Андрей Шварц

И сгинет все в огне

Andrew Shvarts

IT ENDS IN FIRE

Copyright © 2021 by Andrew Shvarts

Originally published by Little, Brown and Company

Published by arrangement with Pippin Properties, Inc. through Rights People, London and The Van Lear Agency

Иллюстрация на переплете – Рене Бартанг

© Крючков В., Блонский Д., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Настоящее

Уже половина первого, а повозки до сих пор нет. Бандиты начинают беспокоиться. И я тоже. Последние два часа мы сидим, скорчившись, в зарослях леса Дунрейвен, укрывшись среди высоких папоротников недалеко от грунтовой дороги. Погода довольно хороша: солнечный свет струится сквозь кроны высоких дубов, и где-то неподалеку красная птица напевает веселую мелодию. Но у меня болят икры, ноет спина, и, если эта повозка в ближайшее время не появится, меня ждут большие неприятности.

– Что-то долго, Алка, – говорит Дрелл.

Это главарь бандитов, здоровенный громила с полным ртом золотых зубов и татуировкой черепа, набитой на затылке лысой головы. Я целую неделю изучала таверны Нью-Финли, оценивая всех головорезов и подонков, прежде чем остановилась на нем. Возможно, Дрелл слишком груб и от него постоянно несет скисшим пивом, но он не так уж плох для разбойника с большой дороги. Он все продумывает, слушает, когда я говорю, и не сделал мне ничего плохого.

– Ты уверена, что наводка была хорошей?

– Да, – отвечаю я, хотя на самом деле совсем в этом не уверена.

Шепот сказала, что карета проедет здесь утром, а уже почти полдень.

– Хорошо. – Дрелл кладет волосатую руку на рукоять сабли, висящей на его бедре. – Надеюсь, так и есть. Ты мне нравишься, Алка, но ребята не обрадуются, если их время потратят впустую.

«Ребята» – именно то, что больше всего меня беспокоит. В подобном деле было не обойтись без команды. Вот они: Лиланд, долговязый и бледный, хмуро смотрящий в мою сторону с арбалетом в руках; Файз, ситхарский наемник со шрамами и патронташем ножей на груди; и Григгс, громоздкий Велкшен с огромным топором.

Я могу убить всех, если до этого дойдет. Но предпочла бы не подвергать себя этому испытанию.

Лиланд снимает напряжение резким вдохом.

– Приближается, – рычит он, натягивая арбалет. – Занять позиции.

Слава Богам, он прав. Сейчас и я услышала цокот копыт и скрип колес повозки по грязи. Мы садимся на корточки, затаиваем дыхание, расчехляем оружие. Ну, точнее, они расчехляют. У меня оружия нет, по крайней мере, такого, какое они могли бы увидеть. Насколько известно Дреллу и его «ребятам», я всего лишь бродячая мошенница, предложившая им работу, кокетка из таверны, ищущая немного золота.

Они и понятия не имеют, на что я способна.

Деревья на дороге зашелестели, и в поле зрения появилась повозка. Это и правда богато украшенная деревянная карета с закругленной крышей и позолоченными колесами, запряженная двумя коренастыми пятнистыми лошадьми. Кучер сидит в передней части, лицо его скрыто за широкополой шляпой, а меч, висящий сбоку, говорит о том, что он также телохранитель. Окна закрыты ставнями, так что я не могу заглянуть внутрь, но печать рычащего тигра в обрамлении красного солнца на боку повозки говорит все, что мне нужно. Фамильный герб семьи Девинтер. Моя цель.

Дрелл кивает мне. Пора. Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями, и вот я уже несусь сквозь папоротники прямо к дороге.

– На помощь! – кричу я, вскидывая руки. – Прошу вас, сэр! Помогите!

Кучер дергает поводья, и от резкой остановки его лошади пятятся назад.

– Боги! – рявкает он. – Кто ты, черт возьми, такая?

– Прошу вас, – всхлипываю я. По моим щекам текут настоящие слезы. Это довольно убедительное представление, если мое мнение в счет. – Вы должны мне помочь. На мою семью напали разбойники чуть выше по тропе. Я едва вырвалась. Все они… все они… – Я падаю на колени, преграждая путь повозке, и одним глазом вижу, как мои бандиты окружают ее, занимая позиции. – О, Боги! Они все мертвы.

Кучер скептически приподнимает бровь в мою сторону. Я практически вижу, как крутятся шестеренки в его голове, пока он оценивает меня. Мне семнадцать, но я выгляжу моложе, ростом чуть больше пяти футов. Мои темно-каштановые волосы растрепаны по плечам, на мне длинное розовое платье с оборками на рукавах, заляпанное грязью и разорванное по бокам.

Этого недостаточно.

– Извини, девочка, – говорит кучер, пожимая плечами. – Я занят. Если тебе нужен констебль, следуй по дороге в Нью-Финли.

– Путь туда займет не меньше дня! – взмаливаюсь я. – Пожалуйста, сэр. Умоляю вас! Смилуйтесь!

– Милосердием не заплатишь за эль, – усмехается он. – А теперь отойди с дороги, пока я… – Но он так и не закончил фразу, потому что Файз, облокотившись на борт повозки, прижал острие кинжала к нижней части его горла. Кучер отшатывается, его рука тянется к мечу, но Файз его останавливает, поднимая лезвие вверх, выпуская струйку крови, когда оно врезается в мягкую щетинистую плоть шеи.

– Я бы этого не делал, – говорит Файз. – Не стоит, если дорожишь жизнью.

Вокруг нас появляются другие бандиты: Лиланд с поднятым арбалетом, Григгс с обнаженным топором и Дрелл, уверенно шагающий по дороге. Глаза кучера бегают из стороны в сторону, но он выглядит совсем не таким обеспокоенным, как мне бы хотелось.

– Это ограбление, приятель, – кричит Дрелл. – Делай, что говорят, и никто не пострадает.

Я поднимаюсь на ноги, вытирая слезы рукой, а кучер рычит на меня с таким злым взглядом, что он мог бы разрезать камень.

– Ты совершаешь ошибку, – говорит он. – Серьезную ошибку.

Лиланд дергает дверь повозки, но она не поддается.

– Заперто.

– Дай-ка сюда ключи, дружище, – говорит Дрелл. Его голос спокоен, мягок, даже когда он полностью серьезен. – Нам нужен твой товар, а не твоя жизнь.

Я надеялась, что кучер облегчит мне задачу, но он не сдвигается с места, что впечатляюще для человека, по чьей шее струится кровь.

– Мой товар, – повторяет он, качая головой. – Вы понятия не имеете, что здесь, да?

Лиланд снова дергает за ручку, но это все так же бесполезно, и теперь Дрелл наконец достает свой меч. Это дорогая изогнутая сабля с островов Киндрали, ее лезвие сияет золотом в тусклом свете.

– У тебя есть последний шанс открыть ее, – говорит он. – А потом все станет куда хуже.

Затуманенные глаза кучера сужаются.

– Теперь слушай сюда. Я нахожусь на службе у генерала Грейсона Девинтера, его династия признана Сенатом. В этой карете его дочь. Дочь-Волшебница. Вы понимаете, что это значит, придурки? Вы хоть представляете, что с вами будет, если не отпустите нас?

Бандиты с беспокойством смотрят на меня.

– О чем это он? – шипит Лиланд.

– Он лжет, – говорю я, но мой голос на мгновение прерывается. – Это блеф. Единственное, что есть в этом фургоне, – это мешки с золотом.

– Кучка Смиренных убивает Волшебника? Сенат этого просто так не оставит, – продолжает кучер. – Они будут охотиться за вами, куда бы вы ни пошли. Они сдерут кожу с ваших костей. Убьют ваших жен, матерей, детей. Это ваш последний шанс.

– Нет, это твой последний шанс, – восклицает Дрелл. Он понимает, даже если другие бандиты не понимают: к этому моменту уже не имеет значения, что является правдой. Мы слишком далеко зашли, чтобы повернуть назад. – Григгс. Ломай дверь.

Григгс одобрительно хмыкает и выходит вперед, отталкивая Лиланда. Он откидывает топор назад, готовый нанести мощный удар.

Тогда я почувствовала это. В воздухе повеяло холодом, неестественным для летнего дня. Жужжащим звуком, похожим на рой саранчи. Карету окутала тьма, как будто весь свет вокруг нее потускнел, а она укрылась в тени. Другие этого не видят, но я вижу, и мой желудок сжимается.

Скопление магии. Надвигающийся шторм.

Все летит к черту.

Изнутри кареты раздается раскат грома, и ее стенка взрывается, разлетаясь волной зазубренных осколков, разрывающих Григгса на кровавые клочки. Его так и не использованный топор отлетает обратно в кусты, а тело, то, что от него осталось, с мокрым шлепком ударяется о деревья. Пыль наполняет воздух, ослепляя и жаля. Сила взрыва сбивает меня с ног, отбрасывает Дрелла в лес и заставляет Лиланда пошатнуться, нащупывая свой арбалет. Внутри разрушенной повозки раздается движение, треск света, звук скрежета металла, и раскаленная черная полоса прорезает воздух с невероятной скоростью. Секунду голова Лиланда держится на плечах. Но через мгновение отлетает в кусты.

– Назад! – кричит мужской голос, дрожа от страха.

Это Файз, он стоит посреди дороги, держа перед собой кучера, как щит, к горлу которого по-прежнему прижат кинжал. – Назад, или твой слуга умрет!

На мгновение воцаряется тишина, долгая и напряженная, а затем из-за борта кареты появляется фигура. Как только пыль рассеивается, я могу ее разглядеть. Леди Алайна Девинтер. Мы никогда не встречались. Она понятия не имеет, кто я такая. Но я знаю о ней все. Последние три года я думала только о ней. Ее имя крутилось в моей голове каждую ночь, когда я засыпала. Алайна Девинтер, Алайна Девинтер, Алайна Девинтер.

Алайна – девушка моего возраста в длинном голубом платье, с длинными каштановыми волосами, спадающими по спине в чудесно переплетенных косах, и золотым ожерельем с массивным рубином, сверкающим у основания шеи. Она глубоко погружена в Пустоту: ее глаза абсолютно черные, темные, как ночное небо, сверкающие десятками пляшущих точек света, похожих на светлячков. Файз с кучером уставились на ее лицо, а я смотрю прямо на ее руки, оценивая локусы. Волшебные палочки, одинаковые, по одной в каждой руке. Судя по виду, из черного дерева, с заостренными наконечниками из слоновой кости и кожаными рукоятками. Дорогие. Профессиональные. Могущественные.

Мое сердце колотится о ребра, а дыхание перехватывает. Согласно моей наставнице Шепот, Алайна считалась неподготовленной, новичком, которая никогда даже локусов в руках не держала. И вот, пожалуйста, – высекает боевые глифы.

– Я не шучу! – повторяет Файз, подталкивая кучера вперед. – Брось эти палочки, или твой слуга умрет!

– Прошу вас, миледи, – умоляет кучер, вот теперь выглядящий действительно испуганным. – Я прикрывал вас, так ведь? Я делал, как мне было велено? Я на вашей стороне!

Губы Алайны кривятся в жестокой ухмылке – и вот судьба кучера решена. Он вполне мог быть на ее стороне. Но, в конце концов, он просто еще один одноразовый Смиренный, а она Волшебница, у которой не задался день. Ее руки взлетают вверх, неуловимо быстро, четким зазубренным пятном, когда она высекает глиф в воздухе перед собой. Кучер едва успевает закричать, как из земли у его ног вылетает каменное копье, вонзающееся в его грудь, в спину и в Файза, стоящего позади. Оба мужчины стоят, ошеломленные, хватая ртом воздух, а затем копье взрывается, не оставляя от них ничего, кроме пыли и тонкого красного тумана.

Мерцающие ночные глаза Алайны устремляются на меня. Я откидываюсь на руки, прижимая их к пояснице, просовывая их под платье, к кожаному поясу на талии, к его скрытым ножнам. Ладони находят две рукояти и крепко сжимаются. У меня есть один шанс, всего один шанс выбраться отсюда живой. Алайна склоняет голову набок, изучая меня, как насекомое. И так же сильно, как я хочу ударить, так же сильно, как все мое тело кричит: «В атаку!», так же сильно, как мое предплечье покалывает, пульсирует, горит, я знаю, что должна подождать и позволить ей сделать первый ход.

Левая рука Алайны взмывает вверх, поднимая локусы. Сейчас.

Я издаю рев, вскакиваю на ноги и вытягиваю руки, обнажая два коротких ножа, вырезанные из кости, с острыми как бритва краями, рукоятки которых магически пульсируют. Мои локусы не такие великолепные, как у Алайны, но они сделают свое дело.

Я соскальзываю в Пустоту.

Мир вокруг меня тает, и время замедляется. Яркая зелень леса, голубое небо над головой, алая кровь, разбрызганная по деревьям, – все это исчезает в серой дымке, как будто сцену, окружающую нас, поглотил туман. Черный пепел летает в воздухе, словно падающий снег. В Пустоте нет ни единого звука, кроме биения моего сердца и оглушительного рева магии. На одно мгновение, на один жизненно важный момент все остальное исчезает. Остаемся только я и Алайна, противостоящие друг другу.

Я вижу, как ее глаза расширяются от шока в тот момент, когда она понимает, кто я, но уже слишком поздно. Она уже вырезала первые две линии глифа, и они парят в воздухе перед ней на конце ее левого локуса, призрачные, элегантные и ярчайше-красные. Длинная линия вытянулась вниз под углом в сорок пять градусов, разделенная посередине вертикальным разрезом. Основа Огня. И, судя по тому, как она поднимает правый локус, по повороту запястья, я предполагаю, что она собирается обвести его для второй формы, создавая единый пылающий взрыв.

Это базовый глиф атаки. Такой, какой бы использовали, убивая беззащитного, съежившегося Смиренного. Это определенно не то, что нужно применять против другого Волшебника, но для Алайны уже слишком поздно. Она уже начала вырезать этот глиф, и, если остановится сейчас, он взорвется у нее перед носом. Опытный Волшебник мог бы его перенаправить, возможно, найти другую форму из этой основы, но Алайна далеко не так хороша. Поэтому, даже если она знает, что это не сработает, даже если она знает, что обречена, все, что Алайна может сделать, – это поднять правую руку и завершить его.

Пустота пульсирует вокруг, дымящаяся и темная. Я поднимаю локусы и с помощью двух костяных ножей вырезаю в воздухе перед собой собственный глиф атаки. Мои клинки глубоко вонзаются в кожу мира. Треугольник с тремя штрихами для основы Льда и заштрихованный шестиугольник вокруг него для второй формы прочного щита. Он сложнее, чем у Алайны, но это не имеет значения, потому что в Пустоте время движется медленно и работает в пользу обороняющегося. Огненный шар Алайны уже формируется перед ней, воздух вокруг колеблется от жара, но, прежде чем он добирается до меня, я закрываю шестиугольник, и мой глиф готов. Идеальный шестиугольный щит из голубого льда висит в воздухе, вращаясь, словно монета.

Я моргаю, перемещаясь обратно в Реальность. Цвета и звуки возвращаются в мгновение ока, как и привычное течение времени. Огненный шар Алайны несется на меня, как метеор, но мой ледяной щит устремляется ему навстречу, оставляя следы сверкающего инея в грязи под ним. Лед встречается с огнем, и лед побеждает. Огненный шар в полете растворяется в пар. И мой щит проносится мимо него, таран из светящегося синего, который невозможно остановить. Алайна издает короткий крик, когда он ударяет в нее, а затем проходит сквозь нее, в нее. Ее кожа синеет, а кровь замерзает в венах. В волосах потрескивает иней. Ее лицо так и застывает в выражении ужаса, даже когда глаза стекленеют, а дыхание замерзает на губах.

Щит в основном рассеивается при ударе, но несколько полосок льда со свистом улетают в лес, разбиваясь о деревья и замораживая кустарник. Алайна мгновение стоит, как статуя, а затем падает и неподвижно лежит, по-прежнему держа в ледяной хватке свои локусы.

Я судорожно выдыхаю, падая на колени. Все мое тело дрожит, колени подкашиваются. Левый рукав задран, и Божья метка пылает на предплечье. Это больно, так больно, как будто вся рука наполнилась льдом, что, наверное, недалеко от правды.

Меня резко поражает осознание. Я выиграла. Я действительно победила. Алайна не первая, кого я убила, но первая, кого я убила таким способом. Первый Волшебник, лицом к лицу, глиф против глифа. Моя первая настоящая дуэль против другого Волшебника, и я победила, оставшись без единой царапины. Я издаю дикий звук, что-то среднее между смехом и вздохом, и чувствую, как в груди разгорается чувство гордости. Видят Боги, я действительно победила.

Тут я слышу металлический щелчок позади себя. Это Дрелл. Он выбрался из кустов с кровоточащей царапиной на щеке. Он поднял арбалет Лиланда и целится им прямо в меня. Он не шутит.

– Она была Волшебницей, – говорит он, глядя на тело Алайны. Его голос тихий, ошеломленный, и я вижу, что арбалет едва заметно дрожит. – Она была Волшебницей. И ты убила ее.

– Да. Убила. Я спасла нам жизни. – Я изо всех сил стараюсь говорить спокойно и дружелюбно, даже когда мои глаза сосредоточены на острие арбалетного болта. – Расслабься, Дрелл. Опусти арбалет.

– И ты… ты тоже Волшебница, – говорит он. – Во что, черт возьми, ты меня втянула?

– Полегче, Дрелл, – говорю я, и, хотя я не хочу причинять ему боль, мои руки тянутся к локусам. – Послушай меня. Все это – часть плана. Мы позаботимся обо всем. Никто не узнает, что ты имел к этому какое-то отношение.

– Часть плана? – повторяет он. – И ты знала об этом с самого начала, да? Ты все это подстроила! – Тихое ошеломление исчезло. Остался только гнев и удивительно много боли. – Ты из них! Ревенант! Проклятый мятежник!

– Дрелл, прошу, – умоляю я, и я действительно не хочу причинять ему боль. Он не святой, но он порядочный человек, во всяком случае, для бандита. И это моя вина, что он вообще здесь оказался. – Опусти арбалет, и я все объясню. Мы оба можем избежать этого.

– Нет. – Его лицо хмурится. – Только не ты.

Он нажимает на спусковой крючок, и я попадаю в Пустоту.

Время здесь замедляется, но не останавливается. Я вижу звон тетивы в арбалете Дрелла, когда он стреляет. Вижу, как стрела вылетает из древка и летит на меня. Она движется очень медленно, как будто под водой, но все равно достигнет меня секунд через двадцать, в лучшем случае тридцать. Я взмахиваю ножами и высекаю наипростейший глиф: четыре насечки для основы Ветра, окруженные формой Круга для толчка. Он пульсирует слабым белым светом, достаточным для того, чтобы я могла видеть сквозь пепельную дымку и различить выражение чистейшей ненависти на лице Дрелла.

Я возвращаюсь в Реальность. Порыв ветра вырывается из меня, и раздается мощный концентрированный взрыв. Этого достаточно, чтобы остановить стрелу в воздухе и отправить ее в сторону с безвредным свистом. Этого достаточно, чтобы разорвать арбалет на части. И этого достаточно, чтобы сбить Дрелла с ног и швырнуть спиной об дерево, где его лысая голова ударяется о ствол с ужасно громким треском.

Черт.

Он лежит, привалившись к стволу дерева, его ноги подергиваются, серые глаза широко раскрыты, а губы дрожат. Длинная полоса крови бежит по стволу к его затылку, который треснул, как блюдце, по которому слишком сильно ударили. Он еще жив, но это ненадолго.

– Ох, Дрелл, – говорю я, подходя к нему. Его глаза метнулись на меня, практически выскакивая из головы, и я вижу, как он напрягается, чтобы заговорить, заставить свое тело работать, заставить губы двигаться. Он молит о пощаде? Или угрожает мне, оскорбляя и проклиная мое имя? Если бы его руки могли двигаться, обхватил ли бы он ими мое горло?

Полагаю, это не имеет значения. В любом случае он заслуживает лучшего. С усталым вздохом я присаживаюсь на корточки рядом с ним и соскальзываю в Пустоту, чтобы высечь последний глиф в виде круга для жизни с полумесяцем вокруг. Затем возвращаюсь в Реальность и дую, совсем чуть-чуть. Глиф растворяется в пыли, сверкающей зеленой пыли, которая ослепляет, как звезды, и мягко плывет по лицу Дрелла, омывая его и погружаясь в него.

Этот глиф используется для того, чтобы помочь детям заснуть, подарить момент безмятежности и спокойствия. Во время глубокого вдоха грудь Дрелла вздымается, а глаза закрываются. Голова падает набок, и он лежит, неподвижный, умиротворенный.

Легкая смерть – меньшее, что я могла бы сделать.

Глубоко сглотнув, я поднимаюсь на ноги и отворачиваюсь. Я не могу себе позволить грустить о нем, не могу позволить себе что-то чувствовать. Не сейчас, не тогда, когда я так близко. Я закрываю глаза, вдыхаю один, два, три раза и хороню это чувство глубоко внутри.

«Мы на войне, – сказала бы Шепот. – А во всех войнах есть жертвы».

Прямо сейчас. Возвращаюсь к миссии. Теперь, когда все мертвы, у меня немного больше времени, чем я планировала, но рано или поздно кто-нибудь еще проедет верхом по тропе. Я возвращаюсь к карете, к замороженному трупу Алайны. Это мой первый шанс по-настоящему хорошо ее рассмотреть, и я понимаю, почему она была выбрана мишенью Шепот. Мы определенно похожи. Моя кожа на тон темнее, чем у нее, легкий загар от моей матери-Изачи, а ее глаза светло-карие, тогда как мои – ярко-зеленые. Но у нас одинаковые худощавые черты лица, тот же острый подбородок, та же небольшая россыпь темных веснушек. Мы сошли бы за сестер. Могли бы сойти в любом случае.

Я переступаю через нее и наклоняюсь к дыре в боку кареты. Есть еще одна вещь, которая мне нужна, прежде чем я сожгу все это дотла. Чемодан Алайны лежит на мягком сиденье, где она сидела, и я открываю его. Там одежда… книги… несколько элегантных драгоценностей… и…

Вот оно. На самом дне. Хрустящий конверт, дорогой на вид, с элегантным почерком на лицевой стороне и светящейся восковой печатью. Печать, конечно, уже взломана, поэтому я открываю ее и вытаскиваю письмо. Вверху на бумаге изображен возвышающийся замок, обрамленный полной луной, с пятью символами вокруг него: корона, меч, перо, чаша и весы. Но мой взгляд направляется к тексту ниже.

Леди Алайна Девинтер!

Для меня большая честь пригласить Вас посетить Академию магии Блэкуотер на наш предстоящий осенний семестр 798 года. Вся униформа и материалы будут предоставлены, однако разрешается привезти свои локусы. Если Вы желаете поступить в этом семестре, встреча назначена на 9-е число осени в доках Лодердейла. Чтобы получить допуск на паром, Вам необходимо предоставить это письмо.

Ваша семья заслужила место в наших уважаемых залах, леди Девинтер, и я с нетерпением жду возможности с Вами познакомиться.

Искренне Ваш,

директор Магнус Абердин

У меня по-настоящему дрожат руки. Вот для чего все это было. Десять лет тренировок. Десять лет крови, пота и боли. Так много отнятых жизней. Так много брошено, так много потеряно, и все это ради этого момента.

Академия Блэкуотер – самая элитная школа магии в Республике. Любой Волшебник, который что-то собой представляет, учился в ее залах. Сенаторы, генералы и высшие священнослужители, мудрейшие ученые и самые могущественные лидеры, знать, которая превратила мир в такой чертов беспорядок. Академия Блэкуотер – истинное средоточие власти в Республике Маровии, а может, и во всем мире, где целые поколения формируются в мощную, несгибаемую, бескомпромиссную аристократию. Академия Блэкуотер – это место, где становятся Волшебниками.

И я приду за каждым из них до последнего.

Глава 2

Прошлое

В семь лет был последний хороший день в моей жизни.

Я живу с семьей в Лароке, небольшом прибрежном городке на западном побережье Республики. Здесь пахнет рыбой, и в магазинах нет сливы, но мне нравится Ларок, по крайней мере, больше, чем последние несколько мест, где мы жили. Он лучше, чем Нью-Сейлем с его темными страшными трущобами, и Уошберн с его угрюмыми шахтерами и запахом серы. В Лароке у нас хорошая квартира на первом этаже на окраине города, достаточно близко расположенная к океану, чтобы чувствовать запах соли в воздухе, когда стоишь у окна. Она маленькая, но уютная, и у меня есть полка, полная резных животных. А сплю я на маленькой кроватке в ногах кровати родителей. Это лучший дом, который у меня когда-либо был.

Даже в семь лет я знаю, что есть вещи, в которых мне не следует сомневаться. По всем стенам развешаны защитные чары, паутина красных нитей, украшенная разноцветными кристаллами. Работа отца, на которой он пропадает днями, работа чрезвычайной важности, о которой мне никто не рассказывает. Тяжелый деревянный сундук под кроватью, тот самый, со сдвигающимся замком, на который больно смотреть. А на моем предплечье метка, точно такая же, как у отца, метка, которую я должна вечно скрывать во что бы то ни стало.

В тот день, в тот последний хороший день я просыпаюсь чуть позже восхода солнца от запаха завтрака. Мама все еще спит, свернувшись калачиком на боку в постели, а младшая сестра Сера спит рядом с ней, храпя с широко открытым ртом. Но отец уже встал, стоит на кухне и раскладывает все мои любимые блюда на нашем маленьком круглом столике: деревянную миску с оливками, жестяную кружку молока и, что лучше всего, несколько булочек из пекарни ниже по улице, покрытых сахарной глазурью и начиненных яблоками. Я бегу за стол еще в ночной рубашке, и отец смеется при виде того, как я целиком запихиваю булочку в рот.

– Твои любимые, да, обезьянка? – говорит он, хватая кофейную чашку. Он уроженец южной Маровии, с бледной кожей, растрепанными рыжими волосами и небольшой россыпью веснушек на заостренном носу. Невысокого роста, как и я, на добрые полголовы ниже большинства мужчин, и носящий изящные золотые очки, которые мгновенно выдают в нем ученого. – Я всегда любил с черникой.

– Яблочные лучшие, и все это знают, – отвечаю я, кроша повсюду кусочками булочки. Отец лишь улыбается и качает головой, поворачиваясь обратно к чайнику, стоящему на плите. Он ставит чашку и берет свои локусы, тонкие палочки из зеленого дерева с выгравированными прядями плюща, палочки, с которыми я хочу поиграть больше всего на свете. Я не вижу, как он вырезает глиф, потому что еще не умею соскальзывать в Пустоту, но вижу, как его руки неуловимо быстро порхают, а затем чайник свистит от мгновенного нагревания.

– Тебе обязательно идти сегодня? – спрашиваю я, заранее зная ответ. На нем костюм, тот, что с маленькой бабочкой и цепочкой от часов. Он надевает его только на работу.

– Обязательно. Долг зовет. – Он заканчивает варить кофе, затем подходит и садится на корточки рядом. – Но я обещаю, что буду дома к ужину. – Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб. – Веди себя хорошо. Повеселись.

Я невольно усмехаюсь:

– Я не могу сделать и то и другое.

Это наша маленькая шутка, и я понятия не имею, когда она появилась, просто мы говорим ее всякий раз, когда расстаемся.

– Пока, обезьянка, – говорит он и уходит с доброй и теплой улыбкой.

Мама просыпается через полчаса, спросонья протирая глаза. Она Изачи, одна из Рассеянных людей, с загорелой кожей, вьющимися черными волосами и глазами глубокого темно-карего цвета. Она идет босиком, потому что всегда так ходит, и пьет чашку кофе, которую оставил ей отец, так, как будто это нектар Богов. Она пытается двигаться тихо, но Сера все равно просыпается, резко выпрямляется в постели и мгновенно устремляет глаза на меня.

– Булочки? – спрашивает она. – Ты оставила мне булочку?

– Нет, – вру я в шутку, но, вместо того чтобы рассмеяться, она опускает голову, убитая горем. – Ну, то есть да! Конечно! Я пошутила! – Я бросаюсь к ней, протягивая последнюю.

– Несмешная шутка, – ворчит она, даже когда откусывает кусочек. Сере только исполнилось шесть, и если я похожа на маму, то она вся в отца. У нее его бледная кожа и веснушки, огромные голубые глаза и ученый нрав. Но что действительно бросается в глаза – это ее волосы. Они ярко-красные, как закат, и каскадом ниспадают по спине до самой талии прекрасными локонами, похожими на волны в океане. Каждый незнакомец, которого мы встречаем, говорит об этом, и я бы солгала, если бы сказала, что не завидую.

Но у меня есть кое-что, чего у нее нет. Метка на левом запястье, татуировка, светящаяся ярко-красным и золотым. Запястья Серы такие же чистые, как у мамы. Я лишь единожды спрашивала, почему у меня она есть, а у нее нет. В тот момент лицо отца помрачнело.

– Потому что ей повезло, – ответил он.

– Полагаю, мне ты не оставила булочку? – спрашивает мама, и моя виноватая гримаса в сахарной глазури – единственный ответ, который ей нужен.

Мы втроем одеваемся и отправляемся по делам. Мы идем на рыночную площадь, заполненную десятками стендов, залитую шумом кричащих продавцов. Запасаемся хлебом, фруктами и соленым мясом. Мама покупает для Серы книгу со стихами и маленькую деревянную лошадку для меня.

– Его зовут Боуншенкс, и я люблю его! – кричу я, к всеобщему изумлению и великому веселью мамы. Затем мы идем в библиотеку, небольшое здание с дюжиной книжек с картинками. Сера спокойно сидит и читает их, пока я бешено ношусь по проходам. Мы обедаем в районе Изачи, любимое мамино блюдо из говядины со специями, которое слегка обжигает язык, и проводим по меньшей мере полчаса, наблюдая, как жонглер бросает мячи, посохи и ножи. Это особенно впечатляет, потому что он обычный Смиренный, никакой магии.

Поскольку мы вели себя хорошо, наш день заканчивается прогулкой по пляжу – моей самой любимой части Ларока. Я скачу по песку с Боуншенксом, гоняюсь за Серой в грохочущих волнах, зарываюсь по пояс и притворяюсь болотным гоблином. Мама просто сидит рядом, глядя в бесконечную синеву.

Такой я ее всегда буду помнить. Отдыхающей у кромки воды на хрупком сером песке, с легкой улыбкой на лице, в то время как я делаю колесо вокруг нее. Ее глаза полны доброты и любви, а в глубине – невыносимая ноющая печаль. Это она, навсегда.

Наш обратный путь ведет мимо доков, и это ошибка. Доки всегда неприятны, забиты сердитыми ворчащими матросами и воняют рыбой, но сегодня они особенно многолюдны. В порт зашел огромный корабль, гигантский галеон с большими развевающимися парусами и бронзовой русалкой на носу, поэтому в доках еще больше народу, чем обычно. Их так много, что я крепко держусь за мамину руку, пока мы пробираемся. Но это еще не все. Что-то витает в воздухе, что-то не так, ощущение злобы и напряжения, запах разложения и пламени. Все хмурятся, потеют, озираются. Метка на моей руке начинает гореть, и я крепко сжимаю рукав.

Мы продвигаемся вперед, на площадь у края причала, и я вижу, из-за чего весь этот переполох. Статуя Явелло, Бога Коммерции, возвышается над нами, глядя вниз на внутренний двор своими восемью блестящими глазами. Под ним на грязном булыжнике стоят трое мужчин, привязанные к столбам для порки, их руки скованы толстыми металлическими зажимами. Их подтянутые мускулистые спины обнажены. Смиренные моряки. Вокруг них и другие мужчины, мужчины, не выглядящие счастливыми. Городские стражники в кожаных доспехах сдерживают толпу с дубинками в руках, отталкивая любого, кто подходит слишком близко к краю площади. Перед ними на возвышении стоит грузный пожилой Волшебник в плохо сидящем черном костюме и дергает себя за воротник покрытой кольцами рукой. Но все взгляды устремлены на Инфорсера, молча стоящего за связанными мужчинами. Она одета в обтягивающую черную мантию, ее лицо скрыто за пустой серебряной маской, и в каждой руке по самому зловещему на вид локусу, которые я когда-либо видела. Скрюченные костяные палочки с зазубренными наконечниками и маленькими вырезанными черепами на рукоятях.

Мама крепко сжимает меня одной рукой, а Серу – другой.

– Нам не стоит здесь быть, – говорит она, отстраняясь, но идти некуда. Позади нас толпа, а впереди площадь. Так что все, что нам остается, это стоять и смотреть.

– Как заместитель председателя торговой компании Ларока, я нахожу этих людей виновными в лени, трусости и дезертирстве! – Ревет Волшебник на возвышении. Его голос груб и флегматичен. Пот струится по его заросшему щетиной лицу, хотя на улице прохладно. – Их мятежные действия в море не только потопили захваченное судно, но и стоили мне груза почти на четыре тысячи вальмарков! Четыре тысячи! За такую сумму я вполне мог бы приговорить вас всех к смерти!

Двое матросов стоят твердо, но третий, самый младший, начинает рыдать.

– Прошу вас, сэр, смилуйтесь, – умоляет он. – Это не наша вина! Мы должны были покинуть корабль, иначе нам пришлось бы пойти ко дну вместе с ним во время шторма! Прошу!

– Смилуйтесь. – Волшебник пережевывает это слово, как горькую траву. – Да, я полагаю, что каплю милосердия вам могу предоставить. И вы будете служить гораздо лучшим примером. – Он машет рукой Инфорсеру. – Дай им плеть.

Инфорсер поднимает два локуса, скрестив руки на груди, в то время как мужчины стискивают зубы.

– Закройте глаза, – шепчет мама. Сера слушает, а я нет. Я не могу. Я наблюдаю, как Инфорсер напрягает руки и делает вдох, а затем чувствую это, впервые в жизни, зов Пустоты, чувство, как будто меня тянет к этой женщине, к ее локусам. Как будто что-то в теле вытягивается через кожу, вырывается из меня, из реальности, куда-то еще. Мой желудок сжимается, все плывет перед глазами, и моя рука вспыхивает ужасной жгучей болью, как будто в ней тысячи игл, и они начинают прорываться.

Я издаю короткий крик, а мама крепко закрывает мое лицо рукой. Я не вижу всего, что происходит дальше сквозь щели между ее пальцами, но мне видно достаточно. Я вижу, как воздух потрескивает и колеблется позади мужчин, вижу, как завитки туманного зеленого света вырываются из концов этих костяных локусов, вижу, как спины мужчин разрываются, когда их поражают сотни невидимых крючковатых шипов. Я чувствую запах крови, слышу крики и чувствую этот пульсирующий болезненный скачок магии внутри меня, пытающийся вырваться на свободу, разрывающий меня изнутри, как ураган, и мое тело едва ли может сдержать это.

Позже, когда мы, взявшись за руки, идем обратно в квартиру, ко мне возвращается дар речи.

– Почему? – спрашиваю я маму. – Почему Волшебники сделали это с теми людьми?

Мама бросает на меня быстрый взгляд, и даже в свои семь лет я понимаю, что она действительно не хочет это обсуждать.

– Потому что законы Республики позволяют Волшебникам наказывать Смиренных так, как они считают нужным, – говорит она, стиснув зубы, тщательно подбирая каждое слово. В выражении ее лица, в ее глазах пляшет гнев, и он пугает меня.

– Но почему? – спрашивает Сера. – Почему они это делают?

– Потому что они обладают властью, – отвечает мама. – Потому что они контролируют правительство, торговые компании, школы и законы. Потому что в их крови заложена способность формировать мир, вызывать пламя и лед, приносить жизнь и смерть. Потому что они сильные, а мы слабые.

– Но… – спрашиваю я, прекрасно зная, что не должна. – Я же Волшеб… – и я так и не успеваю закончить вопрос, потому что она сжимает мою руку так сильно, что мне становится больно.

Отец ждал нас дома, и я подбегаю к нему, чтобы обнять так сильно, что он едва не падает. Пока мама на минутку уходит в себя, любуясь закатом с внутреннего дворика, отец садится со мной и Серой на кухне, чтобы заняться уроками. При мерцающем желтом свете свечи мы читаем историю о маленькой овечке, у которой не было друзей, и делаем несколько страниц арифметики. Сера занимается старательно, не пропуская ни одного упражнения, в то время как я дико ерзаю на месте и смотрю в окно. Но даже я включаю внимание позже, когда мы прижимаемся к отцу, пока он читает нам главу из «Саги о Нафлейне», этой тяжелой книги с загнутыми уголками со всеми историями о принцах, ведьмах и созданиях глубин. Мне нравится слушать его чтение, такое терпеливое и спокойное, мне нравится, как он обнимает нас, прижимая к груди, и как он озвучивает глупыми голосами всех персонажей.

На ужин у нас простое тушеное мясо с хлебом и луком. Мы сидим у огня и говорим о прошедшем дне. Родители терпеливо кивают, пока я разглагольствую о том, что Боуншенкс – волшебный конь, который может летать сквозь время. Затем они укладывают нас, гасят свет и наклоняются, чтобы поцеловать меня в лоб, пока я засыпаю.

– Я люблю вас, девочки, – говорит отец. – Больше, чем вы можете себе представить.

Всю оставшуюся жизнь мне хотелось, чтобы в тот день я подольше не ложилась спать. Жаль, что у меня не было еще одного дня, еще одного часа, еще одной минуты. Еще одной истории от отца. Еще одного объятия от мамы. Даже если бы мы подрались, даже если бы им пришлось пригрозить, что на следующий день угощений не будет, даже если бы все закончилось тем, что я плакала бы и топала ножками.

Я проведу остаток своей жизни, желая отдать все, что угодно, чтобы просто провести с ними больше времени.

Но вместо этого я засыпаю и просыпаюсь только потому, что все кристаллы в нашей квартире звенят.

Я вскакиваю с постели. Середина ночи, но квартира ярко освещена, потому что все обереги отключаются, эти перекрещенные паутины дрожат и трепещут, кристаллы вспыхивают красным, зеленым и синим. Я все еще сонная, но знаю достаточно, чтобы испугаться, да так, чтобы броситься на кухню, где находятся родители, которые уже встали. Сера стоит прямо за мной, плача от страха.

– Что происходит? – кричу я, перекрывая шум. – Что случилось?

– Они нашли нас, – огрызается в ответ мама. Я не знаю, кто такие они, но понимаю, что это нехорошо. Отец взмахивает локусом в воздухе, и все кристаллы замолкают. Его лицо бледное, бледнее, чем обычно, а по лбу струится пот.

– Как, черт возьми, они нас нашли?

– Я не знаю, – говорит отец. Он берет один из кристаллов в руку, крепко его сжимает, и выражение его лица становится еще более серьезным. – Их четверо. Они уже близко. И он с ними.

– О, Боги, – шепчет мама, и мне страшнее, чем когда-либо в жизни. – Нам нужно бежать. Сейчас же.

– Бежать некуда, – отвечает отец, не в силах посмотреть ей в глаза. – Они следят за нами. Если мы сдвинемся с места, они нанесут удар. – Он делает долгий, глубокий вдох. – Мы у них в руках, Кейлин.

Родители обмениваются тяжелым взглядом, таким взглядом, который означает целый бессловесный разговор. Взгляд, которым ты принимаешь решение, которое даже не можешь произнести. Затем мама кивает, бросаясь вперед, чтобы прибрать в комнате, в то время как отец присаживается на корточки рядом со мной и Серой.

– Послушайте, девочки, – говорит он, выдавливая из себя улыбку. – У нас небольшие неприятности, но все будет хорошо. Сюда приедут очень серьезные люди, и они хотят поговорить со мной и вашей мамой. Главное, чтобы они не знали, что вы здесь, хорошо?

– Нет! – плачу я. – Мне очень страшно, папочка…

– Я знаю, обезьянка, – говорит он, сжимая мои плечи; его глаза блестят за стеклами очков. – И мне очень жаль. Простите, что мы втянули вас в эту историю. Простите за мир, в который мы вас привели. Простите за все. Но прямо сейчас, если мы сохраним спокойствие, все будет хорошо.

Он наклоняется и зацепляет пальцами щель в половицах, приподнимая ее, открывая крошечное подполье под ней.

– Вы двое должны спрятаться там, хорошо? Сидите и не издавайте ни единого звука. Я просто скажу этим людям то, что они хотят услышать, а потом они уйдут, и мы вас достанем.

– Но… но… – заикается Сера, – я не понимаю.

– Я знаю, – отвечает он и обнимает нас так крепко, что почти незаметно, как он дрожит. – Когда-нибудь вы все поймете. Обещаю. – Он отходит, прочищает горло. – Теперь послушайте. Я думаю, все получится. Но если вдруг нет… если все пойдет плохо… если кристаллы начнут звенеть… Мне нужно, чтобы вы двое выползли обратно через этот маленький туннель и побежали так быстро, как только сможете. – Он достает сложенный листок бумаги и засовывает его в карман моих брюк. – Здесь написан адрес. Доберитесь туда. Попросите позвать Шепот и скажите, что вас послал Петир Челрази. Они поймут.

Мама смотрит в окно.

– Я вижу, как они приближаются. Нам нужно подготовиться. Сейчас же.

Отец смахивает со щеки слезу и берет себя в руки.

– Что бы ни случилось, девочки… Как бы все ни обернулось… Мне нужно, чтобы вы знали, что мы с мамой любим вас больше всего на свете. Что все это стоило того, все это стоило того времени, что мы провели вместе. Вы – самое лучшее, что когда-либо с нами случалось. – Он проводит рукой по моим волосам и наклоняется, чтобы поцеловать в последний раз. – Алка… тебе предстоит нелегкий путь. Сражайся за тех, кто в этом нуждается. Веди себя хорошо, моя обезьянка. Веди себя хорошо. И Сера, моя маленькая Сера… – Слезы текут по его щекам, так много, что остановить их уже невозможно. – Присматривай за сестрой. Будь сильной и храброй. Будь доброй. – Он наклоняется, мягко направляя нас в подполье. – А теперь прячьтесь.

Внизу пыльно, темно и, скорее всего, полно пауков, но я не говорю ни слова, потому что, хотя я ничего не понимаю, я чувствую, что все очень серьезно. Сера вползает первой, скользит к задней стенке, а я иду за ней. Я лежу на спине в этом темном маленьком туннеле, в котором едва хватает места для семилетнего тела, а отец наклоняется, чтобы поставить доску назад. Мне все еще что-то видно, кое-как, сквозь щели между досками, но этого достаточно, чтобы видеть кухню и маму с отцом. Он крепко обнимает ее, а она прижимается к нему. Они просто стоят, обнимаясь и глубоко дыша.

Раздается стук в дверь, чья-то рука стучит по дереву.

– Петир Челрази! Открывай! – кричит голос.

– Входите, – говорит отец. Его голос меняется. Он становится ниже, более взрослым и серьезным, менее искренним.

Дверь распахивается, и в квартиру входят четыре человека. Трое из них – Инфорсеры, облаченные в доспехи, лица которых скрыты за пустыми серебряными масками. Я узнаю в одной из них женщину из доков, обладательницу костяных локусов, а двое других – мужчины, один низкий и худощавый, а другой высокий и крепкий. Инфорсеры ступают на кухню, сотрясая половицы и пуская пыль мне в лицо, и на одно ужасное мгновение мне кажется, что я вот-вот чихну. Но я сдерживаюсь, слава Богам, даже когда родители отходят назад, а Инфорсеры встают по краям комнаты.

Третий человек явно главный. Он Волшебник, и, возможно, наиболее впечатляющий из всех, кого я когда-либо видела. На нем аккуратно подогнанный халат с плюшевой меховой отделкой, в свете свечей переливающейся черным и золотым. Его бледные пальцы украшают кольца с гигантскими драгоценными камнями, а на шее болтается ожерелье с золотой луной. Он Маровианец и выглядит примерно ровесником моего отца, с каштановой бородой, которая заостряется книзу, а вьющиеся темные волосы спускаются по спине в аккуратную косу. Он входит с улыбкой на лице, хотя его серые глаза сверкают угрозой.

– Петир, – говорит он. – Сколько лет!

– Так и есть, старый друг. – Отец выдвигает стул. – Чему я обязан такой честью?

– Полагаю, ты отлично знаешь, почему я здесь, – говорит Волшебник, кивая в сторону Инфорсеров. – Передай свои локусы. Сейчас же.

Отец смотрит на мать и кивает. Она тянется к шкафчику и протягивает отцовские палочки из зеленого дерева. Женщина-Инфорсер выхватывает их у нее из рук и засовывает в набедренную сумку. Я по-прежнему не знаю, что происходит, не знаю, почему они здесь, но я надеюсь, что они не заберут локусы навсегда.

– Разумная предосторожность. Уверен, ты понимаешь, – говорит Волшебник.

– Конечно, – отвечает отец. – Могу я предложить вам чего-нибудь выпить? Может, чаю или вина?

– В данный момент нет. – Волшебник садится за стол напротив отца, сплетая свои длинные узкие пальцы. – Кажется, я не вижу здесь одного члена вашей семьи. Девочка семи лет?

Я? Он ищет меня? Почему? Я-то здесь при чем? И почему он не спрашивает о Сере? Но у меня нет времени даже подумать об этом, потому что отец немедленно лжет.

– Ее здесь нет. Мы отправили ее погостить к подруге, далеко отсюда.

– Правда? – говорит Волшебник. Черты его лица резкие, угловатые, как будто вырезанные из плиты холодного камня, а его голос источает презрение. – Значит, если я прикажу Инфорсерам обыскать дом, они ее не найдут?

– Боюсь, что нет, – говорит отец, затем наклоняется вперед и почти шепчет: – Послушай. Моя жена не имеет к этому никакого отношения. Тебе нужен я. Так почему бы мне не уйти сейчас с твоими Инфорсерами, и, если ты просто отпустишь Кейлин, я все тебе расскажу.

– Все, – повторяет Волшебник. – О чем конкретно?

– О Ревенантах, – говорит отец, и все Инфорсеры замирают. – Об их планах. Об их лидерах. Обо всем.

Впервые холодный фасад Волшебника, кажется, ломается.

– Значит, это правда. Ты действительно стал бунтовщиком.

– Боюсь, что так.

– Черт возьми, Петир, – рычит Волшебник. – Я надеялся, что это было просто личное. Что ты сбежал от своих обязанностей, чтобы быть с семьей. Что ты просто струсил. Но нет. Ты продал нас всех кучке Смиренных террористов. После всего, через что мы прошли вместе, всего, что мы построили, ты предал все, за что выступает Республика!

Когда в разговор вступает мой отец, его голос холоден, как лед.

– Все, через что мы прошли, – ложь. Все, что мы построили, – мерзость. Единственное, за что выступает Республика, – несправедливость и угнетение.

Ноздри Волшебника раздуваются, между бровями прорезаются глубокие морщины, и кажется, что он собирается нанести удар… Но затем его выражение лица резко меняется, и губы кривятся в жестокой улыбке.

– О, Петир, – говорит он, – ты почти одурачил меня. Но, похоже, ты что-то упустил.

Все вслед за ним глядят на пол, всего в нескольких дюймах от места, где я прячусь. Я вижу это одновременно с остальными, и мой желудок сжимается. Это Боуншенкс, мой деревянный конь. Мы забыли его спрятать.

Волшебник поднимается с места, методично шагая к лошади, ко мне.

– Если вашей дочери здесь нет… тогда что это? – говорит он, а мама с отцом обмениваются обеспокоенными взглядами, потому что стоит ему наклониться, чтобы поднять лошадь, как он посмотрит сквозь половицы и увидит меня. Я не знаю, что это будет значить, но уверена, что будет очень, очень плохо, и задаюсь вопросом, не должна ли я начать ползти, но не могу заставить свое тело двигаться. А позади меня Сера начинает плакать, и мое сердце колотится, и вот Волшебник прямо надо мной тянется вниз….

Но он так и не добирается до лошади, потому что мама хватает со столешницы нож и вонзает ему в поясницу.

В воздухе ощущается пульсация, гнетущий, мучительный рывок магии, и впервые в жизни я полностью соскальзываю в Пустоту. Комната, дом, город, все исчезает, погружая меня в этот серый, пепельный мир. Там, в затянувшейся оглушительной тишине, время движется ползком, и я вижу, как все начинают действовать. Инфорсеры поднимают локусы. Волшебник, раненый и воющий, достает свои. Мама отпрянула назад, потянувшись за новым ножом. А отец откидывается на спинку стула, поднимая руки, и два спрятанных локуса, два маленьких зазубренных лезвия, выскальзывают из его рукавов.

Воздух потрескивает и гудит, раскаты силы проносятся по комнате, загадочные геометричные решетки танцуют и сверкают. Мир замирает, дрожит и трясется. Глифы сражаются с контрглифами. Вспышки света прорезают тьму. Я чувствую запах земли и вкус крови, чувствую, как внутри меня нарастает ужас, вырываясь наружу во время последнего боя моих родителей.

Все закончилось меньше чем за секунду.

Я возвращаюсь в Реальность, дрожу, потею, задыхаюсь под половицами. Кухня надо мной превратилась в развалины. Стол перевернут, потолок обгорел, в стене пробита гигантская дыра. Обугленные листы бумаги, остатки любимых книг отца, порхают в воздухе, а слой сверкающего льда покрывает пол.

Двое Инфорсеров, женщина и крепкий мужчина, мертвы, их почерневшие тела тлеют в дальнем конце комнаты. Третий, низкий мужчина, выглядит не лучше: он лежит на улице, провалившись через дыру, и стонет от пронзившего грудь копья. Их лидер, Волшебник, еще жив. Но он лежит, склонившись, спиной ко мне, кашляя, задыхаясь и воя от боли.

А мои родители…

Мама уже мертва. Она лежит, прислонившись к дальней стенке, опустив голову, а на месте ее груди зияет дыра. Маленькая струйка крови стекает по ее губам, а руки бесполезно дергаются по бокам. Отец лежит рядом с ней, еще живой, но умирающий. У него нет правой руки, она оторвана, а лицо покрыто ледяной паутиной, как будто замороженное изнутри. Он рвано дышит, каждый следующий вдох короче предыдущего.

У меня щиплет глаза. Сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. Мне хочется кричать, рыдать, выть, сражаться, но тело не слушается, поэтому я просто остаюсь там, задыхаясь под полом, парализованная, пойманная в ловушку. Этого не может быть. Не может. Не может, не может, не может.

Волшебник, тот, по чьей вине все это случилось, встает первым, хромая в сторону отца. Он опрокидывает его на спину и опускается на колени, надавливая коленом ему на грудь. Волосы Волшебника растрепаны, опалены, а правая половина лица – покрытое шрамами пузырящееся месиво. Его глаз полностью выжжен, а мамин нож по-прежнему торчит из его поясницы. Но, несмотря на все это, он все еще каким-то образом идет, как будто по его венам течет чистейшая ненависть.

– Ты мелкий ублюдок, – шипит он, сплевывая кровь отцу в лицо. – Ты и правда думал, что сможешь так поступить со мной? Со мной? – Он рывком поднимает отца за воротник, их лица оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. – Послушай сюда, Петир, и слушай внимательно. Я найду твою дочь. Выслежу ее. И я позабочусь о том, чтобы она умерла самой медленной, самой мучительной смертью, которую ты только можешь представить. Я заставлю ее страдать, Петир. Очень сильно страдать.

У меня леденеет кровь, а дыхание замирает в горле. Я никогда в жизни не была так напугана. Но отец просто улыбается жесткой, надтреснутой улыбкой, которая отнимает у него последние оставшиеся граммы силы.

– Нет, ты этого не сделаешь, – говорит он Волшебнику. – Потому что ты уже мертв.

Затем он бросает взгляд на меня сверху вниз, чуть краем глаза, а я смотрю на него, по-настоящему, в последний раз. На своего отца, моего героя, мой мир.

– Беги, – произносит он губами.

И вот он появляется над ним, вспыхивая, как тлеющий уголек, пробуждающийся к жизни. Глиф, вырезанный на нашем потолке, достаточно большой, чтобы покрыть всю его поверхность, не замеченный никем до сих пор. Это сложно описать словами, полдюжины пересекающихся кругов, соединенных, как звенья цепи, змея, поедающая собственный хвост. Глиф исчезает… а затем вновь светится ярче и жарче, чем солнце.

Чистый инстинкт берет верх. Я все еще не понимаю, что произошло, едва начинаю осознавать это, но мое тело знает, что нужно следовать приказу отца. Я хватаю Серу за руку и тяну вперед. Мы вдвоем забираемся под половицы, как пара мышей, пробираясь через узкий грязный туннель, и я слышу, как колокола звонят все громче и громче, слышу, как Волшебник кричит в ужасе, слышу, как стены вибрируют и жужжат от шума собирающейся магии. Мы с Серой выскакиваем через небольшое отверстие под стеной дома на темную, тесную улицу, и вот я бегу, таща за собой Серу, у меня болит в боку, глаза горят, все мое тело движимо не чем иным, как отчаянной потребностью убраться подальше от этого дома.

