и представляя свои собственные руки за работой. Он так долго тер его, что лицо Авраама Линкольна стало плоским. И когда он в конце концов бросил его в воду, чтобы загадать желание, его мать умерла от разрыва аневризмы: накануне в метро она ударилась головой.

Все произошло быстро. Похороны в Бронксе. Он даже не злился на других Монтойя за то, что они не оставили своих дел, чтобы появиться. Ему было все равно, пока с ним была Маримар. Через год после своего совершеннолетия он подделал все необходимые подписи и солгал о своем возрасте, чтобы они с Маримар не потеряли квартиру и не были вынуждены жить в приемных семьях или вернуться в Четыре Реки.

Его желание стать художником превратилось в желание выжить. Все говорили, что Нью-Йорк – для творческих людей, для художников, но это был полустертый след прошлого. Нью-Йорк теперь был прибежищем не художников, а стали, стекла и судебных процессов, квартир в Центральном парке стоимостью в пятнадцать миллионов долларов, которые пустовали круглый год, домов-призраков, домов-убежищ от налогов. Художников было как крыс в метро, с той лишь разницей, что у крыс в метро еда была бесплатной. Нью-Йорк потрошил художников, использовал их в качестве пищи, высасывая их жизненную силу, чтобы усилить свое волшебство.

Так что он стал бухгалтером, и с этим у него все было в порядке, понимаете? В этом не было ничьей вины, только его. Ни Нью-Йорка, ни мамы, ни бабушки, ни других родственников, ни магии. Все всегда возвращалось к магии. Как могло то, чего у него никогда не было, оставить жажду, которую ничто другое не могло утолить?

Когда он танцевал в одиночестве в кабинете, кроваво-красное солнце опускалось за облака, полосы неистового розового и оранжевого создавали иллюзию пожара за долиной. За последней песней пластинки последовала пустота. Иногда он задумывался, а не так ли звучит загробная жизнь? Те несколько секунд в конце винила, где есть звук, но нет музыки, только треск. Он раздвинул пластинки и нашел ту, что любила Орхидея, на которой были записаны pasillos[21] и которую она ставила, может, раз в пять лет, и слушала, сидя на качелях на веранде со стаканом бурбона и солевой маской на лице. Его мама говорила, что это музыка, которую люди слушают, когда хотят погрустить, и тогда Рей не мог понять, почему кто-то хочет быть грустным. Но теперь он меланхолически танцевал в коридоре. Входная дверь оставалась открытой. Теперь он мог слышать ночь, раскаленный шепот, который раздался только раз после смерти отца. Он слышал звезды.

Или это были сверчки?

Рей прошел в гостиную, где Гастон, Пенни и Хуан Луис накрывали на стол, а Орхидея, улыбаясь, слушала музыку. Он взял красную керамическую тарелку с золотыми точками. Вся посуда была разной, будто взятой из нескольких сервизов.

– Осторожнее! – предупредила Пенни, расставляя по центру засушенные цветы в вазах из цветного стекла. – Я еще не закончила.

Орхидея повернула голову в сторону Рея; движение было медленным, как будто ей было больно.

– Налей мне выпить, niño mío[22].

Рей не был маленьким мальчиком, но подумал, что все в порядке, пусть он будет ее маленьким мальчиком до конца ночи. Навсегда. Он подошел к барной тележке и приготовил напитки им обоим.

– Чем ты будешь травиться сегодня вечером, mamá Орхидея?

– Бурбоном, чистым.

Он щедро налил в два стакана, и бабушка взяла свой. За то время, пока он прибирался в кабинете, корни Орхидеи разрослись, стали толще. Она была похожа на русалку, со сросшимися ногами, но не под чешуей, а под корой.

– Это больно? – спросил он.

– Не больнее, чем при родах, – ответила она.

Рей чуть было не сказал, что это похоже на рождение себя самой, но образ был так отвратителен, что он удержался.

– Как твоя живопись? – спросила Орхидея.

– Я ничего не делал с тех пор, как послал тебе картину, – сказал он, переводя взгляд на ту, что висела над камином. Ему казалось, что она положит картину в сарай или куда-нибудь в этом роде. Забавно, что Орхидея спросила об искусстве, о том, чего он годами не позволял себе хотеть.

– Я очень ее люблю. Напиши еще одну.

Речь шла о портрете Орхидеи – он изобразил ее в юности. У нее были длинные вьющиеся волосы, и она была в белом платье. В одной руке рыба, в другой – сеть. Он нашел такую фотографию между страницами ее любимого романа. А теперь задавался вопросом, не она ли позволила Рею найти ее, как Маримар – фотографию отца?

– На работе сумасшедший дом, – сказал он в качестве объяснения. – А это была случайность.

Она мрачно рассмеялась.

– Случайность? Или ты не мог себя удержать?

Рей пожал плечами. Он вспомнил, как больше недели рисовал картину, запершись в своей комнате летом после первого курса в колледже. Ему было дурно от адреналина, глаза покраснели от бессонницы. Маримар была готова выломать дверь, но он сказал, что с ним все в порядке. Он ел то, что она оставляла у его двери. Когда он вышел, картина была готова, после чего он проспал неделю и сказал, что больше никогда.

– Почему меня не удивляет, что ты знаешь?

– Я только хочу сказать, что ты сделал прекрасную вещь. – Она посмотрела в свой стакан, потом на него. Он чуть не подпрыгнул, когда глаза ее стали молочно-серыми, а затем кофейно-черными. – Почему ты выбрал эту фотографию?

Этого Рей не помнил, но он вспомнил другое. Он шел пешком домой с последнего дня занятий и зашел в Метрополитен. Он заплатил за вход доллар, потому что ему нужно было пописать, а там туалеты были чище, чем в парке. Он хотел войти и тут же выйти, но ничего не мог с собой поделать. Подошел к зеркальному бассейну перед Храмом Дендура и уставился на пенни в воде, и, хотя это было невозможно, он заметил свой, яркий, полный надежды и неистраченный. По дороге домой он зашел в магазин художественных принадлежностей, купил наугад холст, кисти и краски, обливаясь пóтом, будто шел домой собирать бомбу.

Но что касается того, почему Рей выбрал эту фотографию… Он сделал большой глоток и облизал губы. Почесал внутреннюю сторону запястья и широко улыбнулся бабушке.

– Ты как-то рассказывала нам историю о том, как поймала речное чудище. Наверное, эта история навсегда со мной.

Она улыбнулась, и ее морщины стали глубже.

– Оно не чудище. Чудища похожи на нас. Оно пережило меня, и что из этого следует?

– То, что мне нужно еще выпить.

Она протянула руку и схватила его за запястье. Рука была похожа на грубую, складчатую кору. На одном из стеблей, торчавших из ее запястья, из почек появились розовые лепестки.

– Нарисуй мне еще одну.

Он покачал головой, и его сердце сжалось, словно в тисках.

– Твое сердце в ловушке, и так оно освободится. Со мной было то же самое. Вот почему… Для меня уже слишком поздно, а для тебя нет.

– Mamá…

– Обещай, mi niño.

– Нарисую, – пообещал он. – Нарисую.

Рей почувствовал облегчение, когда в гостиную вбежала Пенни.

– Мама говорит, что ты должен зажечь свечи, потому что ты куришь всякую porquería[23].

– Как мило, – пробормотал он, но вытащил металлическую зажигалку из заднего кармана. Неужели нужно столько свечей? Он зажег их одну за другой, проходя вдоль обеденного стола, потом зажег свечи на подоконниках.

– Не забудь про алтарь, – сказала Орхидея.

Рей зажег свечи и там. Алтарь немного изменился. Там стало еще больше семейных фотографий. Обычно там выставляют фотографии умерших, но у Орхидеи на нем были собраны фото всех членов семьи. Старые полароидные снимки, новые глянцевые, проявленные в аптеке, портреты выпускников рядом с маленькими портретами цвета сепии людей, которых он не узнал. Его внимание привлек билет. Рей стоял перед этим алтарем миллион раз. Он помнил расположение каждой безделушки. Новыми были объявление о свадьбе Татинелли, реклама Калеба-младшего в журнале «Вог» и этот билет. Прямоугольный и как из старого театра. Краска выцвела, но он разобрал слово «Феерическая». И восьмиконечную звезду.

«Интересно, где Маримар?» – подумал он.

Но тут раздался боевой клич tía Сильвии.

– ¡A comer![24] Не заставляйте меня искать вас.

Tío Феликс и его жена Рейна принесли жареного поросенка, остальные – миски со свежей сальсой, посыпанной кинзой. От запаха ají[25] с другого конца стола глаза Рея заслезились. Башни из patacones и maduros[26]. Гора arroz con gandules[27]. Жареная маниока, сложенная, как башня Дженга. Camarones apanados[28]. Авокадо, готовые к нарезке.

Один за другим Монтойя занимали свои места. Они похвалили Пенни за то, как она накрыла на стол, и отругали близнецов за то, что они спрятали Габо. Но их тут же простили, милых мальчиков-подростков с приятными улыбками. В ближайшие годы эти улыбки доставят им множество неприятностей и с женщинами, и с мужчинами.

Рей хотел пойти сменить пластинку, но был втянут в беседу с мужем tía Сильвии Фредерико по поводу налогов, которая была такой же дивной, как гомофобная тирада, которой Фредерико разразился на Рождество. Эрнеста пыталась убедить Калеба-младшего, что тот разбогатеет, если сумеет синтезировать запах океана. Татинелли, держа Майка за руку и поглаживая живот, рассказывала историю своей беременности тете Сильвии, которая с беспокойством оценивала размер живота племянницы, будто срок был уже куда больше, чем шесть месяцев, о которых говорила Тати. Пенни прошептала маме, что слышала, что это Рей нарисовал портрет их бабушки, висящий над камином. Внезапно они принялись его фотографировать. А tío Феликс достал свою свадебную фотографию.

– Нарисуй меня таким, – сказал он. – Я хочу быть таким же, как тогда.

Рей согласился, главным образом потому, что не знал, когда увидит дядю в следующий раз, то есть, вероятно, выполнять свое обещание ему не придется. Он сказал бы что угодно, лишь бы пережить эту ночь. Когда все это закончится, он вернется домой. Убедится, что босс не отдал его крошечный стол стажеру Полу. Он должен идти по пути, который для себя проложил.

Рей хотел, чтобы Маримар поскорее вернулась. Если он выдерживает это, то и она сможет. Ему нужно было рассказать ей о найденном на алтаре билете, который сейчас лежал у него в кармане. Он подумал о том, где может быть Энрике, но на самом деле его это не волновало.

Габо издал долгий, пронзительный крик где-то снаружи.

– Эта птица все еще жива? – спросил Феликс, держа вилку и нож, готовый погрузить их в хрустящую свиную кожу и сочное мясо.

– Он дважды возвращался к жизни, – объяснила Орхидея.

На что близнецы ответили: «ЗОМБИ-КУРИЦА».

– Зомби-петух, – пробормотала Пенни, но только Рей обратил на это внимание.

– Ты права. – Он поднял свой бокал в знак одобрения.

– Жаль, что Буэнасуэрте не остались на ужин, – сказала Флоресида, вставляя штопор в пробку красной бутылки. – Думаю, было бы приятно познакомиться с другой частью маминой семьи.

– Думаю, так же приятно, как удалять зубной нерв, – отозвался Рей.

Он почувствовал, как его ущипнули, но не мог сказать, которая из его тетушек. Рей потер тыльную сторону руки и решил вести себя тихо. Чтобы насладиться этими часами со своей семьей. Послушать, как Феликс подробно расписывает путешествия, которые никогда не совершит, потому что больше любит мечтать, чем действовать. Подождать, когда Сильвия заставит близнецов спеть, а Пенни подыграть им на гитаре.

К сожалению, в столовой появился Энрике. Его рубашка была наполовину расстегнута, как будто он работал до седьмого пота. На жилистом плече виднелось что-то похожее на укус змеи. Пальцы были испачканы, а на волосах висела паутина, которую его сестра-близнец Эрнеста сняла и выбросила, когда он сел.

Его дядя что-то искал, Рей был в этом уверен. Судя же по его отвратительному настроению – ничего не нашел.

Энрике налил себе бокал вина и откинулся на спинку стула.

– Я думал, это твои похороны, мама, но ты все еще хорошо выглядишь.

– Примерно так же, как и ты, – сказала она, разглядывая укус на его руке, затем подняла свой стакан. – Маримар уже идет, а я хочу сказать тост.

– Давай, мам, – сказал Энрике, барабаня пальцами по столу. – Мы должны просидеть здесь все это время? Ты хотела, чтобы мы вернулись, чтобы отдать нам наше наследство, так сделай это. Мы все знаем, что эта земля по праву принадлежит мне.

– Неужели? – Рей рассмеялся.

– Извини меня, маленький засранец, но тут полно твоих братьев и сестер, которые старше тебя и имеют не меньше прав, – сказала Флоресида.

– Еда остынет, – тихо произнесла Татинелли.

– Подождите минутку, – сказал Феликс; его кустистые брови нахмурились и стали похожи на двух целующихся гусениц. – Мне не нужна земля. Я хотел увидеть свою мать. Моих братьев и сестер. Мы подумаем позже, что делать с долиной.

– Ты должен был так сказать, – усмехнулся Энрике. Его зеленые глаза сделались тусклыми, будто в абсент плеснули воды. – Старший брат пытается сохранить мир.

– На самом деле, самый старший – Педрито, – сказала Орхидея. Голос был тихим, почти неслышным. Рей проследил за ее взглядом, она смотрела на пустой стул, где должна была сидеть Маримар. Горло обернуло холодом. Волосы на затылке встали дыбом. Кто такой Педрито?

– Больше никаких призраков, никаких историй, – сказал Энрике, повышая голос. – Просто… где документы?

Орхидея посмотрела на него. Она поникла и замерла, будто удерживала слова, которые действительно хотела произнести. Вместо этого она сказала:

– Я старалась изо всех сил. Я потерпела неудачу. Я знала цену.

Энрике разразился лающим смехом, его глаза пылали гневом и недоверием.

– Цену чего? Почему ты никогда просто не скажешь, что имеешь в виду? Где документы?

– Наверху. Второй ящик в моей тумбочке.

Он встал. Стул со стуком упал на пол. Он взял с собой только свой бокал. Но тут на пороге появилась Маримар. Волосы растрепаны, на грязных щеках следы слез. Сначала он не понял, что она несла в руках. Белую тыкву? Он бы не удивился, если бы она нашла лису-альбиноса, но эта штука не двигалась. В ее руках был младенец из лунного камня, а позади нее маячили эфемерные очертания шести призраков.

11. Пир пятнадцати живых гостей и шести призраков

Никто не двигался. Никто не произнес ни слова. Рей был уверен, что несколько мгновений никто даже не дышал.

– Папа, – сказал Энрике, затаив дыхание.

Это слово повторялось снова и снова. Папа. Папа. Папа. Все четверо мертвых мужей Орхидеи вошли в комнату. Они были совсем не такими, как, по мнению Рея, должны были выглядеть призраки. Он всегда представлял себе их как прозрачные белые фигуры, очертания тех, кем они были раньше.

Но у этих людей, у этих фантомов, были цвета.

Смуглая кожа дедушки Луиса придавала ему жизни. Единственное, что указывало на то, что он мертв, было то, как он мерцал, когда проходил сквозь стол и пересекал комнату, чтобы обнять Орхидею. Впервые в жизни Рей увидел, как по ее лицу скатилась слеза. Она блестела, как древесный сок.

Рей поискал взглядом мать и нашел. Его сердце затрепетало, когда мама появилась перед ним. Парча выглядела выцветшей, за исключением розово-красной помады, которой всегда пользовалась, потому что считала, что розы – самые красивые цветы, а все, кто думает иначе, не в своем уме. Он дрожал всем телом, когда она покрывала поцелуями его лицо. Это было похоже на первые снежинки, возвещающие метель.

Tía Пена скользила, как легкий ветерок, которым она и была, как будто все еще находилась под водой. Она нашла взглядом лицо дочери и попыталась заговорить. Но когда она открыла рот, то не раздалось ни звука. Пена медленно двинулась через комнату к матери, положив руку на свою нежную шею.

– Пена, моя Пена. – Орхидея плакала сверкающими слезами.

Калеб-старший, Гектор и Мартин последовали за Пеной, поцеловали Орхидею в щеки и в лоб, а затем присоединились к остальным вокруг нее.

Орхидея протянула руки, из которых выросли ветви. На них появились зеленые почки, которые должны были вот-вот распуститься.

– Маримар, садись сюда, принеси мне Педрито.

Маримар заняла свободное место рядом с Реем. Она передала ребенка так, словно он был из нежной плоти и крови.

– Что с ним случилось?

Орхидея держала ребенка из лунного камня на руках, прямо у сердца, словно могла сделать его частью себя, если бы очень постаралась.

– Он был моим первым сыном. Произошел ужасный несчастный случай, в результате которого мой первый муж погиб в Эквадоре. Я не смогла спасти Педрито. Это целиком моя вина.

– Почему ты никогда ничего не говорила? – спросил Феликс.

– Я многого не могу сказать. Не могу. Давным-давно я заключила сделку. Все, что у меня есть, все, что я когда-либо давала вам, стоило мне дорого. Даже этот дом. – Орхидея, окруженная живыми и мертвыми, улыбнулась, когда часы пробили девятый час. – Пожалуйста, давайте поедим. У меня уже совсем нет времени.

– И это все? – резко спросил Энрике. – Это все, что ты нам скажешь?

– Почему ты так поступаешь? – спросила Маримар. – Что ты не можешь сказать?

– Ради тебя. Ради всех вас. Мы становимся теми, кем должны стать, чтобы выжить, и мне нужно убедиться, что вы все защищены.

Рей ощутил комок в горле.

– Это не то, что вы все хотите услышать, и не то, что я хочу сказать. Но это то, с чем я могу справиться. – Орхидея закрыла глаза. Большим пальцем, который теперь раздваивался на кончике, словно две переплетенные лозы, коснулась затылка Педрито.

– Ты никогда не даешь прямого ответа, – сказал Энрике.

– А ты никогда не задаешь правильных вопросов.

Энрике выбежал из комнаты, на мгновение остановившись перед отцом. Он словно увидел в зеркале свое будущее «я». Но даже Калеб Соледад не смог унять ярость Энрике, и он пронесся сквозь призрак своего отца.

– Он это переживет, – сказал Феликс.

– Вряд ли, но вы слышали, что сказала мама. Ешьте. – Tía Сильвия, у которой слезы текли по лицу сверкающими ручьями, раскладывала еду по тарелкам. Бокалы до краев были наполнены крепчайшим красным вином. Призраки ели и ели. Живые спешили рассказать им все – о своих достижениях, победах, потомстве. Мартин на мгновение исчез, затем вернулся, и звуки любимых песен Орхидеи наполнили дом, который так долго был пуст и тих.

Крик Габо прорвался сквозь музыку, гул голосов живых и мертвых. Орхидея посмотрела в окно на луну, идеальную для этого момента. У нее оставалось мало времени. Многие минуты были потрачены впустую.

Маримар повернулась к бабушке.

– Ты еще не можешь уйти.

– О, Маримар. Ты яркое, удивительное создание. Знаешь, что мне в тебе нравится?

Маримар покачала головой.

– Мне нравится, что ты заботишься о людях. Ты умеешь любить. Я приучила себя не делать этого. Кто-то в моей семье должен восполнить все, чего мне не хватало.

– Как ты могла не уметь любить? – спросила Пенни. – Ты была замужем пять раз.

Слова Пенни, невинные, хотя и грубые, заставили всех рассмеяться. Орхидея отхлебнула своего бурбона, и он прожег ее насквозь. Ее движения становились все медленнее. Кости болели, превращаясь в нечто другое. Совсем иное нечто. Но она крепко держала своего первенца и говорила то, что должна была сказать.

– Любовь и дружеское общение – разные вещи, Пенни. Я совершала ошибки из страха. Но эта? – Ее глаза блуждали по комнате, рассматривая каждого члена семьи. – Это не было ошибкой.

– Какие ошибки ты совершила? – спросил Гастон.

– Сделку, – ответила она. – Сорок восемь лет назад я заключила сделку, и это стоило намного больше, чем мое молчание, единственный способ защитить вас от него.

– От кого? – спросил Рей.

Сильный ветер погасил свечи на подоконниках, в комнату влетели стаи стрекоз и светлячков. За ними последовали колибри, голубые сойки и жаворонки. Лягушки и тритоны. Змеи и ящерицы. Полевые мыши и кролики. Они появились все сразу, заполнив комнату. Одни заползали в пустые миски, другие взгромоздились на канделябры и бокалы с вином. Пенни взяла кролика и гладила его между ушами. Близнецы вскочили со своих мест, пытаясь поймать змей. Флоресида, боявшаяся мышей, забралась на стул. Тати попыталась успокоить ее, но тут Майк Салливан потерял сознание и упал на пол. Сильвия засуетилась над ним, проверяя его пульс и светя ему в глаза. Пенни выгнала мышей из комнаты. Тем временем Габо снова начал голосить, а дух Луиса Галарсы Пинкая танцевал со своими дочерями болеро под звуки щипков гитарных струн. Маримар задавалась вопросом, действительно ли перед ними призраки или это иллюзии, созданные печалью Орхидеи.

В конце концов, если мертвые могут воскресать, то почему ее мать не приходила к ней раньше?

Хуан Луис и Гастон вдруг начали задыхаться. Они подняли руки в воздух, а Рей стучал им по спинам, пока они не выкашляли одинаковые комки твердой мокроты.

– Круто, – сказали они в унисон и подняли скользкие штуки, а Рей пробормотал:

– Отвратительно.

Энрике с грохотом сбежал по лестнице и ворвался в гостиную.

На него налетел воробей, но он отмахнулся от него бумагами, которые держал в руке. Он наставил на Маримар палец, будто заряженный пистолет.

– Ты оставляешь дом ей? Она же ребенок!

– Маримар девятнадцать. Верно, Маримар?

– Да.

– Этот дом принадлежит мне, – сказал Энрике. – Как ты думаешь, зачем мы все сюда пришли? Потому что ты была такой сердечной и любящей матерью? Ты выказываешь этой каменной штуке, которую держишь на руках, привязанности больше, чем к кому-либо из нас. Я не уйду без того, что принадлежит мне. Эта земля по праву моя.

– Ничто не принадлежит тебе, Энрике! – крикнула Орхидея. – Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что я делала, чтобы выжить. Чтобы создать что-то с абсолютного нуля. Я сделала то, на что у тебя не хватит смелости. Ты хочешь драться из-за куска земли? Слишком поздно. Дело сделано.

Животные в комнате жужжали, извивались и шипели все громче.

Татинелли издала резкий судорожный крик, и дом содрогнулся, электричество отключилось, так что свет исходил теперь только от камина, капающих свечей по центру стола и луны, светившей в окно.

– Зачем было заставлять нас приходить сюда? – спросил запыхавшийся Энрике, плюхаясь на пустой стул. Призрак его отца появился рядом с ним и положил руку ему на плечо. – Почему вы все не сердитесь на нее?

– Я думаю, сердимся. Но мы не можем ее изменить, – ответил Калеб-младший.

Все кивнули. Феликс отрезал хрустящее свиное ухо, а Эрнеста с Реем почали новую бутылку бурбона.

– За всех Монтойя, – сказали они и чокнулись бокалами.

– Присмотритесь к приглашениям повнимательнее, будет что-то для каждого из вас, – сказала Орхидея, указывая на близнецов.

Гастон подхватил мокроту, которую выкашлял. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это вовсе не мокрота. Это были семена.

Остальные члены семейства согнулись пополам и кашляли, и кашляли, пока тоже не выплюнули семена, блестящие от слюны.

– Дело сделано, – повторила Орхидея. Следующий вдох дался ей с трудом. – Когда я уйду, вы останетесь друг с другом. Посадите их. Позаботьтесь о них. Эти семена – ваша защита от одного человека. Я не могу бороться.

– С кем? – спросил Рей.

Попытавшись заговорить, его бабушка закашлялась и снова выплюнула землю. Дрожа, она повернулась к мертвым и сказала:

– Возьмите меня.

Призраки прошли сквозь нее, а затем, один за другим, исчезли.

– Возможно, теперь я наконец обрету покой, – сказал Энрике, и злые слезы полились из его голодных глаз. Он вытер уголки рта, встал и бросил семена в огонь.

Орхидея приподнялась, насколько позволили ей ноги. Все, кроме Энрике, бросились ей на помощь. Они собрались вокруг, но она хотела встать сама. Сначала она пошатнулась, ее тело пыталось балансировать на корнях, пожравших ее ноги. Встав твердо, она взяла стакан с остатками бурбона. Напела последнюю строчку песни. Повернулась к своей семье и подняла стакан, другой рукой крепко держа Педрито.

– Все, что у вас есть, – это вы сами. Защитите свою магию. – Допив, она разбила стакан о пол.

Мгновение в комнате раздавалось только жужжание тысяч крыльев, потрескивание огня, а затем послышался стон всех существ. Кроме этого – биение сердец. Каждое со своим собственным ритмом желаний, надежд и мечтаний. Симфония смерти Орхидеи.

Татинелли хлопнула ладонью по столу, другой – по своему выпуклому животу, и земля загрохотала. Орхидея Монтойя вытягивалась все выше и выше. Ее ноги превратились в основание толстого ствола, корни пробивались сквозь половицы, как реки сквозь камень, отталкивая стол, вонзаясь в ближайшую стену, потолок.

– У меня отошли воды, – объявила Татинелли с легким вздохом. Она задрала рубашку, обнажив перламутровые растяжки на животе. Из ее пупка росла роза. – У меня отошли воды!

– Наверх! Хуан Луис, принеси сумку из моей машины. – Tía Сильвия прогнала всех с дороги. – Кто-нибудь, ради бога, поднимите этого человека с пола и скажите ему, что он вот-вот пропустит рождение своего ребенка. Если не можете помочь, оставайтесь здесь и наводите порядок. Комнате для гостей лучше быть безупречно чистой.

– Да, – сказала Татинелли, когда они вышли из комнаты. – Как будто она знала. Она знала.

Рей и Маримар сели за разоренный стол.

– Ты выкашляла волшебные бобы? – спросил Рей.

– Нет. По-видимому, я просто получаю этот дом, – сказала Маримар. Большинство стаканов разбилось, поэтому она отпила бурбона прямо из бутылки и поморщилась.

Наверху пронзительно кричала Татинелли, соперничая за внимание с Габо. У Маримар в ушах отдавался бешеный пульс Тати и другое сердцебиение – ребенка. Собственная кровь Маримар была подобна огню под кожей. Что-то горячее и острое вонзилось в выемку между ключицами, но она не обратила внимания. Перед ней появился Энрике.

– Вы всегда были ее любимчиками, – сказал Энрике, его глаза были бледными, зачарованными собственной ненавистью. – Откажись от дома, Маримар. Ты не знаешь самого главного о нем. Ремонт здесь сделать невозможно, раз ее больше нет.

Дом стонал вокруг них. Дерево все еще росло. В древесине виднелась гладкая сердцевина из лунного камня.

– Ты напрасно тратишь время, – сказала Маримар. – Я не откажусь от дома в твою пользу.

Рей встал между ними и оттолкнул Энрике.

– Уходи. Ты изначально не хотел быть здесь.

Энрике нанес удар первым, а Рей из-за выпитого отреагировал не мгновенно, но ударил в ответ. Маримар крикнула, чтобы они остановились. Орхидея была мертва, а Татинелли рожала наверху. Не время для драк. Она схватила пустую бутылку и стукнула дядю по голове. Он упал на колени, потирая ушиб. Его глаза вновь обрели нефритовый оттенок. Он с ужасом посмотрел на ставшую деревом мать, затем повернулся к открытым окнам.

Его окружили тучи стрекоз, их крошечные лапки двигались по его лицу, глазам. Когда он закричал, в рот ему прыгнула лягушка, а змея обвилась вокруг горла. Пытаясь подняться, он ухватился за скатерть и опрокинул канделябры.

Огонь быстро разгорелся. Пробежал по скатерти. По набивке любимого мягкого кресла Орхидеи. По пропитанному спиртом ковру и половицам.

Наверху крик новорожденного пронзил ночь.

* * *

Желание Татинелли исполнилось. Она не знала почему, но, несмотря на боль во время родов, ее переполняла уверенность, что с ее дочерью все будет в порядке. Несмотря на то что она привыкла заниматься обычными вещами, у нее будет необыкновенная дочь. Она пообещала себе рассказывать ей истории об Орхидее, которая построила собственный дом в волшебной долине. Mamá Орхидея была сильной, злой и молчаливой, но сохранила любовь в сердце до момента, когда она стала нужна.

Ранее в тот же день Орхидея подозвала ее.

– Татинелли, – сказала Орхидея. – Давай посмотрим, как ты. Иди сюда.

Татинелли вразвалку обошла стол и села в мягкое кресло, которое освободил Энрике.

– Как ты, ба?

– Мои кости устали. Но я рада, что ты пришла. Прошло много времени с тех пор, как у нас в доме был ребенок. Последними, кто здесь родился, были Хуан Луис и Гастон.

Когда Татинелли села, ее рубашка немного приподнялась. Ее пупок напоминал бутон розы.

Орхидея протянула руку.

– Можно?

– Конечно, – ответила она.

Орхидея положила свободную руку на выпуклый живот внучки и закрыла глаза, словно ее хрупкие кости могли защитить этого ребенка от всего мира. Орхидея прислушалась. К чему? Могла ли она слышать звезды в ее чреве? Неужели они сейчас шепчутся? Именно тогда на руке Орхидеи вырос бутон белой розы из плоти, там, где ее указательный палец соединялся с большим. Пожилая женщина глубоко вздохнула и сделала еще глоток бурбона.

– Девочка. Хорошо. Будь к ней добра, – сказала Орхидея. – Дай ей побегать вволю.

– Спасибо, ба, – сказала Татинелли. – Мне жаль, что я не навещала тебя чаще. Мне всегда хотелось, просто не было возможности.

Старуха развеяла извинения взмахом руки, и цветущая роза, которая так быстро выросла, за несколько секунд превратилась в пыль.

Затем Татинелли почувствовала удар, острую боль. Ощущение сосредоточилось у пупка, где пророс бутон размером с четверть цветка. Она посмотрела в глаза Орхидеи, сверкающие, черные и влажные, и у нее не хватило слов, чтобы выразить благодарность за то, что только что дала ей бабушка. Подарок для ее дочери. Что-то необыкновенное.

– Ты уже придумала имя?

– Да. Я назову ее…

– Не говори! Пусть это будет сюрпризом и для меня.

* * *

Когда Рианнон Роуз Салливан Монтойя появилась на свет на двадцать восемь дней раньше срока и оказалась в объятиях Татинелли, женщина была уверена в двух вещах.

Во-первых, в том, что ее дочь особенная. Все дети особенные для своих родителей, думала она. Татинелли не была особенной. Она была обычной, как ее мама и папа. Но не Рианнон. Бутон размером с четверть дюйма, который вырос из живота Татинелли, теперь расцвел в центре лба Рианнон. Это было самое красивое из всего, что она когда-либо видела. Крошечное сказочное существо, которое она создала. Женщины вокруг них ворковали и благоговели перед ней. У нее была смуглая кожа лани, как у матери, и густая копна светло-каштановых волос.

Майк не хотел брать ее на руки, беспокоясь, что что-то пошло неправильно, что на его дочери метка проклятия. Но Татинелли знала, что он придет в себя.

Во-вторых, она поняла, что где-то в доме пожар.

Маримар и Рей вбежали в комнату, чтобы предупредить их, но пламя взметнулось вверх по лестнице и теперь преграждало им выход. Рей подошел к окну, но прыгать было слишком опасно. Маримар, бросившись на пол, выдернула ковер у них из-под ног. Она постукивала по полу, приложив голову к половицам.

– Что нам делать? – спросила Рейна.

Татинелли пригладила липкие волосы Рианнон. Улыбка тронула ее губы. Она не должна была чувствовать спокойствие, но тем не менее чувствовала – в эпицентре урагана.

– Нашла! – крикнула Маримар, нажимая на половицы. В полу открылся люк. Ход был темным, со старыми лестницами, ведущими вниз неизвестно куда.

– Мама говорила, что именно так она обычно убегала, – объяснила Маримар и подождала, пока подойдут остальные.

– Тати, ты первая.

– Я буду всех задерживать, – ответила она. Она передала Рианнон своей кузине. Маримар стало страшно, но она ободряюще кивнула ей и пошла.

– Идем! – крикнула tía Сильвия. Ее руки все еще были покрыты кровью, такой яркой, что казалось, будто она в перчатках.

Они спускались, один за другим. Татинелли не знала, откуда взялись силы, но она шагала. Майк держал ее за руку. Он был напуган и молчал, дрожа, вытягивая шею, чтобы рассмотреть конец прохода. Рианнон не кричала, несмотря на рев пламени и икоту испуганной Пенни. Лестница освещалась лишь стремительно пролетавшими светящимися стрекозами и жуками. Они носились взад и вперед, и Татинелли поняла, что они здесь, чтобы убедиться, что Рианнон в безопасности.

Когда они добрались до низа, то поняли, что находятся в кладовой, впервые пустой с тех пор, как появился дом. Огонь не добрался до кухни, и они поспешили выйти во двор и обойти дом кругом.

Они увидели вдалеке Энрике, взбиравшегося в гору, и «Скорую помощь» и «линкольн» шерифа, которые неслись по склону вниз. Добровольная пожарная команда находилась за два города от долины и была в пути, но все понимали, что уже слишком поздно. Зловоние гнили и разложения вокруг дома сменилось запахом дыма. Татинелли стояла с подветренной стороны, одетая в куртки, свитера и все, что могли снять с себя ее родственники. Закрыв глаза, она могла бы представить, как сидит у камина с родственниками, которые связаны кровью, корнями и магией.

* * *

Несколько часов спустя, за которые они не смогли остановить пламя, они просто стояли и смотрели на пожар. Залитый утренним светом дом представлял собой груду пепла и обломков вокруг огромного дерева с ветвями, казалось, достигавшими небес, окруженного тысячами сверкающих существ.

Босая Маримар не могла оторвать взгляда от фасада дома. Искра зажигалки Рея вернула ее в настоящее.

Шериф Палладино вышел из своей машины и оглядел место происшествия.

Он сильно постарел, подумала Маримар. Врачи «Скорой» сразу же оказались рядом с Татинелли, измерили ей давление и дали ей и Рианнон кислород.

Маримар и Рей держались рядом.

Шериф Палладино подошел к ним троим. Его ярко-голубые глаза переместились со лба Рианнон на руку Рея, на запястье, где выросла красная роза. У Маримар тоже был зеленый бутон на ключице. У Маримар не было времени задуматься, почему ее цветок не расцвел, как у малышки и Рея. Она видела, как шериф Палладино пристально смотрит на цветы, но он привык к необыкновенной жизни Орхидеи в Четырех Реках и не задавал вопросов, на которые они не могли ответить.

Они дали показания, и шериф Палладино снял шляпу при известии о том, что Орхидея погибла в огне. Он посмотрел на высокое дерево, появившееся прямо в центре дома. Хлопковые деревья, распространенные в тропических лесах Амазонки, не росли на холмах Четырех Рек. Но шериф не мог опровергнуть его существования, как и существования дома, возникшего однажды из ничего.

Татинелли готова была зайти в машину «Скорой помощи», но перед этим она посмотрела на кузена и кузину.

– Что ты собираешься делать?

Маримар посмотрела на развалины. Провела пальцами по волосам. Появилась колибри, пролетела рядом с ее шеей и исчезла в ночи.

– Еще не знаю, – сказала Маримар и почувствовала это – знакомое притяжение ночи, шепот земли. Когда бабушка советовала ей искать фей в горах и слушать звезды, Маримар, возвращаясь домой, всегда чувствовала свое поражение. Теперь она знала, что она их не слушала. Звезды были с ней все это время. Стрекозы мерцали светом, поднимаясь по всей сумеречной долине с ее волшебством гаснущих звезд и диких гор.

Они были здесь ради нее.

Они кричали ей, и Маримар сделала то, что ей хотелось с тех пор, как она вернулась домой. Закричала в ответ.

12. Орхидея Монтойя становится Божественной Орхидеей

Часть II. Спячка

13. La Vie en Rose[29]

Когда Орхидея оказалась на «Феерической Феерии» Лондоньо, ей дали билет на одно из дальних мест. Она никогда не была в цирке, хотя семейство Буэнасуэрте ходило на представления каждый раз, когда он приезжал. Вильгельм-младший любил слонов, а Грета обычно приносила из цирка свое яблоко в карамели и отъедала от него понемногу, как кролик, грызущий слишком большую морковку.

Когда свет в шатре потускнел, громкая болтовня зрителей превратилась в шепотки. Дети задавали свои последние вопросы перед представлением. Это настоящий лев? Когда выйдет летающая женщина? Мы правда увидим живую звезду?

Орхидее было удивительно все. Длинноногие женщины танцевали в ряд. Они двигались как марионетки, словно кто-то дергал их за ниточки. За ними на велосипедах выступали клоуны, которые показались ей отвратительными, потому что из-за жары ромбы, нарисованные вокруг глаз, потекли. Еще был слон, который ходил кругами, как собака, и она чувствовала, как содрогается сцена от его тяжелых шагов. Сильнее всего ее очаровала длинноногая женщина, которая шла по натянутому канату. Орхидея, затаив дыхание, следила за каждым ее шагом и думала о том, что наконец видит воплощение того, каково это – расти в Ла-Атарасане, идти по длинной дороге к реке и обратно. Разве она не делала все возможное, чтобы быть хорошей дочерью? Разве не пыталась вести себя правильно по отношению к себе и своей матери? Орхидея представила себя в трико, усыпанном стразами, с волосами, собранными в изящный пучок. Она представила, как идет по высокой проволоке без сетки.

Шоу «Феерической Феерии» продолжалось весь вечер, но время пролетело незаметно. Орхидея смеялась над жонглерами, ронявшими предметы друг на друга, над мужчинами, вожделевшими женщину, которая глотала шпаги. Наблюдала, как матери закрывают глаза своим детям, когда русалку выносят в центр сцены на ложе из гигантского розового моллюска. У нее были длинные косы, уложенные короной, и жемчужины, которые стекали по плечам и груди, прикрывая только соски. Живот был мягким, а хвост создавал иллюзию того, что она действительно наполовину женщина, наполовину рыба. Мальчики, одетые моряками, несли ее по цирковой площадке, чтобы все могли ее увидеть. Взгляды Орхидеи и русалки встретились. И хотя лицо Орхидеи было лишь одним из сотен в темноте, она не сомневалась, что так оно и было.

Когда арена опустела, луч прожектора высветил мужчину. Грудь Орхидеи пронзила острая боль, какой она прежде не испытывала, потому что никогда прежде она не видела такого мужчину. На нем был синий бархатный фрак, отделанный золотом. Брюки обтягивали крепкие мышцы бедер и икр. Когда он снял синий цилиндр и прижал его к груди, раздался восхищенный шепот. Не одна Орхидея заметила его красоту. Волнистые черные волосы казались ухоженными, но не чересчур. Борода аккуратно подстрижена. Он выглядел так, словно сам дьявол явился в Эквадор, чтобы найти ее. Может быть, по пути сюда она слышала именно его голос. Может быть, потому что он наблюдал за ней сапфировыми глазами под густыми черными бровями. Она на секунду отвернулась, а когда снова посмотрела на него, он сверкнул улыбкой, которая ее поразила.

– Дамы и господа! Жители центра мира! – Его голос был глубоким и гулким, мелодичным, и аудитория ответила восторженными криками. Орхидея поймала себя на том, что резко свистит в два пальца, позабыв про свои грезы. Он снова заметил ее и на этот раз на долю секунды растерялся. Он словно забыл, где находится или что должен сказать дальше, и мог только смотреть на нее, Орхидею Монтойю.

Придя в себя, он сказал:

– «Феерическая Феерия Лондоньо» гастролировала по всему миру, и я должен сказать вам, что нигде зрители не проявляли к нам такой любви, как вы сегодня вечером.

Прижав руку к сердцу, он принимал аплодисменты, зерна попкорна и даже кружевной бюстгальтер.

Он усмехнулся, словно был польщен, и подмигнул зрителям.

– Это наше первое представление с тех пор, как мой отец, великий Педро Боливар Лондоньо Астуриас II, покинул благословенную зеленую землю. Не думаю, что когда-нибудь сумею заменить моего отца, но, клянусь Богом, я постараюсь. Мы – семья. На протяжении десятилетий мой отец собирал самых удивительных, любопытных, необъяснимых людей со всего земного шара. Но сегодня вечером… сегодня вечером мы представим вам небесное создание. – Он сделал паузу и подождал, чтобы еще подогреть публику. – Представляю вам Живую Звезду!

В шатре воцарилась кромешная тьма. Было так темно, что Орхидея не видела собственных рук. Раздались возбужденные испуганные крики. Она видела афишу на улице, но не знала, чего ожидать.

Живая звезда.

Прежде чем она смогла подумать о том, как такое возможно, в центре круглой арены запульсировал свет.

Это было похоже на сердцебиение. Одинокий светлячок в темноте. Он становился все ярче и ярче, заполняя весь шатер. Свет стал таким ярким, что каждый отвел глаза, потому что создавалось впечатление, что смотришь на солнце.

Орхидея бросила еще один взгляд на сцену и на этот раз встала. Она потерла веки, чтобы избавиться от танцующего красного света перед ними. В темноте появились очертания человека. Ей вспомнилось, как она делала кукол, складывая две полоски ткани и вырезая силуэт человека, а затем набивала их сухой чечевицей или ватой и зашивала. Вот что это было: фигура человека, сотканная из света, и когда звезда двигалась, она переливалась всеми цветами радуги.

Она пыталась увидеть провода, трюки, движения фокусника, необходимые для того, чтобы заставить всех поверить. Невозможное существовало. Толпа одобрительно взревела, выражая восхищение и удивление.

Потом зрители бросились на ярмарочную площадь, к столам гадалок, играм и киоскам с попкорном. Орхидея, оставшись одна на своем месте, воспроизводила в памяти последние часы.

– Тебе понравилось?

Она обернулась на сочный звук его голоса. Это действительно был он, церемониймейстер, все еще одетый в синий бархат. Теперь она разглядела, что он вовсе не идеален. Правую бровь пересекал шрам, а римский нос был широким у переносицы, как будто его сломали, а потом еще раз.

– Я никогда не видела ничего подобного, – сказала она. – Я не знала, что здесь цирк. Пошла прогуляться и увидела шатер.

– Как тебя зовут?

– Орхидея.

– Боливар Лондоньо к вашим услугам. – Он приближался к ней медленно, как часа два назад укротитель подходил к львице. Как будто она может укусить. Орхидея вдруг вспомнила, что у нее стоптаны туфли, и на глазах ее выступили слезы.

– Вдова сказала, ты ищешь работу.

Блеснул проблеск надежды. Она прижала билет к животу.

– Я… я могу научиться всему.

– У тебя есть какие-либо таланты? – спросил он с улыбкой.

– Я умею ловить рыбу.

Он фыркнул, но тут же осознал, что она говорит серьезно. Погладил бороду. На среднем пальце блеснуло кольцо с гербом.

– Карибская Сирена сегодня ушла. Нам нужна замена. Завтра мы отправляемся в европейский тур.

Орхидея почувствовала жар на шее, когда его глаза скользнули от ее ключицы к выпуклости груди, тонкой талии и округлым бедрам. Он смотрел на нее так, словно ее не следует упускать. Так, словно хотел, чтобы она его поглотила.

– Я… – Разве она не хотела этого? Было так легко фантазировать, пока она смотрела представление, воображать себя в роли этих женщин, одетых в фантастические одежды, совершающих чудеса, побеждающие законы гравитации. Чтобы одеться русалкой, которую носили по арене, не нужно было ничего, кроме костюма. Стать другим человеком. В Европе, не больше и не меньше!

Она могла исчезнуть.

Ей просто нужно будет жить с цирком. Каждый раз, когда ее мать возвращалась домой с подобного представления, когда вечернее веселье было закончено и чары рассеивались, она высказывалась о женщинах, которые разгуливали там почти нагишом. Беспутные шлюхи. А сегодня Орхидея узнала, чтó ее мать думает о ней. Есть ли разница?

Она может быть кем-то другим.

Среди чудаков, которые были отвергнуты Богом и творением.

Она может быть.

Это сон, и все. Каждое оскорбление и жестокое слово, которые были брошены ей, вонзились в кожу, как стрелы. Что бы у нее было без матери? Она вспомнила своего старого друга на реке, который называл ее Незаконнорожденной Дочерью Волн. Если она сейчас пойдет домой, возможно, мать не заметит, что она убежала на вечер. Возможно, еще есть время все исправить.

– Я не могу пойти с тобой. Мне очень жаль.

– Завтра утром мы отплываем в Париж, – сказал Боливар, ловко щелкнув пальцами по цилиндру, прежде чем водрузить его на голову. Он взял ее руку в свою, и прикосновение кожи к коже затянуло узел вокруг ее сердца. Его мягкие губы коснулись костяшек ее пальцев, затем внутренней стороны запястий.

– Корабль отправляется в четыре утра, если ты передумаешь.

Орхидея побежала домой с намерением извиниться перед матерью, перед сеньором Буэнасуэрте. Но войдя в дом, почувствовала себя незваной гостьей, крадущейся в темноте. Прием давно закончился, и все, казалось, спали. Они и не заметили, что она ушла.

Она не вписывалась в новую жизнь матери с ее новым мужем и новыми детьми. У нее не было отца, к которому можно было бы обратиться. Забравшись в свою узкую кровать, она подумала о пристальном взгляде Боливара Лондоньо, о том, как из-за него ее кожа стала горячей, как расплавленный сахар, в то, во что можно вонзить зубы. Она снова и снова проводила большим пальцем по костяшкам пальцев, по тому месту, где он ее поцеловал.

Она не стала спать и собралась. У нее было очень мало вещей, и она взяла то, что поместилось в ее кожаный школьный рюкзак. Три хлопчатобумажных платья, поношенный халат, тапочки, две пары чулок, на два тона светлее ее кожи, пара носков, триста сукре и фотография матери – черно-белая, выцветшая по краям. Она подумала о том, чтобы попрощаться с Аной Крус, но не хотела, чтобы девочка проснулась и заплакала на весь дом. Повернувшись, чтобы уйти, Орхидея увидела, что она не одна.

– Не уходи, niña[30], – сказала Хефита. – У меня больше никого нет.

Хефита. У нее была Хефита. Она обняла свою подругу и позволила себе поплакать о жизни, которой у нее никогда не было. О той, что она оставляла позади.

* * *

Орхидея прибыла в порт, запыхавшись, и стала искать его глазами.

Вот он, в щегольском зеленом костюме. Он стоял в стороне от своей команды, как будто ждал ее. Когда их взгляды встретились, Орхидея почувствовала, как у нее забилось сердце. Это ее настоящее, ее будущее. Разве не это было ее судьбой с самого начала? Девушка, родившаяся несчастливой, душа, затерянная в морях.

К черту звезды и удачу. К черту всех и вся, кто считал ее ничтожеством. Орхидея Монтойя собиралась переписать свою судьбу.

14. Эфемерные существа

Когда пожар утих и машины «Скорой помощи» доставили Салливанов в большую больницу в соседнем городе, а животные вернулись в свои норы в долине, когда семейство Монтойя снова разъехалось по всей стране и когда уже позвонил Энрике, чтобы сказать Маримар, что это еще не конец, – после всего этого они с Реем стояли среди развалин.

Орхидея не подготовила их.

– Что нам делать? – спросил Рей. У него кончились сигареты и выпивка, но ситуация не позволяла ему отправиться на поиски того или другого. – Ты слышала, что сказала Орхидея. Она скрывалась от кого-то. Боялась его. Нужно ли сказать об этом шерифу Палладино?

– Что сказать? Подать заявление на человека без имени, который может представлять опасность?

Рей разочарованно вздохнул.

– Не знаю, Мари. Может быть, именно поэтому Орхидея никогда не покидала Четырех Рек. Может быть, мы были бы в безопасности, если бы не уезжали отсюда.

– Если бы она была в безопасности, она бы не превратилась в дерево.

Они повернулись к хлопковому дереву, высившемуся среди развалин. Ветер свистел в долине, унося пепел и угли.

– Идеи, предложения? – спросил Рей.

Маримар понимала, что сейчас можно сделать только одно.

– Вычистить все, как посоветовала tía Сильвия.

– Кто-нибудь объявлялся? Как мило с их стороны оставить нас одних это разгребать.

Маримар пожала плечами. Она не стала напоминать ему, что Орхидея оставила дом ей – и значит, это ее забота. Она боялась, что, если напомнит, он может уехать, хотя и знала, что он так не может поступить. Она получила сообщение от Хуана Луиса: «Жуткие похороны». И Татинелли написала ей, чтобы она оставалась на связи. Что скажут ее родственники со стороны мужа, когда она появится у них с малышкой, у которой на лбу распустился дерзкий маленький цветок? Флоресида пригласила Маримар временно пожить в Ки-Уэсте, но она отказалась.

– Здесь только ты и я, детка, – сказала она, и Рей ухмыльнулся. Эти же слова он сказал на следующий день после похорон своей матери, когда они сидели в гостиной с кучей еды от сочувствующих соседей и коллег. Только ты и я.

Рей остался здесь ради нее, но через пять месяцев должен будет уехать. Он остался, потому что не мог смириться с мыслью о возвращении в Нью-Йорк и попытке работать за своим столом, складывать цифры и кричать на клиентов за то, что те пытаются списать третье джакузи. Он просто не мог, и Маримар тоже это видела. Она боялась момента, когда останется одна, и вот, чтобы ее двоюродный брат побыл с ней как можно дольше, она отправилась за провизией.

Пока он брал напрокат трактор у старика Скиллена в двадцати милях вниз по дороге, Маримар поехала и купила ящик вина, три бутылки бурбона, шесть ящиков вишневой содовой, полугодовой запас пакетов лапши быстрого приготовления за тридцать центов, словно студент колледжа, и вяленое мясо бизона местного производства.

Рей тоже не бездействовал. Он вернулся с двумя парнями, трактором и мусорным контейнером для промышленных отходов.

– Эй, ты должна мне два ящика вина.

Парнями были Кристиан Сандовал и Келвин Стэнли, она училась вместе с ними в средней школе. Несмотря на то что Крис был на два года старше, однажды она положила открытку на День святого Валентина в его шкафчик, а в обед он взасос целовался с Мэри-как-ее-там прямо в холле, чтобы все видели. Для Маримар это не стало горем – ощущалось скорее как укол швейной иглы, – но до сих пор не забылось.

Что характерно для Четырех Рек, Кристиан и Келвин не хотели никуда ехать после школы. В местном колледже в соседнем городе не было ничего плохого, и в Четырех Реках было все, что нужно. Дом. Работа. Бесплатный пирог в закусочной; впрочем, через несколько лет это уже приестся, когда их внешность поблекнет и мир выбьет из них очарование, как бы мало его ни было.

Бóльшую часть времени Крис и Келвин проводили, работая в сетевом магазине стройтоваров и на авторазборе. В двадцать один оба они были мускулистыми, благодаря тому что постоянно таскали гипсокартон, сталь и стройматериалы. Они были такими же глупыми и красивыми, как и в школе, но раз уж они оказались здесь, они решили поболтать с Маримар и Реем. Трагедия. Вау, Нью-Йорк? И как там? Ух ты, не может быть. Вау, так ты вроде как вернулся? Ты слышал о тренере Винсенте? Расскажите о трагедии.

Когда парни начали разбирать обгоревшие обломки, Рей и Маримар стали смотреть, что еще можно спасти. Орхидея заставила их даже после своей смерти перебирать ее вещи, чтобы найти ответы.

– Знаешь, в городе, – сказал Рей, – я узнал, что девочка, которая мучила тебя в начальной школе, сейчас рожает третьего ребенка, а ее папочку только что забрали за непристойное поведение в торговом центре через два города от нас.

– Это должно меня осчастливить? – спросила Маримар, вытаскивая обугленный скелет. При ближайшем рассмотрении это оказался жареный поросенок.

– Ну, два качка, которых я тебе привез, не помогли. У нас в наличии алкоголь, разоренная долина, и я почти уверен, что один из парней гей, так что мы могли бы выяснить, кто именно.

Она рассмеялась, но это не могло разбавить ее грусть.

– Ты знаешь, что я поддерживаю и отстаиваю интересы геев, но не думаю, что твоя связь с парнем, который однажды назвал меня Вонючей приспешницей сатаны, доставит мне удовольствие. Кроме того, Орхидея прямо здесь.

Рей закурил и посмотрел вниз, перестав работать, хотя они только начали.

– Она дерево.

– Живое дерево.

Так продолжалось несколько дней. Маримар действует, Рей пытается подбодрить ее. Маримар говорит парням три фразы: «привет», «хочешь чего-нибудь выпить?», «увидимся завтра».

Рей, кажется, решил выяснить все подробности их жизни.

У Криса была аллергия на ядовитый плющ, и он не смог вступить в бойскауты, потому что попал в больницу после падения в яму с этим растением. Келвин был седьмым ребенком в огромной семье, и одна из причин, по которой он не поступил в колледж, заключалась в том, что к тому времени, когда в семье родился третий малыш, у родителей закончились деньги. Крис подпевал радиостанции классического рока, игравшей в его машине, был напичкан довольно бесполезной информацией о сексуальной жизни рок-звезд и коротал время в пабе. Келвин пожертвовал почку своей старшей сестре два года назад. Крис пытался втянуть Маримар в разговор, но она на это просто вежливо улыбалась, заправляла волосы за ухо и прогоняла трепет, который вызывал у нее его взгляд в такие моменты.

В одной из сараек Маримар нашла походное снаряжение, оставшееся с тех пор, когда Калеб-младший открыл для себя Джона Мьюра и собирался побывать в каждом национальном парке США. Однажды он поехал в Йосемити – и на следующий день вернулся домой. Его палатки и спальные мешки все еще пахли как новые.

Она превратила лагерь, который они разбили, в маленький дом. Поддерживала костер, когда не могла заснуть и если звуки стрекоз и лягушек ее будили. Бродя по фруктовому саду, Маримар узнала, что это Келвин был геем, когда увидела его и Рея целующимися среди мертвых деревьев. В глубине души ей хотелось любви. Но больше – бывать одной. Чтобы разобраться, почему бутон у нее на шее не расцвел, в отличие от цветков Рианнон и Рея. Келвин любил касаться цветка Рея.

Через неделю после пожара, когда Рей все еще спал с Келвином в своей палатке, Маримар собралась с духом и попыталась поговорить с Орхидеей.

– Мне этого мало. – Она прижала руку к складчатым корням, какие могли быть только у дерева, росшего на одном и том же месте сотни лет. Ярко-зеленые листья шелестели на летнем ветерке. Лунный камень мерцал в ночи. Безмятежное спящее лицо Педрито преследовало Маримар, даже когда она бодрствовала. – Что с тобой случилось?

Но Маримар не получила ответа.

И она вложила весь свой гнев в работу, разбирая развалины дома, словно прорывала путь на другую сторону Земли. Три недели спустя на земле лежали две груды: то, что еще может послужить, и то, что нет.

В первой было несколько каменных ступок и пестиков, бутылочки с травами и семенами, тщательно подписанные и упакованные в металлическую коробку. Часть портрета, который Реймундо подарил своей бабушке; сгорела только нижняя его половина. Фотоальбом, который Орхидея хранила в своей комнате. Акт на дом и землю. Жестяная коробка с письмами на такой тонкой бумаге, что Маримар сочла чудом, что она не сгорела. Нет, не чудом. Магией. Еще там была статуя Девы Марии с алтаря с коричневой кожей и тремя коронами из звезд. Любимая ручка Орхидеи. И, к радости Рея, целый ящик пластинок.

Маловато, но это все, что осталось. Как можно свести всю жизнь бабушки к этим вещицам? Маримар касалась зеленого бутона на шее каждый раз, когда задумывалась, и стала привыкать к нему.

Петух Габо, чьи перья приобрели неестественный темно-синий цвет, тоже выжил. Если Орхидея говорила правду, то это было третье воскрешение Габо. Рей нашел его разгуливающим по пеплу, пожирающим жуков-огнецветок и пытающимся свить гнездо в небольшом изгибе корней Орхидеи. Иногда Габо шел рядом с Маримар и Реем свежим утром, когда костра не хватало, чтобы согреться, и они согревались, поднимаясь по крутым холмам.

– Я собираюсь купить проигрыватель, – объявил Рей.

– Загляни в антикварный магазин на Главной улице.

– Там работает сестра Келвина. Может быть, она даст мне скидку.

– Но куда ты его подключишь? У нас нет электричества.

– Проведем. – Его голос звучал уверенно, бодро. – Знаешь, что странно? Я все время их слышу. Даже сейчас. Навязчивые мелодии. Те пластинки, что я ставил на похоронах. Или это были поминки? Или еврейский недельный траур?

– Мы не евреи.

– Калеб Соледад был евреем.

– Не вызывай их. Может появиться Энрике.

– К черту Энрике. Кроме того, мы не обсуждали тот факт, что у нашей бабушки было пять мужей. Пять. Я хочу сказать, почему она никому не рассказывала о первом муже? Как ты думаешь, кем он был?

Маримар покачала головой.

– Не знаю, но его призрак не приходил.

Она поделилась с Реем своей теорией, что это были не призраки, а нечто большее, но он отмахнулся от нее. Может быть, ему хотелось думать, что их матери пришли их навестить, что мертвые восстали из могил, чтобы устроить Орхидее великолепные проводы. Но они все равно ее не забрали. Она все еще была здесь, живая, но преображенная.

– Может быть, он есть в фотоальбоме или в ее письмах, – предположил Рей.

Они не купили проигрыватель. Но начали разгадывать загадку первого мужа Орхидеи. У Маримар была идея пригласить всех Монтойя снова, когда все прояснится и дом будет восстановлен. Но дело не терпело отлагательств. Спасенные вещи хранились в одной из сараек. Они нашли фотографии с выпускных экзаменов своих двоюродных братьев, свадьбы Татинелли, крещений. Рей взял мемориальную открытку с молитвой на обороте.

– Это с похорон моей мамы. Должно быть, прислала сестра отца.

– У меня и этого нет.

– У тебя нет алтаря, ты язычница. Как будто она сохраняла память о событиях, на которые ей так и не удалось попасть, потому что она не хотела покидать Четыре Реки.

– Не могла, – напомнила ему Маримар.

– А как насчет этого? – Рей указала на красивого чернокожего мужчину в синей форме морского пехотинца. – Снимок выдержанный.

– Это фотография, а не сыр. – Но все же она перевернула фотографию, чтобы прочитать имя на обороте. – Ах ты, это же Мартин. Сколько ему, лет восемнадцать? С трудом узнаю его не в джинсовой рубашке и бейсболке.

У Орхидеи была фотография каждого мужа, сделанная, когда те были молоды, и еще по одной с их свадеб. Каждый раз она надевала новое платье, что Рей уважал, а Маримар считала непрактичным для бабушки, которую она знала. На своей пятой свадьбе она выглядела самой счастливой. Маримар положила фотографии обратно в коробку. Но закрывая ее, заметила, что бумажная подкладка отошла. Маримар осторожно, чтобы не порвать, потянула бумагу. Под ней, плотно прижатая к металлу коробки, лежала оторванная половина фотографии. На ней была Орхидея, очень молодая и красивая. Какой-то мужчина, от которого на фотографии осталась только рука, крепко, по-собственнически прижимал ее к себе.

– Нашла кое-что.

Рей, казалось, чуть ли не час смотрел на черно-белую фотографию, проводя пальцем по границе разрыва.

– Вот он.

Вот он. Полфотографии с ее первой свадьбы, и ничего больше. Маримар надеялась найти и фотографии своего отца. Но эти двое мужчин были отсечены от семьи, будто ножом. Или как будто их ампутировали. Удалили конечность, чтобы спасти организм. Маримар задавалась вопросом, не так ли поступила Орхидея и с собой? Она сказала, что делает это ради своей семьи, чтобы их защитить. Они должны защищать свою магию. Но от чего? От кого? Кому нужно их проклятие?

После месяца расчистки Келвин и Крис увезли мусорные контейнеры. Все, что построила Орхидея, исчезло. Земля была пуста, за исключением хлопкового дерева.

Три месяца спустя Рей проснулся от крика Габо и сказал:

– Мне нужно уезжать.

– Знаю, – отозвалась Маримар.

Они сидели на вершине холма, как обычно, на закате. Рей с сигаретой и Маримар с банкой вишневой содовой.

– Как ты думаешь, тебя примут обратно на фирму?

Рей покачал головой.

– В реальности тебе не дают скорбеть полгода, когда умирает твоя бабушка.

– Она не умерла.

– Она дерево.

– Живое дерево.

Он затянулся и вздохнул. Роза на его запястье была ярко-красной и красиво выделялась на его светло-коричневой коже. Иногда Рей просто сидел и прикасался к цветку, как Маримар накручивала прядь волос или кусала ногти. Как будто цветок был продолжением его самого, которое всегда существовало. Возможно, так оно и было, и они заметили это только после превращения Орхидеи.

– Итак, что ты собираешься делать?

– Не знаю, – ответил он, засовывая руку в карман джинсов. – Я дал ей обещание. Я не собирался его выполнять, но боюсь, она достанет меня и после смерти.

– Используй мою комнату как студию.

– Поехали со мной, – предложил он, не чувствуя твердости в своем намерении. Она тоже это ощутила. Они не расставались с тех пор, как ей исполнилось тринадцать, и она появилась в квартире с рюкзаком. – Мы должны держаться вместе.

– Я думаю, сейчас мне нужно быть здесь. – Щеки были холодными, и она чувствовала давящую боль в глазах.

– Хотел бы я быть в двух местах одновременно.

Она положила голову на плечо Рея.

– Ты собираешься позвонить Шейну и попытаться снова быть вместе?

– Он не понял, зачем мне нужно оставаться здесь так долго. Думаю, он и сейчас меня не поймет. – Он сверкнул ровными белыми зубами. Маримар заметила, что у него улыбка его матери. И подумала, что, может быть, у них еще все будет хорошо.

Сев в пикап и сунув руку в задний карман за зажигалкой, он ахнул, и сигарета выпала у него изо рта.

– Черт, черт, черт! Как я мог забыть.

– О чем?

– Я хотел показать тебе вечером… – Но не закончил, только протянул Маримар старый театральный билет. Она не поняла, почему это важно, краска на билете давно выцвела, оставив после себя призрак слова Феерическая и восьмиконечную звезду, точно такую же, как на кольце ее отца.

– Это было на ее алтаре, – объяснил Рей.

– Что это значит? – Но, когда она спросила, во рту у нее стало горько из-за всего того, чего она не знала.

– Прости. – Он поцеловал ее в лоб и завел двигатель.

«Не оставляй меня», – подумала она, но не смогла заставить себя произнести это.

* * *

После отъезда Рея по-осеннему похолодало. Маримар поехала в город за припасами: едой, кулером для воды, нижним бельем, свитерами из секонд-хенда и новыми простынями. Она наняла Криса, чтобы утеплить сарай и починить дверь и крышу. Когда Крис сказал своему дяде, что девушка из семьи Монтойя остается здесь жить после пожара, он и двое местных фермеров пришли и поставили небольшую дровяную печь, чтобы ей не мерзнуть зимой. Они пришли, когда Маримар убирала опавшие листья в саду, и ушли, не сказав ни слова.

Этот добрый жест растрогал ее.

– Не плачь, – сказал ей Крис. Он был застенчивым, совсем не таким, как когда они учились в школе. Как будто пребывание в реальном мире навсегда поколебало его уверенность в себе. Он провел пальцами по ее темным волосам и оглядел долину в поисках помощи, потому что не знал, что делать, когда плачет девушка. – Это должно было стать приятным сюрпризом.

Она поблагодарила его, а затем поцеловала. Она не собиралась этого делать, но он был рядом и он был прекрасен. Он снял свою футболку, и они вернулись в отремонтированный сарай. Теперь здесь пахло не свиной кровью и железом, а опилками и чистым бельем. Она толкнула его на свой надувной матрас, и тот скрипнул. Она рассмеялась, и ее смех заставил его прыснуть. Они целовались часами. Сначала быстро, как будто она хотела впитать его доброту. Затем медленно, она исследовала его шею, туловище. Они целовались до тех пор, пока она не добралась до мест, которые заставляли его шипеть или бормотать. Пока она не вцепилась ему в спину, и в ней не вспыхнула настойчивость, пьянящая потребность раствориться в ком-то. Быть нужной.

Они спали, прижавшись друг к другу, под купленным в универсальном магазине шерстяным одеялом, на котором были изображены гризли и лошади. Крис мозолистым пальцем проводил по ее плечу, но всегда останавливался, стесняясь прикоснуться к чужеродной частице у основания ее горла. Он не спрашивал об этом. Эта вещь казалась более интимной, чем секс.

Но он справился с волнением, она бы сказала. Когда он уходил утром, она притворилась спящей, чтобы избежать неловкого разговора. Когда он вышел за дверь и поехал вверх по склону, она встала, чтобы заняться своими делами.

У Маримар в городе было всего одно растение, теперь же появилась целая долина, о которой нужно заботиться. Дом, который нужно перестроить. Она обходила свои владения, и когда все становилось невыносимым, забиралась на массивные корни дерева Орхидеи и сидела некоторое время, прислушиваясь к дыханию земли, трепету крыльев.

Вечером Крис приехал с ужином, потому что заметил, что она всегда забывала поесть. Она впустила его, потому что ей нравилось чувствовать его губы на своих. Они ели гамбургеры из закусочной, а он макал картошку фри в горчицу, от чего она морщила нос. Она чувствовала облегчение от того, что в основном говорил он, а когда он спрашивал о вещах, на которые она не хотела отвечать, например о несчастном случае, когда ее мать утонула, или о том, что вызвало пожар, он не настаивал.

Он приближался к ней медленно, словно она была оленем, которого он не хотел спугнуть. Но она не чувствовала себя самкой. Она даже не была охотником. Она была чем-то другим. Возможно, пауком, позволившим ему запутаться в паутине.

Утром она снова притворилась, что спит, и он, прежде чем уйти, поцеловал ее в обнаженное плечо. Ей казалось, он знает, что она притворяется, и она задавалась вопросом, действительно ли он дает ей время и пространство или, возможно, он немного бестолковее, чем она думала.

На следующий день, как только она подожгла кучу листьев, послышался звук его огромного грузовика, спускающегося с холма, и она улыбнулась. Ее сердце заколотилось, когда он вышел из кабины в расстегнутой джинсовой куртке поверх обтягивающей белой футболки. Она потянула его на траву, и они трахнулись прямо там, на склоне холма. Каждый день он приходил немного раньше, всегда принося еду. Напитки. Коробку подержанных книг, чтобы развлечь ее, даже если ей не нужны были истории, музыка или фильмы. Она хотела его и тишины.

В конце концов он остался совсем, и она не могла больше притворяться, что спит по утрам. Он просыпался, варил кофе и принимался за работу по дому. Они купались в ледяном озере и грелись в ее сарае. Когда он предлагал ей пожить в его доме, говоря, что его родители будут любить ее, она снова замолкала.

Маримар знала, что пора заканчивать историю с Крисом. Что она еще недостаточно исцелилась, чтобы дать ему то, в чем он нуждался. Что она даже не подумала о том, чего хочет она сама. Но он был красив и привлекателен, и ему было хорошо внутри нее.

– Это что-то фамильное? – наконец спросил он. Они вынесли одеяло на поляну возле фруктового сада. Деревья выглядели как когти ведьмы, торчащие из земли, но Крис считал, что они больше похожи на куриные лапы. Он развел костер, а потом они легли рядом, наблюдая за метеоритным дождем. Он приподнялся на локте и заглянул за воротник ее свитера, осторожно, чтобы не коснуться цветочного бутона у основания шеи.

– Вроде того, – ответила Маримар. Огонь потрескивал, и она положила голову на его обнаженное плечо. У него была татуировка леопарда на боку. Рисунок оставлял желать лучшего и к тому же выцвел.

– У некоторых моих двоюродных братьев перепонки между пальцев ног, – сказал он. – А у меня на пупке такая же родинка, как у всех моих братьев и сестер. Ты должна как-нибудь с ними встретиться.

– Эта? – спросила она, обводя пальцем родинку. Он закрыл глаза, ощущая ее тело на своем животе, свою эрекцию, все свое существо. У нее заканчивались отговорки, почему она не может потратить на дорогу двадцать минут и встретиться с его семьей, которая присылала ей еду и носки, чтобы ей было хорошо в ее маленьком сарае. До того как появились новые границы, Сандовалы были мексиканцами, но затем изменили свою идентичность, став американцами мексиканского происхождения. Как и она, они не говорили по-испански. Но в них было что-то теплое и знакомое. Достаточно знакомое, чтобы она могла захотеть то, что предлагал ей Крис.

Она бы уступила, если бы не испугалась той ночью, когда она оказалась верхом на нем, а его пальцы впивались в ее бедра сильнее, чем когда-либо прежде, так сильно, что она почувствовала, что они оставляют следы. Откинув голову назад и глядя на звездный дождь, она почувствовала, как его руки обхватили ее за горло. Сладкая, яркая боль выявила что-то внутри нее, а когда она открыла глаза, Крис кричал и выходил из нее. Толстые лозы ядовитого плюща обвивали его лодыжки и поднимались вверх по мускулистым икрам, вплоть до внутренней поверхности бедер и промежности. Иглы кололи ее горло, и когда она коснулась бутона, то почувствовала, что он раскрывается.

– Какого хрена? – Крис тяжело вздохнул и потянулся за своим карманным ножом, чтобы срезать вьющиеся лозы. Кожа мгновенно покраснела, и там, где ее коснулись ядовитые листья, расцвели желтые гнойнички.

Она повезла его в больницу, а он лежал на животе в кузове своего грузовика, потому что был слишком высоким и больше никуда не поместился. Она плакала не переставая, когда несколько человек положили его на каталку. Не дожидаясь вопросов, он солгал доктору, что расчищал участок в долине, хотя никто не занимается садоводством голым посреди ночи. Доктор приподнял бровь, глядя на Маримар, ее рот все еще был припухшим от поцелуев. Он не был полным идиотом, но, похоже, решил, что не стоит выяснять правду, раз в этом замешан кто-то из Монтойя.

Крису сделали укол, намазали его мазью, и, отвезя Маримар, он поехал ночевать домой.

Она сразу же позвонила Рею.

– Случилось что-то необычное?

– Определенно необычное.

Она колебалась, подкладывая дрова в печь. Потом рассказала ему все. Маримар не знала, чего ожидать от Рея. Легкой шутки. Радости по поводу того, что в ее жизни появился Крис. Ждала чего угодно, только не неподдельного смеха. Ведьмы в мультфильмах смеются с меньшим ликованием.

– О, Мари, – задумчиво произнес он.

– Пошел ты.

– Я серьезно, у тебя был, мягко говоря, грубый разнополый секс, и ты чуть не убила парня.

– Я ненавижу тебя.

– Ты любишь меня. И скучаешь по мне. Хотя я рад, что не присутствую при твоих сексуальных развлечениях. – Она услышала, как он вздохнул. Затем послышался такой звук, будто он уронил кисти или что-то в этом роде. – Тебе нужно, чтобы я приехал?

– Ты где?

– Записался в художественный класс в Хантере. Ненавижу учителей, но попробую.

– Нет, со мной все будет в порядке. Просто дай мне знать, если с тобой случится что-то необычное.

– Мой секс всегда необычен, Маримар.

– До свидания, – сказала она и провалилась в глубокий сон без сновидений. Бутон на ее горле закрылся.

Шесть дней спустя Крис появился снова, хотя, несомненно, ему было больно выходить из своего грузовика. Она бросила взгляд на его кривую улыбку и положила руку ему на грудь. Он был готов простить ее, обратить произошедшее в забавную, странную историю, которую можно было бы однажды рассказать в баре. Маримар не хотела продолжения. Не дав ему сказать ни слова, она покончила с этой историей, и он тихо ушел. Его печальная улыбка запечатлелась в ней, как жар поцелуя, который он оставлял на ее плече каждое утро в течение месяца и одного дня.

Она смотрела, как он исчезает за холмом и сворачивает на дорогу. Орхидея хотела, чтобы Маримар не повторяла ее ошибок. Любила. Но она также предупреждала ее, чтобы та защищала свою магию. Как она могла делать и то, и другое, если позволить Крису быть рядом с ней означало раскрыть ту часть себя, с которой она не была готова столкнуться? Может быть, и не будет готова никогда.

Она стояла у подножия холма так долго, что удивилась первым снежинкам на своих щеках, там, где должны были быть ее слезы. Но она плакала не из-за Кристиана Сандовала. Ощутив приближение зимы, она принялась за работу.

Маримар нашла топор и нарубила сухих деревьев на дрова. Аккуратно сложила поленья в углу сарая. Она оставила окно открытым, чтобы выветрился запах кожи и сандалового дерева, оставленный Крисом. Повесила простыни на веревку, и они впитали запах лаванды, выросшей в долине не в сезон за последний месяц.

Когда стало так тихо, что она не могла вынести собственных мыслей, так тихо, что даже Габо не было слышно, Маримар попыталась поговорить с хлопковым деревом, которое когда-то было ее бабушкой. Она прижала ладони к коре. Она умоляла, сначала тихим шепотом.

– Пожалуйста, скажи, что мне делать?

Потом кричала.

– Скажи мне, что все это значит! Что я должна делать с гребаным цветком, растущим у меня из горла?

Когда вопросы по-прежнему остались без ответа, Маримар просто стала говорить с ней. Признавалась в том, в чем никогда бы не призналась в детстве. Как тайком ездила вместе с Реем в город смотреть фильмы с другими детьми. Пила ликер из запасов Орхидеи в старших классах школы. Маримар пришло в голову, что Орхидея, должно быть, знала все это и даже больше. Маримар разговаривала с деревом, потому что это было проще, чем звонить кому-нибудь из Монтойя. Что она им скажет? Ничего не изменилось. Дела с домом понемногу продвигаются. Я думаю, что разбила сердце хорошему парню. Наша магия причинила ему боль.

Она ждала чудес, которые когда-то творила Орхидея. Призыва дождя. Появления дома там, где его раньше не было. Вызова духов. Но Маримар не была Орхидеей. Она просто была одна.

Однажды Маримар нашла на полу перочинный нож, стальной, с костяной рукояткой. Нож Криса, которым он воспользовался той ночью. Она попыталась срезать им цветок у горла, но потеряла сознание от боли. Когда она очнулась, простыня была залита кровью, а на стебле, торчащем из ее плоти, вместо цветка вырос одинокий зеленый шип.

Пока она не станет повторять попытку.

Даже когда в Четырех Реках пошел первый сильный снег, хлопковое дерево не сбросило листья. Они оставались странного ярко-зеленого цвета, хотя кругом летали снежинки. В конце концов Маримар перестала разговаривать с Орхидеей. До весны она ничего не могла сделать. Она чувствовала себя медведицей, готовящейся к зимней спячке. Вся скорбь, которую она не позволяла себе чувствовать после смерти матери и тети, захлестнула ее втройне. Несмотря на то что она не потеряла Рея, она скучала по нему. В последнее время она скучала даже по Татинелли, хотя они никогда не были близки. Пустота в ее сердце, казалось, росла. Она вернулась сюда не ради этого. Ради этого не было смысла оставаться. Маримар была подобна земле, покрытой слоями льда и снега. Ей нужен был отдых. Ей нужно было исцелиться.

Маримар проспала шесть месяцев.

Она видела сны. Бóльшую часть времени она парила в открытом космосе вместе со звездами. Она видела свою мать, но на расстоянии, очень далеко. Потом та исчезала. Один раз, всего один раз, Маримар услышала слабое эхо. «Найди меня».

Когда она проснулась, была весна. Земля вокруг была зеленой. Дикой. На дереве Орхидеи выросли белые цветы, похожие на хлопок. Она была готова. Долина была готова.

Маримар наняла местного подрядчика, но настояла на том, чтобы тоже таскать доски и забивать гвозди. На постройку ее нового дома ушло семь лет, что-то неизменно останавливало строительство. Однажды дождь шел так долго, что долину затопило. Маримар спала в палатке на вершине холма, пока вода не отступила. Затем были сбои в электроснабжении. Несколько горожан сделали запрос в полицию на предмет того, что Маримар владеет документами на землю. Прошло еще пять месяцев – и ей разрешили оформить заказ на работу, и когда она это сделала, на строителей набросились стрекозы и кузнечики долины. Они ушли по собственному желанию, а пришедшие им на смену работники обнаружили нарушения норм и правил, и им пришлось все переделывать. Но однажды и вся эта команда уволилась – из-за призраков и зомби-петуха, который не переставал кукарекать.

Когда фундамент был, наконец, заложен, Маримар решила доделать все сама. Дом будет принадлежать ей, целиком и полностью. Он стоял прямо рядом с деревом Орхидеи. Хлопковым деревом, которого здесь быть не должно, но которое, несмотря ни на что, здесь выросло.

Маримар не останавливалась. Она поступила в местный колледж, но никак не могла найти то, что можно было бы полюбить, то, что принесло бы ей удовлетворение. Тем не менее она ходила на занятия и закончила обучение. Она несколько раз видела Криса на фермерском рынке или в хозяйственном магазине, и он коротко махал рукой, а потом уходил. Он встретил милую девушку, пекаря, и у них родилось трое детей, каждого назвали в честь знаменитых бейсболистов. Но она заметила новую татуировку на внутренней стороне его запястья. Завиток плюща.

Затем Маримар обнаружила, что кое-что умеет. Выращивать растения. Она восстановила оранжерею. Хотя она не понимала, как заставить распуститься бутон у себя на шее, у нее был талант садовника. Семена, которые пережили пожар, все еще хранились в своих бутылочках. Розы. Орхидеи. Тюльпаны. Герань. Гвоздика. Гиацинты. Наперстянка. Гипсофила. Маргаритки. Подсолнухи. Она разбила сад и стала продавать цветы на фермерском рынке, и большинство людей знало ее как Монтойю, а не Маримар. Она была единственной из них в Четырех Реках, в конце концов.

Сначала Маримар звонила родственникам раз в неделю, потом раз в месяц, потом раз в пару месяцев. Она обнаружила, что после нескольких месяцев молчания ей понравилось быть одной. Какое-то время ее это устраивало.

Однажды ее навестила Сильвия с близнецами. Они еще не посеяли семена, которые Орхидея дала им, и решили сделать это на третью годовщину ее превращения. Каждый из членов семьи приезжал раз или два, но никогда вместе, и никогда не задерживался больше чем на пару дней. Энрике не появлялся.

Прошло семь лет после пожара. Маримар села позавтракать яичницей и черным кофе. Ее розовый бутон все еще не распустился, но дом был закончен.

В это обычное утро зазвонил телефон. Голос в трубке звучал торопливо, настойчиво, устало.

– Тати, я не понимаю… помедленнее.

– Прости, – сказала Татинелли. – Это покажется тебе безумным.

Маримар прикусила большой палец. Она взглянула в окно на ветви бабушки, колышущиеся на ветру. Рассеянно прижала подушечку большого пальца к шипу на своем цветочном бутоне.

– Посмотрим.

– Я думаю, нас кто-то преследует, – сказала Тати сдавленно. – Конечно, не надо говорить такое по телефону. Или надо?

– Начни с начала. Почему ты думаешь, что за вами кто-то следит?

– Майк считает, что я схожу с ума, но иногда я вижу этого человека, стоящего в конце нашего квартала. Когда я хочу указать на него, его уже нет. Но Рианнон тоже его видит. Она говорит, он поздоровался с ней однажды. Я не понимаю. В последнее время я думаю о том, как все происходило много лет назад. Мы просто оставили тебя, Маримар. Просто ушли, а должны были остаться, и каждый раз, когда я хотела позвонить тебе, я боялась, что ты рассердишься. Ты сердишься на меня?

– Нет, не сержусь, – сказала Маримар, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал мягко. – Вы позвонили в полицию?

Смех Тати звучал почти истерично.

– Они согласны с Майком. Я объяснила им, как mamá Орхидея сказала, что нам нужна защита – ты помнишь, – но они посмотрели на меня так, будто меня надо положить в больницу. Я просила Майка подтвердить, что я не лгу, но он сказал, что не помнит тот день, потому что потерял сознание перед пожаром. Он думает, что это ему приснилось. Я просто… Мы можем приехать в гости? Пожалуйста? Прошу тебя, Маримар.

– Конечно, вы можете сюда приехать, – сказала Маримар. – И живите здесь, сколько захотите.

* * *

Маримар сделала глоток кофе и медленно выдохнула. Она попыталась вспомнить все, что произошло за это время. Как звонила Рею много лет подряд и узнавала, не случалось ли с ним чего-нибудь странного. Для семьи Монтойя странность была нормой. Ей не приходило на ум что-то, что выделялось бы особо, но, если бы она была честна с собой, она бы признала, что прекратила поиски. Маримар не пыталась узнать про прошлое Орхидеи, и ей было все равно, кем был ее родной отец; она просто хотела ухаживать за своими цветами и работать над поддержанием долины. Она получила почти все, о чем просила. Мир. Дом.

Но надвигалось что-то, что грозило все разрушить. Она чувствовала это в холодном воздухе. Сильный ветер захлопнул ставни. Габо закричал громче, чем когда-либо. Телефон зазвонил снова.

– Тати? – отозвалась она.

Послышался звук, но это не была Татинелли. Просто белый шум, потрескивание радио между станциями, голос, который она однажды слышала во сне во время зимней спячки.

– Открой дверь, Маримар.

15. Король Земли

Рей обманул себя по приезде в Нью-Йорк в том, что он вернулся, только чтобы сдержать свое обещание Орхидее. Мертвым лгать нельзя. Хотя Маримар настаивала на том, что Орхидея не мертва. Но она была не с ними, а они все еще не пришли в себя.

В первый день занятий все разглядывали друг друга. В кои-то веки можно было отказаться от деловых пиджаков и приглушенных оттенков, в которых он словно растворялся. Была зима, и он надевал кашемировые свитера изумрудно-зеленого или кроваво-красного цвета разрезанного граната. Он не хотел быть одним из тех ньюйоркцев, которые всегда ходят в черном, в общем-то потому, что не был ньюйоркцем. Он был родом из Четырех Рек, потомком женщин, которые умели преображаться. Были смертными, становились божественными.

Рей сказал Маримар, что терпеть не может своих учителей. У всех у них был скучающий вид. Они расхаживали по студии, следя за его прогрессом. Слишком медленный. Слишком неаккуратный. Это, должно быть, модернизм? Рей не разбирался в терминах и жанрах. Он был самым старшим на каждом из курсов, заполненных неопрятными новичками, от которых пахло марихуаной и не мытыми три дня подмышками. Однажды, когда он ел пиццу в одной из остекленных галерей, соединявших корпуса Хантерского колледжа, рядом с ним присела девушка с его курса. Ее волосы были светлыми внизу и темными у корней из-за жира.

– Можно мне потрогать его? – спросила она.

Он чуть не подавился пиццей.

– Прошу прощения?

– Цветок. – Она посмотрела на него, словно он должен был сам догадаться. – Он настоящий?

– Настоящий. И нет, нельзя.

Она закатила глаза и встала, как ребенок, которому в чем-то отказали. Когда он потянулся за очередным куском пиццы, она схватила его за запястье. Потянула за лепесток. Он вспомнил, как однажды мать за драку тащила его за ухо из школы. Только сейчас было в тысячу раз хуже. Никогда еще у него не вырывали кусочек его самого с такой силой.

Когда он закричал и люди начали смотреть, она отпустила его. Он пролежал на полу полчаса, прежде чем кто-то подошел к нему, и еще полчаса, прежде чем один из охранников сказал ему, что у него идет кровь.

Он даже не успел доесть пиццу.

Из-за этого Рей терпеть не мог ходить на занятия по искусству в Хантерский колледж. Он больше не видел ту девушку, но представлял, что бы сказал ей, если бы ее увидел. Он не смог бы ударить девушку, даже если она напала на него. Он не мог позвонить в полицию или объяснить, что это у него за роза.

В такие минуты до него доносился голос Орхидеи. Защити свою магию.

Неужели бабушка действительно представляла себе немытую студентку, изучающую искусство, когда произносила свои последние слова?

С тех пор Рей стал более осторожным. Он довольствовался жуткими свитерами с длинными рукавами и дырками для пальцев на них. Он чувствовал себя эмобоем, заблудившимся по дороге на съемки клипа на песню группы «Май кемикал романс». Или как домохозяйка с Манхэттена, надевшая спортивную форму. В такой одежде Рей чувствовал себя неуютно, но это было необходимой предосторожностью.

Он сказал себе, что может бросить учебу. У него уже был диплом. Он уже выполнил долг перед бабушкой. Но бывали моменты, когда он стоял у мольберта, надевал наушники, закатывал рукава, когда он был один в студии – и ему не было противно.

Он не переставал заниматься живописью. Не мог остановиться. Ему хотелось снова пережить наслаждение, какое он испытал в тот первый раз, когда заперся в своей комнате и работал над портретом Орхидеи в юности. Он был упрям, замкнут и не слушал профессоров. Его средний балл едва ли был 3,0.

Но в конце семестра на студенческой выставке, проходя мимо его картин, зрители останавливались. Смотрели. Некоторые даже плакали. Внимания оказалось слишком много. Рей хотел передохнуть от людей и совершил ошибку, отойдя в угол. Он не заметил, пока не стало слишком поздно, что за ним последовал и загородил ему выход какой-то парень. Незнакомцу было чуть за двадцать, он был широкоплеч и выше Рея. Его щеки покраснели от выпитого вина.

– Я смотрел на тебя весь вечер, – сказал незнакомец, который был так близко, что Рей почувствовал, что от него пахнет кислым.

– Молодец, – сказал Рей и сделал единственное, что мог. Попытался вывернуться.

Вытянув руку, незнакомец прижал Рея к стене. У Рея пересохло во рту, мышцы стали мягкими, как желе. Он участвовал в стольких драках, выкарабкивался из кучи мальчишек, которые пытались научить его мужеству. Он подумал о своем отце, который учил его наносить удары, принимать удары и уклоняться от них. Но все это было раньше.

Незнакомец провел пальцем по руке Рея и погладил мягкие лепестки розы. Рей вспомнил рассказ Маримар о том, как ядовитый плющ напал на ее парня, когда они занимались любовью. Тогда он посмеялся, но сейчас, когда паника парализовала его мозг, который у него обычно работал, он разозлился. Разозлился из-за того, что его окружали мрамор, стекло и цемент, а не земля, трава и холмы.

Незнакомец крепче зажал его и вдруг закричал. Рей почувствовал теплую струйку крови прежде, чем увидел. Дюжина шипов, каждый длиной в полдюйма, торчала у него из кожи.

– Что ты делаешь, урод? – заорал пьяный незнакомец, уставившись на кровь, которая текла из крошечных проколов на его ладони.

– Что тут происходит? – крикнул кто-то. Профессор такой-то, понял Рей.

Нападавший сунул окровавленную руку в карман.

– Просто поздравляю Рея с отличной выставкой.

– Это правда? – спросил профессор Рея, который прижал свою украшенную цветком руку к груди.

Он кивнул. Опять же, кто бы ему поверил?

Незнакомец поспешил прочь, но профессор остановился. Он был среднего роста и телосложения. Густая шевелюра, ставшая серебристой, и голубые, как незабудки, глаза. Нет, гиацинтово-голубые. Чертовски красивый оттенок. Несмотря на седину, лицо его было молодым. На нем был изумрудный блейзер, булавка для галстука с гранатом и джинсы, отвлекающие от мысли о его состоятельности. Он держался на расстоянии, но пристально смотрел на Рея, чье сердце колотилось о ребра.

– Могу я вызвать для вас такси?

Рей рассмеялся. Он почувствовал себя разорвавшейся бомбой, когда сказал:

– Я предпочитаю, чтобы меня называли Рей. Профессор…

– Эдвард Найт.

* * *

Эдвард Найт, искусствовед и преподаватель, взял Рея под крыло и в свою постель.

Рея, с его прекрасной улыбкой и медово-карими глазами. С телом, которое он вылепил как Микеланджело Давида. Эдди ворвался в жизнь Рея в тот вечер, когда открылась выставка, и с тех пор не отходил от него. Рей посещал художественную школу последний семестр, но сердце подсказывало ему, что это не его. Эдди никогда не был преподавателем Рея, но находил время каждый день заходить к нему домой и наблюдать за его успехами.

Иногда он ничего не говорил, а просто сидел на стуле и наблюдал, как Рей работает. Мазок за мазком, пока картина не была закончена.

– Чем ты так удивлен? – спросил Рей однажды вечером.

– Не удивлен. Очарован.

– Моей розой?

– Тем, что ты не колеблешься. С момента, как кисть касается холста, ты не останавливаешься. И почти ничего не ешь. Как будто ты…

– Я вдохновлен, – перебил Рей, потому что ему не нравилось слово «одержим».

Рей работал над тем, что сам называл непонятной ерундой, а Эдди предпочитал называть сюрреализмом, хотя сюрреализм уже ушел в прошлое. Рей не знал имен известных художников и названий направлений в искусстве. Он использовал свои учебники по истории искусств как палитры, если у него заканчивалась бумага для смешивания красок. Когда Эдди устроил Рею настоящую выставку в галерее, он в основном улыбался и пил шампанское, в то время как все друзья Эдди без передышки болтали по-французски. Рей был удивлен, обнаружив, что никто из них не прикоснулся к нему, даже не похлопал небрежно по плечу. Казалось, их предупредили. Эдди был его щитом в мире искусства, который казался ему таким чужим. В конце концов, независимо от того, сколько Рей учился, как долго жил в Нью-Йорке, какова его ученая степень, среди искушенных искусствоведов он все еще чувствовал себя пустым местом.

Постепенно он научился говорить правильные вещи. Носить правильную одежду. Он понял, что люди не всегда хотят с тобой разговаривать; иногда они хотят просто быть недалеко от тебя, на случай если ты станешь важной персоной. Он становился фигурой, о которой люди могли рассказывать на вечеринках в честь Дня труда или за коктейлем. «О, Реймундо Монтойя? Я был на его первой выставке. И да, это настоящее».

Эдди настоял, чтобы все звали его Реймундо. Рей – слишком мило, слишком легкомысленно. Зачем быть Реем? Просто «королем», когда его мать назвала его «королем земли». Зачем быть меньшим, когда он был гораздо бóльшим?

На протяжении этих лет Рей поддерживал связь с Маримар. Он подбивал ее найти подходящего городского парня, но она была счастлива в своем саду; ее сердце все еще пребывало в спячке, хотя зима давно миновала. По крайней мере, другие члены семейства Монтойя преуспели. Калеб-младший приехал в город для сотрудничества с каким-то ярким дизайнером, и Рей истратил кучу денег Эдди на стрип-клуб «Нью-Йорк Доллз» на улице Мюррей просто для того, чтобы развлечь своего дядю. Они навестили Флоресиду в Ки-Уэст и вместе отправились в круиз, в котором предлагают много алкоголя, и там она встретила своего второго мужа. Эдди даже сидел с Реем под дождем на арене «Джонс-бич», чтобы посмотреть, как Хуан Луис и Гастон выступят на разогреве у новой музыкальной группы.