Я не вижу, как он взрывается. Мне этого и не нужно. Я слышу оглушительный взрыв, громче самого громкого раската грома, чувствую, как обжигающая волна жара проходит сквозь меня, чувствую, как земля содрогается под ногами. На одно мгновение ночь становится светлой, как день, когда столб клубящегося, воющего пламени высотой в пятнадцать этажей взмывает в небо. Стекло разбивается вдребезги. Кирпичи трещат. Город воет голосами сотен людей, вопящих от страха.

Я не останавливаюсь. Я не могу. Я должна продолжать двигаться, хотя мои ножки уже пылают, хотя я босая и почти уверена, что наступила на какое-то стекло, хотя я понятия не имею, куда направляюсь. Я должна продолжать бежать, потому что, если остановлюсь хотя бы на секунду, то, что только что произошло, окажется реальностью, а этого не может быть. Этого не может быть. Так что я бегу дальше, по переулкам и улицам, мимо шумных таверн и ночных базаров. Семилетняя девочка в крови, в опаленной одежде и с дикими глазами. Семилетняя девочка, внезапно ставшая ответственной за свою сестру. Семилетняя девочка, мир которой только что перевернулся.

Мы выбегаем из города. Улицы заканчиваются, и мы попадаем на пляж. Тот самый пляж, на котором мы сидели всего несколько часов назад. Я бегу к краю берега и падаю на мокрый песок, уставившись на это бескрайнее пространство холодной, неведомой тьмы. Сера сидит рядом со мной и, застыв, молчит. Она не говорит, не плачет, не двигается. Как потушенная свеча.

А я – огонь, бушующий жарче солнца. Я выплескиваю эмоции наружу, издавая воющий яростный крик, полный злости, отчаяния, потерянности и страха одновременно. Крик, который длится до тех пор, пока не пропадает голос и не разрывается горло. Это крик ярости и отчаяния, крик, который убил бы всех в этом городе, если бы мог, крик, который я никогда не забуду.

В тот день я тоже умираю вместе со своими родителями. Девочки, которой я была, той, что играла с маленькой лошадкой, чувствовала себя в безопасности и под защитой, думала, что худшее, что может случиться, – это что отец задержится на работе, ее больше нет, она сгорела вместе с тем домом.

Все, что от меня осталось, – крик.

Глава 3

Настоящее

Паром в Академию Блэкуотер отправляется в полночь, но я не хочу опаздывать, поэтому добираюсь туда на закате, а это значит, что мне придется стоять в одиночестве в доках Лодердейла добрых три часа, прежде чем кто-то вообще прибудет. Лодердейл – приятнее большинства городов, в которых мне довелось побывать. Это небольшое скопление элегантных поместий и высококлассных рынков на южном побережье. От нахождения в таких приятных местах мне становится не по себе; деньги и магия всегда идут рука об руку. И мне действительно не хочется привлекать внимание, стоя в одиночестве под фонарем в жарком платье. Ничего мне не хочется так, как вскарабкаться на крышу и разведать обстановку, притаиться в тени с локусами в руках, в готовности нанести удар. Но вместо этого я должна ждать здесь. У всех на виду. Как дурочка.

К одиннадцати начинают подтягиваться остальные. Они медленно стекаются в доки, сначала поодиночке, а затем толпами, оставшаяся часть будущих абитуриентов Академии Блэкуотер. Они выглядят достаточно безобидно – подростки, одетые в строгие костюмы и сверкающие платья. Я различаю представителей всей Республики: южане с бледной кожей и рыжевато-каштановыми волосами, северяне Велкшены с ледяными голубыми глазами, высокие долговязые Ситхарцы с черными волосами, заплетенными в косы из бисера, пара островитян Киндрали с бритыми наголо головами, увешанные золотыми украшениями, сверкающими на их черной коже. Некоторые студенты идут в одиночку, застенчивые и нервные. Другие общаются, прогуливаясь по пирсу, явно уже знакомые друг с другом. Глядя на них, вы никогда бы не догадались, что всего через десять лет они станут одними из самых могущественных людей в мире. Глядя на них, вы никогда не поймете, насколько они все опасны.

Убийцы. Тираны. Монстры, многие из них.

Я чувствую внезапный укол неуверенности. Это моя последняя возможность повернуть назад, мой последний шанс убежать, прежде чем забраться в логово льва. Это точка невозврата.

Хотела бы я, чтобы Сера была здесь. Хотела бы я сделать это вместе. Боги, как бы я хотела, чтобы она была со мной.

Но нет. Я сама по себе, и я зашла так далеко не просто так. Поэтому, глубоко вздохнув, я беру себя в руки и иду прямо в шеренгу врагов.

Я мгновенно сливаюсь с ними, проскальзывая прямо вглубь. И неудивительно, ведь на то, чтобы принарядиться, ушла большая часть недели, не говоря уже о последних монетах. Я покрасила волосы в более темный черный, пошла в один из тех дорогих салонов, где тебе чистят ногти, и купила длинное красивое платье, из тех, какие носят богатые девушки-Волшебницы, с кружевной отделкой, маленькими нефритовыми застежками и вышитыми вдоль рукавов цветами. Не то чтобы мне оно не нравится. Оно мне нравится, особенно то, как оно шелестит, когда я кружусь, и то, как точно желтый свет фонарей передает фиолетовую ткань. Но что-то неправильное есть в том, чтобы так наряжаться на самую важную миссию в моей жизни. Я чувствую себя в ловушке.

Толпа пробирается вдоль пирса, и я теряюсь в суматохе их болтовни, смеха и предвкушения. Обычно моя осанка сгорбленная, скрытая, старающаяся не привлекать к себе внимания, но здесь я пытаюсь ходить как они: с высоко поднятой головой, длинными уверенными шагами, продвигаясь вперед, как будто мне принадлежит весь мир. Толпа спешит, ничего не подозревая, и подходит к массивному парому, стоящему на якоре в конце причала. Это самый красивый корабль, который я видела в своей жизни. Достаточно большой, чтобы вместить несколько сотен человек, со свежим слоем ярко-красной краски и двумя огромными гидротурбинами, вращающимися по бокам. В центре каждой турбины находится стеклянный шар, а в этом шаре вращается столб танцующего огня, закупоренная буря пламени. Десятки и десятки глифов украшают шар, светящийся серебряным, красным и переливчато-фиолетовым, генерируя тепло и удерживая его внутри.

Я не могу не таращиться на него, и я такая не одна. Конечно, я и раньше слышала о кораблях с волшебными двигателями, но никогда не думала, что увижу их вживую. Это самые изысканные и дорогие артефакты в Республике, требующие тысяч часов труда от самых могущественных Волшебников. И они используют его для нашей переправки в кампус. Я знаю, что посещение Блэкуотера – огромная честь, но мне все еще трудно это осознать.

Мы поднимаемся на борт один за другим, и во время подъема я вижу крепкого лысого мужчину на краю трапа, по бокам которого стоят пара Инфорсеров, проверяющих документы каждого студента, прежде чем их впустить. Мужчина одет в помятый черный плащ, свисающий, как саван, а на его бородатом лице кажется навсегда запечатлелась хмурая гримаса. Процесс выглядит достаточно простым, нужно всего лишь передать приглашение, но я не могу не беспокоиться: что, если я что-то упускаю, что-то, о чем Шепот не знала, вроде секретного пароля или особого подмигивания? Но уже ничего не поделаешь, тем более когда какой-то студент вжимается в мою спину, так что я тяжело сглатываю и достаю бумагу, которую взяла из кареты Алайны.

Мужчина опускает взгляд на письмо, внимательно читает и смотрит прямо на меня. У него глубокие морщины на лбу, пятнистый шрам вдоль щеки, а черные глаза-бусинки надменно сужены.

– Алайна из Дома Девинтер? – спрашивает он, слегка заплетаясь в словах.

– Да. Все верно, – отвечаю я. Правильно ли я сказала? Так ли ответила бы Алайна?

Он переворачивает письмо, прищуриваясь, как будто ищет признаки подделки.

– Не вижу здесь твоей семьи, – ворчит он, и взгляды Инфорсеров направляются в мою сторону. Моя рука медленно опускается вниз, к спрятанным под платьем ножнам, которые пристегивают мои локусы к бедрам. Я не знаю, что произойдет дальше, но, клянусь Богами, я не уйду без боя.

Но мужчина не нападает, а Инфорсеры не пытаются меня арестовать.

– Дай взглянуть на Божью метку, – говорит он вместо этого.

Конечно. Божья метка – самая ценная валюта Сената, главный источник власти, линия, разделяющая мир надвое. После рождения ребенка родители могут подать прошение в Сенат о праве на то, чтобы ребенку была дана Божья метка, чтобы он стал Волшебником. Если оба родителя Волшебники, просьба обычно удовлетворяется; если Волшебник в семье только один, то это зависит от ее положения в Сенате. Дети Смиренных родителей обычно даже не рассматриваются, за исключением случаев, когда кто-то из них отличился на службе Республике. Это высшая награда, великий стимул для Смиренных. Верно служи нам, говорят Волшебники, и ты сможешь стать одним из нас.

В детстве я всегда задавалась вопросом, почему у меня метка есть, а у Серы нет. Я думала, может быть, я какая-то особенная, больше в отца, избранная. Теперь я знаю, что я была совсем ни при чем. Когда я родилась, отец еще был любимчиком Сената. Лишь год спустя он стал беглецом.

Но сейчас это не имеет значения. Что важно, так это попасть на паром. Поэтому я закатываю рукав и выставляю левое предплечье. Вот она светится, прямо над моим запястьем, татуировка Божьей крови, которая дарует мне магию: два бриллианта, пульсирующие нежно-голубым, со змеевидной полосой, проходящей через их сердцевины. Метка Волшебника.

Лысый мужчина, прищурившись, смотрит на нее, затем кивает.

– Что ж, все в порядке, Алайна Девинтер. Похоже, ты все-таки попадешь на борт.

– Я первая, отмеченная по своей линии, – объясняю я, хотя зачем я это говорю? – Первый Девинтер, который стал Волшебником.

– Ха! – смеется он. – Ты еще не Волшебница, мисси. Не раньше, чем закончишь школу. А, глядя на тебя, я бы держал карман шире. – Он сует письмо обратно мне в руки и дергает головой вверх по трапу. – Ну так проходи. У нас нет времени, чтобы всю ночь тут глазеть.

Несколько студентов вокруг хихикают, и я вежливо улыбаюсь мужчине, как будто мне понравилась шутка, хотя на самом деле сгораю от ярости. Я знаю, что на самом деле я не Алайна Девинтер, но я также знаю, что мне не нравится, когда надо мной смеются, особенно какой-то пьяный старый Волшебник, исполняющий обязанности паромщика. И мои локусы издали бы глубоко удовлетворяющий хруст, если бы я вправила их ему в череп.

В другой раз. Я продолжаю дружелюбно улыбаться и прохожу мимо него, поднимаюсь по трапу на палубу корабля. Это действительно впечатляющее судно. На сцене играет оркестр, а на длинном буфете стоят подносы с солеными устрицами и кубиками сыра. Остальные студенты слоняются вокруг, облокотившись на перила и сидя на скамейках, беззаботно болтая. Я знаю, что только что преодолела главное препятствие, и мне стоит расслабиться, но моя шея все еще напряжена, сердце колотится, а волосы на руках стоят дыбом. Я провела последние десять лет в страхе перед Волшебниками, убегая от них, укрываясь в тени, пока они выслеживали меня. Как же мне расслабиться, когда я окружена ими?

Я иду по палубе к самому дальнему месту, которое могу найти, к пустому участку перил на носу корабля, откуда открывается вид на бескрайнее пространство залитого звездным светом океана. Ночной ветерок обдувает меня, я закрываю глаза и хватаюсь за перила, наслаждаясь его прохладой на коже, тем, как он пробегает по волосам, словно лаская их. Где-то позади меня лысый мужчина кричит: «Все на борт!» – а остальные студенты хлопают и радуются.

Раздается глухой стон, когда массивные водяные колеса оживают, рассекая воду, как гигантские плуги, когда они выталкивают лодку из доков, в открытое море, в ночь.

Где-то там нас ждет Академия Блэкуотер.

– Ты и правда первая по линии, кто получил метку? – спрашивает женский голос у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и вижу, что она сидит на платформе в нескольких футах от меня. Это другая студентка, с бледной кожей и узкими черными глазами.

– Да, – осторожно отвечаю я. Кто она, черт возьми, такая и что ей нужно? Она что, проверяет меня?

– Вот это да, – говорит она. У нее в руке полная ладонь орехов, и она небрежно кладет один в рот. В ней есть что-то странное, неряшливость, которая выделяет ее среди сверстников. Черные короткие волосы чуть ниже ушей подстрижены по-мальчишески. На ней строгий костюм с коротким красным галстуком, черные перчатки и пара высоких кожаных ботинок. Она красива, так красива, что не слишком старается понравиться. – Я думала, что Сенат прекратил раздавать метки новым линиям еще в поколении наших родителей.

Ох, она определенно проверяет меня. Хорошо, что я знаю историю Алайны лучше, чем свою собственную.

– Они все еще делают исключения для тех, кто отличился на службе Республике, – уверенно отвечаю я. – Мой отец – награжденный генерал, который помог подавить восстание Ситхарцев. Сенат позволил мне получить метку в награду за его доблесть.

– Вот оно что. Так мило с их стороны. – Девушка доедает орешки, спрыгивает с платформы и приближается ко мне. – А мой отец только и делал, что разрушал семейный бизнес. – Она протягивает руку. – Филмонела Поттс. Но ты можешь звать меня Фил.

Я осторожно опускаю взгляд. Я все еще не уверена, что за игра здесь ведется и в чем она заключается. Но меньше всего мне сейчас хочется устраивать сцену и привлекать к себе внимание, поэтому я протягиваю руку в ответ и крепко ее пожимаю.

– Алайна Девинтер, – говорю я.

– Алайна Девинтер… – повторяет она, как будто пробуя это имя на вкус. – Откуда ты родом?

– Нью-Кеншир. Это остров у побережья Ситхара.

Девушка – Фил – издает тихий свист.

– Ты далековато от дома, я погляжу? Насколько? Месяц пути?

– Два, – отвечаю я, отступая от сценария, который держала в голове. – Корабли Волшебников не ходят в Нью-Кеншир, поэтому нам приходится добираться по старинке.

– Два месяца пути от дома. – Фил склоняет голову набок, изучая меня так, как необычный экземпляр. – Выходит, ты никого здесь не знаешь?

– Ни души, – отвечаю я, и это первая правда, которую я сказала. – А что в этом такого? Ты многих знаешь?

– Ну конечно. – Фил прислоняется спиной к перилам, глядя на шумную толпу студентов на палубе. – Большинство из нас выросли вместе в Арбормонте. Мы ходили в одни и те же школы, общались в одних и тех же кругах, напивались на одних и тех же вечеринках… – Она устало вздыхает. – Я, наверное, могла бы назвать три четверти присутствующих здесь людей.

Я киваю, беря это на заметку. Арбормонт – столица Республики, шумный процветающий город в нескольких днях езды к югу от Лодердейла. Это резиденция самых богатых семей Республики, дом Верховного Храма и Сената. Изучая все это, я узнала, что многие студенты Блэкуотера были из элиты Республики, но если из Арбормонта целых три четверти, значит, все еще более тесно связано, чем я ожидала. И это не отвечает на самый насущный вопрос, который у меня есть.

– Если ты знаешь всех остальных, – спрашиваю я Фил, – почему общаешься со мной?

– Может, мне просто нравится знакомиться с новыми людьми, – говорит она, но на секунду на ее лице мелькает странное выражение, нотка уязвимости под ее уверенным фасадом.

Она лжет, но почему? Пытается разыграть меня? Я на это не куплюсь. Я отворачиваюсь, вновь обращая взгляд в сторону моря.

– Я прекрасно справлюсь сама, спасибо.

Я слышу, как Фил вздыхает, а затем прислоняется к перилам рядом со мной.

– Послушай, – говорит она, – буду с тобой честна. Судя по тому, что мне рассказали о Блэкуотере родители, нас ждут два года самой жестокой конкуренции в жизни. Нас будут проверять, наказывать, мы будем грызть друг другу глотки. И, перед тем как я уехала, мои родители усадили меня за стол и сказали, что первое, что мне нужно будет сделать, – это завести союзников, потому что, черт возьми, я ни за что не справлюсь одна. Итак… поэтому я здесь. Обзавожусь союзником.

– Почему я?

– Потому что ты выглядишь умной, способной и самостоятельной, – говорит Фил, и ее глаза устремляются вниз. – Ну и… потому, что никто другой не захотел бы быть моим союзником.

Либо она говорит честно, либо отличная актриса, но в любом случае противиться этому я не собираюсь.

– Так, значит, твои родители учились в Блэкуотере?

– Верно. И их родители, и их родители, и так далее, вплоть до первого поколения. Раньше мы были довольно важной семьей. Даже крыло библиотеки назвали в нашу честь. – Она поднимает голову, глядя в ясное небо. – Поттсы когда-то были одной из Великих Семей Маровии. А теперь мы просто жалкие. – Тут она видит, что кто-то идет, и ее лицо мрачнеет. – К слову о Великих Семьях… Смотри, кто пожаловал.

Я оборачиваюсь. Трое студентов идут к нам через палубу. Это крепкий парень с наполовину расстегнутой рубашкой и крошками в пушистой бороде и высокая девушка с волосами цвета воронова крыла и умными зелеными глазами. Но именно мальчик, ведущий их за собой, притягивает мой взгляд, отчасти потому, что он смотрит прямо на меня. Знаете людей, которые просто выглядят дорого? Этот парень из таких. Его кожа идеально загорелая, такой загар получаешь, когда целыми днями нежишься под южным солнцем. Его аккуратные каштановые волосы элегантно ниспадают на плечи. Глаза ослепительно-голубые, зубы сверкают белизной, а посередине подбородка виднеется внушительная ямочка. Его одежда выглядит дороже, чем моя жизнь: богато украшенный костюм с драгоценными камнями вместо пуговиц и золотой застежкой для часов, блестящие бриллиантовые серьги-гвоздики в ушах, самые наполированные кожаные ботинки, которые я когда-либо видела.

Но что действительно привлекло мое внимание – это его локусы. У всех остальных они спрятаны в сумках (или, в моем случае, на бедре). Насколько я знаю, доставать локусы еще не разрешено. Но его, тем не менее, выставлены на всеобщее обозрение, висят на бедрах в коричневых кожаных кобурах с торчащими рукоятками. Я никогда даже не видела таких, как у него: длинные тонкие палочки, сделанные из материала, который я не могу определить, глубокого черного цвета, который отливает синим и золотым, как танцующее пламя, с золотыми оленьими головами, вырезанными на рукоятках.

– Филмонела Поттс! – Он с самодовольным видом и широкой улыбкой направляется к нам. – Сколько лет! Мы не виделись с тех пор, как… – Он щелкает пальцами, пытаясь вспомнить. – Гала-концерт в честь Дня основателей? В поместье моего отца?

– О нет, меня… Меня там не было, – говорит Фил, и в этот момент она как будто мгновенно становится другим человеком, кем-то гораздо более маленьким, застенчивым. – Не то чтобы мне не хотелось. Я просто никогда не… ну… не получала приглашения…

– Ох. Должно быть, это была оплошность, – изящно говорит парень. Его улыбка теплая, а глаза дружелюбные, но в нем есть что-то странное, что-то, что я не могу точно определить, что-то, что заставляет меня серьезно нервничать. – Я позабочусь о том, чтобы в следующий раз тебя пригласили.

– Ага, – фыркает крепкий парень с мшистой бородой. – Нам ведь нужен кто-то, чтобы разливать напитки, правда?

– Очень смешно, Дин. – Фил заставляет себя улыбнуться, даже когда ее взгляд опускается на пол. Я знаю эту улыбку, улыбку, когда ты притворяешься, что тебе нравится шутка, даже когда шутят над тобой. Ненавижу эту улыбку. – К тому же в Блэкуотере мы будем отмечать все праздники вместе.

– Верно. Я слышал, что Гала-концерт в честь Дня основателей просто потрясающий, – улыбается красивый парень, глядя в ночь с каким-то искренним заразительным оптимизмом. – Наконец-то мы попали сюда. В Блэкуотер. Лучшие годы нашей жизни. – Затем он поворачивается, и его глаза перебегают с Фил на меня, и я чувствую, как они блуждают по мне, как нежеланная ласка, сверкая ярко-голубым, пока он меня оценивает. – Ох. Кажется, не имел чести с тобой познакомиться?

– Она новоотмеченная, – говорит девушка с волосами цвета воронова крыла. Голос ровный, бесстрастный, как будто ей безумно скучно. – Алайна Девинтер.

Неужели она подслушивала, когда я поднималась на борт? Или слухи обо мне каким-то образом распространились? Я неловко прижимаюсь спиной к перилам.

– Да. Это так.

– Где, черт возьми, Дом Девинтер? – ворчит бородатый парень, но красавчик обрывает его резко поднятой рукой, жестом, который заставляет его мгновенно замолчать.

– Ты дочь генерала Грейсона Девинтера, – говорит он, делая шаг ближе ко мне. От него пахнет дорогими духами, цветами и корицей, запахом одновременно пьянящим и подавляющим. – Мой отец высоко отзывался о нем. Мы все благодарим его за службу. – Он уважительно кивает, а я выдавливаю из себя почтительную улыбку, хотя внутри у меня все переворачивается при мысли о том, что такому мяснику, как Девинтер, оказана честь. – Послушай. Я знаю, что быть новичком может быть довольно трудно. Если хочешь, я могу показать тебе корабль…

– Спасибо, – говорю я, и все в этом взаимодействии тревожит, выводит из равновесия, как будто я стою на трескающемся льду. Я не знаю, кто этот парень, не знаю, каковы его намерения, не знаю, почему он водит дружбу с таким грубияном, как его бородатый друг. Я знаю, что его губы улыбаются, но глаза – нет. И решаю не рисковать. – Но мне хорошо и здесь с Фил.

В этот момент что-то меняется. Это неуловимо, но все равно чувствуется: то, как Фил втягивает воздух, то, как вспыхивают ноздри бородатого парня, то, как девушка с волосами цвета воронова крыла впервые смотрит заинтересованно. Улыбка красивого парня не исчезает. Но что-то мелькает в его глазах, намек на удивление. Он не из тех, кто привык слышать слово «нет». – Правда?

– Мариус, – говорит высокая девушка, и ее голос звучит почти весело. – Она не знает, кто ты.

– А должна? – спрашиваю я.

Я не хотела быть резкой, по крайней мере не настолько резкой. Но теперь края улыбки Мариуса подергиваются, и я вижу, как он напрягается, чтобы удержать ее, как внутри него клокочет гнев, тихая угроза, уязвленная гордость. Он протягивает руку, похлопывая меня по плечу слегка сильнее, чем нужно.

– Тогда ладно, – говорит он. – Конечно. Делай, как считаешь лучше для себя. Уверен, ты сделаешь правильный выбор. – Затем он поворачивается к остальным, указывая на другой конец корабля. – Пойдемте. Посмотрим, что там творится под палубой.

Они втроем уходят, а бородатый парень бросает на меня особенно яростный взгляд через плечо. Я поворачиваюсь к Фил, и она смотрит на меня с широко открытым ртом.

– Ты не обязана была этого делать, – шепчет она.

– Нет, но мне захотелось. – Я пожимаю плечами. – Мне не понравилось, как он говорил. Он не вызывал доверия.

– Да, но это был… Ну то есть… он… – моргает Фил. – Подожди-ка. Ты действительно не знаешь, кто это был?

– А должна?

Фил смотрит на меня так, будто я только что сказала, что никогда не слышала о луне.

– Ох. Ладно. Вау. Итак, бородатый мальчик – это Дин Вейл, сын Доротеи Вейл. Слышала… о торговой компании «Вейл»? Самой богатой купеческой семье в Республике?

– Слышала, – говорю я пренебрежительно, хотя почти уверена, что купила свою одежду в одном из их магазинов.

– Высокая девушка, которая выглядит смертельно скучающей? Это Виктория Абердин – племянница директора школы. – Голос Фил становится низким, заговорщицким. – Ходят слухи, что она гений и уже превосходная Волшебница. Надеюсь, мы не окажемся в ее классе.

– А тот модник, с палочками с золотыми рукоятками? – спрашиваю я. – Кто он такой?

– Тот, кого ты только что оскорбила? Это Мариус Мэдисон, – отвечает Фил.

– Ну то есть… сын Декарда Мэдисона. Грандмастера Сената. Самого могущественного человека во всей Республике.

Она, должно быть, видит, как меняется выражение моего лица, потому что кивает. – Ты ведь знаешь Грандмастера Мэдисона, верно?

О, еще бы его не знать. Грандмастер Мэдисон, глава правительства, Волшебник на вершине пищевой цепочки Волшебников. Человек, который написал «Акт о порабощении Смиренных», человек, приказавший совершить набеги на Ларок и Хеллсум, архитектор Трудовых лагерей для диссидентов и Чистки Ситхара. Человек, чьи руки пропитаны таким количеством крови, что в ней можно было бы утопить целый океан. От одного звука его имени у меня горят уши и колотится сердце. Грандмастер Мэдисон – величайший враг народа Республики, всего мира…

И его сын прямо здесь. Прямо здесь. Уходит от меня, повернувшись спиной, ни о чем не подозревая, без какой-либо охраны. Я могла бы убить его прямо сейчас. Я могла бы достать свои локусы и послать ледяное копье ему в сердце, отрубить голову кнутом из шипов, послать порыв силы, который швырнул бы его на мачту. Это было бы так легко сделать. Так легко. И так приятно.

Но я не могу. Я должна играть в долгую игру. Должна помнить о миссии. Поэтому я заставляю себя отвернуться, позволить Мариусу Мэдисону уйти, посмотреть на бесконечно темный океан. «Соберись, Алка, – говорю я себе. – Подумай о миссии».

– С тобой все хорошо? – спрашивает Фил.

– Я в порядке, – говорю я в надежде, что она не видит, как крепко я вцепилась в перила. – Просто… поскорее хочу попасть туда.

Фил достает из кармана костюма маленькие часики и проверяет их.

– Ну, ждать тебе осталось недолго. Мы почти на месте.

Я моргаю, потому что не вижу впереди ничего, кроме океана. Мне мало известно о Блэкуотере, но я знаю, что он находится на острове.

– Где?

– Ты и правда ничего не знаешь, да? – Фил ухмыляется, облокотившись на перила рядом со мной. – Смотри внимательно. Тебе понравится.

Порыв ветра разгоняет судно, гигантские водяные колеса вращаются быстрее, пламя в цилиндрах двигателей разгорается и трещит. Массивный рог впереди издает низкий, жалобный вой, а затем… мир словно колеблется и тает. Океан передо мной мерцает, как нефтяное пятно на озере, рябит и искажается. Все вокруг деформируется, воздух, вода, небо, колыхаясь, как картина, нарисованная на боку пузыря. Я понимаю, что это иллюзия по-настоящему огромного масштаба, и у меня достаточно времени, чтобы вздохнуть, прежде чем она исчезнет целиком, сгорая, как гобелен, охваченный пламенем.

И вот он уже передо мной, там, где секунду назад был только пустой океан. Целый остров по меньшей мере в пятнадцать миль длиной, который был скрыт за массивным иллюзорным заклинанием. Я вижу темные пляжи, каменистые утесы и нагромождение зловещих отвесных скал. А в центре, подобно лезвию, вонзенному в землю, покоится пятиэтажное поместье, самое большое из всех, что я когда-либо видела, освещенное сотнями и сотнями разноцветных фонарей. Стены сделаны из прохладного гладкого камня, остроконечные крыши украшены изогнутыми шпилями и нависающими горгульями. Я вижу витражи и элегантные балконы, позолоченные навесы и мраморные колонны. По бокам от них расположены десятки зданий поменьше, целый кампус: общежития, библиотеки и круглая церковь с пятью шпилями.

Это ужасает. Это внушает трепет. И, как бы мне ни было неприятно это признавать, это прекрасно.

Позади меня на корабле студенты издают радостные возгласы и аплодируют. С гулким грохотом из-за поместья вылетает фейерверк и взрывается над нами, ослепляя голубыми цветами и копьями танцующего пламени, и в довершение всего – мерцающим зеленым драконом, кричащим в небе. Рядом со мной улыбается Фил, ее лицо светится, а в глазах стоят слезы. Полагаю, я могу ее понять. Для этих Волшебников попадание в Блэкуотер – это момент, к которому они шли всю жизнь. Но все, о чем я могу думать, – поместье, такое огромное и древнее, скрытое в темноте. Что ждет меня там? Во что я вляпалась?

Фил, должно быть, чувствует мое напряжение, потому что улыбка исчезает с ее лица. Остальные студенты все еще празднуют, хлопают и танцуют, поднимают бокалы и смеются. Мариуса нигде не видно, по крайней мере, сейчас, и никто, кажется, даже не замечает нас двоих в конце палубы, оглядывающихся назад, погруженных в свои мысли.

– Забавно, – тихо говорит Фил. – Сейчас все так счастливы. Но в следующий раз, когда мы все вернемся на это судно, через два года, направляясь обратно на материк… только две трети из нас будут здесь.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, в каждом набранном классе триста студентов, но только двести или около того заканчивают школу.

Я склоняю голову набок.

– Их отчисляют?

– Да, – отвечает Фил, пожимая плечами, – или они умирают.

Глава 4

Прошлое

В тринадцать лет я наконец узнаю свое предназначение.

Компания Ревенантов, в которой я состою, обитает в Хеллсуме. Ну, в полях за его пределами. Шепот нашла для нас заброшенное поместье, кирпичные стены которого сгнили и заросли виноградом. Поля вокруг давно не паханы, вероятно, со времен засухи 723 года. Кто бы здесь ни жил, его давно нет, что делает это место идеальным убежищем для группы мятежников в бегах.

Остальные заняли комнаты в главном особняке, но мне досталось небольшое крыло покоев Смиренных. Здесь тихо и уединенно. Никто меня не побеспокоит, не поднявшись сначала по шаткой лестнице. Я сижу там одна, лениво вырезая свое имя на дереве одним из своих ножей, когда слышу постукивание трости Шепот в коридоре.

– Алка, – говорит она с другой стороны двери, – нам нужно поговорить.

Дверь со скрипом открывается, и в комнату входит Шепот. Это маровианская женщина лет пятидесяти с лишним, у нее седеющие прямые волосы до плеч, а лицо румяное после долгой прогулки ко мне. Ее голубые глаза встречаются с моими, и я опускаю взгляд с мгновенным дискомфортом. Даже когда я злюсь на нее, она не может не вызывать у меня уважения. Во многом это связано с ее внешним видом: высокая, угловатая женщина в потрепанной солдатской форме, со шпагой у бедра, тростью из черного дерева в руке и выражением лица, которое варьируется от сурового до мрачного.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я. Никто из повстанцев не осмелился бы так с ней разговаривать, но, опять же, больше никого из повстанцев она не воспитывала как дочь. Больше нет.

– Пришло время нам поговорить. – Она проходит в комнату, чтобы облокотиться на стул. – Тебе пора узнать правду.

– О чем?

– О тебе. Твоей цели. Твоей судьбе. – Она поворачивает стул и садится. – Скажи мне, Алка, что делает Волшебника Волшебником?

Еще один из ее философских вопросов. Сера всегда любила их, споря с ней часами. Я знаю, что ей нужен более глубокий ответ, но я не в настроении.

– Божья метка.

– И все?

«Да», – думаю я, но не говорю. В конце концов, именно Божья метка – то, что отделяет Смиренных от Волшебников. Никто не знает, как они сделаны или что они собой представляют на самом деле; Павел сказал мне, что это держат в секрете даже от большинства Волшебников. Как только Сенат дарует ребенку метку, родители приносят его в Высокий Храм в Арбормонте в возрасте не старше шести месяцев. Верховный жрец забирает ребенка, и происходит какой-то ритуал, а когда он заканчивается, на ребенке уже стоит Божья метка. Говорят, что во время ритуала сами Пятеро Богов спускаются и благословляют ребенка, помечая его своей кровью, даруя доступ в их царство, к их глифам, к их силе.

Еще говорят, что треть младенцев, получивших метку, умирают в течение недели. По-моему, звучит не очень благословенно.

Шепот резко откашливается.

– Божья метка делает тебя Волшебником, да. Но еще образование. Скажи мне, Алка, что ты знаешь об Академии Блэкуотер?

– Блэкуотер? – Я напрягаю память. – Это какая-то большая модная академия, где все богатые дети-Волшебники учатся магии, верно? И это ужасно секретно, и туда трудно добраться, и никто не знает, что там происходит?

– Да. Все верно, – кивает она. – Блэкуотер – один из важнейших бастионов власти в Республике. Это хранилище знаний, секретов, магии. А прежде всего – инкубатор власти.

– Не понимаю.

– Есть и другие школы магии, – объясняет она. – Но они предназначены для меньших Домов, для обычных Волшебников, для выпуска наших городских Инфорсеров или замученных бюрократов. Волшебники, имеющие вес, Волшебники, занимающие важные должности, сенаторы, представители духовенства и торговцы, элита? Все они едут в Блэкуотер. И это место до сих пор было совершенно закрыто для нас. – Она делает паузу, и я чувствую, как у меня сводит желудок от напряжения. – Алка Челрази… Нам нужно, чтобы ты проникла в Блэкуотер.

У меня пересыхает во рту, и в комнате внезапно становится очень холодно.

– Зачем?

На лице Шепот мелькает раздражение, как будто это должно быть очевидно.

– Ты будешь шпионом в самом сердце империи. Узнаешь их секреты. Станешь частью элиты. Пройдешь через их ряды незамеченной. Ты узнаешь все. – Редко можно увидеть ее улыбку, но сейчас она улыбается. – И, когда закончишь, можешь сжечь это место дотла.

Я качаю головой:

– Не знаю…

– Подумай об этом с другой стороны, – говорит она, и по тому, как она наклоняется вперед, я понимаю, что начинаются уговоры. – Ты выйдешь оттуда такой же искусной Волшебницей, как любой Волшебник в Республике.

Я резко вдыхаю. Последние три года я была разочарована в своей магии, ограничиваясь базовыми глифами, которым Павел смог меня научить, я застряла на уровне новичка. Потеряла часы, дни, недели, месяцы, пытаясь достичь большего, и терпела неудачу, возвращаясь из Пустоты с ноющими руками, покрытой волдырями кожей и слезами на глазах.

Я бросаю взгляд на свои ножи. Глифы. Настоящие глифы. Продвинутые глифы.

Такой же искусной, как любой Волшебник в Республике.

– Как мне попасть туда? – наконец спрашиваю я.

– Есть девушка на год старше тебя, Алайна Девинтер из Нью-Кеншира. Ее одарили меткой при рождении в качестве награды отцу, первую в роду. Через три года ее пригласят в Блэкуотер, – говорит она. – Ты перехватишь ее по дороге, убьешь ее и притворишься ей. Ее пригласительного письма и твоей метки должно быть достаточно, чтобы поступить в школу. Никто там не встречал Алайну и не узнает, что ты не она. Нью-Кеншир находится за полмира отсюда, а она никогда даже ногой не ступала на этот континент. Каждый в Блэкуотере будет считать тебя… ты будешь Алайной Девинтер.

– Разве ее родители не будут приезжать навестить ее?

– Ее отец – старик со слабым здоровьем. Его разум и память затуманены. А мать исключили из уравнения. – Что-то темное и пугающее пляшет в глазах Шепот. – Таким образом, Алайна Девинтер сама по себе.

– И все же… – говорю я. – Это звучит слишком просто…

– Это потому, что ты не видела, сколько лет работы ушло на все это, – коротко говорит она. – Этот план разрабатывался десятилетие, Алка. Десятки наших лучших оперативников отдали все… даже свои жизни… чтобы привести его в действие. Все, через что ты прошла, все, что перенесла, было ради этого. – Она наклоняется вперед и кладет руку поверх моей, и я немного отстраняюсь оттого, насколько редка ласка с ее стороны. – Только ты одна можешь это сделать.

Она уходит, дверь со скрипом мягко закрывается, оставляя меня наедине с бременем, которое она только что возложила на мои плечи. Она знает, что я скажу «да». Я должна. Неважно, насколько я зла, неважно, насколько испугана, неважно, насколько сильно я хочу просто свернуться в клубок и никогда не вставать, я должна это сделать. Ради Серы.

Я беру ножи, верчу их в руках, держу с новым чувством ощущения цели.

– Алайна Девинтер, – шепчу я, произнося ее имя в первый из миллионов раз, пробуя его, словно на вкус, позволяя ему стекать по языку. – Ты моя.

Глава 5

Настоящее

Паром высаживает нас на южном конце острова, на длинном деревянном причале, торчащем, как язык. Мой мозг трещит все сильнее с каждым шагом, когда я всматриваюсь в детали, пытаясь сохранить все в памяти. Доки длиной около сорока футов ведут к каменистому пляжу. Никакой видимой защиты. И никакого прикрытия тоже. Достаточно места, чтобы посадить корабль, полный Ревенантов, но после высадки спрятаться негде. Я знаю, что забегаю вперед, что мне следует сосредоточиться на том, чтобы просто влиться, не раскрыв себя, но ничего не могу с собой поделать. Планировать вторжение легко. Вписаться в компанию… Вот что самое трудное.

– Вот мы и добрались до Блэкуотера, – говорит Фил, пока мы ступаем на причал. – И нам удалось стать врагами для всего лишь трех сильнейших учеников нашего класса.

Я не могу сдержать улыбки:

– Это только начало.

Доки уступают место длинной, ветреной дороге, ведущей вверх по холму к этому возвышающемуся особняку. Вблизи он выглядит еще более впечатляющим, чем с судна. Он размером с замок и вдвойне роскошный. Его полированная каменная поверхность сияет в лунном свете. Вдоль дороги, ведущей к нему, расставлены фонарные столбы, и каждый из них горит своим цветом: мерцающим малиновым, океанским синим, пылающим белым и даже темным обсидиановым пламенем, которое бросается в глаза своей неправильностью. Я слышу, как откуда-то играет музыка, зажигательное исполнение национального гимна Маровии, и когда ветер дует сквозь окружающие нас деревья, их листья вздыхают и искрятся. Это всегда так? Неужели они так и живут?

Я делаю шаг вперед, в сторону дороги, и тут я вижу их. Десятки молодых мужчин и женщин, ожидающие в конце доков. У них разные черты лица: маровианские, велкшенские, ситхарские и киндралийские, но все они носят одинаковую бежевую униформу и смотрят на нас с выражением одновременно выжидания и опасения.

Слуги.

Смиренные.

Я втягиваю воздух сквозь зубы. Ну разумеется, у них здесь полный штат Смиренных. Такие богатые Волшебники не могут и в уборную сходить без слуги, который вытрет им задницу. Даже здесь, в месте, источающем магию каждым кирпичом и камнем, у них по-прежнему есть Смиренные, которые делают всю грязную работу. Зачем утруждать себя попытками использовать магию, когда вы можете просто пустить в ход чье-то тело? Зачем беспокоиться о том, чтобы делать что-то самому, когда вы можете заставить кого-то другого сделать это за вас?

Мое зрение застилает красная пелена. Я поворачиваюсь к Фил, но она лишь улыбается при виде этого зрелища.

– Наконец-то хоть какая-то помощь. Я так устала делать все самой.

Я снова улыбаюсь, но на этот раз натянуто. Это суровое напоминание. Фил может быть дружелюбной, но, в конце концов, она все еще одна из них.

Одна из Смиренных замечает меня, ее взгляд загорается в ответ на мой. Симпатичная девушка, высокая и стройная, с бледной кожей и черными как смоль волосами, собранными в аккуратный пучок. Она медленно приближается ко мне, ее янтарные глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими, а затем опускаются, выражение ее лица настороженное, трудночитаемое. Длинный горизонтальный шрам просекает ее челюсть по всей длине. В ней есть что-то странное, что-то, что я не могу определить, как когда пытаешься вспомнить слово, вылетевшее из головы.

– Добро пожаловать в Блэкуотер, миледи, – говорит она. Ее голос низкий и хриплый, не совсем такой, как я ожидала. – Могу я взять вашу сумку?

– Я могу понести ее сама, – говорю я, прежде чем успеваю передумать.

Она неуверенно замолкает.

– Не понимаю, – говорит она. Ее глаза встречаются с моими, настороженные и любопытные. – Я чем-то огорчила вас? Может быть, вы бы предпочли другого слугу?

– Нет, – отвечаю я. – Дело не в этом… дело в том… я…

Фил скептически приподнимает бровь в мою сторону.

– Разве у вас в Нью-Кеншире нет Смиренных?

– Нет, есть, я просто… – Я делаю глубокий вдох и беру себя в руки. Миссия – вот что имеет значение. Не мои чувства, не то, что правильно. Моя миссия в том, чтобы быть Алайной. А что сделала бы Алайна?

Слова Серы эхом отдают в моих ушах, как всегда. «Найди правду за ложью».

– Я просто была немного шокирована. Я не была готова к такому великолепному зрелищу. – Я протягиваю сумку вперед прямо в руки Смиренной. Она надевает ее на спину, слегка напрягаясь. – Веди нас.

– Конечно, миледи, – говорит девушка, и мы идем вперед, вверх по мощеной дороге в сторону особняка.

Там, на судне, ночной воздух был прохладным, но здесь я чувствую мягкое тепло, исходящее от всех этих волшебных фонарей, как будто сижу у потрескивающего огня. Фил отстает, болтая с каким-то тощим рыжеволосым парнем, который ее окликнул, поэтому я иду в ногу со Смиренной девушкой.

– Куда мы направляемся? – спрашиваю я ее.

– В большой зал. Для поступившего класса был организован Приветственный банкет, – говорит она. – Не волнуйтесь. Я прослежу, чтобы ваша сумка оказалась в вашей комнате.

– Спасибо. Буду очень признательна. – Я оглядываюсь вокруг, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. – Кстати, как тебя зовут?

Она выгибает бровь:

– Обычно мы не говорим свои имена.

– Ну, я из Нью-Кеншира, где мы все делаем по-другому, – говорю я, потому что, может, я и могу заставить себя отдавать ей приказы, но меньшее, что я ей должна сделать, – это узнать ее имя. – Я хотела бы знать, кто несет мою сумку.

Она делает паузу, и всего на мгновение, клянусь, я вижу, как ее губы изгибаются в легчайшем намеке на улыбку.

– Марлена.

– Ну, что ж. Я признательна за твою службу, Марлена. Я позову тебя, если мне понадобится что-нибудь еще.

Она кивает:

– Это будет честью для меня.

Тропинка вьется вверх по холму, через высокую березовую рощу. Статуи легендарных Волшебников смотрят на нас из тени пустыми глазами. Темные щебечущие птицы окликают нас с ветвей. Я могу получше разглядеть особняк и здания вокруг него. Их архитектура разнообразна. Некоторые сделаны из свежего кирпича, другие из древнего камня.

– Вы тоже живете в общежитиях? – спрашиваю я Марлену.

– О нет. – Она качает головой, как будто эта идея немыслима. – На восточном побережье острова, за лесом, есть небольшая деревня. Все слуги остаются там.

– Деревня? – переспрашиваю я. – Это обязательно?

Марлена пожимает плечами, что впечатляет, учитывая, что на одном из них висит моя сумка.

– Работать на Волшебников Блэкуотера – невероятная честь, и это несет большую ответственность. Мы все посвятили жизнь защите тайны этого священного места.

Боги. Целая деревня людей, живущих и умирающих на этой скале, только чтобы самым богатым Волшебникам в мире не приходилось самим таскать сумки. Я освобожу их, решаю я. Позабочусь, чтобы они выбрались отсюда. Особенно Марлена.

Остаток пути я иду в тишине на вершину холма, через богато украшенные железные ворота с выгравированной на вершине надписью «АКАДЕМИЯ БЛЭКУОТЕР». Главный особняк стоит передо мной, все пять этажей его элегантности. Огромные мраморные колонны обрамляют резные двери из черного дерева в прихожей. Богато украшенная черепица сверкает на колоссальной куполообразной крыше. Клянусь, на мгновение голова горгульи поворачивается.

Марлена отходит, идет рядом с другими Смиренными, чтобы донести наши сумки до скопления зданий поменьше, общежитий. Я держусь с другими Волшебниками, когда мы проходим через открытые двери внутрь особняка. Это самое красивое здание, в котором я когда-либо была. Гладкие мраморные полы отражают свет факелов, как поверхность спокойного озера, золотые филиграни украшают сводчатые потолки, а стены оформлены высокими книжными полками и масляными картинами в элегантных рамках.

Я решаю не запоминать планировку этого места, по крайней мере, сегодня. Здесь слишком много дверей, слишком много залов, слишком много лестниц. Это похоже на лабиринт, в который меня поймали, как крысу. Но я иду за остальными, поворачиваю за угол, поднимаюсь на короткий пролет, прежде чем пройти через еще один ряд широких дверей в самый элегантный банкетный зал, который когда-либо видела.

Это огромное помещение с высоким куполообразным потолком, украшенным замысловатой фреской с изображением пяти Верховных Богов. Десятки гладких деревянных столов стоят под ними аккуратными рядами, и студенты начинают занимать места на лавочках. В центре каждого стола стоит вращающийся подсвечник, его свет отражается от столового серебра и фарфоровых тарелок. Глифы пульсируют в стеклянных шарах, установленных вдоль стен, некоторые знакомые, другие загадочные и непостижимые.

Но именно еда действительно привлекает мое внимание, не говоря уже о моем нюхе. Ее так много, и она такая удивительная. Тарелки с пышными булочками с маслом. Подносы со жгучими перцами, фаршированными говяжьим фаршем. Шашлык с жареным луком из приправленных помидоров и острой курицы по-ситхарски. Наполненные доверху миски со спелыми грушами, свежими ягодами и сочными дынями. А в центре – башня из кремовых глазированных пирожных ростом выше меня.

У меня текут слюнки, желудок сводит, а глаза на секунду загораются, потому что именно эта комната, эта еда доводят противоречивые эмоции, бурлящие во мне, до кипения. Здесь больше еды, чем я видела за всю жизнь, вместе взятой. Я хочу съесть все, буквально все, и хочу есть с удовольствием, потому что а как иначе? Я хочу этого так сильно, что это действительно причиняет боль. Но в то же время настолько же сильно, может быть, даже больше, мне хочется закричать при виде всего этого, схватить один из вращающихся подсвечников и сжечь все это место дотла.

Было время в моей жизни, когда все, что мне доводилось есть, – это черствый хлеб и ломкое сушеное мясо, вареную картошку и, может, если повезет, пару кусочков сыра. В лесах Гальфори я целый год питалась только тушеным мясом кролика. А однажды не ела три дня. Три дня. И вот, у них столько еды лишь на одном этом банкете, достаточно, чтобы накормить столько голодных ртов, наполнить столько желудков, а они просто выставляют все это напоказ. Пойдут ли остатки в деревню для прислуги, к Марлене? Или их просто выбросят?

Нет. Я откладываю эти мысли прочь, на дальнюю полку. Не сегодня. Я могу позлиться завтра и послезавтра. Этим вечером мне просто нужно вписаться.

Я присоединяюсь к Фил за одним из столиков ближе к задней части зала. Все остальные едят спокойно, терпеливо, в размеренном темпе. Мимо проходит Смиренный мальчик, предлагая вино. Я смотрю на Фил, чтобы убедиться, что это приемлемо, но она уже осушила свой бокал, так что принимаю это за «да» и беру один себе.

Вино мгновенно ударяет в голову, мягко согревая грудь, и на секунду я расслабляюсь достаточно, чтобы по-настоящему оглядеть комнату. Она шумная и яркая, наполненная болтовней трехсот студентов. Одни кричат, другие смеются, а некоторые чокаются бокалами во время залихватских тостов. Я запрокидываю голову и впервые замечаю, что там есть целый второй этаж, длинный балкон вдоль дальней стены комнаты. Там сидят несколько десятков взрослых Волшебников, мужчин и женщин в элегантных одеждах, строгих и ученых. Профессора, я полагаю.

Фил хлопает меня по плечу, заставляя опустить взгляд.

– Эй, – говорит она, ее щеки немного покраснели. – Взгляни-ка на него.

Я следую за ее взглядом к самому дальнему столу в конце зала. Там сидит молодой человек, совершенно один, скрестив руки на груди, и ничего не ест. Его кожа насыщенного черного цвета, самая темная из всех, что я когда-либо видела, а волосы спускаются по спине длинными тонкими косами. Он на добрую голову выше большинства парней в комнате, и на нем рубашка такого фасона, какого я никогда не встречала, струящаяся черная туника, связанная вместе несколькими застежками посередине. Она обрезана по плечи, и именно его руки привлекают внимание: худые, сильные, покрытые замысловатыми линиями и изгибами, пульсирующие оранжевым, как мерцающая свеча.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Принц Талин из королевства Ксинтари, – отвечает Фил. – До меня дошли слухи, что он будет в нашем классе, но я по-настоящему не верила в это…

Я моргаю. Я даже никогда не встречала кого-то из Ксинтари, не говоря уже о принце.

– Что он здесь делает?

– Это было частью той крупной торговой сделки, которую подписал Грандмастер Мэдисон, – объясняет Фил. – Культурный обмен. Некоторые из наших лучших и умнейших отправились погостить в их королевской семье, а они послали сюда его. – Она делает паузу, отправляя в рот спелую красную ягоду. – Не сказала бы, что он очень рад этому.

Она не ошибается. Талин сидит, откинувшись на спинку стула, его темно-карие глаза осматривают комнату со смесью любопытства и скуки. Я знаю этот взгляд. Такой взгляд был бы у меня, если бы мне не приходилось притворяться одной из них. На одно-единственное мгновение его глаза находят мои, бровь чуть приподнимается с интригой, и я отвожу взгляд.

– Итак, – говорит Фил, растягивая слово по крайней мере на четыре слога, – ты больше по мальчикам или по девочкам?

На самом деле я не знаю предпочтений Алайны, поэтому решаю просто честно ответить за себя.

– По тем, и другим. В равной степени.

– Хм. Я в основном по мальчикам, – отвечает Фил. – Ты должна признать, что принц просто неотразим.

Не знаю, в вине дело или в разговоре, но я чувствую, как мои щеки краснеют. У меня не было большого опыта в романтических отношениях. На это особо нет времени, когда сражаешься бок о бок с самыми разыскиваемыми беглецами Республики. Я целовалась только с двумя людьми: Диной, кокетливой дочерью хозяина гостиницы, приютившего нас, и Гренном, тощим новобранцем с копной густых волос, который присоединился к нам в Денерос-Пойнт и согревал меня всю ночь во время ужасной метели. Бедняга Гренн.

– Здесь много подобного? – спрашиваю я Фил. – Ну то есть, ухаживаний. Романтики.

Она пристально смотрит на меня.

– Мы – триста подростков, запертых на острове в течение двух лет с неограниченным количеством вина. Ты и правда спрашиваешь, встречаются ли здесь люди?

– Справедливо, – отвечаю я, допивая остатки своего бокала.

– Отчасти поэтому родители были рады моему отъезду. «Может быть, ты встретишь кого-нибудь, – сказали они, – кого-нибудь милого и богатого, из приличной семьи». – Фил закатывает глаза. – Как будто это лучшее, на что они могут надеяться.

Я собираюсь что-то сказать, когда меня прерывает звук дюжины играющих рогов, и в комнате становится тихо.

– Поприветствуйте директора Абердина! – доносится голос из профессорского ряда. Мы встаем, поворачиваясь к небольшой платформе в передней части комнаты. Дверь распахивается, и выходит директор, улыбаясь и махая рукой. Все студенты вокруг меня аплодируют, их лица сияют и полны энтузиазма. Я слышала о репутации Магнуса и о том, как Волшебники заискивают перед ним: любимый директор, блестящий Волшебник, советник Сената, прославленный по всей Республике своей добротой и мудростью.

Потом я вижу его.

Дыхание замирает в горле.

Он немного постарел за прошедшие десять лет. Его заостренная борода и вьющиеся волосы теперь тускло-седые. Живот еще больше выпирает на фоне богато украшенного сверкающего одеяния. Кожаная повязка закрывает то место, где должен был быть правый глаз. Но я все равно узнаю его.

Магнус Абердин, директор школы Блэкуотер – это человек, убивший моих родителей.

Глава 6

Настоящее

В тот момент я не могу думать. У меня нет выбора. Тело само движется, погруженное в транс под воздействием всю жизнь накапливающегося гнева. Я встаю с места, игнорирую испуганную Фил и иду вперед, сквозь банкетный зал, минуя один стол за другим, в сторону подиума. К человеку, стоящему там. Человеку, которого я собираюсь убить.