Зная, что его семья в безопасности, что беспокоиться не о чем, Рей продолжал заниматься живописью. Он закатывал глаза, когда Маримар называла его сладким мальчиком. Она не представляла, как мощно Эдди защищал его от стервятников их мира. Иногда его беспокоила мысль, что люди хотят владеть им, приблизиться к розе на его запястье, которую он перестал прятать. Так было, когда он заперся в мастерской и не вышел, пока не закончил новую серию портретов. Флоресида наблюдает за закатом в самой отдаленной точке Соединенных Штатов. Маримар в своем ядовитом саду. Рианнон с прелестным, непрестанно меняющимся цветком на лбу.

Однажды покупательница спросила его:

– Откуда это взялось?

Она указала на цветы, растущие из горла Маримар и лба Рианнон. Она имела в виду и ту, что была у него на руке. Она хотела узнать, насколько он настоящий, аутентичный.

– Фамильное проклятие, – ответил он и подумал, что это ложь, хотя иногда ему так не казалось. Но если люди собирались рассматривать его, спрашивать и хотеть к нему прикоснуться, он мог пустить им пыль в глаза.

На той же выставке к Рею подошла молодая женщина, покупающая произведения искусства для какого-то богатого британца. Она знала, что нужно держаться от него по крайней мере в шести шагах и вытягивать руки вдоль тела, чтобы они были видны Рею. Эдди выполнил свою работу, обучив мир тому, как нужно с ним обращаться, и иногда Рею было горько, что он не сумел сделать это сам.

– Миллион долларов, – сказала она.

Рей был сбит с толку. Он стоял перед своей любимой картиной с изображением Маримар. Она смотрела в ночное небо, с которого падали звезды. Колибри, которую он нарисовал, была нарисована так реалистично, что, если человек двигался, ему казалось, что птица порхает. Максимальная цена, какую давали за его картины, – тридцать тысяч, но Эдди уверял его, что их стоимость будет только расти.

– Извините, должно быть, это ошибка.

Молодая женщина была одета в черное платье асимметричного кроя. Она огляделась и осторожно сделала к нему еще один шаг.

– Я покупаю ее для клиента, который ведет уединенный образ жизни.

– Поэтому его здесь нет?

– Меня зовут Финола Дойл. Я пыталась связаться с вашим менеджером, но, увы.

Она протянула Рею карточку из очень плотной бумаги. На ней был герб с рыцарем и львами.

– Как я и сказала. Предложение – один миллион.

Рей оглядел шумную комнату, людей, собравшихся вокруг его картин. Он создавал их бессонными, голодными ночами.

– За картину?

– За вас. – Она покраснела.

Рей издал тихий смешок. Он повертел карточку, посмотрел на Эдди в другом конце комнаты. Его серебряный рыцарь.

Рей сделал единственное, что мог. Он ушел домой, потому что, останься он еще на минуту, у него возникло бы искушение сказать «да».

* * *

Людям было мало просто смотреть на его искусство. Нет, они хотели глядеть на него. Воровать кусочки и уносить их домой. Чем более высокую позицию он занимал, тем больше людей хотело, казалось, вскрыть его до костей. Он никогда не мог дать удовлетворительного ответа про цветок на руке. Была ли это модификация, вроде тех, что проделывают с собой люди, раздваивая себе язык, чтобы шипеть, как змеи, или заостряя уши, чтобы выглядеть, как эльфы, или вживляя себе бриллианты в кожу?

Хотя это утомительно, когда тебя трогают и дергают, как куклу, через некоторое время он привык. Даже Эдди относился к нему как к игрушке.

Рей стал меньше выходить на улицу. Не отвечал на звонки. Каждое мгновение за пределами студии казалось ему временем, потраченным впустую. Создание чего-то из ничего обходилось недешево. Семь лет спустя после пожара он все еще помнил, как бабушка говорила ему об этом. За все нужно платить. У всего своя цена. Почему некоторым людям приходится платить, а другим – нет?

Взять хотя бы Эдди. Эдди был из тех богачей, у кого есть загородный дом в Коннектикуте и в Хэмптоне. Бешеные деньги были истрачены на художественное образование и на годы в Восточной Европе, куда он отправился, чтобы найти себя, хотя, надо сказать, он и без того не был потерян. Он случайно стал преподавать изобразительное искусство, в основном потому, что ему нравилось умение пользоваться цветом и оценивать других людей. Вся жизнь Эдди, когда он рассказывал о ней Рею, казалась тому лихорадочным сном. Что-то подобное он видел только в фильмах База Лурмана. Какова была плата Эдди, помимо красивого молодого любовника, которого он мог выставить на всеобщее обозрение, а потом привести домой и трахнуть?

Рею не нравилось так думать, но эти мысли возникли однажды, и он уже не мог от них отделаться. Ко всему прочему, он не мог избавиться от ощущения, что кто-то за ним наблюдает. Все началось в его новом доме, в особняке, который он купил в Гарлеме. Он стоял у себя в комнате перед окном и увидел за ним какую-то фигуру. Комната была на третьем этаже, так что там никого не должно было быть. Он убедил себя в том, что смотрит на свое отражение, но очертания были чужими. Человек был выше ростом, с длинными волосами. Рей не мог его разглядеть, солнечные лучи били в стекло.

Он отшатнулся, сердце бешено заколотилось. Воспоминание о призраках, о бестелесном духе его матери вытеснило всякую мысль об этой встрече.

Эдди, подойдя к нему сзади, положил обе руки на его сильные бицепсы, думая, что Рея одолевают творческие сомнения.

– Что-то не так?

– Ничего. Слишком долго работал.

Эдди поцеловал обнаженное плечо Рея.

– Тогда пойдем в постель.

– Еще светло, мне надо работать.

– Ты работаешь без остановки все время, как мы знакомы, малыш. Сделай перерыв. Что плохого может случиться?

Рей засмеялся, но ничего не ответил.

В следующие две ночи это повторилось. Призрак был у окна, в зеркале, в луже, попавшейся ему по пути, когда он решил проветриться. Он не видел лица, а иногда даже и тела. Один раз призрак подошел так близко, что Рей увидел направленные на него горящие глаза.

Рей позвонил Маримар, но она не ответила. Он убедил себя, что его разум воспротивился недосыпу, слишком большому количеству сигарет и обильному употреблению вина. И что она вообще может сделать, находясь за сотни миль отсюда?

Тогда он сосредоточился на живописи. Но даже в своих картинах он начал запечатлевать фигуру, которая преследовала его, – человека, похожего на негатив фотоснимка. Его внутренности словно излучали свет сверхновой. Рей нарисовал еще одну картину: черный фон, а в центре фигура человека, переливающаяся всеми цветами радуги. Еще одну – мощная вспышка света, распоровшая ночное небо.

Это были не его обычные неосюрреалистические картины в насыщенных тонах. Вряд ли они произвели бы впечатление на его агента. Хотя, если бы у вселенной было чувство юмора, он бы, наверное, продал их за миллион долларов. Тогда у него могли бы появиться собственные гребаные деньги.

Когда он показал картины Эдди, тот сказал только: «Интересное направление», – таким тоном, словно был одновременно смущен и немного испуган.

Как мог Рей объяснить, что не контролирует собственные руки?

Он не сказал своему бойфренду, что на несколько ночей отключался.

Когда он проснулся три дня спустя, картина была закончена. Он коснулся розы на запястье и вспомнил слова бабушки. Нарисуй мне еще одну. Он рисовал последние семь лет, так что же происходит с ним сейчас?

Ему захотелось выйти. Воздух был не по сезону холодным, но он застегнул толстовку и воткнул наушники. Музыка и аудиокниги помогали ему отгородиться от внешнего мира. Холодный влажный воздух пронизывал его до костей, когда он шел по дороге от 125-й и Пятой авеню, а затем вниз вдоль Центрального парка. Ему нравилось наблюдать закат над водохранилищем.

Когда он повернул на 92-ю улицу, на углу показалась высокая фигура, которую он видел в своем окне. Рей бросился бежать, расталкивая бегунов и туристов, меся ногами гравий. Слева от него мерцала спокойная мутная вода, в отдалении мелькали тени. Куда он мог бежать? В Четыре Реки, подумал он, и как только ему на ум пришли эти слова, он открыл рот, чтобы рассмеяться, но изо рта вырвался крик. Рей оглянулся и увидел радужную вспышку на фоне тени, затем свернул с беговой дорожки, чтобы попасть на Вест-Сайд. Мускулы ног горели, а подошвы кроссовок начали дымиться. Он снова отключился, а когда открыл глаза – оказался на проезжей части, кругом непрерывно сигналили машины. Конный полицейский поскакал в его сторону. Рей не слышал ничего, кроме сирен и ревущих клаксонов. Офицер потерял контроль над лошадью, и животное, взбрыкнув, лягнуло Рея в грудь.

Рей впервые в жизни очнулся в больнице. Он дотронулся до своей розы, опасаясь за нее. Опасаясь, что, если она исчезнет, он потеряет свое мастерство, и Эдди, и безымянных людей, которые хотели… нуждались в нем.

Но цветок был на месте.

Эдди не находил себе места у его постели. Его волосы казались скорее серыми, чем серебристыми, пока он метался между «О чем ты думал?», «Я позвоню своему психотерапевту. Он пропишет тебе хорошие лекарства» и «Малыш, ты уверен, что с тобой все в порядке?»

– Клянусь, не помню, как я туда попал, – ответил Рей, и это было правдой.

Эдди глубоко вздохнул.

– Я не знаю твоего пароля, а последние несколько часов твой телефон просто разрывается.

Рей почувствовал укол вины. Двадцать три пропущенных звонка от Маримар, один за другим. Его охватил озноб, когда он поднес телефон к уху. Сам звук ее голоса вызвал у него слезы.

– Эй, Татинелли кто-то преследует, и она едет сюда с Майком и Рианнон. Точно! Тебе надо перестать быть знаменитым художником и приехать в нашу глушь, пообщаться со своими двоюродными братьями и сестрами. Люблю тебя, неудачник.

Он почувствовал невероятное облегчение. Она в порядке. Они в порядке. Он включил следующее сообщение.

– Ох… Tío Феликс умер. – Он слушал тишину, пока она что-то искала. – Автомобильная авария. Я тебе перезвоню.

– Рей, tía Флоресида скончалась, – было в следующем. Ее голос прерывался. – Она утонула в ванне. Заснула. Ее нашла Пенни. Я пытаюсь связаться с ней. Хуан Луис… он на другой линии.

Рей быстро перешел к следующему сообщению. Он должен был услышать ее голос. Он цеплялся за это, даже когда Эдди пытался вмешаться, задавая вопросы один за другим.

– Пенни, – сказала Маримар так тихо, что ему пришлось прослушивать сообщение снова и снова, чтобы убедиться, что он понял.

Еще одно сообщение.

– Татинелли только что приехала.

Потом еще одно.

– Пожалуйста, скажи, что ты не берешь трубку потому, что ты знатный мудак, а не потому, что что-то случилось. Скажи, что все хорошо.

И наконец просто:

– Рей.

С ним было не все хорошо. С ним не будет все хорошо. Он проверил время каждого сообщения, все они были сегодняшними. Все это время он не обращал внимания на свой телефон и каким-то образом оказался посреди улицы, убегая от чего-то. От того, о чем предупреждала их Орхидея? Неужели это было здесь?

– Подожди, куда ты? – спросил Эдди. Когда он беспокоился, морщины вокруг глаз и губ становились заметнее. Он смотрел, как Рей бесшумно одевается, потом загородил дверь своим телом.

– Рей, поговори со мной.

– Я не могу объяснить. Мне надо домой. – Он, конечно, имел в виду другой дом.

Эдди вернулся в их особняк в Гарлеме, но не нашел там своего Реймундо. Рей отправился прямо в аэропорт и не останавливался, пока не вернулся в Четыре Реки, потому что не знал, что с ним произойдет, если он притормозит.

16. Мысли сказочной девочки

Майк Салливан помнил, как впервые оказался в Четырех Реках. Ему не хотелось обижать Татинелли, но он никак не мог взять в толк, почему ее семья подняла такой шум из-за пожара. Дом, пусть и внушительный, нуждался в срочном ремонте. Спросить его, так пожар принес больше пользы, чем вреда. Однако его никто не спрашивал.

Таких неблагополучных семей, как Монтойя, просто не должно существовать. К счастью, их маленькая компания была идеальной. Татинелли, Рири и он. Хотя он предпочитал, чтобы они проводили каникулы втроем, они поочередно встречались со своей родней в Техасе: один год – с ее, другой – с его. Он сомневался, что сможет выдержать еще одно полномасштабное воссоединение семьи. Но Татинелли всю неделю места себе не находила, из-за новостей ей казалось, что за ней следят. Он просил ее не смотреть телевизор перед сном, но она его не слушала. В любой точке Соединенных Штатов они селились в самом безопасном районе. За ней не могло быть никакой слежки.

Вдобавок на северо-западе Тихого океана разбушевалась метель, а у него еще оставалось несколько дней от отпуска, которые ему хотелось провести со своими обожаемыми девочками. Он не сразу остановил свой выбор на Четырех Реках. На самом деле в поисках лучшей погоды он собирался проехать мимо городка к побережью Мексиканского залива, но тут начались эти ужасные звонки.

При виде дерева Майка до самых костей пробрал озноб. Как человек мог превратиться в дерево? Хотя он видел это собственными глазами, но в глубине души отказывался в это верить. Тогда он сказал полицейскому, что спал, но он солгал. Ему пришлось солгать. Не мог же он официально заявить, что видел то, что видел! Это противоречило всем законам природы. Семье Монтойя пора прекратить эти безумства. Во всяком случае, теперь, когда Орхидея умерла – да будет ей земля пухом, – они могли бы отказаться от своих выдумок и историй.

Он бросил взгляд на Рианнон в зеркало заднего вида: малышка чуть не кувыркнулась с сиденья, пока их розовый «Жук» взбирался на убийственный для мотора холм. Она должна знать своих родственников, какими бы странными и неприятными те ни казались Майку. Рианнон была безупречна. Он даже полюбил маленький розовый цветок у нее на лбу. Девочка унаследовала от матери хорошенькое личико и высокие скулы. По правде говоря, она унаследовала только волосы цвета спелой пшеницы от отца – когда у него еще были волосы. После пожара они стали пепельными. Затем, через несколько дней, выпали, прядь за прядью, подобно засохшему на пронзительном ветру дереву.

Указав в окно, Рианнон произнесла:

– Это она! Mamá!

Татинелли улыбнулась, хотя каждая частичка ее тела ныла. Никто не понимал причины этой боли. Когда она обратилась к врачу, ей сказали, что у нее все в порядке. Это ее фантазии. Но когда она двигалась, ей казалось, она собрана из старых проржавевших металлических деталей. Как будто проблем со здоровьем было мало, Татинелли казалось, что ее кто-то преследует. Похоже, в это тоже никто не поверил. Зато теперь, когда они оказались в Четырех Реках, где воздух был напоен ароматом диких цветов, она успокоилась. Ей хотелось думать, что проблемы остались позади. Жаль, что она не навестила отца раньше, в тот же день. Может, из-за нее он опоздал бы на работу и его не сбил бы грузовик. Слезы снова покатились по ее щекам, но их осушил прохладный ветерок.

Она протянула руку Рианнон.

– Да, малышка. Это Mamá Орхидея.

Голос Рианнон звенел, как колокольчик на ветру. Стрекозы залетали в машину, тыкались в ее розу, разгуливали по плечам, гнездились в завитках ее волос, словно она была сказочным подменышем, вернувшимся домой.

Салливаны припарковались у дома, где на крыльце их ждали Реймундо с Маримар. Растущее рядом дерево отбрасывало длинную тень. Когда они припарковались, стрекозы умчались к высокой траве на холмах.

– Рада вас видеть, – сказала Татинелли, крепко обнимая кузенов. Она немного приободрилась, как будто Реймундо отдал ей часть своих сил, а Маримар поддержала ее.

Некогда было сожалеть о том, как редко они виделись за эти годы. Как прискорбны были обстоятельства. Рианнон выпрыгнула из машины. Она была в ярко-зеленом платье, цвета молодых листьев, цвета тугого розового бутона на ключице Маримар, который так и не расцвел.

Маримар не удержалась от смеха, когда девчурка обняла ее за ноги. Рианнон тараторила со скоростью тысяча слов в минуту. Ее любимый цвет – изумрудно-зеленый, она учится во втором классе. Любимые предметы – естествознание и чтение. Она обожала истории, которые сочиняла ее мать, сказки о волшебных холмах и речном чудище, о дальних краях, где никто из них не бывал. Она боялась темноты, но только когда оставалась одна. Ей хотелось вырасти, чтобы дотянуться до цветов на высоком дереве. Она слышит, как дерево плачет. А они слышат? Может быть, там внутри кто-то сидит?

– Ты слышишь дерево? – спросил Рей. В его резком тоне прозвучало не столько недоверие, сколько ревность. – Мы никогда ничего не слышим. Мы покончили с этой ерундой.

Майк потрепал дочь по голове.

– Она думает, что деревья разговаривают с ней. У нее богатое воображение.

Рей изобразил улыбку.

– Да уж, богаче некуда.

Но Рианнон уже потеряла интерес к своим родственникам. Указав на синего петуха, она спросила:

– Мамочка, что делает этот петух?

– Габо откладывает яйцо, дорогая.

– Теперь его зовут Джеймсон, – сказала Маримар.

Подняв голову к дереву Орхидеи, Рианнон подождала, словно вслушивалась, и потом рассмеялась.

– Орхидее не нравится, что ты поменяла ему имя.

Маримар побледнела.

– Что?

– Зачем ты это сделала? – спросил Рей.

Маримар, защищаясь, пожала плечами.

– Он выпил целую бутылку виски «Джеймсон» и издох. Я даже похоронила его, но на следующий день он снова был здесь, устроился на корнях Орхидеи.

– У него девять жизней, как у кошки? – спросила Рианнон.

– Да, дорогая, – ответила Татинелли, потому что, скорее всего, так и было. – Он воскресает в четвертый или пятый раз.

– Я пожалею, что спросил об этом, – сказал Майк, засовывая руки в карманы. Несмотря на прохладный ветерок, он вспотел. – Но как этот петух откладывает яйца?

– После пожара Джеймсон стал совершенно синим и начал откладывать яйца, – объяснила Маримар. – Я больше не покупаю яиц. Правда, желтки у них зеленые, но я быстро привыкла.

– В самом деле? – Майк нервно рассмеялся и почесал сухую кожу на голове.

– Входите, – пригласила Маримар. – Я обзвонила всех, они скоро приедут.

Когда Салливаны последовали за ней, Майк отметил, что Маримар выглядит как в девятнадцать. Хотя она сменила рваные джинсы на хлопковые платья, придававшие ей сходство с духом ветра в высокой траве, она по-прежнему носила тяжелые кожаные ботинки, которые сняла у входной двери. А вот Реймундо изменился. Стал более мускулистым и таким красивым, что Майк, краснея и смущаясь, не мог отвести от него глаз.

Маримар принесла им кофе в новую гостиную. Все в доме было новым. Новая отделка. Новая краска. Новые обои. Некоторые вещи пережили пожар, но сильно пострадали. Документы и фотографии, которые Маримар вставила в рамки, занимали всю стену. Татинелли улыбнулась, глядя на висевшую над камином картину с подпалиной внизу. Она подумала, что пятно напоминает лицо мужчины или те пятна, которые показывают клиентам психиатры. Она положила крупные куски сахара в свой кофе с молоком, крепкий и свежий. Но сам кофе был другим. Не следовало ждать запахов и вкусов Орхидеи, раз Орхидеи здесь больше нет.

– Жаль, что так вышло с твоим отцом, – сказал Реймундо, плеснув бурбона в свой кофе.

– Жаль, что так вышло со всеми, – ответила Татинелли. – Отец завещал, чтобы его кремировали, а прах развеяли над рекой, где Орхидея рыбачила в детстве.

Маримар недоуменно нахмурилась.

– Я помню, как-то в День благодарения твой отец сказал, что бабушка стала такой злой из-за рыбалки.

– Так бы ему хотелось. – Татинелли усмехнулась. Она чувствовала себя гораздо лучше, боль в костях утихла. Настолько, что она задалась вопросом, не были ли приступы боли вызваны страхом и тревогой. Она была настолько напряжена, что ее тело восстало против нее. – А что с тетей Флоресидой и Пенни?

– Их похоронят здесь, на семейном кладбище, – объяснила Маримар.

Татинелли кивнула. Она обернулась на громкий крик, донесшийся из открытого окна. Рианнон бегала по нестриженой траве, гоняясь за Джеймсоном и стрекозами.

– Пойду составлю ей компанию, – объявил Майк и, извинившись, оставил свою пустую нетронутую чашку на столе.

Татинелли смотрела, как он уходит, и почувствовала, когда он поравнялся с ней, ласковое прикосновение его руки. Затем ее лицо посерьезнело, и, наведя указательный палец на своих кузенов, она с видом заговорщицы спросила:

– Ну, что будем делать?

– Не знаю, – пробормотала Маримар, покусывая розовую кожу большого пальца.

– Майк мне не верит. Но я видела, как за мной следил мужчина.

– Мы тебе верим, – сказал Рей, отхлебывая кофе из чашки с золотой гравировкой, изображавшей луну и звезды. – Я видел его. Фигуру. Не пойму, кто он такой.

– А он… я не знаю… светился? – У Татинелли вырвался тревожный вздох.

Рей кивнул. Как тот человек одновременно мог оказаться в двух противоположных концах страны?

– Чего он хочет?

Маримар рассеянно коснулась своего бутона.

– Орхидея заключила какую-то сделку. Теперь за нее отвечаем мы.

– Но в чем она состояла? Каким образом мы можем это узнать? – спросил Рей. – Мы искали. Ты знаешь, что мы искали. Несколько фотографий. Театральный билет. Если она не рассказала об этом, когда была жива, то как она расскажет сейчас, когда она… приняла другую форму?

– А ты пыталась поговорить с Орхидеей? – спросила Татинелли.

Маримар усмехнулась.

– С ней так же легко говорить, как при жизни. Хотя, по-видимому, Рианнон ее слышит.

– А ты сама ничего не видела? – спросила Татинелли.

– Я слышала голос. Он просил меня открыть дверь.

– А ты что?

Маримар улыбнулась.

– Вымыла полы с лимоном и солью. Поставила алтарь. Я чувствовала себя странно, ведь ничего не случилось. На миг мне показалось, что это Энрике ведет себя как козел.

– По-моему, он козел и есть, – прокомментировала Тати. – Но мама сказала, что ему просто не повезло. Обман. Банкротство. Все досталось его жене.

– Он женился? – спросила Маримар, удивившись, что это ее задело.

– Конечно, мы были на свадьбе. Она бросила его ради какого-то саудовского принца. Он ютится в подвале у Эрнесты. Он спал в своем автомобиле, и она сжалилась над ним. Как-никак он по-прежнему член семьи. Но все же не думаю, чтобы у него хватило духу разыграть нас, или денег, чтобы прилететь и нас пугать. Это кто-то другой.

Рей допил кофе и налил себе еще.

– Как бы нам устроить так, чтобы ничего не выяснять?

– Почему? – изумилась Татинелли.

– Мы здесь в безопасности, – заметил Рей, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. – К тому же Маримар нужна компания.

– Неужели? – спросила та.

Рей подмигнул.

– Признайся, ты без нас скучала.

И правда. Она скучала по его смеху. По Татинелли, присутствие которой вселяло спокойствие. И не только по ним. По близнецам, которые, продолжая свою музыкальную карьеру, по старой памяти пытались сжечь все, что попадалось на глаза. По Калебу-младшему и Эрнесте, постоянно спорящим по пустякам.

– Не знаю. – Маримар пересекла комнату и встала у окна. Прошло семь лет. Она жила спокойной, достойной жизнью. Теперь же трое ее родственников были мертвы, а за двумя повсюду следовала фигура, которую видели только они. Она не хотела этого. Не просила об этом. Но и они не просили. Она подумала о том, что с Реем может что-нибудь случиться, и почувствовала слабость. Она положила слишком много трудов, чтобы жить так, как живет, и сделает все, что от нее зависит, чтобы жить по-прежнему.

– Орхидея всегда говорила, что, если ты Монтойя, бедам не будет конца.

– Я думал, беды приходят по три, – заметил Рей.

Тати провела указательным пальцем по краю своей кружки, не спуская глаз с дочери, которая носилась по долине, словно дикий зверек.

– Знаешь, я всегда считала себя обыкновенной, такой же, как все. Но здесь я ясно чувствую то, чего не чувствовала прежде. Кто-то нас преследует.

– Детка, ты вовсе не такая, как все, – заверил ее Рей. И тут же об этом пожалел, потому что Татинелли разрыдалась.

Защитите свою магию. Таковы были прощальные слова их бабушки. Ее напутствие. Но как защитить то, чем они не владели? Как сражаться с человеком, лица которого они не видели?

– Я пробовала поговорить с деревом, – сказала Маримар. – И вызвать ее призрак. Где еще можно хранить секреты?

Рей пожал плечами.

– Где твои родные никогда не стали бы искать?

– Я храню их в коробке из-под печенья, – ответила Тати. – А когда открываю ее, мне становится грустно из-за того, что там нет печенья.

Рей поперхнулся кофе, и на какое-то нелепое, безумное мгновение их охватил приступ смеха. Безудержного, очистительного смеха. Они смеялись до слез. Плакали и снова начинали смеяться.

Когда смех утих, Маримар услышала крик Джеймсона. По грунтовой дороге, которую она тоже привела в порядок, ехало несколько машин. Маримар наполнила чайник и пошла поприветствовать гостей.

Они принесли два гроба: один Флоресиды, другой Пенни. Осиротевшая тетя Рейна несла серебряную урну с прахом Феликса. Маримар, Рей, Хуан Луис и Гастон стали выкапывать могилы. В Четырех Реках, которые больше не считались городом, почти у всех были собственные кладбища, на своей земле. Маримар не думала, что им придется так скоро хоронить здесь новые тела.

Лопаты легко входили в мягкую весеннюю землю. Каждый удар отдавался в руках Маримар. Слетелись насекомые, но не так, как прежде. Они просто ждали еды. Лопата ударилась о корни, и Маримар поняла, что яма еще недостаточно глубокая. Она выругалась, но сразу извинилась, хотя и не чувствовала за собой вины. Она просто знала, что рядом с покойниками не ругаются. Она била и била лопатой о землю, пытаясь пробраться сквозь заросли корней. Рей наткнулся на стену и упал.

Неожиданно пара рук забрала у нее лопату. Ее взгляд скользнул по мозолистым рукам вверх и наткнулся на лицо Энрике. Морщинки в уголках его глаз напоминали паутину. Вокруг нефритовых глаз красный ободок. Энрике, в простом свитере и джинсах, болтавшихся на его худом теле, принялся копать.

Маримар открыла рот, собираясь возразить. Неужели он не помнит, что он тогда ей сказал? Что сказал им всем?

– Прошу тебя, Маримар, – взмолился он. – Позволь мне это сделать.

И она позволила ему копать, и копать, и копать.

Когда все было кончено, они уселись за стол с едой, которую она заказала в «Ресторане дядюшки Нино». В отличие от похорон Орхидеи, сегодня не было ни стряпни, ни музыки, ни призраков. Монтойя скорбели в тишине, прислушиваясь к звукам ночи.

Маримар чувствовала их страх. Он исходил от них, проникал в ее кости. Она должна что-то делать. Найти ответ.

– Mamá Орхидея тоже плачет, – сказала Рианнон.

Они сидели в гостиной, которая когда-то была салоном.

Другие родственники, прежде не обратившие внимания на сказочную девочку, изумленно уставились на нее.

– Ты ее слышишь? – спросил Энрике.

Рианнон кивнула.

– Она сказала, чтобы ты сыграл что-нибудь в память мертвых. Рей знает эти песни.

– Спроси ее, может, она посоветует нам что-нибудь действительно полезное? – невнятно пробормотал Рей, не обращая внимания на тетушек, уставившихся на него.

Рианнон передала его слова посредством невидимой связи дереву Орхидеи. Со стороны это выглядело так, словно сказочная девочка прислушивается к далекому звуку.

– Наверно, она далеко отсюда. Она сказала, что ничем не может помочь.

– Как и следовало ожидать, – Рей покачал головой.

– Погодите! – прощебетала Рианнон. – Она сказала, что вы забыли все, что она вам говорила.

Татинелли притянула Рианнон к себе.

– Что она нам говорила?

– Про лавровые листья, – ответил Энрике; его голос звучал, как на поцарапанной пластинке. – Вы не заменили их.

Маримар вышла на крыльцо. Она получила свой дом, своим трудом, наконец закончила после стольких вложений и вынужденных остановок. Она видела силуэты своих родственников в гостиной. Раньше она никогда не боялась темноты, не здесь. Но этой ночью, безлунной, холодной, с могильной землей под ногтями, Маримар Монтойя испугалась.

Она спрашивала себя, не это ли чувство испытывала ее бабушка во время своего путешествия из Гуаякиля в Четыре Реки. Что, если страх был ключом ко всем принятым ею решениям? Из-за чего еще направлять своих детей на путь, который приведет их к гибели? Из-за чего еще держать их взаперти в доме, из которого они, взбунтовавшись, убегут?

Маримар не была Орхидеей, но она и не должна ею быть. Настал ее черед защищать семью Монтойя. Все началось с дома. Она вспомнила чувство, которое по-настоящему испытала лишь однажды. В ту ночь с Кристианом Сандовалом, когда ее бутон почти раскрылся. Так он отреагировал на угрозу, которую она тогда почувствовала, пусть даже на мгновение.

Ее мышцы все еще ныли от работы лопатой, а сердце болело от вещей, которые она была не в силах изменить. Маримар прижала ладонь к передней части двери. Как только был построен дом, она выкрасила ее в темно-бирюзовый, цвет павлиньих перьев. Ободрав до крови костяшки пальцев, шлифуя перед этим древесину. Почувствовав жар в середине ладони, она отдернула руку. Он был там. Золотой лавровый лист, выгравированный на зернистой поверхности.

* * *

Маримар поняла, что им делать, даже если это будет трудно. Когда она вошла в дом и закрыла за собой дверь, завыл ветер. В гостиной она даже не взглянула на Божественную Орхидею Монтойя, наблюдавшую за ними с той половины портрета, что уцелела в огне. Эта маленькая девочка выросла. У нее было пятеро мужей и девять детей. Даже если они считали ее бессердечной и холодной, она преподнесла им эти дары. Маримар коснулась закрытого цветочного бутона у себя на шее. Шипа, который он отрастил, чтобы дать ей отпор. На земле было только одно место, где они могли узнать секреты своей бабушки.

Часть III. Охота за живой звездой

17. «Феерическая Феерия Лондоньо» с участием Девушки-Волчицы, Божественной Орхидеи и Живой Звезды!

Боливар Лондоньо III хотел заполучить Орхидею Божественную больше чем что бы то ни было. Но он не торопился. Во-первых, предстояло выяснить, годится ли она для подобной жизни. Странствия изнуряют тело. Его мать их не вынесла. Его отец, Боливар Лондоньо II, превратил второразрядные фокусы в нечто феерическое. «Феерия Лондоньо» до него, самая первая, представляла собой простое жульничество, потому что первый Боливар Лондоньо и был жуликом.

Рожденный матерью-галисийкой и отцом-метисом из Картахены, этот первый Боливар осиротел после того, как лихорадка опустошила их город в один особенно затяжной сезон дождей. Брат его отца, который жил отдельно и после похорон взял на себя управление финансами, оставил Боливара в маленькой грязной таверне «Сан-Эрасмо», сел на корабль до Санто-Доминго и никогда больше не объявлялся.

У Боливара не имелось ничего, кроме одежды, которая была на нем, поскольку его дядя увез с собой все вместе с их фамилией. Барменша Селия Лондоньо нашла его в проулке, где он рылся в отбросах, и отвела к себе. Дала ему свое имя, потому что у нее не было ни мужа, ни детей. Она вырастила Боливара в таверне, и он, когда достаточно подрос, стал мыть полы и приглядывать за бутылками со спиртным. Он был ловок в драках и карточных фокусах, и довольно скоро фокусы стали его профессией.

После смерти Селии он бросил работу в «Сан-Эрасмо» и сколотил состояние, играя в карты. Чем старше он становился и чем больше выигрывал, тем больше тратил на женщин, выпивку и азартные игры. Когда он все терял – а он терял все всегда, – то начинал все сначала и зарабатывал еще больше. Боливар был бы невероятно красив, если бы отмылся как следует, но в нем и без того было что-то необыкновенное. Безрассудный, легко бросающийся на защиту своей чести, которой у него, по сути, не было. Женщины, имевшие несчастье его любить, утверждали, что в его улыбке и голубых, как драгоценные камни, глазах было что-то от самого дьявола. Всегда наполовину трезвый, он проносился через заведения города быстро и разрушительно, как ураган.

Боливар Лондоньо так никогда и не женился, но у него был сын, которого он обучил искусству карточной игры. Когда однажды ночью Боливар обманом заполучил небольшое состояние одного коммерсанта, после чего переспал с его женой, за его голову назначили хорошую цену. На следующий день по городу проехали два фургона, дававшие представление под названием «Феерия», и Боливар со своим сынишкой покинули вместе с ними Картахену в качестве эстрадной пары, отца и сына, таких сметливых, с такими ловкими руками, что их нередко обвиняли в колдовстве. Зрители не замечали редкостной выучки Боливара II – оплошай он хоть в мелочи, отец избил бы его до полусмерти. А после побоев мальчугану пришлось бы снова выступать.

Боливар, первый из них, мог бы стать великим. У него был потенциал, но что-то с ним было не так. Речь не о его дьявольской усмешке. Не о его бедах и утратах. Есть люди, которые могут погубить свой дар, если не будут осторожны, вот это о нем. Когда много лет спустя «Феерия» вернулась в Картахену, город вспомнил преступления Боливара, ведь даже если люди забывают, помнит земля. Его нашли бездыханным именно там, где он много лет назад остался сиротой, только на этот раз у него из спины торчал кинжал. Его сын, не проливший ни слезинки, ни единой слезинки по родному отцу, ушел с «Феерией» – унаследовав ее, он переименовал ее в «Феерию Лондоньо».

Боливар II был так же красив, как и его отец. Но если отец заботился только о себе, Боливар II слишком много заботился о других. Он слишком много отдавал. Слишком много своей прибыли. Слишком много самого себя. Счастливчик. Забавный. Доверчивый. Мягкий. «Феерия Лондоньо» была его подарком городам и весям, по которым он колесил, и улыбка на лице ребенка была ему дороже денег. Но с приходом его сына все изменится.

Боливар Лондоньо III учился цирковому искусству всю жизнь, наблюдая за тем, как номер его отца вырос до полномасштабного цирка. Но ему всегда хотелось чего-то большего. Он научился использовать алхимию так, как другие могли только мечтать. Понял, как воплотить такие мечты в реальность, сделать их осязаемыми. И, унаследовав шоу, преобразил его в «Феерическую феерию Лондоньо».

В детстве Агустина, гадалка из Малаги, предсказала ему будущее. Он доживет до восьмидесяти семи, и у него родится сын, на котором род Лондоньо закончится. Тем не менее его будут обожать зрители по всему миру. Как и у его отца, и отца его отца, у Боливара III была дьявольская улыбка. Сапфировые глаза. Линия подбородка, какая бы отлично смотрелась на монетах. Он разбил множество сердец на всех континентах и нескольких морях. Он вырос невероятно харизматичным и щедро одаренным, по мнению некоторых, слишком одаренным, но другие тут могли сказать, что это надо еще вынести. Эту картину портило только одно: у Боливара III была ахиллесова пята – слабое сердце. Не больное, но слабое. Неспособное нести бремя любви, даже когда он этого хотел.

Встретив Орхидею, он отчаянно этого хотел.

Его восхищало в ней все. Форма ног, ее кожа цвета жженой сиены, ее невинная улыбка, от которой у него перехватывало дыхание. Он был так очарован Орхидеей Монтойей, что тайно переправил ее на корабле в Париж и сумел раздобыть ей документы. Все ее имущество состояло из небольшого рюкзака, в котором лежало свидетельство о рождении, сложенное вчетверо. У нее не было ни паспорта, ни семьи. Она не умела вести себя за столом, ругалась как извозчик, но это не имело значения.

Во время ее первого выступления в роли Эквадорской Сирены он несколько раз пропускал свои реплики. Конечно, это заметила только его команда. Боливар III не имел привычки спать с новыми актрисами. Идея обзавестись семьей казалась ему подходящей скорее для других мужчин. Как-никах его мать бросила его, сбежав с украинским акробатом. Его отец остался сиротой. А его деда бросила жена. Он знал, что в его сердце есть слабость – его династия, – и изо всех сил старался не проливать свое семя там, где не хотел, чтобы оно проросло. Особенно после того, как итальянка Метательница Ножей чуть не убила его, когда их свидание сорвалось. Поэтому он приложил все усилия, чтобы не оставаться на номер Орхидеи.

Но потерпел неудачу. Он смотрел жадно и долго. Будь он попроще, он обвинил бы ее в колдовстве. Когда она сверкнула в свете прожектора, у него перехватило дыхание. И он тут же услышал унизительное хихиканье горбуна Орасио, проходившего мимо него за кулисами. Боливар не понимал, почему хихикают рабочие сцены, пока не опустил глаза. Он попытался скрыть свою эрекцию, нажав на пуговицы сшитых на заказ брюк. Потом обошел шатер кругом. Плеснул себе в лицо холодной воды в конюшне. Провел влажной рукой по шее и вернулся, чтобы увидеть конец выступления Орхидеи.

Он не знал, стал ли номер с ее участием более ярким, но, когда розовая раковина открылась и Орхидея начала танцевать, извиваясь всем телом, словно балансировала на волне, для него все было кончено.

Он похвалил швею Мирабеллу за зубчатый русалочий хвост и прозрачную ткань, которую та подобрала в тон безупречной коже Орхидеи.

Он появился в гримерной, которую она делила с Девушкой-Волчицей и Агустиной, старательно избегая взгляда старой прорицательницы. Вечно эта ведьма, bruja, забивает ему голову чепухой о том, что с судьбой играть негоже. Что ему судьба, когда он столкнулся с величайшей силой, известной человеку?

– Сеньорита Монтойя, – начал он. – Позвольте мне пригласить вас в оперу завтра вечером?

Она отказалась.

Тогда он захотел ее еще сильнее.

Орхидея знала, что с мужчинами надо держать ухо востро. Боливар был к ней добр. Помог сбежать из дома Буэнасуэрте. Но он был слишком красив, чтобы принадлежать кому-то одному. Принадлежать целиком. Забавно, что обычно людей предостерегают против красивых женщин. Однако Орхидея полагала, что красивые мужчины еще опаснее. Мужчины родятся сильными. Разве им этого мало? Она видела, как ее соседки и девочки из школы становились жертвами таких мужчин. Все они кончили одинаково – беременными, без гроша в кармане. Как и ее мать. Орхидея старалась изо всех сил, чтобы не поддаться обаянию Боливара Лондоньо.

И тем не менее, когда он оказывался рядом, она оживала, словно цветок под лучами солнца. Боливар Лондоньо III мог заполучить кого угодно в цирке, но он хотел ее, хотя другие не хотели. Разве это ничего не значило? Когда он смотрел на нее, она чувствовала, как рушится каждый кирпичик стены, которую она воздвигла вокруг своего сердца.

И наконец она сказала «да».

Боливар терпеливо ждал. При желании она могла бы получить от него что угодно. Он превратился бы в гребаного джинна только для того, чтобы сделать ее счастливой. Когда она появилась на рассвете, после того как он просил небеса даровать ему настоящую любовь, она стала ответом на каждую молитву, которую он когда-либо возносил. К черту судьбу и к черту Агустину, сказавшую, что у него слабое сердце. Когда он был с Орхидеей, оно становилось сильным как никогда. Билось гулко и часто.

В цирке все ее любили. Она помогала Девушке-Волчице расчесывать спутанные волосы. Она заваривала чай для Силача от боли в мышцах. Пошла поплавать с Мальчиком-Тюленем, когда все отказались. Без смеха слушала пророчества Агустины. В отличие от других, ей никогда не хотелось узнать свое будущее. То ли она не верила в предсказания, то ли ей было все равно. Однажды ночью Боливар случайно услышал, как Орхидея сказала, что и без экстрасенсов знает, что родилась прóклятой. Его Орхидея. Вся его жизнь. Проклята? Не может этого быть!

Однажды ночью, во время гастролей по Французской Ривьере, она ехала с Боливаром в купе. Остальные артисты тряслись в грузовом отделении. Он говорил, что она не должна испытывать вину. Ее босые ноги утопали в мягких коврах, и он наполнил ее бокал шампанским. Ему нестерпимо хотелось поцеловать ее. Не считая сцены, ничего на свете он не хотел так сильно, как ее, но решил не торопиться. Он позволил ей спрашивать обо всем, что возбуждало ее любопытство и острый ум. Она как будто видела его насквозь. Она знала, что история о Педро Боливаре Лондоньо Астуриасе была состряпана в угоду публике. Имя Астуриас он взял с карты Испании, а имя Педро добавил, потому что людям оно казалось старинным, почтенным. Он сплетал из слов миражи, и, казалось, только Орхидея могла различить за ними правду. Ей хотелось откинуть завесу и обнажить его душу. Она засыпала его вопросами. Она не знала имени своего отца, и семейные связи разжигали ее любопытство. Что случилось с его матерью? Ему когда-нибудь хотелось узнать, где она?

Что ему нравилось, по-настоящему нравилось в той жизни, которую он построил? И он впервые почувствовал, что, отвечая на ее вопросы, не может лгать.

Орхидея окинула взглядом золотую отделку купе, хрустальные бокалы. Положила красивые ноги на диван. В начале вечера она сидела на другом его конце и постепенно приближалась к Боливару, словно прилив.

– Как тебе удалось всего достичь? – спросила она.

– Это заслуга моего отца. – И он рассказал историю своих отца и деда. Отец превратил их несчастья в то, к чему нельзя было остаться равнодушным. Чему публика хотела стать свидетелем. Он сделал это к тридцати годам. – А я показываю людям, что в мире есть настоящие чудеса.

– Я чудо?

– Нет, ты божество. Моя Божественная Орхидея.

С ней, в уединении купе, он был просто мужчиной. В серебряных пуговицах на его рубашке не было ничего особенного, в бороде не было воска, а в волосах бриллиантина. Он был настолько уязвим, насколько мог себе позволить.

Затем она придвинулась к нему и поцеловала его. Боливара никогда еще так не целовали. Медленно, осторожно, как будто это он нуждался в нежном обращении. Как будто, заглянув в его слабое сердце, она хотела позаботиться о нем. Она расстегнула серебряные пуговицы его рубашки, которые всегда казались ей мерцающими звездами, когда он был на сцене. Ее теплая ладонь легла ему на грудь.

– Что означает звезда на твоем кольце? Она повсюду в нашем представлении.

Она провела пальцами по его бицепсу и предплечью, пока не коснулась кольца с печаткой, плотно сидящего на пальце. Восьмиконечная звезда, похожая на розу ветров.

Немного поколебавшись, он сказал:

– Это семейный знак.

– Я никогда не видела, чтобы серебро так блестело.

Он мог бы солгать. Сказать, что это белое золото. Платина. Но он не хотел ей лгать. Во всяком случае, на первых порах.

– Оно со звезды.

Она картинно закатила глаза. Конечно, она ему не поверила. Может быть, к лучшему. Оставив руку на темных волосах его груди, она продолжала исследовать его; он неподвижно сидел, и она могла утолить свой голод. Он никогда еще так остро не ощущал каждый свой вздох, неровное биение сердца.

– Ты кажешься испуганным, – произнесла она, опускаясь на колени на ковер.

– Я не боюсь, – ответил он.

Его смех отозвался мрачным раскатом, потому что это было не совсем так. Боливар ничего и никого не боялся. Он никак не мог понять, что такого в этой молодой женщине, в этой девушке, которая никогда нигде не была до того, как встретила его. Он видел, что она даже не вздрогнула, когда львица зарычала в клетке. Видел, как она смеялась от радости, когда буря обрушилась на их корабль, плывущий через Атлантику. Теперь, когда ее рот касался его набухшего члена, она была громоотводом, раскалывающим его пополам. И он понял, что боится не Орхидеи, а того, что теряет голову, когда они вместе.

Боливар рывком привлек ее к себе, задирая платье. Его шампанское пролилось на нее, и он выпил его с ее кожи. Он думал, что поглощает ее, но это она брала у него, пока они не оказались обнаженными и переплетенными на полу среди бахромы и мехов. Он подложил себе под грудь подушку и повернулся на бок, чтобы посмотреть на Орхидею. Она наполнила свой бокал тем, что осталось в бутылке. Провела холодным пальцем по шрамам на его бицепсе, по твердым мышцам спины.

– Но как ты нашел все эти чудеса? – спросила она.

Он перевернулся на спину, положил одну руку себе на грудь, другой коснулся ее ноги.

– Мой отец пожелал их.

Нахмурившись, она ущипнула его за упругую кожу живота.

– Может, я из маленькой страны, но я не дурочка.

– Могу я тебе доверять?

– Дело не в том, можешь ты мне доверять или нет, а в том, захочешь ли ты это сделать. Если у тебя есть тайны, клянусь, я их не выдам.

Боливар взвесил ее слова. И сделал выбор.

– Однажды мой отец увидел падающую звезду. Увидел, что она упала рядом с нашим лагерем, и мы отправились ее искать. Но вместо звезды нашли юношу. Живую Звезду.

– Ты хочешь убедить меня, что Живая Звезда настоящий?

– На месте его падения образовался маленький кратер, и все вокруг было покрыто чем-то вроде осколков стекла. Даже в темноте их грани переливались, словно нефтяное пятно на воде. Одним из них я порезал палец.

Он поднял указательный палец, где на подушечке виднелся толстый шрам.

Она поцеловала его.

– Ты хочешь, чтобы я в это поверила?

– Дело не в том, поверишь ли ты мне или нет, а в том, захочешь ли это сделать.

Он лег на нее, обхватив ее руками. И жадно целовал, пока она не раздвинула для него колени. Целовал темную кожу ее сосков, впадинку между грудями. Он хотел поглотить ее сердце так же, как она поглотила его.

– Я думала, это трюк. Вроде того, как фокусники вытаскивают зверюшек из-за пазухи и распиливают людей пополам. Или как ты сделал меня русалкой.

Прильнув к ее плечу, он зарылся в него лицом. Мысли путались. Ему хотелось в ней утонуть. Его сирена. Его русалка. Ответ на его мольбу об истинной любви.

– Он такой же настоящий, как ты и я, моя божественная.

Она вздохнула.

– Но как это случилось?

– Он просто упал с неба.

18. Погодите, а прах считается биоматериалом?

Оставить Эдди и Нью-Йорк далеко позади оказалось легче, чем Рею казалось. Но он возненавидел заграничные поездки. Пока Рей занимался своим новым делом, он побывал в большинстве стран Европы, но при этом постоянно чувствовал, будто выставляли его, а не его картины. В Мексике и Аргентине было лучше, но местные жители осуждали его за то, что он совсем не говорит по-испански. Однажды в Буэнос-Айресе искусствовед написал разгромную рецензию из-за того, что вместо слова castellano Рей употребил espaňol.

Поездка в Эквадор взволновала его. Хотя ему, Маримар и Рианнон пришлось подвергнуться личному досмотру из-за цветов, растущих на их коже, сотрудникам Управления транспортной безопасности не удалось отыскать в своей инструкции ничего касательно специфического расширения их тел. Не меньше пяти человек совместными усилиями определили, что цветы из органического материала и должны рассматриваться как модификация их тел.

– В жизни ничего подобного не видел, – сказал сотрудник безопасности. – Как-то раз мне попалась женщина с рогами, вживленными в череп. Эй, погоди минутку! Ты, случаем, не тот парень из журнала?

– Я самый.

Его картина была выставлена в Музее современного искусства, его портрет напечатали на обложке «Нью-Йоркера», а этот тип, который с таким же успехом мог быть полицейским в торговом центре, назвал его «парнем из журнала». Рею не следует зазнаваться.

Их семья заняла половину салона первого класса – небольшой подарок от «парня из журнала». В то время как остальные воспользовались возможностью вздремнуть в ночном рейсе, Рей смотрел на крошечный экран перед собой, следил за тем, как они летят через границы штатов и стран, над океанами и морями. Хотя с того великого и ужасного дня в Четырех Реках его жизнь сильно изменилась – в основном к лучшему, – он не хотел быть человеком, принимающим это как должное.

Орхидея никогда не летала самолетом. По ее словам, она прошла пешком весь путь от Эквадора до Соединенных Штатов, ни разу не остановившись, чтобы осмотреть достопримечательности или отдохнуть в ресторане. «Я продолжала идти, потому что остановка была невозможна», – говорила она. Она была не из тех, кто мог бы сказать «я бы пожила здесь» ради забавы или от скуки. Ей хватило единственного путешествия. Но от нее Рей унаследовал жажду странствий, которыми она не смогла насладиться.

Она осталась в долине, казалось, созданной для нее, и люди приходили к ней. У него стали закрываться глаза, он посмотрел в иллюминатор на черное, как смоль, небо, на силуэты серых облаков и подумал, жалела ли когда-нибудь его бабушка, что осталась там, потому что сейчас она приросла к этому месту и была не в силах его покинуть. Он представил себе ее дерево. Затем двадцатилетнюю женщину с мужем и петухом, прокладывающую путь длиной в тысячи миль. Почему он никогда раньше не задавался вопросом, кто ее преследовал, и почему не верил, что это может произойти и с ним?

Их самолет приземлился в Гуаякиле, в эквадорском международном аэропорту имени Хосе Хоакина де Ольмедо. Несмотря на то что в их компании только Рей до этого путешествовал, он и Салливаны, спустившись с самолета, последовали за Маримар. За толпами хнычущих детей и усталых взрослых, за мужчинами в канареечно-желтых футболках, за низенькими женщинами с длинными косами и в черных шляпах, за белыми туристами в сандалиях, которые тащили на себе набитые битком рюкзаки с нашитыми вручную заплатами и гордились открытыми границами и открытыми умами, но деньги держали при себе, ближе к телу.

Наблюдая за этими людьми, Маримар задавалась вопросом, для кого из них это первый, а для кого последний пункт назначения. Сколько из них возвращались сюда навсегда и сколько приехали в гости. Она никогда никуда не уезжала и вот оказалась на родине Орхидеи. Она чувствовала здесь себя чужой.

Пока они следовали за толпой через пункты иммиграционного и таможенного контроля, Маримар все чаще вспоминала о прахе дяди у нее в рюкзаке. О том, что tío Феликс не наслаждался бесплатным алкоголем, разогретым в микроволновке ужином и десертом в самолете. Он хотел, чтобы его прах рассеяли не рядом с его матерью, не там, где в конце концов будут лежать его жена и дочь, а в той стране, где никогда не бывал. Кто она такая, чтобы ставить под сомнение его последнее желание?

На таможне Маримар, запинаясь, ответила на вопросы, которыми ее засыпала невысокая женщина с проницательными глазами.

– Вы путешествуете вместе? Вы все? – Да, мы все одна семья и будем жить в одном и том же отеле.

– В каком отеле? – В отеле «Оро верде».

– Сколько времени вы там пробудете? – Три дня.

– Три? Какова цель вашего визита? – Погребение.

– Вам есть что декларировать? – Погодите. Прах считается биоматериалом?

– У вас с собой тело покойного? – Он у меня в рюкзаке.

Женщина замолчала. В Эквадоре, вероятно, кремировать было не принято.

– У вас имеется разрешение? – Да.

Аэропорт был лабиринтом с пустыми дизайнерскими магазинами и сувенирными лавками. Семьи тащили горы багажа и орущих детей. Маримар еще не до конца осознала, что находится в другой стране. Она помнила, как в детстве учительница попросила их раскрасить те места на карте, где побывали их семьи. Она была слишком мала и не знала, что раньше Орхидея жила в другом месте, и именно так она долго думала об Эквадоре. Другое место. Узнавать у нее подробности о том, что было раньше, было хуже, чем рвать зубы. Зубы по крайней мере в конце концов выпадали сами. А это было равносильно вытаскиванию чего-то из застывшего цемента.

Она спрашивала:

– Как там было, mamá Орхидея?

– Жарко.

– А почему ты уехала?

– Так было нужно.

– Ты возьмешь меня туда?

– Давай заключим договор. Сумеешь поймать колибри голыми руками, и мы туда поедем.

– Почему колибри?

– Ты хочешь попробовать или нет?

Маримар хотела. Но сколько ни пыталась, не поймала ни одну колибри.

Вдруг ей послышался шелест крыльев возле уха, но, обернувшись, она увидела, что это просто вентилятор. Майк крепко держал Рианнон за руку, а та толкала вперед свой розовый с бабочками чемоданчик на колесиках. Пот растекся у него под мышками и по центру рубашки. Прикрыв рот рукой, он кашлянул.

– Из такси прислали подтверждение? – спросил он.

– Мне его прислала tía Сильвия, – сухо ответила она. Он спрашивал о маршруте с тех пор, как они пересели в Хьюстоне. – Все бронировала она.

Когда они проходили мимо пункта выдачи багажа, несколько носильщиков попытались привлечь их внимание, но они не остановились. За пределами терминала толпились десятки – нет, сотни – встречающих. Они держали воздушные шары и плакаты ¡Bienvenido![31] Женщина с ребенком на руках издала вопль, когда ее муж, бросив свой багаж, бросился к ним. Бабушек душили в железных объятиях, супруги сливались в порыве страсти. Маримар почувствовала спазм в желудке.

– Напоминает мне момент, когда все в школе, кроме нас с тобой, получили «поющие телеграммы»[32] в День дружбы, – заметил Рей.

Пока они пробирались сквозь толпу, Маримар пыталась найти имейл такси в своем телефоне. Казалось, будто люди медленно надвигаются на них, словно волна. Маленький мальчик подбежал к Рианнон и попытался сорвать цветок у нее со лба. Маримар оттолкнула его, и он с криком бросился к матери, которая, сердито покосившись на них, размашисто осенила себя крестом.

– Думаешь, они с подозрением глядят на нас, потому что у нас только ручная кладь? – рассмеялся Рей, надевая солнцезащитные очки, хотя было три часа ночи.

– Смешно! – она остановилась, едва не разбив телефон о стеклянные стены. – Роуминг не работает. Ищите табличку с надписью «Оро верде».

Но они ее вряд ли услышали. Татинелли пыталась распутать ремни рюкзака Майка, Рей делал селфи. Рианнон погналась за блуждающим воздушным шаром, и Маримар кинулась за ней. Кто-то попросил разрешения присоединиться к селфи Рея, и вскоре вокруг них собрался рой людей. Если так будет проходить оставшаяся часть их путешествия, им не выжить. Маримар догнала Рианнон, пока та не успела затеряться в толпе.

– Эй, малышка, не убегай от нас, хорошо? – сказала Маримар, убирая волосы Рианнон со лба. Края лепестков бледно-розового цветка потемнели. – С тобой все в порядке?

– Мне хочется спать, – Рианнон почесала лоб и посмотрела на красный воздушный шарик в форме сердца, улетевший к потолку.

– Пошли, мы скоро будем дома. – Маримар не хотела вспоминать о доме, но девочка была не единственной, кто беспокойно спал во время полета. Монтойя, оставшиеся в Четырех Реках, ждали, когда они вернутся, развеяв прах дяди Феликса, и ее разум создавал сценарии о том, что маленького золотого лаврового листа, создание которого отняло у нее так много сил, не хватит, чтобы защитить ее семью. Она не верила в Бога, но всегда верила в бабушку, и молитва, слетевшая с ее губ, была обращена к ней.

Рианнон прижалась к Маримар, и они зигзагами стали пробираться между носильщиками и людьми, заклеивающими скотчем коробки, выпотрошенные таможней. На них, словно волны, надвигались тела, и, зазевайся они хоть на секунду, их по отдельности могло унести течением.

– Тетя Мари, на нас глядит какая-то женщина, – сказала Рианнон. Ее чистое сопрано прорвалось сквозь мысли Маримар, и она устремила взгляд на миниатюрную женщину в нескольких шагах от них.

У нее были зеленые, как у кошки, глаза и каштановые волосы. На табличке в ее руке была надпись: Монтойя.

Маримар испустила тревожный вздох. Она помахала и протянула руку, чтобы поздороваться.

– Привет, я Маримар Монтойя…

– Да, конечно же! А я Ана Крус. Простите, что опоздала.

Отведя в сторону руку Маримар, она крепко ее обняла. Рей также позволил себя обнять и расцеловать, за ним последовали Салливаны. Имя женщины казалось знакомым, но Маримар не могла точно вспомнить, откуда она его знает. Несмотря на то что ей хотелось спать, она не сомневалась, что в заказе такси значилось мужское имя.

– Ваша tía Сильвия перепутала время рейса, – быстро проговорила Ана Крус на своем певучем английском. – Не учла разницу во времени. Хорошо, что я проверила табло прилета. Вы, вероятно, очень устали. Ваши комнаты готовы и ждут вас.

– Что-то я не понимаю. Вы из отеля?

Ана Крус рассмеялась и, словно отмахиваясь от мухи, взмахнула пальцами со множеством колец.

– Прости, мы с тобой никогда не виделись… конечно, ты удивлена. Орхидея была моей сестрой. Я твоя двоюродная бабушка. По-нашему, tía abuela.

В ее голове будто что-то щелкнуло. Ана Крус Буэнасуэрте. Маримар вспомнила, что была в гостиной старого дома, когда появились Буэнасуэрте. Известие о первой тайной семье Орхидеи было наименее удивительным моментом той ночи. Орхидея спрашивала об Ане Крус, но Маримар не могла припомнить, почему та не приехала.

– Вау! Не стоило ехать так далеко в аэропорт за нами. От отеля ходит маршрутное такси.

– Когда Сильвия позвонила и сказала, что вы остановитесь в отеле, я ответила: ни в коем случае. Вы моя родня. Вы дети Орхидеи. Она отменила бронь, и вы будете жить у меня.

– Как приятно, – сказала Татинелли и поцеловала Майка в щеку. Поездка утомила его, под глазами залегли круги. – Ну разве это не мило?

«Можно сказать и так», – подумала Маримар.

– Когда вы с ней говорили?

– Когда вы летели. В последнее время я часто вспоминала о сестре и неожиданно решила позвонить. – Ана Крус прижала руки к сердцу, как будто молилась. – Я знаю, это звучит немного странно. Но семейные узы – странная вещь. Жаль, что я не смогла повидаться с ней. Но я самая младшая в семье, и мне пришлось остаться с отцом. Я не могла быть рядом с ней тогда, но я надеюсь, что смогу быть рядом с вами сейчас.

– Спасибо, но… – начала Маримар, однако ее перебил Рей:

– Дайте нам немного подумать, Ана Крус.

Монтойя и Салливаны чуть отошли.

– Прежде чем что-то ответить, Мари, – продолжил Рей, – вспомни, что я проголодался и устал. У нас в рюкзаке прах человека. Но главное, мы прибыли сюда, чтобы побольше узнать об Орхидее. Разве это не…

– Только попробуй сказать «судьба».

Услышав угрозу Маримар, Рианнон прыснула, и Рей ей подмигнул.

– Ну хорошо. Разве это не похоже на в высшей степени невероятное, но удачное стечение обстоятельств?

– Было бы неплохо, если бы нам немного помогли, – сказала Татинелли.

Наконец все было согласовано. Они поедут с Аной Крус в дом Буэнасуэрте. Маримар убрала телефон. Автоматические двери закрылись за ними. Вновь послышался шелест крыльев, и на этот раз это были они. Колибри порхали вокруг, приветствуя их.

Они зависли у руки Рея, у лба Рианнон, у горла Маримар и исчезли, она даже не успела ахнуть.

Маримар мгновенно ощутила влажность. Она липла к коже. Завивала концы волос. По сумеречному небу плыли облака. Несмотря на быстро приближавшийся восход, взгляд притягивали мерцающие звезды. Они пересекли заставленную машинами парковку, и Рей, передав свой чемодан и сумку Майку, плюхнулся на переднее сиденье с веселым криком: «Чур, я впереди!»

– Я очень рада, что у Рианнон есть товарищ по играм ее возраста, – пробормотала Маримар, опускаясь на заднее сиденье.

Когда все пристегнулись, Ана Крус выехала со стоянки, остановившись только, чтобы заплатить за парковку.

– Извините, я быстро езжу. Хочу обогнать пробки, чтобы вы успели немного поспать перед тем, как займетесь делами.

– Обожаю быструю езду! – воскликнул Рей.

Они ехали с открытыми окнами. Несмотря на ранний час, в Гуаякиле кипела жизнь. Маримар поняла, почему Ана Крус предупредила их насчет скорости. Машины неслись друг на друга, совершенно игнорируя поворотники. Зрелище было более захватывающим, чем гонки по Таймс-сквер. Дорожные фонари отбрасывали на шоссе янтарный свет. Желто-сине-красный флаг Эквадора развевался рядом с бело-голубым. То, чему ее не научила Орхидея, Маримар исследовала сама. Больше всего ее поразили разноцветные дома, громоздившиеся друг на друга уступами, напоминая самый яркий в мире торт. Если бы она остановилась и попыталась пересчитать дома или ярусы, то сбилась бы со счета. На самом верху блеснул яркий свет, и Ана Крус указала им на маяк на вершине холма Санта-Ана.

Они промчались сквозь туннель. На заднем сиденье Майк спал, но остальные словно обрели второе дыхание. Когда машина выехала с противоположной стороны туннеля, город ожил в лучах восходящего солнца.

– Кто это? – Рианнон указала на памятник двум индейцам внутри кольцевой развязки. Мужчина держал в одной руке копье, а другую положил на спину обнаженной по пояс женщины с ребенком на руках. У ног их, как гигантский домашний кот, устроился ягуар.

– Гуаяс и Киль, – объяснила Ана Крус. – Они правили в этих местах. Мой отец говорил, что они из королевской семьи инков, но в школе нас учили, что они индейцы уанкавилька. Они сражались и с инками, и с испанцами. Легенда гласит, что Гуаяс предпочел смерть плену и сначала убил Киль, а потом себя, и что в их честь был назван наш город, но существует множество версий этой истории. Невозможно сказать, что в них правда, а что вымысел.

– Очень романтично, правда? – произнес Рей.

– Папе бы понравилось. А это река Орхидеи? – Татинелли перекричала звуки гудков и шум ветра.

– Не совсем. Один из ее рукавов… Река Гуаяс пересекает побережье в нескольких местах. Старый район Орхидеи – лишь крошечная его часть.

Рей глубоко вздохнул и обернулся.

– Вдохновляйся, Маримар.

Та бросила на него свирепый взгляд. С тех пор как она закончила колледж и поселилась в Четырех Реках, она не написала ни строчки. Рей это знал и все еще подталкивал ее к творчеству.

– Сильвия сказала, что у вас очень творческая семья. Ты художник, ее сыновья музыканты. Все мои братья и сестры стали просто инженерами, как мой отец. Когда появилась я, никому не было до меня дела, и я стала воспитательницей в детском саду.

– Твои родители еще живы? – спросил Рей. – Бабушка до самой смерти совершенно ничего о них не говорила.

– Нет, оба умерли пару лет назад. Жаль, что мамы больше нет. Она часто рассказывала мне о сестре. Досадно, что после побега Орхидеи они так и не увиделись.

– Э-э, прошу прощения, – Рей чуть не подавился смехом. – Мы говорим об одном и том же человеке?

– Ну и что, что она сбежала? – тихо спросила Татинелли. – Разве Тати и Маримар не сделали то же самое?

Ана Крус встретилась с ней взглядом в зеркале заднего вида.

– Ты многого не знаешь о твоей бабушке, моей сестре. И я многого не знаю. Я расскажу вам все, что смогу.

Гуаякиль раскинулся перед ними. На улицах, как, впрочем, и в центре города, пахло выхлопными газами. Дороги проходили одна над другой, образуя этажи путепроводов. Тут и там мелькали яркие фрески со сценами из индейской, африканской и испанской истории, лежавшей в основе страны. Попадались фрески, призывающие к миру и свободе. Фрески с лозунгом: ¡Primero Ecuador![33] Они мчались мимо красивых домов с красными черепичными крышами и ухоженными садами, киосков с мороженым и людей, совершающих ранние пробежки по паркам. Затем, через несколько улиц, они встретили проститутку на высоких каблуках, которая, задрав платье, присела, чтобы помочиться на тротуар. Через несколько виражей показались новые лестницы и современные жилые дома.

Круто развернувшись, Ана Крус подъехала к контрольно-пропускному пункту службы безопасности у подножия холма. Помахав круглому охраннику, пившему кофе, она повела микроавтобус вверх по улице, такой крутой, что каждый раз, когда она переключала передачу, машина начинала съезжать назад.

Когда они наконец доехали, Маримар с опаской оглядела дом. Орхидея сбежала от Буэнасуэрте, и вот все они здесь, распаковывают чемоданы.

Дом был двухэтажным. С крышей в испанском стиле из красной глиняной черепицы и с кремовой цементной стеной, похоже – свежевыкрашенной. Верх стены, окружавшей дом, был утыкан острыми пиками. Ана Крус объяснила, что это защита от воров. Уродливые острия прикрывали побеги винограда и нежные розовые цветы. Дверь гаража выходила в небольшой внутренний двор. Там стояли статуя ангела и дерево с поникшими ветвями. «Вспоминали ли об Орхидее другие обитатели дома?» – подумала Маримар.

– Здесь жила Орхидея? – спросил Рей.

Ана Крус покачала головой и полезла в сумочку за ключами.

– Нет, она жила в нашем старом доме в Ла-Атарасане, где мы выросли. С этим районом происходят печальные события, но такова жизнь. Я рада, что вы увидите дом до того, как его снесут.

– Снесут? – повторила Маримар.

– Там строят новые кондоминиумы и расширяют набережную. Раньше в этом районе было полно наших родственников, но после того как отец продал наш участок городу, многие последовали его примеру.

– А как поживают твои братья и сестры? – спросил Рей. – Они чудесные люди.

Маримар толкнула его локтем, радуясь, что Ана Крус не уловила в его голосе сарказма.

– Кое-кто перебрался в Гамбург. Моя сестра Ольга – в Буэнос-Айрес. Некоторые просто уезжают.

«А некоторых вынуждают уезжать», – подумала Маримар, но промолчала.

Ана Крус открыла несколько замков и ласково улыбнулась Маримар.

Пропуская их, она посторонилась и сказала:

– Мой дом здесь. У меня нет причин уезжать.

У многих здесь были дома. У Орхидеи с ее матерью тоже здесь когда-то был свой дом. Маримар задавалась вопросом, почему одни уезжают, а другие нет. Ты просто остаешься, пока кто-нибудь тебя не выгонит? Пока дом не станет непригодным для жизни? Пока его не снесут, освобождая место для других домов? По всему миру жили люди, которые, вероятно, хотели бы остаться дома, но не могли. Что-то в ответе Аны Крус, каким бы честным и простым он ни был, беспокоило ее. Орхидея сбежала. Узнав это, она рассмотрела свой давнишний разговор с бабушкой в новом свете.

Однажды она спросила Орхидею:

– Почему ты уехала из Эквадора?

– Мне там было не место, – пренебрежительно ответила та.

– А где же тебе место?

Прищелкнув языком, Орхидея сказала:

– Ты задаешь слишком много вопросов, Маримар.

Маримар сверкнула хитрой улыбкой, той, которую приберегала для случаев, когда делала и говорила то, чего не должна была делать и говорить.

– Мне просто интересно.

– Мне место там, где будут лежать мои кости! Где бы они ни лежали.

19. Вниз по реке

Татинелли не спала неделями. С тех пор, как тень человека появилась на периферии ее зрения, и его, похоже, никто другой не видел. Он стоял в конце улицы, в парке, где любила качаться на качелях Рианнон. Однажды она увидела его на крыше соседского дома напротив. В тот единственный раз он смотрел в небо, а не прямо на нее. Майк все время уговаривал ее отбросить страхи. На улице или в парке мог стоять кто угодно. Это ни о чем не говорит.

– А как насчет крыши? Я позвоню Бейли…

Майк тогда осторожно взял телефон у нее из рук, словно это были ножницы или нож.

– Дорогая, на крыше у Бейли никого нет.

Но она села в гостиной у окна во всю стену, с которым они никогда не чувствовали себя запертыми внутри. И стала наблюдать за незнакомцем, своим преследователем. Раз ей никто не верит, она должна доказать, что он существует.

В Четырех Реках ее преследователь, разумеется, не появлялся, а в компании Маримар и Рея она испытала облегчение. Рианнон было полезно находиться в кругу семьи. Родственники Майка никогда их не навещали и, казалось, забывали приглашать на дни рождения, вечеринки, пикники и барбекю. Дом Буэнасуэрте был прекрасен. В комнатах для гостей висели семейные фотографии и картины, изображавшие птиц, бабочек и горы. Майк отключился, не приняв душ, но Тати захотелось смыть с себя следы дневного путешествия, как наверняка и Рианнон.

Прежде чем заснуть, Татинелли посмотрела на двух своих самых любимых людей. Глаза Майка затрепетали под закрытыми веками, и она нежно поцеловала его в лоб, пожелав ему сладких снов. Рианнон, подобно маленькой раковине наутилуса, свернулась между ними в позе эмбриона, как будто ей хотелось возвратиться в утробу матери. Она провела рукой по шелковистым лепесткам розы Рианнон, которые начали менять цвет. Татинелли лежала неподвижно. Она убедила себя в том, что все будет хорошо, но в следующий миг ее захлестнула паника, сдавившая ей кости так, что она едва не задохнулась. Рианнон теснее прижалась к матери, и страх прошел.

«Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Я отдам жизнь за то, чтобы ты была в безопасности». Она не знала, откуда взялись эти слова, но ее охватило то же чувство, которое она испытывала все эти годы. Сначала оно привело ее к Майку. Цель. Пробуждение. Она развеет прах отца и будет наслаждаться обществом кузенов. Днем все выползли из комнат, привлеченные невероятно соблазнительными запахами с кухни. Майк утром почувствовал, что простужен, и все еще отсыпался.

– Добрый день! – приветствовала их Ана Крус, складывая газету пополам. – Как вам спалось?

Рианнон бочком подошла к барному стулу у стойки и взяла стакан сока у Аны Крус.

– Прекрасно. Мне снилась луна. Иногда она разговаривает со мной во сне.

– Когда она была маленькой, у нее была такая любимая книга, – объяснила Татинелли, проводя пальцами по густым светло-каштановым волосам Рианнон.

– «Спокойной ночи, Луна» – моя любимая книга, и я уже не маленький, – сообщил Рей, спускаясь с лестницы в черных шортах, свободной серой футболке и шелковом халате цвета павлиньих перьев.

Увидев его, Ана Крус широко улыбнулась.

– Какой ты модный!

– Я уже люблю тебя, – ответил Рей.

– Ты любишь всех, кто делает тебе комплименты, – сонно проговорила Маримар своим глубоким голосом и пододвинула стул к кухонному островку.

– Чем это так вкусно пахнет?

– Хефита приготовила для вас особый завтрак, – ответила Ана Крус.

Услышав свое имя, Хефита вошла в кухню из внутреннего дворика. У нее была темно-коричневая кожа и, несмотря на возраст, черные как смоль прямые волосы. В уголках ее темных глаз залегли морщинки. Она плакала.

– Хефита, это внуки Орхидеи и еще одна правнучка. Ya, no llores[34].

– Ах, не плачьте, – повторил Рей, позволив женщине взять его руку и повернуть ее ладонью вверх.

Потом взяла в руки его лицо и сказала:

– Qué bello[35].

Рей и в самом деле был прекрасен. Самый красивый в семье, как tía Парча.

Подойдя к Маримар, Рианнон и Татинелли, Хефита запричитала.

Так причитать может только старая женщина, все это время хранившая память о той, кого она любила.

– Mi Orquídea[36]. Я помню ночь, когда она ушла, как будто это было вчера. Я просила не оставлять меня одну, но понимала, что она должна уйти. Здесь было не лучшее место для нее. Я так хотела увидеть ее опять. Мою бедную невезучую девочку.

Татинелли подумала, как это странно звучит относительно ее бабушки. Насколько она могла судить, Орхидея была одной из счастливейших женщин, которых она знала. Ей принадлежали огромный дом и целая долина. У нее было пятеро любящих мужей. Дети. Внуки. Она никогда не болела. Не знала недостатка в еде. И то, что случилось потом – пожар, ее превращение, – было ее судьбой или выбором?

– Хефита, прибереги слезы для похорон, – сказала Ана Крус, подбоченившись.

Хефита перекрестилась.

– В жизни не видела ничего подобного. Тело в реке. – Ее слова прозвучали словно музыка.

– Технически это уже не тело, – уточнил Рей, и Маримар шлепнула его по руке.

– Это пепел, – объяснила Маримар.

– Здесь такое не принято, – заметила Ана Крус.

Рей уселся рядом с Рианнон и взял стакан сока.

– Попробуем сменить тему – что у нас на завтрак?

Словно по волшебству, Хефита перестала плакать. Она устроила им настоящий пир: приготовила жареную свинину с толстой хрустящей корочкой; миски с маслянистыми белыми кукурузными зернами, посыпанными крупной солью; желтые картофельные оладьи, которые она называла llapingachos[37]. Рианнон они понравились больше всего, и она с жадностью их поглощала. Она повторила все, что сказала Хефита, слово в слово, и роза у нее на лбу изменила цвет. Розовый, который изначально был нежным, стал гораздо насыщеннее.

Перекрестившись, Хефита соединила ладони перед грудью.

– На тебе благословение Господне.

– Она всегда меняет цвет? – спросила Ана Крус. Ее вопрос был вызван скорее любопытством, чем религиозным чувством.

– Только раз было, – ответила Рианнон.

– Никогда, – одновременно с ней сказала Татинелли.

Все повернулись к маленькой девочке, с аппетитом уплетавшей оладьи.

– Всего на мгновение. В парке какой-то человек попытался со мной заговорить, и у меня зачесалась голова. Мой друг Деви сказал, что моя роза почернела, но сама я этого не видела, потому что роза у меня на лбу, а тот человек растворился в воздухе.

Все молчали, затаив дыхание, у Татинелли вырвался стон. Обняв дочь, она прижала ее к себе.

– Почему ты мне не рассказала?

– Папа тебе не поверил, и я подумала, что мне это тоже почудилось. Вдобавок, когда я вернулась домой, голова перестала чесаться, а роза стала такой же, как всегда.

– Что это был за человек? – спросила Ана Крус, и Татинелли с Реем рассказали о незнакомце, появлявшемся непонятно откуда.

– У нас здесь прекрасная охрана. И я не оставлю вас ни на секунду.

– Это была одна из причин приехать сюда, – сказала Маримар, рассеянно прижимая большой палец к шипу на горле. – Мы думаем, что этот незнакомец из бабушкиного прошлого. Только мы ничего о ее прошлом не знаем.

Хефита ободряюще кивнула и подняла палец, словно угрожая вселенной.

– Никто не причинит зла детям Орхидеи. Мы им поможем, верно, Ана Крус?

– Конечно, хотя прошло так много времени, что истории о моей Орхидее кажутся легендами. Я поищу в вещах нашей матери.

– Как ты познакомилась с Орхидеей, Хефита? – спросила Маримар.

– Мы с матерью работали на señor Буэнасуэрте. Ее прозвали Хефой, а я стала Хефитой. – Женщина энергично жестикулировала, словно заставляя пальцы танцевать в такт своим словам. – Мы приехали из провинции Тунгурауа после землетрясения. Когда Орхидея ушла, я тоже задумалась о том, чтобы уйти, но я никого не знала. Разразился страшный скандал. Я помню, когда она уехала, в день независимости города. Утром за ней послали поисковую группу и все такое. Рыбаки прочесали реки, хотя никто не верил, что Орхидея может утонуть. Я одна знала, что она сбежала. Я не собиралась ее выдавать, но я волновалась, и señor Буэнасуэрте догадался, что мне что-то известно. Он сказал, что если я совру, то попаду в ад, и я знала, что Орхидея поймет, что это цена моей души, и простит меня. И я ему все рассказала. Он избил меня ремнем, но моя мать напомнила мне, что это наказание за то, что я солгала хозяину.

– Какой ужас! – воскликнула Маримар.

Взгляд Рея остановился на суровом пожилом мужчине, чей портрет висел на стене. Он отложил свои проклятия на потом. Сказал только:

– Удивительно, что нашей бабушке вообще удалось бежать.

– Моего отца было трудно любить, – грустно проговорила Ана Крус. – Он вырос в другое время.

Татинелли хотела сказать, что это не оправдывает избиения кого-либо, но они были здесь в гостях и скоро уедут.

– Мой отец жестоко обращался со всеми нами, но с Орхидеей особенно. Я не должна была бы это помнить, потому что была тогда совсем крошкой, но, когда она меня обнимала, я чувствовала, что она старается казаться меньше, потому что понимает, что попала в западню. Бóльшую часть времени я оказывалась вне поля зрения своего отца, потому что я была самой маленькой. Видите ли, я была случайностью. Номером шесть. Отец всегда мне говорил, что лучше бы я родилась мальчиком. Что тогда страдания моей матери того бы стоили. В общем, я старалась стать незаметной. Мне было всего три года, когда Орхидея от нас ушла, но я всегда помнила ее лицо. Ее голос.

– Ты переставала плакать только, когда она тебе пела, – сказала Хефита.

Маримар, кашлянув, заставила себя улыбнуться.

– Она всегда пела.

* * *

После обеда они собрались отнести пепел к реке. Когда Татинелли пошла взглянуть на Майка, тот был горячим на ощупь. Капли пота усеяли бледный лоб, словно роса на листьях. Он беспокойно обвел глазами комнату, не понимая, где он и который теперь час.

– Мы дали тебе выспаться. Пора идти к реке развеять пепел.

– Сейчас встану.

Майк попытался скинуть одеяло, но его одолел приступ влажного кашля.

– Не вставай. Это можно отложить, – тихо сказала она, не в силах скрыть беспокойство.

Он взял предложенную ею бутылку воды.

– Нет, идите. Это очень важно. Для тебя и Рианнон. Должно быть, я что-то подхватил в самолете. Дай мне мою аптечку. Мне просто нужно еще немного отдохнуть.

Татинелли с минуту наблюдала за ним. Майк выглядел немного бледным. Но она была с ним всю ночь. Почему она не заразилась? Или другие?

– Ты уверен?

Он сжал ей руку.

– Абсолютно.

Остальные уже забрались в машину. Татинелли села впереди, вцепившись в урну с прахом своего отца. При свете дня город казался ярче, оживленнее. Деловые женщины быстро шагали на удобных каблуках. Толпы студентов, все в форме, толпились в крошечных киберкафе и магазинах. Мужчины, женщины и дети шныряли в пробках, продавая все – от бутылок воды до жевательной резинки и зарядных устройств для телефонов, связок зеленых апельсинов и пакетов засахаренного попкорна. В парках били фонтаны, и, когда они проезжали мимо памятника Гуаясу и Киль, Татинелли не могла не вспомнить их историю. Трагическую. Грустную. Она вспомнила о Майке, лежавшем в постели, и крепче прижала к себе отцовскую урну.

Микроавтобус свернул на мощеную дорогу, ведущую к реке. Вокруг стояли обветшавшие дома с темными заколоченными окнами. Команда геодезистов наблюдала, как они проезжают мимо, и Ана Крус, не останавливаясь, просто помахала им рукой. Татинелли попыталась представить себе свою бабушку, бегущую по этой немощеной дороге. Орхидею с высоко поднятой головой. И дерзкими полуночными глазами. Она подумала, что, когда эти дома снесут и построят новые, эта дорога, возможно, исчезнет, а вместе с ней исчезнет еще одна часть бабушкиной жизни.

Они припарковались как можно ближе к реке, и, когда они вышли из машины, к ним подкрались местные детишки, показывавшие на бутоны роз, которые всегда вызывали острое любопытство. Хефита тут же напустилась на малышей, и те разбежались, но стали наблюдать за ними издали. Затем приблизились другие люди, которые узнали Ану Крус и хотели пожать руку родственникам Орхидеи. Татинелли не понимала всего, что они говорили, но у нее потеплело на сердце, и она улыбнулась, услышав, как незнакомцы повторяют слово: «Орхидея!» Одна из женщин средних лет широко улыбнулась.

– Она всегда приносила нам рыбу, чтобы нам было что поесть.

Удивительно было узнавать эти подробности об их бабушке, словно ее потомкам сначала нужно было услышать достаточно рассказов и воспоминаний, увидеть достаточно улыбок, чтобы потом собрать воедино фрагменты жизни Божественной Орхидеи Монтойи.

Они снова тронулись в путь, и местные жители распрощались с ними, произнося молитвы и добрые пожелания. Когда они приблизилась к шаткому пирсу, Татинелли крепко взяла Рианнон за руку. На воде качались ржавые лодки и деревянные баржи, больше походившие на обломки судов. Покрытые водорослями рыболовные сети валялись в грязи. Земля была усеяна бутылками, банками и битым стеклом. Однако вид на далекий яркий горизонт и широкую реку был прекрасен.

– В воде живет чудище, – шепнула Рианнон Рею, который погладил ее по голове и сказал:

– Хорошо, малышка.

Татинелли вспомнила, как отец впервые взял ее на рыбалку. Он играл свои старые песни и мечтал о том, как однажды научится ходить под парусом, под настоящим парусом. В отличие от других детей Орхидеи, сердце Феликса Монтойи не принадлежало земле, однако ему не удалось осуществить свою мечту. По крайней мере, при жизни. Отец подарил ей столько любви. Он научил ее ловить рыбу, быть терпеливой. Научил, что главное в жизни – любовь. И когда она ее найдет, ей следует, как и при ловле рыбы, ее вытянуть, сматывая леску, не спешить и крепко держать. Когда Татинелли ушла из дома совсем юной и сразу завела семью, отец лишь напомнил ей, что только она себе хозяйка. Она почтит его память, передав это Рианнон. Слезы текли по ее щекам и капали на пирс.

– Здесь Орхидея ловила рыбу в детстве, – сказала Ана Крус.

Рианнон сжала руку матери.

– Можно начинать. Дедушка говорит, что готов к плаванью.

Когда ее семья, старая и новая, собралась вокруг, Татинелли открыла урну. Она опрокинула ее над водой, вернув своего отца в место, где он никогда не бывал, но с которым был связан через мать. Он был ее частью, пытавшейся вернуться. Они смотрели, как течет река. Серебристая рыбка выпрыгнула из воды, и Татинелли поняла, что Феликс Монтойя сказал свое последнее «прощай».

20. Прорицательница, которая никогда не ошибается, хотя и не всегда права

Агустина Нарваес предсказывала судьбу не потому, что думала, что ей поверят. Она была обременена способностью читать небеса, расшифровывать шепот планет, когда он касался людских дел. Агустине это никогда не нравилось, но она, как никто другой, понимала: независимо от того, чтó люди считают правдой, она всегда сумеет заработать себе на жизнь, не ложась на спину. Не то чтобы она смотрела свысока на тех, кто этим занимался, но после долгих лет наблюдений за матерью, зарабатывавшей этим на рубеже веков, Агустина поняла, как пагубно это сказывается на теле и духе.

Родители Агустины бежали из Малаги в разгар нашествия филлоксеры на виноградники. Не имея больше возможности производить вино, они искали убежища в нескольких южноамериканских городах, пока не оказались в Сантьяго, Чили.

Ее собственный путь привел ее в Медельин, Колумбия, где она стала ждать небесного знака. Когда мальчик найдет упавшую звезду, тем самым положив начало ее новому приключению.

Она не желала правоты. Не всегда. Когда она встретила Орхидею Монтойя, то увидела шепот девушки, хотевший стать криком. Она возненавидела ее будущее, открывшееся ей, но еще больше всего то, что бессильна ему помешать. Но Агустине захотелось по возможности избавить ее от душевной боли.

Здесь и кроется проблема сближения с людьми, если ты обременен магическим даром. Ты хочешь им помочь. Спасти их. Хочешь все исправить, потому что именно этим ты и должен заниматься, если у тебя добрые намерения.

Когда «Феерическая Феерия Лондоньо» прокатилась по Восточной Европе, Агустине захотелось всего лишь помешать Орхидее совершить ошибку, которая изменит ход ее жизни. Девочка и без того родилась в космическом водовороте невезения. Не стоило впутывать сюда Боливара Лондоньо III. С другой стороны, Агустина знала, что лучше не пытаться изменить судьбу. Она видела, что так или иначе все они окажутся по уши в дерьме.

Перед началом турне по Нидерландам Агустина и Мирабелла устроили Орхидее примерку нового костюма – бутона, расцветающего в лучах прожектора. Идея этого костюма родилась в голове у Боливара и просто выплеснулась из его красивой головы. А художники-постановщики создали роскошное, невиданное доселе платье. Как только Агустина с Орхидеей остались одни, гадалка воспользовалась случаем. Она не собиралась менять судьбу. Глупцы не раз пытались это сделать и потерпели неудачу. Но она не видела ничего плохого в предупреждении.

– Береги себя, Орхидея, – сказала Агустина. – Защити свое сердце от ненадежных вещей.

Орхидея рассмеялась своим заразительным смехом, ухватившись за тонкую ткань платья.

– Ты говоришь очень странные вещи, Агустина.

– Но я никогда не ошибаюсь.

Она постучала по вздернутому круглому носу девушки в надежде, что та ее послушается.

* * *

И, конечно, Орхидея не послушалась. Она влюбилась в Боливара Лондоньо, как море влюбляется в шторм. Семь месяцев спустя после начала их романа она была уверена, что ее мать ошиблась. Что ее невезение осталось в Эквадоре. После первого выступления в Амстердаме Орхидея с девочками собирались вечером погулять. Но слова Агустины словно пронзили ее насквозь. Защити свое сердце от ненадежных вещей. Она оставила людей, причинивших ей боль, позади. Для чего ей защищаться от Боливара, если он самый сильный мужчина из всех, кого она знала, не считая нынешнего Силача из «Феерической Феерии Лондоньо»? Боливар души в ней не чаял. Проводил с ней каждую свободную минуту. Покупал ей платья и меха. Заставлял ее сердце чувствовать себя крошечным пузырьком в холодной бутылке шампанского. Он дал ей новое имя и напечатал афиши с ее лицом. Ее, Божественной Орхидеи.

И все же ее охватило беспокойство. Она отказалась от ужина с друзьями, дав слово присоединиться к ним в пабе позже, и вернулась в отель в поисках Боливара. Когда он открыл дверь, он, вероятно, ожидал увидеть официанта, потому что в его пальцах была сложенная купюра. Когда до него дошло, что на пороге стоит Орхидея, он сунул бумажку в карман халата. Он преградил ей вход и запахнул халат, но она успела увидеть его обнаженное тело с красными следами от поцелуев.

– Mi divina[38], – произнес он странным высоким голосом. В его голубых глазах зажглась паника. – Ты сказала, что идешь сегодня вечером на шоу.

Несколько женских голосов окликнули его по имени. Ей не нужно было их видеть. Прежде чем он успел дотянуться до нее, чтобы умолять его простить, не оставлять его, она убежала. Она неслась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, резкий стук ее каблуков эхом отдавался в коридоре. Когда она, наконец, остановилась, то поняла, что находится в подвале отеля.

И тогда она его услышала. Оглушительный грохот. Один раз. Два. Затем слова, прошуршавшие по коже:

– Найди… меня.

Однажды она уже их слышала.

Она торопливо завернула за угол. У двери маячила неясная фигура – Лучо, единственным делом которого было охранять груз. Что еще скрывается за этой дверью? Он был почти восьми футов ростом, а его предки родом из всех уголков Колумбии. Его отец служил охранником у Боливара II, а он сам – охранник Боливара III. Лучо был слеп на один глаз, и у него был шрам от драки, едва не стоившей ему обоих. Когда он понял, что это она, то поднялся со стула, на котором обычно сидел часами.

– Орхидея? Что ты здесь делаешь? – спросил он; в его голосе слышалось беспокойство.

Лучо охранял Боливара, и Орхидея поняла, что он наверняка все знает. Наверняка все все знают. Защити свое сердце от ненадежных вещей. Но как ей защититься от самой себя?

Она, глубоко вздохнув, изобразила беспокойство в голосе.

– Я просто не могу найти Боливара. Ты его видел?

Он почесал свою черную бороду и отвел глаза, чтобы солгать.

– Не так давно. Я передам, что ты его ищешь.

– Не беспокойся, – сказала она. – Какая же я глупая! Ищу его везде, кроме его комнаты…

– Подожди! – Тяжелый баритон Лучо был похож на удар в живот. – Я поищу его. Подожди, только не здесь, а то холодно.

– Спасибо. – Она попыталась обнять его, но он быстро отодвинулся, словно боялся прикоснуться к ней, потому что она принадлежит другому.

Орхидея плотнее закуталась в меха и последовала за Лучо до самого лобби-бара. Но как только Лучо отвернулся, вернулась вниз, в подвал. Из дверной щели вырвалась вспышка света.

«Найди меня», – сказал когда-то голос. Сегодня она снова услышала эти слова. Орхидея задумалась, не ошиблась ли она. Это был не Боливар и не кто-то из цирка, который ей предстояло найти той ночью, много месяцев назад. Это был Живая Звезда. Но почему? Чего он от нее хочет? Она вытащила ключ, который стащила у Лучо, обняв его, и повернула ключ в замке. Внутри громоздились чемоданы и ящики. Львица, лошади и собаки содержались во дворе, а сюда мог заходить только Боливар.

В железной клетке стояла фигура, сотканная из света. Она видела ее на каждом представлении, каждый вечер, издалека. Трюк, подумала она сначала. Теперь она изумленно смотрела на него. В свете фонаря она различила его глаза. Сверкавшие, как завихрения галактики, пойманной в ловушку его радужки. Единственная его черта, которую он ей открыл.

– Ты нашла меня, – повторил он, и его голос был похож на призрачный звук органа.

Она приблизилась.

– Чего ты хочешь от меня?

– Помощи.

Она подошла еще ближе. Обхватила рукой холодный железный прут. В этом сиянии она увидела, что он обнажен. Ему холодно? Не успела она моргнуть, как он оказался перед ней. Его ладонь на ее ладони, сжимающей железный прут. Она заставила себя не закричать, не отпрыгнуть назад.

– Что я могу сделать? – спросила Орхидея. – Я никто.