Мир вокруг – глухой рев. Прошлое, будущее, мой план, моя цель – все превратилось в красную пульсацию. Теперь мне плевать на то, чтобы быть Алайной Девинтер. Мне плевать на Шепот и Ревенантов. Мне плевать, доживу ли я до завтра.

Он жив. Волшебник, который убил моих родителей. Человек, который отнял у меня все, тот, кто направил меня на этот путь. Ублюдок, убийца, чудовище. Я не знаю, как, но он жив, и он прямо здесь, всего в половине комнаты от меня, тепло улыбается, купаясь в аплодисментах, ни о чем не думая.

Он умрет. Сейчас.

Сердце колотится о ребра. Кровь бурлит по венам. Руки скользят к столу и хватают зазубренный нож. Я не собираюсь применять к нему магию. Нет, это было бы слишком быстро, слишком легко. Я хочу вонзить лезвие прямо в его грудь и смотреть, как он истекает кровью. Я хочу смотреть ему в глаза, когда он умирает, и прошептать ему на ухо свое имя.

Уже в двадцати пяти футах. Двадцати. Пятнадцати. Я делаю шаг за шагом, приближаясь все ближе. Никто меня не замечает. Все взгляды устремлены вперед, на него, убийцу. Я больше не человек, не сейчас. Я – стрела, выпущенная из лука десять лет назад, несущаяся к своей неизбежной цели. Я умру здесь, я знаю это. Но я умру с чувством удовлетворения.

Директор Магнус Абердин до сих пор не заметил меня. Он повернулся в сторону, к балкону с другими профессорами, подняв руку, сияя в лучах их подхалимства. Его глаза мерцают, борода изогнулась в теплой улыбке. Он понятия не имеет о тени, которая надвигается на него, которая вот-вот его прикончит, вот-вот утопит эту улыбку в потоке крови.

Десять футов. Вот и все. Я переворачиваю нож в руке, удерживая его острие. У меня перехватывает дыхание. Голова Магнуса поворачивается ко мне, совсем чуть-чуть, его серые глаза наконец видят меня, слегка расширяясь в подозрении. Я заношу руку и…

Кто-то со всей силы налетает на меня сбоку, и я падаю на пол банкетного зала. Запястье ударяется о мрамор, а нож выскальзывает из руки, залетая под стол. В комнате воцаряется тишина, все головы поворачиваются в нашу сторону. Что-то холодное, мокрое и красное льется на меня, впитываясь в платье. Кровь? Нет. Вино. Я инстинктивно отскакиваю назад и вижу налетевшего на меня человека, в ужасе смотрящего на меня. Янтарные глаза. Черные как смоль волосы. Смиренная служанка, Марлена.

– Мне так жаль, миледи! – говорит она, лихорадочно вытирая мое платье тканью. – Я… Я просто подавала вино… Я не заметила, как вы подошли… – Меня как будто разбудили ото сна, как будто вытащили из морских глубин назад на поверхность. Мир мгновенно возвращается: запахи праздника, танцы огней наверху и голоса, так много голосов, болтающих, шепчущих, смеющихся. Я чувствую пронизывающий жар тысячи глаз, когда каждый в комнате смотрит на меня, и та уверенность, которую я чувствовала всего секунду назад, превращается в холодный ужас. Я разоблачена. Поймана. Уязвима.

Но все внимание сосредоточено не на мне.

– Девчонка! – рявкает директор Абердин. – Смотри, куда идешь! Ты только что испортила платье этой юной леди!

– Простите меня, господин директор! – в ужасе умоляет Марлена. – Это больше не повторится. Обещаю.

Я не знаю, что делать. Все происходит слишком быстро. Нож по-прежнему лежит там, всего в нескольких футах от меня. Я могла бы схватить его и довести дело до конца, подскочить и вонзить его в грудь директора. Даже когда все смотрят, они не смогли бы остановить меня вовремя. Но я не могу отвести взгляд от Марлены, от ужаса в ее глазах, от того, как дрожат ее руки, когда касаются моего платья, того, как ее тонкая ключица поднимается и опускается с каждым вздохом. Теперь она тоже часть этого. Если я нанесу удар, все решат, что она была в этом замешана, чтобы отвлечь внимание. Ее будут пытать. Убьют. Возможно, и всю ее семью тоже. И это будет моя вина.

Я не могу на это пойти.

– Смотритель Тимс, – рычит директор, и угрюмый бородатый мужчина с парома, тот, кто потребовал показать мою метку, выходит вперед. – Будьте добры, проследите, чтобы эта Смиренная была должным образом наказана. Десять ударов плетью.

Мужчина, Смотритель Тимс, ухмыляется кривозубой улыбкой.

– С удовольствием, – говорит он, шагая вперед, чтобы рывком поднять тяжело дышащую Марлену на ноги.

Нет. Так не пойдет. Я поднимаюсь с места.

– Прошу прощения, директор, но это моя вина, а не ее, – говорю я и слышу странный шепот, пробегающий по комнате. – Я была неосторожна. Это я столкнулась с ней. Пощадите девушку.

Директор Абердин смотрит на меня, видя меня, по-настоящему видя в первый раз. Его серые глаза-бусинки встречаются с моими, внимательно меня изучают. Мог ли он каким-то образом меня узнать?

Нет. Он отводит взгляд и скучающе пожимает плечами.

– Хорошо. Пять ударов плетью, – говорит он. – Теперь можем продолжить банкет? – Он широко, приветливо улыбается, и комната снова без усилий принадлежит ему. – Полагаю, мне нужно произнести вдохновляющую речь!

Все смеются оглушительным ревом. Я едва могу дышать. Даже когда толпа поворачивается к Абердину, когда он начинает свою большую приветственную речь, я по-прежнему чувствую на себе взгляды: Фил, покрасневшей от смущения за меня; Марлены, благодарной, даже когда Тимс утаскивает ее прочь. А за столом прямо рядом со мной сам Мариус Мэдисон, стреляющий в меня улыбкой, в которой читается «Я-же-говорил».

Я не знаю, что делать. Но знаю, что больше не могу здесь оставаться, с этими людьми, в такой обстановке. Нет, если я хочу сохранить миссию. Если я хочу сохранить себя.

Я бросаюсь прочь между столами к паре стеклянных дверей в западном конце зала. Я протискиваюсь сквозь них и выхожу на балкон, представляющий собой изогнутый выступ с богато украшенными перилами и видом на леса к востоку от школы. Холодный ночной воздух омывает меня, как ливень, я вдыхаю и, кажется, впервые дышу с того момента, как увидела лицо Абердина.

Он жив. Как? Как это возможно? Он был в доме, когда сработали обереги отца. Он умирал, крича, сгорая, я знаю это, я знаю это…

И все же вот он, живее всех живых.

Получается, он как-то защитился. И выбрался оттуда. Все это время он был жив и в целости и сохранности находился в этих стенах, становясь все сильнее. Пока мы с Серой голодали, истекали кровью и сражались, пока наши родители лежали в земле, он был жив, пил лучшие вина, ел на банкетах, произносил воодушевляющие речи, купаясь в похвале и восхищении. Когда я потеряла все, все, что у меня было, он был жив!

Мне хочется кричать, плакать, с корнем сорвать перила и швырнуть их на деревья внизу. Я хочу вырывать кирпичи из стен, потопить этот остров в море, поджечь весь мир. Я хочу…

– Перебрала с выпивкой? – спрашивает голос позади.

Я поворачиваюсь. Там стоит, прислонившись спиной к дверному косяку и согнув колено, тот парень из банкетного зала, принц. Он держит в своей широкой ладони маленькую чашу, с удивлением наблюдая за мной. Меньше всего мне сейчас хочется разговаривать с незнакомцем, но я и так уже вызвала достаточно подозрений, и становится ясно, что побыть наедине с собой уже не выйдет. Я со вздохом беру себя в руки. И становлюсь Алайной.

– Немного, – заставляю я себя рассмеяться. – Кажется, я не привыкла к такому крепкому вину.

– Забавно. Мне, наоборот, казалось, что оно на удивление слабое.

Парень делает последний глоток, затем ставит чашу на перила и идет ко мне.

– Я Талин. Талин Рейвенсгейл IV, если быть точным, но сомневаюсь, что здесь есть другие Талины.

– Алайна Девинтер, – вру я.

Он делает шаг вперед, залитый мягким лунным светом, и я впервые могу его разглядеть. Он на добрые две головы выше меня, его поджарое тело наводит на мысль о скрытой силе. Волосы свисают десятками аккуратных косичек, а челюсть украшает тончайший намек на бороду. Его скулы угловатые, подбородок острый, а темно-карие глаза с золотыми крапинками мягко сверкают, пока он меня оценивает.

Но больше всего мой взгляд приковывают его руки. Дело не только в том, что это красивые руки, хотя они определенно хороши, худые, но подтянутые, с широкими ладонями, украшенными серебряными кольцами, и длинными венами, выступающими на его предплечьях. Нет, меня завораживает то, что у него на руках. Рунические символы, десятки сложных ярких символов спиралью обвивают его бицепсы. С другого конца зала я подумала, что это татуировки, но теперь вижу, что это что-то другое. Они нарисованы, полагаю, какой-то мягкой цветной пылью, пылью, сияющей на коже золотым и голубым, как звезды в ночном небе.

Я напряженно пытаюсь вспомнить все, что знаю о королевстве Ксинтари, а этого до неловкости мало. Они правят континентом далеко на юге, за Вечно Теплым морем, страной густых джунглей и возвышающихся вулканов. Они богаты, думаю, богаче, чем Маровия, но также скрытны, изолированы, общаются с Республикой через единственного посла. И у них есть могущественные Волшебники, настолько могущественные, что их боится сам Сенат. Республика никогда не пыталась завоевать их земли, что говорит об их силе больше, чем что-либо еще.

Талин замечает, что я смотрю на его руки.

– Обычай Ксинтари, – пожимает плечами он. Он здесь такой же чужак, как и я, даже больше, но он, кажется, совершенно спокоен. Нет. Более чем спокоен. Он кажется совершенно равнодушным.

– Я бы не запаривался, но отец настоял, чтобы я приехал в официальном облачении. Представить королевскую семью и все такое.

– Значит, это правда. Ты принц, – говорю я.

– Так и есть, – признается Талин с кривой улыбкой. – Хотя, уверяю тебя, это совсем не так захватывающе, как ты думаешь. У меня шестеро старших братьев и три старшие сестры. Мои шансы сесть на Золотой трон едва ли выше твоих.

– Учитывая, что я впервые слышу о Золотом троне, сомневаюсь, что это правда.

– На самом деле он не золотой. Во всяком случае, не весь, – отвечает он. – В этом минус быть младшим ребенком. Моя старшая сестра возглавляет армию. Старший брат – казначей. А я застрял здесь, на другом конце света, удостоенный чести представлять наше королевство в школе для маровианских отродий.

Я издаю короткий смешок, искренний хотя бы потому, что это такое облегчение – слушать того, с кем мы в одинаковом положении.

– Значит, ты дипломат, – говорю я, и мой взгляд скользит по его обнаженным запястьям. Нет Божьей метки. – Ты не Волшебник?

– О, я Волшебник, но Ксинтари не татуируют запястья, – отвечает Талин, как будто мне это должно что-то дать. – Впрочем, хватит обо мне. Я хочу узнать больше о тебе.

– Обо мне? – спрашиваю я, и, Богами клянусь, как много бы я отдала хотя бы за несколько минут одиночества, несколько минут без притворства. – Боюсь, здесь особо нечего узнавать. Я уж точно не принцесса. Всего лишь еще одна студентка, такая же, как остальные.

– О, я в этом сомневаюсь, – говорит он, сверкая в меня глазами, – ты единственная студентка, которую я видел несущейся через банкетный зал с ножом в руке.

Кровь застыла у меня в жилах. Он видел. Он знает. И просто стоит с этой ошеломленной улыбкой, пожирая меня глазами.

– Я… Я не… Я не была…

Талин смеется, качая головой, пока его косы раскачиваются, а на кончиках звенят крошечные серебряные бусинки.

– Расслабься. Я не осуждаю, – говорит он. – Мне просто любопытно, кого из этих напыщенных маленьких засранцев ты так сильно хотела зарезать.

Я испустила едва заметный вздох облегчения. Так, значит, он не знает всего. Не знает, что я шла к Абердину. Он просто думает, что я затаила на кого-то обиду. С этим можно работать.

– Мариуса Мэдисона. – Я тоже пытаюсь игриво пожать плечами. – И я не собиралась его зарезать. Просто хотела немного напугать.

– Мариус Мэдисон, – говорит Талин, и впервые его улыбка исчезает. – Он и его отец встретили меня, когда я приехал. Пара красующихся павлинов, отчаянно пытающихся доказать свое превосходство. Теперь я жалею, что ты не зарезала его.

– Значит, ты не донесешь на меня?

Талин издает низкий смешок и поворачивается лицом.

– Никогда. Со мной твой секрет в полной безопасности.

– И почему же?

– Потому что я провел на этом проклятом континенте целых две недели, и ты первый интересный человек, которого я встретил. – Он наклоняется и берет мою руку. Его ладонь мягкая, теплая, и он нежно подносит ее к своим губам. – Для меня было честью познакомиться с вами, леди Девинтер.

Я все еще понятия не имею, чего хочет этот парень, но я знаю, что не могу доверять ни одному его слову.

– А мне с вами, принц Талин IV.

– Просто Талин, – говорит он, а затем, улыбнувшись в последний раз, исчезает за занавеской в банкетном зале, оставляя меня одну в ночи.

Боги. Боги! Я практически падаю на перила. Мир вращается вокруг, пульсируя по краям. Колени пошатываются, прерывается дыхание. Это слишком, это все слишком. Я больше не могу этого делать. Я боец, а не шпион. Я не могу сохранять этот фасад изо дня в день. Не могу продолжать играть в игры с этими интриганами, анализируя каждое их слово на предмет коварных намерений. Я не могу вернуться в холл, не могу выдавить из себя очередную улыбку, не могу. Не сейчас, когда убийца моих родителей дышит полной грудью. Я просто не могу. Не в одиночку. Только не без Серы.

Я закрываю глаза и вспоминаю тренировку с Шепот. «Отпусти свои мысли, – говорила она. – Воспринимай только то, что чувствуешь».

Холод металла перил противостоит теплу моих ладоней.

В прохладном бризе чувствуется запах соли.

Гудит ветер, из зала доносится невнятная болтовня.

Мое дыхание замедляется и вновь учащается. Замедляется и учащается. Раз, два. Раз, два. Раз, два.

Я открываю глаза и вижу это. Передо мной раскинулись верхушки деревьев, разрастающиеся, красивые, слегка покачивающиеся. А за их пределами океан, бескрайний и бесконечный. А на краю острова крошечное позвякивание огоньков, мерцающих вдалеке, как светлячки. Деревня, о которой мне говорила Марлена. Смиренные.

Я могу это сделать. Мне нужно закончить миссию.

Я должна.

Я разглаживаю платье (которое, конечно, полностью испорчено вином) и направляюсь в банкетный зал. Все так же, как было до моего ухода: шумно, ослепительно, водоворот ощущений. Несколько голов поворачиваются в мою сторону, но большинство студентов погружены в свои разговоры, что для меня большое облегчение. К счастью, Абердин покинул сцену, так что мне не придется встречаться с ним, по крайней мере пока.

– С тобой все хорошо? – спрашивает Фил, когда я сажусь рядом с ней. – Что это было?

– Извини. Я просто была немного ошеломлена, и мне нужно было подышать свежим воздухом. И, видимо, на меня пролилось немного вина. – Я натягиваю платье, на нем темно-фиолетовое пятно. – Что я пропустила?

– Директор Абердин произнес большую речь, а преподаватели представились. Подали маленькие пирожные с кофейным ликером. Ничего интересного. Хотя, неправда, пирожные были чрезвычайно интересными. – Она кивает головой на стол. – Ты как раз поспела к важной части.

Я опускаю взгляд и впервые замечаю, что передо мной в богато украшенном когтистом держателе лежит массивное чешуйчатое яйцо, черное, как обсидиан, и большое, как дыня. Оглядываясь вокруг, я вижу, что у всех остальных тоже есть такие.

– Эм, – говорю я.

– Боги, так ты ничего не знаешь! – смеется Фил. – Так мы узнаем орден, в который нас определили!

– Мне понадобится немного больше информации.

– Все мы будем разделены между пятью орденами Блэкуотера. По одному для каждого из Богов.

Фил жестом указывает на сцену, и я вижу пять длинных развернутых баннеров. Каждый определенного цвета и украшен символом животного.

– Все ордена представляют черты характера Богов, – продолжает она. – Авангард, золотой олень – олицетворение власти и господства. Явелло, зеленая обезьяна – олицетворение хитрости и предприимчивости. Селура, синий ворон – олицетворение мудрости и терпения. Зартан, красный медведь – олицетворение храбрости и агрессии. Нетро – черный кракен, олицетворение смерти и… всего в этом духе.

– А яйцо?..

Фил фыркает от смеха.

– Это божественное яйцо. Оно подскажет, к какому ордену ты принадлежишь, прочитав твою душу. Это волшебство, – говорит она, шевеля пальцами. – Хотя, на самом деле, нет. То есть есть какая-то магия в том, как яйца это раскрывают, но все знают, что то, к какому ордену ты относишься, решается до того, как ты попадаешь сюда.

Впереди доносятся крики некоторых студентов, остальные хлопают. Мариус Мэдисон запрыгивает на скамью, потрясая кулаком в воздухе, перед ним – расколотое яйцо.

– Авангард! Да. Сильные должны процветать!

Когда яйца трескаются, на знаменах появляются имена, и я вижу, как имя Мариуса вырисовывается на золотом знамени элегантным почерком.

– Кто бы сомневался, – закатывает глаза Фил, и я не могу не заметить, что ее яйцо еще не треснуло. – У меня будет Явелло. Ну, скорее всего. Каждый Поттс был оттуда. Ура торговцам, верно?

Она улыбается, но ее тело излучает нервозность.

– Давай. Открывай свое.

Что ж, посмотрим, к чему это приведет. Я протягиваю руку и нажимаю на верхушку яйца, и мгновенно по мне пробегают электрические покалывания, по венам проносится молния. Я тихонько ахаю. Бороздки между чешуйками загораются ярким светом, образуя соты из ослепительных шестиугольников, а затем все это рассыпается в мелкий белый пепел. Я чувствую притяжение Пустоты и вижу, как в воздухе мигает иллюзорный глиф, напоминающий цвета, которые мы видим, когда прижимаем ладони к глазам. Потом он исчезает, и остается только кучка пепла с маленьким черным камнем, лежащим в ней.

– Похоже, ты в ордене Нетро, – говорит Фил.

Я смотрю на черное знамя с кракеном и вижу, как на нем появляется мое имя, точнее, имя Алайны.

– Это плохо?

– Нет. Нисколько. На самом деле нет плохих орденов. Это лишь вопрос личности. – Она делает быстрый глоток вина, выдыхает, затем тянется за своим яйцом.

– Ладно, поехали.

Ее рука касается яйца, оно светится, а когда рассыпается, внутри оказывается черный камень, точно такой же, как у меня.

Лицо Фил вытягивается.

– Нетро? – шепчет она дрожащими губами. – Черт. Серьезно? Черт.

– Ты же сказала, что нет плохих орденов?

– Ну я ведь думала, что попаду в Явелло! Я пыталась быть вежливой! – Она склоняется над столом, закрыв лицо руками. – Вот это да. Первый Поттс, который даже не претендовал на Явелло. Нетро. Нетро.

Я знаю, что глупо обижаться, учитывая, что на самом деле я не Алайна, но это все равно неприятно. Я беру свой черный камень в руку и верчу его. Он кажется довольно обычным.

– А что плохого в Нетро?

Фил вздыхает:

– Амбициозные дети политиков? Они идут в Авангард. Хитрые дети идут в Явелло. Книжные черви отправляются в Селуру. Спортсмены в Зартан. А Нетро… это орден для бракованных. Куда они отправляют всех неудачников и изгоев и, ну новоотмеченных. Всех студентов, которые, по их мнению, потерпят неудачу. – Она делает еще один глоток из бокала, понимает, что он пуст, и сердито отбрасывает его в сторону. – Знаешь, как всегда говорил мой отец?

Кто в Авангарде, тот вперед ведет,

Кто в Явелло, того алчность гнетет,

Кто из Селуры, тот мудр и начитан,

А тот, кто из Зартана, кровью пропитан[1].

– А что делают члены Нетро?

– Абсолютно ничего. – Фил сердито отодвигает свой камень в сторону. – Боги, родители будут в шоке.

Я откидываюсь назад, принимая эту информацию. Я всегда думала, что мир поделен на две группы: Смиренные и Волшебники, могущественные и угнетенные. Я полагала, что у всех Волшебников не жизнь, а сказка. Но теперь мне ясно, что я ошибалась: структура власти намного сложнее. Иерархии внутри иерархий, касты внутри каст, бесконечная матрешка социального восхождения. Фил, вероятно, богаче всех, кого я когда-либо встречала за свои семнадцать лет, но здесь с ней обращаются как с ничтожеством.

В это трудно поверить, но в этом есть смысл. Мы здесь учимся меньше часа, а нас уже рассортировали и разделили, произвольно оценили нас и разделили на фракции. Это жестоко, невообразимо жестоко, но я понимаю, зачем это сделано. Я уже ловлю себя на том, что мои глаза блуждают по комнате в поисках других черных камней, в поисках союзников. Я уже чувствую, как расцветает моя ненависть к студентам Авангарда, фракции Мариуса, только по той причине, что он один из них.

В этом и заключается вся суть Волшебников. Под столом рука непроизвольно сжимается в кулак, и я тоскую по холодной хватке локусов. Этот мир несправедлив. В каждой частичке.

Мне нужно сосредоточиться, поэтому я поворачиваюсь к Фил.

– Действительно ли ордена так важны? Что они дают?

– Статус, – отвечает Фил, как будто это самая очевидная вещь в мире. – Социальную значимость. Родительское признание. И ну, знаешь. Великая игра. Если тебя она не волнует.

– Какая-какая игра?

– Ты бы услышала, если бы присутствовала во время выступления директора Абердина, – поддразнивает Фил, не понимая, как близко я подошла к тому, чтобы обеспечить его вечным молчанием. – Великая игра – это большое соревнование, проводимое в течение нашего первого года. Есть три испытания, по одному каждые несколько месяцев, в которых все ордена соревнуются за очки. А в конце года орден, набравший наибольшее количество очков, получает звание ордена-победителя. Устраивается большой праздник, на котором Грандмастер чествует их в зале Сената. В целом вот так. – Она качает головой. – Хотя это не имеет значения. Каждый год побеждает Авангард.

Фил отворачивается, подавая знак Смиренному, чтобы тот принес еще вина, что хорошо, потому что она не видит выражения моего лица. Весь мир, кажется, затихает и замирает, когда на меня обрушивается тяжесть ее слов, брошенных так небрежно. Грандмастер чествует орден-победитель в зале Сената. В зале Сената.

Ревенанты существуют, так или иначе, уже столетие. У нас была своя доля побед: сожженный гарнизон, убитый Волшебник, освобожденный Трудовой лагерь. Но Сенат всегда был жемчужиной, ускользавшей от нас, завоеванием, на которое мы никогда даже близко не претендовали. Мы пытались, ох, мы определенно пытались. Но Сенат Маровии – самое надежно защищенное здание в мире, расположенное в самом сердце непроходимого Арбормонта, скрытое за слоями защитных глифов, днем и ночью охраняемое армией Инфорсеров. Шепот давно оставила надежду когда-либо атаковать его напрямую.

Она послала меня сюда, чтобы я узнала секреты магии. Но даже она понятия не имела о настоящем призе в игре. Если я продолжу в том же духе, если смогу подняться по социальной лестнице, выиграть эту идиотскую игру, я попаду туда, где никогда не был ни один Ревенант. Они бы чествовали меня в самом Сенате, среди палат, стен и Инфорсеров. Привели бы зал и окружили самыми значимыми и могущественными людьми Республики. Оставили бы себя без защиты.

И я улыбаюсь. Не фальшивой улыбкой, которую я выдавливала из себя всю ночь, а настоящей, искренней, потому что просто ничего не могу с собой поделать. Я смотрю на профессоров, прямо на Абердина. Он откидывается на спинку стула и смеется, потягивая вино из украшенного драгоценными камнями кубка, ни о чем на свете не беспокоясь. Минуту назад это привело бы меня в ярость. Но теперь я вижу в этом слабость, уязвимость, чем оно и является. Его бдительность ослабла. Он понятия не имеет, что его поражение, его гибель находятся в другом конце комнаты.

Мое спокойствие уступает место решимости, даже уверенности. Я выполню миссию. Я узнаю все их секреты. Меня будут приветствовать, почитать в зале заседаний Сената. А потом я его уничтожу.

Абердин хвастался порядком, который он построил, прежде чем убить моих родителей? Что ж, я заставлю его смотреть на то, как я сжигаю все, что его окружает. Я подожгу всю так им любимую Республику у него на глазах.

А потом? Потом, когда я заберу у него все? Когда я заставлю его почувствовать на вкус то, что он сделал со мной?

Потом я убью его.

Глава 7

Прошлое

В семь лет я обретаю свой новый дом.

После убийства родителей, после того, как я кричу и вою на пляже, следующие несколько дней проходят как в тумане, в полузабытьи сквозь горящие глаза. Я шатаюсь по улицам с Серой, прячась от патрулирующих Инфорсеров. Мы жмемся в темных переулках, пьем воду из луж, едим выброшенные отбросы с рынка. Просим незнакомых людей о помощи, а в ответ получаем лишь отведенные взгляды и гримасы отвращения.

И каким-то образом, на рассвете третьего дня, мы оказываемся на другой стороне Ларока, в трущобах, где деревянные лачуги растут друг от друга, как ракушки, где воздух затянут дымом и шумит болтовней борделей. Я сую бумагу, которую дал мне отец, пьянице с затуманенными глазами, который указывает нам на наше последнее место назначения – старый склад с высокой крышей и стенами из крошащегося красного кирпича. Я ковыляю к нему, мои растрепанные волосы липнут к голове, одежда изорвана, лицо почернело от пепла и грязи. Сера следует за мной, опустив голову, спрятавшись за своими спутанными рыжими кудрями. Она не произнесла ни слова с той ночи, когда умерли родители, как бы я ее ни умоляла, как бы сильно ни плакала.

Боюсь, она больше никогда не заговорит.

У дверей склада стоит массивный светловолосый мужчина из Велкшена, его рука покоится на широком плоском клинке в ножнах. В последующие годы я буду знать его как Крикса, научусь у него искусству владения клинком и буду плакать, когда он умрет. Но сейчас он просто ужасающий человек, который загораживает меня от того места, куда мне нужно пройти.

Я все равно подхожу. Что мне остается делать?

– Пожалуйста, сэр, – говорю я. – Я…я…

– Денег нет, – говорит он с гортанным акцентом, и я вижу, как жалко, должно быть, я выгляжу в его глазах. – Не дам.

– Меня зовут Алка Челрази, – выдыхаю я. – Это моя сестра, Сера. Нашим отцом был Петир Челрази. Он послал нас сюда. Чтобы поговорить с Шепот. – Я падаю на колени, потому что не могу идти дальше, и если это не сработает, значит, ничего не сработает. – Пожалуйста.

Мужчина встревоженно смотрит на меня.

– Подожди, – говорит он наконец, затем заходит внутрь. Проходят минуты, долгие минуты под жарким солнцем, а потом он снова выходит, уже не выглядя так уверенно.

– Шепот не здесь, но… пошли. За мной!

Он толкает дверь и впускает меня внутрь. Мы с Серой идем за ним в прохладную тень комнаты, и я сразу понимаю, что мы находимся в каком-то тайном, опасном и запретном месте. Склад был переоборудован в казарму. Десятки мужчин и женщин заполняют это место, сидя на помостах, перебирая карты и бумаги, тихо переговариваясь под шаткими навесами. Оружие лежит на стеллажах вдоль стен: мечи, копья и арбалеты. В дальнем конце комнаты, на возвышении, худая женщина сражается с мужчиной с голым торсом, кружась, в то время как их деревянные клинки ударяются с гулким лязгом. Неужели сюда мой отец ходил по нескольку дней в неделю? В чем он был замешан?

– Подождите здесь, – говорит охранник, указывая нам на скамью. – Шепот скоро вернется.

Я плюхаюсь на нее, осознавая, что в комнате воцарилась тишина, бойцы прекратили сражаться, а заговорщики перестали строить планы, и все пристально смотрят на нас. Я не знаю, что я здесь делаю, не знаю даже, где это здесь, не знаю, что будет дальше. Я лишь знаю, что родители мертвы, а мой мир разрушен. Я просто знаю, что больше никогда ничего не будет хорошо.

Я обхватываю голову руками и плачу.

– Все будет хорошо, – говорит Сера.

Я останавливаюсь и медленно поднимаю взгляд. Сера сидит рядом со мной на скамье, откинула кудри в сторону и смотрит на меня большими голубыми глазами. В течение последних дней каждый раз, когда я смотрела на нее, они были затуманенными и налиты кровью, но сейчас выглядят ясными, сосредоточенными, решительными.

– Ты заговорила, – шепчу я. – Я так боялась, что ты больше и слова не скажешь. Я так испугалась… – Я осматриваю эту большую темную комнату, угрюмые лица, наблюдающие за нами, зазубренное оружие и грязные полы. – Мне все еще очень страшно…

– Нам нельзя бояться, – говорит она, ее голос решительный, серьезный, старше, чем должен быть. – Папа сказал, что мы должны быть сильными и храбрыми. Он сказал, что если мы придем сюда, то будем в безопасности. Так что все будет хорошо. Потому что он так сказал.

– Папа умер, – впервые говорю я вслух, и эти слова, произнесенные в воздух, каким-то образом становятся реальными. – Мама тоже умерла. Они оба мертвы!

– Но мы не мертвы, – говорит Сера. Когда она смотрит на меня, то почему-то одновременно невероятно сильна и отчаянно слаба, взрослый и ребенок в одном лице. – Ты все еще жива. Я все еще жива. Мы есть друг у друга.

Затем она бросается вперед и обнимает меня, а я крепко обнимаю ее. Мы держимся друг за друга, две сестры, две души, плывущие по течению в темном море, цепляясь друг за друга, чтобы удержаться на плаву. Я провела три дня одна в буре, не видя ничего, кроме боли и отчаяния, и вот наконец-то в темноте горит лучик тепла. Тогда я этого еще не знаю, но это объятие – одна из самых важных вещей, которые когда-либо происходили со мной. Мы с Серой всегда были близки, но с этого момента мы стали неразлучны.

Это объятие ставит меня на путь, который определит следующее десятилетие моей жизни, который отправит меня в Блэкуотер. Все, что последует за этим, весь огонь и кровь, боль и любовь, все это ведет начало от этого объятия.

– Я люблю тебя, – говорю я ей.

– Я тоже тебя люблю, – отвечает она, и ее маленькие ручки прижимают меня так сильно, что мне больно. – С нами все будет в порядке. Мы должны быть в порядке.

Шепот возвращается ближе к вечеру, прихрамывая, входит в комнату, размеренно постукивая тростью по деревянному полу. Другие мятежники бросают свои дела, когда она входит, и встают прямо, прижимая кулаки к сердцу в знак приветствия. Не говоря ни слова, она направляется ко мне, ее ледяные голубые глаза сверлят меня насквозь.

– Клянусь Богами, – говорит она наконец, – девочки Петира Челрази. Вы выжили.

– Наш папа послал нас сюда, – объясняет Сера дрожащим голосом. – Он сказал, что здесь мы будем в безопасности.

Шепот делает долгий выдох. Она не холодна, ничуть, но вряд ли ее можно назвать приветливой.

– Я уверена, что он так и сказал, – говорит она, тщательно взвешивая каждое слово. – Но реальность такова… что.

Ее голос затихает, а глаза расширяются. Она пристально смотрит на меня. На мою руку. На мою Божью метку. Я инстинктивно опускаю рукав, потому что родители учили меня никогда никому ее не показывать, но уже слишком поздно. Шепот хватает меня за запястье и задирает мою руку.

– Она настоящая? – шипит она. – Скажи мне!

– Д-да, – заикаюсь я. – Настоящая! Больно!

В комнате стоит такая напряженная тишина, что кажется удушающей. Она отпускает мою руку, и я отступаю, крепко сжимая ее. Она оглядывается на остальных, затем опускается на колени перед нами. В эту секунду она преображается. Холодность, суровая отстраненность, все это тает. Она улыбается нежной доброй улыбкой и обнимает нас обеих.

– О, девочки, – говорит она. – О, мои милые девочки. Здесь вы в безопасности. В безопасности. Вы дома.

Глава 8

Настоящее

Нас провожают после пира, и мы выходим в просторный внутренний двор, расположенный за главным залом. Мощеные дорожки пересекают травянистую местность витиеватыми спиралями, а фонари раскачиваются на железных столбах, вспыхивая в темноте красным и фиолетовым. Я не знаю, куда иду, но остальные, похоже, в курсе, поэтому я иду за толпой. В камуфляже есть ясность, уверенность, которая приходит от отказа от своей личности, пускай и на минуту, чтобы слиться с группой.

В конце двора находятся пять больших общежитий, расположенных широким полукругом. Каждый из них с уникальной архитектурой, соответствующей его божеству. Орден Авангард стоит гордо и демонстративно, с элегантными мраморными колоннами и развевающимися золотыми флагами. Зартан больше похож на крепость, вплоть до закругленных парапетов и множества тренировочных манекенов, установленных на лужайке. Селура воспевает воду своими элегантными фонтанами и спиральными голубыми балюстрадами, в то время как Явелло сверкает инкрустированными изумрудами и сияющими филигранями. А Нетро стоит в самом центре, темный, холодный и без украшений, его флаги черные, фонари горят невозможным обсидиановым пламенем.

Студенты делятся по мере приближения, по шестьдесят или около того на каждый орден. Я вижу, как Мариус, Дин и куча других радостно кричат, набиваясь в Авангард, вижу, как племянница директора Виктория идет к ордену Селуры. Принц Талин тоже здесь, прогуливается под навесом Явелло. Наши взгляды встречаются, и он игриво пожимает плечами.

– Принц Ксинтари расхаживает сквозь двери Явелло, а мы застряли в Нетро, – ворчит Фил рядом со мной. – Невероятно. По нему даже не скажешь, что он хочет этого.

– Думаю, это ему подходит, – отвечаю я. – Он определенно был хитер, когда мы разговаривали.

Фил моргает, глядя на меня.

– Ты разговаривала с ним. С принцем. Когда? Как?

– Снаружи, когда мне нужно было подышать. Он очень проницателен и при этом опасен. И любитель пофлиртовать.

У Фил отвисает челюсть.

– Кто ты такая?

Мы вместе шагаем к ордену. Статуя Нетро, Бога смерти, стоит снаружи, держа весы в костлявых руках. Его пустые глазницы наполовину скрыты саваном, свисающим с лица. От его вида мне становится не по себе, как и от всех религиозных скульптур. Я потею и ерзаю всякий раз, когда мне приходится сидеть в храме, застряв в пропасти между скептицизмом и верой. Религия и политика всегда идут рука об руку. Высшие священнослужители служат Сенату, проповедуют Евангелие Республики, настаивают на том, что это по воле Богов Смиренные прислуживают, а Волшебники правят. По очевидным причинам я в это не верю. Но я не могу просто отречься от Богов, как это делают некоторые другие Ревенанты, или признать, что все это ложь. Я чувствую, как сила Богов течет по моим венам каждый раз, когда я вырезаю глиф, и я провела достаточно времени в Пустоте, наблюдая, как эти ужасающие фигуры проходят прямо за завесой, чувствуя эту сырую, древнюю энергию.

Из всех людей только Павел предложил наилучшее объяснение, когда мы сидели вместе однажды вечером и смотрели на океан с палубы корабля. «Как понимаю я, Боги подобны приливам, луне и звездам, – говорил он со стеклянными глазами и покрасневшими щеками. – Они существуют. Конечно, они существуют. Мы видим их прямо здесь, своими собственными глазами. Но если кто-то скажет, что он знает, для чего они существуют, чего они хотят, какую цель преследуют… Что ж, этот человек либо лжец, либо дурак».

Мы проходим мимо статуи, поднимаемся по лестнице и заходим в общежитие. Первая комната, в которую мы попадаем, – общая зона. Вдоль стен тянутся высокие книжные полки, плотно заставленные томами книг. Комнату заполняют кожаные диваны, покрытые пушистыми подушками. За углом находится бар, уставленный высокими разноцветными бутылками и хрустальными графинами. На стенах висят портреты выдающихся представителей Нетро, суровых Волшебников в черных мантиях, бородатых мужчин со шрамами и стройных седовласых женщин.

Комната очень хороша, но атмосфера толпы вокруг мрачная и безысходная. Вокруг царит тишина. Несколько студентов плюхаются на диваны, обхватив голову руками. Один пухлый мальчик с растрепанной копной вьющихся черных волос направляется прямиком в бар, где пьет вино прямо из графина. Я думала, что Фил чересчур драматична, но теперь начинаю переживать. Неужели этот орден действительно настолько плох?

Словно в ответ, тишину прорезает голос:

– Добро пожаловать в орден Нетро, юные кракены.

В дверях комнаты стоит пожилая женщина. На ней длинное черное платье, плотно облегающее ее худощавую фигуру, и элегантные черные перчатки, доходящие до локтей. Ее черные волосы собраны в пучок, а холодные, умные желтые глаза изучают нас из-за очков в золотой оправе. Ее кожа мягкого оливкового оттенка, а губы выкрашены в малиновый, почти кроваво-красный цвет. При ее появлении остальные ученики поднимают головы, за исключением мальчика с графином, который просто продолжает пить.

– Меня зовут профессор Иола Калфекс, – говорит женщина, проходя в центр комнаты. – Адъюнкт-профессор исследований Пустоты. Специалист по истории Маровии. И глава ордена Нетро. В течение следующих двух лет вы все – мои подопечные. – Ее губы изгибаются в улыбке. – Постарайтесь не выглядеть такими опустошенными.

Фил издает легкий смешок, и взгляд Калфекс скользит в нашу сторону. В ней есть что-то такое, от чего мне становится не по себе, как будто она видит меня, видит насквозь, как никто другой. Я напрягаюсь, но затем она снова отводит взгляд в сторону, к остальным, говоря с уверенной интонацией человека, который произносил одну и ту же речь дюжину раз:

– Прямо сейчас главы других орденов произносят вдохновляющие речи для своих новых учеников. Они говорят о том, как им повезло быть частью ордена, воспевая достоинства своих самых запоминающихся выпускников, обещая им победу в Великой игре. – Она складывает руки вместе и сжимает губы в узкую линию. – Я не собираюсь этого делать.

– Боги, – стонет мальчик с графином, – даже наш глава ордена знает, что мы бесполезны.

– Вовсе нет, – отвечает Калфекс, подходя к нему. – Меня бы здесь не было, если бы я так считала. Я решила возглавить Нетро, потому что верю в орден. Верю в нашу цель. Верю во всех вас, в ваш потенциал. – Она берет графин у него из рук, затем поворачивается, чтобы налить себе стакан. – Вопрос в том… знаете ли вы свой потенциал? Свою цель?

Она формулирует это как вопрос, но никто не отвечает, так что наконец Фил откашливается.

– Не могли бы вы уточнить вопрос?

– Филмонела Поттс. Рада вас здесь видеть. – Ухмылка Калфекс – это кинжал. – И я уточню в виде еще одного вопроса. Полагаю, вы все видели статуи снаружи. Авангард – Бог политиков. Он носит корону. Зартан – Бог воинов, в его руках меч. Селура – ученый, она держит перо, Явелло – купец с кубком. Все понятно. А Нетро – Бог смерти – не держит ни лопаты, ни скарабея, ни кости. Вместо этого у него пара весов. Почему?

Весы были необычным штрихом, так как Боги обычно изображаются с пустыми руками. Но даже когда другие студенты неуверенно смотрят друг на друга, ответ кажется мне очевидным.

– Потому что Смерть – великий уравнитель, – повторяю я слова из Священного Писания, которые врезались мне в мозг. – Смерть очищает все книги учета. Смерть стирает все долги. Перед ней все равны.

Глаза Калфекс сужаются, пока она внимательно изучает меня.

– А вы кто?

– Алайна Девинтер, – отвечаю я, и страх сжимается у меня в животе, будто в кулак. Я знаю эту цитату, потому что она является стандартом на похоронах Смиренных. Но знала ли это Алайна?

Калфекс улыбается:

– Отличный ответ, леди Девинтер. Вы хорошо знаете Писание. – Она поворачивается к остальным, делая маленький глоток из бокала. – Я верю, что орден Нетро существует не просто так. Верю, что вы все были определены сюда не без причины. И эта причина – равновесие.

Она указывает на портреты, висящие за спиной.

– Позади меня вы не видите ни знаменитых Грандмастеров, ни легендарных воинов. Вы не видите чемпионов Великой игры. И все же это все равно по-настоящему влиятельные люди. – Она идет по очереди, постукивая по пути по каждому портрету. – Висселин Маркос выступил посредником в достижении компромисса 254 года, предотвратив гражданскую войну. Элларо Уильямсон обманул ситхарских патриархов в 432 году, позволив завоевать континент. Каспар Уилшир изобрел способ сохранять глиф огня в стекле, хотя долгое время это считалось невозможным. И Женевьева Огюст… – Она благоговейно проводит рукой по центральной рамке – решительная женщина с лицом, покрытым оспинами. – Она отдала свою жизнь, создав самый большой огненный глиф в истории, подожгла флот Безумного гроссмейстера Грандмастера Сетиса и положила конец его царству террора. Понимаете?

Несколько голов вокруг меня кивают.

– Мы привносим равновесие, – говорит парень у бара.

– Вот именно, – отвечает Калфекс, – мы делаем все то, что не сделали бы остальные. Другие ордена почитают единственную черту характера, и это заманивает их в ловушку однобокости. Зартан всегда будет наносить удар по проблеме. Селура всегда будет изучать ее. А мы, представители Нетро? Мы непредсказуемы. Мы находим новые решения. Отваживаемся на новые рубежи. И держим остальных в узде. – Она ставит пустой бокал на стол и поворачивается к нам, широко раскинув руки. – Другие скажут, что вы здесь, потому что вы аутсайдеры, потому что вы бесполезны и не вписываетесь в какую-то четкую роль. А я скажу: что хорошего в том, чтобы вписываться? Я скажу, что вы здесь, потому что вы другие. – Она широко улыбается, ее безупречно белые зубы сверкают на свету. – Я скажу, что вы здесь, потому что интересные.

Мальчик у бара захлопал первым, а за ним последовали остальные, низкий каскад аплодисментов, отражающийся от куполообразной крыши. Это не было восторженным ревом, но настроение изменилось. Даже я чувствую небольшой прилив гордости, прежде чем вспоминаю, что Калфекс все еще враг, как и любой другой.

– Хорошая речь, – шепчет Фил, аплодируя. – Но то, что ты другой, не принесет вашей семье чести. То, что ты другой, не даст тебе силы. И не сделает тебя богатым.

Она права. Но мне не нужны ни честь, ни власть, ни богатство. Все, что мне нужно, это убедиться, что орден Нетро победит в испытаниях, и я попаду в Сенат. И если это действительно те студенты, которые могут мыслить по-другому, кто может внедрять инновации среди сильных и мудрых? С этим можно работать.

Остаток ночи проходит без происшествий, что приносит мне облегчение, потому что я вымоталась. Я задерживаюсь в общей комнате, напоследок выпиваю с Фил и стараюсь держаться подальше от пристального взгляда Калфекс. Я знакомлюсь с несколькими другими представителями Нетро: шутником Десмондом, мальчиком с графином; Джаспером, застенчивым пареньком в огромных очках, который говорит, словно энциклопедия; Тиш, небинарным Киндрали, который говорит тихо, но все видит; Зигмундом, неуклюжим парнем из Велкшена, от чьего смеха трясутся стены. Думаю, что смогу их использовать. Они не идеальны, но они сойдут.

Ночь подходит к концу, поэтому мы забираем у Калфекс ключи и поднимаемся наверх, в наши комнаты. Моя находится на четвертом этаже, под номером 29. Мы с Фил расходимся на лестнице, так что я остаюсь одна, открываю дверь и вхожу внутрь. Односпальная кровать стоит под окном. У стены стоит письменный стол с аккуратной стопкой бумаг, пером и маленьким хрустальным светильником, который светится мягким белым светом. В одном конце комнаты находится шкаф, в другом – зеркало в полный рост. Полагаю, для большинства здешних студентов такая комната – это шаг назад от роскоши, в которой они выросли. Но это, несомненно, лучшая комната, в которой я когда-либо жила.

Я вхожу и закрываю дверь, испуская самый глубокий, самый усталый вздох облегчения. Как будто я целый день провела под водой и наконец-то вынырнула на поверхность, чтобы подышать. Я наконец-то, наконец-то одна. Я могу сбросить маску, выключить Алайну Девинтер, отбросить постоянное притворство, прихорашивание и ложь. Завтра мне придется вернуться туда, но в этот миг, в этот драгоценный миг, я одна.

Я падаю на кровать, на прохладную мягкую подушку. Закрываю глаза и позволяю себе ощутить вкус победы, какой бы маленькой она ни была. Я сделала это. Ревенант в Блэкуотере. Я здесь.

Сон накрывает меня нежной волной.

Глава 9

Прошлое

В девять лет я высекаю свой первый глиф.

Стоит жаркая летняя ночь, из тех, когда ты ворочаешься и просыпаешься весь в поту, когда жужжат комары, а широкий белый лик луны кажется насмешкой. Не то чтобы я могла бы уснуть в ту ночь. Не с теми планами, которые я построила.

Я выскальзываю из палатки и босиком крадусь через лагерь, мимо мерцающих углей костра. Мы спим в лесах Галфори, наши палатки уютно расположены под высокими до небес секвойями. Ревенанты, с которыми я обычно путешествую, рассеялись, вынужденные разделиться после того, как республиканские силовики окружили нас в Лароке. Большинство бойцов отправились на север, чтобы освободить Трудовые лагеря Велкшена и расширить наши ряды. Тем временем Сера, Шепот и я отправляемся на юг вместе с небольшой группой охранников в сторону беззаконных болот Морро. Но это долгое путешествие, утомительная поездка по пыльным дорогам в шатких повозках, ночи, проведенные в хлипких холщовых палатках под звездами.

В целом я и не против. Со мной рядом Сера, чтобы рассказывать мне в дороге интересные факты из книги, смеяться, когда мы ловим рыбу в ручьях и уютно устраиваемся у костров. С Серой я никогда не одинока. С ней я дома.

Именно ее я ищу в ту знойную ночь. Я прокрадываюсь к ней в палатку, ожидая застать ее спящей, но обнаруживаю, что она сидит прямо и читает тяжелый том по истории при свечах. Она вздрагивает, и я вздрагиваю в ответ, и она говорит: «Алка?» так ошеломляюще громко, что я шикаю на нее так сильно, как только могу, прежде чем вылезти обратно на улицу.

Через несколько секунд она выползает наружу, ее рыжие волосы в беспорядке растрепаны по лицу.

– Что ты делаешь? – шепчет она. – Ты должна спать!

– Ты сама не спишь.

– Я читала! – настаивает она. – А ты что делаешь?

– Готовлюсь, – ухмыляюсь я. – Я сделаю это. Сегодня. Я соскользну в Пустоту. Я воспользуюсь магией!

– Что… я… с… чего? – Ее рот открывается и закрывается, когда она переживает гамму эмоций: смущенная, сердитая, заинтригованная, расстроенная. – Боги, Алка. Почему самые худшие идеи всегда приходят тебе в голову посреди ночи?

– Потому что именно тогда все спят и не могут меня остановить, – отвечаю я. – Давай же! Я хочу, чтобы ты была со мной! Я хочу, чтобы ты увидела, как я высекаю свой первый глиф! – Я лезу в сумку и достаю сложенную ткань. Внутри находятся мои самые ценные, самые секретные вещи: двое локусов – пара изогнутых палочек из красного дерева.

– Ты их украла? – Ее глаза расширяются.

– Из оружейной! – отвечаю я, а голова идет кругом от волнения. – Я взяла их по одному, пока все были заняты другим!

– Почему ты говоришь так, как будто это хорошо? – отвечает она, и если шепот каким-то образом может быть криком, то она именно кричит. – Ты в своем уме? Зачем ты это сделала?

– Мне нужно научиться колдовать, Сера! – Я начинаю немного раздражаться. Я не планировала так много болтать. Если это затянется слишком надолго, мы кого-нибудь разбудим. – Как я это сделаю без локусов?

– С помощью книг, которые тебе дала Шепот, – настаивает она. – Они научат тебя тому, что нужно!

Я борюсь с желанием закатить глаза. Для Шепот это огромное испытание. С одной стороны, у нее есть то, чего никогда не было ни у одного лидера Ревенантов: молодой Волшебник с Божьей меткой на запястье, способный на невообразимую силу и разрушение. С другой – на самом деле это всего лишь ребенок. Ребенок без навыков, подготовки и, самое главное, без наставника. Чтобы я была по-настоящему полезна для Ревенантов, ей нужно, чтобы я научилась управлять своей силой. Но как я могу учиться, когда меня никто не учит?

Поэтому она дает мне то, что может, то, что ей удается украсть. Книги об истории Волшебников. Толстые тома магической теории, которые я и близко не понимаю. Горстка записок, украденных во время набегов то тут то там, с, возможно, глифами, нарисованными на них.

Но ничего из этого не унимает тоску в моем сердце, голод. Тело горит желанием и потребностью творить магию. Это будит меня по ночам. Беспокоит в течение дня. Это зуд, который нужно почесать, жажда, которую нужно утолить. Я не знаю, насколько причина в Божьей крови, а насколько – во мне самой. Но я не могу и дальше сидеть, читать и рисовать. Я хочу действовать. И я не хочу делать это в одиночку.

– Книги не помогают, и ты это знаешь, – говорю я Сере. – Из них я никогда не научусь быть Волшебником. Мне нужно пробовать. Чтобы попасть в Пустоту. Чтобы высечь глиф. – Я показываю на локусы. – Это единственный способ научиться по-настоящему, и ты это знаешь!

– Алка… – тихо говорит она. Ей всего восемь, но у нее терпение и темперамент взрослого. – Я знаю, что ты хочешь это сделать. Но Шепот говорила, что это запрещено. Она сказала, что ты не можешь так рисковать!

Я люблю ее больше всех на свете, но, Боги, как же она меня расстраивает! Я так сильно этого хочу, так сильно, и я рискнула сказать ей об этом. Но, конечно, разумеется, она не посмеет бросить вызов Шепот. Она любимица Шепот, ее вундеркинд. Она проводит с ней весь день на их маленьких уроках, изучая стратегию, дипломатию и шпионское ремесло. Ее учат быть лидером. А я застряла, уставившись на старые записки.

– Хорошо. – Я заворачиваю локусы обратно в ткань. – Мы должны просто делать то, что говорит Шепот. Несмотря на то, что она не Волшебник. Несмотря на то, что она ни черта не понимает.

Я практически выплевываю в нее последние слова и вижу, как она морщится, потому что знаю, что она ненавидит, когда я ругаюсь.

– Ты ведь не будешь делать ничего безрассудного, да? – спрашивает она, хватая меня за запястье. – Не будешь пробовать сама?

– Нет. – Я вырываю свою руку из ее и, надувшись, ухожу в ночь. – Не буду. Обещаю.

Я жду добрый час, чтобы убедиться, что она спит, прежде чем попробовать. Я не хочу делать это в одиночку. Мне страшно идти в Пустоту одной, но, более того, я хочу испытать это вместе с ней. Я хочу, чтобы она была рядом, когда я вырежу свой первый глиф. Я хочу знать, что она рядом, заботится обо мне. Я хочу, чтобы этот момент был нашим общим, нашим секретом, нашим, и только нашим.

Но ничего. Она предпочитает Шепот мне? Я не сдамся только потому, что она трусиха.

Я крадусь из лагеря к роще неподалеку, рядом с небольшим бурлящим ручьем. Это широкий плоский круг влажной, залитой лунным светом травы, сверкающей в ночи, как звезды. Я достаю локусы и крепко их сжимаю, полированное дерево холодит ладони. Я упираюсь ногами в грязь, в позу, описанную в книгах. Я вдыхаю и выдыхаю, вдыхаю и выдыхаю, пять раз.

А потом соскальзываю в Пустоту.