– Тебе и не нужно кем-то быть. Я услышал твое желание издалека. Потому и позвал тебя.

Она покачала головой.

– Я никогда не загадывала желаний.

– Ты не произносила его, но оно жило в твоем сердце. И в сердце Боливара тоже. Я знал, что его настоящая любовь вызволит меня отсюда.

Она подумала о Боливаре. Ее Боливар наверху, в комнате, полной женщин. В ее воображении каждый раз, когда она представляла комнату, их там становилось все больше. Она нашла в себе мужество рассмеяться.

– Я не его настоящая любовь.

– Настоящая. – Свет вокруг него пульсировал. – И это, пожалуй, самое ужасное во всем этом.

– Но, если я его настоящая любовь, зачем мне тебя слушать?

– Потому что я могу дать тебе то, чего он дать не в силах, – ответил Живая Звезда, позволив словам повиснуть между ними. – Моя свобода в обмен на мою силу.

Она почувствовала запах гари, затем перевела взгляд вниз – это его кожа зашипела, соприкоснувшись с железом, – но проглотила крик, который рос внутри. И тут дверь подвала распахнулась.

– Тебе сюда нельзя! – Лучо, задыхаясь, ворвался внутрь. – Босс хочет тебя видеть.

Возможно, Орхидея родилась невезучей, бедной, внебрачной дочерью, но рождена она была не для того, чтобы подчиняться приказам. Больше нет. Она высоко подняла голову, представив, что все ее тело сделано из железа, из стали.

– На афише мое лицо. Скажи ему, пусть смотрит на нее.

Она услышала крик, а за ним призрачный звон Живой Звезды, когда выскочила вон. Она бежала по сырым улицам Амстердама. Газовые фонари освещали ей путь вдоль темных влажных каналов, пока она не отыскала паб, где сидели ее друзья. Она оставалась с ними до рассвета, держа свой мерзкий стыд при себе. Она удивилась, обнаружив, что никакое количество абсента или сигарет не в силах излечить ее от Боливара Лондоньо.

Когда она, наконец, вернулась в отель, он был там, сидел под дверью ее номера. Она не знала, долго ли он там пробыл, но он спал. По крайней мере, от него пахло свежестью. Интересно, он принимал душ один? Ее волновало слишком много вопросов. Она пинком разбудила его.

– Орхидея! – Боливар Лондоньо III встал на колени и застыл, не решаясь до нее дотронуться. Она закрыла глаза. Сталь покидала ее. Как она могла защитить свое сердце от ненадежных вещей? Ей самой недоставало надежности. И у нее не было Лучо, чтобы присматривать за ней.

– Стой! – сказала она. – Не произноси моего имени. Не смотри на меня. Убирайся вон.

Он умоляюще протянул к ней руки.

– Эти девушки – подарок барона Амаранда. Они ничего для меня не значат. Я… я просто не мог ему отказать. Он так много сделал для нас.

Она скрестила руки на груди и прислонилась к двери.

– Тогда возвращайтесь к своему подарку, сеньор Лондоньо.

– Они ничего для меня не значат, – повторил он.

Но ей следовало помнить: когда мужчина говорит так о других, в конце концов он скажет то же самое о тебе.

– Это твои слова, Боливар.

Он выглядел обиженным, когда она произнесла его имя. Без обычной любви или восхищения. Откинул волосы с глаз. Ее живот сжался от его запаха: лемонграсс, сандаловое дерево и дым.

– В тот день, когда я встретил тебя, – начал он, – я понял, что ты послана мне звездами. Ты та, которую я ждал, потому что я тосковал по тебе, моя драгоценная любовь. Моя настоящая любовь. И теперь, когда ты у меня есть, я никогда тебя не отпущу. Я больше никогда не причиню тебе боли.

Он схватил ее за руку, и она по глупости позволила ему. Она подумала, что он хочет подняться, но он всего лишь изменил позу. Встав на одно колено, он протянул ей круглый бледный сапфир, оправленный в золото.

– Выходи за меня, Орхидея.

Ошеломленная, она опустилась на колени, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Есть кое-что, о чем ты должен знать. Меня повсюду преследует судьба. Несчастья ходят за мной по пятам. Пришиты к моей коже. Теперь я в это верю. Ты можешь попасть под сень этого проклятия.

– Мы сами сотворим свою удачу, Орхидея. Mi divina. Mi vida[39]. Ты согласна?

Ей следовало сказать «нет». Следовало знать, что мир никогда не наказывает жадных мужчин за их незаконные желания. Но вместо этого она сказала «да».

Она позволила ему надеть кольцо на свой тонкий палец и повела к себе. Они поцеловались, и это заставило ее забыть последние несколько часов. Она переписала вечер так, чтобы видеть только его, стоящего на коленях и предлагающего ей кольцо. На вкус он был как лакрица и мята, и когда он занимался с ней любовью, то повторял: «Ты моя. Моя».

Позже, когда он уснул, она снова услышала голос. К ней взывал Живая Звезда.

– Я буду здесь, когда ты передумаешь.

21. В высшей степени невероятное, но удачное совпадение

Развеяв прах Феликса Монтойи, они остановились возле фермерского рынка, какого Маримар никогда не видела. Пока Хефита делала покупки, Ана Крус водила их по оживленным рядам продавцов. Сырое мясо свисало с металлических крюков, под ним громоздились цыплята. Аккуратные блоки голубых крабов возвышались, как причудливые замки. Горы кукурузы и свежей зелени. Авокадо размером с футбольный мяч. Ящики с финиками и башни из кокосовых орехов. Ана Крус угостила их свежими кокосами. Стройный мужчина, представившийся Юэлом из Эсмеральдас, вскрыл верхушки острым мачете, вставил в отверстие соломинки и одарил Маримар прямой белозубой улыбкой, на которую она с радостью ответила. Переизбыток эмоций от всего, что ее окружало, казался на удивление знакомым. Куда бы ни обращала взор Маримар, она пыталась представить себе молодую Орхидею, идущую перед ней.

Вернувшись в дом Буэнасуэрте, Хефита принялась за стряпню. Она гордилась тем, что готовит из самых свежих продуктов без добавок, как ее учили мать и бабушка. Когда Маримар попыталась ей помочь, она выставила ее из кухни, отправив во внутренний двор к ее родственникам.

Ана Крус, как и обещала, занялась поисками фотографий и памятных вещей. Пока Татинелли навещала Майка, а Рей с Рианнон отдыхали в двух гамаках, Маримар разгуливала босиком по шестиугольным красным плиткам. Во дворе росли пальма и манговое дерево с незрелыми, еще маленькими плодами. На фоне зеленой, увитой виноградом стены мелькали яркие цветы гибискуса, благоухали розовые кусты.

– У меня от тебя закружилась голова, – сказал ей Рей.

– Я думала, ты спишь, – парировала Маримар.

Рианнон, прикрыв глаза, засмеялась.

– Дядя Рей говорит, что ты слишком беспокоишься.

– Я правда так считаю, – подтвердил Рей.

– Тебе не кажется немного странным, что мы вдруг оказались в этом доме? – спросила Маримар. – Несколько дней назад ты был совершенно счастлив, что можешь остаться в Четырех Реках.

Рей опустил солнцезащитные очки.

– Возможно, пребывание в красивом доме, где люди неподдельно ко мне добры, изменило мое мнение.

Маримар закатила глаза.

– Ана Крус и Хефита очень милы. Однако не будем забывать, что Орхидея думала об остальных.

Глаза Рея сделались сосредоточенными и серьезными – так с ним бывало, когда он не мог придумать ничего язвительного или смешного в ответ.

– Мы не знаем, что она чувствовала. Что на самом деле. Даже если другие Буэнасуэрте ненавидели ее, то этого нельзя сказать об Ане Крус и Хефите. Если бы роли поменялись, уверен, что тот, кто возненавидел Энрике, полюбил бы нас.

Маримар вспомнила, как Буэнасуэрте появились в Четырех Реках. Отдал ли Вильгельм-младший своему больному отцу банкноту в пять сукре, которую вернула Орхидея? Ей не нужно было говорить, что ей плевать на Буэнасуэрте. Этот жест сказал все. В конце концов, семья – не только кровное родство. Конечно, все братья и сестры Пены и Парчи были сводными, но это неважно. Важно, что у них была одна мать, одна семья. Ты мог родиться в семье, но все равно тебе еще нужно было ее сознательно выбрать. Маримар посмотрела на Рея, Татинелли и Ри. Она бы их выбрала.

– Говори начистоту, Маримар, – сказал Рей и тихо добавил: – Я знаю, как это трудно, поверь мне.

Она прижала руку к животу.

– Мы оказались настолько близко к прошлому Орхидеи, что я боюсь того, что мы можем обнаружить. Наверное, я просто ищу, кого бы обвинить во всем.

– Мы здесь пробудем всего один день, – напомнил он. – Если наши поиски не увенчаются успехом, вернемся домой и будем разбираться дальше.

Она кивнула, но не могла подавить беспокойство.

– Хефита сказала, что здесь есть парк, где полно игуан, и мы можем туда пойти, – сообщила Рианнон. – Мы сможем взять их и оставить себе?

– Не думаю, малышка, – ответил Рей, сняв темные очки и прикусив одну из дужек. – Но мы можем попробовать.

Маримар слишком устала, чтобы отчитать Рея за то, что он внушает их маленькой племяннице мысль о контрабанде рептилий. Оставив их хихикать в саду, она вернулась в дом.

Из огромных кастрюль на кухне у Хефиты валил пар. На столе вздымались горы нарезанного кубиками мяса. Приправы и масло превращали розовую мякоть в медно-коричневую. Хефита, как и Орхидея, во время готовки слушала музыку и фальшиво подпевала. Время от времени она касалась маленького золотого медальона с Иисусом, висевшего у нее на груди.

Маримар также потянулась к бутону у себя на шее и надавила на крошечный шип, напоминавший ей о времени, когда она пыталась его вырезать.

– Теперь, когда ты услышала, что люди говорят об Орхидее, тебе стало лучше? – спросила Хефита.

– Не знаю, можно ли сказать про это «лучше».

– А что, по-твоему, можно?

Маримар на мгновение задумалась, прислушиваясь к напряженному звуку струн гитары.

– Мне стало любопытно. Еще я почувствовала злость. Пока не разобралась. Последние семь лет в Четырех Реках я только и делала, что ждала, когда Орхидея подаст мне знак. Даст ответ. Что-то, что объяснило бы мне, почему она сделала то, что сделала. От кого она сбежала. Но ничего не случилось. Я жила своей жизнью. Мы все так делали. Рей со своим искусством. Тати со своей семьей. Близнецы со своей музыкой. Все жили как прежде.

В глазах Хефиты было столько доброты, сколько Маримар никогда не встречала в почти незнакомом человеке.

– А потом?

– Потом погибли три человека, и я не знаю что делать. Порой я думаю, что ей было легче оставить нас, чем сказать нам правду. Она предпочла стать деревом, чем разговаривать с нами.

Хефита поставила вариться рис, помыла руки и села рядом с Маримар.

– Я не могу ничего за тебя решить. Когда я знала Орхидею, она была просто девочкой, – сказала Хефита. – Ее прозвали Niňa Mala Suerte[40]. Но это никогда не мешало ей быть доброй или помогать тем, у кого всего было меньше, чем у нее. Не знаю, что произошло в те годы, когда ее здесь не было, но Орхидея, которую я знала, схватила бы судьбу за горло. И сделала бы то, что считала нужным.

Маримар рассмеялась.

– Могу в это поверить.

– Могу я спросить, почему твой дар не такой, как у других?

Маримар покачала головой. Орхидея дала каждому из их семьи семена, но у Рея, Маримар и Рианнон цветы выросли прямо из кожи. Магия, нуждавшаяся в защите. Энрике швырнул свои зернышки в огонь и вернулся в Четыре Реки измученный и в синяках. Другие посадили их в землю и процветали по-своему. Сильвия вырастила целый сад. Калеб-младший разливал по флаконам духи, о которых мечтал. Хуан Луис и Гастон посадили свои семена в Четырех Реках и раз в год возвращались просто для того, чтобы увидеть дерево Орхидеи и спеть песни, благодаря которым стали мировыми звездами.

Маримар? Она построила дом. Вдохнула жизнь в долину. Достаточно ли этого? Она чувствовала себя незавершенной. Возможно, так оно и было. Возможно, именно поэтому у нее так и не раскрылся бутон на шее, а росли одни шипы.

– Еще одна из загадок Орхидеи, – Маримар невольно улыбнулась.

– Надеюсь, здесь ты сумеешь найти ответ, – успокоила ее Хефита. – Неправильно так оторваться от своих корней.

Раньше она бы согласилась. Но Орхидея пустила корни в Четырех Реках. Буквально.

– В моей семье, – продолжала Хефита, мелко нарезая красный лук и при этом не пролив ни единой слезинки, тогда как глаза Маримар нестерпимо жгло, – такие отметины считают знаком Божьего благословения.

– Не хочу тебя разочаровывать, Хефита, – сказала Маримар. – Но мы неверующие.

Хефита покачала головой и усмехнулась, посыпая еду солью. Закрыв глаза, Маримар мысленно представила себе свой дом. Крупинки соли на половицах. Орхидея держит в руках крупные кристаллы соли, похожие на тусклые алмазы. Что-то заныло внизу живота. Как тогда, когда она возвращалась в Четыре Реки в день пожара. Почему она чувствует это сейчас, будучи так далеко от дома?

– Тогда я буду верить в два раза сильнее. Кроме того, не обязательно, чтобы это был мой Бог. Это может быть другое могущественное существо. Какой-нибудь святой. Что-то в этом роде. Иначе у всех нас были бы одинаковые благословения.

– А у тебя много благословений, Хефита? – Маримар снедало любопытство.

– Конечно. Меня благословил Господь. Diosito Santo[41]. У меня хорошая жизнь, и этого достаточно. Но я имела в виду материальное воплощение такого благословения. Вроде шестого пальца.

– Или хвоста?

Широко раскрыв глаза, Хефита перекрестилась.

– Нет уж. Никаких хвостов.

Рей и Рианнон зашли в дом, спасаясь от жары.

Рей схватил апельсин из вазы с фруктами и начал его чистить.

– Что я пропустил?

– Хефита полагает, что наши цветы – благословение святых.

– Я и вправду похож на святого, – заметил он.

– Ay, nino[42], – предостерегающе воскликнула Хефита.

И она не ошиблась. После того как они побывали на реке, по городу распространился слух про трех эквадорцев, родившихся в Америке, у которых прямо из кожи и костей – вот те крест! – росли настоящие цветы. Людям хотелось поглядеть на чудо. Следующие несколько часов у дверей не иссякал поток посетителей. Они хотели увидеть девочку с розой на лбу и художника с розой на запястье. Маримар привлекала их меньше. Многие шептались, пытаясь угадать, что в ней особенного. И обоснованно, потому что Маримар годами задавалась тем же вопросом. Явилась даже группа девочек-подростков, которые принесли им чипсы и печенье в шоколаде с липкой начинкой маршмеллоу. Они были в футболках с лицами Хуана Луиса и Гастона, а на яблоках их щек блестящими буквами были выведены инициалы JLG.

Перед ужином Хефита положила этому конец, отказавшись открывать дверь и заявив, что семья устала и не хочет, чтобы за ней наблюдали, словно за пингвинами в зоопарке. Она заварила особый чай из аниса, лемонграсса и других трав, названий которых она не знала, чтобы облегчить страдания «больного сеньора Салливана», как она называла Майка.

Не успели они сесть за стол, как из кладовки наконец появилась Ана Крус с растрепанными волосами и объявила:

– Нашла!

Рей помог ей донести коробку с фотографиями, письмами, одеждой и чем-то вроде афиши.

– Мама сохранила все вещи сестры. – Ана Крус взяла пожелтевший от времени альбом. Зернистые фотографии были прикрыты прозрачными листами бумаги. Прежде чем его открыть, она, взглянув на Маримар, произнесла: – У тебя другой цвет кожи, но ты очень похожа на нашу маму.

С первой фотографии на них смотрела женщина с заколотыми в элегантный пучок волосами, разделенными косым пробором. Маримар не была похожа ни на мать, ни на Орхидею. Долгое время она задавалась вопросом, принадлежит ли лицо, которое она видит в зеркале, ее отцу, который их бросил. И вот она здесь, видит свое сходство с прабабушкой, которую никогда не встречала.

– Те же глаза и те же черты лица. Удивительно! – восхитилась Татинелли.

Маримар перевернула страницу и увидела свадьбу Монтойя – Буэнасуэрте. Она узнала Орхидею, стоявшую в сторонке в простом платье.

– Как звали твою мать? – спросил Рей, указывая на невесту.

– Изабелла Белен Монтойя Буэнасуэрте, – отозвалась Ана Крус. – Ее лишили наследства из-за того, что она родила Орхидею вне брака. Ее мать дала ей деньги на постройку дома. Так она познакомилась с моим отцом.

Там была еще одна фотография. Все Буэнасуэрте стояли на ступенях величественного дома. Изабелла в более элегантном наряде стала старше. И Орхидея опять стояла в стороне, будто присоединилась к группе в последний момент.

– Родители были слишком строги к моей сестре, – посетовала Ана Крус.

Однако Маримар, просмотрев семейные портреты, поняла настоящую причину. Много фотографий, и все они одинаковы. Буэнасуэрте в парке, на пляже, в своих лучших воскресных нарядах, а Орхидея всегда в стороне.

– Все ясно, у Вильгельма Буэнасуэрте не было проблем с маленькой смуглой дочерью его жены, пока она знала свое место. – Слова Маримар кололи, как шипы.

Щеки Аны Крус порозовели, но она не бросилась оправдывать отца. Вместо этого она сменила тему, словно не услышав Маримар.

– Насколько мне известно, Орхидея никогда не брала фамилию мужа. До самого конца оставалась Монтойей.

– Если пятеро твоих мужей умирают один за другим за десять-двенадцать лет, это не так-то просто, – заметил Рей. – Подумай о бумажной работе.

Маримар схватила его за ухо.

– Что я такого сказал? Мы все об этом думали.

– Я не думала об этом, дядя Реймундо, – хихикнула Рианнон.

Хефита снова перекрестилась и сказала:

– Надеюсь, они уладили свои разногласия на небесах.

Рей, Маримар и Татинелли напряженно молчали. Они-то знали, где находится их бабушка – вовсе не на небесах.

Если только путь на небеса не лежит через Четыре Реки, США.

Ана Крус отодвинула от себя фотографии Орхидеи, чтобы ее внуки могли их забрать. В коробке остались платья. Несколько ракушек. Школьная форма. Белое платье к причастию и вуаль ручной работы с десятками блестящих продолговатых жемчужин. Рей и Татинелли по очереди примерили ее, а Маримар продолжала поиски. Ее пальцы зудели от обещания, словно завеса тайны, которая окутывала Божественную Орхидею Монтойя, начала приподниматься.

– Это охотничий нож? – спросила Маримар, взмахнув маленьким лезвием с патиной цвета морской волны на медных заклепках рукояти.

Хефита хлопнула в ладоши.

– Рыболовный нож Орхидеи! Она за считаные секунды могла выпотрошить рыбу. Доводила свою мать до бешенства тем, что не прекратила это делать.

– Можно мне оставить его себе? – спросила Маримар.

Она не знала, почему ей захотелось его получить и что ей делать со старым тупым ножом, но Ана Крус уже перешла к другим вещам сестры.

Письма от Орхидеи Ане Крус.

– Отец никогда не показывал мне ее письма. Я нашла их только после его смерти, убираясь в его кабинете. Она рассказывала о своих путешествиях по миру, но была осторожна и не указывала конкретные места и даты. Она писала о мужчине, которого любила, и о жизни в каждом городе.

Рей сдавленно вздохнул.

– Я думал, она просто боялась увидеть мир. А оказалось, она увидела, победила и сказала «нет, спасибо».

Маримар старалась сдержать улыбку. Кусочки Орхидеи собирались воедино. Она покинула недружелюбный дом Буэнасуэрте. Встретила мужчину. Путешествовала по миру. Оказалась в долине. Что они пропустили?

– От нее все еще пахнет жженым сахаром, – сказала Татинелли, разворачивая старомодную цирковую афишу с сидящей на полумесяце девушкой в сверкающем жемчужном платье. «Феерическая Феерия Лондоньо»! С участием Девушки-Волчицы, Божественной Орхидеи и Живой Звезды!

– Охренеть! – вырвалось у Татинелли.

Повторяя это слово, Рианнон убежала в глубь дома, словно эхо своей матери.

– Охренеть! Охренеть! Охренеть!

Рей пришел в неописуемый восторг.

– Бабушка была циркачкой!

– У тебя ее ноги, Маримар, – сказала Тати.

Маримар посмотрела на женщину на плакате. Она попыталась припомнить время, когда бабушка улыбалась так же открыто, так же радостно. Как будто внутри у нее бурлила жизнь. Но не могла вызвать в памяти этот образ.

На плакате Орхидее было лет восемнадцать. Когда родилась Пена, ей было не меньше двадцати, это она знала точно.

– Выходит, когда ты сказала нам, что она сбежала, ты имела в виду, что она поступила в цирк?

– Мне рассказала об этом мать, – объяснила Ана Крус. – Я долго думала, стоит ли вам говорить.

– Почему? – спросил Рей. – Мы, миллениалы, лишены сантиментов и не испытываем стыда.

Маримар хотела возразить, но потом решила, что кузен прав. Она не понимала, что позорного в том, что девушка сбежала из дома и стала циркачкой. Но опять же, это был не ее мир и не ее поколение. Она выросла босой и свободной в долине, полной волшебства. Бабушка могла бы рассказать им обо всем, понимая, что теперь ей нечего бояться. Но почему она молчала?

– Она была очень красивой, – сказала Татинелли, осторожно прикасаясь к изображению, словно опасаясь, что оно исчезнет.

Маримар вдруг осенило:

– Существует ли музей таких вещей?

– Музей цирка? – скептически спросил Рей.

Она коснулась шипа на горле.

– Один есть на Кони-Айленде. Там раньше устраивали карнавалы.

– Позвольте мне спросить одного из моих друзей-профессоров, – предложила Ана Крус, постукивая себя по подбородку. – Он обожает забытые истории о Гуаякиле. Не питайте особых надежд. Раньше цирки проходили через города, но надолго не задерживались.

Рей обнял Маримар за плечи.

– Нам повезло, что у нас есть здесь кузина, которая ищет призраков.

Маримар вздохнула, беря предложенную Реем дольку апельсина. Она откусила кусочек, и сладкий цитрусовый сок потек по кончикам пальцев. Она сказала:

– Это и твои призраки.

22. Эквадорская сирена

На следующий день один из знакомых Аны Крус позвонил с хорошими новостями о «микроцентре истории», располагавшемся в задней комнате магазина комиксов. Когда они уже собрались выходить, Майк объявил, что останется дома и поспит. Казалось, Майку хватает сил лишь на посещение ванной, но он настаивал, что в постели чувствует себя отлично. От недосыпа Татинелли проснулась с синяками под глазами. Хефита с волнением и посмеиваясь заваривала чай, она отказалась выходить из дома, пока все не попьют и не поедят. Приятно было, что о них заботятся. Маримар почти забыла, как это бывает.

Она чувствовала себя не лучше, чем ее кузены. Она ворочалась всю ночь, прислушиваясь к звукам города. Шум невыключенного телевизора, вопли котов у кого-то во дворе, оркестр насекомых. Когда бессонница совсем ее измучила, она перебралась во внутренний двор и только там наконец уснула, мягко покачиваясь в гамаке, ловя ускользавшие образы полусна.

Когда они забрались в микроавтобус, Рианнон сказала:

– Ночью я опять разговаривала с луной, – и почесала себе лоб. Ее роза за ночь стала фиолетовой.

Рей осмотрел свою розу.

– Как так получилось, что я не стал кольцом настроения во плоти?

– Потому что ты всегда в одном и том же настроении, показушном, – усмехнувшись, сказала Маримар.

* * *

Музей цирка располагался на Серро Санта-Ана, живописном холме с бесчисленными лавками, барами, художественными галереями и книжными магазинами. Чтобы подняться на его вершину, где находились маяк, окрашенный в цвета города, голубой и белый, небольшая часовня, а также смотровая площадка, откуда открывался панорамный вид на Гуаякиль, пришлось преодолеть четыреста сорок четыре ступени. Команда Монтойя остановилась примерно на двухсотой ступеньке, запыхавшаяся и усталая. Сам «музей», размером примерно с квартиру-студию, располагался в задней комнате магазина комиксов, зато билет стоил всего полдоллара, и владелец с куратором с нетерпением их ждали.

Ана Крус была знакома с профессором Кеннеди Агиларом со времен, как они учились в Католической школе. Тогда они были молоды и горели желанием изменить мир. Кеннеди Агилар – произнося вдохновенные речи о социальной справедливости и гражданских правах, Ана Крус – стараясь повлиять на своих подопечных, воспитывая в них доброту с малых лет. Конечно, она долго занималась тем, чем хотела, пока ей не пришлось посвятить остаток жизни заботам о больном отце, который лишь в редкие дни вспоминал, что она не служанка, и о матери, умершей скорее от сожалений, чем от болезни. Кеннеди хорошо начал, публикуясь в полурадикальных газетах. Но после убийства его лучшего друга, журналиста Лисандро Веги, пал духом. Его брак распался. Волосы, если не считать усов, выпали. И он посвятил свою жизнь изучению забытых вещей – и в первую очередь южноамериканских цирков. Эту страсть он обрел благодаря рассказам бабушки о том, как она побывала на представлении, лучшем из всех.

Рей с Рианнон прошлись по комнате, изучая экспонаты. Костюмы на манекенах. Плакаты, все еще источавшие запах кукурузы и серы, оставленный пиротехникой. Гигантский обруч, через который мог бы прыгнуть слон. Облезлое чучело львиной головы, железная кувалда, покрытая ржавчиной или кровью. Несколько афиш, не рекламировавших ничего необычного, просто людей разных рас. «Невероятный индеец!» «Чудесный мулат!» «Удивительный ацтек!» И это еще наименее расистские. Они придавали ностальгии горький привкус.

Рей попытался представить себе Орхидею, улыбавшуюся в лучах прожектора посреди европейского города, людей, пытавшихся разгадать, кто она такая, словно она была не из костей, сухожилий и крови, а из чего-то другого. С другой стороны, разве в Четырех Реках, когда она шла по главной улице, люди не задавались тем же вопросом: кто она такая и откуда? Этим она мало отличалась от Рея, который стоял на выставках своих картин перед людьми, пытавшимися угадать, кто он такой и откуда?

– Mamá Орхидея тоже разговаривала с луной, – сообщила Рианнон, и они подумали, что она говорит о плакате, на который они смотрели вчера вечером. Рей поймал себя на размышлении о том, как Орхидея оказалась в цирке. Приплыл ли Мальчик-Тюлень действительно из моря или просто был мужчиной с врожденным дефектом? Была ли Девушка-Волчица на самом деле волчицей или озорной девушкой с густыми бакенбардами? Как могла Звезда ожить без пиротехнической помощи?

Рей ощутил боль в груди и будто за стебель его розы потянули. Он огляделся, вокруг никого не было. Он вдохнул поглубже. Пахло кондиционером и натертыми полами. Он уловил запах сигарет от одного из сотрудников в главном зале магазина и неожиданно понял, что не курил с тех пор, как покинул Четыре Реки.

Кеннеди, которого Ана Крус называла «проф», потчевал ее длинной историей о том, как приобрел голову льва у русского цирка, взорвавшегося в Буэнос-Айресе.

– Ана Крус сказала, что вас интересует определенный цирк? – с интересом спросил Кеннеди.

– «Феерия Лондоньо». – Маримар протянула ему плакат.

– Вы говорите о «Феерической Феерии»! Я не слыхал о ней уже много лет, – ответил он, держа афишу развернутой. – Обидно, что южноамериканское турне 1960 года было прервано пожаром. Ужасный, ужасный день! Отец рассказывал мне об этом, а судя по кадрам, которые я видел, это была настоящая трагедия.

– По кадрам? – переспросила Маримар, и в ее голосе прозвучала робкая надежда.

– Дайте мне минутку! – воскликнул он и умчался в соседнюю комнату.

– Давно я не видела его таким счастливым, – заметила Ана Крус.

– Он рад не нам. Хотя не исключаю, что рад. Но он определенно рад видеть тебя. – Рей ткнул в нее пальцем.

Рианнон улыбнулась от уха до уха. Ее роза потемнела и стала розово-красной.

– Ты явно ему нравишься.

Лицо Аны Крус сделалось красным, как роза Рея.

– Ах ты sinvergüenza[43]!

– Наглец, зато честный, – ответил Рей.

– Мы немного не в своей тарелке, – добавила Маримар, продолжая изучать экспонаты. Она наклонилась, чтобы заглянуть в глаза чучелу русалки, являвшему собой скелет человека, каким-то непонятным образом сросшийся со скелетом акулы.

Они купили в переднем помещении несколько комиксов для Рианнон, и полчаса спустя профессор Агилар вернулся с катушкой старой кинопленки. Вставив ее в проектор, он выключил свет, и начался показ.

Сцена, заснятая местным телевидением, шла без звука. У репортера были нелепые усы и такой же нелепый тускло-коричневый костюм, какие в пятидесятые годы носили, похоже, все. За его спиной виднелся цирковой шатер в черно-белую полоску, натянутый на двух шестах. Огненный рот прогрыз себе путь из шатра наружу. Артисты и зрители спасались бегством, а допотопная пожарная машина пыталась потушить пламя. Клоуны и конюхи бежали за ведрами с водой. Растаявший грим придавал их лицам гротескную печаль и страх. Одни хватали своих детей, другие мчались без оглядки. Дым клубился, обретая форму, словно огонь был живым существом. Его ярость была неподдельной. Перед самым концом сцены перед камерой пробежала женщина. У всех, кроме Кеннеди Агилара, перехватило дыхание.

– Это моя мать! Она никогда не рассказывала, что в тот день была там, – сказала Ана Крус. Она поднесла руки к лицу и в ужасе прижала ладони к щекам.

Этот жест всегда удивлял Рея. Как будто, схватившись за свое лицо, можно было отогнать ужасное прозрение. Как будто этот жест не позволял тебе развалиться на части.

Наблюдая за своей прабабушкой, Рей догадался, что она выкрикивает имя своей дочери.

– Как там оказалась твоя мать? – спросил профессор у Аны Крус.

Он тряхнул в недоумении головой и включил свет. Ана Крус недоверчиво смотрела на экран. Все как один отказывались верить в то, что открылось их глазам. Взяв принесенную с собой афишу, Маримар указала на молодую женщину, сидевшую верхом на полумесяце:

– Она пришла туда, чтобы увидеть свою дочь. Нашу бабушку. Божественную Орхидею.

Теперь настала очередь профессора испытать потрясение.

– Позвольте мне присесть. Поразительно! Поистине, это мое самое невероятное открытие. Потомки «Феерического Лондоньо»! На сбор всей этой информации я потратил годы. Видите ли, это моя страсть.

– Что вас так удивляет? – спросила Маримар.

– В тот страшный день пожар унес множество жизней. Орхидея считалась погибшей, хотя ее тело так и не нашли. И ее мужа, разумеется, тоже.

– Разумеется, – повторил Рей.

– Ее муж тоже работал в цирке? – спросила Татинелли.

– Работал в цирке? Вы действительно не знаете?

Профессор снял очки и протер их носовым платком. Радостно улыбаясь, он прошел двадцать шагов в другой конец комнаты и быстро пролистал черный альбом на витрине.

– Вот они! Боливар Лондоньо III и Божественная Орхидея Лондоньо.

Он отступил в сторону, позволив маленькой семье собраться вокруг. Они как будто заглянули в прошлое. Волосы Орхидеи были стильно заколоты сзади в элегантный пучок с брошью сбоку. Простое свадебное платье с кружевными рукавами, приталенное и юбкой в пол. Даже на старой фотографии можно было разглядеть на ткани изысканный узор из бусин и жемчуга. Орхидея держала в руках букет роз, сверкая загадочной улыбкой.

– Черт! – воскликнул Рей. – Ее первый муж был таким сексуальным.

Маримар шлепнула его по уху.

– Это неуместно!

– Я замужняя женщина, – сказала Татинелли, – но он просто красавчик.

Ана Крус махнула рукой. Как бы то ни было, они не могли не признать: Боливар с Орхидеей были сногсшибательной парой. Судя по переливу ткани, костюм Боливара был бархатным, скроен по фигуре, безупречной, как у римских статуй. Тугие завитки его волос, слишком длинных для его возраста, выбивались из-под цилиндра. Он тоже улыбался. Улыбка предназначалась для кого-то, кто понимал, что весь мир у их ног. Одной рукой он опирался на трость с железной головой льва, другой обнимал Орхидею за талию. На пальце блестело кольцо.

– Где… как вы это нашли? – спросила Маримар дрогнувшим голосом.

Рей поднял глаза, чтобы спросить, что случилось. Брови Маримар были нахмурены, а глаза блестели от непролитых слез.

– Свадебное платье Орхидеи шила моя бабушка. Ее звали Мирабелла Галанте. Она приехала в Эквадор из Катаньи, Сицилия, и нашла работу в цирке Лондоньо.

Ана Крус раскрыла кружевной веер и попыталась охладить покрытое испариной лицо. Профессору пришлось сбегать за стулом, на который она опустилась. Их поразило, насколько переплелось их прошлое, о котором они ничего по-настоящему не знали, с прошлым еще недавно незнакомых им людей.

– Что это означает? – спросила Татинелли, коснувшись тыльной стороной ладони своего влажного лба. Рианнон, чей цветок сделался почти синим, протянула матери свою бутылку с водой.

Казалось, один Рей заметил, что Маримар поспешно вышла, и последовал за ней. Она поднялась по лестнице на вершину холма Санта Ана, преодолев оставшиеся двести шестьдесят пять ступеней. Достигнув вершины, Маримар крепко ухватилась за перила. Здесь дул влажный речной воздух, заставляя флаги развеваться на ветру.

– В чем дело? – спросил Рей. – Не молчи, потому что ты выглядишь так, словно увидела призрак, а мы видели слишком много чертовых призраков, чтобы их бояться.

Она приблизилась к выступу, где под ними раскинулся город. Миллионы домов, людей и машин не подозревают об их откровениях. Маримар обратила лицо к облакам, но не стала бы молиться.

– Лондоньо, – сказала она, постукивая по коже под цветочным бутоном. – Оно у него.

– Что? У кого? Маримар, я ничего не понимаю.

Маримар открыла сумочку, висевшую на бедре. В потайном кармане на молнии лежала фотография, которую он видел один раз, семь лет назад. С тех пор ее много раз складывали и расправляли. Он думал о том, как часто Маримар смотрела на нее и кем был человек, невидимый за вспышкой света. Мужчина, которого она считала своим отцом. Мужчина, приложивший руку к смерти ее матери. Это был единственный предмет, которого он не касался в разговорах с Маримар, и вот она взяла его с собой за тысячи миль от дома.

И тут он заметил. То, что ее испугало. Руку на плече Пены Монтойи. На ней было кольцо с печаткой, на которой красовалась та же восьмиконечная звезда, что и на кольце первого мужа Орхидеи.

– Совпадение, – пробормотал Рей, но его голос звучал не слишком уверенно. – У многих людей одинаковые украшения.

Маримар рассмеялась, привлекая внимание многочисленных туристов.

– Орхидея сказала, что мужчина на этой фотографии мой отец. Почему у него и у Лондоньо одно и то же кольцо?

Рей покачал головой.

– Возможно, их семьи были знакомы. Как было с бабушкой профессора Агилара, сшившей свадебное платье нашей бабушке. Возможно, что-то пошло не так, Орхидея сбежала, и каким-то образом его сын встретился с твоей матерью. Даже когда это говорю я, это звучит хреново.

– Этого мало, – Маримар обернулась, как будто кто-то окликнул ее по имени. Но не увидела ни одного знакомого лица среди туристов на вершине холма.

Рей закрыл глаза и сделал глубокий вдох, и тут ему показалось, что кто-то позвал его бабушку по имени: «Орхидея!» Как Изабелла Буэнасуэрте в ту ужасную ночь, когда загорелась «Феерия Лондоньо». Женщина, разыскивающая свою дочь. Женщина, ищущая прощения. Ему хотелось утешить Маримар, сказать, что они узнают правду. Но когда кожа вокруг его розы натянулась от острой боли, словно под нежной плотью скрывался шип, он понял: что-то случилось.

Рей обернулся и увидел бегущую к ним Ану Крус.

– Скорее! Татинелли плохо!

23. Второе горе Божественной Орхидеи

– О чем ты думаешь, когда стоишь одна на палубе? – спросил Боливар как-то вечером, подойдя к ней со спины.

Они держали путь в Дублин, на свое последнее европейское шоу, а потом собирались вернуться домой. Иногда Орхидее казалось странным, что она по-прежнему называет Эквадор своим домом. Ее домом стала «Феерическая Феерия Лондоньо». Ее домом стал Боливар. Даже море, каким бы холодным и бурным оно ни казалось, стало ее домом.

Незаконнорожденная Дочь Волн – так назвало ее речное чудище.

В лисьих мехах Боливар был неотразим. Он обнял ее и поцеловал в шею. Распахнул ее норковую шубу, свой свадебный подарок, скользнул руками по ее груди и дальше, вниз по животу и между ног, она шикнула на него от неожиданности.

– У тебя холодные руки. – Она повернулась к нему лицом и прислонилась спиной к поручням.

Под соленым ирландским бризом его щеки порозовели. Орхидея провела рукой по его лицу.

– В этой поездке я часто вспоминаю об отце. Я видела его всего раз. Он был моряк. Появился и снова исчез из моей жизни. Раньше у меня не было причин часто думать о нем.

Боливар закусил губу и посмотрел на нее, как смотрел всегда. Словно она была единственным человеком на корабле. Только Орхидея, луна над головой и море вокруг.

– Ты говорила, что выросла на реке. Разве это не вызывало мыслей о нем?

– Река Гуаяс не впадает в океан, – ответила она и положила руки на его твердую грудь. Ее кольцо с сапфиром сверкнуло, как одна из многочисленных звезд над головой. Пожелал ли Боливар его, как и множество других вещей? – А здесь кругом океан.

– Ты же знаешь, я не выношу, когда ты грустишь. Как мне развеять твою печаль, моя божественная?

Она не знала, получится ли это у него, но вскинула подбородок, принимая его поцелуй. Его губы пахли вином, сладким, как темно-вишневый джем, которым он любил намазывать печенье после ужина. Орхидея старалась беречь свое сердце. Однажды оно уже было разбито, в тот день, когда отец сунул ей в руки кошелек с деньгами и запретил его искать. Как она могла не искать его, если каждый раз, когда она видела свое отражение в зеркале, она видела его черты? Она отчаянно нуждалась в любви, но никогда не чувствовала себя достаточно цельной для этого.

Боливар увез ее на другой конец света. Он выбрал ее. Да, он совершал необдуманные поступки, но такова жизнь в дороге, в морях. Женившись на ней, он доказал, что для него она единственная. Теперь их жизнь изменится. Почему она так боится ему рассказать? Она поцеловала его глубже, проведя руками по поясу его брюк. Он прижался к ней своим возбужденным членом и когда приподнял ее, она вскрикнула.

– Боишься, что я тебя не удержу? – шепнул он ей на ухо.

– Я много чего боюсь, но не тебя.

Их угол палубы был темным. Даже пассажиры, вернувшиеся после позднего ужина, должно быть, спали. Он огляделся, чтобы убедиться, что они действительно одни, затем повернулся к ней. Прижавшись губами к ее шее, он задрал ей платье и обхватил руками бедра. Отвел в сторону ее кружевное белье и вошел в нее. Потом схватил ее под колени и приподнял. Его распирало изнутри, и он подумал, что разорвется на части, и снизил темп. Она чувствовала, как пульс стучит у нее в ушах, в ложбинке между ключицами. Боливар знал, где прикоснуться к ней, когда заставить затаить дыхание. Закрыв глаза, она чувствовала, как их окутывает океанский туман. Слизнув соль с губ, он сказал, что любит ее, не может жить без нее, и содрогнулся, уткнувшись лицом в вырез ее платья. Затем он вышел, и она одернула юбку.

Он нежно прикусил ей шею.

– Te amo, Divina[44].

Обхватив его голову руками, Орхидея сказала:

– Теперь ты можешь любить нас обоих.

Она взяла его руку и положила себе на живот.

Боливар рассмеялся. Он смеялся так же, как смеялся с другими актерами и танцорами, пока они играли в карты и пили ром из чайных чашек.

– Даже я не настолько хорош. К тому же нельзя это понять так быстро.

– Нет, я знаю об этом уже три месяца. Ты не почувствовал?

Его брови взлетели вверх. Брюки были еще расстегнуты. Он сунул свой влажный вялый пенис назад и застегнулся.

– Ты уверена, querida[45]?

Ей не понравилась его реакция. Не понравилось, как он отстранился от нее, словно она превратилась в зажженную спичку и он боялся обжечься.

– Ты расстроился.

– Нет! – Он поцеловал ее скулы. Нос. Поцеловал левый глаз, затем правый. Мать всегда ей говорила: когда мужчина целует твои закрытые глаза, он тебе лжет. Она поверила Изабелле Монтойя Буэнасуэрте по единственной причине: ее мать всегда была слишком набожной, чтобы быть суеверной, но эти слова она произнесла так, словно они были ее личным проклятием.

– Я в восторге. – Он сжал ее плечо, зарываясь пальцами в норковый мех, его глаза смотрели ласково. – Признаюсь, это произошло раньше, чем я ожидал, но мы справимся.

– Хорошо, – прошептала она.

Он поправил брюки, заправив рубашку за узкий пояс.

– Не жди меня, дорогая. В салоне играет Федир, а он мне задолжал.

Боливар проводил ее в каюту, поцеловал в лоб и помчался по коридору.

Орхидея наполнила ванну. Скользнула в одну из мягких шелковых рубашек Боливара. Ей хотелось чувствовать его запах и во сне.

Так ли реагируют мужчины, узнав о беременности жены? Несколько лет спустя, когда она носила своего второго ребенка, Луис Освальдо Галарса Пинкай плакал и целовал обнаженный живот Орхидеи. Он никогда не целовал ее в глаза.

Она проснулась от металлического звона, какой, по ее представлению, могли бы издавать звезды, если бы было слышно, как они мигают. Было далеко за полночь, она протянула руку через смятые простыни, но Боливар еще не вернулся.

Какое-то тянущее ощущение сдавило ей низ живота, и, испугавшись, не случилось ли что с ребенком, она натянула толстый халат и тапочки и отправилась на поиски Агустины. Ее крепкие настои всегда ее успокаивали.

Но в лабиринте внутренних помещений Орхидея свернула не туда. Она вошла в салон, дверь была приоткрыта. Стол без игроков. Карты брошены на зеленое сукно, потухшие сигары в стаканах для коктейля. Она не стала бы задерживаться, если бы не глубокий, скорбный крик наслаждения, который был ей хорошо знаком.

Она чувствовала себя невесомой, хрупкой, опустошенной. Если бы она все еще стояла на корабельной палубе, ирландские морские ветры сдули бы ее. Боливар стоял со спущенными до лодыжек брюками. Одной рукой он задрал себе рубашку, другой удерживал девушку. Та стояла на коленях, принимая его глубоко в свое горло, как умела делать только Мишка, Московская Пожирательница Мечей.

Она была хорошенькой, белой, словно сливки, с широко открытыми глазами, как будто ее только что ущипнули за задницу. Она смотрела на него, наблюдая, как он все дальше запрокидывает голову.

И тут он заметил Орхидею, как будто она была призраком в углу. По крайней мере, у него хватило такта остановиться, запнуться и крикнуть:

– Это совсем не то, что ты думаешь!

Что она на самом деле думала? Что сделал ее муж, который трахнул ее на открытой палубе за несколько мгновений до того, как узнал, что станет отцом? Вознаградил себя выпивкой. Другой женщиной.

Мишка вытерла распухшие розовые губы матерчатой салфеткой, встала и попыталась проскользнуть мимо нее.

Впав в ярость, Орхидея схватила девушку за горло и прижала к стене. Она была такой хрупкой, эта девушка, глотавшая огонь и металл. Наклонившись ближе, Орхидея прошептала:

– Если ты кому-нибудь расскажешь или если я увижу тебя здесь снова, я отравлю все, к чему ты прикасаешься губами, пока в твоем горле не останется ничего, кроме дыр.

Мишка пробормотала что-то по-русски. Проклятие, извинение. Как бы то ни было, испугавшись гнева Орхидеи больше, чем презрения Боливара, девушка убежала.

– Орхидея, пожалуйста, – быстро пробормотал он. – Не сердись на меня.

Он продолжал в том же духе, тащась за ней, как побитая собака, всю дорогу до их каюты, где он умылся, а затем лег в постель рядом с ней. Она отключилась от окружающего мира, свернувшись тугим калачиком, словно хотела исчезнуть.

– Я страшно испугался, – прошептал он ей на ухо. – Эта новость привела меня в ужас.

Она знала, что не должна позволять ему прикасаться к себе. Знала, что должна швырнуть все его вещи в ванну и сжечь. Знала, что достойна лучшего. Такого мира, какой он обещал.

– Я слаб. Ужасно слаб, Орхидея. Когда тебя нет со мной, я никто. Пожалуйста, я не смогу жить, если ты меня не простишь.

Тогда она обернулась. Они посмотрели друг на друга. Он казался таким крепким, таким сильным. Но именно тогда, когда ее сердце разбилось, она поняла, что он сделан из более хрупкого материала, чем она.