Войти в нее просто, инстинктивно легко. Это даже не совсем сознательное действие; это больше похоже на освобождение, как выдох после задержки дыхания. Я отпускаю это сопротивление, и мир исчезает. Яркое, залитое лунным светом небо, трава снизу, деревья, ветер и мерцающие угли костра – все это мгновенно исчезло, сменившись густым серым туманом, который окутывает меня, как саван. Я тяжело дышу, но здесь дыхание кажется другим, как будто я вдыхаю что-то более плотное, чем воздух, например воду или дым. Вокруг танцуют хлопья пепла, черные осколки с зазубренными краями, которые закручиваются спиралью, как листья. И звук, похожий на рев реки, на вой ветра, такой громкий, что причиняет боль.

Глиф. Точно. Я поднимаю один из локусов, но перемещение сюда кажется таким неправильным и странным, как будто я заперта в янтаре, как будто каждое действие требует в сто раз больше усилий, чем прежде. Просто поднять руку – уже усилие, но помимо физического напряжения есть что-то еще. Что-то, что тянет мой разум, и мне приходится напрягаться, чтобы оставаться сосредоточенной. Я заставляю руку подняться и бросаю локус вперед.

Он вонзается в мир, вонзается в мир. Я представляла, что это будет похоже на рисование в воздухе, но нет, это словно резка, высечение. Там есть сопротивление, есть что-то мягкое и влажное, как будто я погружаю локусы в плоть. Рука дрожит слишком сильно, и мне становится все труднее и труднее дышать, и теперь ощущение, как будто в мою голову кто-то вгрызается, будто что-то пожирает мои мысли, разъедает меня. Я не была готова к такому. Мне следовало подождать. Но нет, я уже начала, уже слишком поздно, поэтому остается только продолжить.

Я уже решила, какой глиф высеку: самый простой из тех, что были в заметках, шар света. В конце концов, свет безвреден. Это же просто… свет. Даже если я ошибусь, что в худшем случае может произойти? Тогда я еще не знаю, что свет может быстро перейти в тепло. Тогда я еще не знаю, как яростно он может гореть.

Основа света – это всего лишь одна вертикальная полоса, и, когда я рывком опускаю локус вниз сквозь это, чем бы ни было то, что я проткнула, появляется линия, висящая в воздухе, светящаяся ярчайшим люминесцентным белым светом, настолько ярким, что больно смотреть, настолько ярким, что я заплакала бы, если бы в этом месте было возможно плакать. Рот наполняется вкусом крови и пепла, а голова болит все сильнее и сильнее, но я напрягаюсь, чтобы сосредоточиться на задании, и высекаю вторую форму, пару диагональных линий, одну сверху, одну снизу. Шум становится громче – стремительное жужжание, как будто приближается рой насекомых. Я вырезаю нижнюю линию, но, Боги, так трудно двигаться, как будто я движусь против течения, как будто рука весит тысячу тонн. Я заканчиваю последнюю линию, верхнюю, но…

Рука соскакивает. Рука просто соскакивает. Вес был слишком велик, шум слишком громок, и, вместо того чтобы вывести диагональную линию сверху, я высекла длинную косую черту через первый глиф, прорезав его насквозь. И мгновенно что-то произошло. Что-то плохое. Глиф начинает дрожать, пульсировать, воздух вокруг него сворачивается и вибрирует. Нити света пронизывают его с отчаянным рвением, и все дрожит, гудит и извивается.

Я все испортила. О Боги, я все испортила. И теперь мне страшно, по-настоящему страшно. Я не знаю точно, что происходит, когда глифы высечены неправильно, но знаю, что это плохо, и это происходит прямо сейчас. Я поворачиваюсь, чтобы бежать, и, хотя я больше не смотрю на глиф, я вижу его свет, яркий, горячий и пульсирующий, и слышу позади себя треск, похожий на хруст ломающегося льда.

Глиф позади меня взрывается с ослепительным хлопком. Обжигающие лучи белого света протыкают воздух, как копья, пронизывая деревья и оставляя пылающие полосы на земле. Я чувствую волну тепла и воздуха, которая сбивает меня с ног, отбрасывая вперед, глубже в туман и серость, где я резко ударяюсь о землю. Тело горит от пронизывающего холода. Я смотрю вниз, на свою ногу и вижу, как кожа пузырится и покрывается волдырями в месте, в которое попал луч. Но еще хуже ощущения в груди. Я не могу дышать, не могу кричать, не могу хватать воздух ртом. Как будто легкие наполнены пеплом, каждый вдох – хрип. Я пытаюсь вернуться в Реальность, но не могу. Жужжание насекомых перерастает в оглушительный шум, хлопья пепла кружат надо мной, ползут по мне, и, клянусь, что-то приближается ко мне сквозь туман, крадется в мою сторону, фигура в сером, высокая, худая и костлявая, чирикающая и рычащая, со слишком большим количеством конечностей.

Я слишком долго была в Пустоте. Пустота убьет меня. Пустота утопит меня. Съест меня целиком.

Затем чья-то рука хватается за меня. Я поднимаю глаза и вижу ее.

Сера.

В Реальности.

Наши взгляды встречаются сквозь гул, треск и жужжание, и я вижу, как кровь бежит по ее венам, как реки звездного света. Я вижу ее волосы, они ярче самого яркого света, вздымающиеся позади нее, как река пламени. Она открывает рот, чтобы что-то крикнуть, что-то, чего я не слышу, но это не имеет значения, потому что я вырываюсь изо всех сил в надежде схватить ее, чтобы заключить ее в свои объятия.

И меня резко выбрасывает назад, в Реальность.

Серый туман исчез, и жужжание, и рев, и эта штука в тумане, что бы это ни было. Я снова в лесу и снова чувствую дуновение ветра по коже и траву под ногами. Я чувствую Серу, чувствую, как ее руки обнимают меня, чувствую ее дрожащее тело, бьющееся сердце.

– Ты дура! – рыдает она. – Ты полная дура!

Я знаю, что будут последствия. У меня сильный ожог на ноге. Роща, в которой я стояла, превратилась в сплошное месиво, деревья разорваны на части лучами зубчатого света, трава примятая и почерневшая.

Но я просто счастлива, что жива, что я здесь, с Серой. Я так счастлива, что она пришла за мной. Я хватаю ее, крепко прижимаю к себе и плачу.

Это мы, я и Сера. Я – сестра, которая заходит слишком далеко. И она – сестра, которая спасает меня. Вот кем мы всегда будем.

До самой смерти.

Глава 10

Настоящее

На драгоценный миг я просыпаюсь и не помню, где нахожусь. В эту долгую, затянувшуюся секунду я не шпион, не Волшебница, не Алайна и не Алка. Я просто тело, наслаждающееся мягкими простынями, смотрящее на гладкую поверхность потолка. Эта секунда – лучшая часть дня.

А потом она заканчивается. Я сажусь и протираю сонные глаза тыльной стороной ладони. Маленькие часы на столе показывают семь утра, а это значит, что занятия начнутся через час.

Я быстро умываюсь в соседней ванной комнате, где горячая вода льется из полированных бронзовых душевых леек. Трубы, должно быть, выложены глифами Огня, согревающими воду, когда она в них течет. Похоже, никто помимо меня не впечатлен, так что мне тоже приходится притворяться, что я не удивлена, хотя это, вероятно, самая удивительная вещь, которую я когда-либо встречала.

Вернувшись в комнату, я открываю шкаф и нахожу дюжину школьных форм, все идеально скроенные по меркам Алайны.

Рубашки на пуговицах висят рядом с элегантными блейзерами, сшитыми из самого блестящего шелка, который я только видела, с гербом Блэкуотера на спине. В качестве нижней одежды предусмотрено два варианта: плиссированные юбки до колена или длинные, аккуратно отглаженные брюки. Вся одежда темно-черного цвета, а блейзеры украшены пуговицами в форме кракенов, по-видимому, чтобы мы ни на минуту не забывали, к какому ордену принадлежим.

Сегодня я выбираю брюки и, одевшись, бросаю взгляд в зеркало. Я мгновенно сожалею об этом. Дело не в том, что я плохо выгляжу, потому что выгляжу я неплохо, может быть, даже хорошо. Но видеть себя вот так, с головы до ног одетой в униформу Волшебников как-то тревожно. Это все равно что найти написанную твоим почерком записку, которую не помнишь, когда писал, как встретить незнакомца, утверждающего, что вы виделись. Это я, но в то же время не я, и меня инстинктивно пошатывает от этого зрелища.

Завтрак подается в общей комнате общежития, за парой длинных деревянных столов, где я обнаруживаю миски с блестящими свежими фруктами, сливочный йогурт, пропитанный медом, и шипящие тарелки толстого жирного бекона. Очевидно, я встала поздно, потому что большинство других представителей Нетро уже здесь, все в одинаковой форме, море аккуратных черных блейзеров. Профессор Калфекс сидит во главе стола, потягивает кофе и просматривает какие-то бумаги, кажется, не интересуясь ни одним из нас. Фил сидит в другом конце, где болтает с Десмондом, кудрявым мальчиком, направившимся прямиком к графину. Смиренные слуги слоняются по комнате, наполняя чашки и пополняя запасы тарелок. Я с облегчением вижу среди них Марлену, и, когда наши взгляды встречаются, она кивает с молчаливой благодарностью. Затем она наклоняется, чтобы взять кувшин с водой, и я вижу, как она морщится при передвижениях от боли от нанесенных ей ударов.

Ублюдки.

Я проскальзываю на одно из немногих свободных мест в середине стола, накладывая еду на тарелку так незаметно, как только могу. Что, по-видимому, недостаточно незаметно, потому что кто-то слева от меня откашливается.

Это Тиш, Киндрали, с которыми я познакомилась прошлой ночью. Их голова выбрита налысо, глаза ослепительно-карие. Элегантные золотые татуировки обвивают их руки, как плющ, ослепляя на фоне их смуглую кожу. Но больше всего в Тиш выделяется голос: хриплый, прокуренный и низкий, как будто они всегда шепчут.

– Ты, должно быть, действительно любишь бекон.

Я опускаю взгляд на тарелку, на которой я зачерпнула целую гору бекона.

– У нас в Нью-Кеншире такого нет, – вру я, надеясь, что это правдоподобно. – От такой роскоши я не могу устоять.

– Понимаю, – с улыбкой говорит Тиш, зачерпывая большую ложку сливок. – То, что говорит Филмонела, – правда? Ты действительно послала Мариуса Мэдисона куда подальше?

Я бросаю взгляд через стол на Фил, которая подмигивает мне в ответ. Ее длинный язык может стать проблемой, если я хочу держаться в тени… Но, с другой стороны, это может быть преимуществом, когда нужно завоевать доверие моих ребят из Нетро. Поэтому я отвечаю Тиш, слегка пожав плечами.

– Я была честна. – Они улыбаются и смеются, поэтому я наклоняюсь вперед и тихо шепчу: – Я так понимаю, ты не из фанатов Мариуса.

– Можно и так сказать – Тиш говорит с акцентом Киндрали, четко произнося каждый слог. – Мой Дом когда-то был одним из самых богатых на островах, отец – могущественным торговцем. Затем Грандмастер Мэдисон взыскал с нас транзитный налог. Отец воспротивился и попытался сплотить Лордов с других островов против этого налога. Поэтому Грандмастер потопил в море судно отца. – Тиш глубоко сглатывает, в их глазах появляется отстраненное выражение. – В то время как мой брат был на борту.

– Тиш…

Их рука слегка сжимает мою.

– Любой враг Мэдисонов – мой друг.

Я сжимаю руку в ответ, в то время как мой разум лихорадочно перебирает возможности. Ревененты всегда действовали так, как будто Волшебники были единым фронтом. Неужели в их рядах действительно так много инакомыслия? Неужели так много людей считают лидера Сената своим врагом? Или просто все дети инакомыслящих оказываются здесь, в черных стенах ордена Нетро? Калфекс сказала, мы здесь, потому что мы другие… Но это больше похоже на то, как в одном месте держат всех возмутителей спокойствия.

У меня нет времени вникать в это глубже, потому что вдалеке раздается гудок, возвещающий о начале учебного дня, и Калфекс поднимается на ноги, широко раскинув руки.

– Будьте смелее, мои кракены. Достойно служите Нетро.

Мы выходим во внутренний двор, по дороге прихватывая маленькие бумажные расписания с нашими именами. Я смотрю на свое, не зная, чего ожидать, и слова в них особо ничего не проясняют: основы магии, прославление Республики, основы работы с глифами. Остальные, похоже, понимают, что под этим подразумевается, бормоча между собой, так что мне снова придется не отставать.

За стенами общежития свежее осеннее утро, восходящее солнце скрыто тонкой пеленой облаков, свежий воздух пропитан запахом дыма и сосны. Высокие деревья раскачиваются на окраине кампуса, а на траве блестит роса. Я подхожу к Фил и показываю ей свое расписание, которое она читает, кивая.

– О, хорошо. У нас два общих урока.

– Тогда я за тобой, – говорю я с улыбкой. – Я слышала, ты всем рассказывала обо мне и Мариусе?

– Я имела в виду… я… ну… – заикается она. – Хорошая ведь история, правда?

Так и есть, даже если это может закончиться тем, что на моей спине нарисуют мишень.

– Ты уже получше чувствуешь себя в Нетро? – спрашиваю я. – Должна сказать, профессор Калфекс знает толк в хороших речах.

– Слова – это ветер, – отвечает Фил. – Какими бы красивыми они ни были. Вот когда она убедит моих родителей, что я не безнадежна, тогда мне будет действительно интересно. – Она делает паузу, на ее щеках играет красивый румянец. – Хотя этот парень Десмонд очень даже ничего.

Мы вместе входим в гигантское главное здание и с небольшим трудом находим дорогу на наш первый урок – Основы магии. В классе мы сидим за длинными столами, расставленными аккуратными рядами в уютном полукруге комнаты. Солнечный свет струится сквозь высокие окна, длинные золотые лучи сверкают танцующими пылинками.

Профессор Хэпстед – сгорбленный старичок с бровями, похожими на пушистых белых гусениц. Он расхаживает туда-сюда по комнате, а его трость громко стучит по полу.

– Давайте начнем с самого начала, – говорит он с лукавым блеском в глазах, и я понимаю, что он настраивается на вопрос с подвохом. – Кто может сказать мне, что такое Пустота?

С первых рядов поднимается рука. Это Виктория Абердин, та скучающая девушка со стороны Мариуса на пароме, одетая в униформу Селуры, темно-синюю мантию с отделкой из длинных черных перьев ворона.

– Пустота – это преходящий план реальности, существующий на пограничном уровне между нашим материальным миром и нематериальной бездной. Она обладает свойствами обоих и в то же время не является ни тем, ни другим, одновременно осязаемым и эфирным.

Рядом со мной Фил закатывает глаза. Но мои мысли где-то далеко. Виктория – племянница директора Абердина, и теперь я вижу сходство в высоких скулах, заостренном подбородке и серых глазах. Имеет ли она хоть малейшее представление о том, что за человек на самом деле ее дядя? Будет ли ей это когда-нибудь важно?

Профессор Хэпстед, как бы то ни было, кажется, не очень впечатлен.

– Приятный технический ответ, леди Абердин, и, я полагаю, он ничего не говорит большинству собравшихся здесь. – Он подловил ее. – Если позволите, добавлю немного поэзии… подумайте о реальности как о доме. У которого есть стены. Крыша. Окна. Пол. – Он стучит тростью по каждому из предметов, указывая на них. – Для Смиренных там, снаружи, этот дом – все, что они когда-либо увидят, все, что они узнают. Насколько они могут судить, дом – это все, что существует. Но мы, Волшебники… Мы знаем, что есть кое-что еще. – Он хватается за деревянную панель стены и отодвигает ее в сторону, открывая за ней пыльную, узкую полость. – Мы можем проскользнуть в потайные места между стенами. Мы можем приподнять половицы и пройти по подполью. Можем видеть балки, на которых построен дом, восхищаться его костями, грязью под его полом. Пустота – это царство Богов, где они когда-то жили, и, находясь там, мы понимаем, как они строили нашу реальность, как возводили эти балки, эти стены. Глифы – это язык Богов. Они использовали их для создания нашего мира. Мы не можем сделать того же, и все же… мы в силах оставить несколько собственных глифов. И, поступая таким образом, мы можем направить их древний язык на то, чтобы изменить мир, создать огонь, свет и лед, принести жизнь и обрушить смерть. – Хэпстед задвигает панель на место. Это смотрелось бы ловко, если бы он слегка не замешкался.

Я поднимаю руку.

– Если реальный мир – это дом, а Пустота – это скрытые пространства внутри дома… тогда что снаружи? Что находится за пределами Пустоты?

Хэпстед пренебрежительно пожимает плечами.

– Никто не знает, – говорит он и полуоборачивается на чей-то голос.

– Я знаю.

Голос раздался сзади, с верхнего ряда сидений, и, когда я поднимаю голову, чтобы посмотреть туда, нахожу знакомое лицо. Принц Талин. Он откидывается на спинку сиденья, заложив руки за голову, запутавшись в длинных косах волос. Форма Явелло поставляется с темно-зеленым блейзером, но Талин не потрудился надеть его, вместо этого он вышел в шелковой рубашке, свободно накинутой на грудь, с низким воротником, подчеркивающим изгиб его ключиц и мягкие волосы на груди. Его глаза вспыхивают, встречаясь с моими, и мои щеки горят.

Представляю, что бы сделала Сера, если бы увидела, как я краснею от взгляда какого-то прекрасного принца в разгар самой важной миссии в моей жизни. Она утопила бы меня в ручье.

Профессор Хэпстед ничего этого не замечает. Он просто поворачивается к Талину, с любопытством склонив голову набок.

– Говорит наш уважаемый иностранный гость! Прошу вас, просветите нас, дорогой принц. Что существует за пределами Пустоты?

– Мы не называем это Пустотой, – объясняет он. – Место, куда отправляешься во время использования магии, – это Межмирье.

– Между чем оно?

– Между нашим миром, миром живых, – говорит он, обводя рукой аудиторию, – и землей мертвых.

Я помню ту фигуру, которую видела сквозь туман много лет назад, высокую, худую и расплывчатую, с огромным количеством конечностей. Я вздрагиваю.

Остаток урока проходит почти так же, с Хэпстедом, бубнящим о природе магии, опасностях Пустоты и по какой-то причине странным отступлением об истории багажа. Мне безумно скучно. Если бы я хотела изучать абстрактную теорию, уткнулась бы носом в книгу. Я пришла в эту школу, чтобы выучить новые глифы и стать искусным Волшебником. Я пришла сюда, чтобы заниматься делом.

Мой следующий урок прошел еще хуже. Помимо обучения магии, они хотят, чтобы мы изучали такие вещи, как история и политика, и это абсолютная пытка. Профессор Пентакосте, полная женщина средних лет с рыжими волосами, собранными в пучок, расхаживает взад и вперед, рассказывая о славных Первых отцах, храбрых людях, благословленных Богами на овладение магией, которые приручили дикий и беззаконный континент для создания Республики Маровии. Неважно, что Первые отцы были жестокими тиранами, которые убили тысячи Смиренных и поработили еще тысячи. Неважно, что каждое ее слово – чистая, беззастенчивая пропаганда. Мне приходится прикусить щеку, просто чтобы промолчать.

Талин тоже учится в этом классе, и он борется с порывом так же сильно, как и я, может быть, даже больше. В какой-то момент он издает стон, а в другой – усталый вздох. Я догоняю его после окончания урока, и мы идем бок о бок через двор, наши ноги аккуратно хрустят по опавшим листьям.

– Скажи, для тебя этот урок был таким же мучительным, как и для меня? – говорит он. – Скажи, что я не один.

Я знаю, что он тянется ко мне, но почва здесь ненадежна. Я хочу согласиться с ним, но так, чтобы это не вызвало подозрений. Поэтому я уклоняюсь.

– Я так понимаю, ты не в восторге от здешних методов преподавания истории Маровии?

– Нравится ли мне, когда меня кормят дерьмом и говорят, что это торт? Нет, спасибо, я не любитель такого. – Он поднимает голову к небу. – Это будут долгие два года.

– А в вашем королевстве все ученые говорят правду?

– Нет, наши ученые тоже лгут, – признает он, пожимая плечами. – Но они гораздо менее самоуверенны в этом. И еще смешнее. – Он поворачивается ко мне, приподняв одну бровь, когда его умные карие глаза изучают меня. – Я должен признать, однако, что ты меня удивляешь. Девушка, которая идет на Мариуса Мэдисона с ножом и признает, что лекция по истории Маровии – ложь? Ты уверена, что тебе действительно место здесь?

Я продолжаю улыбаться, даже когда внутренне съеживаюсь. Я показала слишком много, и он приблизился вплотную к истине.

– Мы в Нью-Кеншире ценим скептицизм и независимость, – говорю я, потому что, если он собирается отметить меня как аутсайдера, я могу также подыграть этому. – Мы часть Республики, но делаем все по-своему.

Талин издает одобрительный смешок.

– Забавно. Когда я прибыл сюда, я предположил, что вы, маровианские Волшебники, все одинаковые. Но теперь я вижу, насколько вы на самом деле разделены и отличаетесь друг от друга. – Иерархии внутри иерархий, касты внутри каст. Он видит то же, что и я, даже если я не могу этого признать. – Могу я попросить вас об одолжении, леди Девинтер?

– Можете.

У него на лице появляется кривая улыбка.

– Вы не прогуляетесь со мной после занятий? Я думаю, что мне нужен еще один «инакомыслящий» для беседы, чтобы не сойти с ума окончательно.

Я улыбаюсь в ответ, на этот раз искренне.

– Думаю, что могу составить компанию.

Наконец на последнем занятии в этот день я получаю то, чего так ждала.

Основы работы с глифами. Пятьдесят человек встречаются в широком открытом амфитеатре на западной стороне кампуса, располагаясь на многоуровневых скамейках вокруг возвышенной сцены. Фил тоже в этом классе, вместе с Десмондом, так что я сажусь рядом с ними. Они достали свои локусы. Фил держит в руках красивый старомодный набор палочек из сандалового дерева с выгравированным на ручке гербом Дома Поттсов, тогда как у Десмонда есть пара зазубренных обсидиановых ножей, которые тускло поблескивают на свету. Я нетерпеливо выкатываю свои костяные ножи.

– Мы наконец-то можем ими воспользоваться? – спрашиваю я.

– В самом деле? Тебе так не терпится начать высекать глифы? – спрашивает Десмонд. – Я весь день боялся этого унижения.

– Это лучше, чем засыпать на основах риторики, – стонет Фил, закрывая лицо руками. – Я не преувеличиваю. Я буквально заснула. В первый же день. Профессор Ринс решила продемонстрировать искусство риторики, прокричав мне в ухо.

– В ее защиту скажу, что это было действительно забавно, – говорит Десмонд, и Фил бьет его по руке. Ухмыляясь, он поворачивается ко мне. – Изящные локусы. Боевые?

– Моему отцу дали их в качестве церемониальной чести за службу, – лгу я, потому что настоящая правда в том, что мы вытащили их из холодных мертвых рук нарядного Волшебника после того, как напали на его караван. – Не могли бы вы откатиться на минутку назад и объяснить, почему это будет унизительно?

– Потому что никто из нас не умеет высекать глифы. – говорит Фил. – Ну, то есть мама пыталась научить меня, но она и сама-то совсем не Мастер-Волшебник…

– Мой отец может лишь вскипятить кастрюлю с водой, – говорит Десмонд, – не знаю, как он отучился здесь. Правда не знаю.

– И не похоже, что мы можем позволить себе дорогих частных репетиторов, – продолжает Фил. – В отличие от некоторых.

Я следую за ее взглядом и вижу, как он сидит на противоположной стороне амфитеатра. Мариус Мэдисон. Он одет в униформу Авангарда, хрустящий золотой костюм с оленьими головами на пуговицах. Его друг Дин, неуклюжий парень с парома, плюхается рядом с ним, почесывая курчавую бороду. Я совершаю ошибку, встречаясь взглядом с Дином, и его рот кривится в жестокой усмешке.

– Эй, новоотмеченная! – кричит он. – Ты уверена, что достаточно трезва для этого? Мне бы не хотелось видеть, как ты случайно порубишь на двадцать частей служанку!

– Нет, она милосердна, не забыл? – отвечает Мариус. Он больше не притворяется, будто он лучше Дина, больше нет. Зачем беспокоиться, когда границы уже проведены? – Она позаботится о том, чтобы девушку разорвало лишь на десять частей.

Хриплый смех прокатывается по комнате, пока Фил закатывает глаза, а Десмонд хмурится.

– Добро пожаловать в орден Нетро. Где все может стать только хуже.

Стук костяшек пальцев обрывает смех, и мы поворачиваемся посмотреть, как в амфитеатр входит профессор урока.

– А теперь успокойтесь, ученики, – со смешком говорит директор Абердин, выходя на сцену. – У вас будет более чем достаточно времени для веселья позже.

Конечно, это он. Разумеется. Даже с моей новообретенной решимостью и целеустремленностью при его виде кровь стынет в моих жилах. Я тяжело дышу через нос, впиваюсь ногтями в ладони и заставляю себя проглотить весь гнев. Прямо сейчас он не тот монстр, который убил моих родителей. Он просто профессор, который будет учить меня высекать глифы. Глифы, которые я в конце концов использую для того, чтобы убить его, разумеется, но пока он только учитель.

– Я представляю, как вам всем не терпится начать, – говорит он, подходя к деревянному столу в центре сцены. – В конце концов, именно поэтому вы здесь. Чтобы изучить древнее искусство создания глифов. Чтобы стать Волшебниками! Я помню, как в молодости приехал в Блэкуотер. Это было давно, гораздо раньше, чем мне хотелось бы признать. Я многое забыл из того времени… – говорит он с легким смешком. – Но я никогда не забуду, как был взволнован, когда впервые увидел Кодекс Трансценденции.

Затем он наклоняется, чтобы поднять массивную книгу, которую с громким стуком бросает на стол перед собой. В комнате повисает тишина, все глаза прикованы к ней. Эта книга огромна, такая толстая, что ему приходится сжимать ее обеими руками, переполненная страницами. Она обтянута толстой потертой кожей, и ее туго обхватывают полдюжины цепей, соединенные с подвижным хрустальным замком.

– Кодекс Трансценденции, – повторяет Абердин. – Самая ценная книга в мире в единственном экземпляре. Совокупность всех знаний каждого Волшебника, прошедшего через эти стены. Каждый известный нам глиф находится на этих страницах. Базовые глифы. Продвинутые глифы. Запрещенные глифы. – Он проводит рукой по обложке, почти с любовью. – Все они здесь. – Его глаза мерцают, когда он одаривает нас теплой улыбкой. – И нет, я не позволю вам одолжить ее.

Он поворачивается, ставя книгу боком, чтобы мы могли посмотреть на ее толщину. Боги. Там, должно быть, сотни и сотни страниц. Неужели там действительно так много глифов? Действительно ли так много нужно знать?

– Когда я впервые увидел эту книгу, подумал: «Ну, не так уж и много. Я мог бы все это запомнить. Я мог бы стать Мастером-Волшебником. В конце концов, у меня острый интеллект Селуры. – По комнате проносится веселый ропот, и несколько представителей Селуры оживляются. – Но вы, возможно, удивитесь, узнав, что даже сейчас, будучи директором этой школы, я могу начертить только половину из них. Лишь сотню или около того. Почему? Потому что, к моему великому огорчению, оказалось, что секрет создания глифов заключается не в их запоминании. А в том, чтобы научиться хорошо их чертить. Точность линий… ловкость разрезов… тонкость дуг, изящество изгибов… все это действительно важно.

Конечно. Сера всегда подчеркивала, что важна точность, и сидела со мной ночь за ночью, пытаясь помочь усовершенствовать мои линии.

– И все же я полагаю, что с вас уже хватит теории и абстракций! Возможно, не помешает и продемонстрировать. – Абердин нажимает рукой на обложку книги, и цепи отпираются, проскальзывая обратно в хрустальный замок, как змеи, отступающие в норы. Он открывает книгу на первой пожелтевшей странице. На ней изображен знакомый мне глиф: слева – треугольник основы Льда, справа – два диагональных разреза для формы Сферы. Ледяной сферы. Даже я могу это сделать.

Очевидно, я не единственный, кто так думает, потому что по комнате проносится стон. Абердин замечает это и кивает.

– Ах да. Я знаю, о чем вы думаете. Вы знаете, как это сделать. Все это знают. Даже самые низшие, самые обыкновенные, самые бесславные Волшебники в Республике могут сделать ледяную сферу. – Он хлопает в ладоши. – Что же, давайте посмотрим. Мариус Мэдисон, не окажете нам честь?

– Конечно, директор, – сияет Мариус, вскакивая на ноги.

– И еще кто-нибудь. – Его глаза блуждают по комнате, как у ястреба, ищущего добычу, прежде чем напасть на нас. – Филмонела Поттс! Не составите ему компанию?

Фил выглядит так, будто он только что пронзил ее грудь копьем. Ее рот безмолвно открывается и закрывается, кровь отливает от лица, прежде чем она наконец глубоко сглатывает.

– Да, директор, – выдыхает она. – Я… Для меня это будет честью.

Мы с Десмондом обмениваемся тревожными взглядами, но уже слишком поздно. Корабль в движении, и пути назад нет. Фил пробирается к передней части амфитеатра, пока все смотрят на нее. Они с Мариусом выходят на сцену, и контраст между ними не может остаться незамеченным. Мариус красуется, уверенный в себе, вынимает свои шикарные локусы с небольшим вращением, в то время как Фил дрожащими руками берет свои. Ее лицо бледнее, чем за все время нашего знакомства. Я чувствую это глубокое, болезненное смущение за нее, которое почему-то намного хуже, чем когда оно твое собственное.

– Да здравствует Авангард! – кричит с трибун Дин. – Покажи этим Нетро, как это делается! – И несколько других студентов, многие из которых даже не из Авангарда, подхватывают его.

– Что ж, – говорит Абердин, поворачивая книгу к ним. – Давайте посмотрим!

Я чувствую, как они входят в Пустоту, прежде чем вижу это, ноющая тяга в груди тянет меня к ним. Их головы откидываются назад, в то время как глаза застилает стеклянный мерцающий звездный пейзаж, черный со сверкающими белыми и спирально-голубыми пятнами. Если бы я присоединилась к ним в Пустоте, я бы видела, как они высекают глифы, но я остаюсь в Реальности, поэтому все, что я вижу, – лишь дрожащее движение перед ними, чувствую, как мир пульсирует электрическим импульсом магии, ощущаю вкус мороза и запах дождя. В Реальности это секунда, даже меньше, а затем они оба возвращаются, и перед каждым парит сверкающая ледяная сфера. Я посылаю Фил ободряющую улыбку. Она сделала это, верно? Создала сферу?

Затем я вижу лицо Абердина, когда он оценивает сферы, вижу самодовольное подергивание его улыбки.

– А вот и он. Идеальный пример. – Он подходит к ним и берет сферу Мариуса, поднимая ее, чтобы все могли разглядеть. – Посмотрите на нее. Замечательный экземпляр, если можно так выразиться. Идеальная сферическая форма. Поверхность гладкая, как шелк. Размер, идеально подходящий для руки. Как и прочность… – Он ударяет им по столу с такой силой, что несколько студентов испуганно отскакивают. Стол дрожит, но шар остается нетронутым. – Твердый, как скала.

Он ставит его на стол, затем протягивает руку и берет сферу Фил, в то время как ее лицо вытягивается от смущения. Он поднимает ее, чтобы все увидели, и даже я должна признать, что она кривовата.

– А здесь у нас противоположный пример. Форма кривая, однобокая, больше похожая на овал. Поверхность хрупкая и неровная. Она слишком маленькая, едва больше камешка. А что касается прочности… – Он сжимает, совсем слегка, и она рассыпается в его руке на частицы. – Тут и без слов все ясно.

Все в комнате смеются, кроме меня и Десмонда. Фил смотрит вниз, ее щеки ярко-красные, локусы безвольно повисли в руках по бокам. И Абердин все это время стоит там, с этой старой доброй улыбкой на лице. Это театр, все это театр, чтобы утвердить тех, у кого есть власть, и тех, у кого ее нет, театр, чтобы все в мире Мариусы почувствовали себя сильными, а все Фил слабыми. Театр, чтобы поставить нас на место. Я снова чувствую этот гнев, горящий в глубине моих глаз, сжимающий руки в кулаки. Все это встроено в здешнюю систему. Жестокость, конкуренция, постоянное унижение и иерархия. Это Республика в чистом виде.

– Не волнуйтесь, леди Поттс. – Абердин нежно сжимает ее плечо. – Мы все с чего-то начинаем.

Она вежливо кивает, потому что ничего другого не остается, в то время как Мариус торжественно кланяется, и спускается со сцены обратно к нам, и, как только садится, ее дыхание перехватывает, а глаза блестят от слез.

– Фил, – говорю я, – это было…

– Это было ничтожно, – перебивает она, с трудом сглатывая, чтобы выдавить из себя слова. – Это моя вина. Я знаю эти глифы. Я могла бы сделать лучше. Могла бы лучше подготовиться. – Я протягиваю руку, чтобы похлопать ее по плечу, но она отмахивается. – Это моя вина. Не пытайся меня переубедить.

– Может быть, кто-нибудь еще хочет попробовать? – спрашивает Абердин, изображая искренность.

И, прежде чем я успеваю все обдумать, моя рука взлетает вверх.

Фил ошеломленно смотрит на меня, а Десмонд просто качает головой.

– Леди Девинтер, – говорит Абердин, чье лицо выражает что-то среднее между удивлением и весельем. – Спускайтесь вниз.

Взяв свои локусы, я спускаюсь по сиденьям и поднимаюсь на сцену. Абердин зовет другую студентку, широкоплечую девушку из Зартана по имени Терра, и она неуклюже спускается, чтобы встать рядом со мной. Но я едва замечаю ее, потому что мне требуется каждая унция сдержанности, чтобы сохранить самообладание рядом с Абердином. Он стоит прямо там, всего в нескольких футах от меня, понятия не имея, кто я такая. Он пахнет старыми книгами и опилками, и я могу разглядеть каждую маленькую сверкающую луну на его мантии. Я могла бы убить его прямо сейчас, если бы захотела. Прямо сейчас.

Нет. Миссия. Я внимательно смотрю на Кодекс Трансценденции, переполненный знаниями, заключающий в себе все секреты, которыми я так мечтаю овладеть, и притворяюсь, что просто внимательно изучаю открытые страницы. Девушка из Зартана подходит ко мне, держа в руках два длинных изогнутых кинжала в качестве локусов.

– Хорошо, – говорит Абердин, – начинайте!

Я делаю глубокий вдох и соскальзываю в Пустоту.

Мир вокруг исчезает. Я никогда не была в Пустоте рядом с таким количеством людей и вижу всех студентов в аудитории сквозь дымку, вижу десятки мерцающих красных огней, являющихся их медленно бьющимися сердцами, как море фонарей по другую сторону шторма. Туман здесь кажется более густым, как будто Пустота плотнее, и требуется больше усилий, чем обычно, чтобы пробиться сквозь нее, поднять руки и что-либо высечь. Я смотрю в сторону и вижу, как девушка из Зартана вонзает свой кинжал в кожу мира, вижу, как напрягаются ее толстые бицепсы, когда она глубоко вонзает локусы. Пот струится по ее лбу, и в паточном тумане Пустоты я действительно вижу напряжение, вижу, как от нее исходит энергия в виде струек фиолетового дыма.

Я отворачиваюсь и смотрю на собственные глифы. Моим глифам всегда не хватало точности, но я подозреваю, что я в этом лучше Фил и, вероятно, лучше этой девушки из Зартана. С глубоким вдохом я поднимаю правую руку и мягко надавливаю на локусы, ровно настолько, чтобы было достаточно, чтобы воткнуть их. Я высекаю треугольник основы льда, и он светится передо мной ярко-синим. Я чувствую, как холод проникает сквозь мою кожу, чувствую, как мороз танцует на кончиках волос. Затем я поднимаю левую руку и высекаю вторую форму, два диагональных разреза. Глиф застывает передо мной и начинает обретать форму, сворачиваясь, образуя парящую замороженную сферу. Она не так хороша, как у Мариуса, но и не плоха, совсем не плоха.

Я оглядываюсь на Абердина, и он с нами в Пустоте, из плоти и крови, наблюдает за всем, что мы делаем. Его глаза скользят по моей сфере, и я вижу проблеск одобрения.

Поэтому я резко опускаю левую руку, разрезая глиф пополам.

В реальном мире это длилось всего секунду. Но здесь, в Пустоте, это целый процесс. Моя ледяная сфера пульсирует, бьется, дрожит от неукротимой энергии. Ее гладкая поверхность трескается и разрушается. Усики льда вырываются наружу, как хватающие руки. Из нее доносится шум, ужасный душераздирающий звук, как будто нож скребет по внутренней части черепа. Девушка из Зартана кричит.

Абердин вмешивается. Двигаясь быстрее, чем ожидаешь от мужчины его возраста, он протискивается мимо меня, держа в каждой руке по локусу, узловатые стержни из кости, скрученные в спиральные нити. Рог единорога, редчайший из всех материалов. Абердин взмахивает ими в воздухе с невероятной точностью, как художник, наносящий пейзаж на холст парой кистей. Его глифы не похожи ни на что, что я когда-либо видела, основа представляет собой вращающуюся последовательность нарастающих горизонтальных полос, образующих взаимосвязанную клетку с по меньшей мере двадцатью диагональными разрезами, формируя светящуюся золотую сетку. И, что еще более удивительно, он вырезает оба глифа одновременно, по одному каждой рукой, двигая их независимо друг от друга. Я никогда не видела ничего подобного. Я не знала даже, что это возможно.

Так вот каков он, Мастер-Волшебник. Вот кто мой враг. Даже здесь, в Пустоте, мое сердце сжимается. Как, черт возьми, я когда-нибудь смогу победить это?

Я рывком возвращаюсь в Реальность, как раз в тот момент, когда Абердин вырезает последнюю линию глифов. Моя сфера взрывается с оглушительным треском, как ледяной шельф, отколовшийся от ледника, стреляя осколками зазубренной синевы во все стороны. Девушка Зартана вскидывает руки, а я бросаюсь назад, опрокидывая стол, отправляя Кодекс Трансценденции кувыркаться по полу. Все студенты на трибунах разбегаются и укорачиваются.

Но в воздухе есть что-то еще, прямо перед Абердином, что-то, чего не видно, пока оно резко не появляется. С порывом воздуха, похожим на космический вздох, на месте моей взорвавшейся сферы появляется обелиск, высокий полупрозрачный кристалл из сияющего золотого света, вращающийся, как самый медленный волчок в мире. Он ловит взрывающиеся осколки внутрь себя, и они разбиваются о его стенки, растворяясь в ничто каскадом ослепительных искр. Итак, инцидент исчерпан. Не дрогнув, Абердин обуздал мою катастрофу. Все испускают вздох благоговения, и даже я замечаю, что у меня отвисла челюсть.

Абердин поворачивается ко мне лицом, и я понимаю, что на самом деле инцидент, возможно, еще далек от завершения.

– Девинтер! – шипит он. – Что, черт возьми, это было? – И вот наконец я вижу это. Злобное рычание, сверкающие глаза-бусинки, излучающие презрение. Он хорошо скрывает это за фасадом доброго директора. Но вот он здесь, без маски, настоящий Магнус Абердин, человек, убивший моих родителей.

Но даже когда он сбрасывает свой фасад, я должна сохранять свой.

– Я… Я… Мне очень жаль! – заикаясь, бормочу я, поднимаясь на четвереньки. – Я никогда раньше не вырезала этот глиф! Я просто ошиблась! Мне очень жаль!

Он резко вдыхает, ноздри раздуваются, длинная седая борода вздымается. Затем он выжимает из себя терпеливый кивок, одаривая меня теплой благородной улыбкой.

– Конечно. Я понимаю. Все совершают ошибки, когда только начинают. Поверьте мне, это не худшее, что я видел на своем уроке. По крайней мере, никто не остался без руки! – Еще один смех разносится по комнате, хотя на этот раз он немного более нервный. Абердин опускается на колени прямо передо мной, и, о Боги, он так близко, что мое сердце колотится, а руки впиваются в древесину пола. – В вашем общежитии есть тренировочные комнаты, где вы можете усовершенствовать свои глифы. В следующий раз, когда вы выйдете на эту сцену, я ожидаю лучшего результата.

– Конечно, директор, – говорю я и отвожу взгляд в надежде, что он воспримет это как мое смущение. – Я сделаю лучше. Обещаю.

Он удовлетворенно кивает, и я поднимаюсь на ноги, опускаю голову и протягиваю ему Кодекс. Он берет его из моих рук и кладет обратно на стол.

– Что же, все в порядке. – Он поворачивается обратно к классу. – Кто хотел бы попробовать следующим? Может быть, с меньшим энтузиазмом?

Я возвращаюсь на место под всеобщий смех и сажусь рядом с другими представителями Нетро.

– Посмотри на это с другой стороны, – говорит Десмонд, – Мы устанавливаем настолько низкие ожидания, что дальше нам остается только расти.

Я надеюсь, что на этом все закончится, но Фил смотрит на меня, склонив голову набок. Она что-то подозревает. Может быть, я переиграла.

– Алайна, – спрашивает она, и я вижу, что она не уверена, хочет ли заканчивать предложение. – Ты сделала это нарочно? Чтобы мне стало легче?

– Нет, Фил, – говорю я, похлопывая ее по руке, – я действительно настолько плоха.

Десмонд смеется, качая головой, и Фил тоже слегка улыбается.

– Что ж, ладно. Значит, мы обе ужасны.

Она поворачивается к передней части комнаты, где на сцену вышли двое новых студентов. Так странно. Я действительно чувствую укол вины, когда лгу ей. Что бессмысленно, потому что само мое присутствие здесь – ложь для нее, потому что она одна из них, потому что она мой враг, потому что, если она встанет между мной и моей миссией, мне придется ее убить. Но, несмотря на то что я все это знаю, я по-прежнему чувствую боль.

Хуже всего то, что она даже не знает, почему я лгу. Да, я специально уничтожила глиф. Но не для того, чтобы ей стало лучше.

Я откидываюсь на спинку стула и чувствую, как они шелестят под рубашкой. Четыре страницы из Кодекса Трансценденции, страницы, которые я вырвала, пока все смотрели на кристалл Абердина. Четыре страницы с самого конца, где, я уверена, находятся самые могущественные и запрещенные глифы. Четыре страницы, отныне принадлежащие мне.

Мой социальный статус в Блэкуотере не мог быть ниже. В течение нескольких дней все будут сплетничать о том, какая я катастрофа, как мой глиф взорвался перед моим лицом, что я не заслуживаю своей метки. Даже другие из Нетро, вероятно, будут держаться от меня подальше. Но мне все равно. Потому что я здесь всего один день, а уже украла четыре глифа прямо из-под носа Магнуса Абердина.

Эти Волшебники понятия не имеют, с кем имеют дело.

Глава 11

Прошлое

В двенадцать лет я совершаю свое первое убийство.

Он Смиренный, новобранец городской стражи, лет двадцати от силы. Наши пути пересекаются из-за чистого невезения. Я мчусь по переулкам Хеллсума с командой Ревенантов, только что совершивших налет на склад торговца-Волшебника. Он в патруле, одинокая ночная смена, шепчет себе под нос на ходу. Мы сворачиваем за угол и видим друг друга. На секунду мы замираем, секунду ошеломленного узнавания, длящуюся целую вечность.

Шепот послала меня в этот рейд, потому что я маленькая и ловкая и могу плавить металл с помощью своей магии. Совокупность всех навыков делает нас идеальными для проведения захвата и разгрома. Это должно было быть быстро, легко, без риска. Никто не должен был знать. Никто не должен был пострадать.

Новобранец тянется за свистком.

Мои руки двигаются, выхватывая локусы, и я оказываюсь в Пустоте, даже не успев осознать, что делаю, даже не успев подумать. Если бы я замедлилась и задумалась, я бы, возможно, колебалась, может быть, позволила бы одному из других повстанцев взять инициативу на себя или попыталась бы вырубить его. Но сейчас я не могу думать, потому что все происходит слишком быстро, потому что свисток почти у его губ, потому что я делаю то, чему меня учили.

Я высекаю огонь и направляю в него.

Вспышка пламени пронзает воздух, как кнут, обжигая кирпичную стену переулка. Секунду новобранец еще здесь. И вот его уже нет, этого мальчика со свежим лицом, с носом, покрытым веснушками, и тонкой, едва заметной бородкой. Пламя поглощает его целиком, и все, что остается, – обугленная оболочка.

Я ни с кем не говорю, пока мы спешим обратно в наш безопасный дом на окраине города, пока мы делим добычу, пока запираем двери и устанавливаем патруль. Сера ждала меня, она пытается заговорить со мной, но я отталкиваю ее, не в силах даже взглянуть ей в глаза. Но в ту ночь я просыпаюсь с криком, и Шепот приходит, чтобы меня обнять.

– Я убила его, – говорю я ей, слезы текут по моим щекам, каждое слово зазубренным камнем застревает у меня в горле. – Этого городского стража. Я убила его.

– Да, ты сделала это, – говорит Шепот. Мы сидим на чердаке фермерского дома на краю участка, на куче мягкого сена, где бледный лунный свет пробивается сквозь щели в крыше. – Если бы он свистнул, то натравил бы на вас всех остальных охранников. Тебя бы поймали. Пытали. Убили. Ты спасла нас, Алка. Ты спасла нас всех.

– Он не был Волшебником, – выдыхаю я, но во мне так много чувств, что их невозможно выразить словами. – Он был Смиренным. Как ты, как моя мама, как Сера. – Теперь я рыдаю, и Шепот обнимает меня все крепче и крепче, обхватывая сильными руками. – Я убила Смиренного! Я не… не лучше любого другого Волшебника!

– Нет, моя дорогая, – говорит Шепот и целует меня, целует прямо в лоб, проявляя больше любви, чем когда-либо прежде. Это поражает меня настолько, что я на секунду перестаю плакать. – То, что ты сделала, – сохранила свою миссию. Это было борьбой за наше дело. Ты все сделала правильно.

– Наше дело – сражаться с Волшебниками, – шепчу я в ответ, – помогая Смиренным, а не убивая их.

Шепот глубоко вздыхает, прижимаясь своим лбом к моему. Ее кожа холодная, но удивительно мягкая, и на мимолетную секунду я почти вспоминаю, какой на ощупь была моя мама.

– О, милое дитя, – говорит она. – Хотела бы я, чтобы жизнь была такой простой.

– А она не такая?

– Пока существуют угнетатели, существуют и пособники. Все время, пока Волшебники держали всех в страхе, были Смиренные, которые помогали им. Всегда найдутся те, кто ставит свой собственный комфорт выше блага своего народа. – Шепот по-прежнему обнимает меня, но в ее голосе слышится холод, словно обнаженный клинок. – Этот человек сегодня выбрал свою судьбу. Он мог бы разыскать нас. Он мог бы встать на сторону тех, кто боролся за освобождение. Вместо этого он решил помочь угнетателям. Он сделал свой выбор, Алка. А ты сделала то, что должна была.

– Ты убивала Смиренных? – тихо спрашиваю я.

– Да, – отвечает она. – Больше, чем могу сосчитать.

– Мне снова придется убить Смиренного?

– Да, – говорит она, не колеблясь. – Почти наверняка. Мы на войне. В войнах есть жертвы. Это цена, которую мы платим, бремя, которое мы берем на себя. Мы пачкаем руки кровью, чтобы другие могли жить в мире. – С этими словами она берет мои руки в свои. – Поняла, Алка? Если кто-то встанет между тобой и нашим делом, убей его.

– Но что, если…

– Алка, – она смотрит на меня, ее волосы серебрятся в лунном свете, а тонкие черты лица холодные и отстраненные, как у статуи, – ты понимаешь, чего требует от тебя дело?

– Понимаю, – говорю я, хотя я совсем не уверена, что это правда.

Глава 12

Настоящее

Я отчаянно хочу погрузиться в украденные страницы Кодекса, но я также не хочу, чтобы меня разоблачили в первый же день, поэтому нужно выждать время. Я прячу бумаги в комнате и пытаюсь выбросить их из головы во время ужина, в течение последующих часов общения, в течение долгого вечера, пока я слушаю, как люди делают домашнюю работу и занимаются своими делами. Только в три часа ночи, в полной уверенности в безопасности, я осмеливаюсь достать их снова, но даже тогда просто кладу обратно в карман и скрываюсь в коридоре.

Даже я не настолько безрассудна, чтобы пробовать запрещенную магию в своей комнате. Вероятность того, что все пойдет не так, невероятно высока, и я не могу рисковать в комнате, где стены настолько тонкие, что слышен храп соседа. Поэтому вместо этого я крадусь по коридору, легко ступая на цыпочках, как учила меня Шепот, бесшумно, как призрак. Я спускаюсь вниз по лестнице и иду через общую зону (где этот гигантский мальчик Зигмунд из Велкшена вырубился на диване), к тяжелой двери, ведущей в подвал общежития. Там, вниз по узкой лестнице, находятся тренировочные комнаты. Калфекс провела нас по ним прошлой ночью: шесть отдельных комнат без окон, стены которых сделаны из плотной холодной стали, пропитанной мощными защитными глифами удержания магии. Независимо от того, насколько плох глиф, в комнате обязательно будет безопасно. По крайней мере, должно быть.

Поскольку мы новички, это единственные комнаты, где нам разрешено практиковать магию, и все равно мы обязаны делать это при соблюдении строгих параметров: комнаты должны быть зарезервированы у главы ордена, доступ к ним возможен исключительно в вечерние часы с шести до десяти, и все студенты должны практиковаться с одним из наставников ордена – трех молодых Волшебников, которые живут на верхнем этаже общежития и находятся здесь только для того, чтобы следить за нашей безопасностью. Во избежание нарушения правил тяжелые металлические двери в учебные помещения постоянно запираются.

Вот почему я стащила ключ у наставника при первой же возможности.

Убедившись, что меня никто не видит, я открываю первую тренировочную комнату и ныряю в нее. Она достаточно большая, может быть, в три раза больше моей спальни, но, находясь внутри, все равно чувствуешь себя запертым в темнице. Вся поверхность – холодный металл, освещенный единственным фонарем, встроенным в потолок, который заливает комнату бледно-желтым сиянием. Я борюсь с дрожью, когда закрываю за собой дверь, запираю ее и кладу страницы на пол.

Сразу же я понимаю, что, возможно, это выше моих сил. Во-первых, хотя глифы и сопровождаются инструкциями, все они написаны на старомаровийском. Языке, который я слышала только в церковных проповедях и на котором я совершенно не умею читать. Во-вторых, из четырех глифов два выглядят невероятно сложными геометрическими головоломками, состоящими из десятков переплетенных линий, требующих точности, превосходящей ту, которой я владею. Из оставшихся двух в основе одного используется заштрихованная линия огня, а на странице изображена дюжина черепов, что вряд ли хорошо. Это означает, что есть лишь один, который я осмелюсь попробовать. Моя великая победа уже выглядит намного менее триумфальной.

Я раскладываю страницу и внимательно изучаю ее. Сам глиф не выглядит слишком сложным: серия из четырех кругов, каждый из которых находится внутри другого, соединенных узкими изогнутыми линиями. Я почти уверена, что смогу высечь его, но меня немного беспокоит то, что я понятия не имею, для чего он. Это вторая форма, что означает, что он используется для управления основами магии, такими как толчок, сфера или щит. Я изо всех сил вглядываюсь в старомаровийский, надеясь, что это как-то поможет, но это просто беспорядочные линии, а то немногое, что похоже на буквы, ни о чем мне не говорит.

Часть меня чувствует, что я должна просто бросить все и вернуться обратно в комнату. Но я не смогу превзойти таких, как Мариус Мэдисон, если буду бояться пойти на риски. И разве весь смысл этой комнаты не в том, чтобы сделать занятия магией безопасными? Что самое худшее может случиться?

Я засовываю страницы обратно в карман. Затем беру локусы, делаю глубокий вдох, опускаю ноги и соскальзываю в Пустоту.

Я сразу понимаю, насколько мощна эта комната. В Реальности она выглядит как холодная металлическая клетка, но здесь, в Пустоте, я вижу повсюду десятки глифов. Заклинания сдерживания, подобные тому, которое Абердин использовал во время лекции. Они светятся вокруг меня за пределами пепла, сложные формы, вырезанные на каждой панели стен, потолка и пола сияют ослепительным золотом. Это самое яркое, что я когда-либо видела в Пустоте, свет глифов, танцующих на привычных серых хлопьях, превращая их в падающие золотые лепестки. Это все равно что оказаться запертой в звездном поле. Я никогда не знала, что Пустота может быть такой красивой.

Чувствуя себя немного спокойнее, я поднимаю локусы и начинаю высекать. Абердин сказал, что Лед – самый безопасный глиф, так что я верю ему на слово и использую его в качестве основы. Затем я поднимаю другую руку и высекаю вторую форму, глиф со страницы, круги внутри кругов. Он светится холодной стальной белизной передо мной, и я не могу сдержать улыбки. С первой попытки.