– Не понимаю, что со мной не так. Я не хотел причинить тебе боль.

Он не хотел причинить ей боль, как алкоголик не хочет выпить.

Но она ничего не сказала. Боливар в отчаянии прижал ее к себе. И тогда она впервые поняла, что ей нравится, когда он испуган.

Пока он крепко спал, она поцеловала его в оба глаза и выскользнула из каюты. Быстро побежала вниз, вниз, вниз, в трюм корабля, где держали слонов, львов и диких зверей. Чудные и странные создания «Лондоньо». На мгновение она задумалась о роли, которую она играет в его жизни. Что если он не в силах сопротивляться тому, что его притягивает? Вот почему, когда ее нет рядом, он о ней забывает.

Орхидея толкнула дверь, готовя свой злой язык ко лжи. Но Лучо каким-то чудом не оказалось на месте. В ближайшие годы она задавалась вопросом, куда он отправился и почему выбрал именно этот день, чтобы покинуть пост, который преданно охранял прежде. Но на некоторые вопросы не суждено найти ответа.

Когда она открыла грузовой отсек корабля, Живая Звезда медленно повернулся к ней.

– Готова заключить сделку? – спросил он устало, но весело.

– Да. Но у меня есть условие.

– Какое?

– Покажи мне свое настоящее лицо.

24. Сад казни и чудес

Никто не понял, что случилось с Татинелли и Майклом Салливаном. Когда Татинелли потеряла сознание в музее цирка, ее срочно отвезли домой. Маримар решила держать свое открытие при себе, пока ее кузина не поправится. У Татинелли были жар и обезвоживание, а ее мужу стало хуже. Ясно было одно: им придется отменить обратный рейс.

Болезнь Майка, начавшись с симптомов обычной простуды, приобрела такую странную форму, что даже врачи не могли ничего сказать.

Его кожа сделалась такой прозрачной, что сквозь нее просвечивали внутренности. Как будто его тело превратилось в аквариум для его окровавленных опухших органов.

Первым врачом, у которого хватило смелости войти к ним в дом, закрытый на карантин, была хирург Лола Рокафуэрте. В свое время покойный Вильгельм Буэнасуэрте оказал ей услугу, и она из чувства благодарности решила прийти и поставить диагноз иностранцам, запертым в комнате для гостей.

Она измерила им температуру, взяла кровь на анализ, но была уверена, что никогда не видела ничего подобного. И вот, один за другим, в дом стали приходить медики, чтобы попытаться определить причину недуга.

Один врач, круглый и похожий на крота, никогда не видевшего солнца, заявил, что это ниспосланная Богом казнь. В другое время Монтойя рассмеялись бы или не обратили на него внимания, решив, что он выжил из ума, но затем на теле Майка Салливана появились гнойники, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся капсулами. Биопсия показала, что они содержат яйца саранчи на ранней стадии развития.

У Татинелли же были все хрестоматийные симптомы брюшного тифа. Но когда ее анализ крови вернулся вместе с анализом мужа, единственной подтвержденной у супругов аномалией было высокое кровяное давление Майка.

Врачи единогласно постановили отправить образцы крови и яиц в США, в Центр по контролю и профилактике заболеваний, и через неделю получили те же результаты. Они не выявили ничего плохого, за исключением того, что Майк стал инкубатором для саранчи, одной из библейских казней, а тело Татинелли – устройством для обогрева.

Обитатели дома Буэнасуэрте, которые до сих пор не заразились, делали для Тати и Майка все возможное. От чая до холодных ванн. Тем не менее душевные и физические страдания Майка действительно облегчало лишь успокоительное с высоким содержанием морфия.

Маримар сидела на заднем дворе с Рианнон и Реем, надеясь на некоторое время укрыться там от врачей и любопытных глаз. Несколько медиков, не сумевших вылечить Салливанов, попытались осмотреть трех кузенов с цветами, растущими из кожи, особенно Рианнон, чья роза окрасилась в пепельный цвет в тот день, как ее мать упала в обморок. Люди с соседних участков поднимались по лестницам, приставленным к цементным стенам, и заглядывали внутрь, интересуясь, как у них дела.

На что Рей неизменно отвечал:

– Просто наслаждаемся библейской казнью! А как поживаете вы?

После такого никто не пытался продолжить с ними говорить.

– Мы обязаны что-то предпринять, – сказала Маримар после того, как Ана Крус и Хефита отправились за провизией. Бесконечные переживания истощили их всех. Доктор Рокафуэрте разрешила Маримар и Рею вернуться домой, но они и думать не могли о том, чтобы оставить Татинелли и Майка.

– Если эта болезнь не известна науке, значит, она магическая.

– Мы сделаем то, ради чего сюда приехали, – объявил Рей. – Выясним чертово прошлое Орхидеи. Начнем с восьмиконечной звезды.

– Теория номер раз, – сказала Маримар. – Боливар Лондоньо на самом деле мой отец, и он бессмертен. И это не радует.

– В моем комиксе, – сказала Рианнон, обрывая сухие листья с розовых кустов, – супергерой, сам того не зная, женился на бывшей девушке своего отца.

Маримар удивленно открыла глаза.

– Ты позволил ей такое читать?

Рей указал на стеклянный экран, отделявший их от чудного сборища врачей в доме.

– Мы были немного заняты, Мари.

– Прекрасно.

– Теория номер два, – продолжил Рей, торопясь уйти от разговора. – Боливар спасся от пожара, у него родился еще один сын, и каким-то образом этот сын встретил твою мать.

– Прямо Диккенс. Это могло бы объяснить, почему Орхидея скрывала от меня, кто мой отец. И почему запретила маме разыскивать его. В любом случае он труп. Я убью его собственными руками.

– Слишком смахивает на царя Эдипа, Маримар.

– Пенни мертва. Дядя Феликс мертв. Тетя Флоресида мертва. Тати… – бросив взгляд на Рианнон, она сдержалась. – Кто бы это ни был, он не уйдет от ответа.

– Ты помнишь, как Орхидея вызвала призраков? – спросил Рей.

– Я пыталась поговорить с моей мамой. Но ее призрак не явился мне.

– Вы оба ошибаетесь, – сказала Рианнон.

– Почему, наша умница?

Рианнон ткнула пальцем в землю. Ей нравилось то же, что нравилось другим семилетним детям. Компьютерные игры и куклы. Блестящие платья и съеденные горы конфет, о чем жалеешь ночью. Ей нравилось засиживаться допоздна, борясь со сном, чтобы не пропустить ни минуты взрослых разговоров. Нравилось подслушивать. Но еще ей нравилось слушать, как с ней шепчутся другие существа, как бабочки здороваются и целуют ее в лоб. Нравилась сила, которую она чувствовала, когда у нее под ногтями была земля. Один раз, когда никто не видел, она набила ею рот и съела, с червями и всем остальным. Позже в тот же день она смогла понять, о чем шептались Ана Крус с Хефитой, когда говорили по-испански. Раньше она их не понимала. Во сне mamá Орхидея сделала то же самое: съела землю и выучила язык. Свою особую с ней связь Рианнон только начинала понимать.

– Вы думаете, что хотите знать, но вы боитесь. Он страшный.

– Кто? – спросил Рей.

– Человек из моих снов. Обычно mamá Орхидея всегда рядом, чтобы меня защитить. Но иногда я его вижу.

– И как он выглядит? – спросила Маримар.

– Я не вижу его лица, ничего конкретного. Но после того как мы побывали в музее, я думаю, что он может быть луной. Или звездой.

Рей почувствовал, что у него пересохло во рту. Он рисовал тот свет, тот спектр, отразившийся вокруг в Нью-Йорке.

– Малышка, цирк – это трюки. Фокусы. Иллюзии.

– Цветок у меня на лбу – иллюзия? – спросила та с легкой усмешкой. – И разве чудеса mamá Орхидеи были трюками? Она показывает их мне во сне. Она говорит, вы оба думаете, что хотите ее услышать, но на самом деле не слушаете. – Затем она подняла брови точно так, как это сделала бы Орхидея. – Особенно ты, Маримар.

Маримар ощутила тяжесть внизу живота. Она начинала понимать, что это означает: что-то приближается. Вот-вот произойдет.

– Ты можешь показать нам, Рири? – спросила она.

Рианнон протянула вперед свои грязные маленькие ручки. По ним ползали божьи коровки, но она не обращала на них внимания.

– Хорошо, подумайте о mamá Орхидее.

Губы Рея дрогнули. У каждого из них была своя версия женщины из Четырех Рек. Для Маримар она всегда останется наполовину реальной, наполовину легендой. Она представила, как Божественная Орхидея Монтойя вытаскивает лосося из озера, где разводили форель. Представила, как готовит бальзамы и мази для каждой царапины и каждого ожога, которые Маримар наживала, словно боевые шрамы. Для Рея она была воплощением очарования. Той самой бабушкой, которую он любил и ненавидел одинаково на разных этапах своей жизни. Той, которая никогда не будет ограниченной и нормальной. Он видел ее такой, как на той фотографии, полной надежд и юной, как будто мир еще не до конца ее сломил. Рианнон знала свою версию Орхидеи – женщину, ставшую деревом. Голос в ее снах пел прекрасные песни, которые она только начинала понимать.

И тут они услышали один-единственный голос. Голос человека, который Рианнон и Рей уже слышали раньше.

– Найди меня, – сказал он.

А затем раздался четкий голос Орхидеи:

– Бегите!

* * *

Когда Рей открыл глаза, по его лицу и шее струился пот. Он на карачках подполз к стене, и тут что-то коснулось его кожи. Листья и виноградные побеги вылезали из земли, разрастаясь с невероятной скоростью.

– Бежим! – крикнула Маримар. Она схватила Рианнон за руку, и, спотыкаясь, они кинулись в дом. Рей попытался захлопнуть сетчатую дверь, но не смог. Заросли винограда оплели весь дом, заползая на потолок, обвиваясь вокруг потолочного вентилятора и светильников. Маримар хлопнула ладонью по выключателю, но света не было.

Тяжесть и боль внизу живота усилились, и, скорчившись, она упала на колени. Рианнон потянула Маримар за рубашку. Рей оттащил обеих назад.

– Маримар, Маримар, встань, пожалуйста! – кричала Рианнон. – Он здесь!

В центре гостиной возникла фигура. Вокруг нее кружилась темнота, заставляя их глаза напрячься, чтобы разглядеть очертания. Негатив фотографии, заполненный движущимися пространством и временем, излучающий радужный свет из сердцевины. Маримар поняла. Поняла, что Рианнон права. Живая Звезда.

– Чего тебе надо? – крикнула Маримар. Звук ее голоса показался ей отвратительным. От страха, сжавшего голосовые связки, он сорвался на визг.

Существо огляделось, и Маримар различила злобное выражение, мелькнувшее в ярком калейдоскопе его черт.

– Я должен вернуть украденное.

– Мы ничего не брали! – крикнул Рей.

– Это сделала Орхидея.

Он двигался быстро, его руки сомкнулись на дарах у горла Маримар и на лбу у Рианнон. Маримар и Рианнон вскрикнули. Маримар почувствовала, как трепещет ее сердце. Словно ее разрубили пополам и вывернули наизнанку, как освежеванную дичь. Она пыталась пошевелить руками, защищаться, но тело ее обмякло. Маримар увидела дерево у себя в саду. Свою долину. Облака, катившиеся черно-серыми клубами, ударявшие кулаками грома в землю. Дерево Орхидеи с текущей кровью из самого его сердца.

Живая Звезда вскрикнул и выпустил их. Позади него сверкали безумные глаза Рея, всадившего кухонный нож в плечо нападавшего. Живая Звезда рухнул на колени, свет, пульсирующий внутри него, начал постепенно угасать. Он поднял руку и вытащил лезвие из своего тела.

– Я никогда не перестану охотиться за вами, – проговорил он и печально добавил: – Так не должно было быть.

Маримар взяла Рианнон на руки, тонкие струйки крови стекали у той со лба на глаза. Любой ценой им надо выбраться из дома. Но ее разум онемел, тело болело от корней волос до мозга костей.

И в этот момент на лестнице показалась Татинелли.

* * *

Майк Салливан умер среди ночи. Он не чувствовал боли, только глубокое тепло и нежную ласку своей Татинелли, и просто покинул этот мир. В момент его кончины все капсулы в его коже, служившие гнездами для сотен яиц саранчи, вскрылись. Саранча линяла, и блестящие зеленые существа прыгали по всем поверхностям. Их бешеная песня разбудила Татинелли. Она поцеловала мужа, но оплакать его не было времени. Пока. А возможно, не будет никогда. У нее было неотложное дело. Живые все еще нуждались в ней. Она видела исчезающий силуэт Рианнон, ее милой Рианнон, убегавшей от фигуры в ее снах. Татинелли обнаружила, что виноградные лозы, заполнившие дом, не враждебны ей. Обвивая ее ноги и руки, как броня, они придавали ей сил. Температура упала, перед глазами прояснилось. Татинелли, которая всю жизнь считала себя обыкновенной, вышла из своей карантинной комнаты.

Кроме Рианнон и Майка, никто не знал, что Татинелли и поныне хранит дар, который Орхидея вручила ей семь лет назад. После рождения Рианнон остался стебелек, и из пупка Татинелли вырос золотой лавровый лист. И она ежедневно черпала в нем силы. Татинелли никогда не стала бы художником, писателем, знаменитостью, ученым. Ей не хотелось быть никем из них, и в этом не было ничего плохого. Одни предназначены для великого, прочного наследия. Другие – для незначительных моментов добра; но эти крошечные моменты, пульсируя, сливаются в высокие широкие волны. Возможно, Татинелли была обыкновенной, но не слабой. И берегла подарок Орхидеи для решающего момента.

– Оставь мою семью в покое, – приказала Татинелли монстру и из последних сил призвала к себе виноградные лозы. Снова и снова, внутри нее будто открылась бесконечная сила. Виноградные лозы прорвали кожу ее пупка, обвились вокруг Живой Звезды и стали душить его, пока он не начал исчезать. Она чувствовала жар его света, борющегося с ней. Сотни насекомых запрыгали по лестнице и обрушились на него облаком саранчи.

– Это еще не конец, – прохрипел Живая Звезда и исчез в мертвящей тьме.

Раздался хруст стекла, прерывистое дыхание, треск саранчи. Татинелли Салливан Монтойя, пошатываясь, бросилась в объятия своих кузенов и дочери. Они откинули ей волосы со лба.

– Я хочу остаться здесь, – с последним вздохом произнесла она. – Это прекрасное место для отдыха.

25. Обещание Божественной Орхидеи

Живая Звезда ярче засиял в своей железной клетке.

– Я покажу тебе лицо, когда мы заключим сделку, – сказал он, отвернувшись от Орхидеи.

Орхидея плотнее запахнула халат. Это была непрочная броня, но она позаботится о том, чтобы обрести что-нибудь получше.

– Хорошо, сиди в этой клетке еще десяток лет. Меня это не волнует.

Воздух зазвенел вокруг, подобно музыке небесных сфер.

– Подожди! Подожди! Пожалуйста, подожди!

Она замерла. Пожалуйста, Орхидея, пожалуйста! Именно так Боливар умолял ее. Она закрыла глаза, сдерживая слезы. И не обернулась. Не позволила ему их увидеть. Он перестал сиять, так что единственным источником света остались фосфоресцирующая лампочка над головой и странный блеск его наручников. Их свет заполнил собой все пространство, только в углах переливался цвет, полоска радуги. Блеск нефтяного пятна на воде. Орхидея моргала, пока ее глаза не привыкли к полумраку.

Вокруг спали звери, в клетках раздавалось беспокойное хлопанье птичьих крыльев, в воздухе стоял запах сена и кедровой стружки, не заглушавший дух навоза. Затем она повернулась к Живой Звезде. Самым удивительным было то, что он оказался человеком, почти таким же, как любой другой. Густые волны темных, как самая длинная ночь, волос ниспадали на его бледные обнаженные плечи. Ястребиный нос красиво выделялся на прямоугольном лице. Казалось, любое несовершенство делало его таким прекрасным, что невозможно было отвести взгляд. Сделав еще один шаг вперед, Орхидея смогла разглядеть красивые перламутровые отметины на его груди и животе.

– У тебя есть имя?

– Лазаро.

Она подошла еще ближе. Любопытство вытеснило страх.

– Кто ты?

– А кто ты? – Его губы растянулись в улыбке. – Цветок. Русалка. Похоже, тебе приходится быть кем угодно, только не собой.

– Я всего лишь девушка.

– Неудивительно, что ты взываешь о помощи.

Жар свернулся кольцом у нее в животе.

– Если ты будешь меня оскорблять, я уйду.

Он помрачнел.

– Я думал, твой дорогой муженек уже сказал тебе.

– Он сказал, что ты настоящая звезда.

– Не только звезда, – тихо проговорил Лазаро. – Существа есть на небесах, вверху и внизу, посередине. Иногда мы находим планеты и правим ими. Становимся богами, святыми и пророками. А иногда орудием.

– Каким образом? – Она прошла вокруг его клетки, и он повернулся, чтобы держать ее в поле зрения.

– Я объясню тебе, когда мы заключим сделку. Когда ты согласишься освободить меня.

– Я не могу согласиться, не зная, во что ввязываюсь.

Смех Лазаро был похож на отдаленный раскат грома.

– Но разве твой брак с Лондоньо не был таким? Сделка с человеком, которого ты еле знала.

Сердце Орхидеи стало тверже, и это отразилось в ее улыбке.

– Смейся надо мной сколько хочешь. Как только мы прибудем в Гуаякиль, я уеду, и я не обязана брать тебя с собой.

Он поменял свой облик: темный силуэт и радужный свет.

– Подумай хорошенько, Орхидея. Однажды ты уже так делала. Сбежала, не имея ничего за душой, и нашла Боливара. Можешь это повторить?

– Я уже не та девушка.

– Твои сокровенные желания говорят о другом.

Темный силуэт исчез, и он снова стал человеком. Его кожа мерцала, словно звездная пыль. Чем больше он двигался, тем больше походил на сверхновую звезду, живущую у него под кожей.

– Ты и впрямь исполняющая желания звезда, которая ходит по земле.

Он подскочил к решетке и крепко вцепился в нее. Его трясло.

– Если тюремная камера – земля, то да.

Она сделала несколько шагов назад, напомнив себе, что они одни, она беременна, а он голый.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я здесь уже давно. Но да, я обладаю силой желания. Страсти. Истинного, непостижимого желания. Когда я упал сюда, на эту планету, ваше солнце и луна укрепили мою телесную форму.

– Так вот почему ты так сияешь?

– Свечусь, – поправил он и горько рассмеялся.

– Сколько тебе лет?

Он снова принялся расхаживать по клетке и провел длинными изящными пальцами по своему торсу.

– Этой форме лет двадцать. Но мое сознание старше, хотя чем дольше я здесь сижу, тем больше забываю.

– Тебе холодно? – спросила она.

– Я больше не чувствую холода.

– Твой свет не греет?

Он долго смотрел на ее лицо.

– Тебя да, но не меня.

Орхидея села на ящик. Все ее тело болело. Она дрожала, но сняла свой шарф, хотя он был очень тонким, и протянула через решетку. Лазаро долго смотрел на него, и она помахала им, как флагом. Он осторожно взял шарф, накинул себе на плечи и сел, скрестив ноги, на сено, чтобы меньше ее пугать.

– Ты можешь выбирать? – спросила она.

– Выбирать?

– Кем или чем тебе стать. Если ты – необузданная сила, несущаяся по галактике, и ты не знаешь, во что или в кого ты превратишься, когда планета придаст тебе форму – разве это не печально?

Лазаро поиграл бахромой ее шарфа.

– Нет ничего ярче желания. Его рождает истинная надежда. Люди полны надежды. Отчаянной надежды. Радостной надежды. Даже у тех, кто страдает – я бы сказал, особенно у них, – есть надежда. Предвкушение того, что завтра будет лучше, чем сегодня. Я нахожу это очень забавным.

– Тогда ты жесток, – заявила она без тени осуждения.

– Меня заперли здесь люди. Ну, один человек. Твой дорогой муженек рассказал, как он наткнулся на меня?

Она кивнула.

– Он сказал, что его отец нашел тебя в кратере.

Лазаро отвернулся, глядя на других зверей в клетках рядом с ним.

– Я упал на эту планету с метеоритным дождем и приземлился недалеко от его лагеря. Я был слаб и, приходя в себя после падения, пообещал нашедшему меня человеку исполнить его желание в обмен на помощь. Все, что у меня с собой было, – броня и меч из драгоценного сплава с моей галактики. Ну да, и моя одежда, потому что тогда я носил одежду. Пока я спал, его сын расплавил металл и сделал из него наручники для меня и кольцо. Оно позволяет мною управлять.

– Если я помогу тебе выбраться отсюда, ты будешь свободен?

– Не совсем, – ответил Лазаро с грустной улыбкой. – Даже если я вырвусь на волю, он сможет вызвать меня. Распоряжаться мной.

Орхидея разочарованно вздохнула. Она не надеялась, что предать своего мужа будет легко. Затем погладила живот. Сможет ли она действительно сделать это, если позже ее гнев утихнет? Если Боливар посмотрит на нее, как в первый день их знакомства?

– Твоему сердцу, чтобы быть сильным, не обязательно быть железным, – сказал Лазаро.

– Держись подальше от моих мыслей, – ответила она.

Он слегка усмехнулся.

– Ах, но это главное! Я чувствую, что у тебя на уме и на сердце. Вот почему я знаю, что только наша сделка, коль скоро ты сдержишь слово, поможет тебе обрести себя. Я знаю, ты желаешь большего. Даже океан, по которому мы плывем, не в силах вместить желания твоего сердца. Даже Боливар.

– Ты сказал, что, если я дам тебе свободу, ты дашь мне почувствовать вкус твоей силы.

Во рту у нее пересохло от голода, которого она прежде не испытывала.

Он медленно встал, наблюдая за ней глазами цвета ночного неба.

– Да, именно так.

– Я не хочу пробовать. Я хочу ее получить. Хочу получить частицу твоей силы и навсегда ее сохранить. И я хочу, чтобы ты научил меня ею пользоваться.

Ей следовало лучше подготовиться. Не обнаруживать нетерпения, прозвучавшего в голосе. Но оно уже вырвалось, и она не могла загнать его обратно.

Он молча бродил по клетке, обдумывая ее слова. Два десятилетия он провел взаперти, побежденный ужасным десятилетним мальчиком. Теперь он торговался за свободу с девушкой, которая так легко отдала свое сердце. Но он знал, что Живую Звезду освободит настоящая любовь Боливара, та, которую тот вызвал по собственной воле. Так постановила Агустина, и, хотя он сомневался в способностях и честности людей, в ее даре он не сомневался.

– Заключим сделку, Орхидея. – Он ждал с протянутой рукой. Она пожала ее. Его ладонь была твердой и холодной, а ощущение похоже на то, какое она испытала, впервые дотронувшись до снега.

– По рукам.

Из коридора донесся шум. Голосá. Охранника и, возможно, самого Боливара.

– Мне пора, – сказала она.

– Принеси кольцо и раздобудь ключ. Оно того же цвета, что и мои цепи. – Он вцепился в решетку перед собой.

– Погоди, – сказала она, оглядываясь на дверь. – В чем сила его кольца?

Лазаро поднял левую ладонь и посмотрел на нее.

– С его помощью он управляет мной.

Украсть ключ и кольцо, которые муж всегда держит при себе. Это немыслимо. Но, возвращаясь в свою комнату, она представила вкус этой силы, пусть даже малейшей ее частицы. Она была женой Боливара Лондоньо III. Сиреной Эквадора. Божественной Орхидеей. Незаконнорожденной Дочерью Волн. Она повидала такие уголки мира, которых прежде и представить себе не могла, а когда она заполучит ключ и кольцо, то увидит все остальное. Зачем ограничивать себя этим миром, если у нее есть шанс увидеть галактику?

Часть IV. Hasta la raíz[46]

26. Что нужно, чтобы вызвать мертвых

Саранчу оказалось трудно изловить. Когда они думали, что собрали уже всех насекомых, те обнаруживались в чашках кофе, в сумочке Хефиты, когда она один раз выбежала куда-то по делам. Прятались под днищем машины и в моторе. Поначалу Ана Крус пыталась их давить, но постепенно привыкла к их зеленым физиономиям в кухонном шкафу и в банках с хлопьями и рисом.

Ана Крус не была так набожна, как Хефита. Ее крестили, она приняла первое причастие. Ходила в церковь, пока был жив отец. Но потом перестала. В ее доме были изображения Девы Марии, а в ее спальне – крест. Иногда она задавалась вопросом: это потому, что она на самом деле верила или просто боялась альтернативы? Но когда, спустившись по лестнице, Ана Крус обнаружила, что Татинелли мертва, она стала молиться усерднее, чем когда-либо прежде. Она молилась за членов семьи Монтойя, живых и мертвых. Потрясенная, Ана Крус неотрывно смотрела на безжизненное тело Татинелли. Хрупкая девушка казалась принцессой из сказки, отдыхающей после своей жертвы на ложе из виноградных лоз.

Виноградные лозы тоже стали проблемой. Они проникли в комнату из сада, росли из живота Татинелли. Никто не хотел забирать тела. Ни в больницу, ни в морг. Еще слишком много чиновников и зевак собралось у дома. Репортеры и вертолеты. Как стервятники. Даже священники, минуя охрану, совершали паломничество в закрытый для посещений квартал, потому что никто, даже охранник, не может отказать священнику.

Официальная версия была такова. Злоумышленники пытались похитить Майка и Татинелли Салливан, туристов из Соединенных Штатов. Преступники были изгнаны другими членами семьи и скрылись. У полиции не было подозреваемых.

Такова была официальная версия.

Другие, те, кто видел Монтойя прежде, кто восхищался Божьими дарами, растущими у них из кожи, имели на этот счет другое мнение. Они называли это чудом.

Рей выпил всю бутылку бурбона, которую Майк намеревался осушить в память о Феликсе Монтойи. Рианнон спряталась в саду, плача и перешептываясь с кузнечиками, окружавшими ее, подобно благодарным зрителям. Тем временем Маримар просматривала каждую находку, каждую фотографию. Она упорно искала сведения о Живой Звезде, но ничего не могла найти. Ни настоящего имени. Ни музейных данных. Подобно Орхидее, он оставался загадкой, которую им никак не удавалось разгадать.

Никто из них не спал, и ели они только потому, что их заставляла Хефита. Главным образом они ждали, когда можно будет похоронить тела погибших. Маримар позвонила родственникам в Четыре Реки, велела им никуда не выходить и держаться вместе, а потом сидела и слушала плач Рейны, матери Татинелли. Этот плач преследовал Маримар, когда она возвращалась в мыслях к событиям той ночи. Как Живая Звезда их обнаружил? Почему он не вернулся? Она стояла во дворе, обратив лицо к ночному небу. Вслушивалась в тишину, ожидая услышать шепот, угрозу. Странный, похожий на гул колокола голос, звучавший на задворках ее сознания. Но никто не появлялся.

Чудеса закончились.

Чудеса или нет, но дела не терпели отлагательства. Нужно было подготовиться к похоронам. Перед смертью Татинелли сказала, что хочет остаться здесь. Несмотря на мольбы Рейны вернуть тело дочери домой, они не могли пойти против последней воли Татинелли. Особенно после того, как она их спасла. Что до Салливанов, то они оставили сообщение на автоответчике, но никто им не перезвонил.

Заметив их отчаяние, Хефита подошла к Маримар. Та сидела в саду с блокнотом на коленях и рисовала восьмиконечные звезды. Ими было заполнено множество страниц, розами ветров без карты, задающей направление.

– Что-нибудь случилось? – спросила Маримар, увидев лицо Хефиты.

Пожилая женщина оглянулась через плечо, скручивая низ своего фартука.

– Я знаю, кого вы можете спросить об Орхидее.

Маримар выпрямилась.

– Кого? И почему ты нам раньше не сказала?

– Потому что женщина, которую нужно спросить, десять лет как мертва.

– Скажи, кто это.

И Хефита сказала. С учетом всех обстоятельств, это была не самая странная вещь, какие Маримар доводилось слышать. Она могла бы додуматься до этого сама, но в глубине души по-прежнему сопротивлялась возможности невозможного. К тому же она была в отчаянии.

* * *

На следующий день десятки людей явились к их дому на похороны. Они бормотали слова «чудеса», «святые» и «одни». Они знали, что у прекрасных потомков Божественной Орхидеи знакомых в городе не было. Пришел даже профессор Кеннеди Агилар и предложил помощь с гробами.

Рею и Маримар не пришлось нести тяжелые гробы в одиночку, и похоронная процессия затопила улицы, как черная река, прокладывающая путь к шестым воротам гуаякильского «Родового кладбища» у подножия холма Кармен. Люди, жившие на холме, любили говорить, что этот холм – лучшее место в городе. Лучшие виды на город, отсутствие туристов и всего несколько шагов до места последнего упокоения, когда настанет время вернуться к Богу.

Во время их двухмильного шествия до кладбища небо потемнело, и молния возвестила о надвигающемся дожде. Рианнон взяла Хефиту за руку и вытерла слезы, которые тут же затвердели. Шедшие за ними бросились подбирать мерцающие жемчужины, рассовывая их по карманам. Другие съедали их просто для того, чтобы узнать, каковы чудеса на вкус. Рей ронял не только слезы. С его запястья упало три лепестка. Крепко держа один из гробов на плече, он поднял лицо к руке и втянул в себя воздух. Он ощутил едва заметный запах разложения. Запах роз, забытых в вазе с водой, которая протухла. Он ничего не мог с этим поделать, во всяком случае до тех пор, пока на кладбище они не нарушат несколько юридических и этических законов.

Татинелли и Майка похоронили в мавзолее семьи Монтойя, увенчанном статуей ангела.

– Кажется, что ангел вот-вот улетит, – сказала Рианнон.

Наконец, все разошлись, и у мавзолея остались Ана Крус, Хефита и кузены Монтойя.

– Кстати, – сказала Ана Крус, – мне это не нравится. Рири слишком мала для подобных вещей.

Рей, стрельнувший пачку сигарет у одного из зевак, поднес одну к губам.

– Для таких вещей однозначно и я слишком молод.

– Я уже не маленькая, – возразила Рианнон, – и мы одна команда. Вы не можете меня отстранить.

– Мы и не станем, – заверила ее Маримар.

Подняв руки в знак поражения, Ана Крус вышла за ворота кладбища, чтобы постоять на шухере и в случае чего подкупить сторожа. Когда она ушла, появился невысокий коренастый мужчина с темно-бронзовой кожей и в парусиновой шляпе, покрытой той же белой краской, что и кладбищенские гробницы. Он притащил в рюкзаке кирку и кувалду и, здороваясь с семейством Монтойя, отвел глаза. С пятнадцати лет Абель Тьерра де Монтес красил и расписывал фасады кладбищенских склепов. Мальчиком он учился на художника, но после смерти учительницы ее семья выгнала его на улицу. У него была твердая рука, и портреты его кисти пользовались популярностью у тех, кто платил за содержание могил своих родичей. Когда-то Хефита оказала Абелю услугу, познакомив его с будущей женой, и, хотя он не считал естественным то, что намеревалась сделать эта семья, он не мог отказаться от денег. Особенно сейчас, когда все больше людей забывали о своих покойниках.

За двадцать минут ему удалось снять верхнюю часть гробницы. Затем, перекрестившись, он поклонился Хефите и сказал, что вернется, когда настанет время закрыть гробницу.

Они уставились на кости. На черепе еще сохранились клочья волос, а на простом бледно-голубом платье – густая паутина.

– Что нужно делать? – спросила Маримар.

Черное платье, позаимствованное у Аны Крус, вызывало зуд. Пот струился по груди и позвоночнику. В нос ей ударил запах цемента и разложения, и она стала дышать ртом.

– Моя мать делала это однажды, – сказала Хефита, поднося к деревянной палочке зажигалку Рея. – На смертном одре моя бабушка призналась, что отец моей матери не был ей родным. Но умерла, не успев произнести его имя.

– Эта штука для того, чтобы вызывать мертвых? – спросил Рей.

Хефита сморщила нос и положила палочку на край могилы.

– Palo Santo[47]. Оно очищает. И пахнет хорошо.

– Ритуал у твоей матери ведь сработал? – спросил Рей, развязывая узел галстука и расстегивая пуговицу под адамовым яблоком.

Хефита уставилась на кости. У ее матери были вопросы, ответить на которые могли только мертвые. Хефа, чье настоящее имя было Мария Луз Руми, жадно собирала слухи о некромантии и воскрешении, пока не нашла подходящее средство.

– Да. Она обнаружила, что ее настоящим отцом был ее дядя. Моя мать догадывалась, что правда может ей не понравиться. Разница в том, что ей пришлось копать.

Рей усмехнулся.

– Нам повезло.

– С чего начнем? – спросила Маримар.

– Вы должны сосредоточить всю свою энергию на семейной связи. Она в наших костях, нашей крови. Она касается вопросов, на которые мы хотим получить ответ. Тайн, травм и заветов, которые мы унаследовали, но о которых не подозреваем.

Взгляд темных глаз Хефиты упал на руку Рея. Исчез еще один лепесток. За предыдущие семь лет он не потерял ни одного. После нападения прошлой ночью – целых четыре.

– Зловония могло бы быть и поменьше, – пробормотал Рей.

Хефита легонько стукнула его по затылку.

– Эта связь реальна. Обычно для призыва мертвых используют кровавую жертву. Но ваша семья еще не оправилась от множества недавних смертей, этого достаточно. А теперь сосредоточьтесь. Вы никогда не видели свою прабабушку, но кровь подобна привязи, даже если она истерта. Ваша связь идет в глубину, hasta la raíz.

До самых корней.

Рей вспомнил мальчика, которым когда-то был, сдержанного и тихого. Ему хотелось спрятаться в стопках бумаг и столбиках цифр, которые складывались в аккуратные решения. Он не ожидал от себя, что когда-нибудь выкопает кости своей прабабки. Хотя, если быть точным, ему не пришлось копать в буквальном смысле слова. Он снова попытался избавиться от лишних мыслей. Сосредоточиться на том, чего он хочет. Каждый раз, когда он обращался к этой силе, этому дару, проклятию – что бы это ни было на самом деле, – его желание было простым. Создавать произведения искусства. Значит, так тому и быть. Он представил себе дерево Орхидеи. Они трое перед тем, как на них напал Живая Звезда, пытались поговорить со своей бабушкой. Они услышали предупреждение Орхидеи, но слишком поздно. Он исследовал искру своей силы, своего дара. Рианнон сказала, что раньше Маримар и Рей по-настоящему не слушали Орхидею, но разве в доме тайн они могли научиться общению?

Рианнон, закрыв глаза, ощутила жар на коже возле розы, которая снова стала ярко-розовой, напомнив ей о матери, ее прекрасной, терпеливой матери, защитившей ее. Ей расхотелось плакать. И захотелось помочь Маримар и Рею слышать и видеть. Откуда-то из тени мавзолея донесся легкий ветерок, глубокий стон.

Маримар вспомнила фотографии Изабеллы Белен Монтойя Буэнасуэрте. У нее уже сложилось мнение о прабабушке, и оно не было благоприятным. Она почувствовала бешеное биение пульса в горле и сосредоточилась на нем. Как далеко внутрь уходят корни бутона? Когда Татинелли увозили, Маримар заметила золотой лавровый лист у нее на пупке. Есть ли такой же лист внутри Маримар? Соткана ли она из корней и лиан? Есть ли цветы в ее легких? Шипы вокруг сердца? Хефита велела им проникнуть в самую глубину, hasta la raíz, до самых корней. Tía Парча похоронена в Нью-Йорке. Ее мать, tía Флоресида, Пенни и дедушка Луис – в Четырех Реках, в корнях дерева Орхидеи. Tío Феликс – здесь, в реке, а теперь Татинелли – в этом склепе, рядом со своей прабабушкой. Где похоронят ее, когда настанет время? И кого это волнует?

По ее щеке сбежала одинокая слеза.

И тут загремели кости. Потом подровнялись, собираясь в подобие человека.

Скелет Изабеллы Белен Монтойя Буэнасуэрте уселся в гробу.

27. Los Huesos de Isabela Belén Montoya Buenasuerte[48]

– Что вы со мной сделали? – спросила Изабелла надменным голосом, четко выговаривая слова. Поверх костей, подобно прозрачной оболочке, обозначался едва заметный силуэт женщины, какой она была прежде. Перед ними был призрак. Настоящий призрак. – Кто вы такие?

– Это я, сеньора Изабелла! Хефита Руми…

– Разумеется, я узнала тебя, Хефита. Но кто они? – костлявый палец указал на Рея, Маримар и Рианнон.

– Я Маримар, а это Рианнон и Рей.

– Рей? – спросили кости Изабеллы. – ¿Rey de qué?[49]

Маримар фыркнула. Его мать дала ему имя Реймундо, по-испански «король земли», вместо обычного Рей. Она его всегда звала «мой маленький король земли». Конечно, это было мило, когда ему было пять. Но, очевидно, прабабушка была другого мнения.

– Это уменьшительное от Реймундо, – объяснил он и глубоко затянулся сигаретой.

– Я бы сказала, что рада познакомиться с вами, но кем вы мне приходитесь, чтобы будить меня? Как долго я была мертва, Хефита?

– Почти десять лет, сеньора, – ответила та, перекрестившись.

– Мы твои правнуки со стороны Монтойя, – объяснила Рианнон.

– Монтойя? Каких Монтойя? Со стороны моего брата или сестер?

– Ни то, ни другое, – резко произнесла Маримар. – Мы потомки Божественной Орхидеи. И у нас есть к тебе вопросы.

– Орхидея спаслась, – произнесла она с радостной печалью. Она повторяла ее имя до тех пор, пока печаль не уступила место гневу. Кости Изабеллы затряслись от возмущения.

– Спаслась и не сказала мне! Не надо мне ваших вопросов! У меня нет на них ответов. Позвольте мне покоиться с миром.

Маримар и Рей обменялись понимающими взглядами.

– Ну, теперь мы, по крайней мере, знаем, в кого Орхидея такая упрямая.

– Как вы смеете со мной так разговаривать? – кости Изабеллы едва не задохнулись от ярости, если бы кости могли задыхаться. – Какая наглость! И поделом Орхидее, что у нее такие наглые внуки. Что это у тебя на коже?

– Подарок mamá Орхидеи, – ответила Рианнон, ухватившись за край гробницы. Она наклонилась, не отстранилась, как Маримар и Рей, как Хефита, стоявшая у стены, из страха перед мертвецом. – И я на самом деле твоя пра-правнучка. Нам нужна твоя помощь, иначе Звезда доберется и до нас.

– Если он это сделает, я не дам тебе покоя во веки веков, – пробормотал Рей.

– А моя дочь? Почему бы вам не спросить ее? – Изабелла скрестила руки на груди.

– Ее нет ни среди живых, ни среди мертвых, – объяснила Маримар. – Мы бы не потревожили тебя, но мы знаем, что ты была там, когда загорелся цирк Лондоньо.

– Нет, меня там не было.

– Ты лжешь, – прямо заявила Маримар.

– Мы видели тебя на пленке, – сказал Рей.

Скелет повернулся к Хефите, вокруг него вились пылинки.

– Mira cómo me hablan[50]. Никто из других моих внуков не говорил со мной в подобном тоне. Неужто я была такой грешницей, что заслужила такое нечестивое обращение?

– Мы оставим тебя в покое, – пообещал Рей. – Но мы должны знать. Ты говорила с Орхидеей в ночь пожара?

– Ах, там! – Она фыркнула, задрав нос к потолку, как будто не была мешком с костями, который разлагался десять лет. – Ужасное место! Моя дочь одета как шлюха и выставлена на всеобщее обозрение. Правы были те, кто сказал, что она родилась невезучей.

– Не смей так говорить о моей бабушке! – крикнула Маримар, и из ее горла вырос второй шип, такой же, как первый. – Быть может, если бы ты любила ее, обращалась с ней по-человечески, она бы не сбежала и мы с тобой теперь бы не разговаривали.

Кости напряглись. Ледяной холод обжег их кожу, когда Изабелла сказала:

– Вы не знаете, через что я прошла. Не знаете, каково мне было. Через два года после ее побега «Феерия Лондоньо» вернулась в Гуаякиль. Я видела Орхидею на плакате. Я, разумеется, сняла его, чтобы никто из соседей ее не узнал. Я пыталась все исправить. Пыталась ей сказать, чтобы она вернулась домой. У нее был ребенок. Ребенок не должен расти в таком месте.

– Педрито, – сказал Рей. – Он… он умер. Наверное, той ночью, но мы не знаем точно. Нам нужно знать все, что ты видела. Все, что сказала Орхидея.

– Зачем?

– Все Монтойя такие? – спросила Маримар, наполовину смеясь, наполовину плача. – Просто… скажи нам, пожалуйста.

– Да, – Изабелла повернулась к ним щекой. – Раз вы нарушили мой вечный сон, то я, по крайней мере, хочу знать зачем. Вы принесли мне что-нибудь?

Хефита посоветовала им взять с собой то, чего мертвым может не хватать в загробной жизни.

Поскольку правнуки из Четырех Рек не были знакомы со своей прабабушкой, они тщательно выбрали подарки. Маримар принесла серебряную фляжку с виски. Рей – сигареты, а Рианнон – свою пластиковую куклу Русалочку. Хефита предложила бывшей хозяйке вкусную еду – сладкую умиту[51]. Изабелла, довольно хмыкнув, забрала все к себе в могилу, сунула сигарету в рот и наклонилась, чтобы Рей дал ей прикурить.

Хефита и Маримар тоже взяли сигареты, предложенные Реем – им казалось, что случай этого требует.

– Прекрасно. Расскажите о своих проблемах, – обратилась к ним Изабелла.

– Нас преследуют. – Маримар невольно оглянулась через плечо. – Когда Орхидея работала в цирке, она что-то похитила. Что-то такое важное, что за это можно убить. Некий дар. Перед смертью Орхидея передала этот дар троим из нас. Нам нужно выяснить, как уничтожить человека, у которого она это взяла, прежде чем он убьет кого-нибудь из нас. Она сообщала тебе что-нибудь, что могло бы нам помочь?

Кости Изабеллы выпустили дым. Она разглядывала стоявших перед ней людей. Никто из ее детей от Буэнасуэрте не пытался ее разбудить. Но, опять-таки, никто из них не верил в такие вещи. Когда-то она сама в них не верила. В смерти была какая-то невесомость. Теперь, когда Изабелла не была живой, но бодрствовала, она вновь испытала все угрызения совести, которые испытывала прежде. Они, как иглы, пронзали ее насквозь, напоминая о ее грехах.

– Когда я пошла повидаться с дочерью, – медленно произнесла она, – я, как уже сказала, собиралась попросить ее вернуться. Когда я добралась туда, то в глубине души надеялась, что я ошиблась, что на самом деле это не она. Но там была она. Сияющая. Прекрасная. Она даже пела для толпы. Я и не знала, что у нее такой сильный голос. Сначала я подумала, что она ведет себя непристойно, потому что платья, которые там носили, были непомерно короткими, но, когда я увидела ее вблизи, она… светилась. Вильгельм запретил мне с ней видеться. Он, разумеется, потом узнал. Как можно скрывать такое от мужа? Он запретил мне рассказывать об этом другим детям. Но она была моей дочерью. Я скучала по ней больше, чем могу выразить словами. Я очень многое должна была сделать по-другому, но была не в силах ничего изменить.

Изабелла развернула желтый кукурузный лист умиты. Ее движения были изящны, но она ела руками и жадными глотками пила виски. Каждый кусочек, проходивший через ее призрачный рот, превращался в пепел.

– Я отправилась туда, чтобы встретиться лицом к лицу с Орхидеей. Она была похожа на новую женщину. Очень уверенная в себе. Замужем, судя по кольцу на пальце. Я познакомилась с ее маленьким сыном, Педрито. Он был таким милым, ему едва исполнился год. Я хотела обнять его, но она мне не позволила и попросила меня уйти.

Разве я не сделала с ней то же самое? Я оттолкнула ее из-за своего собственного стыда. Мне не следовало уходить, но я ушла. Это моя вина. Мы, Монтойя, не говорим друг с другом. Никто из нас. Почему мы никогда не говорим? Молчание – язык моей семьи. Проклятие, созданное нами самими. Это наследство моя дочь получила от меня, и я об этом безмерно сожалею.

Изабелла Буэнасуэрте была старой женщиной, которая горько сожалела о прошлом и унесла это чувство с собой в могилу. Оно изливалось из нее мерцающими слезами.

– Я достаточно хорошо знала свою дочь, чтобы понять: что-то случилось, – сказала Изабелла, шмыгнув носом и жадно затянувшись сигаретой. – Я это поняла по ее глазам. Она была напугана.

– Ты видела Живую Звезду? – спросила Маримар.

Изабелла молчала, как будто всеми силами пыталась вспомнить ту ночь.

– Да, да, видела. Я собиралась уйти после выступления Орхидеи, но осталась до конца. Его выкатили в железной клетке. И назвали Живой Звездой. Знаете, я думала, что это очередной трюк. Пытаются надуть простых людей. Но он светился изнутри. Его невозможно было разглядеть, только его очертания. Орхидея тоже наблюдала за ним, приоткрыв занавес. Вот тогда я воспользовалась своим шансом и пошла за ней. Вы говорите, Живая Звезда тоже выжил?

Рей кивнул и закурил еще одну сигарету.

– Он пообещал, что никогда не перестанет нас преследовать.

Застучав костями, Изабелла покачала головой.