Я возвращаюсь в Реальность.

Сразу же я понимаю, что сделала что-то не так.

Воздух передо мной, там, где должен быть глиф, мерцает, как свет от свечи, колеблемой ветром, как искры молнии во время шторма. Я слышу треск льда, но вместо этого чувствую запах гари и чего-то еще, напоминающего кровь на металле. Маленькие волоски на руках встают дыбом, и ужасное леденящее чувство скручивает мой желудок.

Я отшатываюсь, и он появляется в воздухе передо мной, монокристалл льда не больше моего кулака. Затем от него отлетает маленькая частичка, потом еще одна, за ней другая. Холодные, голубые и зазубренные, крошечные сосульки пронзают воздух. Как иней, покрывающий окно, как трескающееся стекло, но только вместо стекла – сам мир. Эта масса льда расширяется, каждое ответвление с треском перерастает в другое, паутина с огромной скоростью распространяется по комнате.

Я не знаю, что натворила, но мне и не нужно знать, что случится что-то очень плохое, если хоть одна из зазубренных спиц коснется меня. Я отдергиваюсь и делаю это вовремя, потому что паутина увеличилась вдвое, стала размером с меня и продолжает расти, кристаллическая структура неровного синего цвета, невозможный фрактал взаимосвязанных решеток, и в комнате внезапно становится так холодно, воздух становится таким разреженным, что я не могу дышать, и я абсолютно уверена, что если я останусь в ней, то умру.

Я отшатываюсь, хватаюсь за дверную ручку позади себя, открываю тяжелую стальную плиту и вываливаюсь в коридор. Как раз вовремя, потому что кристаллическая масса теперь заполнила всю комнату, массивная, замороженная, пульсирующая магической энергией. Я вздрагиваю, потому что мне никак не удается этого скрыть, и тут самая острая спица вонзается в стену тренировочной комнаты.

Сооружение дрожит, содрогается, вспыхивая завитками золотого света, которые хлещут по нему, как кровь по венам.

Затем оно мгновенно рассыпается, превращаясь в ничто. Спицы, решетки – все разбивается, как стекло. Чувство неправильности, пульсация энергии, комок в моем животе – все это ушло. Глифы, которые я высекала, исчезли. Все, что осталось, – это сто тысяч кусков медленно тающего льда, разбросанные по всему полу тренировочной комнаты.

Долгое время я не двигаюсь. Я просто лежу там на руках, уставившись перед собой, тяжело дыша. С одной стороны, эти глифы сдерживания действительно работают. С другой – я чувствую, как мое сердце разрывается в груди. Я влипла по уши. Я понятия не имею, что я творю. Я…

Мысль шипит и умирает. Потому что, когда я поднимаюсь на ноги, я вижу кого-то, фигуру, стоящую в конце коридора, девушку, пристально смотрящую на меня.

Марлена.

Ее глаза широко раскрыты, челюсть отвисла, и, прежде чем я успеваю что-то сделать, прежде чем я могу даже подумать о том, чтобы что-то сделать, она бежит в мою сторону.

– С вами все хорошо, миледи? – спрашивает она, приближаясь ко мне.

– Все в порядке, – заикаюсь я, пытаясь придумать какое-нибудь возможное объяснение произошедшего. – Я просто… видишь ли, я… глиф… то есть…

Марлена поворачивается, чтобы заглянуть в тренировочную комнату, где тают последние остатки льда, и я вижу, как происходит момент осознания.

– Вас не должно быть здесь, – говорит она. – Эти комнаты запираются на ночь. Вы вломились сюда.

Затем ее глаза опускаются на пол между нами, и я следую за ее взглядом и внутренне умираю. Вот она. Страница из Кодекса, глиф, который я пыталась вырезать. Должно быть, она выпала у меня из кармана, когда я вывалилась из комнаты, и теперь просто лежит там, скомканная, безошибочно узнаваемая.

– Это из книги директора? – шепчет Марлена. – Как это оказалось… – И ей не нужно заканчивать предложение, потому что она уже догадалась и, возможно, только что поняла, насколько серьезна ситуация. Врываться в тренировочную комнату – это плохо, но это проступок, который можно простить. А вот вырвать страницу из Кодекса непростительно.

Тяжесть момента обрушивается на нас обоих, как волна, приковывая нас к месту. Я не могу в это поверить. Несмотря на все мои усилия, меня уже поймали. Если Марлена расскажет об этом профессору Калфекс, все будет кончено. Меня арестуют. Будут судить. К концу недели я уже буду мертва.

Я хотела помочь Марлене. Поклялась защищать ее. Чтобы освободить. Но сейчас она – самая большая угроза для меня на всем острове. Я знаю, что мне нужно делать. Знаю, чего Шепот хотела бы от меня. Знаю, чего требует миссия. Моя рука тянется вниз к локусам, соскальзывающим в мою ладонь за спиной. Я могу сделать это так легко. Мы одни здесь внизу. Я могу схватить ее и затащить обратно в комнату, перерезать ей горло и держать неподвижно, пока она истекает кровью. Я бы сожгла ее тело огненным глифом и выбросила пепел в океан. Она была бы просто исчезнувшей Смиренной. Никто никогда не узнал бы правду.

Локусы дрожат в моей хватке, но рука не двигается с места. Думаю, Марлена чувствует это, чувствует опасность, исходящую от меня, потому что она немного отстраняется, как будто хочет убежать. Другая моя рука взлетает, крепко хватая ее за запястье, так крепко, что она вздрагивает. Я должна это сделать. Я должна. Она может разоблачить меня. Она – обуза. В войнах есть жертвы. Ее жизнь не может стоить жизней сотен тысяч, которые я могла бы спасти, если мне удастся свергнуть Сенат. Это правильный поступок. Это единственное, что можно сделать.

Я должна убить ее.

Затем я смотрю ей в глаза, ожидая увидеть в них испуг. Но Марлена просто смотрит прямо на меня, эти темно-янтарные глаза пылают любопытством и намеком на неуверенность. Она не боится меня, понимаю я, хотя и чувствует опасность. Она заинтригована.

Я с трудом сглатываю, пока крепко сжимаю ее запястье, пока кончик моего локуса направлен в ее сторону, пока я не могу отвести от нее глаз. Я чувствую, как под моей ладонью бьется пульс на ее запястье, ее теплую и мягкую кожу. Воздух вокруг кажется заряженным, электрическим. Ей следовало бы бояться. Почему она не боится?

Затем ее брови приподнимаются, совсем чуть-чуть. Бросает мне вызов. Берет на слабо. «Если ты собираешься сделать это, – шепчут ее глаза, – так сделай».

Я не могу этого сделать. Я отпускаю ее запястье, и она отдергивает руку, ее грудь быстро поднимается и опускается. Теперь она может убежать. Она могла бы броситься к двери. Я бы не стала ее останавливать.

Но она остается, наблюдая за мной, потирая запястье в том месте, за которое я ее схватила.

– Я никому не скажу, – говорит она. – Обещаю.

– Почему ты делаешь это для меня?

– Вы защищали меня перед директором, – отвечает Марлена. – Даже несмотря на то, что я опозорила вас перед всеми. Вы все равно просили мне пощады. – Она тянется к спине, слегка морщась. – Большинство здешних студентов потребовали бы, чтобы меня пороли еще сильнее. Я у вас в долгу.

Я знаю, если бы Шепот это видела, она была бы в ярости от моей слабости. И, может быть, я и правда слаба. Может быть, я наивна и доверчива. Но я решаюсь довериться Марлене и верю ей на слово.

– Спасибо, – говорю я и убираю локусы обратно в ножны. Она немного расслабляется. От этого становится легче и мне.

– Я не хочу совать нос не в свое дело, миледи, но могу я спросить почему? – Она опускается на колени, поднимая страницу Кодекса. – Зачем вы это делаете?

– Потому что мне нужно выиграть Великую игру, – говорю я, и, по крайней мере, это не ложь. – Но я не смогу этого сделать, пока не освою несколько продвинутых глифов, причем быстро.

– И это тот глиф, который вы хотели освоить? – Она опускает взгляд на страницу, ее глаза пробегают по тексту. – «Элементальная инфузия замедленного действия третьей степени»?

Наступает долгое молчание.

– Ты читаешь на старомаровийском? – наконец говорю я.

– Конечно, – отвечает она. – Я помогаю многим профессорам с расшифровкой и ведением записей, и… – Она останавливается. – Подождите. Вы что, не владеете старомаровийским?

– В Нью-Кеншире этому обычно не учат, – отговариваюсь я. Читают ли на нем все остальные здесь? Неужели я безнадежно отстала?

– Ох, – говорит Марлена, внимательно изучая меня. И я вижу, как на ее лице мелькает тень подозрения. Из всех присутствующих здесь первый, кто усомнился во мне, – это служанка Смиренная. – Вы не такая, как остальные студенты, да?

Нет, я совсем не такая, и, так как я не могу этого отрицать, я могла бы также подыграть этому.

– Остальные студенты выросли в Арбормонте, в старых дворянских домах. Я – новоотмеченная. Мой отец был скромным простолюдином, пока не проявил себя на войне. У меня не было хорошего наставника, который учил бы меня старомаровийскому. Мне приходится учиться здесь, сейчас, по ходу дела. – Я глубоко сглатываю, надеясь, что она купится на это. – Вот почему мне пришлось украсть страницу. Вот почему я должна была это сделать.

Она задумчиво смотрит на меня, и мне кажется, что настроение между нами вмиг изменилось. Напряжение исчезло, сменившись чем-то другим, общей заговорщической атмосферой.

– Моя госпожа… – Она возвращает мне страницу одной рукой, а другой убирает черные волосы с глаз. – Я хотела бы сделать вам предложение.

– Предложение?

– Я могу научить вас старомаровийскому, – говорит она, – Я могу прочесть эти страницы. И достать еще. Я работаю в библиотеке, помогаю с расшифровкой и организацией. Есть и другие страницы, подобные этим. Я могу достать их для вас.

Это чертовски выгодное предложение. Слишком хорошее.

– А что взамен? – спрашиваю я.

Она мгновение колеблется, как будто собирается с духом, как ныряльщик, стоящий на краю озера, готовящийся к прыжку. Затем она поднимает голову, ее глаза снова встречаются с моими.

– Я хочу, чтобы вы взяли меня с собой, – говорит она. Ее голос ровный, но взгляд горит эмоциями, которые я не могу до конца распознать. – Когда вы закончите школу и покинете остров, возьмите меня с собой, куда бы вы ни отправились.

– Это разрешено? – спрашиваю я. – Я думала, ты обязана оставаться на острове.

– В особых случаях могут быть сделаны исключения, – объясняет Марлена. – В прошлом году, когда Викус Синклер окончил школу, он попросил, чтобы его любимый слуга из ордена Авангард был освобожден от своих обязанностей здесь и присоединился к его персоналу. Директор Абердин согласился. Вы могли бы попросить то же самое за меня.

– Я не знаю, смогу ли я повлиять на директора…

– Вы это сделаете, если приведете орден Нетро к победе, – говорит она, а затем впервые улыбается. На ее щеках появляются ямочки, а в глазах пляшут хитрость и озорство. Впервые мне кажется, что я вижу ее, настоящую Марлену. Не служанку, унижающуюся ради угоды Волшебнику, а хитрую, расчетливую девушку за этим фасадом. Я понимаю, насколько она умна, исключительно умна, и все это скрывается за маской, как и у меня.

Манипулирую ли я ей? Или это она манипулирует мной?

Имеет ли это значение?

– Хорошо, – говорю я. Я понятия не имею, правильный ли это выбор или я угодила в ловушку, но мы так далеко отклонились от стратегии, что я могу пойти на то, что мне кажется правильным. Может, Марлена и использует меня. Вероятно, именно это она и делает. Но важнее то, что я ни за что не прочитаю эти страницы без нее, так что, может быть, мы можем просто использовать друг друга и надеяться, что это сработает.

– Вы обещаете? – спрашивает Марлена. – Вы клянетесь?

Я киваю.

– Я клянусь Богами, моими матерью и отцом, да будет мое имя проклято, а мой род оборван. Когда я покину этот остров, я сделаю все возможное, чтобы забрать тебя с собой.

Это не ложь.

Она снова улыбается, широко и радостно, может быть, даже немного легкомысленно, и я впервые замечаю, как лучезарно она выглядит. Мое сердце бьется о ребра, и я чувствую то, что чувствовала всего несколько раз в жизни – притяжение судьбы, ощущение значимости. Это очень важный момент. Очень важный выбор.

– Вы хотите, чтобы я прочитала это сейчас? – спрашивает она. – Я не буду, если вы не хотите или устали, я просто спросила, на всякий случай…

– Да, пожалуйста, – отвечаю я. – Прочитай. Сегодня мне бы не помешала победа.

Марлена кивает, затем смотрит на страницу.

– Элементальная инфузия третьей степени. Этот глиф позволяет заклинателю временно наполнить выбранный сосуд самым низким уровнем энергии от основного элементального глифа. Основной глиф и эта вторичная форма должны быть высечены непосредственно в сосуд, вес которого должен составлять менее одного камня. Эффект будет сохраняться до семидесяти двух часов, но может сохраняться до тех пор, пока к сосуду не притронутся. При создании второй формы высекайте ее в обратном порядке, начиная с меньшего круга и на увеличение. – Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. – Вы это сделали?

Я моргаю.

– Не совсем. Ну, то есть не все. На самом деле я не использовала сосуд. Я просто высекла его.

Марлена пристально смотрит на меня.

– В воздухе? Вы же знаете, что в этом случае воздух будет считаться сосудом, да? – Она заглядывает в комнату, где тают последние остатки устроенного мной бардака, затем снова смотрит на меня с возрастающей тревогой. – Вы наполнили воздух льдом?

Мои щеки горят от смущения.

– Ты слишком много знаешь о магии для Смиренной, – удается мне выдавить из себя.

– А вы знаете поразительно мало для Волшебницы, – отвечает она, что справедливо, но все же неприятно. – Я провела здесь всю жизнь, помогая профессорам и студентам. Мне удалось кое-что узнать. – Она подходит к ряду деревянных полок у стены зала и берет широкую каменную пластину размером с напольную плитку. – Вот. Они предназначены для практики инфузий. Попробуйте высечь глиф сюда.

Пластина на удивление легкая, ее поверхность гладкая и отполированная.

– В камень? То есть прям в него?

Марлена кивает.

– Хорошо, тогда я просто зайду в комнату и попробую.

– Я пойду с вами.

– Ты уверена? Если я ошибусь, это может быть опасно.

Она оглядывается через плечо с застенчивой улыбкой.

– Тогда не ошибайтесь, – говорит она.

Я теряюсь от того, как быстро изменилась динамика общения между нами. Я не понимаю ее, эту Смиренную служанку, которая без колебаний смотрела на меня сверху вниз, и улыбается, когда дразнит, как старого друга. Часть меня хочет рвануться прочь, убежать, сделать глубокий вдох и все обдумать, прежде чем погружаться во все это еще глубже. Но нет. Сейчас она здесь, и, если так хочет помочь мне получить преимущество, я не собираюсь это упускать. Я возвращаюсь в тренировочную комнату, слегка дрожа, когда мои босые ноги ступают по ледяному полу. Марлена идет следом, неся небольшой деревянный пьедестал, который она устанавливает в центре комнаты.

– Для камня, – объясняет она.

– Я поняла, – отвечаю я, хотя, честно говоря, не думала так далеко наперед. Я кладу камень на пьедестал, бросаю последний взгляд на Марлену, затем беру свои локусы и соскальзываю в Пустоту.

Комната точно такая же, как и раньше, за исключением того, что глифы на стенах светятся в тумане немного ярче, и я вижу фрагменты ледяного лифа, мерцающего голубым по всему полу. Я смутно различаю Марлену, ее фигуру и темный силуэт. Ее сердце – ровно бьющийся маяк среди серого. Я делаю глубокий вдох, затем поднимаю локус вверх, прижимая его конец прямо к холодному куску камня.

Я никогда не высекала глиф куда-либо. Я знаю, что это возможно, конечно, но ни один из глифов, которым меня научил Павел, не работал так. А самостоятельно я никогда не осмеливалась попробовать. Вздрогнув, я нажимаю, и мой нож скользит вперед, прямо внутрь камня, словно он мягкий и податливый, как масло. Это удивительно, но в то же время неправильно, очень неправильно. Происходит нарушение всего, что я знаю о работе физики, от чего появляется тревожное тошнотворное ощущение, будто в ночном кошмаре.

Я высекаю свою первую элементальную основу (после катастрофы со льдом я выбрала ветер), и она светится нежным белым цветом на поверхности камня, подобно татуировке на коже. Затем я высекаю второй, тот, что со страницы, три концентрических круга, потратив всего мгновение, чтобы вспомнить порядок, в котором я должна их чертить. Когда я высекаю последнюю линию, вторая форма сливается с основанием, тает в нем, мягкий белый цвет форм переплетается. А затем глифы расширяются, расцветая сетью люминесцентных лоз, которые обвивают грифель, перекрещиваясь друг с другом снова и снова, будто обматывая его лентой. Я отступаю назад, разинув рот, и через несколько мгновений он настолько окутан, что я вообще не вижу глифов, лишь сам камень, сияющий красивым ярким белым светом.

Я рывком возвращаюсь в Реальность. Я не уверена, что ожидаю увидеть, но камень просто находится там, на пьедестале, и с ним абсолютно ничего не происходит.

– Не сработало? – спрашиваю я. – Клянусь, я высекала правильно…

– Попробуйте прикоснуться к нему, – предлагает Марлена. – Мне кажется, я часто вижу, как студенты делают это после элементальной инфузии.

Я делаю шаг вперед и осторожно тыкаю в камень пальцем, как будто он может взорваться. Но нет. Вместо этого раздается тихий низкий шелестящий звук, похожий на ветер, дующий сквозь деревья, и камень гудит этим нежным белым светом глифа. Я дергаюсь назад с открытым ртом, а затем камень поднимается на моих глазах, покидая пьедестал, вращаясь, как лист, поднимаясь все выше и выше над моей головой к самому потолку.

Я зажимаю рот рукой, чтобы сдержать смех. Я сделала это. Я на самом деле вырезала продвинутый глиф, наполнив камень элементом ветра. Это не самая изящная магия, вовсе нет. Камень беспокойно раскачивается взад-вперед, а затем, через минуту, с грохотом падает. Но мне все равно. Я сделала это.

Я оглядываюсь на Марлену, и она ухмыляется.

– Хорошая работа, – сияет она.

– Я не справилась бы без тебя. Буквально. Я, вероятно, просто покончила бы с собой.

– Хотите попробовать еще раз?

Теоретически да, но я начинаю чувствовать растущую боль в руках, как будто кто-то сжимает их в тисках. Глаза тоже начинают гореть, а в висках пульсирует зарождающаяся головная боль. Усталость от магии. Каждое действие, совершенное в состоянии Пустоты, вызывает в десять раз больше усилий, чем то же самое действие в Реальности.

– Думаю, теперь мне стоит отдохнуть.

– Хорошо. – Марлена берет камень. – Идите отдыхать. Я могу прибраться здесь и вернуть все на свои места.

– Ты сделаешь это ради меня?

– Я слуга ордена Нетро. Поэтому я здесь.

Я выгибаю бровь.

– Ты понимаешь, о чем я. Ты больше не моя служанка, Марлена. Не после того, что произошло.

– Тогда кто же я?

Хороший вопрос, честно говоря. Я делаю шаг назад и смотрю на нее, внимательно разглядывая. То, как ее черные волосы делают бледную кожу почти призрачной. То, как она стоит, уверенная и высокая, как белая рубашка плотно облегает ее худощавое тело. И над всем этим – ее глаза, искрящиеся интеллектом, серьезные, непостижимые и волнующие одновременно. Я не понимаю эту девушку, не могу ее понять. Она как загадка, решение которой пляшет на самом краю моего сознания, как слово, значение которого ты никак не можешь вспомнить. Я знаю, что должна держаться на расстоянии, что я должна быть настороже, должна бояться того, что она обо всем узнает. Но все, чего я хочу, – это стать к ней ближе. Все, чего я хочу, – понять ее.

– Ты мой партнер, – говорю я наконец.

Она снова улыбается, почти сияя, затем осторожно кладет камень, который все еще кажется теплым, в мои руки.

– Значит, так, – говорит она. – Партнеры.

Она поворачивается, наклоняясь, чтобы смахнуть последние осколки льда, а я возвращаюсь через подвал к лестничному пролету, ведущему в общую комнату. Хотя мое тело болит, мой разум пытается осмыслить все это.

Если бы Шепот была здесь, она сказала бы убить Марлену в ту же минуту, как меня разоблачили. Но если бы я это сделала, я бы не заполучила ее в качестве союзника. Если бы я сделала все по заветам Шепот, я бы застряла, бесполезно уставившись на старомаровийский. Я была бы одна.

Может быть, метод Шепот неправилен. Может быть, я смогу сделать по-своему. Может быть, я смогу проложить собственный путь.

Я тяжело падаю на кровать и чувствую, как сон окутывает меня, словно пелена. Конечно, все это по-прежнему может иметь неприятные последствия. Марлена по-прежнему может донести на меня. Но я не думаю, что она это сделает. Не после того, как она поступила. В тот момент, когда она нарушила правила и прочитала мне эту страницу, она решила свою судьбу вместе с моей. Подобно тем лозам, что обвились вокруг камня, наши судьбы переплетены, две нити связаны вместе.

Так или иначе, мы в одной лодке.

Глава 13

Настоящее

Следующие три дня я провожу в возбужденном состоянии, в головокружительной дымке от вновь обретенной стратегии и силы. Днем я с трудом отсиживаю уроки, шучу с Фил, гуляю с Талином, а ночью сижу одна в комнате, отсчитывая часы, минуты, секунды, пока не смогу пробраться в тренировочные комнаты с Марленой, где я смогу выучить больше запрещенных глифов, где я смогу сидеть вместе с ней над украденными страницами и восхищенно слушать, как она переводит их секреты. В конце каждого сеанса остаюсь разбитой, измученной, с легким головокружением. Тело болит, но это приятная боль, та боль, при которой ты чувствуешь, что становишься сильнее, тверже, опытнее.

Затем, на четвертую ночь, Марлена говорит:

– Нет.

– Почему? – спрашиваю я. Мы бок о бок сидим на кровати, дверь закрыта, закат за окном освещает комнату ярко-оранжевым светом. Теоретически Марлена делает обход по ордену, чтобы поменять простыни и собрать столовое серебро, но на самом деле она здесь, чтобы поговорить со мной. – Что значит «нет»? Мне нужно тренироваться!

– Мы не можем проводить каждую ночь вместе, – объясняет Марлена. – Это бросит подозрения на меня, а затем на вас. Кроме того, если вы хотите выиграть Великую игру, есть и другие навыки, которые нужно развивать.

– Например?

– Все испытания нужно проходить командой, – говорит Марлена с едва уловимым намеком на то, действительно ли мне нужно это объяснять? – Вы можете быть величайшей Волшебницей в школе, но если вы не соберете команду, которая вас поддержит, то все равно проиграете. Прямо сейчас все ваши коллеги по ордену внизу, в общей комнате, общаются, встречаются, заводят друзей. Это прекрасная возможность найти союзников.

Я выгибаю бровь.

– Ты сейчас даешь мне стратегический совет?

Марлена пожимает плечами, но я вижу, как слегка подергивается уголок ее губ, проскакивает озорной блеск в глазах.

– Вы Волшебница, леди Девинтер. Вы можете принимать любые стратегические решения, какие захотите. Я всего лишь Смиренная слуга, которая знает, как на самом деле выигрывается игра.

Теперь я та, кто борется с улыбкой. Я знаю, что должна быть более осторожной, более осмотрительной. Я знаю, что Шепот накричала бы на меня, если бы могла это видеть. Но я ничего не могу с собой поделать. Наши совместные занятия, когда мы, прижавшись друг к другу, корпим над украденными страницами, когда воздух вокруг нас пульсирует магией, – лучшая часть моего дня.

– Хорошо, – говорю я ей. – Раз ты настаиваешь. Тогда завтра вечером?..

– Завтра вечером, – кивает она.

Так что я встаю с кровати, надеваю блейзер и спускаюсь по лестнице в общую зону. Как и сказала Марлена, там полно других представителей Нетро. С обеденных столов сняли скатерти, и теперь их заполонили учащиеся студенты, вместе изучающие разрозненные бумаги и толстые тома. Другие отдыхают в одиночестве в удобных креслах у ревущего камина; Тиш сидит среди них, уткнувшись носом в массивную книгу в кожаном переплете под названием «Взлет и падение Изачи». Они даже не поднимают глаз, когда я спускаюсь. На другой стороне общей комнаты царит менее прилежная атмосфера. Несколько людей из Нетро сидят вокруг круглой доски, нахмурив брови в ужасе, передвигая цветные камни в какой-то сложной игре. Два мальчика прижимаются друг к другу, склонив головы, и читают любовный роман. А другие, как этот неуклюжий велкшенский мальчик Зигмунд, просто сидят на диванах и болтают, шумно смеясь с бокалами вина в руках.

Я не знаю, с чего начать, но мне и не нужно.

– Алайна! – зовет голос. – Давай сюда!

Это Десмонд. Он сидит в одиночестве за маленьким столиком. Рядом с ним бокал вина, а напротив – объемная стопка бумаг. Я не вижу лучшего варианта, поэтому пододвигаю стул напротив него.

– Привет, – говорю я. – Фил где-то рядом?

– Она слишком устала после черчения глифов, так что пошла вздремнуть. На данный момент ты застряла тут со мной.

– Как трагично, – говорю я, и он фыркает. – Что читаешь?

– А, это? – Десмонд держит в руках бумаги, полностью покрытые плотным текстом. – Стенограммы последнего заседания Сената. Я заставил отца пообещать, что он их мне пришлет.

Я пытаюсь прочитать первую страницу, но текст такой трудный для понимания и громоздкий, что я почти сразу сдаюсь.

– Это для занятий?

– Нет. Хочешь верь, хочешь нет, но мне действительно нравится следить за политикой. – Он делает глоток вина, а когда ставит бокал, его губы становятся лиловыми. – Когда я попал сюда, надеялся, что меня распределят в Авангард. Но нет. Очевидно, независимо от того, как много ты знаешь или насколько сильно увлечен, этот орден предназначен только для самых высших слоев общества, даже если сам твой отец – сенатор.

Я делаю паузу. То, что я знаю о Сенате, вероятно, заполнит не больше страницы, но это звучит как что-то серьезное.

– Твой отец – сенатор?

– Ага. – Десмонд пожимает плечами. – Но не из важных. Сомневаюсь, что ты слышала о нем. Он всего лишь мелкий традиционалист из Вестфалена.

– Традиционалист?

Десмонд моргает, глядя на меня.

– Милостивые Боги, чему вас учат в Нью-Кеншире? Ну, то есть я знал, что ты деревенщина, но все же!

Подозреваю, Алайна обиделась бы на это, но мне сейчас интереснее узнать все, что в моих силах.

– А можно пояснение для чайников?

– Что ж. Ладно. Хорошо. – Десмонд делает еще один глоток вина. – Итак, всего в Сенат входят девяносто девять сенаторов со всей Республики. Теоретически все они должны действовать независимо и представлять каждый свой регион. Но на самом деле они разделились на фракции и образовали кучу разных партий. Традиционалисты – самая крупная партия, насчитывающая сорок три сенатора. Их лидер, отец Мариуса, является Грандмастером Сената, самым могущественным членом, который определяет повестку дня и контролирует военных.

– И из названия я предполагаю, что традиционалисты… от слова традиционный?

– Да, – говорит Десмонд со смехом. – Когда ты думаешь о Сенате, ты, вероятно, думаешь о них. – Он драматично поднимает кулак, говоря карикатурным голосом: – «Завоевания и капитал! Во славу Республики! Почитай своих отцов и служи Богам!»

– Я так понимаю, тебе это не близко?

– Мы с отцом не сходимся в политических взглядах, нет, – вздыхает Десмонд. – Хуже всего то, что, когда мы разговариваем наедине, он так же критично относится к традиционалистам, как и я. Но Мэдисоны слишком могущественны, а отец робок. Поэтому, когда дело доходит до этого, он всегда голосует за то, что говорит Грандмастер.

Иерархии внутри иерархий, лестницы внутри лестниц.

– Ты сказал, что традиционалистов всего сорок три. Это меньше половины, – говорю я. – Так почему бы другим сенаторам не объединиться, чтобы захватить власть?

– Потому что остальная часть Сената – это черт пойми что, – отвечает Десмонд. – Ближе всех к настоящей оппозиционной партии – Реформаторы. Они хотят лучшего отношения к Смиренным, прекращения войн за завоевания, всего в таком роде. Их, может быть, человек двадцать. Еще есть партия Славы Богов, члены которой хотят, чтобы всем управляли высшие священнослужители. Еще есть сенаторы из Ситхара, северного Велкшена и островов Киндрали, которые просто присматривают за своими регионами. Есть такие чудаки, как сенатор Клайдбэрроу, которые просто на своей волне. Собери их всех вместе, и получишь группу людей, которые не могут решить, что заказать на обед, не говоря уже о том, чтобы представлять оппозицию.

Он переворачивает газету, и у меня перехватывает дыхание. Потому что я не могу разобрать всех слов, напечатанных там, но я могу разобрать одно, настолько четкое, насколько это возможно, крупное и выделенное жирным шрифтом. Имя.

– А как со всем этим связан директор Абердин?

– Абердин? – повторяет Десмонд. – Он Великий Объединитель, один из самых уважаемых людей в Республике. Все сенаторы смотрят на него снизу вверх, независимо от того, в какой партии состоят. Иногда его вызывают в Сенат, когда возникают какие-то большие дебаты или сложный вопрос, чтобы он предложил свою мудрость и дал указания. Он знаменит своим нейтралитетом, состраданием, а прежде всего преданностью Республике. – Десмонд все это время казался циничным, но, когда он говорит об Абердине, даже он, кажется, верит в это. – Мой отец всегда говорил, что Абердин мог стать Грандмастером, если бы захотел. Но он отказался от всего, от этой власти, чтобы остаться здесь и учить следующие поколения. Стоит уважать его за это.

Вовсе не стоит, но я не собираюсь сейчас в это вдаваться. Я просто пытаюсь соотнести то, что он мне говорит, с тем монстром, которого я помню, убийцей, который с усмешкой смотрел в лицо моего умирающего отца. Где же тогда был его нейтралитет? Где была его мудрость и сострадание?

– В любом случае, – говорит Десмонд, складывая бумаги обратно, – я мог бы целый день рассказывать о тонкостях этикета в Сенате, но, по правде говоря, все это на самом деле не имеет значения. Может быть, пятьдесят лет назад была настоящая демократия, настоящие дебаты. Но теперь все это фарс. Мэдисон и традиционалисты управляют всем. И они всегда будут это делать.

Это что-то новое, вспышка настоящего гнева, намек на бурлящие глубины. Я должна выяснить больше.

– А если бы ты был сенатором, если бы мог что-то изменить, что бы ты сделал?

Он с минуту колеблется, тщательно подбирая слова, а когда снова заговаривает, его голос низкий, приглушенный, заговорщический. Может быть, это подействовало вино, или он чувствует, к чему я клоню, каковы мои взгляды.

– Послушай – говорит он. – Моя мать умерла, когда я родился, а отец все время отсутствовал, чтобы быть в Сенате. Знаешь, кто в итоге заботился обо мне? Бренна, наша Смиренная слуга. Она была единственным человеком, который был рядом со мной в детстве. Она вырастила меня. Выучила. Заботилась обо мне. Насколько я это понимаю, она была моим настоящим родителем.

– Была?

– Да. Однажды, когда мы были в парке, когда мне было девять лет, другой мальчик напал на меня, ударив камнем по голове. Он хотел сделать это снова, поэтому Бренна схватила его и остановила, повалив на траву. Это оказалось большой ошибкой, потому что он был сыном мэра. За преступление, заключавшееся в нанесении удара Волшебнику, Бренна была приговорена к порке. Тогда ей было шестьдесят пять. И она ее не пережила. – Десмонд хмурит брови, и ярость, горячая багровая ярость вспыхивает в его глазах. – Мы не такие. Мы не должны такими быть. Так что, да, если бы я был в Сенате, я бы многое изменил. Вот почему я гарантированно никогда там не окажусь.

– Десмонд…

Он встает, прочищает горло, отворачивается. Он понял, что зашел слишком далеко, слишком открылся.

– Извини. Не следовало в это вдаваться. Это… я не… мне надо идти.

Я протягиваю руку, чтобы остановить его, но уже слишком поздно. Опустив голову, он исчезает на лестничном пролете, оставляя меня одну за столом со стопкой бумаг и вихрем мыслей в голове.

На мгновение Десмонд перестал походить на Волшебника. Он говорил, как один из нас, Ревенант, полный огня и готовый сгореть. В правильной ситуации, под правильным руководством присоединился бы он к делу? Отвернется ли он от своего мира, своей страны, своего отца? Инстинктивно хочется сказать «нет». Но, когда я думаю о том, как он выглядел, о ярости в его глазах…

Марлена послала меня сюда, чтобы найти союзников. Кажется, я только что нашла одного.

Глава 14

Прошлое

В тринадцать лет я впервые пробую алкоголь.

Я жду в одиночестве, нервно расхаживая по раскинувшемуся пшеничному полю рядом с нашим убежищем. Стоит теплая летняя ночь, над головой бледный полумесяц. Мы с Серой договорились встретиться в полночь, а прошел уже час, и как раз тогда, когда я начала думать, что она не придет, стебли пшеницы расходятся передо мной, как занавес.

– Ну? – спрашивает она. Она одета в длинную розовую ночную рубашку, ее босые ноги мягко ступают по земле, а вьющиеся рыжие волосы свисают по спине в длинную сплетенную косу. – Что это за огромный секрет, ради которого ты заставила меня ото всех улизнуть?

Я ухмыляюсь и достаю из-за спины треугольную бутылку, чье зеленое стекло сверкает на свету.

– Взгляни на это. Малиновый херес. Я украла его во время налета на поместье торговца.

Сера моргает:

– И что мы будем с этим делать?

– Мы выльем его на несколько тюльпанов и сделаем волшебный сад, – говорю я, смеясь. – Как ты думаешь, что мы будем делать, Сера? Мы его выпьем!

– Ты сейчас серьезно? – спрашивает она, оглядываясь по сторонам, как будто кто-то собирается к нам подойти. – Нет. Ни в коем случае. Шепот запрещает нам пить, пока нам не исполнится шестнадцать.

– Шепот сейчас на пиратском корабле в пяти днях пути отсюда, – отвечаю я. – Давай. Будет весело. Обещаю, мы не попадем в неприятности.

– Ой, правда? Ты так же говорила о тренировке с метанием кинжалов, краже пирогов с рынка и том случае с масками! – Она скрещивает руки на груди, но уже вижу это в ее выражении лица, в том, как глаза с любопытством смотрят на бутылку. Я знаю Серу, поэтому просто терпеливо жду, пять секунд, десять секунд, и через пятнадцать она откашливается. – Ты уже попробовала немного?

– Нет, глупышка, я ждала тебя. – Я похлопываю по земле рядом с собой. – Слушай. Подумай об этом как о тренировке. Благодаря этому когда тебе исполнится шестнадцать и ты выпьешь свой первый глоток вина с Карлитой, ты будешь выглядеть умной и утонченной и не испортишь мнение о себе.

Сера закатывает глаза.

– В последний раз говорю, я не влюблена в Карлиту, – говорит она, но все равно садится рядом со мной. – Один глоток. И все. Просто попробуем.

– Вот это другое дело!

Я вытаскиваю деревянную пробку и подношу бутылку к носу, нюхая, как иногда делают старшие Ревенанты. Пахнет, во всяком случае, приятно, малиной, смешанной с отчетливым привкусом алкоголя. Я немного нервничаю, но знаю, что, если подам вид, Сера воспользуется этим как предлогом, чтобы дать заднюю, поэтому подношу бутылку к губам и делаю глоток.

Вкус приятный, сладкий и терпкий, а потом на меня обрушивается настоящий спирт, и я наклоняюсь вперед, захлебываясь и кашляя.

– С тобой все хорошо? – ахает Сера.

– Я в порядке, – хриплю я, мои глаза горят. – Просто этот вкус. Как будто огонь. Как будто я пью чувство жжения. Как будто огонь горит прямо в горле.

– И как это, по-твоему, должно убедить меня выпить?

– Да все нормально, нормально, – бормочу я, поднимаясь на ноги. – Это приятное жжение. – И это на самом деле не ложь. Худшее от того первого глотка прошло, и я чувствую, как что-то еще проходит сквозь меня, приятное тепло в животе, нежное покалывание в руках. – Ох. Да. Хорошо.

Сера скептически приподнимает бровь, затем берет бутылку из моих рук. Я ободряюще киваю, и она подносит ее к губам, делая долгий, медленный глоток. Я ожидаю, что она начнет плеваться, как я, но она держит себя в руках, просто несколько раз тихонько кашляет в тыльную сторону ладони.

– О Боги. Оно крепкое. Действительно крепкое. Ты уверена, что оно должно быть таким на вкус?

– Почему бы и нет?

– Я не знаю! – Сера встает. – Как-то странно. В животе все покалывает. Ты уверена, что это херес? Что, если это на самом деле яд, который Волшебник хранил и просто подписал его как херес?

– Зачем ему хранить яд в бутылке с надписью «Херес»? – спрашиваю я, хотя, честно говоря, это действительно звучит как то, что сделал бы Волшебник. – Уверена, что все в порядке. Он и должен быть таким на вкус.

– Кошмар. – Сера высовывает язык. – Почему взрослым так нравятся эти штуки?

– Я не знаю. – Я посылаю ей озорную усмешку. – Думаю, нам просто надо выпить еще, чтобы узнать.

Поэтому мы пьем еще, передавая бутылку туда-сюда, туда-сюда по нескольку раз, ближе к ночи опустошая ее наполовину. И нам весело. Мы делимся забавными историями об учебе, Сера признает, что она действительно влюблена в Карлиту, а в какой-то момент мы обе хорошенько плачем над всеми, кого мы потеряли. Может быть, часа через два после того, как мы начали пить, бутылка опустела. Я сижу, скрестив ноги, мои щеки горят, а Сера лежит, положив голову мне на колени.

– Мы сейчас пьяны, верно? – спрашивает она. – Это и есть то, что называется быть пьяным?

– Минуту назад ты спросила меня, есть ли у птиц задницы, – отвечаю я. – Да, Сера. Вот что такое быть пьяным.

– Не так уж и плохо. Все в порядке. Мне нравится, – моргает она стеклянными глазами. – Хотя мне не нравится, что все кружится. Можно было бы обойтись без этого.

Я ухмыляюсь, запрокидывая голову к небу. Меня обдувает легкий ветерок, прохладный и приятный на фоне жаркой летней ночи. Воздух гудит от пения цикад, а стебли пшеницы колышутся, как поверхность пруда.

– Мне здесь нравится. Так мирно. Я думаю, это мое самое любимое место из всех, где мы останавливались.

– Это замечательно, – говорит Сера. – Спасибо тебе. За эту ночь. За то, что поделилась со мной. Все так беспокойно все время, так напряженно и опасно… Я иногда забываю, как нам весело вместе.

– Ну а я никогда этого не забываю, – говорю я, сжимая ее плечо. Это забавно. Поскольку Сера умнее, прилежнее и взрослее, ее легко посчитать старшей сестрой. Но в такие моменты, как этот, она выглядит такой непостижимо юной, такой уязвимой. – И я рада, что ты пришла.

Над нами повисает долгая тишина, и в этой тишине что-то меняется. Когда Сера снова заговаривает, ее глаза закрыты, а голос низкий, тяжелый.

– Как думаешь, мы скоро умрем?

– Что? Нет. С чего бы нам умирать?

– Потому что это то, что делают Ревенанты, – говорит она. – Как Таша. Или Бейлин. Или Валай. Рано или поздно приходит черед каждого.

– Наша очередь не скоро, – говорю я ей. – Шепот этого не допустит. Ты это знаешь.

Между нами повисает тишина, как будто мы под водой. Когда она снова заговаривает, ее голос едва слышен, как шепот.

– Мы могли бы убежать.

– Что?

– Ты и я. Мы могли бы убежать. – Ее голова повернута в сторону, как будто она даже не может встретиться со мной взглядом. – Прямо сейчас. Взять деньги из тайника Шепот. Украсть пару лошадей из конюшни. Въехать в город, купить билеты на корабль и уехать до восхода солнца. Им нас не выследить.

Я глубоко вздыхаю. Я не могу понять, шутит она или говорит серьезно, или это в ней просто говорит алкоголь.

– И что бы мы делали?

Она переворачивается и теперь смотрит на меня, прямо в глаза.

– Не знаю. Уплыли куда-нибудь в хорошее место. Может быть, на острова Киндрали. Может быть, подальше. Нашли бы какой-нибудь милый маленький городок и спрятались там. Если бы у них была библиотека, я могла бы стать ученым, а ты работать в городской страже. Мы могли бы жить в соседних домах. Могли бы встречаться с людьми, выйти замуж, завести детей, и наши дети играли бы вместе. Мы могли бы быть счастливы.

– Сера, ты это серьезно?

– Да. Нет. Я не знаю. – Она глубоко дышит. – Да. Я серьезно. Ну, то есть мы могли бы это сделать. Мы могли бы жить. Просто… жить.

Я закрываю глаза. Потому что хочу этого. Конечно, хочу. Конечно, я представляла это тысячи раз. Когда я осмеливаюсь представить себя счастливой, осмеливаюсь даже подумать об этом, тихая мирная жизнь с Серой – все, что я могу себе вообразить. Нет ничего, чего бы я хотела больше.

Но потом я думаю о родителях. Об отце, кричащем, пока его поглощает пламя. О мамином теле, неподвижном, разбитом, грудь которой превратилась во впалую руину. Обо всех остальных Смиренных, обо всех людях, которые борются, истекают кровью и умирают под властью Волшебников. И я чувствую эту ненависть внутри себя, этот гнев, эту кровавую кричащую ярость. Я никогда не была бы счастлива, живя мирной жизнью. Как будто во мне живет этот яд, черные чернила ненависти, бегущие по венам, и я должна делать то, чего он хочет, независимо от того, сколько боли мне это причиняет.

– Мы не можем, – говорю я ей. – Ты же знаешь, что не можем.

– Знаю, – отвечает она, перекатываясь на бок. – Это была всего лишь приятная мечта.

Я обнимаю ее, пока она не заснет.

Глава 15

Настоящее

Как раз когда я вхожу в режим и начинаю осваивать жизнь в Блэкуотере, наступают выходные, и Фил стоит у моей двери и колотит в нее.

– Выходные, Алайна! Давай же! Пора выходить!

Все, чего я хочу, – это лежать в постели и читать книгу в мирном одиночестве. Но Фил продолжает стучать, поэтому я ворчу в сторону двери и распахиваю ее.

– Выходить куда?

– В конце недели все направляются в «Босоногого лучника». Это паб в деревне Смиренных. Там напитки, музыка, танцы и все такое.

Пойти в паб пить и танцевать с кучей Волшебников звучит хуже смерти.

– Я правда устала, Фил, – делаю я попытку. – Боюсь, в этот раз без меня.

– Не-е-ет, – умоляет она. – Пожалуйста. Будет намного веселее, если ты будешь там. Туда все идут.

Я вздрагиваю, потому что это единственные слова, которые могли бы убедить меня пойти. Я уже навлекла на себя достаточно подозрений. Последнее, что мне нужно, – это кучка сверстников, сидящих и обсуждающих мое отсутствие. Кроме того, Фил смотрит на меня такими большими и умоляющими глазами, а мне по-прежнему нужно поработать над приобретением союзников.

– Ладно. Хорошо. Я пойду. Но ненадолго.

– Еще как надолго, – говорит Фил, хватая меня за руку и вытаскивая наружу.

Десмонд и Тиш присоединяются к нам на выходе из дома, и мы вчетвером идем по длинной извилистой тропе на север. На мне униформа, но все остальные одеты иначе: Фил в ярко-синем платье, Десмонд в коричневом костюме, а Тиш одеты в халат Киндрали без рукавов пышного темно-фиолетового цвета, а на их лбу изящный золотой обруч. Фил не шутила насчет того, что туда пойдут все. Насколько я вижу, позади и впереди нас идут группы, двигающиеся в одном направлении. Деревня Смиренных находится почти в сорока пяти минутах ходьбы по тропе, петляющей по густому лесу. Ночь темна, большая часть луны скрыта за облаками, но иногда мне удается различить среди деревьев фигуры: деревянные башни с раскачивающимися канатами, странные маленькие хижины, даже что-то похожее на клетку.

– Что все это такое? – спрашиваю я.

– Думаю, что-то из этого предназначено для занятий, – предполагает Десмонд. – На втором курсе мы гораздо ближе знакомимся с магией. Будут курсы, на которых мы сможем тренироваться, что-то в этом роде. Думаю, там даже есть арена для Балитесты.

– И что-то из этого предназначено для профессорских исследований, – добавляет Тиш. – До меня дошли слухи, что профессор Калфекс пытается создать глиф, который позволяет объединять разных существ. Я слышали, что она пытается создать медведя-волка-убийцу.

– Да ну. Это не может быть правдой, – говорит Десмонд. В этот момент что-то шуршит слева от нас в деревьях, и он издает неожиданный короткий визг. – С другой стороны, может, нам следует идти немного быстрее? На всякий случай?

Я слышу деревню раньше, чем вижу ее. Кампус Блэкуотера полон студентов, но там они ведут себя тихо: гул библиотеки, разговоры вполголоса. Деревня Смиренных, напротив, кишит звуками. Даже пока это лишь далекое скопление огней за деревьями, я слышу громкую суматоху рыночной площади, кричащие, спорящие и смеющиеся голоса, музыку, лай собак, носящихся детей. Это напоминает мне о доках Ларока, главной площади Хеллсума, о каждом городе, в котором я росла.

Деревня оказалась больше, чем я себе представляла: около четырех десятков маленьких домиков с прочными деревянными рамами и красными крышами, сгруппированные вокруг мощенной булыжником площади. Не знаю, чего я ожидала, возможно, чего-то более изысканного или волшебного, но это почти поражает своей привычностью: кирпичный колодец, окруженный ведрами, лошади, привязанные к столбам, неряшливые кошки, бродящие по крышам, и все это под мерцающим светом десятков установленных факелов. Так выглядит деревня Смиренных в любой точке Республики.

За исключением таверны. Она стоит в конце городской площади, двухэтажное здание размером с половину здешних домов, вместе взятых. Там, где все остальное в деревне сделано из спрессованного дерева, таверна построена из гладкого полированного кирпича с витиеватыми мраморными подоконниками и цветущим желтым плющом, изящно ползущим по стенам. Из ее широко распахнутых дверей доносится музыка. Гигантская размашистая вывеска именует ее «Босоногим лучником», с вырезанной на дереве гравюрой, изображающей энергичную фигуру с огромным луком в руках.

Смиренные повсюду, и они спешат к нам, когда мы приближаемся.

– Приветствую вас, милорды и леди! – провозглашает грузный мужчина с кустистой белой бородой, широко раскинув руки. – Добро пожаловать в деревню! Наслаждайтесь видами и музыкой! Угоститесь выпечкой в пекарне, возьмите новую одежду у портного или выпейте в «Босоногом лучнике». Все, чего хотите, все, чего желаете, только попросите!

Остальные смеются, но я борюсь с желанием съежиться. Я вижу это, даже если другие не замечают: то, как он выдавливает из себя улыбку, страх, танцующий в его глазах. Все Смиренные смотрят на нас точно так же, от пекаря, протягивающего пирожки у фургона, до двух детей, слоняющихся в тени. От этой шарады меня тошнит. Недостаточно того, что Волшебники имеют полную власть над этими людьми, того, что они живут ради службы, боясь наказания за малейшую ошибку. Нет, Волшебникам тоже нужна эта пантомима, эти неестественные улыбки, эта вынужденная дружба. Сильные мира сего не просто хотят, чтобы их боялись. Им нужно чувствовать себя любимыми.

Я была так поглощена учебой, что на мгновение забыла о своей миссии. Минута в этой деревне возвращает все это назад.

Мы направляемся прямо в таверну. Внутри она еще красивее, чем снаружи. Сверкающая люстра с по меньшей мере сотней призм вращается над головой, заливая всю комнату танцующим светом. Две широкие лестницы ведут на балкон второго этажа. Длинный, гладкий бар проходит вдоль задней части, за ним работают полдюжины барменов, а за ними – массивная стена из бутылок и бочек. По полу расставлены маленькие круглые столики, а вдоль стен тянутся широкие удобные диваны. На широкой центральной платформе оркестр исполняет веселую джигу: два танцующих скрипача, играя, кружат друг вокруг друга, в то время как пара женщин аккомпанирует им на флейтах.

Здесь по меньшей мере сотня человек, а может, и больше. Студенты из Блэкуотера толпятся за столами и толкаются за места у бара, а обслуга суетится с подносами, на которых стоят чашки и бокалы. Я замечаю несколько знакомых лиц: Зигмунд соревнуется в армрестлинге с той девушкой из Зартана из моего класса по высечению глифов, а Дин Вейл потягивает пиво у бара. Мариус тоже здесь, сидит на диване, обняв Викторию Абердин, чья голова лежит у него на плече. Полагаю, они пара. Сын Грандмастера и племянница директора. Похоже, это сулит проблемы.

Единственный человек, которого я здесь не вижу, – это Марлена, хотя там полно Смиренных слуг. Может быть, оно и к лучшему. Так нам не придется притворяться, что мы втайне не изучаем украденные глифы каждую ночь.

– Пойдем! – кричит Фил, и ей приходится это делать, потому что в комнате невыносимо громко. – Вон там есть диванчик!

Мы, потеснившись, набиваемся на диван и делаем заказы у веселого Смиренного официанта. Десмонд берет немного пива, Тиш – стакан воды. У меня едва хватает времени подумать, чего я хочу, поэтому я просто беру тот же малиновый херес, который заказывает себе Фил. Через несколько мгновений официант возвращается, ставя перед нами напитки. Таверна явно не жалеет средств. Пиво Десмонда в резной металлической кружке, у нас с Фил красивые медные бокалы, и даже у Тиш богато украшенная хрустальная чашка для воды.

Десмонд приподнимает бровь в их сторону.

– Просто вода? Ты не пьешь? Это что-то вроде обычая Кидрали?

– Нет. Это мой обычай. – Тиш пожимает плечами. – Мне не нравится вкус.

– Ну а мне нравится! – Фил высоко поднимает чашку. – За нашу первую неделю в Блэкуотере! Мы сделали это!

– Одна закончена, осталось всего девяносто девять, – отвечает Десмонд, и мы чокаемся. – Чувствую, что у нас хорошие шансы закончить учебу. Ну, приличные шансы. Точнее, не низкие. Это уже что-то, верно?

– Говори за себя, – говорит Фил. – Ты здесь единственный, кто не выставлял себя идиотом, вырезая ледяную сферу.

– Тиш этого не делали!

– Я заблудились по пути на политическую теорию и так испугались, что опоздаю, что просто не пришли, – тихо признается Тиш. – Я пропустили уже три урока. Надеюсь, что никто не заметит.

– Хорошо, хорошо. Твоя взяла. Я здесь единственный, кто справится, и мне придется заканчивать школу в одиночку. – Десмонд подносит кружку к губам и делает большой глоток. – М-м-м. Хорошее. Очень хорошее.

– У тебя усы из пены, – ухмыляюсь я и делаю глоток из своего.

Он ударяет меня, как ураган. Я заказала напиток, не задумываясь об этом, просто повторив за Фил. Но этот аромат. Малиновый херес. Сладкий и терпкий, но все равно крепкий, ожог со вкусом лета. Это мгновенно возвращает меня назад. В то пшеничное поле. В ту влажную ночь. Когда голова Серы лежала у меня на коленях. То, как она улыбалась. То, как смеялась.

То, как выглядело ее тело в поместье фон Клейра под этим пылающим лучом, то, как она задыхалась и рыдала при приближении пламени.

Черт. Черт. Я дергаюсь назад, как будто ужаленная, и весь стол дребезжит.

– Алайна? – говорит Фил. – С тобой все хорошо?

– Все в порядке, – выдыхаю я, хотя на самом деле я не в порядке, совсем нет. Мои глаза горят, а сердце, кажется, сжимается само по себе, и я задыхаюсь. Есть воспоминания, к которым я просто не могу вернуться. Воспоминания, которые стоит похоронить, воспоминания, которые стоит запечатать в камне и отправить дрейфовать в самые темные глубины моего подсознания. Это одно из них, самое худшее, и теперь я думаю о ней. Я думаю о той ночи, той ужасной ночи, ночи, когда все пошло не так.

– Я слишком быстро опьянела, – говорю я, неуклюже поднимаясь со стула. – Подавилась. Не в то горло попало. Мне нужно в уборную. – Остальные смотрят на меня в замешательстве, но лучше пусть они думают, что я какая-то салага, которая не умеет пить херес, чем узнают правду.

Я бреду в сторону уборной, но в баре слишком шумно, слишком хаотично. Музыканты достигают лихорадочной кульминации, а толпа окружает меня. Я толкаюсь вперед и в итоге врезаюсь прямо в спину крепкого парня. Он с визгом отшатывается вперед, поворачивается, и я вижу карие глаза-бусинки, уставившиеся на меня поверх замшелой бороды. Конечно.

– Девинтер! – кричит Дин Вейл, и я вижу, что он пролил пиво на свою рубашку. – Ты гребаная зараза, ты это знаешь?

– Извини, – заикаясь, бормочу я, но меня все еще передергивает, пульс все еще учащен, а тело пылает от возбуждения. Конфронтация – это последнее, что мне сейчас нужно.

Дин отшатывается, держа в руке полупустую кружку, его широкие ноздри раздуваются. Его щеки покраснели, глаза стали стеклянными. Он уже пьян, сильно пьян, что удивительно, учитывая, что стемнело всего час назад.

– Ты испортила мою рубашку! – кричит он, и теперь головы поворачиваются в нашу сторону, все больше людей смотрят на меня, что мне совсем не нужно, с чем я не в состоянии справиться. Мне нужно побыть одной. Мне нужно собраться с мыслями. Я пытаюсь уйти, но Дин хватает меня за плечо и толкает обратно, и теперь все становится действительно плохо, потому что мои инстинкты срабатывают, инстинкты, выкованные на спарринг-поединках Ревенантов. Мое тело кричит, оно готово драться, руки сжимаются в кулаки, зрение вспыхивает красным. И я борюсь с этим, потому что Алайна не сделала бы этого, не схватила бы его за затылок и не разбила бы его лицо о балку, но я проигрываю эту битву, и рано или поздно Алка возьмет контроль в свои руки.

– А теперь давайте все просто успокоимся, – говорит кроткий голос. Это Джаспер, тот самый застенчивый парень из Нетро с огромными очками, которого я встретила в первый вечер. – Мы все здесь Волшебники, правда? Мы…

Но прежде чем он успевает закончить, Дин толкает его, и Джаспер падает назад, тяжело ударяясь об пол. Вокруг нас собирается толпа, зеваки и подстрекатели, кричащие, указывающие и смеющиеся. Это только придает Дину смелости. Он поворачивается вокруг, впитывая внимание с невыносимо самодовольной ухмылкой.

– Тебе нравится проливать пиво на людей, да? – насмехается он. – Ну в эту игру могут играть двое! – Он поднимает свой бокал, пиво выплескивается, и я морщусь, потому что знаю, что, как только оно коснется моего лица, я сорвусь, и тогда все кончено.

Но этого не случается, потому что на его запястье оказывается рука, удерживающая его. Он оборачивается и видит возвышающегося над ним принца Талина, чье тело расслаблено, но глаза горят от напряжения.

– Нет, – говорит ему спокойным и железным голосом Талин. – Мы так себя не ведем.

Дин вырывается, кружка вылетает у него из рук.

– Руки прочь от меня! – рычит он, и это, по-видимому, стало последней каплей, потому что он разворачивается и с размаху пытается ударить Талина по лицу.

Талин небрежно уклоняется, кренясь в сторону с невероятной скоростью, выражение его лица спокойное, даже задумчивое. Дин проносится мимо него, затем разворачивается и замахивается снова, и снова, и снова. Толпа кричит и беснуется, когда Талин уклоняется, практически танцуя, скользя на ногах. Он делает это без усилий, но я вижу мастерство, точность в каждом движении. На нем фиолетовая рубашка без рукавов, шелковая и свободная, и я вижу, как напрягаются и расслабляются мышцы его плеч, вижу, как его глаза следят и предвосхищают каждый удар Дина. Талин не просто какой-то избалованный сладкоголосый принц. Он тренированный боец.

На девятый раз у него получается, кулак Дина слегка задевает щеку Талина. Толпа ревет, и Дин издает торжествующий вопль. Талин тоже улыбается, а затем мелькает темное пятно, когда его кулак вылетает вперед в жестком ударе так быстро, что даже я едва могу разглядеть, словно атакующий ястреб. Раздается влажный хруст, и Дин падает на спину, хватаясь за лицо, а сквозь его пальцы течет кровь.

– Ты сломал мне нос! – бормочет он, а Талин просто пожимает плечами.

Но Дину стоит отдать должное. Он не из тех, кто сдается. С первобытным воем он хватает стул и, подняв его над головой, бросается прямо на Талина, в то время как тот откидывается назад, готовясь увернуться.

– Стоп! – раздается голос, и, что удивительно, Дин повинуется, замирая на месте, как будто резко обледенел.

Толпа мгновенно замолкает. Все головы поворачиваются в дальний конец комнаты, к диванчику, на котором сидит Мариус, все еще обнимая Викторию, наблюдая за происходящим.

– Серьезно, Дин, – говорит он. – Достаточно.

Дин слушается, роняя стул.

– Он сломал мне нос, Мариус! – тычет он окровавленной рукой в Талина. – Он сломал мой чертов нос!

Со вздохом Мариус поднимается, отходя от дивана. Виктория бросает на него раздраженный взгляд, затем достает книгу и начинает читать. Мариус шагает к нам, и я отхожу, в надежде протиснуться в толпу и избежать дальнейшего вмешательства.

– Ну, ну, Дин, – говорит он, его голос кажется успокаивающим, но в нем слышится скрытая угроза. – Ты пытался ударить его.

– Но… он… – Дин брызжет слюной, кровь все еще течет по его лицу. – Мариус, ты сейчас серьезно?

Мариус кладет руку на плечо Дина.

– Что серьезно, так это наставление моего отца о том, чтобы к принцу здесь относились с максимальным гостеприимством, чтобы обеспечить прочные дипломатические отношения между нашими великими народами. И я не знаю, как ты, Дин, но я не думаю, что удар стулом ему по голове действительно этому поспособствует.

– Стул никогда бы не коснулся меня, – говорит Талин. – Просто уточняю.

Мариус игнорирует его, просто сильнее сжимая плечо Дина.

– А, Дин? Я думаю, ты должен извиниться перед нашим гостем.

– Прости, – говорит Дин сквозь стиснутые зубы. Даже пьяный в стельку и полный адреналина, он помнит, кто его начальник. – Этого больше не повторится.

– Если это повторится, ты так просто не отделаешься. – Талин берет с барной стойки матерчатое полотенце и вытирает им костяшки пальцев.

– Что ж. Думаю, с меня хватит вашего маровианского гостеприимства. Если никто не возражает, я вернусь в кампус. – Он делает паузу, и через толпу его глаза находят мои. – Леди Девинтер. Не составите мне компанию?

Я глубоко сглатываю. Одно я знаю точно: мне нужно найти выход из этой ситуации, и Талин только что предложил мне его. Я поворачиваюсь к столику своих друзей, чтобы убедиться, что все в порядке. Челюсть Десмонда широко отвисла, глаза Тиш стали большими, как блюдца, а Фил так активно кивает, что ее голова, кажется, вот-вот оторвется. «Иди», – читаю по ее губам.

– Да. Составлю, – отвечаю я. Талин подает мне руку, я беру ее, и мы выходим вместе.

Я бросаю последний взгляд через плечо на Дина, сгорбившегося и задыхающегося от ярости, Мариуса, изучающего меня, нахмурив брови, и на толпу, которая только охает и ахает. Залечь на дно, возможно, больше не вариант. Возможно, пришло время для Алайны Девинтер проявить смелость.

Ночной воздух бодрит, приятная перемена после изнуряющей жаркой таверны. Мы идем по деревенской площади бок о бок и не произносим ни слова, пока не оказываемся за пределами слышимости, одни на тропе. С каждым шагом я чувствую, как мое сердце замедляется, чувствую, как паника и гнев исчезают. Наконец, когда мы углубляемся в лес, я поворачиваюсь к нему.

– Спасибо за помощь в таверне. Мой вечер был достаточно плох и без того, чтобы промокнуть в пиве.

Талин смотрит на меня сверху вниз с тихим смешком.

– Я не беспокоился о пиве. Я беспокоился о тебе. Видел выражение твоих глаз. Ты была готова убить его. – Я разглядываю изгиб его длинной худой шеи в мягком лунном свете, мельчайшие следы щетины на подбородке. – Честно говоря, скорее всего, я все равно в конце концов ударил бы этого парня. – Он опускает взгляд на костяшки пальцев, которые все еще покрыты пятнами крови. – Отец велел мне вести себя хорошо и заводить друзей. Но я сомневаюсь, что это относится к крикливым хулиганам.

Что я могу сказать? Он мне нравится.

– Ну, в любом случае Дин из ордена твоих соперников. Думаю, вы и должны быть врагами. Ты заводишь друзей в ордене Явелло?

– Орден Явелло, – повторяет Талин. – Проблема ордена, полного студентов, выбранных за их хитрость, заключается в том, что каждый из них считает себя самым умным человеком в комнате.

– А ты?

Талин ухмыляется:

– Ну, я на самом деле самый умный человек в комнате.

Я не могу сдержать смех. Не знаю, что такого в Талине, но что-то в нем меня расслабляет. Со всеми остальными, будь то Фил, Десмонд или даже Марлена, мне все равно приходится притворяться, чтобы сохранять фасад Алайны. Но Талин как будто видит все насквозь, видит настоящую меня. Так что я могу просто быть собой.

– Похоже, тебе здесь не очень нравится.

– Неужели это так очевидно?

– Очевиднее некуда, – отвечаю я. – Разве эта школа не соответствует твоим королевским стандартам?

– Ну, нет, соответствует, но проблема не в этом. – Мы выходим на широкую поляну, и на него падает лунный свет. Рунические символы все еще нарисованы на его руках, но они выцвели, стали более тусклыми, как фреска после дождя, остаточное изображение, виднеющееся на его черной коже. – Дело в том, что я скучаю по дому, – говорит он со вздохом. – Я скучаю по жаре пустыни на своем лице. Скучаю по плаванию в соленых озерах. По пению рассветных ласточек и вкусу плодов бузины. Скучаю по этому запаху. – Он качает головой, и маленькие серебряные бусинки на концах его косичек звенят, как колокольчики на ветру. – Взгляни на меня. Я стал таким сентиментальным. – Он оглядывается в мою сторону. – А ты скучаешь по дому?

Я знаю, что он имеет в виду Нью-Кеншир, но в голове у меня та маленькая квартирка в Лароке, та, что у пляжа, последнее место, где я видела родителей. Найди правду за ложью.

– Больше всего на свете.

Талин кивает.

– Я здесь не вписываюсь. Мне не нравится прохладный ветер, холодный камень, не нравится, как деревья как будто следуют за мной. И люди, другие студенты…

– Тебе не нравятся маровианцы?

– Мне не нравятся эти маровианцы, – говорит Талин. – Постоянные ссоры из-за статуса, одержимость рангом и восприятием, все улыбаются этими акульими улыбками, думая, как бы вонзить тебе нож в спину. Все, что мы делаем, – соревнуемся, и ради чего? Похлопывания директора по спине? Тьфу. – Что-то пробегает по его лицу, настоящий намек на гнев. – А местные слуги, как с ними обращаются? Вынуждены пресмыкаться перед нами со страхом в глазах, на каждом шагу боясь, что их выпорют или убьют. Меня от этого тошнит.

Талин полон сюрпризов, но этот, пожалуй, самый большой из всех.

– У вас в королевстве Ксинтари нет Смиренных?

На этот раз он не нашел быстрого ответа и тщательно подбирал каждое слово.

– У меня дома все по-другому. Те, у кого нет магии, Смиренные, как вы их называете, защищены законом так же, как и мы. Волшебники не могут причинять им боль или плохо обращаться, и за это предусмотрены серьезные наказания. В нашем королевстве Смиренные – не слуги, а соотечественники, которые могут жить так, как им заблагорассудится.

– Но… вы все же правите, – говорю я. – Ну то есть Волшебники. Вы все равно главные.

Талин моргает, на этот раз с удивлением.

– Ну да, – говорит он. – В конце концов, такова воля Богов.

Я ничего не говорю, отворачиваясь. Пусть это мгновение продлится в тишине. Потому что, разумеется, как бы Талин ни отличался от других, насколько бы он ни понимал меня, он все равно Волшебник, аристократ, принц. Как бы мы ни были похожи, между нами по-прежнему зияет пропасть, которую я не представляю как преодолеть. Он может быть очаровательным и красивым, у него могут быть эти невероятно глубокие глаза, но, в конце концов, он флиртует не со мной. А с Алайной. И мне нельзя забывать это.

Мы уже почти вернулись в кампус, высокие шпили главного здания нависают высоко над деревьями, сияние фонарей поглощает лунный свет. Когда мы входим во двор, Талин поворачивается ко мне, его карие глаза встречаются с моими, золотые искорки сверкают, как золото в реке.

– А как насчет тебя, Алайна? Тебе здесь нравится?

– Нет, – отвечаю я прежде, чем успеваю по-настоящему обдумать ответ, а затем слова просто вырываются, как водопад. – Я тут такой же чужак, как и ты. Ну, не совсем как ты, но… Я не из какой-то большой влиятельной семьи. Все смотрят на меня так, как будто мне здесь не место, как будто мое присутствие оскорбляет их священное учреждение. Словно все ожидают моего провала, и каждая система, с которой я сталкиваюсь, кажется, создана для того, чтобы подтолкнуть меня к нему. Я думала, что, как только попаду сюда, буду в своей тарелке, буду одной из избранных. Но все, что я нашла, – лишь еще больше уровней исключения, больше ступеней на лестнице иерархии. А эти усилия, постоянные усилия, уходящие на то, чтобы носить маску, не показывать им, кто я на самом деле, скрывать все то, что я действительно думаю на случай, если это будет использовано против меня. Это утомительно и сводит с ума. Я ненавижу каждую секунду этого. – Я делаю глубокий вдох. – Извини. Это было слишком.

– Нет, все хорошо, – говорит Талин. – Я чувствую себя точно так же.

Мы дошли до центральной площади кампуса, пути от которой ведут ко всем общежитиям, и замерли там на минуту в тишине.

– Спасибо, что проводил, – говорю я наконец.

– Это было для меня удовольствием. – Талин протягивает руку и нежно кладет свои ладони мне под подбородок, приподнимая мою голову, чтобы заглянуть в глаза. Его рука мозолистая, грубее, чем я бы ожидала от принца, и теплая, невероятно теплая. Я борюсь с дрожью и чувствую, как что-то внутри меня, та часть, которую я давно отрезала от себя, шевелится. Я знаю, что мне следует отступить, прекратить это сейчас, чтобы сосредоточиться на миссии. Но я этого не делаю, потому что другой части меня действительно нравится ощущение от его руки.

Я смотрю в его карие глаза, и он улыбается. Это не хитрая и не игривая улыбка, не улыбка легкого веселья. Она искренняя.

– Вот почему ты мне нравишься, Алайна. В кампусе, полном лжецов… Ты единственный честный человек, которого я встретил.

Я. Единственный честный человек. Ирония так велика, что мне хочется рассмеяться. Только позже, ночью, лежа в своей постели, я понимаю, что он был на самом деле прав. Этим вечером я сказала ему много слов. И каждое из них было правдой.

Глава 16

Настоящее

Ничего мне не хочется так сильно, как поспать, я просыпаюсь рано утром от того, что в дверь стучит Фил. Ну, вообще, сейчас уже около полудня, но мне кажется, что еще рано.

– Что такое? – спрашиваю я, протирая сонные глаза. – Чего ты хочешь?

– Извини, но ты должна выйти, чтобы это увидеть, – кричит Фил через дверь. – У них там кагни-вар.

Вот это привлекло мое внимание. Может, меня и воспитывали Смиренные, но даже я знаю о кагни-варах. Поединки чести между Волшебниками, сражение насмерть, любые глифы разрешены, никакой пощады. Кажется, каждая эпическая поэма заканчивается тем, как какой-то обреченный влюбленный встречает свою судьбу на нем.

– Настоящий? – спрашиваю я, вытаскивая себя из постели, в кои-то веки благодарная за то, что заснула в одежде. – До самой смерти?

– Да, это и означает кагни-вар. – Фил нетерпеливо хлопает ладонью по двери. – Давай. Мы все пропустим!

Я иду за Фил по коридору, по лестнице, через общую зону. Я все еще пытаюсь проснуться, все еще чувствую покалывание при воспоминании о руке Талина на своем подбородке, но я чертовски хорошо знаю, что настоящая дуэль Волшебников – то, что нельзя пропустить.

– А кагни-вары не запрещены?

– Это щекотливая тема, – отвечает Фил. – Многие из более прогрессивных Волшебников пытались запретить их, и Абердин сделал все возможное для этого. Но традиционалисты, такие как Мэдисон, имеют слишком большое влияние. Так что компромисс заключается в том, что они все еще разрешены, но не поощряются.

Не сказала бы, что они совсем уж не поощряются, учитывая, что мы как раз идем на один из них, но решаю придержать язык за зубами.

– Кто сражается?

– Дин Вейл и Джаспер. Ты знаешь Джаспера? – спрашивает Фил, и я киваю.

Застенчивый мальчик в огромных очках, тот, кто заступился за меня прошлой ночью.

– После того как ты ушла, был полный кошмар. Дин Вейл был зол, пьян и хотел сорвать злость на ком-то. Он продолжал издеваться над Джаспером, называя его маленьким коротышкой, оскорбляя его мать и выливая ему пиво на голову. Джаспер огрызнулся и бросил ему вызов на кагни-вар. – Фил качает головой, открывая входную дверь.

– Бедный мальчик. Думаю, он влип по уши.

Во дворе уже собралась большая толпа, их ропот, как разбивающаяся о берег волна, накатывает на нас. Я все еще борюсь со сном, смутно осознавая, как неряшливо выгляжу, но настойчивость Фил заразительна.

– Как часто это происходит? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нормально. – Я имею в виду, на континенте. В Нью-Кеншире мы нечасто устраиваем дуэли.

Фил пожимает плечами:

– Достаточно часто. Я была на нескольких. Каждый раз это полная жесть. – Она локтями прокладывает себе путь сквозь толпу, расталкивая студентов, и я следую за ней по пятам. – Ты ведь не брезглива, да? Потому что это может быть достаточно неприятно.

Я думаю о ледяном крике настоящей Алайны, о крови, сочащейся из разбитого черепа Дрелла.

– Я справлюсь.

Фил протискивается в переднюю часть толпы, и я присоединяюсь к ней. Мы все выстраиваемся в линию, и теперь я вижу площадку для дуэлей, ровный прямоугольник свежескошенной травы, может быть, шагов пятьдесят в длину и двадцать в ширину. Толпа аккуратно останавливается в конце прямоугольника. Мы все толкаемся и таращимся.

Сейчас стоит ранняя осень, небо голубое, солнце ярко светит над головой, но утренний воздух все равно пронизывает непривычным холодом. Два бойца стоят на противоположных концах поля. Дин Вейл стоит на одном, лениво потягиваясь и хрустя костяшками пальцев. Джаспер беспокойно расхаживает по другому. Он бледен, как свежевыпавший снег, пот струится по его лбу.

– Дуэлянты! – выкрикивает флегматичный голос, и Смотритель Тимс выходит на поле. Его лысая голова блестит в жарком утреннем свете. – Вы собрались здесь, чтобы сразиться за свою честь, защитить свои имена, истечь кровью и умереть! Вы пришли сюда предстать перед самими Богами, чтобы почтить священный обряд кагни-вара!

Я наклоняюсь к Фил и шепчу:

– Профессора не возражают против этого?

– Это священная дуэль, – отвечает она, и ее приподнятая бровь – явное свидетельство, что мне стоит перестать задавать вопросы. – Они чтят законы, как и все остальные.

– Дин Борегард Вейл! Отступишься ли ты, навлекая позор Богов на свой род? – ревет Тимс.

– Черт возьми, нет, – отвечает Дин и щелкает запястьями, доставая локусы с показным размахом. Слишком много людей в толпе кричат в его поддержку.

Тимс поворачивается на другую сторону поля.

– Джаспер Несбитт Ванкросс II! Отступишься ли ты, навлекая позор Богов на свой род?

– Я… я… – Джаспер заикается, и даже отсюда ясно, как сильно он этого хочет. Мгновение он борется, тяжело дыша, а затем наконец сдается, низко опустив голову. Он достает локусы, простые деревянные палочки, и держит их по бокам. – Я не отступлюсь, сэр.

– Так начнется же кагни-вар! – Тимс складывает руки вместе с громким хлопком. – Начинайте!

Все заканчивается в одно мгновение.

У меня даже не было времени соскользнуть в Пустоту. Джаспер взмахнул локусами вверх, пытаясь вырезать основной щит земли, но Дин намного быстрее и точнее. Прежде чем Джаспер успевает закончить, прежде чем его щит успевает материализоваться, идеальный шар пламени опаляет площадку для дуэли, попадая ему в правое плечо и прожигая его насквозь. Джаспер вскрикивает и падает на колени, его щит бесполезно крошится перед ним. Толпа охает, а Дин стоит с торжествующей ухмылкой на лице.

– Что ж, – шепчет Фил, и какое бы волнение она ни испытывала, оно вмиг угасло. – По крайней мере, это было быстро.

Джаспер задыхается, кровь сочится из его губ. Пламя ударило его сильно, почти оторвав правую руку от плеча, опалив рану, так что она слабо болтается на ниточке кости. Джаспер со стоном тянется к нему другой рукой, и если у него и был шанс дать отпор, то он его упустил.

– Ну? – кричит Дин. – Должен ли я прикончить его?

И он даже не ждет ответа, прежде чем снова поднять локусы.

Может быть, я хочу лишить Дина удовольствия. Может быть, я не могу видеть, как кто-то страдает. Или, может быть, я просто хочу защитить своего товарища из Нетро, насколько Волшебник вообще может быть моим товарищем. Но, какова бы ни была причина, я делаю шаг в сторону площадки для дуэлей.

Фил крепко хватает меня за плечо.

– Алайна! Ты с ума сошла?

– Дин собирается убить его…

– Да, – говорит она крайне недоверчиво. – Это и значит кагни-вар! Разве ты не знаешь правил? – Я отталкиваю ее, а она только сильнее впивается в меня пальцами. – Если ты пересечешь эту черту, ты присоединишься к дуэли! Твоя жизнь тоже будет потеряна!

– Но я… – говорю я, но это не имеет значения, потому что уже слишком поздно. Локусы Дина рассекают воздух потоком магии, обжигающим жаром, и второй шар пламени проносится по полю. Этот удар попадает Джасперу прямо в лицо, прожигая дыру в голове, и на этом для бедного Джаспера Ванкросса все заканчивается.

По толпе пробегает сдавленный ропот. Дин вскидывает руки, красуясь, и его товарищи по Авангарду собираются вокруг него, хлопая его по плечам. Никто не подходит к Джасперу, чье тело лежит, тлеющее и неподвижное, кроме смотрителя Тимса, который подталкивает его ногой.

– Жалкое зрелище, – ворчит он себе под нос.

– Ну что ж, – говорит Фил рядом со мной, глубоко сглатывая. – Вот и все, полагаю.

Мой взгляд прикован к Джасперу, к тлеющему кратеру на том месте, где раньше было его лицо, к тому, как дергается его вытянутая рука, как будто пытается что-то схватить. Я чувствую, как что-то покалывает внутри меня, что-то старое, злое и полное ненависти. Вот кто такие Волшебники. Не философские дискуссии на уроках, не дружелюбные студенты, не столы, заваленные сладостями, не таверны с бесплатным элем. Этот испуганный, хрупкий мальчик, убитый безо всякой причины, его жизнь, оборванная ради спортивного интереса. Глазеющая толпа, наблюдающая за его смертью, уже заскучала и отвернулась.

На этом пароме прибыло триста студентов. Осталось двести девяносто девять. Джаспер умер первым из нас.

И не последним.

Глава 17

Настоящее

Осень – мое любимое время года, и она постепенно наступает на острове. Деревья окрашиваются ярко-алым и золотым, мерцая, как море на закате, а воздух наполнен сладким, как мед, запахом земли и дождя. Каждое утро мягкий туман окутывает кампус, как вуаль, и я прогуливаюсь по нему в одиночестве под хруст упавших листьев. В тумане царит покой, уединение, и я наслаждаюсь им, когда Тиш подходит ко мне с озабоченным выражением на лице.

– Профессор Калфекс хочет видеть тебя, – говорят они, – в своем кабинете.

Я пробыла в Блэкуотере почти два месяца, и до сих пор мне удавалось избегать вызовов в кабинет Калфекс. Не то чтобы она мне не нравится. Из всех профессоров она кажется мне самой интересной. Но в ее манерах есть что-то пугающее, непостижимое для меня. Я не понимаю, что у нее на уме, и это вызывает у меня глубокое беспокойство.

Кабинет Калфекс – это просторная комната на третьем этаже ордена Нетро, в котором творится полный бардак. Повсюду книги, они сыплются со шкафов, выстроившихся вдоль комнаты, стопками лежат на полу, а один тяжелый том в кожаном переплете даже служит подставкой под дверь. Широкий стол из черного дерева в задней части завален бумагами: картами, заметками, даже тем, что кажется детализированным рисунком человека с содранной кожей. Темные шторы закрывают большинство высоких угловых окон, заливая комнату тусклым, жутким светом. Дюжина чайных чашек стоит на поверхностях по всей комнате, их пустые фарфоровые донышки окрашены в зеленый и коричневый цвета. В воздухе тяжело пахнет пылью и бумагой. Что-то шуршит в дальнем углу, куча рыжего меха – надеюсь, кошка.

– Присаживайтесь, – говорит профессор Калфекс из-за своего стола. На ней темный костюм, длинные перчатки и крошечные золотые очки на носу. Ее волосы теперь распущены, длинные и вьющиеся, они спадают на плечи, их безупречный черный цвет испещрен седыми прядями. Она указывает на стул напротив нее, и я сажусь.

– Леди Алайна Девинтер. Как приятно наконец-то поговорить с вами. Если бы я не знала вас лучше, то подумала бы, что вы пытаетесь избегать меня.

Снова это пугающее ощущение.

– Вовсе нет, – говорю я. – Я просто была занята.

– Не сомневаюсь.

Она постукивает по стопке бумаг, разложенных перед ней. Отчеты от других профессоров. Те, на которых написано мое имя.

– Отличная посещаемость. Постоянная активность на уроках. И помимо грубого старта на черчении глифов, у вас достойные результаты на всех занятиях. Насколько я понимаю, вы способная ученица.

– Спасибо, профессор.

Я хорошо учусь, в основном благодаря Марлене. Наши частные занятия в тренировочных залах под общежитием дали мне огромное преимущество в улучшении глифов, как и постоянный запас украденных страниц из библиотечных книг, которые она мне предоставляла.

Кроме того, она написала все мои работы по истории.

Калфекс складывает страницы в аккуратную стопку и отодвигает их в сторону.

– Ближе к концу осени начнется Великая игра. Первое испытание будет через две недели. Одна из моих обязанностей в качестве главы ордена – выбирать, кто из моих учеников станет капитаном команды. – Ее проницательный взгляд сверлит меня насквозь. – Я хотела бы выдвинуть вашу кандидатуру.

Мне требуется много сил, чтобы не вскочить со стула в триумфе.

– Это честь для меня! – говорю я с лучезарной улыбкой. Мой план на самом деле осуществляется. Меня выбрали для игры.

– Не слишком радуйтесь. Шансы не совсем в нашу пользу, – говорит с усталым выдохом Калфекс. – Для первого испытания наш уважаемый директор выбрал матч по Балитесте.

– Балитеста, – повторяю я. Я смутно слышала об этом. Великий спорт Волшебников, какое-то эпическое состязание магии и мастерства. В Хеллсуме и Лароке для этого существовали гигантские организации, и даже некоторые Ревенанты болтали об этом, сплетничая о своих любимых командах, делая ставки на матчи.

Калфекс улавливает мое замешательство.

– Вам это не знакомо?

– Это не распространено в Нью-Кеншире, – отговариваюсь я.

Она выгибает бровь.

– В самом деле? Я думала, ваша команда вышла в полуфинал Республики в прошлом году.

Именно поэтому я избегала разговоров с ней.

– Так и есть, – заикаюсь я. – Я просто имела в виду, что это не распространено в моей семье. Мой отец думает, что эта игра не подходит для… женщин.

Это срабатывает. Калфекс раздраженно качает головой.

– Ваш отец дурак, но этого и следовало ожидать от генерала. Игра проходит в три раунда, в каждом из которых участвует новая команда, возглавляемая новым капитаном. Я бы хотела, чтобы вы были капитаном в третьем раунде.

Я жду больше информации, но продолжения нет.

– Это все, что вы можете мне рассказать? Об игре, испытании или, может, какой-то секрет?

Калфекс лишь закатывает глаза.

– В библиотеке есть множество книг о Балитесте, леди Девинтер. Если вам нужна помощь, я рекомендую пойти туда.

– Да. Конечно. В библиотеке. – Я встаю со стула, горя желанием поскорее убраться из этой комнаты, пока не опозорилась еще больше. – Спасибо, что выбрали меня, профессор Калфекс. Я не подведу вас.

– Подождите минутку. Я хотела бы задать вам личный вопрос, если не возражаете. – Голос Калфекс понижается, и ее желтые глаза внимательно изучают меня. – Может быть, у вас в родословной есть Изачи?

Я замираю. Этот вопрос звучит как ловушка. По правде говоря, да. Моя мама была Изачи. Однако очевидный ответ – нет. Настоящая Алайна Девинтер – чистокровная маровианка, так бы она сказала. Но сам факт, что Калфекс задает мне этот вопрос, означает, что она что-то чувствует, и вранье в ответе на этот вопрос может заставить ее копать глубже. Мне нужно подстраховаться.

– Не официально, – отвечаю я. – Но о моем дедушке всегда ходили слухи.

– Я так и подозревала. – Калфекс встает на ноги. – Возможно, вы не в курсе, но на самом деле я сама наполовину Изачи.

– Правда? – спрашиваю я, хотя и так это вижу. У нее оливковая кожа, черные вьющиеся волосы, невысокий рост. Если прищуриться, она немного похожа на мою маму.

– О да! – Калфекс отворачивается и смотрит в окно. – Или вы думаете, что после четырех десятилетий преподавания здесь я до сих пор адъюнкт, потому что недостаточно хороша?

– Я… я не…

– Конечно, вы так не думаете. Еще бы вы так подумали… – Ее голос озадачен, но в нем слышится скрытая язвительность. – В конце концов, в Блэкуотере нет дискриминации. Все Волшебники равны. И если некоторые, кажется, никогда не продвигаются вперед, как бы усердно они ни работали, то, конечно, должно быть какое-то совершенно логичное объяснение.

– Профессор…

– Вы знали, – спрашивает она, поворачиваясь ко мне лицом, – что первыми Волшебниками были Изачи? Это так. Задолго до того, как Первые отцы взяли в руки локусы, Волшебники Изачи правили этим континентом. Наши предки были первыми, кто получил Божью метку, первыми, кого избрали Боги. Большая часть записей об их эпохе утеряна, но, судя по всему, это было время мира и процветания.

– Что же случилось?

– Маровианцы получили собственные Божьи метки, – холодно говорит она. – Но там, где Изачи вырезали глифы жизни и роста, маровианцы изобрели глифы войны и кровопролития. Они свергли наших священников. Завоевали континент. Они безжалостно убивали наших людей, мужчин, женщин и детей, с целью стереть линию Изачи с лица земли.

Я слышала эту фразу раньше, от своей матери, но никогда не понимала полного контекста событий.

– Боги…

– Тем не менее мы выжили. Нас достаточно. Рассеянные по континенту и за его пределами в диаспоре. Скрывая наши корни, тренируясь втайне. И, несмотря на все их усилия нас уничтожить, мы сопротивляемся, снова, и снова, и снова. – Голос Калфекс низкий, но в нем также слышится возрастающая гордость. – Тот факт, что мы с вами стоим здесь и разговариваем, – настоящее чудо. Это говорит о многом.

– Ох, – говорю я, потому что мне больше нечего сказать. – Так вот почему вы выбрали меня?

– Вы не самая умная моя ученица, Девинтер. И не самая сильная. И уж точно не самая искусная Волшебница. Но у вас есть то, чего нет у других. – Она выходит из-за стола и подходит ко мне. – Другие ученики Нетро приняли свое место в мире. Они осознали, что никогда не будут на вершине. Они борются за четвертое, может быть, третье место. Но вы? В вас есть огонь. Я вижу, как он горит. Вы не согласитесь ни на что, кроме победы. И сделаете все возможное, чтобы претендовать на нее. – Она наклоняется ближе, ее голос почти шепчет. – Хотите секрет? Мариус Мэдисон – лучший игрок во всей Республиканской молодежной лиге по Балитесте. Он будет лучшим игроком на поле. Какой бы ни была стратегия ордена Авангарда, они будут полагаться на него. Найдите его слабое место. И воспользуйтесь этим.

Затем она отстраняется, коротко и официально, вновь становясь профессором. Чем бы это ни было, этот тихий маленький заговор закончился. Я понимаю намек.

– Вы будете мной гордиться, профессор, – говорю я.

– Хорошо, – отвечает она. – Потому что я бы не хотела, чтобы вы доказали, что я в вас ошиблась.

Глава 18

Настоящее

До сих пор я практически не бывала в библиотеке Блэкуотера. Зачем, если мне помогает Марлена? Но я провожу там следующие две недели, из ночи в ночь, сгорбившись при свечах, изучая книги о Балитесте. Это красивое здание, безусловно, возможно, самое красивое в кампусе, с высокими мраморными колоннами, витражными окнами и огромными черными железными подсвечниками, качающимися над головой. Но я не могу этого оценить, потому что занята тем, что рву на себе волосы, пытаясь разработать стратегию для этой дурацкой игры.

Балитеста переводится со старомаровийского как «Игра Богов». Это старейший вид спорта в Маровии, столь же древний, как и сама Республика. В него играли Первые отцы после успешных завоеваний. Он одновременно невероятно простой и ошеломляюще сложный. Игра проводится на круглой арене диаметром в шестьсот футов на поле со свежескошенной травой. Одновременно соревнуются пять команд, в каждой из которых пять участников. У каждой команды есть форт, расположенный на внешнем диаметре круга, где они могут разрабатывать стратегию нападения и отступления. В центре круга, за множеством барьеров и препятствий, находятся десять помостов, на каждом из которых лежит по самоцвету. По сигналу горна начинается раунд, который длится десять минут. Цель раунда – собрать как можно больше самоцветов и принести их в форт, где они хранятся в сундуке. Игра длится три раунда, и в каждом раунде в каждой команде участвует новая группа из пяти игроков. В конце третьего раунда сундук каждой команды открывается, и самоцветы подсчитываются. Выигрывает команда, собравшая больше самоцветов.

Сама игра полностью происходит на поле в борьбе за самоцветы и их перенесение в форт. Для этого игроки могут использовать магию из утвержденного списка пятидесяти глифов. Некоторые из них легкие, как Порывы ветра или Ледяные щиты. Другие кажутся менее понятными, как Шары тени и нечто, называемое Шалью сияния. Список составлен таким образом, чтобы исключить глифы с явным насилием, но и те, что есть, способны на многое. Книги полны историй о том, как игроки получали травмы, увечья и даже погибали.

Удивительно, но на этом в общем-то все. Конечно, тут и там есть несколько мелких деталей, таких как «запрещено покидать игровое поле» и «магия не может быть использована в отношении судей». Но в этом, по сути, и заключается вся игра. Все, что явно не запрещено, разрешено. Вы начинаете в своем форте и сражаетесь, чтобы получить самоцветы, а затем, чтобы отнести их в форт. Разрешается использовать любую стратегию ради победы.

Эта неограниченность означает, что в игре есть бесконечные перестановки. Многие матчи проходят как имитационные сражения, когда игроки перебегают от барьера к барьеру, сражаясь в центре. Некоторые команды побеждали с помощью грубой силы, прокладывая путь к победе с помощью множества мощных, хорошо высеченных глифов. Другие побеждали благодаря скорости и хитрости, создавая собственные магические барьеры, которые блокируют другие команды, или швыряя самоцветы порывами ветра или потоками воды. Некоторые команды сражаются как единое целое, объединяя свою магию в непреодолимые залпы, в то время как другие разделяются, атакуя повсюду, чтобы создать хаос. Бой даже не обязательно должен проходить в центре арены! Игроки устраивают друг другу засады на путях возвращения в форт, а несколько игр даже проходили в его стенах, и победа вырывалась в последнюю секунду, когда игроки не успевали положить самоцветы в сундук. Возможности безграничны, это бесконечная серия стратегий, контрстратегий и контрконтрстратегий, создававшихся веками.

Я понимаю, почему это нравится Волшебникам. Черт возьми, читая книги, я обнаруживаю, что начинаю получать от этого удовольствие, особенно от некоторых хитрых ходов. Но после двух недель учебы все, что у меня есть, – это список вещей, которые я не могу сделать.

– Существует миллион стратегий, и мы не сможем осуществить ни одну из них, – говорю я Марлене однажды поздним вечером, когда мы, прижавшись друг к другу, сидим за столом в библиотеке. – Мы не сможем взять другие команды силой, это точно. Мы также не победим их в высечении глифов. И не думаю, что у нас есть скорость или координация, чтобы осуществить какие-то из этих сложных гамбитов.

Марлена вздыхает. На каждый час, который я провела за книгами, она потратила три, и у нее под глазами тяжелые мешки. Я умоляла ее сделать перерыв и позволить мне справиться самой, но она настаивала, что она лучше разбирается в исследованиях (что фактическая правда). Это важно для нее, важно настолько, что она готова доводить себя до предела, посвящать этому каждый свободный час, который у нее есть. Неужели все это по-прежнему связано с ее желанием убраться с этого острова? Или она искренне переживает о том, чтобы я победила? Действительно ли я ей так важна?

Сейчас не время для этих вопросов.

– И какие еще у тебя есть варианты? – спрашивает Марлена.

– На ум приходит только один, – говорю я. – Лишь один путь к победе. – А потом я улыбаюсь. – К счастью, это то, что я делаю лучше всего.

Глава 19

Прошлое

В девять лет я узнаю, что такое настоящая магия.

Мы вернулись обратно в Ларок, в тот ветхий город у моря, на скопище складов, не так уж отличающихся от тех, где я впервые встретила Ревенантов. Уже полдень, когда Шепот приходит за мной, берет меня за руку и ведет в заднюю комнату, пока Сера с любопытством идет за нами. Я не знаю, что происходит, знаю только, что это важно. На днях группа Ревенантов вернулась с большой миссии, и с тех пор все перешептывались и смотрели на меня.

В комнате пусто, лишь пыльный пол и несколько полуразрушенных колонн. В глубине стоит стол, и за ним сидит мужчина. Он маровианец, грузный мужчина с круглым лицом и большим животом. Его длинные каштановые волосы свисают жирными прядями вокруг лица, а на подбородке виднеются клочки неровной бороды. Пара железных наручников скрепляют его руки вместе, а дыхание вырывается тяжелыми хрипами. Когда он смотрит на меня, его глаза налиты кровью, обрамленные темно-фиолетовыми синяками.

– Это она? – ворчит он.

– Да, – говорит Шепот, затем поворачивается ко мне. – Алка, познакомься со своим новым учителем, Павлом.

В ближайшие годы я узнаю всю историю Павла. Я узнаю, что он отступник, Волшебник, лишенный всех званий и титулов, от которого отреклась семья. Я узнаю, что он учился в школе магии всего год, а потом убил в драке мальчика, мальчика, связанного родством с могущественным сенатором. Я узнаю, что он провел следующие пятнадцать лет в жестоком исправительно-трудовом лагере, где под угрозой смерти его магия использовалась глубоко в шахтах Галфори. Я узнаю о пытках, которым он подвергался, о жестокостях. Я буду смотреть на него если не с добротой, то как минимум с симпатией.

Но это потом. Прямо сейчас все, что я вижу, – это ссутулившийся, угрюмый мужчина, хмуро смотрящий на меня.

– Это та самая девушка? Боги, она так молода. – Павел откидывается на спинку стула, убирая волосы с глаз. – Будет трудно учить ее со скованными запястьями.

– Вы справитесь, – отвечает Шепот.

Павел глубоко вздыхает:

– Хорошо, девочка. Эти люди говорят, что ты Волшебница? – Я поднимаю запястье, показывая ему свою Божью метку, и он издает низкий, хриплый смех. – Ну, будь я проклят. Волшебник, воспитанный Ревенантами. Эти ублюдки в Сенате обделались бы, если бы узнали. – Шепот откашливается, и он возвращается к сути дела. – Итак, у тебя есть метка. Это только начало. Ты умеешь высекать какие-нибудь глифы?

Я качаю головой. С тех пор как полгода назад в лесу я чуть не покончила с собой, Шепот запретила мне даже думать о магии. Для безопасности она поручила кому-то следить за мной днем и ночью.

Павел недоволен.

– Никаких? Ни одного? Я должен учить тебя с нуля? Думаю, лучше мне было оставаться в шахтах.

Шепот бросает на него испепеляющий взгляд.

– Мы будем рады вернуть вас туда.

Павел вскидывает свои большие грязные руки в знак поражения.

– Хорошо, хорошо. Начнем с самого начала. Что такое магия?

Я оглядываюсь на Шепот за советом (она как каменная плита), затем на Серу (она пожимает плечами).

– Магия – это власть, – пробую я. – Власть делать все, что ты захочешь. Власть убивать, кого захочешь. Власть, делающая тебя сильным.

Павел улыбается окровавленным уголком рта.

– Хорошая догадка. Неправильная, но хорошая. Я покажу тебе правду. Могу я взять три чашки? – Он смотрит на Шепот, которая прищуривается. – Ну же, леди, у меня скованы руки, никаких локусов, и там десятки ваших головорезов. Я просто пытаюсь продемонстрировать ребенку пример.

– Ладно. – Шепот дергает головой в сторону Серы. – Принеси этому человеку три чашки.

Сера уходит, возвращается с тремя высокими жестяными чашками и ставит их перед ним.

– Отлично, – говорит Павел и лезет в маленький карман на жилете, чтобы достать круглую бронзовую монету. – Сыграем в игру, девочка. Ты любишь игры? – Я киваю. – Она называется «Найди монету». – Он кладет монету плашмя на стол, под среднюю чашку. – Смотри, как это происходит. – Затем он передвигает чашки, лениво двигая их по кругу. Я видела, как уличные мошенники играют в эту игру, но Павел далеко не так хорош, как они. Он двигает чашки медленно, неуклюже, его трясущиеся руки вот-вот могут их опрокинуть. Я без проблем слежу за чашкой с монетой, и когда он заканчивает, с усмешкой указываю на нее.

– Вот эта!

Павел переворачивает чашку – и она пуста. Я удивленно моргаю, а Сера фыркает от смеха.

– Еще раз, – требую я.

Мы повторяем снова. И снова. И снова. Каждый раз я внимательно слежу, и каждый раз чашка оказывается пустой. После пяти попыток он предлагает упростить задачу, перейдя на две чашки. Мы так и поступаем, но я все равно ошибаюсь. Я становлюсь все злее и злее, а Сере это кажется ужасно забавным, что мне совсем не помогает. Наконец с неохотным вздохом он опускается только до одной чашки и, должно быть, издевается надо мной, но, когда я стучу по ней и он переворачивает ее, монеты там нет.

– Дурацкая игра! – кричу я.

– Теперь ты понимаешь, – говорит Павел. – Хочешь посмотреть, как это делается? Присоединяйся ко мне в Пустоте. Ты ведь можешь войти в Пустоту, верно?

Я могу, но мне это строго запрещено. Я оглядываюсь на Шепот за одобрением, и она кивает. Поэтому я поворачиваюсь к Павлу и, хотя я все еще немного боюсь, делаю глубокий вдох и соскальзываю туда.

Мир сливается с пепельным туманом, настолько плотным, что все вокруг нас исчезает: комната, Шепот, Сера. Но Павел здесь, сидит напротив меня, такой же яркий и красочный, как в реальном мире. Приятно, когда со мной в Пустоте есть кто-то еще, пусть даже этот странный угрюмый мужчина. Он улыбается мне сквозь серость, а затем высоко поднимает монету. В Реальности это была тусклая выцветшая бронза, но здесь она сияет невероятно ярко, сверкая, как драгоценный камень. Он поворачивает ее, и я вижу высеченные глифы, яркие и ослепительные, сетку перекрестных линий. Он вертит монету в пальцах, и она исчезает, затем снова появляется, затем снова исчезает.

Я со вздохом переношусь обратно в Реальность, цвет мигом возвращается, и Павел тоже вернулся, сидя напротив меня с довольным видом.

– Монета волшебная! – кричу я. – Ты жульничал все это время!

– Теперь ты поняла, – говорит Павел. Шепот подходит, выхватывая монету из его рук, и он едва замечает это. – Вот что такое магия, девочка. Это жульничество. Все эти бедные Смиренные ублюдки, все люди в этой комнате, все они вынуждены идти по жизни, играя по правилам. Правилам этого мира. Но такие люди, как мы с тобой? Мы другие. Мы особенные. Мы можем нарушать все эти правила. Мы можем сделать верх низом, а черное белым. Подстроить любую игру и добиться любого результата. Потому что это то, кем мы являемся. Вот кто такие Волшебники.

У Шепот встревоженное выражение лица, а Сера выглядит расстроенной, но я в деле.

– Это то, чему вы будете меня учить? – спрашиваю я.

– Чертовски верно. И ты уже получила свой первый урок. Когда игра сфальсифицирована, есть только один способ выиграть, – говорит Павел, сплетая пальцы вместе, чтобы хрустнуть костяшками. – Сломать игру.

Глава 20

Настоящее

Первое испытание Великой игры проходит в выходной на свежем осеннем воздухе. Солнце светит ярко, несмотря на тонкие пологи облаков. На западном побережье острова располагается полноценная арена, высокий колизей под открытым небом, построенный вокруг травянистого игрового поля для Балитесты. Там, на рядах многоярусных скамеек, чтобы посмотреть большую игру, собрались все: студенты, профессора и даже Смиренные. Я замечаю Марлену, суетящуюся с подносом с напитками, и мы обмениваемся конспирологическими взглядами. Она знает, что будет дальше, даже если этого не знает никто другой.

Мы сидим, сгруппировавшись по орденам: внизу – студенты, наверху – профессора. Моя команда не выйдет до третьего раунда, а значит, в первых двух мы такие же зрители, как и другие. Остальные вокруг меня нервничают, лицо Десмонда блестит от пота, а колено Фил сильно дергается. Но я чувствую странное спокойствие, спокойствие, которое я всегда испытываю перед опасной миссией, спокойствие, при котором кажется, что я даже не в своем теле. Моя жизнь не стоит на кону, но в каком-то смысле, полагаю, стоит. Так или иначе, сегодняшний день определит мой курс, и многое в нем от меня не зависит. Так что сейчас все, что я могу сделать, – это расслабиться, перекусить и наблюдать.

Смотритель Тимс спускается в центр поля для начала игры. Все радостно приветствуют его, что сбивает с толку, ведь он ужасен. Он высекает в воздухе глиф, появляется ослепительный фейерверк, который затем превращается в разноцветную птицу. Игроки первого раунда встают со своих мест и спускаются на арену, исчезая в соответствующих фортах своих орденов.

Раздается мощный гудок, низкая трель, похожая на крик кита, и игра начинается. Происходит абсолютный хаос, перед глазами картина того, как двадцать пять игроков собираются со всех сторон, чтобы столкнуться в ослепительном, оглушительном взрыве магии. По полю воет торнадо, копья света проносятся и разбиваются, облака грязи вздымаются с громовыми взрывами. Игроки бегают и пригибаются, скользят и кричат, прячась за барьерами и сражаясь по центру. Судьи мечутся по окраинам, с ног до головы одетые в металлические доспехи, их лица скрываются за блестящими шлемами, пока они проверяют павших и следят, не пускаются ли в ход запрещенные глифы Толпа аплодирует и кричит, вскакивая на ноги от дикого возбуждения.

Первый раунд проходит жестко. Игроки Авангарда доминируют, обрушивая в центр волну за волной наступательной магии. Представители Зартана пытаются ворваться внутрь, но валятся с ног, в то время как Явелло довольствуются тем, что приносят один самоцвет. Только команда Селуры, возглавляемая самой Викторией, демонстрирует достойное зрелище, защищаясь идеально вырезанным льдом, мощность которого позволяет забрать три самоцвета. О команде Нетро и говорить нечего. Во главе с напыщенным Киндрали, который никогда мне не нравился, они бросаются в бой, и Авангард отшвыривает их, как тряпичные куклы, а двоих студентов уносят на носилках.

После длительного перерыва начинается второй раунд, и он проходит лучше, но ненамного. Талин возглавляет игроков Явелло, и они выходят на поле с умной стратегией, комбинируя свою магию, чтобы нарушить местность с помощью барьеров из грязи, которые сталкивают Селуру и Авангард друг с другом и оставляют центр открытым для остальных. Это срабатывает ненадолго, но времени хватает, чтобы задержать привычный натиск Авангарда, и Талин успевает вернуться в форт с тремя самоцветами до обрушения барьеров. Одному игроку Нетро удается взять в руки самоцвет и принести его в форт, в то время как остальные поглощены хаосом центра. В конце концов Селура уходит ни с чем, Зартан захватывает два, а Авангард все равно забирает остальные.

Начинается второй перерыв, а это значит, что моей команде пора выходить на поле. Я встаю, хрущу костяшками пальцев, разминаю шею. С профессорской трибуны свисает баннер, на котором отчетливо виден счет:

Авангард – 10

Явелло – 4

Селура – 3

Зартан – 2

Нетро – 1

Как раз то, что нужно.

Мои товарищи встают вокруг, и мы начинаем долгий проход к форту. Я выбрала верность, а не мастерство, поэтому за мной стоит потрепанная команда: Фил, Десмонд и Тиш, мои самые близкие друзья и единственные из Нетро, кому я хотя бы наполовину доверяю. Пятым группу замыкает Зигмунд, неуклюжий голубоглазый Велкшен с бицепсами размером с мою голову. Я не очень хорошо его знаю, что проблематично, но он мне нравится. Когда я попросила их всех присоединиться к команде, большинство отреагировало с некоторой смесью благодарности, опасения и беспокойства, за исключением Зигмунда, который так обрадовался, что ударил кулаком по столу. Именно такой настрой мне и нужен.

Пока мы спускаемся по лестнице и выходим на поле, все молчат, но я вижу, что нервы у всех на пределе. Судья в его лязгающих металлических доспехах пристегивает к нам тяжелые набитые нагрудники и толстые кожаные шлемы, выкрашенные в черный цвет ордена Нетро. Наши локусы лежат в набедренных ножнах, и у каждого также есть небольшая кожаная сумка на поясе для хранения самоцветов на случай, если получится их заполучить. Я чувствую на себе взгляды толпы, все смотрят, а некоторые даже освистывают, скандируя: «Всего одно очко!» Лицо Фил мрачнеет, но я не против. Пускай недооценивают нас.

Наш форт ждет нас на краю арены. Это однокомнатное строение из каменного кирпича, похожее на миниатюрный замок из книжки с картинками, вплоть до зубчатых парапетов на крыше. Оно почти до смешного старомодно, но в Балитесте традиции превыше всего. Внутри пусто, если не считать лестницы на крышу и самого впечатляющего сундука, который я когда-либо видела. Он сделан из холодной твердой стали, с огромными болтами, удерживающими его закрытым, и широкой плоской пластиной, похожей на ту, что я вырезала в тренировочном зале наверху. Десмонд подходит и прижимает руку к пластине. Ощущается мягкий импульс магии, и она со свистом открывается. Я читала об этих сундуках в исследованиях, о том, как они используют дюжину сложных, переплетенных глифов, чтобы гарантировать, что только члены команды могут их открыть.

Десмонд лезет в сундук и достает единственный самоцвет. Он прекрасен, как ярко-голубая слеза, гладкий, как стекло. Он вертит его в руке, тихо присвистывая.

– Одно очко. Неплохо. Если мы все сделаем правильно, то, возможно, нам действительно удастся занять четвертое место.

– Мне все равно, – говорит Фил. Мы все нелепо выглядим в этом снаряжении, но особенно она – ее шлем в два раза больше ее головы. – Мои родители будут гордиться уже тем, что я вообще играла в эту игру.

– Мы не останемся четвертыми, – говорю я, и все поворачиваются ко мне. Снаружи раздается гудок. Десять минут до начала матча. Мне придется говорить быстро. – Играем на победу.

– Не думаю, что это возможно с математической точки зрения, – отвечает Фил.