– Я пыталась найти ее, когда цирк загорелся. Но не нашла и подумала, что она погибла. Вместе с Педрито. Моя бедная девочка. Это моя вина, а не Звезды. На самом деле ей не повезло со мной.

Маримар ухватилась за край гробницы.

– Напрасно мы сюда пришли.

– Не говори так, – сказала Изабелла, как будто ей дали пощечину. – Я не слишком хорошо знала свою дочь при жизни. Но благодаря вам, возможно, узнаю ее немного лучше. Знаете, есть кое-что… Когда Орхидея была маленькой девочкой, она разговаривала с рекой чаще, чем со мной. Она сказала, что заключила договор с речным чудищем. Я бы не удивилась, если бы после пожара она вернулась к реке.

Маримар вытерла уголки глаз.

– Покойся с миром, – сказал Реймундо. – Спасибо.

– Что вы будете делать?

– Пойдем к реке, – ответила Маримар.

– Возьмите это. – Изабелла оторвала кончики трех пальцев и передала своим потомкам. – Держите их при себе. Спрячьте в безопасном месте. Я не сумела защитить свою дочь, но, может быть, смогу защитить вас.

Маримар усмехнулась.

– Что тут смешного?

– Ты на мгновение напомнила мне бабушку, – сказала Маримар.

Изабелла откинулась на спину, сложила руки на груди и закрыла глаза. Она больше не казалась призраком.

– В конце концов, она моя дочь.

28. Цветок, ворующий у звезд

Когда Орхидея начала искать ключ, чтобы освободить Лазаро, Боливар сделался таким внимательным, таким любящим, что она едва не передумала. В ее мысли просочилось сомнение. С чего ей верить на слово не собственному мужу, а другому мужчине? Человеку, который даже был не человеком, а небесным существом. Упавшим богом, пойманным в ловушку смышленым директором цирка для развлечения других.

На протяжении всего их плавания Боливар вновь и вновь доказывал свою любовь и желание. По пути в Сантьяго, Чили, после того как они пересели на другой корабль в Панаме, Орхидея бóльшую часть времени гуляла по палубе, наслаждаясь прохладным бризом. Она разговаривала со своим еще не родившимся ребенком. Ей хотелось, чтобы он, появившись на свет, узнал ее по голосу.

Во время одной из таких прогулок к ней подошел другой пассажир и прислонился к перилам рядом с ней.

– Какое прекрасное зрелище.

Кивнув, она вежливо улыбнулась, и только.

Мужчина наклонился. Он был красив, хорошо сложен. Из тех мужчин, что украшают вазу экзотическими фруктами, но никогда их не едят. Акцент, вероятно, скандинавский.

– Я имел в виду вас.

Он потянулся к ее щеке, но не успел ее коснуться, как Боливар схватил незнакомца за пальто и прижал к перилам. Угроза была очевидна. Орхидея попыталась оттащить Боливара, но у нее не хватало сил.

– Прекрати, Боливар, пожалуйста!

– Он собирался коснуться тебя! – дико кричал Боливар.

К счастью, оказавшийся поблизости Лучо не позволил ее мужу сесть в тюрьму за непредумышленное убийство. Вернувшись в каюту, Боливар поцеловал ее, прижался лицом к ее выпуклому животу и попросил прощения за то, что ее напугал. И снова все стало хорошо. Таким был Боливар: мгновения любви, обожания, страсти, предательства и ревности. И все мимолетны.

Когда луна становилась полной, течение внутри него менялось. Он слонялся по переполненным салонам и гостиным в поисках хорошенькой девушки, которую можно было бы трахнуть в темных закоулках корабля. Он был вервольфом, который ждал единственной ночи хаоса, ярости и диких мечтаний, заставлявших его забыть о жене и растущем в ее утробе сыне.

Именно в такой день, единственный в месяце, когда он отсутствовал всю ночь, Орхидея заставила себя вспомнить о своей ярости. Она сходила от нее с ума. И мало-помалу превратилась в новое чудо, женщину, сделанную из железа. Но сколько бы раз она ни опустошала шкафы и чемоданы Боливара, сколько бы раз ни выворачивала карманы бесчисленных фраков и костюмов, сколько бы ни рылась в его нижнем белье и носках, ключ не находился. Но все же Орхидее удалось кое-что обнаружить: каждую ночь, сразу после полуночи, Лучо покидал свой пост ради тайных встреч с Девушкой-Волчицей. Эти мгновения Орхидея проводила с Живой Звездой.

Лазаро начинал терять терпение. Они уже пересекли Чили, заглянули в Аргентину, теперь должны были отправиться на север, в Гуаякиль, а потом вернуться в Картахену, где для Лондоньо все началось.

– Возможно, – размышлял Лазаро, – мне удастся найти другую девушку с ледяным сердцем, которая захочет осуществить свою мечту так же сильно, как и ты, а возможно, сильнее.

Она сидела там, где всегда, у двери его клетки на шерстяном одеяле. Сколько раз он это повторял? Всегда одна и та же угроза.

– Очень жаль, моя дорогая упавшая звезда, но ты уже раскрыл свои карты. Я именно та девушка, которую ты ищешь.

Он позволил себе посмеяться вместе с ней и принял ее подарки. Ему не нравилась человеческая еда, потому что он не знал, что Боливар скармливал ему объедки, которыми кормили собак. Орхидея приносила ему пирожные с кремом, пирожные с засахаренными ягодами. Она заставила его попробовать вина и рассказать о путешествиях по звездам. Каково это – быть чистой энергией, светом и сознанием. Она никогда от этого не уставала, от обещания бесконечного чуда.

Каждый раз, когда она уходила, он говорил:

– Не забудь о своем обещании, Орхидея.

– Не забуду, – уверяла она. Но никогда не могла понять, кому она лжет, себе или ему.

* * *

На поздних сроках ее беременности Боливар обращался с ней, как будто она была стеклянной. Самой хрупкой вещью в его коллекции. Она уже не выступала на арене, но все равно присутствовала на представлениях. Наблюдала, как Боливар задерживает взгляд на красивом лице в толпе, как в одиночку прослушивает новых исполнительниц, ночью, по несколько часов. Он перестал заниматься с ней любовью, пока она была в положении. После рождения ребенка, здорового красивого мальчика, который был его точной копией, привычки Боливара остались прежними. По цирку поползли слухи. Мирабелла и Агустина с сочувствием смотрели на нее. Лучо одаривал ее доброй улыбкой, а он никогда никому не улыбался, кроме своей возлюбленной. Иногда она задавалась вопросом: возможно, то же чувствовала ее мать после ее рождения, кормя ребенка грудью и ожидая возвращения мужчины. Затем Орхидея напомнила себе, что не станет стыдиться. Она преисполнилась решимости стать для Педрито лучшей матерью, чем Изабелла Буэнасуэрте была для нее.

Вскоре циклы Боливара стали и ее циклами. Он уходил, он возвращался, любил ее, потом снова уходил. Он уверял Орхидею, что данное им обещание любить ее вечно написано кровью. Она носила его имя. Она родила ему ребенка. Все остальное не имело значения, и никакие свидания в счет не шли.

Она решила проверить его теорию на практике. Хотя Орхидея не была неверной, она решила подразнить Боливара. Пока в Ла-Пасе, Боливия, шло представление, она оставила Педрито на попечение прорицательницы Агустины и провела ночь со своими друзьями в таверне. Мужчины покупали ей выпивку, пытались приблизиться, чтобы сосчитать ее родинки. Они хотели, чтобы она оставила свой автограф у них на коже, прямо над сердцем. Не успела она закончить подпись, как услышала, как хлопнула дверь, и, не поднимая глаз, поняла, что это он.

Боливар отыскал ее. Должно быть, один из его грузчиков последовал за ней и донес. На этот раз Лучо не было рядом, и некому было оттащить Боливара от мужчины, который прикасался к его жене. Он бил незнакомца до тех пор, пока у того не заплыли оба глаза, пока Орхидея не издала дикий крик, заставивший его опомниться. Его отправили в местную тюрьму.

Незнакомец выжил, но ослеп на один глаз, и Орхидее пришлось заплатить двойной залог, чтобы ее мужа отпустили – на условии, что цирк покинет Ла-Пас той же ночью.

Боливар и Орхидея вцепились друг в друга от отчаяния и страха одиночества. Только во время ссор им удавалось вновь разжечь страсть, которую они когда-то испытывали друг к другу. Он хотел, чтобы она выкрикивала его имя. Она хотела, чтобы он умолял. Орхидея понимала, что этого недостаточно. Слов Боливара уже было недостаточно. Этой жизни уже было недостаточно. И вот она начала строить планы. Искать. Она узнала от Лазаро о галактике и магии. Чтобы ее предательство сработало, нужно было оказаться в Гуаякиле. Заполучить его кольцо, которое он никогда не снимал, и ключ.

Когда Педрито исполнилось три месяца, Боливар спутался с одной из новых египетских танцовщиц, исполнявших танец живота, которых они взяли на перуанскую часть тура.

Орхидея любовалась собой в зеркале, вынимая шпильки из волос, а Боливар собирался уходить, когда она сказала:

– Передай Сафи мои комплименты по поводу ее сегодняшнего выступления.

На этот раз он не стал ничего отрицать. Просто пулей вылетел из комнаты. И когда он через несколько секунд вернулся, она по глупости подумала, что он вернулся, чтобы попросить прощения. Загладить свою вину. Заняться с ней любовью.

Но он просто забыл цилиндр. И тут Божественная Орхидея поняла. Разгадала часть тройной головоломки. Имелся один предмет, который она никогда не обыскивала. И второй, который всегда был при нем и который он снимал только у них в каюте.

Когда Боливар ушел на ночь, она пробралась к Лазаро. Педрито уютно спал в слинге у нее на груди.

– Я знаю, где ключ, – выпалила она, задыхаясь.

Лазаро приглушил свое свечение и улыбнулся. Она привыкла к его бледной обнаженной фигуре. К прекрасным перламутровым отметинам на коже. Его радужки двигались, словно звезды на небе. Но никогда она не видела у него такой довольной улыбки. Он стал еще красивее.

– Тогда почему ты здесь? Почему не заберешь его?

– Я же тебе говорила, мы должны оказаться в Гуаякиле, дома. Остается еще кольцо. Он не расстается с ним даже во сне. Я никогда не видела, чтобы он его снимал.

– Тогда соблазняй его, пока он крепко не уснет.

– Мы не… – Орхидея издала сдавленный звук. – Мы не… он больше не хочет меня.

– Хочет, – заверил Лазаро. – Он просто доволен, что ты принадлежишь ему.

– Я никому не принадлежу.

– Храбрая Орхидея, – усмехнулся он. – Кто будет развлекать меня, когда я вернусь к звездам?

– У тебя нет друзей? Или родных?

– У нас нет таких слов. – Лазаро нахмурился. – И у моих сородичей нет чувства юмора.

Тогда она улыбнулась, по-настоящему улыбнулась.

– Лазаро. Когда ты поделишься со мной своей магией, будет ли это… будет ли это больно?

– Мне будет больнее, чем тебе, – тихо проговорил он. – Мне придется тебе открыться.

– Звучит интимно, – заметила она с беспокойством в голосе.

– Поверь мне, это не плотский неуклюжий секс, который есть у вас, людей. Я впущу тебя в то, что делает меня самим собой. Я полагаю, ваши священники назвали бы это душой. Это все равно что вскрыть вену и позволить тебе питаться мной. Потреблять ту силу, которая делает меня тем, кто я есть. Я должен быть уверен, что ты меня не убьешь. Я вверяю себя тебе.

– Знаю, – отозвалась она. – Спасибо.

– А потом можешь идти своим путем. Исполнять свои желания. Я искренне надеюсь, что наши пути больше никогда не пересекутся, мой друг. – Лазаро просунул руку сквозь железные прутья, коснулся носика Педрито и вздрогнул, когда ребенок заплакал.

– Что я сделал не так?

Она засмеялась и запела бессмысленную колыбельную, которую ей пела мать.

– Ты когда-нибудь держал на руках ребенка?

– Конечно, нет.

– У тебя могут быть дети? – спросила она. – Я имею в виду, если бы ты остался на Земле?

– Да, наверное. Но мне здесь не место, – сказал он, пораженный тем, что Педрито мгновенно успокоился при звуке голоса матери.

– Помни, Орхидея, каждый раз, когда ты пользуешься своей магией, за это приходится платить.

– Моя дорогая упавшая звезда, ты говорил мне это много раз.

– Если твой муж – типичный человек, это стоит повторить.

Орхидея отвела взгляд.

– По-моему, Боливар в порядке.

– Пока я здесь в оковах, он ни за что не платит. Это его лазейка. А тебе надо быть осторожной. Пожелав богатства, ты можешь получить миллион долларов в сукре, но на следующий день валютой страны объявят доллар, и обменный курс окажется не в твою пользу. Пожелав настоящей любви, ты, возможно, ее обретешь, но через год твой избранник может утонуть, потому что ты нечетко сформулировала желание.

«Я захотел тебя», – говорил Боливар. Что ж, по-своему он ее заполучил.

– Итак, ты мне советуешь быть точной, – поддразнила она.

– И осторожной. Это небесная магия, а не свечка на день рождения. И после того как ты получишь желаемое, дай мне слово, поклянись, что, когда магия начнет рассеиваться, ты не станешь меня искать.

– Мне бы этого не хотелось, – сказала она, но улыбнулась. – Куда ты отправишься?

Он поднял глаза к потолку. Когда он в последний раз смотрел на небо?

– Домой.

29. Дар речного чудища

После того как гробницу закрыли, Ана Крус отвезла их на берег реки в Ла-Атарасане. На этот раз из машины вышли только члены семьи Монтойя, они направились к краю шаткого пирса.

– Как выглядит речное чудище? – спросила Рианнон.

– Я видел только призраков и чудеса, – ответил Рей. – Чудища вне моей компетенции.

– По словам Орхидеи, это древнее чудище, наполовину человек, наполовину крокодил, – сказала Маримар. Кожа вокруг ее ключиц зудела, и она прижимала пальцы то к старому, то к новому шипу. – Вопрос не в том, как он выглядит, а в том, как привлечь его внимание.

– Я знаю! – Рианнон бросилась к мутной воде и, наклонившись так низко, что малейший ветерок мог ее перевернуть, сунула туда свою ручонку и потревожила ее гладь.

– Рианнон! – Рей, вздрогнув, потянулся к ней, но ей не угрожало никакой опасности.

– Папа Феликс! – произнесла она своим тихим волшебным голоском. Вода мягко плескалась от ее прикосновений. – Мне нужна твоя помощь. Можешь ли ты найти речное чудище, с которым дружила mamá Орхидея? Скажи ему, что она шлет ему привет.

Они ждали. Город Дуран за рекой скрывали низко нависшие облака. Вскоре небо начало темнеть. Дождевые тучи сгустились над головой, хлынул дождь, и Хефита крикнула, что они погибнут прежде, чем какой-то ложный бог откликнется на их зов. Издалека доносился шум машин, небо пронзали вспышки молний. Они ждали так долго, что начали терять надежду.

Маримар чувствовала бремя своей семьи. Боль у основания горла:

– Пора уходить.

– Смотрите! – указала Рианнон.

Скользкое существо длиной около фута, с телом человекоподобной рептилии и головой крокодила, выползло на пирс. Оно вцепилось когтями в верхушку столба, чтобы оказаться на уровне их глаз.

– Потомки Божественной Орхидеи, – хриплым голосом произнесло рептилоидное существо.

– Речное чудище… гм… друг Орхидеи? – спросил Рей.

Рианнон взяла его на руки. Он оказался меньше, чем они ожидали. Неужели он был тем самым существом, которое боролось со взрослыми мужчинами и заключило договор с их бабушкой?

– Речное чудище, – рыкнуло оно. – Давненько никто не звал меня по имени.

– Ты такой милый, – засмеялась Рианнон в своей обычной манере. – Mamá Орхидея говорила, что ты был длиной фута три.

Возмущенное существо, извиваясь, взобралось на плечо Рианнон, словно сомнительный Говорящий Сверчок.

– Мой дух становится меньше по мере того, как меня забывают.

Маримар откинула назад влажные волосы и вытерла с глаз капли дождя.

– Орхидея тебя вспоминала. Она рассказывала сказки о тебе.

– Незаконнорожденная Дочь Волн, моя подруга.

– Прошу прощения, но я должен спросить, – осторожно начал Рей. – Вы случайно не приходитесь нам дедушкой?

Речное чудище вцепилось в руку Рея, схватило острыми зубами лепесток розы и проглотило его.

– Нет.

Поморщившись, Рей потер пострадавшее место.

– Последние два дня были очень необычными. Мне просто нужно было убедиться.

Когда Рианнон засмеялась, Маримар ущипнула себя за переносицу:

– Мама Орхидеи сказала нам, что ты был здесь ее единственным настоящим другом. За нами гонится человек… существо. Нам нужно знать, обращалась ли когда-нибудь Орхидея к тебе за помощью. Мы должны остановить его, прежде чем он опять придет за нами.

Маленький дух крокодила причмокнул языком, как бы смакуя лепесток розы. Встряхнувшись, речное чудище оживилось и соскочило с плеча Рианнон, увеличившись в длину и ширину дюймов на шесть.

– Так-то лучше, – фыркнул он. Блестящие желтые глаза впились в молодых Монтойя, как будто впервые рассмотрели их, и существо отчетливо произнесло:

– После нашего договора я никогда не видел Орхидею. Мне очень не хватает ее на этом берегу.

– Ты видел все, что веками проходило через эти воды, – сказала Маримар. – И все же ты ответил на просьбу Орхидеи. Теперь сюда пришли мы. Заключи сделку с нами.

Речное чудище усмехнулось.

– Такая же настырная, как она… Мои силы иссякли, но, возможно, у меня есть кое-что, что вам поможет. Одна заколдованная вещь, оставшаяся от нашей сделки. С ее помощью можно поймать сотню рыб или одного человека. А освободить того, кто в нее попался, могут только я или Орхидея, потому что, дав клятву, мы заколдовали эту вещь.

– Что это? – спросила Маримар.

Существо сунуло лапу в широкую пасть и вытащило мерцающую нить.

«Не нить, а сеть», – подумала Маримар. Та самая сеть, которой пользовалась ее бабушка десятилетия назад, когда была не больше Рианнон.

– Возьмите ее.

Речное чудище отползло назад на четвереньках, удлиняясь и начиная походить не столько на легендарного зверя, сколько на крокодила; как будто с утратой магической силы менялся его облик.

Маримар подняла совершенно целую сеть. Клятва Орхидеи мерцала золотом в нитях, ибо что на свете сильнее слов?

– Спасибо, – поблагодарила она.

– Мы не знаем твоего имени, – сказала Рианнон.

– Никто и не спрашивает. Иногда я сам его забываю. – Он закашлялся, как будто ему было трудно говорить. – Меня зовут Килка.

– Я передам Орхидее, что ты здоров, Килка, – заверила его Рианнон. – И что ты нам помог.

Килка вошел в реку, затем остановился.

– Знаете, я не единственный, кто помнит Орхидею. Иногда я слышу, как кто-то зовет ее по имени.

Рей выпрямился. Он тоже слышал этот зов, когда болезнь Татинелли взяла над ней верх. Все произошло так быстро, что он не успел это осознать.

– Откуда он доносится?

– С холма Санта-Ана. Я слышу его раз в месяц, в полнолуние.

Затем Килка, речное чудище, исчез.

30. «Феерия» в феерическом огне

С тех пор, как «Феерия Лондоньо» вернулась в Гуаякиль, жизнь Орхидеи резко изменилась. Но она успела подготовиться. Шатры стали еще больше, а цирковые номера еще удивительнее. Боливар своим энтузиазмом вовлек в подготовку роскошного представления всех. Агустина плела нити судьбы. Дети с хрустом грызли молочными зубами ярко-красные яблоки в карамели. Женщины с крыльями за плечами шли по натянутым над ареной канатам, и все поголовно казались ангелами. Орхидея выступала в своем платье, распускавшемся, словно живой цветок, и еще как русалка, плывущая по морю. Танцоры, жонглеры и шпагоглотатели. Девушки-Волчицы, Мальчики-Тюлени и дикие звери. И наконец Лазаро, Живая Звезда. А в центре представления – маэстро манежа, провидец Боливар Лондоньо III. Орхидея так долго готовилась к этому дню, что, когда он наконец настал, не могла унять дрожь во всем теле. Надо было взять себя в руки, иначе план не сработает. Она предусмотрела все. Время выступления Боливара, время, когда он принимает ванну после представления, а затем отправляется играть в карты. Сразу же после ухода он вернется, чтобы поцеловать спящего Педрито. Ее сумка была собрана и спрятана под кровать. Она отнесет Педрито в палатку, где располагался склад. Там ее будет ждать Лазаро, она освободит его, заберет свою частицу силы и будет свободна. Она подготовилась почти ко всему, даже обошла цирк вокруг и молча с ним попрощалась. Но когда Орхидея возвращалась в свой шатер, к ней подошла женщина, которую она никак не ожидала встретить. Ее мать.

Совсем недавно, когда она пела перед публикой, ей на мгновение показалось, что в зале сидит Изабелла Буэнасуэрте. Сердце Орхидеи забилось чаще, и она стала мучительно размышлять о том, что скажет ее мать. Она сбежала из дома два года назад. Вышла замуж и сама стала матерью. Она повидала мир, тогда как ее мать никогда не покидала родной провинции. К концу выступления Орхидея решила, что ошиблась. И вскоре все лица в зале слились в одно пятно.

И вот она стояла перед ней. Изабелла Буэнасуэрте в дорогом платье выглядела так же, как всегда, ее изящные черты исказила гримаса отвращения при виде засахаренного попкорна и опилок на земле.

Орхидея вспомнила беспомощность и гнев, которые она испытывала в доме Буэнасуэрте. Внезапно ей показалось, что она тонет в бурных волнах, пытаясь выплыть на поверхность. Но если Орхидея была скромна, то ее гнев не знал границ. Стоя перед Изабеллой, она снова ощутила себя несчастным выродком. Пятном на идеальной биографии ее матери. Внебрачным ребенком, отвергнутым мужчиной, который использовал ее мать. Видеть мать для Орхидеи было все равно что давить на незажившую рану. Эта рана распухла и загноилась. Проела плоть до костей. Орхидея просто научилась жить с этой болью.

– Чего тебе надо? – спросила Орхидея, не дав матери заговорить, и прижала Педрито к груди, словно желая его защитить.

Изабелла Буэнасуэрте проигнорировала кинжал, в который превратился язык Орхидеи. Она стянула белые перчатки и с надеждой улыбнулась.

– Кто этот чудный ребенок?

– Мой сын, – сухо сказала Орхидея.

– Как его зовут, mijita[52]?

Орхидея не хотела отвечать, но в глубине души, по-прежнему жаждущей материнской любви, смягчилась.

– Педрито.

Ей следовало на этом остановиться. Но нитки на катушке размотались, и некому было намотать их обратно. Ей следовало развернуться и уйти, как два года назад. Но вместо этого она указала на огромную афишу, где Боливар Лондоньо III с улыбкой, острой, как алмаз, приглашал всех и каждого взглянуть на свое творение. Подняла свой сверкающий сапфир.

– А вот мой муж. И мой цирк. И я не хочу, чтобы ты здесь оставалась.

– Орхидея…

– Уходи.

Когда Орхидея вспоминала эту встречу, она восхищалась перстами судьбы, которые сплели самую длинную минуту в ее жизни. Где-то вспыхнул фейерверк. Зазвонили колокола, возвещая об открытии ярмарочной части вечера. Предсказания, игры, призы, идеальный разгул жестокой судьбы! И там был Боливар, такой красивый в своем фирменном синем бархате, что его невозможно было не заметить. Только вместо жены и ребенка на его руке висела Сафи, исполнительница танца живота. Он не стал играть в карты и открыто подошел к египтянке. Целуя ее, он даже и не думал прятаться. В любой другой день Орхидея могла бы затеять драку. Но именно в тот вечер – выбрав именно его из всех вечеров, которые могла бы выбрать, чтобы вернуться в ее жизнь – мать Орхидеи стала свидетельницей ее позора.

Боливар не знал, что жизнь его жены рушится на глазах у его тещи. Орхидея этого не вынесла. Что-то внутри нее раскололось. Ее нутро прорезала глубокая трещина. Разлом, который никогда не срастется.

– Я сказала, уходи, – повторила Орхидея, когда Педрито завопил у нее на руках.

– Орхидея, пожалуйста.

– Нет. Ты выбрала свою жизнь, а я выбрала свою. Не хочу тебя больше видеть.

– По крайней мере, позволь мне подержать на руках внука…

– У тебя еще шестеро детей. У тебя будет много внуков, которых ты сможешь держать на руках. – Она произносила страшные слова, но ее сердце разрывалось от страшной, жестокой боли. – Скажи мне, ты всегда знала, что кто-то войдет в твою жизнь и сделает ее лучше?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что у нас была жизнь и до Вильгельма Буэнасуэрте. Жизнь, в которой ты могла бы любить меня. Того, что у нас было, хватило бы нам обеим, если бы мы работали.

Изабелла Буэнасуэрте покачала головой.

– Ты не знаешь, каково это – остаться одной. Я была одна.

– У тебя была я. – Орхидея ощупала обнаженную кожу там, где должно быть сердце, как будто, если бы она ее пробила, то там оказалось бы пусто. – Нам не нужны были ни Буэнасуэрте, ни мой отец. Однажды папа к нам заходил, но я тебе не сказала. Я ничего тебе не говорила, потому что с того момента, как я начала ходить, ты ясно дала мне понять, что я разрушила твою жизнь. Ты как будто ждала, что кто-то придет и подарит тебе жизнь, которую ты заслуживала до того, как появилась я.

Изабелла молчала, ей нечего было сказать в свою защиту, и Орхидея рассмеялась.

– Так я и думала.

Обиженная, Изабелла сделала так, как сказала Орхидея, ушла. Но, разумеется, недалеко.

Орхидея вернулась к своим планам, но она изменилась. Некоторые люди меняются со временем, как камень точится водой. Другим необходим удар молнии, превращающий песок в стекло. Ее сердце, казалось, раскололось на крошечные сердечки, каждое из которых билось в ложбинках ее тела, в горле, в пальцах рук и ног. Педрито чувствовал это, он ерзал и плакал всю дорогу до их шатра.

Она положила Педрито в кроватку и бросилась в комнату, которую делила с мужем. Цилиндр Боливара лежал на том же месте на кровати, куда он бросал его каждый вечер перед уходом. Она не думала, что он вернется, но решила не упускать свой шанс. Перевернула цилиндр. Прежде она никогда долго не держала его в руках. В каком-то смысле он казался ей продолжением ее мужа. Потом она сунула руку внутрь и провела ладонью по подкладке. Нащупала застежку, там было второе дно. Она открыла его.

– Орхидея? – раздался голос Боливара. – Это ты?

«Кто еще может сюда прийти?» – хотела она спросить, но не стала.

Затем она почувствовала. Холодный металл ключа, сделанного из небесного света.

Быстро сунув ключ в лифчик, она уселась за туалетный столик. Ее темные глаза блестели, но ей удалось скрыть волнение. Открыв одну из коробочек с пудрой, она окунула в нее пуховку и приложила к груди. Нежный аромат помог ей расслабиться.

Боливар вышел из-за ширмы в ванной. Он был обнажен. Ее сердце затрепетало, напоминая о том, как сильно она любила и хотела его когда-то. Вытирая торс, он следил за ее взглядом, устремленным на нижнюю половину его тела. Она вспомнила время, когда они принимали ванну вместе, опустошая ее своей страстью. Потом вспомнила Сафи, проституток в Амстердаме, близнецов-акробаток, актрису в Монако, герцогиню в Лондоне. Особенно хорошо она помнила, как стояла в салоне корабля и смотрела, как его пенис целиком вошел в рот русской девушки. Жаль, что та его не откусила.

– Тебе хорошо дома? – спросил Боливар, вытирая ухо.

Он подошел к ней сзади и поцеловал, глядя на них в зеркало. Она принимала его поцелуи, потому что предательство созрело в ее сердце. Сейчас они были все вместе. Она, Педрито и Боливар. Он провел рукой по ее ноге, груди. Она вспомнила о спрятанном ключе. Даже если она хотела его в последний раз. Даже если…

– Я вижу, ты в хорошем настроении. – Отвлекая его, она похлопала его по мускулистому бедру. Кажется, он что-то подозревал. Не потому ли теперь, много месяцев спустя, он изменил свое обычное расписание? – И мокрый.

Приподняв бровь, он окинул ее пристальным взглядом.

– Раньше тебе это не мешало.

Она засмеялась и встала, используя сына как предлог. И принялась качать ребенка на руках.

– Я тут подумал, – начал он, натягивая рубашку. Жар разлился по ее коже, когда она вспомнила, как ей нравилось смотреть на него, когда он одевался. – Неплохо было бы нам завтра прогуляться по парку. Посмотреть на город. На реку. Я знаю, ты мечтала об этом. Давай посмотрим, как изменилась жемчужина Тихого океана с тех пор, как ты уехала.

– Ты так хорошо меня знаешь. – Она старалась говорить ласково, но от волнения сдавило горло. Он обнял ее и поцеловал в щеку, погладил по головке ребенка.

– Это потому, что ты моя. Вы оба мои.

Почему из множества дней он выбрал именно этот, чтобы напомнить ей о тех мгновениях, когда все было замечательно? Она знала, что Боливар Лондоньо не изменится. Ей давно следовало прислушаться к Агустине и лучше защитить свое сердце. Но она была наивна. Она отчаянно цеплялась за хорошее. Любовь Боливара была самым эффектным трюком, самой большой иллюзией в их цирке.

– Почему ты так себя ведешь? Сафи занята или ты уже натрахался с ней сегодня?

Боливар выглядел так, словно она дала ему пощечину. Он прикусил нижнюю губу и натянул брюки.

– Ты отвергаешь мои ухаживания и толкаешь в объятия другой женщины. Вот как мало ты меня любишь теперь?

– Ты разлюбил меня уже давно, – тихо сказала она, сама не зная, кого пытается убедить.

Уложив Педрито в кроватку, она села перед зеркалом. Попыталась собрать все силы, отгородить свое сердце.

– Я никогда не переставал любить тебя. – Боливар повернул ее лицом к себе и заключил в свои руки. – Ты знаешь, какой я, и ты тоже выбрала меня.

Тогда Божественная Орхидея видела Боливара Лондоньо в последний раз. Время от времени, в промежутках между своими мужьями в Четырех Реках, Орхидея спрашивала себя, как бы сложилась ее жизнь, если бы она, смягчившись, сунула ключ обратно в его цилиндр, когда он уснул? Возможно, Педрито был бы жив. А она оставалась бы глупой женой директора цирка, смотревшей сквозь пальцы на его измены. Откуда ей было знать, какая жизнь была правильной? Она позволяла себе моменты слабости раз в несколько лет, а затем отправляла Боливара к другим своим воспоминаниям, туда, где их никто не мог найти.

Но в тот последний день она поцеловала мужа. Позволила ему провести рукой по знакомым очертаниям ее бедер и возненавидела себя за то, что все еще немного хотела его. Он встал на колени, разрывая швы на ее прозрачных чулках. Стук сердца Орхидеи отдавался у нее в ушах. Повернув голову, она посмотрела на его отражение в зеркале – яркий свет подчеркивал каждую деталь, даже царапины на спине, оставленные кем-то другим.

Она потянулась к туалетному столику за пудрой. Было множество причин, по которым она просила Лазаро подождать, пока она вернется в Эквадор, чтобы осуществить задуманное. Главная из них: здесь был ее дом. Она хотела, чтобы Педрито вырос в доме с видом на реку. Хотела, чтобы он научился любить эту землю. Гуаякиль был древним городом, полным стариков, приросших к земле. Мир вокруг них изменился. Холмы, поросшие травой, превратились в мощеные улицы. Дома из тростника, кирпича и жести уступили место бетонным плитам. Появятся новые мосты, памятники и произведения искусства. Город изменится, но стойкое сердце народа всегда будет сильным. Ей нужна была эта сила.

Другая причина состояла в том, что Эквадор был домом тысяч видов цветов. Четырех тысяч видов орхидей, четырех сотен видов роз и одной странной, галлюциногенной лилии. Она называлась «труба ангела» и по форме напоминала колокол. Шаманы использовали ее для гаданий по звездам и изгнания внутренних демонов. Она обладала целебными свойствами, но в человеческих руках могла служить жестоким целям. Орхидея раздобыла порошок этой лилии и высыпала склянку в одну из своих ароматизированных пудр.

Она рассчитывала сделать это позже, но подвернулся удобный случай. Боливар, обхватив рукой свой член, смотрел на нее, ошеломленный ее красотой, как в первый день их знакомства. Набрав полную горсть порошка, она дунула ему в лицо.

Боливар поперхнулся и захрипел. Выругался, схватился за кровать и рухнул на спину. Она только слышала рассказы об этом растении и не знала, как длительно его действие. Ее план состоял из трех частей. У нее был ключ. Она достала сумку из-под кровати, сдернула кольцо с печаткой с пальца мужа и сунула в карман.

Она бросилась бежать с Педрито в слинге, надежно привязанным к груди. Пока гремел фейерверк, она подошла к шатру. Увидев ее, Лучо нахмурился, но она швырнула ему в лицо пригоршню порошка «трубы ангела». Он рухнул на землю, как огромный медведь в лесу, несмотря на свои восемь футов и четыреста шестьдесят фунтов.

Лазаро расхаживал по своей железной клетке. Орхидея, бросив сумку, прикрыла ладонью мягкие кудри Педрито, словно защищая его.

– Ты сегодня рано, – сказал Лазаро, заметив ее волнение. – Что-нибудь случилось?

– Нельзя терять ни минуты. Боливар вернулся рано, и я не знаю, сколько действует порошок.

Орхидея вспомнила, как отец сунул ей в руки деньги и запретил его искать. До чего он был высокомерен, полагая, что больше всего на свете она хочет его найти.

– Ключ, – сказал Лазаро и поднял свои наручники.

Орхидея вспомнила, как ее мать выходила замуж за Вильгельма Буэнасуэрте: она велела Орхидее ждать наверху, на балконе, подальше от всех.

– И кольцо.

Она вспомнила о змеином языке Боливара, о своем разбитом сердце.

– Вот оно, – она положила кольцо на ладонь, как жемчужину. Подумала о том, что Лазаро безраздельно ей доверился. Но он знал, что в людских сердцах таится тьма, и ему следовало быть осторожнее.

Когда он закрыл глаза и стал Живой Звездой, Орхидея сделала так, как он велел. Положила руку ему на грудь. На мгновение у нее перехватило дыхание. Она будто упала в реку Гуаяс. Ступила в пустое пространство галактики, из которой, по его словам, он пришел. Весь мир вспыхнул цветом и светом. Затем воцарилась тьма и засияли звезды. Чувствовал ли он себя так каждый раз, когда использовал свою силу, – будто мир не может его коснуться?

Орхидея снова вспомнила о матери и Боливаре. И образы тех, кого она больше всех любила, снова открыли ее раны. Она не хочет испытать такое еще раз. Что она будет делать, когда сила Лазаро иссякнет? Что будет делать, когда останется одна? Почему бы ей не обладать звездной силой вечно? Вселенная устроила заговор против нее, Niňa Mala Suerte, Незаконнорожденной Дочери Волн, и она сравняет счет.

Пора было отпустить Лазаро, но охваченная горем и гневом, она продолжала его держать. Она брала и брала, как другие брали у нее. Она слышала, как бьется сердце Лазаро – его пульс становился все реже, проигрывая биению ее сердца. Она слышала, как он выкрикнул ее имя.

Лишь тогда она опомнилась. Педрито плакал, Лазаро потерял сознание. Но Орхидея выполнила свою часть сделки: оставила ключ и кольцо у него в руке. Она чувствовала, как его звездный свет струится сквозь нее: в глубинах ее мозга, в ее крови, в сухожилиях. Божественная Орхидея загадала первое желание. «Я бы хотела, чтобы Лазаро никогда не мог меня найти, – сказала она. – Никогда не видел меня, не слышал моего голоса, никогда не приближался ко мне». Затем она взяла свою сумку и ушла. Не успела она пересечь ярмарочную площадь, как почувствовала запах дыма. И не она одна.

– Нет! – крикнула она.

Орхидея кинулась назад. Раздалось несколько взрывов, животные и люди бросились врассыпную, давя друг друга. Она уронила сумку и запуталась в сети. Позже она вспоминала, что тогда сочла это насмешкой судьбы. Та самая вещь, что выручала ее в детстве, станет причиной ее погибели. Издалека донесся голос Боливара, зовущий ее. Он проснулся. Она сделала это, сыграла свою роль в разрушении всего, что он построил, и знала, прекрасно знала, что он захочет ей отомстить.

Высвободившись из сети, Орхидея крепко прижала к себе ребенка. Она подумала, что ударилась при падении: ее пронзила острая боль от сердца до самого нутра, глубоко в матке. Она начала светиться, ее внутренности излучали свет, горячий и ослепительный.

Она не помнила, как потеряла сознание от боли, а потом очнулась под вой сирен «Скорой помощи». Отовсюду слышались крики. Затем наступило ужасное прозрение. Прижавшийся к ней Педрито не шевелился. Он перестал быть существом из плоти и крови. Превратился в лунный камень.

31. Живая Звезда и девушка с дырой в сердце

Город Гуаякиль вырос на холме. Почти пятьсот лет спустя три члена семьи Монтойя преодолели четыреста сорок четыре ступени этого холма до его вершины. Теперь он назывался Санта-Ана. Они шагали мимо продавцов, свистевших, чтобы привлечь их внимание, мимо девушек, продававших конфеты и сигареты из коробок, висевших у них на шее, как у девушек 1920-х годов. Мимо уличных музыкантов и карманников. Молодых и пожилых пар, вышедших на прогулку, мимо семей, обедавших в местных ресторанчиках. Семей, очень похожих на Монтойя, и семей, будто находящихся с ними в разных мирах.

Когда они добрались до вершины, Маримар почувствовала знакомую боль в животе. Не ошиблась ли она, связав это ощущение с Четырьмя Реками, с Орхидеей? Площадь на вершине холма была запружена людьми, которые хотели посмотреть, как садится солнце. Никто из них не знал, что этим утром она похоронила свою двоюродную сестру, а потом разговаривала с костями своей прабабушки. Никто из них не знал, сколько раз ее мир рушился и сколько раз она восстанавливала его по крупицам. И все потому, что какое-то странное существо из цирка затеяло вендетту против ее бабушки. Они сразятся с Живой Звездой. И на этом все закончится.

– Черт, мне нужно бросить курить, – пробормотал Рей, когда они дошли до вершины холма, запыхавшиеся, но настроенные решительно. Монтойя встали рядом и стали поворачиваться к ветру в надежде услышать голос.

– А как насчет маяка? – спросила Рианнон, указывая вверх.

Маяк был самой высокой точкой холма. И очень живописен. Посетители сновали туда и сюда, чтобы полюбоваться на него. Но Маримар нутром чуяла, что Живой Звезды там нет. Этот холм аборигены называли Лонинчао, а испанские захватчики – Serrito Verde, «маленький зеленый холм». Охотник за сокровищами на краю погибели произнес здесь имя святой, моля спасти его от смерти. Санта-Ана. Святая Анна.

Разве не так местные называли ее и Рея с Рианнон? Святые. Маримар знала, что она не святая. А как насчет Орхидеи? Девушки, которая разговаривала с рекой, девушки, которая сделала себя из ничего. Женщины, преображавшейся вновь и вновь, когда мир отказывался от нее.

– Часовня, – сказала Маримар, и на этот раз она не сомневалась.

Они побежали через каменную площадь, залитую золотом заката. В витраже с изображением Святой Анны пульсировал свет. Часовня была небольшой, с пятью-шестью рядами сидений с каждой стороны. Две пожилые женщины стояли на коленях впереди. Несмотря на шум вторжения, они не открыли глаза, продолжая перебирать четки морщинистыми пальцами. Маримар провела ладонью по животу. Острая боль пронзила ее насквозь. Она приблизилась к окнам с витражами, изображавшими крестный путь Христа.

– Здесь пусто, – прошептал Рей. Благодаря акустике его голос разнесся по всему помещению.

– Погоди. – Маримар не могла до конца объяснить охватившее ее чувство. До нее донесся слабый звенящий звук, похожий на протяжную ноту церковного органа. Звук шел издалека, но изнутри часовни. В этих стенах затаился Живая Звезда. Маримар захотелось все разрушить, сорвать обшивку, панели, как Орхидея разрушила свой дом. Чувство, охватившее ее, усиливалось. Она пересчитала окна и обнаружила странную вещь: на другом конце часовни было пятнадцатое окно, с совершенно иным сюжетом: фигура человека, стоявшего на вершине зеленого холма над рекой. Над ним потоком падали звезды, одна была особенно яркой. Восьмиконечная звезда прямо напротив его сердца, похожая на розу ветров.

– Это он, – сказала Маримар.

Возникшая в горле боль распространилась по всему телу, как будто в груди выросли шипы. Пробравшись между скамьями, она остановилась перед витражом. Тело свело судорогой, и на мгновение она растерялась – что сделать: идти вперед или повернуть назад? Она услышала, как к ней спешат Рей и Рианнон.

Когда она дотронулась до стекла, головокружение завертело ее вверх и вниз, влево и вправо, туда и сюда. Закрыв глаза, она сделала глубокий вдох, преодолевая накатившую дурноту. Температура резко упала, и Маримар, открыв глаза, увидела, что она больше не в часовне. Рей с Рианнон запрыгнули в витражное окно секундой позже. Рею никогда еще не было так холодно, даже на Кони-Айленде, когда он решил искупаться в ледяной воде под Новый год. Рианнон вспомнила, как родители катали ее на санках, и ее волосы превратились в сосульки.

Комната, в которой они оказались, была пустой, темной, с круглым потолочным окном, пропускавшим луч лунного света. Маримар шагнула вперед. Волны ароматов и сладкий, влажный воздух города сменились ударившим в нос зловонием: запахом отходов и разложения. Той гнили, которую она учуяла в Четырех Реках, но более старой. Что-то мертвое было в этой комнате рядом с ней.

– Что это? – спросила Рианнон, зажимая маленький носик. – Я ничего не вижу.

– Очередной трюк, – отозвался Рей.

Он вошел в пятно лунного света. Над головой сияла луна, будто ее притянули арканом ближе к земле. Его шаги эхом отдавались в мерзлой тишине. Он подошел к дальней стене и замер перед своим отражением. Потом повернулся вокруг своей оси – здесь не было никаких дверей, даже тех, через которые они вошли. Рианнон коснулась своего отражения.

– Почему стены – сплошь жидкие зеркала?

– Не знаю, – ответила Маримар.

Все ее инстинкты приказывали ей бежать. Но куда? Для них нет безопасного места. И не будет, пока она не сойдется лицом к лицу с Живой Звездой. Она прижала руку к стене, однако на этот раз та оказалась твердой. Маримар увидела множество своих отражений, бесконечных версий себя и Рея с Рианнон, а затем прямо у нее за спиной, там, где раньше ничего не было, появился человек.

Светящийся ореол вокруг Живой Звезды сначала задрожал, потом потемнел, и, наконец, перед их глазами возник мужчина с длинными черными волосами и молочной кожей, усеянной перламутровыми отметинами. Его черные глаза были широко открыты, по комнате эхом разнесся глубокий стон. Его рот был зашит грубыми стежками, в местах проколов кожа покраснела и кровоточила. Маримар с трудом удержалась от крика. Заслонив своим телом Рея с Рианнон, она вытащила сеть Килки, готовая поймать его в ловушку, но Живая Звезда даже не сделал попытки защититься. Он отступил в тень и скорбно склонил голову.

Только тогда она услышала звон цепей из странного белого металла у него на ногах.

– Что с ним? – спросила Рианнон.

У Маримар не было ответа. Как может этот человек, это существо, охотиться на них в таком состоянии? Сунув сеть обратно в сумку, она порылась в ней и вытащила старый рыболовный нож Орхидеи. Подошла к Живой Звезде с поднятой ладонью, показывая, что не хочет причинить ему вреда. Пока нет.

– Я хочу разрезать твой шов. Можно?

Он закрыл глаза, и что-то замерцало на его лице. Были ли это слезы? Он издал сдавленный звук, который она приняла за «да».

Маримар не хотела прикасаться к его коже, но ей пришлось взять его за челюсть. Неизвестно, чего она ждала, но это были просто кожа и кости, прохладные на ощупь.

– Считаю до трех, – предупредила она, но, произнеся «один», разрезала первый шов.

Живая Звезда согнулся пополам, дрожащими руками вырвал нить из губ и сполз по стене, по-прежнему глядя на нее жуткими галактическими глазами.

– Лучше бы тебе не приходить, – мрачно произнес он.

Его голос звучал необычно. Он не был похож на голос человека, напавшего на них в доме Буэнасуэрте, – грубый и требовательный. Этот звучал как тихая мучительная мольба, как будто у его владельца были порваны голосовые связки. Она поняла, что этот голос она слышала в Четырех Реках. Открой дверь, Маримар.

– Мог бы сказать спасибо, – пробормотал Рей.

– Кто ты такой? – спросила Маримар. – Почему ты преследуешь нас? – Во рту скопилась горечь.

Его взгляд метнулся к Рею и Маримар.

– Уходите. Сейчас он ищет вас, но он вернется, чтобы забрать у меня мою силу. Он использует меня, чтобы навредить вам.

Маримар оглянулась, они по-прежнему были одни.

– Расскажи мне все. Скажи мне правду.

– Ты такая же упрямая, как она.