– Ну, точнее, не с математической, а практической точки зрения, – поясняет Десмонд, что не особо помогает.

– О чем ты говоришь, Алайна? – спрашивает Тиш.

Я скрещиваю руки на груди и пытаюсь изобразить самую уверенную улыбку.

– Я капитан команды, верно? Что ж, у меня есть план.

Я рассказываю им о своем плане и наблюдаю, как на их лицах отражаются шок и недоверие. Я обдумывала, не сказать ли им об этом раньше, но решила этого не делать. Отчасти для того, чтобы исключить риск утечки информации в другие команды. Но, что более важно, мне нужно застать их врасплох, позволить давлению тикающих часов подтолкнуть их к чему-то опрометчивому. Если я дам им время все обдумать, по крайней мере один из них откажется. А мне нужно, чтобы все были в деле.

Когда я заканчиваю говорить, Десмонд смотрит на меня, разинув рот от ужаса.

– Нет. Абсолютно нет. Это должно быть против правил.

– Это не так. Я навела справки. В этом нет ничего особенного. И вы знаете главный принцип Балитесты. Все, что не запрещено, разрешено.

– Но что, если ты ошибаешься? – спрашивает Фил. – У нас могут быть большие неприятности.

– Если я ошибаюсь, возьму все на себя. Можешь сказать, что я заставила тебя это сделать. – Она не ведется на это, и Десмонд тоже. – Давай, Фил. Если я права, мы действительно можем выиграть. Можем доказать, что все в нас ошибались. Можем показать им, насколько мы хороши. – Снаружи раздается гудок, три минуты до старта. – Подумай, как будут гордиться твои родители.

– Это удар ниже пояса, Алайна, – говорит Фил, но я вижу, что она сломалась. Она прикусывает губу так сильно, что мне кажется, что сейчас проступит кровь, а затем наконец смиренно качает головой. – Ладно, хорошо. Поехали.

– Черт возьми, да! – кричит Зигмунд, хотя из-за его акцента это звучит как «джа». – Вот это я понимаю!

– Я тоже в деле, – говорит Тиш. – Хороший план. Надо довести его до конца.

Мы все поворачиваемся, чтобы взглянуть на Десмонда, который бледнее, чем я когда-либо видела.

– То, о чем ты говоришь… если мы справимся… мы наживем кучу врагов из Авангарда. Все окружение Мариуса Мэдисона. Ты понимаешь, почему это для меня проблема, да? Или ты забыла, что мой отец сенатор в партии Грандмастера Мэдисона? Ваши родители, может, и будут гордиться… Но мои будут в ярости.

Я подозревала, что Десмонда будет труднее всего убедить, поэтому я достаю последнюю карту из рукава.

– Помнишь, что ты сказал мне во время нашего разговора, а, Десмонд? О том, как твой отец не согласился с Мэдисоном, но был слишком робок, чтобы постоять за себя? – Я вижу, как эти слова бьют его, как пощечина, вижу, как сжимается его челюсть при мысли об этом. – Ты хочешь быть таким, как отец? Или хочешь быть мужчиной, которого вырастила Бренна?

Десмонд смотрит вниз, а когда снова поднимает взгляд, его глаза сужены от решимости.

– Хорошо. Я согласен. Но, когда нас всех исключат, я буду винить тебя.

– Вот это мой мальчик, – ухмыляюсь я, и как раз вовремя раздается последний гудок. – Хорошо, занимаем позиции.

С началом игры снаружи раздаются радостные возгласы. Другие команды, должно быть, поспешили в центр, потому что я слышу оглушительные взрывы и треск льда, чувствую, как земля дрожит под ногами. Но наш первый шаг состоит в том, чтобы залечь на дно. Я киваю Тиш, нашему лучшему Волшебнику, чтобы они приступали к выполнению плана, и они делают глубокий вдох, прежде чем повернуться к дверям и поднять локусы.

– Закройте глаза, – говорю я остальным.

Я остаюсь в Реальности, поэтому не вижу, как они вырезают глиф. Я лишь вижу, как они на секунду поднимают руки вверх, а в следующую раздается оглушительный взрыв горячего белого света, который сотрясает форт и сносит дверь с петель. У меня сильно звенит в ушах, но я все равно слышу смех толпы, потому что что может быть смешнее, чем команда Нетро, взрывающая себя еще до того, как покинет форт? Позади меня остальные припадают к стенам, Десмонд сжимает голову от боли. Я похлопываю Тиш по плечу, и они слегка пожимают ими.

– Извини, если было слишком.

– Было идеально, – говорю я. Снаружи раздается гудок, означающий, что у нас осталась одна минута до начала матча. Самое время, потому что я слышу шаги, громыхающие снаружи, и тяжелый лязг металлических доспехов. Судья. Вот она. Точка невозврата. Я смотрю на остальных, по очереди, и все кивают, даже Десмонд. Мы в деле.

Судья вваливается в комнату. Это грузная женщина, чье лицо скрыто за полированным шлемом.

– Что здесь произошло? – кричит она. – Все в порядке? – Она останавливается в центре комнаты, глядя на всех нас, стоящих без единой царапины. – Это что еще за дела?

Я пинаю ее сзади по ногам так сильно, как только могу. С испуганным вскриком она падает на колени, а затем Зигмунд подходит, обвивает толстый бицепс вокруг ее шеи, прямо под шлемом, и душит, что есть сил. Она издает приглушенное бульканье, размахивает руками, ее ноги брыкаются и дергаются. Фил и Тиш смотрят в ужасе, а Десмонд даже не может смотреть и закрывает глаза руками. Она замахивается, бьет Зигмунда перчаткой по голове, и мне приходится отдергивать ее руку, чтобы не дать ударить снова.

– Засыпай, – шиплю я ей. – Вырубайся. Упрости нам задачу.

– О Боги, нам конец, – говорит Фил, когда судья в последний раз вздрагивает и теряет сознание, а ее голова безвольно падает на плечо. Зигмунд опускает ее, тяжело дыша, и я бросаюсь вперед. Снаружи раздается гудок. Осталось семь минут.

Правила на этот счет предельно ясны. Никакая магия любого рода не может быть применена к судье. Но в них ничего не говорится о старом добром удушающем захвате.

Я проскальзываю вперед, снимая судейский шлем. Он тяжелее, чем я думала, громоздкий и холодный. Тиш и Фил приступают к работе, стаскивая с нее нагрудник, но это оказывается чертовски сложно, куча защелок и пряжек, на расстегивание которых уходит целая вечность. К тому времени, как они снимают его и надевают на меня, у нас остается всего пять минут, а я рассчитывала по меньшей мере на шесть. У нас нет времени на сапоги и пластину для ног, так что мне остается надеяться, что в хаосе никто не обратит на это внимания.

– Хорошо, – говорю я остальным. – Пора выбираться отсюда. Помните, ведите себя как можно приметнее. Шумите, вызывайте побольше путаницы, привлекайте все внимание к себе. – Они выглядят абсолютно напуганными, за исключением Зигмунда, который выглядит восторженным. – Время доказать, что все ошибались на наш счет.

С этими словами мы выбегаем через дверной проем на поле. Остальные резко поворачивают налево к центру арены, но я отрываюсь от них, пробегая по диаметру. Сердце начинает бешено колотиться, ладони становятся липкими, глаза застилает пот, стекающий по лбу в этом тугом, дурацком шлеме. Здесь ужасно громко, какофония визжащей толпы и самого разгара битвы. Уголком глаза я вижу центр арены, где куски земли торчат, как гигантские гвозди, а решетки света взмывают, как плети. Студента, взлетевшего метров на пятнадцать вверх и падающего вниз. Надеюсь, что мои Нетро в порядке, но сейчас я не могу думать о них. Я думаю лишь о том, что мне предстоит.

Это форт, такой же, как и наш, но с развевающимся над головой флагом ордена Авангард – золотым знаменем с белым оленем. У двери стоит крепкая фигура, один из членов команды, оставленный его охранять. Это обычная тактика для лидирующих команд, чтобы другие не напали на них из засады по возвращении из центра. Я рассчитывала на это.

Фигура смотрит в мою сторону, когда я приближаюсь, и я вздрагиваю, когда вижу лицо под кожаным шлемом, узнаю эту замшелую бороду и красноватые запавшие глаза. Дин Вейл. Конечно. Мое лицо полностью закрыто, но на всякий случай я стараюсь говорить как можно более низким и грубым голосом.

– С дороги. Нам нужно осмотреть ваш форт!

Дин таращится на меня, искренне пораженный, но в его взгляде нет и тени узнавания. Его лицо раскраснелось, на нем выступают капли пота. Я рассчитывала на то, что он будет слишком взволнован, чтобы усомниться, и, похоже, я права.

– Э-э, без проблем, конечно. – Он отходит в сторону. – Вам сюда.

Я протискиваюсь мимо него и оказываюсь внутри, прямо внутри форта Авангарда. Я шагаю вперед, прямо к их сундуку, и это самая опасная часть из всех, тот момент, когда план либо сработает, либо взорвется у меня перед носом. Я поворачиваюсь к Дину и рычу:

– Мне нужно, чтобы вы открыли его.

– Что? Зачем?

– Кто-то из Нетро сообщил, что ваша команда жульничает. Что вы контрабандой пронесли предметы и храните их в своем сундуке, чтобы избежать обнаружения. Мне нужно все проверить.

– Что сказали эти маленькие засранцы? – кричит Дин. – Это просто смешно! Возмутительно!

Это абсолютно так, но мне нужно и дальше водить его за нос, поэтому я продолжаю давить.

– Мне что, сообщить о том, что вы отвергли приказ судьи? Просто откройте чертов сундук, чтобы мы закрыли этот вопрос!

– Боги, что за бред. Эта школа превратилась в полное дерьмо, – ворчит Дин, но я вижу панику, пляшущую в его глазах, то, насколько сильно он хочет поскорее вернуться к игре. – Хорошо. Вот. Давайте покончим с этим.

Он прижимает руку к пластине на крышке сундука. Она потрескивает, пульсирует, а затем со свистом открывается. Вот они внутри, яркие и красивые, радуга идеальных слезинок. Десять гребаных самоцветов.

– Вы довольны? – говорит он.

– Мне нужно проверить сундук, проверить, не спрятано ли там ничего, – отвечаю я. – Вы можете вернуться к игре.

– Хорошо, делайте что хотите, – ворчит он и идет обратно к двери. Он повернулся ко мне спиной, и я хватаю самоцветы, столько, сколько могу унести, и запихиваю их в набедренную сумку. Дин делает один шаг, два, три, четыре, и вот он уже почти у двери, когда замирает на полпути, и я вижу ту секунду, когда он понимает, что его разыгрывают.

Мы оба достаем локусы, но я вожусь с сумкой, поэтому он быстрее. К тому времени как я достигла Пустоты, он уже начал чертить глиф, заставляя меня защищаться. Вокруг нас стоит серый вой, более громкий и дикий, чем обычно, бушующий из-за хаоса битвы снаружи. На другом конце форта Дин смотрит на меня злобным хмурым взглядом, его изогнутое стальное лезвие с силой вонзается в кожу мира. Он вырезал отзеркаленную букву «L», что означает, что он собирается создать квадрат. Основа Земли. И поскольку он не создает щит и не строит стену, единственный оставшийся вариант – шар. Твердый ком утрамбованной грязи, образовавшийся из ничего, несется в мою сторону.

Если бы у меня было больше времени на размышления, я бы придумала умный контрглиф. Но он почти успевает закончить свою основу до того, как я поднимаю свой нож, поэтому мне просто нужно прислушаться к интуиции и сделать что-то быстрое и простое. Я делаю четыре надреза для основы Ветра, и к тому времени, как я заканчиваю, Дин уже переходит во вторую форму, перед ним появляется твердый ком земли размером с мою голову. Я не могу заблокировать его ветром, но, возможно, смогу столкнуть с пути, поэтому вырезаю глиф для толчка поверх моего глифа, и как раз вовремя, потому что уже Дин закончил, и его земляной шар уже летит в мою сторону, словно пушечное ядро.

Я рывком возвращаюсь в Реальность, чтобы увидеть, как мой порыв Ветра вырывается наружу. Я надеялась отбросить мяч обратно в него, но я чертила неаккуратно и медленно, поэтому вместо этого он попадает в сферу снизу, струя воздуха, поднимающаяся с пола, как гейзер. Земляной шар взлетает вверх и со взрывом ударяется о потолок, осыпая нас дождем из кусков земли. Дин вскидывает руку, защищая себя. Я разворачиваюсь и бегу, хватаю стремянку, ведущую на крышу, и забираюсь по ней в три прыжка. Позади меня Дин воет в бессильной ярости, но это не важно, потому что я уже вне его досягаемости. Дин – лучший Волшебник, чем я, но я гораздо быстрее.

Я прыгаю на крышу форта Авангарда, снова оказываясь под палящим солнцем. Громко трубит рог. Осталось две минуты. Пока Дин карабкается подо мной, я бегу вперед, перепрыгивая через шестиугольную каменную черепицу крыши, к парапету на краю. Отсюда я вижу свой форт, всего в нескольких шагах, и понимаю, что мне нужно делать. Форт всего в один этаж высотой. Я могу спрыгнуть вниз, упасть и добраться до сундука до конца раунда. Это сложно, но выполнимо. Сложно, но…

Снизу издается потрескивание магии, а затем что-то обвивается вокруг моей лодыжки, что-то острое и тугое. Виноградная лоза, покрытая шипами, растущая с крыши, как цепкая рука. Я раскачиваюсь вперед и падаю на твердый камень вниз лицом. Мой подбородок разбивается, зрение вспыхивает красным, а локусы выпадают из рук, улетая за пределы досягаемости.

– Ты маленькая сучка, – рычит Дин, поднимаясь через отверстие в крыше с локусом в руке. Я дергаюсь вперед, пытаясь вскарабкаться, но лоза удерживает меня на месте, толстая зеленая веревка вырывается из твердого камня, удерживая меня, как якорь. Это продвинутый глиф, и он использовал его через потолок, прямо из-под земли; в другое время в другом месте я бы действительно была впечатлена. Дин выпрямляется во весь рост, приближаясь ко мне, тень, заслоняющая солнце.

– Ты действительно думала, что сможешь меня обмануть? Ты думала, что сможешь выставить меня дураком?

– Я уже сделала это, – выплевываю я в ответ, дергая ногой так сильно, как только могу. Виноградная лоза напрягается, совсем немного, ее корни, вцепившиеся в плитку, начинают рваться. – Все узнают, как ты позволил мне вытащить самоцветы прямо из сундука.

– Черта с два! – кричит он, брызгая слюной, его щеки пылают. Его глаза широко раскрыты и безумны, а затем они вспыхивают кромешной чернотой, усеянной звездным светом. Я инстинктивно соскальзываю в Пустоту вместе с ним, хотя и не могу применять магию без локусов. Мир вокруг заволакивает серым, он одаривает меня садистской усмешкой и поднимает локусы, чтобы вырезать что-то. Длинный разрез под углом в сорок пять градусов, разделенный пополам, светящийся горячим яростным оранжевым цветом.

Мое сердце подскакивает к горлу. Основа Огня. Это запрещено правилами игры, но Дин явно решил, что ему уже все равно.

Он не пытается победить. Он пытается убить меня.

Затем, когда он начинает высекать вторую форму, копье, шар или режущий хлыст, он делает шаг вперед. Его нога давит на широкую круглую черепицу в центре крыши, и в этот момент что-то происходит. Она начинает вибрировать, пульсировать, светиться нежным белым светом. Она начинает подниматься.

Элементальная инфузия замедленного действия третьей степени.

Теперь моя очередь ухмыляться.

Глава 21

Прошлое

В семнадцать лет я мошенничаю на своем первом испытании.

Найти арену достаточно просто. В библиотеке есть большая карта острова, и на ней все четко обозначено. Поэтому за две недели до испытания я пробираюсь туда посреди ночи, пока все в кампусе спят, сквозь заросли острова. Его загораживает высокий деревянный забор, но не такой, чтобы я не смогла через него перелезть, и никакой, абсолютно никакой охраны вокруг. Как будто им даже в голову не пришло, что кто-то может попробовать пролезть, что делает меня либо сумасшедшей, либо ясновидящей.

Нахождение на поле облегчает проверку моего плана. Я бегаю взад и вперед между фортами, рассчитывая время, проверяя, насколько все выполнимо. Я тренируюсь карабкаться по стремянкам, спрыгивать с крыши, чтобы затем с кувырком приземлиться на землю. Я прокручиваю все сценарии, какие только могу придумать, моделирую их, мечусь и отрабатываю рывки, прыжки и способы отступления. Я прихожу сюда каждый вечер в течение двух недель, тренируясь, пока не выучу маршрут наизусть.

А затем, на всякий случай, в ночь перед испытанием я забираюсь на крышу форта Авангард и вырезаю глиф элементальной инфузии на нескольких круглых плитках. Это мало что даст, просто заставит плитку немного приподняться, но это может сбить с толку любого, кто будет преследовать меня, на время, достаточное, чтобы я смогла убежать. Я высекаю так неглубоко, что магия должна сохранить свойства в лучшем случае двенадцать часов, прежде чем исчезнуть.

Это, конечно, жульничество. Откровенно против правил. Но, как любил говорить Павел… вот что такое магия.

Глава 22

Настоящее

Плитка под ногой Дина прогибается, сильно дергаясь назад. В туманном замедленном движении Пустоты я вижу, как он спотыкается, как его рот открывается от удивления, как он падает назад. Это все, чего я хотела, все, на что надеялась. Но Дин как раз высекает огненный глиф, и во время падения его локусы опрокидываются вниз, разрубая его пополам. Он трясется и пульсирует, языки пламени вырываются наружу, мир вокруг него дрожит и извивается. Пустота ревет с шумом собирающегося грома.

Это ошибка. Ошибка при огненной магии. Вот черт.

Я возвращаюсь в Реальность и закрываю лицо руками. Я не вижу взрыва, но я его слышу. Обжигающий поток, от которого содрогается форт, от которого звенит в ушах, который окатывает меня волной опаляющего жара. Когда я открываю глаза, место, где стоял Дин, представляет собой затонувший кратер, камень, выжженный до черноты. Десятки маленьких огоньков горят по краям парапетов. Что до Дина, то он улетел, перевернувшись через крышу. Он лежит внизу на траве, его тело – дергающиеся и хрипящие обгоревшие обломки. Плоть обуглилась до черноты.

От этого будут последствия.

Раздается одноминутный гудок, и я вырываюсь из транса, когда остальной мир мгновенно возвращается. Толпа визжит. Судьи разбегаются. Люди кричат из центра арены, вероятно, другие члены ордена Авангарда, когда они понимают, что происходит. У меня нет времени думать о Дине. Нужно спешить.

Я изо всех сил рву лозу, освобождаясь от ветвей, и вскарабкиваюсь на ноги. Сумка с самоцветами все еще на бедре, полная и гремящая. Одним плавным движением я подхватываю локусы и перебрасываюсь через парапет. Бросок не так хорош, как на тренировке, но и не плох, и вскоре я поднимаюсь на ноги и мчусь обратно в наш форт. Вой других представителей Авангарда становится все громче и громче, толпа совершенно оглушительна. Земля исчезает у меня из-под ног. Мои мысли тают. Мир – размытое пятно. В этот момент я едва ли человек. Я существо, состоящее из чистого адреналина, громыхающего сердца, воли к победе во плоти. Все, что я знаю, – это сумка с самоцветами у меня на бедре и форт Нетро, гордо возвышающийся, приближающийся все ближе.

Копье ветра проносится мимо меня, с оглушительным грохотом врезаясь в ограждение арены. Столб земли извергается прямо позади, разбрасывая осколки грязи, как картечь. Позади меня раздаются шаги, громкие, яростные и приближающиеся. Хотя я не думаю о них. Я думаю о том гудке, который прозвучит в любую секунду, о гудке, который завершит матч. Если я не вернусь вовремя, значит, все это было напрасно. Я не могу проиграть. Не сейчас, не когда я так близко.

Дверь в форт распахивается, и там стоит Фил, ее лицо перепачкано грязью и, возможно, кровью, черные волосы взлохмачены и растрепаны.

– Алайна! – кричит она, и я хватаю сумку с драгоценными камнями с пояса и бросаю ее, и она рассекает воздух. Едва ее поймав, она бежит в форт, чтобы положить ее в сундук, и это очень вовремя, потому что кто-то хватает меня сзади, пара мускулистых рук обхватывают мою талию и с силой прижимают к траве.

Мое зрение вспыхивает красным, я чувствую вкус крови и только в этот момент осознаю, как мне больно. Каждый мускул в моем теле пылает. Лицо словно обожжено взрывом. Мой затылок пульсирует от удара о парапет, и, конечно же, из-за парня, лежащего на мне, студента, который ударил меня о землю так сильно, что, боюсь, я сломала ребро. Хватая ртом воздух, я поворачиваюсь и вижу его. Мариус Мэдисон.

– Какого черта ты делаешь, Девинтер? – рычит он. Я стреляю в него окровавленной улыбкой, мои глаза дикие от триумфа.

– Побеждаю.

Звучит финальный гудок. Матч закончен.

Судьи обрушиваются на нас, сбрасывают Мариуса с меня, рывком поднимают на ноги и тащат прочь. Повсюду крик, как на трибунах, так и на поле вокруг нас. Профессора пытаются поддерживать порядок, крича что-то о том, что «сейчас все уладят», но их заглушает шум. Мариус смотрит на меня глазами, полными чистейшей ненависти. Позади него, сразу за фортом Авангарда, я вижу пару судей, которые укладывают Дина на носилки. Его рука безвольно свисает вдоль тела, кожа обуглилась, как у жареной курицы. Я не врач, но не думаю, что он в порядке.

Смотритель Тимс хватает меня за плечи и ведет обратно в форт Нетро. Судьи, которую я раздела, тут нет, может, она проснулась, а может, ее унесли. Все остальные из Нетро там, выглядят, как выжившие в великой битве. По щеке Тиш тянется длинный кровавый порез, Десмонд весь в грязи, а Зигмунд прижимает к груди левую руку, которая явно сломана. При виде меня он разражается бурным смехом, а Тиш слегка усмехается.

– Мы сделали это, – говорит Фил, свалившись у сундука. – Мы положили самоцветы. Твой план сработал. Мы действительно выиграли.

– Ничего вы не выиграли, – рычит Тимс. – Ничего, пока судьи не решат, что ваша игра была по правилам. И удачи вам в этом.

Я бы сказала, что он немного предвзят, но, с другой стороны, в конце концов, я задушила одного из его судей. Поэтому я ничего не говорю, когда он захлопывает дверь, запирая нас.

– Что произошло? В форте Авангарда? – спрашивает Тиш. – Мы видели взрыв.

Я прислоняюсь к стене, морщась от того, как все мое тело болит и пульсирует.

– Это был Дин Вейл. То, что от него осталось.

Десмонд практически падает в обморок.

Судьям требуется больше часа, чтобы принять решение, часа, пока мы сидим взаперти в этом форте, часа, который кажется полутора неделями. Приходит медсестра, чтобы перевязать руку Зигмунда. Тиш отрубается от усталости. Десмонд так часто ходит туда-сюда, что вот-вот проделает дыру в полу, пока Фил не успокаивает его, обняв за плечи. Я же в основном просто лежу на земле. Я пребываю в той точке за пределами беспокойства, когда ты просто закрываешь глаза и ждешь неизбежного. Так или иначе, все это не в моей власти.

Дверь распахивается, и снова заходит Тимс.

– Выходите, – рявкает он. – Идите за мной.

Мы, пошатываясь, выходим за ним на свет, и первое, что я замечаю, – тишину. Трибуны все еще переполнены, но все молчат, напряжение до такой степени сильное, что душит. Все остальные участники игры уже вышли на поле, все, кто все еще может стоять, собрались вокруг фортов своих орденов. Тимс подталкивает нас к шеренге остальных десяти Нетро, тем, кто играл в предыдущих двух раундах. Профессор Калфекс стоит впереди группы, и, когда наши глаза встречаются, я не могу считать выражение ее лица. Восхищение? Беспокойство? Недоверие?

Затем все взгляды устремляются вперед, когда появляется директор Абердин, шагающий к платформе на краю поля. Выражение его лица нетрудно прочесть. Он выглядит совершенно взбешенным. Мой живот сжимается в тугой узел. Я не предполагала, что Абердин будет участвовать в вынесении решения. Тревожные мысли прорастают в моем сознании, как сорняки. Что, если я что-то недопоняла в правилах? Что, если судьи пристрастны и им все равно? Что, если они заметят, что плитка движется, и свяжут это со мной? Если судьи вынесут решение против нас, я не просто проиграю игру. Меня исключат.

Директор Абердин откашливается. Когда он говорит, его голос звучит из каждого рожка на арене.

– После тщательного рассмотрения и исчерпывающего анализа судьи вынесли свой вердикт, – говорит он. – Все было по правилам. С общим количеством в одиннадцать очков орден Нетро становится победителем испытания.

Звучит рев такой громкости, какой я в жизни не слышала.

Глава 23

Настоящее

Следующие несколько часов проходят как в тумане.

Я помню только несколько разрозненных образов: я на руках учеников Нетро, толпа заполоняет арену, ругань и крики профессоров, жар, гул, свет. Я помню, как мое сердце колотилось до боли в груди, а мир вокруг пульсировал красным и черным от боли, измождения, чувства торжества и облегчения. Помню, как мир окончательно потемнел перед тем, как я рухнула на землю.

Просыпаюсь я в лазарете – длинном белоснежном здании в дальней части кампуса. В жесткой постели, скрытой за вздымающимся белым балдахином. Я не вижу других студентов, но слышу их – других жертв игры в Балитесту. Зал полон стона и воя, нескольких всхлипов и других более устрашающих звуков, прерывистых вздохов и хруста костей. Мою голову покрывает повязка, прижимающая марлю к порезу на затылке, а моя кожа светится мягким зеленым светом. Глиф исцеления. Отлично выполненный, поскольку вся боль отступила, заменившись легким онемением.

– С возвращением, – раздается чей-то голос.

Я оборачиваюсь. Это Талин, сидящий в кресле у основания кровати. На нем все еще форма с игры, его кожа вся в грязи, и он выглядит жестче, чем когда-либо, с растрепанными волосами и длинной раной на лбу.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Ты там сильно упала. – Его губы кривятся в игривой ухмылке. – Если бы ты умирала, то хотел бы быть здесь, держать тебя за руку и слышать последние слова.

– Не дождешься, умирать я точно не собираюсь. – Я сажусь в кровати. В области висков вспыхивает тупая боль, но в остальном я чувствую себя нормально. – Тебе вообще можно быть здесь?

– Нет. – Он пожимает плечами. – Для этого и нужны окна.

Я борюсь с желанием улыбнуться.

– Тебе необязательно было приходить.

– Я знаю. Но я захотел. – Он наклоняется вперед, протягивая мне руку. – А теперь чего ты хочешь: проваляться здесь еще час до прихода медсестры, или чтобы я показал тебе, как у меня получилось сюда попасть?

Бороться с ухмылкой становится невозможным. Я беру его за руку, наслаждаясь ее теплом и позволяя помочь себе подняться с постели. Тело болит, но я могу двигаться, поэтому мы выбираемся из-под балдахина, ныряем за колонну и вылезаем в открытое окно. Мы на первом этаже, но окно все равно достаточно высоко, поэтому Талин спускается первым и помогает мне. Одной рукой поддерживает мое бедро, а второй держит мою руку. Он силен, на удивление силен для такой стройной фигуры.

Как только мы оба становимся на землю, он делает шаг назад и предлагает мне свою руку.

– Ну что ж. Могу ли я иметь честь сопроводить доблестную победительницу в ее покои?

– Если только ты пообещаешь больше меня так не называть, – отвечаю я и беру его за локоть. Боги, мне нравится это ощущение. Мы идем бок о бок по мощеным дорожкам площади между общежитиями других орденов. Ночь светла, в небе над нашими головами – круглый диск луны, но большинство студентов сидят по комнатам, отходя от дневных событий. Некоторые из тех, кто оказался снаружи, указывают на нас и перешептываются. Я стараюсь не встречаться с ними глазами и просто продолжать идти, но это уже не важно. Время, когда еще можно было залечь на дно, прошло. Это мой путь, хочу ли я этого или нет.

Двое студентов проходят мимо нас в золотых одеяниях Авангарда, и их взгляды настолько полны ненависти, что я уже готовлюсь отбиваться силой.

– Я так понимаю, Авангард сейчас не в лучшем духе, – говорю я, когда нас уже не услышать.

У Талина вырывается тихий смешок.

– О, еще как. Мариус просто в ярости. После того, как ты потеряла сознание, он ворвался на поле, весь красный и трясущийся. Незабываемое зрелище. – Белозубая ослепительная улыбка Талина сверкает в ночи. – Я бы советовал тебе смотреть по сторонам. Они этого не забудут.

– Такова цена победы.

– Ты не просто победила. Для них это унижение века. Твое имя теперь в истории. – Это прозвучало как шутка, но, взглянув на него, я понимаю, что он абсолютно серьезен.

– Да брось, это пустяк. – Я смущена. Почему я смущена? – Я нашла лазейку в правилах и воспользовалась ею. Вот и все.

– Ты нашла лазейку в игре, которой семь сотен лет. Это гораздо больше, чем ничего. – Он останавливается, поворачиваясь ко мне, задумчиво склонив голову набок. – Слушай, я не пример скромности. Я бы сказал, что я очень высоко оцениваю свой ум. Но я провел месяц, тщательно изучая стратегии Балитесты, и я не достиг и половины того, что сделала ты. Смелость твоего взгляда, уверенность, то, как ты двигалась… – Он покачивает головой, и есть что-то в его взгляде, в его восхищении мной, от чего у меня перехватывает дыхание. Никто никогда не смотрел на меня так. – Ты была подобна Богине.

Я отворачиваюсь, потому что это выше моих сил.

– Ты мне льстишь.

– Вовсе нет, – отвечает Талин. – Но, похоже, мне пора тебя покинуть.

Мы на пороге ордена Нетро. Тяжелые двери из черного дерева закрыты. Мы замираем там на мгновение, и, думаю, никто из нас не хочет, чтобы оно заканчивалось.

– Точно, – наконец произношу я и неохотно отпускаю его руку. – Спасибо, что проведал меня.

– К твоим услугам, – отвечает он и с последним кивком головы растворяется в ночи.

У меня вырывается глубочайший вздох, на который я только способна. На меня свалилось слишком много чувств, слишком многое надо обдумать, и больше всего на свете я сейчас хочу упасть в постель.

Но, конечно же, когда я распахиваю двери, все студенты ордена Нетро уже собрались в общем зале.

– Поздравляем! – Их общий крик, волна аплодисментов, возгласов и широких улыбок настолько сильны, что чуть не сбивают меня с ног.

Я пробыла в лазарете всего лишь полдня, так что, похоже, они хорошо потрудились. Зал подготовили для большого празднования. Гигантский гобелен с надписью ПОБЕДА ДОМА НЕТРО висит под потолком. Обеденные столы уставлены графинами с вином, подносами с хлебом и сыром и нежными клубничными сахарными лепешками. Обычные лампы заменили на разноцветные, которые вращаются по часовой стрелке и заливают все помещение танцующими бликами. Учитывая, насколько у всех порозовели лица, думаю, празднование уже началось.

– Алайна! АЛАЙНА! – Фил проталкивается ко мне через толпу. – Слава Богам, ты пришла! – Я невольно отстраняюсь от такого напора, но Фил хватает меня и тянет в зал. Все члены Нетро собрались вокруг меня, похлопывая по спине, обнимая и, в случае одной очень пьяной девушки, крепко целуя в щеку. Тиш подмигивает мне с другого конца зала, Зигмунд заключает в медвежьи объятия, отрывая от земли. А Десмонд залезает на стол и, покачиваясь, поднимает кубок:

– За леди Алайну Девинтер! Нового капитана ордена Нетро!

Я бросаю взгляд на Фил:

– Капитана?

– Предполагалось, что мы будем всю следующую неделю решать, кто станет новым капитаном, голосовать за него и все в этом роде. Но в твоем случае мы все согласились, что выбор очевиден. – Фил пожимает плечами так сильно, что я задумываюсь о количестве выпитого ей. – Мы сделали это, Алайна. Мы победили! И нам бы никогда это не удалось без тебя. Ты невероятная.

– О Боги, о Боги, – вырывается у Десмонда, пока он шатается, и он сильно пьян. – Мой отец убьет меня! Но знаете что? Мне наплевать! – Он поворачивается к остальному залу и раскидывает руки. – На-пле-вать!

– Завтра он уже так не скажет. – Фил кладет руку мне на плечо и крепко обнимает. – Когда мой отец узнает, что я в команде победителей, то совсем потеряет голову. Я даже не хочу отправлять письмо, чтобы рассказать потом самой.

– Рада за тебя, – произношу я и пытаюсь улыбнуться, но меня накрывает новое чувство, укол вины, чувствовать который я не имею права. Я никогда не видела Фил такой радостной, такой уверенной и открытой. И это из-за меня, из-за того, что она верит в меня, верит в нас. Ей ничего не известно о моей истинной сущности.

Я осушаю кубок одним глотком.

Воспоминания об этой ночи остаются в тумане. Я танцую с Фил, пока долговязый мальчик играет на лютне. Мы кружимся, пока наконец не падаем. Я борюсь на руках с Зигмундом и с разгромом проигрываю. В какой-то момент я плюхаюсь на диван рядом с Тиш, пока они рассказывают о нюансах политики островов Киндрали. Я пью кубок за кубком и потом один шот зеленоватого ликера от Зигмунда, который на вкус похож на хрен и заставляет пылать каждую клеточку моего тела. Мир ускользает от меня в теплой неге, когда я перемещаюсь от одного угла зала до другого, от человека к человеку, смеясь, болтая, погружаясь в себя.

Так вот каково это – быть одной из них? Вырасти в таком духе товарищества, в этой роскоши, в этой раскованной, беззастенчивой радости? Не беспокоясь о том, когда удастся следующий раз поесть, не боясь быть обнаруженной, не испытывая постоянного подсознательного тлеющего чувства ненависти и гнева? Идти по жизни, не видя несправедливости и страданий? Не чувствуя боли?

Быть любимой?

Затем я вижу ее. Марлену. Она стоит на коленях в дальнем конце комнаты, окруженная толпой хохочущих студентов, вытирая пролитое вино темной тряпкой. Наши глаза встречаются посреди праздничной суеты, и ее взгляд, подобно ледяному душу, заставляет меня протрезветь, вырывая меня из иллюзий. Они не мои настоящие друзья. Это не настоящая любовь. И я не Алайна Девинтер.

Нужно отсюда выбираться.

Я делаю ей знак кивком, она принимает сообщение, коротко кивая мне в ответ.

– Мне нужно немного свежего воздуха, – бросаю я никому конкретно и начинаю двигаться через толпу к выходу, через двери, в ночь.

Воздух холодный и бодрящий, но я рада этому. Остальная часть кампуса уже погрузилась во тьму, фонари во внутреннем дворе погасли, и не раздается ни звука, исключая шум вечеринки. Я подхожу к скамейке и сажусь, закрыв глаза, отчасти чтобы холод окатил меня, но еще и потому, что мир начал немного вращаться, и мне нужно, чтобы он вернулся в норму.

Я замечаю движение и вижу рядом Марлену, присаживающуюся на скамейку рядом со мной.

– О, отлично, – говорю я. – Я хотела поговорить с тобой, но не знала, сможешь ли ты оттуда выбраться.

– Все в порядке. Все слишком пьяны, чтобы заметить пропавшую Смиренную. – Она поворачивается ко мне, слегка приподнимая узкую бровь. – Я просто впечатлена, что вы смогли дойти до скамейки.

– Я не настолько пьяна, – протестую я, нежно кладя руку ей на плечо. – Я просто немного на расслабоне.

Она смотрит на меня, потом на руку и снова на меня:

– Вы только что сказали «на расслабоне».

– Ладно, я пьяна. – Я откидываюсь назад, прислоняясь спиной к холодному обрамлению скамейки. Я чувствую тепло в своем животе, и каждому слову нужно чуть больше усилий, чтобы найти свое место. – Даже слишком пьяна. Надо было быть осторожнее.

Я начинаю осознавать, что вести этот диалог пьяной уже было плохой идеей, но она не реагирует.

– Да бросьте. Вы заслужили этот отдых и праздник. После всего, что вы сделали сегодня. – Черты ее лица жесткие, худощавые и угловатые, но, когда она улыбается, она становится совсем другим человеком. – Честно говоря, я не думала, что ваш план сработает, но у вас получилось. Вы выиграли вопреки всему. Вы были великолепны, леди Девинтер.

– Зови меня Алк… Алайной, – проговариваюсь я. Не знаю каким образом, но теперь это ощущается уже не такой ложью. – Я бы не смогла сделать этого без тебя. Твои наставления, твоя помощь с правилами, в общем, все. Ты настолько же заслуживаешь этого, как и я.

– Нет. Я помогала тебе учиться, но именно ты вышла на поле. Это ты сделала это, – говорит она, склонив голову набок. – Может быть, это глупо, но я действительно верю, что ты справишься. Я верю, что вы выиграете Великую игру. Я верю, что ты заберешь меня отсюда.

Укол вины, который я чувствовала раньше, теперь пронзает меня, словно острие копья. От восхищения Фил и других учеников Нетро мне было погано, но, даже если я подведу их, они все равно продолжат жить своей счастливой привилегированной жизнью. Но в Марлене сквозит это отчаяние, напряжение, которое потрясает меня до глубины души. Она поставила все на меня. Если я проиграю и подведу ее, если меня каким-то образом поймают и выйдут на нее, она умрет страшной смертью. Незнакомка, которая меня почти не знала, поставила на карту свою жизнь ради меня.

– Почему? – спрашиваю я.

– Что – почему?

– Почему ты помогаешь мне? Почему рискуешь столь многим? – Я чувствую, что поступаю неправильно, спрашивая об этом, но хуже не спросить. – От чего ты так отчаянно бежишь?

Повисло молчание. Очень долгое молчание. Я вижу, как от мыслей она нахмурилась, как ее глаза блуждают в поисках возможных ответов. Она глубоко дышит, ее грудь поднимается и опускается, и, наконец, она говорит:

– Я ни от чего не убегаю. Это то, к чему я бегу, – наконец произносит она, глядя в темную даль. – Я бегу к свободе. Я бегу, чтобы быть собой.

– Я не понимаю.

Когда Марлена говорит, ее голос звучит напряженно, сдавленно, как будто ей трудно выдавить из себя даже одно слово.

– Я родилась на этом острове, как моя мать до меня и ее мать до нее, – говорит она. – Родилась по контракту, который обязывает меня служить здесь. Родилась для этой жизни. С той минуты, как я начала ходить, все, что я знала, было служением. Мыть посуду. Протирать полки. Носить воду, подавать еду и менять простыни. Девочка, принеси выпить. Девочка, рассортируй мои книги. Девочка, девочка, девочка. – Она выплевывает это слово, будто это яд. – И даже если я делала все правильно, если я выбивалась из сил и была лучшей из лучших, тогда я могла заслужить разве что место при каком-то профессоре, записывая его лекции и сортируя книжки. Это самое большее, на что я могла надеяться, даже о чем я могла мечтать, к чему могла стремиться. Стать немного лучшим слугой.

Я глубоко вздыхаю, и атмосфера становится все более мрачной и тяжелой.

– Марлена…

– Моя мама была самой непревзойденной женщиной, которую я когда-либо знала, – говорит она. – Умнее любого Волшебника, с интеллектом, способным решить любую задачу, с большим остроумием и мудростью. Она могла изменить мир, но после всей жизни в служении все, что она получила, было место писаря на собраниях факультета.

Я замечаю, что она не говорит о матери в настоящем времени.

– Ее… Волшебники ее убили?

– Красная лихорадка забрала ее жизнь, – отвечает она. – Но это место забрало ее душу. Я видела, как она медленно умирала, день за днем видела, как свет угасал в ее глазах, как неподъемный груз из черной работы, жестокости и безразличия тянул ее вниз, пока не сломил. – Марлена смотрит в темноту ночи, в ее глазах стоят слезы, и каждый вдох как будто дается ей тяжело. – Я не хочу так закончить. Не хочу, чтобы это произошло со мной. Я больше, чем прислуга, – шепчет она так громко, что почти переходит на крик. – Я, черт возьми, могла бы стать кем-то намного большим. – Она ударяет кулаком об кулак и тяжело вздыхает.

Боги. Я понимаю, что мне нечего ей ответить. Несмотря на все мои лишения, я хотя бы была свободной. У меня хотя бы была цель. Мы сидим в тишине несколько минут, пока ее дыхание успокаивается.

– Ты правда никогда не была за пределами этого острова? – наконец спрашиваю я.

Она улыбается такой улыбкой, от которой веет невыносимой грустью.

– Лишь однажды, когда мне было тринадцать. Профессор Барклай взял меня с собой в путешествие на материк, чтобы я помогла ему переписать некоторые бумаги. Я видела высокие шпили города, множество других людей, столько всего попробовала. – Она наклоняет голову. – И все же я пробыла там всего неделю и потом вернулась обратно сюда. Но это была лучшая неделя в моей жизни. – Она поднимает глаза и смотрит прямо на меня, ее взор пылает. – Я вспоминаю об этом каждый день.

В ее голосе так много тоски, столько горечи, что мое сердце разрывается от боли. Теперь я увидела ее настоящую, ту, которая провела всю свою жизнь в клетке, душу, так отчаянно рвущуюся на свободу. Я так много времени провела, фокусируясь на насилии и жестокости Волшебников, что забыла о каждодневной несправедливости, о том, какой жестокой и сокрушающей может быть эта система, даже когда не проливается ничья кровь. Марлена заслуживает гораздо лучшей жизни. Каждый из них.

– Чем бы ты занялась? – спрашиваю я ее. – Если бы убралась с этого острова?

– Я занялась бы чем угодно. – Она смеется, хотя и смахивает слезу. – Я бы путешествовала, посмотрела на голубизну гор и золото пустынь, ощутила бы океанский бриз. Я бы побывала во всех городах, до которых смогла бы добраться. Пила и ела бы все новое, что смогла бы найти. Танцевала бы на крышах и бегала по полям. И еще я бы читала. Боги, как много бы я читала. – Она резко выдыхает, ее голос дрожит. – Я боролась бы за то, во что я верю. Говорила бы, что думаю. Делала бы все, что захочу. – Она отводит взгляд и не может посмотреть мне в глаза. – Я любила бы тех, кого хочу любить.

Каждый мой вдох застревает в груди, в животе сосущее чувство, а колени дрожат. Я испугана и взволнована одновременно, будто я готовлюсь к прыжку во что-то огромное и неизвестное.

– Марлена…

– Вот почему меня потянуло к тебе. Ты делаешь, что тебе захочется, тебе плевать на правила. Ты сражаешься за себя. Противишься своим врагам. Не позволяешь ничему сломить или сдержать тебя. – Она тянется и касается тыльной стороной ладони моей щеки, ее кожа такая мягкая и теплая. Ее прикосновение подобно электрическому разряду, как будто молния пробегает по моим жилам, не давая мне нормально вздохнуть. – Я хочу быть похожей на тебя.

Я хочу сказать хотя бы что-то, но не могу подобрать слова. Я наконец-то понимаю ее, вижу истинное лицо за маской девушки, которая была для меня загадкой все это время. С того момента, как моя нога шагнула на землю этого острова, нас притягивало друг к другу, и теперь я вижу почему. Я вижу ее настоящую, и она настолько больше, чем я могла себе вообразить.

Я беру руку, которой она касается меня, и нежно накрываю своей. Этот момент подобен магии, как когда я призываю пламя, и тепло растекается через локус на мою ладонь. И в эту самую секунду я с абсолютной уверенностью знаю, что не позволю себе ее подвести. Речь больше не шла о партнерстве, об обоюдной помощи. Она заслуживает свободу настолько, насколько только можно чего-либо заслуживать. Она больше не мой инструмент для достижения успеха миссии. Теперь она и есть моя миссия.

– Я вытащу тебя с этого острова, – говорю я.

Она смотрит на меня, и впервые в ее глазах я вижу неуверенность и беспокойство, как когда мы не можем заставить себя поверить в реальность чего-либо.

– Обещаешь?

– Клянусь своей жизнью.

Что-то кружится рядом со мной, белое и мягкое, и приземляется на мое плечо. Марлена ахает:

– Алайна, смотри. Это снег.

Я смотрю на свое голое плечо, на идеальную снежную каплю, медленно тающую на моей коже. Еще одна падает на мой нос, другая – в волосы Марлены, и вот они уже повсюду вокруг нас, сотни ослепительных маленьких снежинок, окутывающих нас подобно полю из звезд. Она поднимает голову, сияя улыбкой, пока они ложатся ей на щеки и тают на коже.

– Вау, – шепчу я, потому что на самом деле я никогда не видела снега. Это, возможно, самое прекрасное, что я видела в своей жизни.

Она смотрит на меня широко открытыми глазами, полными благоговения…

– Моя мама всегда говорила, что, если разделишь с кем-то первый снегопад в году, это свяжет ваши души вместе на остаток года. Но я полагаю, мы уже перешли эту черту. – Она крепко сжимает мою руку, и в этот момент, со снегом на ее щеках и звездным светом в глазах, возможно, она самый красивый человек, которого я видела в своей жизни. Это кажется невозможным, волшебным, как будто мы находимся в Пустоте, как будто время замедлилось для нас, и это может продолжаться вечно. Мы обе выдыхаем одновременно, наше дыхание кружится в воздухе между нами, как нежный туман, а мое сердце колотится в груди, и тело дрожит, как во время шторма. И я хочу этого, я так хочу сократить дистанцию между нами, коснуться ее кожи, ее губ, вдохнуть ее запах и потеряться в нем.

И тут ясность бьет, как кинжал в спину, как копье в грудь. Потому что я не могу. Просто не могу. Несмотря на все то, в чем мы похожи и что мы разделяем, мы слишком разные. Я студентка, а она служанка. Я Волшебница, а она Смиренная. И при всей ее честности, при всех ее тяготах она все еще понятия не имеет, кто я на самом деле. Она не знает ничего про кровь на моих руках, про боль в моем прошлом, про темный и извилистый путь, по которому я собираюсь идти. Она видит то, что хочет видеть, то, чего жаждет видеть, но не видит меня.

Она не видит опасности.

Я должна быть начеку. Должна держать дистанцию. Для своей и ее безопасности. Мы можем быть союзниками, партнерами и друзьями, но не более. Я не могу сблизиться с ней, не могу рисковать причинить ей вред. Поэтому я отстраняюсь, хотя мне физически больно это делать.

– Ладно, – говорю я, поднимаясь на ноги и прочищая горло. – Нам пора возвращаться.

Разочарование мелькает на ее лице, но всего на секунду, а затем она кивает, скорее сама себе.

– Конечно. Тебе надо вернуться до того, как кто-нибудь заметит.

Затем она уходит, проскальзывая внутрь здания, и я следую за ней обратно, бросая последний взгляд на площадь вокруг меня, на этот первый слой непорочного снега, покрывающий все подобно вуали.

Внутри общежития ордена Нетро вечеринка подходит к концу. Под этим я подразумеваю, что большинство студентов разбрелись по своим кроватям или отрубились в общей комнате. Фонари погашены, в комнате темно и тихо. Зигмунд храпит, растянувшись без рубашки на полу. Десмонд и Фил привалились у дальней стены, тесно прижавшись друг к другу. Ее голова лежит у него на плече, его рука обнимает ее за талию. Открытые бутылки и наполовину осушенные кубки усеивают столы, и я подумываю налить себе еще один бокал, сомневаюсь в этом решении, снова подумываю и в итоге окончательно отказываюсь, решив, что оно не стоит того. Мне нужно поскорее выспаться.

Я поднимаюсь по лестнице и уже на полпути к себе в комнату, когда кто-то негромко кашляет, чтобы привлечь мое внимание. Профессор Калфекс отдыхает в нише под окном с бокалом вина в руке. Я сглатываю, пытаясь заставить себя протрезветь, и она явно замечает это, потому что фыркает с едва сдерживаемым смехом.

– Расслабьтесь. Сегодня мы празднуем, не нужно притворяться. – Она поднимает бокал и приканчивает содержимое одним глотком, затем отставляет его в сторону. – Возможно, мне стоило остановить вечеринку несколько часов назад, но что поделать. Это мое первое отмечание победы в качестве главы ордена за последние двадцать лет. Кто знает, когда представится еще случай?

Меня немного отпускает, но что-то в ее манере речи не позволяет полностью расслабиться.

– Мне всего лишь нужно выиграть два следующих испытания, и возможности вам предоставятся.

– Боги, а вы не робкого десятка. – Калфекс поднимается на ноги, посмеиваясь себе под нос. – Вы вообще понимаете значение того, что сделали?

– Я просто сделала то, что вы сказали мне сделать. Нашла слабость Мариуса и воспользовалась ею.

– О, вы сделали куда большее. Вы нашли лазейку в самой игре. Вы выставили посмешищем любимое развлечение Республики. И вы нажили себе много врагов сегодня, Алайна Девинтер. На вас, на ваших друзьях и на всем ордене Нетро теперь висит мишень. – Уголки ее губ подрагивают, выдавая ее напускную суровость. – И вы дали мне повод гордиться вами.

Нет ни одной стоящей причины, по которой меня должно заботить, что обо мне думает профессор-Волшебница из Блэкуотера, но мое сердце забилось чаще.

– Все настолько плохо? – спрашиваю я. – Они так сильно злы?

– Некоторые – да. Волшебники сохраняют свою приверженность ордену еще долгое время после окончания учебы. Многие выходцы из Авангарда будут кричать, что ваша игра была нечестной, до своих последних дней. И одним из них оказался Грандмастер Сената.

– Если моя стратегия была настолько спорной и оскорбительной для них, почему судьям просто не признать ее незаконной?

– Потому что объективно она не нарушала правил, – отвечает Калфекс. – Директор Абердин – Великий Объединитель, голос разума и рассудительности. Если бы он и судьи сегодня вынесли решение против вас, он бы продемонстрировал свою лояльность Мэдисону и Авангарду. Он бы пошатнул свою тщательно продуманную роль беспристрастного арбитра Республики. Так что, как бы его ни взбесила ваша выходка, сколько бы проблем она ему ни сулила, он обязан признать вашу победу. Вы загнали его в позицию, в которой у него не оставалось выбора. – Калфекс покачивает головой. – Что в итоге привело меня туда, где я сейчас нахожусь. Директор прислал вам сообщение. Он хотел бы встретиться с вами в своем кабинете, первым делом завтра утром.

Кровь в моих венах застыла, вся теплота от выпитого мгновенно улетучилась.

– Что? Почему?

– Абердин одержим идеей контроля, ему важно знать все, и он крайне ненавидит неожиданности, – говорит Калфекс, и, видимо, она тоже немного перебрала, потому что ей трудно скрывать свое презрение. – Могу предположить, что он хочет узнать, кто вы такая на самом деле.

Ее слова режут, будто лезвием, и я чувствую, как паника медленно начинает захватывать меня, пульсируя красным по краям зрения, а дышать становится труднее. О чем я вообще думала, напившись и расслабившись?

– «Завтрашнее утро» уже через несколько часов. У меня проблемы?

– Зависит от того, что вы ему скажете. Хотите совет? Не лгите ему.

В горле пересохло.

– Хорошо, я постараюсь.

Калфекс шагает мимо меня к лестнице, но останавливается прямо перед ней.

– Есть еще кое-что, о чем вам стоит знать. – Она стоит спиной ко мне, и я не вижу выражения ее лица. Ее голос ровен и холоден, будто глиф Льда.

– Дин Вейл умер час назад.

Глава 24

Прошлое

В тринадцать я учусь врать.

Мы сидим вдвоем на верхнем чердаке амбара, скрестив ноги друг напротив друга, на засыпанных сеном балках. Сегодня прекрасный день, ясное голубое небо, и длинные локоны Серы ослепительно переливаются в теплом солнечном свете. На ней красный сарафан, недавно приобретенный у пиратов Мидгарской бухты, и даже на мне новая пара бридж. Ревенанты тренируются вокруг нас в лучах раннего утреннего солнца, оттачивая новые клинки и устраивая поединки в грязи. Настроение в лагере приподнятое.

По суровому выражению на лице Серы этого и не скажешь.

– Хорошо, давай с самого начала. Соври мне.

Я закатываю глаза:

– Прекрати. Это глупо. Я умею врать.

– Если верить Шепот, не умеешь. – Она скрещивает руки на груди. – Все серьезно. Эта миссия очень важна, и Шепот поручила мне удостовериться в твоей готовности.