– Как Орхидея? – спросила Маримар, хотя она знала. Знала.

Он потер грудь там, где должно быть сердце, но была пустота, как у нее. Потом закрыл глаза и вытер кровь, сочившуюся из проколов в губах, и когда он улыбнулся, его рот стал похож на расколотый пополам гранат.

– Нет, ты такая же упрямая, как Пена, – сказал он, посмотрев на окно в крыше, как будто кого-то ждал. Он глубоко вздохнул и заговорил, будто если остановится, не сможет подобрать слова.

– Меня зовут Лазаро. Ты наша дочь. Я не хотел, чтобы ты видела меня таким. Прости меня. Прости. А теперь вы должны идти.

Рей положил руку на плечо Маримар, но та лишь неотрывно смотрела на изуродованное существо у своих ног. Ее отец. Сияющий свет, недостающий фрагмент, вопрос, на который она должна была найти ответ. Он перед ней. Она чувствовала шипы внутри и ярость, о которой она даже не подозревала. Ей казалось, что она висит на краю пропасти, и единственный способ выбраться из нее – прыгнуть.

– Ты мой отец, – произнесла она, потому что, если это прозвучало из ее уст, значит, это правда.

Лазаро, поморщившись, коснулся разорванной кожи у рта. Рианнон, присев на корточки, достала из рюкзака бутылку воды и протянула ему.

– Вот, возьми.

Лазаро взял, и на его лице появилось выражение глубокой благодарности, как у человека, к которому никогда не проявляли доброты. Живая Звезда одним глотком выпил воду, плеснул остаток себе на подбородок и смыл кровь.

– Спасибо.

– Ты убил ее, – сказала Маримар. – Ты убил их всех. Ты охотился на нас, и теперь мы здесь.

Лазаро, пошатываясь, поднялся на ноги. Он кивнул, слезы медленно текли по холмикам его скул – замерзая, они превращались в кристаллы и с резким звоном падали на пол.

Маримар поперхнулась своими словами и только тихо спросила:

– Почему?

– Я действительно любил ее.

– Я не спрашиваю, любил ты ее или нет. Я спрашиваю, почему ты это сделал.

– Разве тебе не ясно? – спросил Лазаро, подойдя к Маримар. Он пытался запомнить форму ее глаз, цвет волос, ее душу, так похожую на душу ее матери. – Потому что он этого хотел. Я не хочу причинить тебе боль, но, если он меня заставит, я не смогу отказаться.

Раздался страшный грохот. Все четверо посмотрели вверх. На мгновение тень затмила луну, а затем исчезла.

– Маримар! – окликнула ее Рианнон. Она вытащила из кармана крошечный красный уголек и дунула на него. Упав на пол, он сделался сначала черным, а затем белым.

– Это кость Изабеллы? – спросила Маримар.

Рианнон поцеловала крошечный волдырь на ладони.

– Была кость Изабеллы.

Рей, подняв брови, смотрел на палец, подаренный их прабабушкой.

– Она сказала, палец нас защитит.

– Он не дает ему войти. – Лазаро издал надтреснутый, рокочущий смешок.

– Кто он такой? И где мы? – спросил Рей.

– Я не могу ответить, – ответил Лазаро. – Он мне запретил.

– Запретил рассказывать мне или только Маримар?

И Лазаро понял. Впервые за долгое время его глаза засияли, как будто в черные небеса его радужки вернулись звезды.

– Только ей.

– Тогда смотри на меня, – сказал Рей. – И адресуй свои ответы мне или Рианнон.

Лазаро кивнул.

– Мне слишком многое нужно сказать.

– Кто тебя здесь запер?

– Боливар Лондоньо, – ответил он.

Рей с Маримар обменялись испуганными взглядами. Рей покачал головой.

– Значит, он не погиб в огне. Почему?

– В ту ночь все пошло не так, – ответил Лазаро. – Мы с Орхидеей заключили сделку. В обмен на свободу я обещал поделиться с ней силой. Но она пришла слишком рано, в смятении. Когда я открыл ей свою душу, она не отпустила меня. Я ощутил ее страх, боль, гнев и испытал потрясение. А потом она ушла. Оставила мне ключ от моих цепей и кольцо. Но я был слаб. Она взяла слишком много. Цирк был охвачен пламенем и дымом. Упавший на меня луч света пригвоздил меня к земле. Меня нашел Боливар.

Лазаро вздрогнул. Порывшись в рюкзаке, Рианнон достала шаль, которую всегда носила с собой ее мать, потому что ей было холодно везде, даже в тропиках. Лазаро взял ее.

– А потом ты стал ее преследовать, – продолжила Маримар. Она потерла глаза руками, как будто это движение могло пробудить ее от ужасного кошмара, в который превратилась реальность. – Из-за тебя она никогда не покидала дом.

– Мари, позволь мне, – мягко напомнил Рей. – Ты преследовал ее?

– Первое желание Орхидеи разорвало нашу с ней связь. Она никогда больше не хотела видеть меня, слышать меня, говорить со мной. Другим желанием было уничтожить Боливара, и сделать это можно было, уничтожив цирк. Я предупреждал ее, что за желания придется заплатить.

– Педрито, – догадалась Маримар.

– Это первая цена, которую заплатила Орхидея, – вздохнул Лазаро. – Жаль, что я не знал, что беспокоило ее в тот день. Жаль, что мы не сбежали вместе.

Комната снова затряслась. Зеркальные стены колыхались, словно расплавленная сталь.

– Что произошло потом? – привлек внимание Лазаро Рей.

– Боливар снова запер меня. Он управляет мной при помощи кольца с печаткой. Он высасывает мою силу, но она прожигает его насквозь. Я восстанавливаюсь, и он возвращается за добавкой. Он разрушает мою силу, а моя сила разрушает его. Но воля Орхидеи была несокрушимой, и я не мог к ней приблизиться.

– Вот почему она не рассказывала нам о вашей сделке, – сказала Маримар, и облегчение, испытанное ею, показалось ей жестоким. Ей хотелось закричать, но в комнате снова послышался грохот, как будто кто-то бил тараном в стены. Она встретилась взглядом с отцом. – И вот почему вместо нее ты сблизился с ее дочерью.

– Нет. Это не входило в мои намерения… – Лазаро удрученно замолчал.

Он снова посмотрел на Маримар, и это, казалось, успокоило его.

– Однажды я освободился. И начал искать ее, зная только имя. Я обошел весь мир, пытаясь установить с ней связь. Мне удалось найти только имя в газете. Список выпускников в «Вестнике Четырех Рек». Пена Монтойя. Девушка, чье имя означало «скорбь», была похожа на мою подругу. Она была защищена от меня только во владениях Орхидеи. Я отправился к ней и упал на дорогу перед ее машиной. Я полюбил ее с той секунды, когда она спросила меня, не заблудился ли я.

Лазаро слизнул кровь с нижней губы.

– Я не мог рассказать ей все, но я сказал, как меня зовут и что я упавшая звезда, и когда Орхидея узнала об этом, она запретила Пене со мной встречаться, но из-за нашей сделки не могла объяснить почему. – Лазаро крепко зажмурился и грустно вздохнул. – Она, вероятно, решила, что я хочу отомстить им обеим за то, что Орхидея сделала со мной. Я этого никогда не хотел…

– Вот тогда-то моя мама и сбежала, – сказала Маримар.

Лазаро кивнул.

– Шесть месяцев я жил с ней как человек. Я думал, если бы она узнала меня, мою душу, я мог бы открыться ей и освободить нас всех. Но тогда притяжение Боливара было слишком сильным. Бороться с ним, даже несмотря на то, что у меня было кольцо, было невозможно. Он нас связал. Это похоже на… тысячи бесчисленных ран в моей душе. – Живая Звезда коснулся пальца, где раньше было кольцо с восьмиконечной звездой. – Для меня величайшая радость познакомиться с тобой, Маримар.

Тогда она посмотрела на него, на это странное существо, ставшее причиной смерти ее матери.

– Я такая же, как ты?

Рианнон повторила вопрос, и из глаз Лазаро вновь полились хрустальные слезы. Он давно мечтал посмотреть в глаза собственной дочери и сказать, что она создана из дыхания вселенной. Подобно тому, как много лет назад он объяснил Орхидее свое происхождение, он рассказал об этом ее потомкам.

– Я не знал, могут ли у меня быть дети.

Подняв брови, Рей пробормотал:

– Очень романтично.

– Означает ли это, что ты отчасти инопланетянка? – шепнула Рианнон.

Смех Маримар больше походил на рыдание.

– Пена звала меня, но я не мог прийти к ней из страха, что Боливар раскроет нашу тайну. И все же она прорвалась и сделала дверь на дне озера в Четырех Реках. Моя сияющая, прекрасная Пена. Она пыталась доплыть до меня, а я знал, что, если ей отвечу, Боливар причинит вам зло, причинит зло всем вам.

– Ты все равно потерпел неудачу, – резко отозвалась Маримар.

– Я пытался с ним бороться, – возразил Лазаро. – Я был заперт здесь сорок восемь лет, но он держал меня в плену гораздо дольше. Я безмерно устал.

– Что нам делать? – спросила Рианнон.

– Уходить! – сказал Рей, когда комната затряслась сильнее. Кость у него в руке вспыхнула, и он уронил ее на землю.

– Уходите, – согласился Лазаро.

Маримар прижала руки к стене, сквозь которую они прошли, но та не поддавалась. Закрыв глаза, она попросила показать ей выход. Земля загрохотала под ногами, казалось, она падает с большой высоты. Таран громыхнул еще ближе.

Она почувствовала жжение в кармане, где лежала последняя косточка Изабеллы.

– Есть один способ, – сказал Лазаро; его глаза встретились с глазами Маримар, а затем с лучом света, льющимся с потолка. – Ты можешь проложить путь, используя свой волшебный дар.

– Я пытаюсь, но у меня не получается, – ответила она.

Лазаро вытянул руки. Жемчужные отметины на его коже образовали узор из созвездий, таких далеких, что человеческий глаз не в силах был их разглядеть. Она провела рукой по своей коже, прослеживая тот же узор из темных родинок.

– Этот дар передала тебе не Орхидея. Он мой. Ты мое дитя. У тебя есть собственная сила, Маримар.

Третья, и последняя кость пальца Изабеллы Буэнасуэрте вспыхнула ярким пламенем. В комнате воцарилась тишина. Затем раздался резкий звук шагов по камню, ритмичное постукивание трости. Рианнон вцепилась в Маримар и Рея. Боливар Лондоньо III был жив и извещал о своем приближении.

– Покажись, – приказала Маримар.

Из стены напротив вышел старик в темно-синем бархатном костюме. Кожа на его лице обвисла, словно оплавленная свеча, но Боливар злобно ухмылялся. В его слишком ярких голубых глазах было что-то дьявольское.

– Ты так мечтаешь, дорогая, о воссоединении нашей семьи, – произнес глубокий бесплотный голос. – Я давно приготовил эту ловушку для моей Орхидеи, но вы трое тоже пока сойдете.

Его рука метнулась вперед, подобно гадюке. Маримар услышала крики людей, которых она любила, ее отца, который в очередной раз не мог ее спасти. Кулак Боливара сомкнулся на цветочном бутоне у нее на шее и вырвал его с корнем.

32. Человек, сделанный из ненадежных вещей

Маримар часто возвращалась мыслями к одному воспоминанию о матери. В нем не было ничего особенного или волшебного, просто еще один холодный октябрьский день в долине, наполненный сказками, которые, как она полагала, были волшебными. Пена Монтойя любила осень, потому что плоды, рожденные в садах, тогда были слаще на вкус. Маримар полагала, что на вкус они такие же, как всегда, но, возможно, ее мать чувствовала разницу. В этом воспоминании Пена с каждым разом становилась все более красивой, все более неземной, словно оно превращалось в одну из историй Орхидеи, защитниками которых были стрекозы, хранителями – деревья. Даже Джеймсон, neé[53] Габо, который присматривал за домом и семейством Монтойя, именно потому был бессмертен. Все их Маримар принимала за чистую монету, за легенду своей семьи. Но когда мать рассказывала ей историю о потайной двери на дне озера, ведущей в другие миры, Маримар с сомнением качала головой. Однако мать стояла на своем.

– Там, под слоем ила, под стаями серебристых рыб, – говорила Пена, – за пещерой угрей есть дверь, ведущая в другие миры, даже в дальние просторы космоса.

Маримар пыталась записать рассказы матери и бабушки, но на бумаге слова теряли смысл. Потому ли, что она перестала в них верить? Отказалась от них или от собственных способностей? В конце концов, вера подобна стеклу – однажды разбитую веру можно собрать по кусочкам, но трещины останутся навсегда.

Теперь, в потайной комнате, в часовне Святой Анны, душа и тело Маримар были разбиты. Она чувствовала, что истекает кровью. У нее пересохло в горле от крика. Она не ощущала ни собственных конечностей, ни пола под ногами, ни связи, которая на миг возникла, когда она зарылась пальцами в кишащую червями землю. Дар Орхидеи исчез. Рей с Рианнон будут следующими. Только мысль о них заставляла ее разум преодолевать боль, и она сосредоточилась на ярком белом свете за своими веками.

Маримар открыла глаза. Кожа на ее груди стала липкой, она почувствовала раздирающую, разрывающую боль внутри, как будто проглотила пригоршню гвоздей, и испустила крик, опустошивший ее.

В поле ее зрения возникли Рей и Рианнон. Живая Звезда стоял между ними и Боливаром Лондоньо III. Дряхлый старик держал длинный стебель, усыпанный шипами, из которых сочилась кровь. Подцепив каплю кончиком пальца, он поднес ее к губам.

– А ты сильнее, чем кажешься, – сказал ей Боливар. – Похоже, в тебе течет кровь твоего отца. Ты пригодишься мне, когда он выдохнется.

– Возвращайся в свой цирковой ад, откуда пришел, – прошипела Маримар.

Боливар усмехнулся, затем поднес зеленый бутон к губам и съел его вместе с шипами и листьями. Зеленый хлорофилл пульсировал внутри него волшебным светом. Боливар молодел на глазах, обвисшая кожа подтянулась, в седине проглянули черные пряди, он стал моложе по меньшей мере лет на двадцать.

– Так, – сказал он, переводя взгляд на неподвижных Рея и Рианнон. – Теперь займемся остальными.

Преодолевая приступ головокружения, Маримар посмотрела на них и поняла, что они застыли на месте. Рианнон сжимала в руке рыболовный нож Орхидеи, Рей держал рыболовную сеть. Они были готовы защитить ее, но сами были уязвимы. Они очень чувствительны.

– Я убью тебя, – пообещала Маримар. – Почему ты просто не оставил мою бабушку в покое?

Казалось, это привлекло его внимание. Он прошел сквозь полосу света, падавшего из отверстия на крыше, на его лице плясали отвратительные тени.

– Пожалуйста, – взмолился Лазаро, – ты получил, что хотел. Перестань! Перестань! Пусть все закончится.

Маримар посмотрела на отца, Живую Звезду. Она видела на том плакате его имя, напечатанное огромными буквами, словно он был невероятным чудом, на которое стоило смотреть. Но то была ложь. Не было никакого чуда, ничего феерического. Он был просто человеком, который пал и стал таким же слабым, как остальные. Разве она не хотела узнать его? В тот момент она поняла – она искала не отца, а правду. Ложь вырезает дыры, пока они не сольются в одну, такую большую, что в ней можно исчезнуть.

– Покончим с этим, – умолял Лазаро.

Глаза Боливара вспыхнули неестественной синевой.

– Ты ошибаешься, старина. Прошли десятилетия, а я по-прежнему не получил того, что всегда хотел. Я это получу, когда увижу Орхидею.

Маримар рассмеялась, а когда увидела, что это вызвало его гнев, рассмеялась еще громче.

– Она мертва, ты, поганый труп. Ты никогда не увидишь ее. Никогда.

– Вот тут ты ошибаешься, – сказал Боливар, помахав морщинистым пальцем в воздухе. Он прошел в луче лунного света, как будто это была сцена. – Моя Орхидея не мертва. Она умеет выживать. Она бессмертна. Она просто живет в другой форме и снова будет моей.

Маримар перевела взгляд на Рея с Рианнон. Глаза Рея двигались, его фигура же переместилась на дюйм, словно они с Рианнон брели против времени.

– Уйми девчонку, – предупредил Боливар. – Я сохранил ей жизнь, потому что она твоя дочь. Должен же я после всех этих лет хотя бы раз проявить милосердие.

– Маримар, – сказал ей отец. Когда он повернулся к ней, завеса его черных волос закрыла одну сторону лица. – Уходи отсюда.

– Как? Куда мне идти? – Слезы жгли ее лицо.

– Боливар прав. В твоих жилах течет моя кровь. Мы – небесные существа, мы созданы из искры мировой зари. Этого у тебя никому не отнять. Твоя мать это знала, помни!

Боливар перестал расхаживать по комнате.

Слова Лазаро прозвучали быстро и были полны смысла.

– Вспомни о двери.

Боливар поднял кулак и покрутил кольцо с печаткой на указательном пальце.

– Гнусный предатель!

– Беги, Маримар! – закричал Лазаро, падая на колени.

Стало холодно, по стенам пополз иней.

Волшебная стена, заморозившая Рея с Рианнон, исчезла. Они налетели на Маримар, и она заключила их в объятия. Нельзя было терять ни минуты. Она не могла оглянуться, чтобы посмотреть, что случилось с отцом. Вместе с Рианнон и Реем она вошла в луч лунного света. Какая-то сила пыталась оттащить ее назад, но она сопротивлялась.

Маримар представила себе свой дом. Четыре Реки под огромным покрывалом неба. Парк. Фруктовый сад. Дом, который ей так дорог. Она слышала смех своей матери, как будто та стояла рядом с ней.

– Ты знала, что на дне озера есть потайная дверь? – спросила она Маримар.

– Такого не может быть, – сказала Маримар. – В озерах не бывает дверей.

– Тогда откуда взялась рыба, глупышка?

Сейчас Маримар увидела эту дверь. Калейдоскоп небесного света. Она прошла через нее.

33. Звездопад над Четырьмя Реками

Когда Рей открыл глаза, его первой мыслью было: зря он не брал уроков плавания вместе с матерью. Второй: что, если бы даже он и научился плавать, он все равно не мог бы дышать под водой. Когда он оглянулся, призма света, созданная Маримар, исчезла. Испугавшись крошечной серебристой рыбки, он совершил ошибку и наглотался воды. Следующее, что он осознал: Рианнон, его семилетняя племянница, вытащила их обоих из скользких глубин озера. После того как они выползли на берег, они долго кашляли и отплевывались, и он был уверен, что проглотил рыбу.

– Ты не могла бы с помощью своей звездной магии телепортировать нас сразу на берег? – Рей поперхнулся. Каким-то образом у них сохранились при себе рыболовная сеть и нож Орхидеи.

– Не знаю, Рей, я никогда не занималась этим раньше. Я просто надеялась, что никто из нас не сгорит по пути. Пошли. Мы должны предупредить остальных. Предупредить Орхидею.

Подняв руку, Рианнон указала на озеро.

– Это они!

Налетел ветер, разогнавший тучи, словно кто-то провел ластиком по вечерним небесам. Маримар вспомнила о Лазаро, об одинаковых узорах их родинок. Ее живот напрягся. Поверхность озера пузырилась и пенилась, закручиваясь в водоворот, и она поняла, что Боливар последовал за ней.

Маримар, Рей и Рианнон помчались от озера к дому, путь им освещали стрекозы и жуки. Маримар быстро оглянулась – Боливар ковылял через долину, волоча за собой Лазаро.

– Быстрее! – торопила Маримар. Только она открыла рот, чтобы предупредить своих родичей, как пронзительный крик пробудил долину.

– Да здравствует наш зомби-петух! – воскликнул Рей, подбежав к крыльцу.

Маримар увидела, что ее лавровый лист невредим. Она дотронулась до раны на горле и подавила желание завопить вместе с Джеймсоном.

Входная дверь распахнулась, и члены клана Монтойя высыпали из дома, построенного Маримар. Там были Хуан Луис и Гастон, Эрнеста и Калеб-младший, Энрике, tía Сильвия и Рейна.

– Что случилось? – спросил Энрике.

– Они идут! – с трудом переводя дыхание, выпалил Рей. Вдаваться в детали было некогда. – Мы должны защитить Орхидею!

Маримар старалась не думать о дне, который случился семь лет назад, но ничего не могла с собой поделать. Она знала, что Энрике тоже, вероятно, думает о нем, потому что, когда их глаза встретились, он заплакал. Она ни разу не видела его плачущим, ни разу, даже когда он упал с холма после стычки с Орхидеей и получил тяжелый перелом.

Один за другим Монтойя возвращались на крыльцо со своим оружием. Бейсбольная бита и карманный нож, оставленные Крисом, лопата, которой Энрике копал могилу Пенни, разделочные ножи, молотки и гаечные ключи, даже щипцы для завивки волос. Они собрались вокруг дерева Орхидеи. Корни хлопкового дерева выступали из-под земли, как рубцы на коже, ребенок из лунного камня светился. Небо, которое только что было ясным, заволокло тучами. Они повисли над долиной. И две фигуры двинулись по ней, как живое возмездие. Аура Боливара колебалась, как свет на воде. Его одежда местами обгорела. Длинные черные волосы развевались на штормовом ветру. Он стал еще моложе и выглядел почти как на свадебных фотографиях, которые они нашли. Человек, который верил, что мир создан для него одного. Рядом с ним покачивался Лазаро, как будто сильный ветер мог сдуть его, как пух одуванчика.

– Выходи, Орхидея! – крикнул Боливар. – Покажись мне, Божественная!

Монтойя не сдавали своих позиций, но не смогли помешать вспышке молнии, расколовшей хлопковое дерево пополам.

* * *

Божественная Орхидея хотела отдохнуть, но у нее осталось слишком много незаконченных дел. Выходя из дерева с Педрито на руках, она высоко держала голову. Долгие годы она гнала прочь воспоминания о Боливаре Лондоньо III. И вот он явился сюда во плоти. В своем любимом синем бархатном костюме и в том же чертовом цилиндре. Его улыбка, которую она когда-то так любила, сменилась оскалом маньяка, а затем растерянностью.

– Моя Божественная! – он ударил себя кулаком в грудь.

– Ты постарел, Боливар, – сказала она. – Это тебя не красит.

– Mi Orquídea, – воскликнул Боливар, и его голос был столь же властным, сколь и скорбным. Он дышал тяжело и быстро, дрожа и испытующе глядя на нее и их сына. Внутри него горело белое пламя. Бессильная ярость воспоминаний, которые она вызывала. Он захныкал и протянул руку к своей семье. – Ты забрала у меня все, и тем не менее тебе не удалось сбежать.

– Не потому, что я не пыталась, querido[54]. – Когда она высоко держала голову, она оставалась девушкой из шоу, ослепляющей мир своей улыбкой, голосом, очарованием, которые принадлежали ей, и только ей. – Ты всегда знал, как получить желаемое.

– Хватит об этом, Божественная. Вернись ко мне, – тихо заскулил Боливар, словно раненый зверь.

Орхидея посмотрела на свою семью. Они оправились от удара молнии и стояли, готовые защитить ее, как она когда-то пыталась защитить их, но не смогла. Она покинула их много лет назад, но была ли она по-настоящему рядом с ними, когда они нуждались в ней? Маримар возглавила экспедицию к центру мира только для того, чтобы узнать ее прошлое. Несмотря на это, ее семья расцвела без нее, и эта мысль причиняла Орхидее больше боли, чем Боливар. Она никогда больше их не подведет.

Затем ее взгляд упал на Лазаро, почти лишенного жизни. Его доброта была живительным бальзамом, но стала его жесточайшей ошибкой.

– Я же предупредила тебя, что я проклята, когда встретила тебя, Боливар, – сказала Орхидея. – И все же ты по-прежнему меня хочешь?

– Я хочу тебя, Орхидея. Вселенная сочла возможным привести тебя ко мне. Я совершал ошибки, но я отдал свое сердце тебе, одной тебе и знаю, что ты отдала мне свое.

Она задумалась об этом, убирая прядь волос со лба Педрито; призрак его детского лепета еще преследовал ее.

– Оставь в покое остальных и Педрито, – сказала Орхидея, – и я пойду с тобой.

– Нет! – крикнула Маримар. – Только не это. Ты не можешь сделать это после всего, что случилось.

– Мама, – прошептал Энрике. – Мама, пожалуйста. Прошу тебя.

Орхидея подняла руку. Она это сделает. А они это примут.

– Я горжусь вами. Всеми вами.

Затем она вернулась в объятия Боливара. Поднялся ветер. Казалось, тяжесть неба вот-вот раздавит долину. Маримар посмотрела на своего отца, упавшего на колени. Этот человек, утверждавший, что путешествовал по космосу, превратился в ничто.

Она посмотрела на своих родственников. Слабостью Орхидеи была ее семья, и семья привела ее к тому же человеку, от которого она всю жизнь отчаянно убегала.

Кто Маримар такая, чтобы суметь это остановить?

Ответ пришел сам собой. Она – Маримар Монтойя. Это имя выбрала ей мать. Mar-y-Mar. Море и море. В центре долины Четырех Рек, вдали от океанов, она зажгла ту искру, которая всегда была в ней. Во внучке Божественной Орхидеи Монтойи, Незаконнорожденной Дочери Волн. В девушке, не умевшей плавать и даже никогда не ступавшей в море.

Но здесь, в доме, принадлежавшем ее семье, она была рекой и солью, и море само нашло ее. Она была устами древнего бога, который проглотит мир. Была океаном историй, воспоминаний, тысяч быстротечных моментов, составлявших ее существо.

Скользкое тепло потекло вниз от горла, из раны появился новый бутон. Прикоснувшись к нему, она почувствовала упругие лепестки своего нового цветка. Рей и Рианнон подошли к ней и взяли ее за руки. Они встали в одну линию. Затем Маримар испустила крик, который потряс долину.

Как сражаться с тем, кто считает, что владеет тобой? Как бороться с прошлым? С золотыми листьями и солью? С тишиной? С новой землей под своими ногами? С телами и сердцами остальных?

С нежными кровоточащими сердцами, из которых, однако, торчат их собственные шипы.

С семьей, которая выбирает тебя.

* * *

Боливару Лондоньо III не было места в их долине, и земля, которая так долго защищала Орхидею, была готова дать отпор. Просто ей надо было помочь.

Рей чувствовал, как земля дрожит. Он чувствовал все, что его окружало, саму почву, когда они пробивали себе путь наружу. Корни далеких деревьев пронизывали ее. Хватали Боливара за лодыжки. От усилия у Рея хлынула кровь из носа. Он понимал, что роняет лепестки, но не чувствовал слабости. Он слился с долиной. Рей поднял в воздух кулак. Облака разразились дождем, питая голодное озеро, пока оно не поднялось и не затопило долину, подобно реке, стремящейся смыть их грехи. Но как они ни бились, Боливар был сильнее. Он вырвался из пут и набросился на них, крутя свое кольцо с печаткой, чтобы черпать силу Лазаро. Он выкрикнул имя Орхидеи. Та оставалась недвижной, прижав к себе ребенка из лунного камня, пока ее семья боролась за ее душу. Дети окружили ее, биение их сердец было таким яростным, что его слышала вся долина.

Сначала Боливар бросился на Эрнесту, но Хуан Луис взмахнул битой. Раздался хруст. Челюсть Боливара сместилась, но, зарычав, он вернул ее на место. Энрике взмахнул лопатой. Она застряла в боку Боливара, но тот просто выдернул ее.

– Разве вы не видите? – кричал Боливар. – Вы сражаетесь с бесконечностью.

Вспышки света от него были столь ослепительны и сильны, что валили всех с ног.

Маримар закашлялась землей и заставила себя встать. Она вспомнила о своих мертвецах. О Килке в его реке, древнем, почти забытом. Ее отец лежал, распростершись, на земле, и в его сердце слабо пульсировала искра света. Она знала, что ничего по-настоящему бесконечного нет. Конечны даже звезды. Она обратилась к своей силе, к сети вен, сухожилий и хаоса, соединявших ее с этими людьми. И, вооружившись этой силой, превратила воды разлившейся реки в волну и обрушила ее на голову Боливара. Он рухнул без движения на землю.

На краткий миг Маримар испытала облегчение, но даже смерть не могла остановить Боливара Лондоньо III. Он поднялся с размокшей земли, наслаждаясь грязью и дождем. Покрутил кольцо с печаткой на пальце и осмотрелся.

– Эта долина спрятала тебя от меня, – сказал он Орхидее. – Мне бы хотелось посмотреть, как она горит.

Вторая молния ударила в хлопковое дерево, разломав его на части. Из его сердцевины вырвался расплавленный огонь. Цветы свернулись в черную шелуху и увяли под дождем. Траву усеяли мертвые насекомые и птицы. И тут в голове Маримар прозвучал голос. Шепот, спешащий затвердеть.

– Маримар, – позвала Рианнон. – Рей.

Они повернулись к младшей из семьи Монтойя и прочли намерение в ее глазах. Маленькая девочка кивнула. Приняв свою магию целиком и полностью, они обрели связь друг с другом.

– Тебе это по силам, – шепнула Маримар в их общих мыслях.

– У нас есть ты, малышка, – откликнулся Рей.

– Я не боюсь, – сказала Рианнон.

Она приготовила сеть, которую дал им Килка. В их общих грезах mamá Орхидея показала им, как ею пользоваться, как она бросала ее в воду и вытаскивала свой улов. Затем Орхидея мысленно прошептала:

– Давай, Рианнон! Быстрее!

Сказочная девочка, закрыв глаза, представила Орхидею на реке. Солнце танцевало на воде, и речное чудище, Килка, ждало своей доли. Рианнон закинула сеть. Нет ничего сильнее клятвы. Первая сделка Орхидеи опалила кожу Боливара, пригвоздив его к земле. Его лицо исказила гримаса недоверия. Сев рядом с ним на корточки, Маримар отпилила его палец с кольцом бабушкиным рыболовным ножом. Затем загадала желание. Земля под ногами Боливара разверзлась. Земля была голодна и жаждала полакомиться костями Боливара Лондоньо III.

* * *

В долине пахло дымом и развороченной землей. Семья Монтойя долго стояла возле тлеющего ствола хлопкового дерева, который разнесла молния. Сначала было тихо. Ни насекомых, ни ночных созданий, ни шороха ветра. Долина затаила дыхание, будто показывая, что они живы. Затем вернулись светлячки. Каждый из семьи Монтойя и все вместе вздохнули с облегчением. Когда Рей бросился в дом, Джеймсон издал победный крик. Молчание сменилось плачем, облегчением, ужасом, надеждой и музыкой. Вечной музыкой. Она лилась из открытых окон и входной двери, когда Рей вернулся с бутылкой любимого виски Маримар. Выдернув пробку зубами, он повел плечом в сторону Маримар.

– Ты сказала, что бережешь ее для особого случая. Что может быть лучше воскрешения нашей бабушки?

– Ты сможешь прибегнуть к этому оправданию только раз, – сказала Орхидея, взяла бутылку и отхлебнула прямо из горлышка. Монтойя впервые рассмеялись вместе. А потом впервые случилась еще одна вещь.

– Мы заслужили право на правду, – сказал Энрике, склонив голову к призраку матери. Орхидея коснулась его подбородка так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и пролила мерцающие слезы, которые так и не упали на землю.

– Это очень долгая история.

Но она рассказала им все.

* * *

Лазаро держался в стороне от семьи, которой не принадлежал. Впервые за несколько десятилетий он наслаждался минутами отдыха. Кроме того, в глубине души он пока не хотел уходить. Хотел приободрить Пену, увидеть ее в последний раз. Не хотел покидать Маримар до того, как сможет по-настоящему встретиться с ней, своей дочерью, своим чудом.

Мысли были прекрасны, но на этой земле он стал причиной многих несчастий этой семьи.

– Кажется, что тебе лучше, – сказала Маримар и уселась рядом с ним у подножия холма.

Лазаро вдохнул воздух долины. Хотя он тосковал по небу, он не мог не заметить того, что его окружало. Земли, травы и полевых цветов. Летевших к нему светящихся насекомых. В конце концов, эта долина родилась благодаря его силе.

– Мне лучше, – отозвался он.

Она протянула ему на ладони кольцо. Как только она сняла кольцо с пальца, появился Джеймсон, зорко следивший за тем, чтобы в долине не осталось никаких следов Боливара Лондоньо.

– Оно твое.

– Благодарю тебя, – сказал Лазаро, надев кольцо на свою бледную руку. – Я не решался верить, что когда-нибудь получу свободу. Но я бы перенес все мучения, чтобы просто увидеться с тобой, Маримар.

Облизав потрескавшиеся губы, она нашла в себе мужество взять отца за руку.

– Куда ты отправишься?

Он улыбнулся, и она обнаружила, что у них одинаковая кривая усмешка. И просто посмотрел наверх.

* * *

Прошли часы, и Орхидея начала таять в воздухе, Лазаро и Маримар присоединились к остальным. Живая Звезда и Божественная Орхидея встретились лицом к лицу после стольких лет разлуки. Им не хватало слов, чтобы выразить мысли. Их судьбы переплелись теснее, чем корни деревьев, и этого было довольно. Порой молчание красноречивей слов.

Когда они превратились в призмы света, в небе засияли тысячи падающих звезд. Люди за пределами долины, не знавшие о чудесах той ночи, назвали бы это предзнаменованием, правительственным заговором, концом света, божьим благословением.

Для Маримар это было просто прощанием.

34. Сейчас

Маримар записала все, как ей давно хотелось. Сначала в блокноте появилось несколько строк. Затем слова стали океаном.

На несколько месяцев после метеоритного дождя Монтойя остались в доме. Маримар даже не противилась тому, что Рей забывал восполнить выпитое вино из погреба, а Хуан Луис с Гастоном предпочитали сочинять свои песни среди ночи, когда даже звери в долине умолкали.

Tía Сильвия и Энрике проводили время в основном на кухне. Ему хотелось узнать все старые рецепты своей матери. Хотелось научиться тому, чего он был лишен всю жизнь. Долину больше никогда не поразит проклятие тишины, уж они об этом позаботятся.

Раз в месяц, в третью четверть луны, все собирались на ужин. Даже призраки, даже Орхидея. Об их появлении долину оповещал Габо. После смерти Боливара хлопковое дерево ожило, рана в его сердцевине затянулась корой, на которой темнели шрамы. Верный синий петух, защищавший семью Монтойя и их долину, последовал за Орхидеей в загробный мир и, умерев в последний раз, воскрес как дух. Орхидея вернула ему его имя. Призрак Габо всегда появлялся первым, объявляя о прибытии остальных.

Дух Пенни прятал от близнецов медиаторы для гитары. Дядя Феликс парил под потолком вместе с Пеной, в то время как Парча курила вместе с Мартином сигары, оставленные на алтаре. Однако Орхидею можно было увидеть только в мягком кресле у камина, она потягивала виски, пока Рианнон играла с Педрито у ее ног. Роза Рианнон непрерывно меняла цвет, а девочка непрерывно болтала со стрекозами, птицами и оленями, неотлучно следовавшими за ней. В конце концов позвонили родители Майка, чтобы узнать, как поживает их внучка, но ее удочерила Маримар. Маримар рассказывала ей те же самые истории, которые слышали в детстве их матери. Рей научил ее рисовать, ругаться и находить потайные двери. Энрике – просить прощения. Калеб-младший преподавал ей науку о растениях. Эрнеста объяснила классификацию рыб, не водившихся в их долине, но у семейства Монтойя была привычка не обращать внимания на возможность или невозможность. Когда дом наполнялся гостями, Маримар задавалась вопросом, может ли так быть всегда. Но так по людям и скучают. Ты хочешь быть с ними, тоскуешь без них, забываешь о них. Затем ты снова хочешь быть с ними.

– Ты думаешь, они на самом деле здесь? – спросил Рей, накрывая на стол.

На его щеке был мазок краски. Иногда Маримар задавалась вопросом, не было ли на ее кузене больше краски, чем на холсте, но он был артистом.

– Не знаю. Не думаю, что это важно.

Она коснулась лепестков орхидеи у шеи. Она не знала, к какому виду принадлежит цветок, и продолжала рыться в фотографиях четырех тысяч видов орхидей, растущих в Эквадоре. Она не слишком надеялась, что ее поиски увенчаются успехом, если цветок был создан специально для нее. Его лепестки были черными как смоль, с красной каймой, а сердцевина – мерцающей белой. Крошечные зеленые шипы тянулись вдоль ее ключиц.

– ¡A comer! – крикнула tía Сильвия из коридора. Обеденный стол, который соорудили Энрике и Калеб-младший, вмещал всех Монтойя, прошлых, настоящих и будущих. В центре сгрудились миски с рисом, чечевицей, красным луком и томатной сальсой, пернил[55] с хрустящей корочкой. Золотые монеты плантанов и миска картофеля фри для Рианнон.

Маримар подняла глаза на Орхидею, сидевшую во главе стола. Она знала, что так будет не всегда. Знала, что они станут ссориться, уходить и возвращаться снова. Знала, что они всегда будут немного бояться темноты, тишины и одиночества, но долина изменилась вместе с ними.

Иногда Маримар тоже нужно было выходить из дома. Она испытывала пределы своего дара, унаследованного от отца. Размышляла о том, из чего она сделана: из плоти и крови, шипов и соли, синяков и обещаний, дыхания Вселенной. Маримар Монтойя улетала в неизвестность, но всегда, всегда знала, как вернуться домой.

35. Тогда

Божественная Орхидея вошла в дом. Она заходила в каждую комнату, заглядывала в каждый коридор. Затем вернулась в гостиную. Уселась перед камином. Пожелала искру, и горящий уголек слетел с ее ладони на сухие поленья. Это еще не все. Ей нужны будут музыка, смех и безопасность. Но сейчас, в свой первый день в Четырех Реках, она скинула туфли с ноющих ног. Она купалась в этом чувстве, в своей уверенности в том, что нашла идеальное место, чтобы пустить корни.

Благодарности

Эта книга жила в моих мыслях с тех пор, как я сочинила короткий рассказ «Божественные звезды» для антологии «Труды и заботы», историю о женщинах и колдовстве. Маримар и ее бабушка остались прежними – своенравными, наделенными даром колдовства и ищущими место, где могли бы пустить корни, как это происходит теперь со многими семьями по всему миру. Когда у меня появилась возможность написать роман о волшебной долине Четырех Рек, это стало величайшим испытанием в моей карьере. Мне хотелось бы выразить признательность:

Адриенне Росадо, которая тогда представляла этот проект. Спасибо вам за то, что вы одной из первых поддержали Маримар.

Джоанне Кастильо, давшей шанс моей странной маленькой книге о невероятной семье с корнями в нашем любимом городе Гуаякиль, Эквадор.

Моему эквадорскому племени, всегда и во веки веков. Действие некоторых частей этой книги разворачивается в Ла-Атарасане, где началась история нашей семьи. Та же река. Та же дорога, что привела нас сюда. Здесь живет моя бабушка, Алехандрина Герреро, столп нашей семьи. Како и tío Роберт всегда поддерживали меня и предоставляли место для работы. Благодарю Лилиану и Джо Вескусо. Моих прекрасных кузенов Адриана, Алана, Адриану, Жинель, Дениза, Стивена, Гастонсито, Жаннет и Данило Медина, Романа Медину, Милтона Медину, Жаклин и Марка Стернов.

Моего брата Дэнни Кордову, который хотя и младше, но его музыка, талант и мечты всегда меня вдохновляют.

Спасибо моему отцу Франсиско Хавьеру Кордове и его жене Дженни Коронель Кордове. Моим братьям и сестрам из многочисленного семейства Кордова: Паоле, Анжелите, Франсиско, Анабель, Джамилю, Жозелине, Еноху, Леонелю.

Мелани Иглесиас Перес, за то, что взяла на себя этот проект и проявила невероятное терпение, когда книга превратилась в несколько разных вариантов. Спасибо за понимание моих персонажей и того, что я пыталась сделать. Каждая версия романа стала понятнее и лучше. Спасибо также остальным членам замечательной команды Atria в издательстве Simon & Schuster, особенно Либби Макгуайр, Джине Ланзи, Моди Генао и Эрсилии Мендисабаль.

Эрику Давиле за изысканную обложку, превзошедшую мои самые смелые ожидания.

Моему агенту Сьюзи Таунсенд и литературной команде New Leaf. Я знаю, что Орхидея в надежных руках.

Мои невероятные друзья наблюдали за временами сумбурным процессом написания книги. Благодарю Сару Янгер и Натали Горбачевски. Дониэль Клейтон за то, что всегда давала мне пинка под зад, которого я заслуживаю, когда начинаю сомневаться в себе, а также Викторию Шваб за то, что терпела мои писательские муки. Натали К. Паркер за то, что она одной из первых прочла эту книгу и предложила мне по-новому взглянуть на моих героев. Спасибо Мириам Вайнберг за то, что поняла, кто настоящий злодей в этой истории. Элис Арден за рассказы о ведьмах и Новом Орлеане.

И, наконец, спасибо жемчужине Тихого океана, городу, который всегда будет домом для меня и Божественной Орхидеи, – Гуаякилю моей мечты.

Примечания

1

Welcome wagon – рекламный автофургон с буклетами, подарками, образцами местной продукции и т. п., раздаваемыми приезжим или новым поселенцам. – Прим. ред.

2

Сумасшедшая ведьма (исп.).

3

Храни тебя Господь, мамочка (исп.).

4

Тетя (исп.).

5

Здесь: курносый (исп.).

6

Слова из фильма «Принцесса-невеста» (The Princess Bride, 1987 г.), снятого по одноименному роману американского писателя и сценариста У. Голдена (1973 г.).

7

Район Нью-Йорка.

8

Популярный испанский продукт, похожий на вареное сгущенное молоко.

9

Девы Марии и младенца Иисуса (исп.).

10

Кофе с молоком (исп.).

11

Песня британской рок-группы Whitesnake.

12

Ведьма (исп.).

13

Приступ, удар (исп.).

14

Дядя (исп.)

15

Здесь: ребенок (исп.).

16

Мамочка (исп.).

17

Река (исп.)

18

Бабуля (исп.).

19

Пять сукре (исп.). Сукре – денежная единица Эквадора.

20

Домовых или барабашках (исп.).

21

Музыка, популярная и признанная национальной, культурно значимой в Эквадоре.

22

Мальчик мой (исп.).

23

Дрянь (исп.).

24

За стол! (исп.).

25

Острый перец (исп.).

26

Лепешек из плантанов и жареных бананов (исп.).

27

Рис с бобами (исп.).

28

Креветки в панировке (исп.).

29

Жизнь в розовом цвете (фр.).

30

Девочка (исп.).

31

Добро пожаловать! (исп.)

32

Сообщение, которое в музыкальной форме делает доставивший его артист.

33

Эквадор – лучший!

34

Да, не плачь (исп.).

35

Как красиво (исп.).

36

Моя Орхидея (исп.).

37

Лапингачос – эквадорское блюдо.

38

Мое божество (исп.).

39

Мое божество. Моя жизнь (исп.).

40

Невезучая девочка (исп.).

41

Святой Боженька (исп.).

42

Ох, мальчик (исп.).

43

Негодяй (исп.).

44

Я люблю тебя, божественная (исп.).

45

Дорогая (исп.).

46

До самых корней (исп.).

47

Вид деревьев, произрастающих в части области Гран-Чако в Южной Америке.

48

Кости Изабеллы Белен Монтойя Буэнасуэрте (исп.).

49

Король чего? (исп.)

50

Полюбуйся, как они со мной разговаривают (исп.).

51

Эквадорский вариант блюда, известного с древних времен и популярного в странах Южной Америки: тесто из молотой кукурузы и других ингредиентов, завернутое в листья кукурузы и приготовленное на пару.

52

Мой друг (исп.).

53

Урожденный (исп.).

54

Дорогой (исп.).

55

Латиноамериканское блюдо из обжаренной маринованной свиной ножки или лопатки.

Content

Зорайда Кордова
Наследие Божественной Орхидеи

Часть I. Приглашение на смерть

0. Приглашение

1. Женщина и дом, которых раньше не было

2. Наследники Божественной Орхидеи

3. Девочка, выросшая под открытым небом

4. Паломничество к Четырем Рекам

5. Цветок на берегу реки

6. Первая смерть Божественной Орхидеи

7. Девочка и речное чудище

8. Обретение удачи

9. Девушка и лунная тропа

10. Жажда жизни

11. Пир пятнадцати живых гостей и шести призраков

12. Орхидея Монтойя становится Божественной Орхидеей

Часть II. Спячка

13. La Vie en Rose

14. Эфемерные существа

15. Король Земли

16. Мысли сказочной девочки

Часть III. Охота за живой звездой

17. «Феерическая Феерия Лондоньо» с участием Девушки-Волчицы, Божественной Орхидеи и Живой Звезды!

18. Погодите, а прах считается биоматериалом?

19. Вниз по реке

20. Прорицательница, которая никогда не ошибается, хотя и не всегда права

21. В высшей степени невероятное, но удачное совпадение

22. Эквадорская сирена

23. Второе горе Божественной Орхидеи

24. Сад казни и чудес

25. Обещание Божественной Орхидеи

Часть IV. Hasta la raíz

26. Что нужно, чтобы вызвать мертвых

27. Los Huesos de Isabela Belén Montoya Buenasuerte

28. Цветок, ворующий у звезд

29. Дар речного чудища

30. «Феерия» в феерическом огне

31. Живая Звезда и девушка с дырой в сердце

32. Человек, сделанный из ненадежных вещей

33. Звездопад над Четырьмя Реками

34. Сейчас

35. Тогда

Благодарности

Примечания