Я издаю скучающий стон. Она права. Эта миссия важна, возможно, самая важная из тех, которые у меня были. Спустя почти год в Хеллсуме мы настигли нашу цель. Реджинальда фон Клейра, влиятельного сенатора. Мы собираемся пробраться в его поместье, разобраться с прислугой и украсть его драгоценную красную книгу, в которой хранятся всевозможные секреты Республики. Полагаю, мы также убьем его, но помыслы Шепот не ясны. В любом случае план строится на том, что я и Шепот проникнем в особняк, притворившись заезжей торговкой и ее дочерью, и именно в этом кроется обман. «Если он увидит нас насквозь, мы обе мертвы, – настаивала Шепот. – Так что лучше тебе быть чертовски убедительной».

Я понимаю всю важность этого, но я не хочу сидеть взаперти в такой прекрасный день.

– О чем мне надо соврать?

– Если скажу я тебе, то ты уже не сможешь соврать, дурочка, – смеется Сера. – А как тебе такое? Сыграем в солдатскую игру для пирушек. Назови две правды и одну ложь.

– Будет неинтересно, если мы не будем пить при этом, – ворчу я, хотя, честно говоря, у меня до сих пор болит голова после наших злоключений с хересом. – Хорошо. Что скажешь на это? Я боюсь пауков, я люблю жасминовый чай, я…

– Ложь.

– Что?

– Последнее, о чае. Это была неправда.

– Нечестно. Ты уже это знала! В игре нет смысла, если мы все друг о друге уже знаем!

– А все ли мы знаем? – После слов Серы я понимаю, что угодила в ловушку. – Мне постоянно снится, как я падаю. Карлита мне больше не нравится. Ночь, когда мы пили херес, была лучшей в моей жизни. – Я моргаю и смотрю на нее, но она отвечает лишь легкой усмешкой на губах с ямочками на щеках и довольными огоньками в глазах. – Ну?

– Первое? Нет, третье. Или никакое из них, они все правдивы, в этом уловка, – пытаюсь угадать я. – Я не права?

– Нет. Ты никак не сможешь угадать, потому что я умею врать.

Я рычу от досады. Я знаю, что она права, но она так подкована только потому, что ей помогали. Пока я занималась во дворе и оттачивала мастерство глифов с Павлом, Сера училась у Шепот, перенимая все особенности ее ремесла: шпионаж, обман и стратегическое мышление. Может, я и являюсь секретным оружием Шепот, но Сера станет ее преемницей.

– Хорошо, обучи же меня, о мудрейшая.

– Как же я ждала этих слов, – улыбается она. – Приступим. Слушай внимательно. Секрет хорошей лжи в том, что за ней кроется правда. Если ты знаешь, что лжешь, то и другие заметят это. Поэтому уловка заключается в том, чтобы убедить себя, что ты говоришь правду, произнося одно и чувствуя другое. Если ты собираешься врать о любви к жасминовому чаю, то ты не должна о нем думать. Тебе стоит подумать о чем-то, что тебе нравится, представить это в голове максимально реалистично и убедить себя, что именно об этом ты сейчас говоришь. Например, о тех кремовых пирожных, которые мы брали на рынке в Брисбейне.

– Какие же это были пирожные…

– Правильно. Подумай о них, подумай о своих ощущениях. Говори правду об этих пирожных, хотя говоришь о чае. Все, о чем я могу теперь думать, – это кремовые пирожные.

– Звучит сложно.

– Ничего подобного. – Сера пожимает плечами. – Слова – это воздух и ничего больше. Твой рот может говорить о чем угодно. Значение имеет только то, во что верит твое тело, разум и сердце. – Она останавливается. – Тебя предает твое сердце.

Я хмыкаю:

– Ты заделалась в поэты?

– Может быть, – отвечает она. – Может, когда ты засыпаешь, я ускользаю в лунном свете, чтобы писать строфу за строфой прекрасную поэзию.

Я смотрю прямо на нее:

– Это ложь? Правильно? Сейчас ты соврала?

Теперь она смеется.

– Попробуй еще раз. Делай так, как я тебе говорила. Подумай об одном и скажи о другом. Найди правду за ложью.

– Ладно. – Я делаю полный вдох и начинаю. Я воображаю, насколько это мне подвластно, голову паука, его жутко шевелящиеся ножки, то, как моя кожа покрывается мурашками от страха того, что один из них бежит ко мне. Я чувствую так сильно, как только могу, внутреннее крутящее в животе отвращение. – Я ненавижу акул. Я люблю танцевать. На следующий день после хереса меня вывернуло шесть раз.

Сера кивает.

– Уже лучше. Серьезно. У тебя стало получаться.

– Но?

– Но, очевидно, про акул была неправда.

Я вскидываю ладони к лицу:

– Это, черт побери, невозможно!

– Не выражайся. – Сера мягко сжимает мое плечо. – У тебя получится, Алка. Я это знаю. Но за неделю может не выйти освоить все сразу.

– Насчет миссии…

Я чувствую, как Сера напряглась, и, когда я смотрю на нее, она закусывает губу от волнения.

– Что, если… что, если мне отправиться на миссию? Я легко с этим справлюсь.

– Что? Нет. – Я качаю головой. – Тебе нельзя на миссии. Это слишком опасно, помнишь?

– О, но для тебя-то не опасно, да? – Она отстраняется и выглядит уже по-настоящему рассерженной, что необычно для нее; Сера может быть меланхоличной или отстраненной, но выходить из себя не в ее привычках. – Мне уже двенадцать. Я ничему не научусь, если продолжу сидеть здесь, пока ты на заданиях. Это нечестно!

– Сера…

– Нет, я серьезно, – настаивает она, и неужели она правда чувствовала себя так всегда? Она копила в себе злость и раздражение, а я ничего об этом не знала? Она действительно превосходный лжец. – Да, ты лучший вор и лучшая в драке, я это признаю. Ты Волшебница, а мне дорога туда закрыта. Но суть этой миссии – то, к чему меня и готовили. В этом весь смысл моего существования. Почему же не я иду на нее?

– Тебя могут ранить.

– Как и тебя! – практически кричит она. – Но я уживаюсь с этим. Каждый раз, когда ты уходишь, я волнуюсь, не нахожу себе места, и меня охватывает дрожь при мысли о том, что это может быть конец, что, может, в этот раз ты не вернешься, что в этот раз я тебя потеряю. Это ужасное чувство, Алка. Просто невыносимое. Но я научилась справляться с ним. И вы с Шепот тоже должны.

Повисает долгая тишина, пока я пытаюсь подобрать слова. Я хочу спорить с ней, но не могу. Каждое слово из сказанных ею полностью правдиво, и мы обе это знаем. И как бы мне ни хотелось отказать ей, чтобы она осталась здесь в безопасности, я не могу этого сделать. Для нее это важно и значит очень многое. Мне придется уступить ей.

– Хорошо, – наконец говорю я. – Я поговорю с Шепот, я скажу ей, чтобы тебе разрешили пойти. А если она откажет, то я буду настаивать и скажу, что не возьмусь за задание.

– Серьезно?

– Конечно – Я притягиваю ее к себе, чтобы обнять. – Сера, я люблю тебя, и это важно для тебя. Я не буду стоять у тебя на пути.

– Ты лучшая сестра на свете.

– Знаю, – смеюсь я. – Просто пообещай мне, что ты будешь в безопасности, хорошо? Пообещай, что вернешься.

– Обещаю, что вернусь. – Она крепко обнимает меня в ответ.

Ложь.

Глава 25

Настоящее

Кабинет директора Абердина располагается в главном здании на верхнем этаже, поэтому, чтобы добраться туда, мне нужно пройти через весь кампус. Солнце ярко светит и отражается от свежевыпавшего пушистого снега, покрывающего площадь, что не помогает пульсации в моих висках. Я надеялась, что большая часть студентов будет спать, но многие выбрались посмотреть на первый снег в этом году. Студенты лежат на снежном покрове и лепят Богинь руками и ногами, а другие играют в снежки или просто наслаждаются происходящим, сидя на скамейках. Смотритель Тимс наблюдает за несколькими Смиренными, подметающими двор, и ворчит, когда я прохожу мимо. По центру площади профессор Хэпстед объясняет что-то небольшой группе зевак. Снежный ком парит в воздухе перед ним, в то время как он рисует линии в пространстве своими локусами, создавая дымку из серебряных нитей света, которые окутывают его, будто муху в паутине.

Я просто хочу тихо пробраться через площадь к кабинету Абердина и встретить то, что меня там ждет, но каждый на моем пути оборачивается и пристально следит за мной. Каждый, даже профессор Хэпстед, который настолько потерял интерес к снежному кому, что тот рассыпался в начерченной паутине. Некоторые из студентов, особенно из Авангарда, смотрят на меня со злобой и ненавистью. Но удивительно большое количество наблюдают без осуждения, скорее с уважением, а некоторые даже улыбаются. Девушка в одеждах Явелло машет мне рукой. А парень в плаще Зартана поднимает в воздух кулак.

Кажется, не мне одной хотелось видеть Авангард побежденными.

Кабинет располагается в четырех лестничных пролетах наверх, и каждый шаг к нему наполняет меня ужасом. Я была уверена в своих способностях обманывать других студентов и профессоров, но одно дело – смешаться с коллективом ордена Нетро, и совсем другое – сидеть в маленькой комнате один на один с директором и врать ему, глядя в глаза. Сера справилась бы с этим без проблем. Но Серы здесь нет.

Кабинет Абердина находится за двумя тяжелыми дверями, украшенными орнаментом, детально изображающим образы Богов. Я стою в замешательстве несколько минут, но никто не выходит меня пригласить, поэтому я мягко сдвигаю массивные створки.

Кабинет директора огромен. Все стены заставлены книжными полками в высоту почти трех этажей, достигая куполообразного потолка, расписанного под ночное небо. Занавеска из алого шелка закрывает широкое окно у дальней стены, а комнату освещают десятки встроенных в стены магических фонарей. В углу стоят напольные часы со стеклянной передней панелью, так что я могу видеть сотни замысловато движущихся шестеренок. Реликвии стоят за стеклом витрин: пара зазубренных локусов, шестиглазый череп, палаш больше моей головы. Но настоящая ценность в центре комнаты на высоком помосте, заключенная в стекло. Огромный фолиант, скованный цепями и запечатанный кристаллическим замком. Кодекс Трансценденции. Меня охватывает дрожь при одном только взгляде на него.

Сам Абердин сидит за столом на другой стороне комнаты. Он указывает на кресло напротив.

– Пожалуйста, присядьте.

Я опускаюсь в кресло всего на расстоянии стола от человека, который отобрал у меня все.

– Директор, вы хотели меня видеть?

– Я хотел вас поздравить! – На его лице сияет улыбка, от которой будто становится теплее. Он, как всегда, облачен в длинную темно-пурпурную мантию, украшенную сотнями светлых маленьких бусинок. Его седые волосы заплетены в аккуратную косу за спиной, на глазу белая повязка, а на лбу покоится серебряный обруч.

– Ваша вчерашняя победа войдет в учебники истории.

– Благодарю вас, директор. – Я уважительно склоняю голову, стараясь придать голосу нотки благоговения и немного гордости. «Отыщи правду за ложью», – думаю я. А правдой здесь будет мысль о Шепот.

– Если с моей стороны не будет слишком дерзко спросить. – Он откидывается на спинку кресла. – Не каждый день кто-то придумывает совершенно новую стратегию для Балитесты. И даже не каждый десяток лет. Как вам удалось дойти до такого смелого решения?

Это проверка, без сомнений, но я не уверена, что именно он проверяет, и это проблема.

– Я знала, что мне нужна какая-то уникальная стратегия для победы, поэтому я провела недели за чтением отчетов по играм, и затем… – Я пожала плечами. – Затем меня осенило.

– Как примечательно, – единственный целый глаз Абердина излучает хитрость. – И вы сделали это в одиночку? Без чьей-либо помощи?

На моем лице ни дрогнул ни один мускул, хотя по спине пробежал холодок. Он спрашивает о Марлене? Как много он знает?

– Смиренная служанка из ордена Нетро помогла мне. Она…

– Я спрашиваю не о какой-то там служанке, – Абердин перебивает меня с ноткой раздражения в голосе. – Я спрашиваю, помогал ли вам кто-то из других студентов? Может, кто-то из благородных домов?

Фух. Фух. Он не предполагает, что я могла придумать такое самостоятельно. Он считает меня простушкой, орудием, направленным против него, дурочкой, которой манипулирует кто-то более влиятельный. Я едва сдерживаю смех. Он понятия не имеет, что происходит на самом деле.

– Нет, мне никто не помогал. – Мой голос спокоен.

– Примечательно. Воистину примечательно. – Абердин откидывается назад, улыбаясь, и я уже было решила, что опасность миновала, как вдруг он резко становится серьезным и, поглаживая подбородок, сверлит меня взглядом. – В таком случае, спасибо за прояснение моих вопросов, леди Девинтер. Полагаю, я наконец понял.

– Поняли что?

– Я признаю, вы были для меня в каком-то роде загадкой, – произносит он. – При первой нашей встрече, что ж, не сказать, что я был впечатлен. Я думал о вас как об еще одной заносчивой девице, нетренированной и неподготовленной, проливающей вино в главном зале и чуть не убившей себя глифом Льда. А затем вы проворачиваете ход столетия на испытании, и я просто оказываюсь озадачен. Кто эта девушка? Но теперь, теперь я все понял. – Он подается вперед, смотря прямо на меня. – Я знаю, кем именно вы являетесь.

Не моргать. Не вспотеть. Не дать сердцу предать себя.

– И кто же я?

Он поднимается из кресла, оказываясь гораздо выше, чем я предполагала.

– Чужачка, – говорит он. – Ты первая из семьи, кто получил Божью метку. Волшебница, которую вырастили Смиренные на Богами забытом клочке земли на другой стороне мира. Твой отец – отличившийся генерал, заслуживший себе имя отвагой и умом. Человек, слепивший сам себя из ничего, одной только хитростью и даром убеждения. А ты – дочь своего отца. – Я не знаю, что мне отвечать и как ответила бы Алайна, но мне и не нужно, потому что он продолжает говорить. – Ты здесь не затем, чтобы заводить дружбу или учиться магии, да, леди Девинтер? Нет, ты здесь, чтобы завоевать себе имя. Чтобы Дом Девинтеров получил свое место в обществе. И ты готова делать, что потребуется, чтобы достичь высот. Ты не великая Волшебница, о нет, но ты умна и амбициозна и готова на все, готова нарушить любые правила ради победы. Я прав?

– Правил я не нарушила, – отвечаю я, на что он смеется. – Но вы правы. Я амбициозна, я хочу победить, и я пойду на все ради этого.

– Я уважаю это. Правда уважаю. – Он расхаживает по кабинету, так что мне приходится поворачиваться в кресле, чтобы следовать за ним взглядом. – Но, будучи твоим директором и главой этого великого места, я чувствую за собой долг предупредить тебя. На моем длительном посту я видел десятки студентов, похожих на тебя. И ни для кого из них хорошим это не закончилось.

– Почему же?

Вместо ответа на мой вопрос Абердин шагает до напольных часов и кладет руки на его деревянную отделку.

– Байрон Блэкуотер был первым директором этой школы. Он был великим человеком, Первым отцом, мечтателем, помогавшим построить нашу обожаемую Республику. А знаешь, каким был его первый указ на посту? Установка именно этих часов. – Его рука скользит по поверхности практически с нежностью. – Это прекрасная машина, составленная из сотен маленьких деталей, работающих сообща в идеальном балансе и гармонии. Каждая шестеренка, каждый рычажок, каждый циферблат на своем месте. А вместе они образуют что-то по-настоящему великое и невероятное, что-то, что просуществует веками. Вы понимаете меня, леди Девинтер?

– Боюсь, что нет.

– Я чувствую себя ответственным за сложные механизмы, леди Девинтер. За эти часы… за школу… и за Республику. И что для меня важнее всего, единственное, что для меня важно, так это поддерживать слаженную работу этих механизмов. – Он отходит от часов и направляется ко мне. – Конечно, я придерживаюсь собственных убеждений. Я ненавижу варварские ритуалы, такие как кагни-вар, даже если Сенат настаивает на моем согласии. Я толкую о мудрости мирного подхода Грандмастеру Мэдисону, даже когда он развязывает бесконечные войны. Я хотел бы видеть мир мягче, добрее, лучше… но все же, когда я должен, я отодвигаю свои убеждения на задний план. Я соблюдаю нейтралитет. Нейтралитет и умеренность превыше всего. Почему? – Абердин делает паузу. – Потому что я всего лишь одна из деталей. И если я поставлю себя выше остальных, позволю стать себе больше, чем необходимо, если я дам волю своим амбициям, тогда весь механизм развалится.

Алайна бы на моем месте разозлилась. Я и злюсь за нее.

– Вы говорите мне знать свое место, директор?

Абердин прижимает руку к груди с выражением обиды на лице.

– Я бы никогда такого не сказал! Я лишь прошу вас быть осторожной. Система, общество существуют, чтобы защищать своих… и уничтожать чужаков. Такова их природа. – Он делает еще один шаг в мою сторону. – Если ты сможешь найти место в этой системе, влиться в нее и научиться, когда стоит лезть выше, а когда затихнуть, когда сиять самой и когда продвигать других, в таком случае я вижу в тебе великое будущее. Я вижу прославление для твоей семьи и для тебя…

Он подходит прямо ко мне, даже слишком близко. Я чувствую запах его парфюма, розовая вода и лаванда, чувствую исходящее от него тепло. Я так напряжена, будто в любую секунду взорвусь.

Затем он тянется ко мне и хватает меня за плечи, по-настоящему касаясь меня своими ужасными бледными руками, и мой живот начинает крутить, а кожа покрывается мурашками. Мне приходится напрягать каждую клеточку своего тела, чтобы не выхватить локус и не всадить его ему в горло.

– Небольшой совет, леди Девинтер. – Он наклоняется так близко, что я чувствую, как его борода царапает кожу на моей щеке, его дыхание на своей шее, губы почти касаются моего уха, а его голос клокочет в глубине. – Когда придет время второго испытания… Проиграйте.

Затем он отступает, и на его приветливом лице обыденная маска из улыбки, снова добрый директор.

– Мы поняли друг друга?

Цель. Цель. Думай о цели.

– Да. – Я сглатываю, и мой голос дрожит больше нужного, но, возможно, для Алайны в самый раз. – Я поняла.

– Хорошо. – Он отходит обратно к своему столу и опускается в кресло напротив меня. – В таком случае, если все прояснилось, полагаю, что мы можем вернуться к своим делам.

– Конечно, директор. – Я опускаю глаза и по-прежнему чувствую на себе его руки и дыхание. – Благодарю за ваш совет.

Я встаю из кресла и выхожу за дверь. Только спустившись по лестнице наполовину, я даю себе выдохнуть, выпуская напряжение, подобно пару из кипящего чайника. Я прижимаюсь к стене, задыхаясь и дрожа, и остаюсь там на добрые десять минут, с закрытыми глазами, только вдыхая и выдыхая, позволяя воздуху наполнять грудную клетку, вновь становясь собой. И напряжение уходит вместе с растворяющимся страхом разоблачения. Все, что остается, – это пылающее от праведного гнева сердце.

Эта ярость вызвана не моей детской травмой или политической пропагандой, взращенной во мне Шепот. Нет, это что-то новое, что-то личное и напрямую связанное со мной сейчас. Я злюсь за себя, за Фил, за Зигмунда, Тиш и за всех Нетро. Никто из нас не желал такой судьбы – быть зачисленными в наименее уважаемый орден. Ужасно, что нас высмеивают на каждом шагу. Ужасно, что нам приходится участвовать в игре, где все правила против нас. Но, когда мы действительно побеждаем, когда выкладываемся на полную, рискуем всем и прорываемся вперед, после этого Магнус пытается угрозами склонить меня к проигрышу?

Да пошло оно. Пошло оно все до последнего. Магнус Абердин хочет, чтобы я знала свое место? Он дорожит своими драгоценными часами, своей системой и своим порядком?

Я отберу у него все. Я раздавлю его. Полностью уничтожу. Я убью его, обещаю, и я отправлю в ад все, что он так ценит и любит.

Но сначала я выиграю для Дома Нетро чертово второе испытание.

Глава 26

Настоящее

День основателей – самый значимый праздник в Республике, поэтому, конечно, он имеет первостепенное значение для Блэкуотера. По словам Фил, Гала-концерт в честь Дня основателей является самым важным общественным мероприятием учебного года, грандиозным балом для всех студентов и преподавателей в честь основания Республики. Однако патриотический настрой – всего лишь предлог; важна сама вечеринка. Стильные платья и дорогие костюмы, лучшая еда и напитки, великолепный декор и выступление ведущего республиканского оркестра.

Фил не может прекратить тараторить. А мне этого хочется меньше всего на свете.

Мне удавалось избегать больших праздничных приемов осенью и зимой, проспать весь Праздник урожая и прятаться в комнате во время Ночи огней. После той кошмарной поездки в деревенский паб казалось, что так будет безопаснее. Но от Гала-концерта в честь Дня основателей никуда не деться. Во-первых, он обязателен, и Фил говорит, что никогда не простит мне, если я его пропущу. Вот почему я сижу в ее комнате в массивном платье, морщась, когда она заплетает мои волосы в косу, обвивающую мою голову подобно короне.

– Ну не знаю, Фил, – говорю я, оглядывая себя. Оказалось, что ни одно из платьев, в которых я приехала, не было достаточно формальным, поэтому Фил заказала мне новое у городского портного. Это нечто иное, похожее на те платья, которые я видела в книжках о принцессах. Оно пышное, темно-алое, цвета зимних роз, цвета крови на снегу. Верхняя половина сидит, как вторая кожа, плотно обнимая мою талию, спускается вниз длинным узким вырезом, от которого я чувствую себя беззащитной. Воротник обрамляют оборки из черного кружева, а сзади – тонкая черная сетка, украшенная десятками вышитых роз. Ниже талии спускается пышная юбка из множества закручивающихся оборок, похожих на свадебный торт в красных тонах. Длинные кружевные перчатки закрывают мои руки, доходя до локтей, и изящные черные ленты завязаны бантами вдоль рукавов. И, конечно, в нем совершенно некуда спрятать локус.

– Если Мариус что-то предпримет во время танцев, в этом платье я ничего не смогу сделать.

– Никто ничего не предпримет, – отвечает Фил и сильнее нужного дергает за косы. – Смысл Дня основателей состоит в том, чтобы отложить все разногласия в сторону и праздновать вместе как маровианцы. Ордены не соревнуются во время бала. На одну только ночь мы становимся равными.

«За исключением всей прислуги из Смиренных, благодаря которым ночь действительно состоится», – думаю я. Больше недели мне не предоставлялась возможность попрактиковаться с Марленой, потому что она была занята подготовкой праздника, ночами напролет нарезая фрукты и вышивая декорации. Я смотрю на свое красивое платье и думаю, сколько покрытых мозолями рук Смиренных приложили к нему свои усилия.

– Ну, раз ты так говоришь… – говорю я Фил. – Но я все равно буду начеку.

– Как ты умудряешься быть такой мечтательной и одновременно такой циничной? – смеется Фил. – Давай веселей! Будет очень круто. Танцы, пир, вино, музыка… – Она делает паузу, наклоняясь ко мне с заговорщицкой улыбкой. – Романтика.

– Убейте меня.

Фил играючи дергает за косу.

– Все знают, что сегодня лучший момент выразить свою симпатию к тому или к той, к кому ты неровно дышала весь год. Будет много безответных признаний и долгожданных поцелуев. И это чудесно.

Я недоверчиво поднимаю бровь, смотря на нее.

– Я не могу даже вообразить, будто у тебя есть кто-то конкретный для такого поцелуя. Его имя совершенно не начинается с «Д» и не заканчивается на «Есмонд»».

– Между нами ничего нет. Ну, было бы отлично, если бы было. Я очень хотела бы. Но нет. И вообще, заткнись. – Щеки Фил горят. – Кроме того, я скорее думала о тебе и о том принце…

– Талине? – моргаю я. – Нет, между нами ничего нет.

– Ну конечно. Я видела вас двоих на ваших прогулках. Вы выглядели ужасно довольными.

Это так. Я провела несколько вечеров с Талином. Когда мы гуляли по кампусу и снег так приятно хрустел под нашими ногами, он рассказывал мне о своем доме, об огромных каменных зиккуратах и кристальных пустынях. Мы сочувствуем друг другу из-за проблем в учебе, смеемся над помпезностью церемоний, критикуем тот бред, что подается нам под эгидой истории.

Он заставляет меня смеяться, и это многое значит. А когда он берет мою руку или я сама берусь за его, мне становится жарко и сердце бьется чаще. Это значит еще больше.

И все равно я не дам Фил этого знать.

– Мы всего лишь друзья.

– Перестанете быть ими после того, как он увидит тебя сегодня. – Фил с гордым выражением делает шаг назад. – Взгляни-ка на себя.

Я поднимаюсь из кресла и поворачиваюсь к висящему в полный рост зеркалу на стене напротив Фил. У меня перехватывает дыхание. Я примеряла много различных образов за свою жизнь, но, думаю, никогда еще не выглядела так красиво, как сейчас. Девушка в отражении напротив меня… Она поразительна. Пышное алое платье идеально подчеркивает мое тело, переливаясь красным при каждом движении, как звездный пейзаж. Мои волосы сплетены в королевскую корону и спускаются по спине тонкими прядями. А макияж, который сделала мне Фил, со всеми этими припудриваниями и кисточками… ресницы подчеркнуты, губы сияют темно-красным, а веки – мягко-лиловым. На щеках блестят хлопья нежного золота, а бриллиантовые серьги в форме слезы ловят свет, словно призмы.

– Давай, признайся. Я отлично постаралась, – говорит Фил.

– Да, – отвечаю я, но я ошеломлена и потеряна, будто во сне. Смотря в зеркало, я совсем не вижу себя. От тощего Ревенанта, спящего на мешках сена, от грязнули с растрепанными волосами и полными ярости глазами не осталось и следа. Смотря в зеркало, я не вижу ни единого намека на Алку Челрази. Я вижу только Алайну Девинтер, и она чертовски красива.

– Все в порядке? – спрашивает Фил, чувствуя, что мое состояние изменилось. – Я сделала что-то не так?

– Нет. – Я делаю глубокий вдох, заглушая беспокойство. – Просто это прекрасно. Все это. – Я беру ее за руку и следую к двери, подальше от зеркала и этого чужого для меня отражения. – Пойдем. Отправимся на праздник.

Я беспокоилась, что буду выделяться, но это опасение развеялось спустя секунду после того, как я спустилась по лестнице и увидела, что все вокруг одеты не хуже. Фил, конечно же, присмотрела себе наряд не хуже, чем для меня: облегающее пурпурное платье с вышивкой синего цвета в виде морской пены. На Десмонде строгий южномаровийский костюм с рюшами на воротнике и высокими чулками, а также шелковое пальто со светящимися жемчужными пуговицами. На Тиш традиционный костюм Киндрали, прозрачная серебряная туника без рукавов, которая спадает с тела, как вуаль, демонстрируя все их элегантные тату. Зигмунд выглядит как велкшенский военачальник старых времен, в черном кожаном плаще с металлическими шипами, отороченном мехом и волчьей шкурой. Все улыбаются, видя меня, Тиш хлопает меня по спине, а Зигмунд издает вой, что, я полагаю, приемлемо на севере. Я улыбаюсь в ответ, может быть, даже искренне, и мы все вместе направляемся в главный зал.

Я думала, что зал был красиво украшен в первый вечер, когда мы пришли туда на банкет. Но, как только мы прошли за широкие створки дверей, моя челюсть поползла вниз, потому что зал не просто красив. Он невероятен. В нем уже собрались десятки студентов, море из длинных платьев и безупречных костюмов. Воздух буквально пульсирует от магии, долгих часов работы вспомогательного персонала. Пол изменен так, чтобы он выглядел как ночное небо с образами звезд, комет и планет, кружащихся и сияющих под нашими ногами. Сотни разноцветных фонарей кружатся на невидимых нитях, окутывая комнату лучами красного, фиолетового и розового цветов. Ленты изумрудного света кружатся и танцуют в воздухе подобно змеям, гоняющимся за своими хвостами. Столы, расставленные у дальней стены, уставлены горами приправленного пряностями мяса, сливочных пирожных и спелых сочных фруктов. Смиренные в официальных костюмах стоят у колонн с бутылками игристого вина, которое они готовы предложить любому желающему. Вокруг звучит музыка, прекрасный оркестровый вальс. Даже со всеми моими знаниями о магии я не могу осознать, не могу понять, где кончаются глифы и начинается тяжелый труд Смиренных.

Оглядываясь вокруг, я вижу все привычные лица: Мариус Мэдисон хвастается о чем-то в шелковом костюме, украшенном золотой отделкой, Виктория Абердин спокойно наблюдает за всем в ярко-синем платье, и даже профессор Калфекс, откинувшись, сидит на скамейке в затененном углу с кубком вина в руке.

– Ну? – спрашивает Фил. – Теперь можешь сказать. Я была права, а ты рада, что пришла сюда.

– Спроси меня еще раз под конец вечера, – отвечаю я. – А теперь, если ты не против, я возьму себе выпить.

От вина я бы не отказалась, но меня больше всего интересует та, кто его наливает. Марлена стоит в дальнем конце комнаты в белоснежном костюме, ее волосы собраны в высокий хвост. Я пересекаю зал ей навстречу, лавируя между танцующими, и ее глаза вспыхивают, когда она замечает меня, а на ее губах появляется милейшая из улыбок.

– Могу я предложить вам немного вина, миледи? – спрашивает она с таким весельем в голосе, что я задумываюсь, не попробовала ли она уже сама.

– Боги, конечно, – отвечаю я, прислоняясь к столу рядом с ней. – Думаю, что о формальностях можно забыть. Никто нас не услышит за музыкой.

– Как скажешь, – Она передает мне кубок с вином, и я замечаю, как ее взгляд на секунду задерживается на мне. – Ты прекрасна, правда. Будто Богиня во плоти.

– Все выглядят красиво, когда на них настолько дорогой наряд.

– Может быть, но не так красиво, как ты. – Она оглядывает меня еще раз и закусывает губу, от чего мои щеки розовеют. – Я рада, что ты здесь, – произносит она. – Приятно поговорить с кем-то, для кого не нужно натягивать на лицо улыбку или беспокоиться, что ко мне полезут приставать. – Марлена закатила глаза. – Буду честна с тобой, вам, Волшебникам, День основателей, может, и нравится, но в нас, Смиренных, он вселяет ужас.

– Представляю. – В наших разговорах Марлена стала более открытой, все больше рассказывая мне о трудностях жизни Смиренных, погружая меня в этот мир, полный секретов, страхов и обид. Конечно, многое еще сокрыто, но завеса уже приподнята. Из-за этого я начинаю скучать по Ревенантам, по нашей пестрой команде, по всем своим друзьям из Смиренных.

– Внимание, внимание, дорогие студенты и профессора! – раздается голос из передней части зала, и музыка мгновенно прекращается, как будто ее и не было. Яркий белый свет освещает сцену на другом конце праздничного пространства. На директоре Абердине длинная мантия, и, когда он выступает вперед, я понимаю, что она зачарована глифами; она меняет цвет при каждом шаге, от ярко-бирюзового к огненно-красному и в успокаивающий кремовый. Его длинная седая борода спускается до талии десятками переплетенных кос, а серебряный венец, усыпанный драгоценными камнями всех цветов, украшает его лоб. Он похож на волшебника из книжек, на одного из Первых отцов.

– Добро пожаловать! Добро пожаловать на праздник в честь Дня основателей!

Все аплодируют и радуются, даже Марлена. Я заставляю себя вторить им, хотя до сих пор чувствую его руки на своих плечах, чувствую его мерзкое дыхание у своего уха.

– Я знаю, что вы пришли сюда за танцами, яствами и весельем, но сначала разберемся с формальностями, – произносит Абердин и взмахивает рукой. За его спиной развернулись знамена с символами пяти орденов и несколькими числами. Наши очки за первое испытание. – Таково положение Великой игры.

Нетро – 11

Явелло – 7

Зартан – 5

Селура – 5

Авангард – 2

Мой взгляд устремлен на числа, но я чувствую, как глаза высматривают меня, чувствую взгляды и перешептывания. После первого испытания прошло два месяца, и все до сих пор не могут поверить в существование мира, в котором Нетро впереди Авангарда. Я наслаждаюсь этим чувством, упиваюсь им. Пусть смотрят, пусть шепчут, пусть таращатся. Это только начало.

– Однако игра переменчива, как и все игры, – продолжает Абердин. – Таким образом, для меня большая честь объявить о втором испытании! Через две недели все мы соберемся для проверки нашей смекалки и выносливости, испытать силу магии и мудрость! Вторым испытанием станет… Лабиринт Мучеников!

По залу проносится нервный смешок. Я наклоняюсь к Марлене и шепчу:

– Что это еще за Лабиринт Мучеников?

– Одно из самых сложных испытаний, – отвечает Марлена. – В прошлый раз четырнадцать студентов серьезно пострадали, пятеро погибли. А одного так и не нашли.

Прежде чем я успеваю обдумать сказанное, Абердин хлопает в ладоши, и этот звук подобен удару грома.

– Но достаточно разговоров о соревнованиях! – заявляет он и вздымает руки к потолку. За его спиной знамена изменяются, счет очков исчезает, а на его месте появляется изображение десяти Волшебников старых времен, одетых в длинные мантии и остроконечные шляпы, держащихся за руки в единстве. – Обратимся же к цели этого великого дня. Пятьсот лет назад десять человек собрались вместе, объединенные одной идеей. Когда в мире царил хаос, они увидели путь к порядку. Когда на континенте правил раздор, они увидели… Республику. Сегодня мы собрались, чтобы почтить заслуги этих великих людей! Сегодня мы чествуем Первых отцов!

Все снова ликуют с таким шумом, что зал сотрясается, и музыка милосердно потопляет продолжение речи.

– Думаю, что мне понадобится еще вино, – говорю я сквозь натянутую улыбку.

– Может, тебе стоит пока воздержаться, – произносит Марлена, смотря мимо меня. – Полагаю, для тебя ночь только начинается.

Я оборачиваюсь и вижу его. Принц Талин Рейвенсгейл IV идет сквозь толпу, его взгляд прикован ко мне. На нем современный наряд из мягкого шелка, ярко-красного, как закат в пустыне, который облегает его подобно тени. Его пиджак летит вслед за ним, будто плащ, а полированные обсидиановые пуговицы рубашки расстегнуты сверху, обнажая его крепкую грудь и тонкие ключицы. Ониксовые и рубиновые кольца блестят на его пальцах, а церемониальная серебряная цепочка висит на груди, прочно закрепленная на плечах. Его свободно распущенные волосы ниспадают вокруг головы. На лице макияж, губы в золоте, а глаза обрамлены горизонтальной ярко-синей полосой.

У меня перехватывает дыхание. Он красив. Боги, как же он красив.

– Леди Девинтер, – произносит он мягким низким голосом, протягивая руку. – Могу ли я пригласить вас на танец?

Я чувствую интерес смотрящих на нас, вижу отведенный взгляд Марлены. Я чувствую укол вины при воспоминании о прикосновении ее руки к моей щеке, до сих пор отдающей электрическим покалыванием. Я отгоняю его прочь. Сейчас все по-другому. Талин – Волшебник, черт, он принц. Он правит здесь балом. Он не пострадает из-за меня.

Я могу это сделать. Нет. Я хочу это сделать.

Я беру его за руку и позволяю притянуть меня к себе на танцполе, а музыка нарастает до знакомого быстрого темпа. Мартесисто. Старая добрая классика.

Мы делаем шаг навстречу друг другу, плотно прижимаясь, наши руки подняты, а ладони соприкасаются, и вот мы уже движемся как одно целое. Шаг в сторону, шаг назад.

– Я смотрю, тебе знаком этот танец, – говорит Талин.

– Конечно. Его знает каждый в Республике. – Во всяком случае, каждый Волшебник и знатный человек. Я провела два года с Шепот за изучением всех вещей, которые мне были нужны, чтобы влиться в общество, включая месяц разучивания танцев для знати. – Лучше скажи, откуда тебе он известен? Не думаю, что в твоем королевстве он популярен.

– Удивительно, но это так, – отвечает Талин. Наши тела идеально движутся вместе, кружась по тонкому кругу, как две свечи во вращающейся люстре. – Одна из немногих маровийских диковинок, которая прижилась. Ваш посол представил этот танец на одном из вечеров моей матери в саду, и он вызвал бурю эмоций при дворе.

– Ты тогда его и выучил? От посла?

– Не совсем. – Мы расходимся, соприкасаясь только кончиками пальцев, чтобы затем снова сблизиться в быстром ритме танца. – От дочери посла.

Я точно знаю, что за игру он ведет, но все равно ведусь на нее.

– Теперь мне все ясно. Ты танцуешь Мартесисто со всеми маровийскими девушками.

Его озорная улыбка сияет при свете.

– Только с теми, которые мне действительно нравятся.

Биение моего сердца на секунду участилось, а румянец обжег щеки. Что полностью нелепо, потому что я знаю, что он неисправимый сердцеед королевских кровей, а я здесь ради своей миссии. Я намеренно закатываю глаза и совсем немного отстраняюсь от него. Мы танцуем самую быструю часть композиции, когда темп растет, мы движемся вперед и назад, мои ноги ступают между его, руки расходятся и сжимаются, взмахивают и качаются. Все пары вокруг нас тоже набирают скорость, вихрь кружащихся юбок и стильных костюмов. Мы – два тела в море движения, две звезды в спиральной галактике.

Это должно быть красиво.

И это правда красиво.

В этом главная проблема.

У меня всегда были трудности с этой частью танца. Ноги нужно ставить чертовски правильно, и слишком много движений для рук. Я немного поскальзываюсь, моя пятка вонзается в ботинок Талина, но он даже не реагирует, просто изящно скользит в сторону, как будто ничего не произошло. Он танцует сейчас так же, как танцевал в таверне, когда мы уклонялись от ударов Дина, его движения грациозны и легки, как будто для него это проще простого.

– Давай поговорим напрямую, – говорю я, когда мы приближаемся к завершению, двигаясь все быстрее и быстрее, так, что на спине проступил пот. – Ты принц, боец, танцор и сердцеед. Есть хоть что-то, в чем ты не хорош?

– На самом деле, есть, – отвечает он и поднимает мою руку, чтобы я прокрутилась, один раз, дважды, трижды. Мир вокруг вращается, и мое платье красиво и широко развевается, а затем я падаю обратно в его объятия, наклоняясь так, что смотрю прямо в его глаза. – Я плохо умею заводить друзей.

– Мы в этом похожи, – отвечаю я и выпрямляюсь, поправляя платье. Все аплодируют, кричат и беснуются, а оркестр, где бы он ни находился, готовится к следующей песне.

– Мартесисто прекрасен, но слишком быстр, – сокрушается Талин. – Полагаю, на еще один я не могу рассчитывать?

Мне не стоит этого делать. Действительно не стоит. И не только потому, что я не хочу, чтобы все в зале сплетничали о нас, и не только потому, что я знаю, что мне следует обдумать следующее испытание вместе с Марленой. Дело в том, что я действительно хочу этого. Я хочу остаться и танцевать с ним, я хочу и дальше чувствовать прикосновение его кожи к моей, я хочу прижаться к нему и наслаждаться этим. Не этим должен заниматься Ревенант на задании, это никак не послужит моему делу. Но это то, чего хочу я, чего я жажду. Я хочу почувствовать его прикосновение, насладиться его взглядом на себе, хоть еще минутку провести в его объятиях.

Я так давно ничего не делала для себя. Это эгоистично. Безрассудно. Абсолютно неправильно.

– Хорошо, но всего один.

Музыка начинает играть, и на этот раз это медленная песня, мелодичная баллада, которую исполняет женщина с призрачным выразительным голосом. Я ожидала еще одного вальса, но на этот раз все будет интимнее и романтичнее. Свет тускнеет до нежно-розового. Пары вокруг нас либо расходятся, либо сближаются, и я уже приняла окончательное решение. Я чувствую, как рука Талина обвивает мою талию, как его широкая ладонь ложится на мою спину, когда он притягивает меня ближе, прямо к себе, моя грудь прижимается к его. Я глубоко вдыхаю, когда наклоняюсь вперед, обнимаю его за плечи и прижимаюсь лицом к изгибу его шеи, прикасаясь щекой к его обнаженной коже.

– Я не знаю этой мелодии, – шепчет он, так как обстановка в зале слишком атмосферная, чтобы говорить в полный голос. Я тоже не узнаю ее, но в ней есть что-то глубоко знакомое, как будто это песня, застрявшая в моем сознании. Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на словах и одновременно чувствуя биение сердца Талина в его груди, ощущая его дыхание на своем лбу.

– Это старая маровийская история о любви из времен Первых отцов, о двух Волшебниках из враждующих семей, которые полюбили друг друга.

– Какой у нее конец?

– Как и у всех историй о любви. Трагичный.

– Все вы, маровианцы, любите трагедии. Что не так со счастливыми концовками?

Музыка вокруг нас стихает, и я замечаю другие пары. Я вижу Мариуса и Викторию, которые нежно покачиваются с закрытыми глазами и выглядят искренне счастливыми. Зигмунд с мускулистой девушкой из Зартана. А за ними Фил и Десмонд, да благословят их Боги, танцуют вместе, и Десмонд наклоняется и робко целует ее, только один раз, а затем она притягивает его к себе и целует снова, и снова, и снова.

Талин проводит рукой вверх по моей талии, и весь мой живот наполняется тысячей крошечных вспышек молнии. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, и в нем есть что-то до боли честное, что-то открытое и уязвимое.

– Боги, – произносит он. – Ты так красива, что мне немного страшно.

Мое сердце подскакивает к горлу. Мне нужно уйти. Уйти, пока все не зашло еще дальше, списать это на слабость и вернуться к миссии. Но мне нравится, как выглядят его глаза, то, как его рука ощущается на моей спине, то, как его бедра прижимаются к моим.

– Талин, – шепчу я, а затем подаюсь вперед, и мои губы прямо напротив его, все мое тело пылает. Я делаю это. Я правда делаю это. Я…

Затем звучит припев песни, голос певицы превращается в скорбный вопль, и я внезапно вспоминаю, где именно я ее слышала. Это была Сера. Она пела ее сама себе в ту ночь, в свою последнюю ночь, когда мы подъезжали к кабинету, тихо напевала себе под нос, пока мы сидели в тесноте на заднем сиденье фургона. Шепот сказала ей замолчать, и она ответила, что поет просто, чтобы успокоиться, а затем…

Видение заполняет мой разум, жестокий и всюду проникающий образ, который я с такими усилиями пыталась забыть, последнее, о чем я хотела когда-либо вспоминать. Сера, лежащая на полу кабинета фон Клейра, кровь, текущая из ее разбитых губ, рыдающая, когда пламя охватило ее.

Я дергаюсь, как будто меня ужалили, и чувствую пустоту в животе, а сердце ударяется о ребра. Весь мир подернулся красным по краям, словно пульсирующая кровь. Я задыхаюсь, колени слабеют. Нет-нет-нет. Это не может произойти. Не здесь.

– Алайна? – спрашивает Талин. – Ты в порядке?

– Все нормально. – Я заикаюсь, и, когда произношу эти слова, кажется, будто мне в глотку заталкивают горячие угли. Все мое тело хочет в панике свалиться на пол. Я чувствую окружающие меня лица, чувствую, как горят их глаза, и свет вращается, музыка становится все громче и громче, я качаюсь на ногах, и все, что я вижу, – это лицо Серы.

– Воздуха, – выдавливаю из себя я, проходя мимо сбитого с толку Талина. – Мне нужно на свежий воздух.

Дальше все как в тумане. Я устремляюсь прочь из зала, мое платье плащом развевается позади, а тело отказывает мне. Я влетаю в ночь, но и снаружи тоже есть люди. Влюбленные гуляют по площади, взявшись за руки, несколько профессоров неспешно прогуливаются, беседуя, поэтому я бросаюсь за пределы кампуса, в сторону леса на севере. Я продолжаю бежать, пока огни кампуса не становятся слабыми отблесками, пока музыка и болтовня не превращаются в далекие отголоски. Тогда и только тогда я падаю на колени в свежий снег, прислоняясь к толстому стволу дерева.

– Соберись, давай же, – шепчу я, но, Боги, мое сердце вот-вот взорвется, мое дыхание застревает в легких, и я не могу перестать дрожать, не могу перестать дрожать. Я зарываюсь голыми руками в снег, и он холодный, такой холодный, что мне больно, но за эту боль я могу ухватиться, это то, что я могу использовать, чтобы вернуться в мир.

«Отпусти свои мысли. Воспринимай только то, что чувствуешь».

Пробирающий ветер на моем лице.

Запах деревьев, выразительный и глубокий запах кедра.

Боль от холода в моих руках, колкая и настоящая.

Я цепляюсь за это и постепенно могу взять себя в руки, успокоить свое сердце, восстановить дыхание. Я заталкиваю Серу обратно, в глубины сознания, запираю прошлое в прошлом. Собираюсь с силами и прихожу в себя.

Я Ревенант. Я девушка на миссии. Я Алайна Девинтер. Я могу это сделать. Я справлюсь.

Я встаю, резко выдыхая. Мое дыхание повисает передо мной белым облачком. Боги, взгляните на меня. Одна в лесу, мое красивое платье покрыто инеем и грязью, мои руки посинели и искусаны холодом, на щеках дорожки от слез. Я выгляжу, как привидение из ужасов, мстительный дух, бродящий по ночам. Я даже начинаю смеяться, поднимаясь на ноги.

Но затем я понимаю, что ошиблась. Может, я и выгляжу ужасно, но я не одна.

Их трое. Три фигуры, вроде бы мужские, в длинных черных мантиях, превращающие их в темные силуэты. Они стоят в ряд примерно в тридцати футах, молчаливые, жуткие, и просто смотрят на меня в бледном лунном свете. Холодок пробегает по моей спине, и я прижимаюсь спиной к дереву. Я моргаю, пытаясь разобрать их лица, но вдруг понимаю, что не могу, потому что на них маски, бледно-белые, безликие, гладкие, за исключением глазниц.

– Чем могу помочь? – выкрикиваю я, внутренне готовясь к нападению.

Два парня по бокам смотрят на того, который посередине, ожидая приказа. Тот ничего не говорит. Он просто шагает вперед, вынимая руки из мантии, держа в них пару бритвенно-острых локусов. Я втягиваю воздух. Лицо Мариуса, может, и скрыто за маской, но эти оленьи головы на рукоятках я узнаю где угодно. Остальные фигуры замечают это и тоже достают свои локусы.

Стиснув зубы, я тянусь к бедрам, чтобы схватить свои.

И нахожу только гладкую ткань своего платья.

О нет.

Глава 27

Настоящее

– Остановись сейчас же. Не делай глупостей, – говорю я, поднимая вверх свои руки, хотя и знаю, что это не сработает. Если бы тут был только он, я могла бы опередить его неожиданной атакой, но нет никаких шансов, что я справлюсь с тремя без своих локусов. Я абсолютно беззащитна, в целой миле от любой помощи. Как я могла так сглупить? – Мариус, пожалуйста. Давай все обсудим.

Парень по правое плечо от Мариуса, самый низкий из троих, поворачивается к нему с беспокойством.

– Она знает твое имя, – тревожно шепчет он через свою маску. Я не узнаю его голос, но, думаю, это один из приспешников Мариуса в Авангарде. – Я думал, она не должна знать, кто мы такие!

Мариус дергает плечами.

– Планы изменились. – Он поднимает один из локусов, указывая на меня. – Не так ли, Девинтер?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, Мариус, – отвечаю я, но все, что я делаю – это тяну время, выигрывая себе секунды, чтобы подумать. Я осматриваюсь вокруг в поиске того, что можно использовать как оружие, где спрятаться, куда бежать.

Мариус делает шаг вперед, сокращая дистанцию, и его соратники следуют за ним.

– Что ж, во-первых, я планировал выиграть первое испытание, – рычит он. – Я планировал стать гордостью отца. Я планировал выпуститься из Блэкуотера с моим лучшим другом Дином! – Он стискивает кулаки и становится в боевую позу с локусами. – Ты отняла у меня все это. И теперь ты за это заплатишь.

Даже сквозь маску я вижу момент, когда он входит в Пустоту, его глаза вспыхивают пурпурно-черными звездами. Если бы у меня был локус, я бы успела за ним, попыталась бы контратаковать, нанести удар первой, сделала бы хоть что-то. Но единственное, что я могу, это прыгнуть в сторону – и в самое время, потому что из тумана вокруг его руки срывается мощный поток силы, копье Ветра, которое врезается в дерево там, где я только что стояла. Удар настолько сильный, что раскалывает ствол и раскидывает щепки повсюду, достаточно сильный, чтобы разорвать меня на части.

О Боги. Эти парни здесь не просто для того, чтобы покалечить меня. Они пришли меня убить.

Я вскакиваю на ноги, тяжело дыша, и пытаюсь бежать, но в этом проклятом платье это невозможно. Я спотыкаюсь о собственные ноги и слышу, как те парни смеются, атакуя, как будто это всего лишь какая-то большая игра. Столп осыпающейся земли вздымается передо мной, как прорастающее дерево, заставляя меня упасть на спину, а травяные лозы выскальзывают из-под снега, обвивая мои запястья и прижимая меня к земле. Я борюсь изо всех сил, пинаюсь, отбиваюсь и тяну их так сильно, что они врезаются мне в кожу, но разве я могу что-то сделать? Три Волшебника на одного, и без моего локуса я не сильнее Смиренного.

Я поворачиваю голову и вижу их троих, нависающих надо мной, словно гиганты. У самого высокого из них поднят локус, он медленно вращает его, управляя лозами, связывающими меня, с садистской радостной улыбкой. Я не чувствовала себя так с той ночи, когда умерли мои родители, такой бессильной и жалкой. Это не может так закончиться. Не может.

Коротышка смотрит на Мариуса, и даже через маску я слышу в его голосе придыхание от возбуждения.

– Давай же, – говорит он. – Убей суку!

Высокий одобрительно кивает. Мариус наклоняется ко мне, прижимая кончик локуса к горлу. Я чувствую его жало, то, как оно режет кожу до крови, и чувствую его тяжелое дыхание за маской. Я вижу его глаза в прорезях, в них чистейшая ненависть и полное отсутствие сострадания и страха. Он уже убивал. Я уверена.

– Мариус, – шепчу я.

– Я же говорил, что ты пожалеешь, что перешла мне дорогу, – произносит он и заносит локус.

Но удара не происходит, потому что сразу за этим небеса над нами вспыхивают.

Парни падают, закрыв глаза руками, и я вздрагиваю и напрягаюсь. Что-то случилось, что-то волшебное. Над нашими головами висит шар, может быть, в пятнадцати футах в воздухе, кружащийся и исторгающий пламя, как миниатюрное солнце, достаточно яркий, чтобы превращать ночь в день, достаточно горячий, чтобы снег вокруг меня шипел и таял.

– Что это такое? – кричит один из убийц, и теперь я вижу то, чего они не видят, что-то, движущееся позади них. Фигура мчится по лесу с вытянутыми руками. Человек в обгоревшем красном костюме, чей пиджак развевается за спиной, как плащ, с дико растрепанными волосами и еще более дикими глазами летит к нам, как брошенный клинок.

Талин.

– Убирайтесь от нее! – рычит он, его раскатистый голос подобен удару грома. С каждым его шагом земля грохочет у него под ногами, а воздух вокруг него колеблется, как масляное пятно на поверхности озера. Его глаза горят темным огнем звездного пейзажа Пустоты, но что действительно выделяется, так это его руки. Рукава его пиджака закатаны, и я вижу те рунические символы, которые всегда у него были, замысловатые нарисованные полосы, которые обвивают его предплечья и бицепсы. Но они больше не просто украшение. Теперь они светятся, пылают горячим и ярким светом невозможных сочетаний: ослепительно-синим, сияющим золотом и огненно-красным. Как будто ручейки энергии струятся по его рукам, как будто в его жилах течет чистая энергия. Это как татуировка Божьей метки на моем запястье, только по всему его телу. Как будто он весь покрыт магией.

Трое парней из Авангарда разворачиваются, поднимая свои локусы, но их застали врасплох. Левая рука Талина вспыхивает, пальцы движутся в воздухе, словно он рисует ими, и его руку окутывает стремительное размытое пятно, какие появляются, когда кто-то вырезает глиф. Вспыхивает световой хлыст – обжигающий горизонтальный удар, похожий на режущее лезвие. Парню поменьше удается броситься в сторону, но его высокому другу везет меньше. Он издает сдавленное бульканье, когда хлыст пронзает его горло так глубоко, что его голова запрокидывается, как у куклы, открывая разрез, обожженный до черноты.

Лозы, связывающие меня, чахнут и исчезают, и я вскакиваю на ноги, когда тело парня оседает на землю. Талин поворачивается к коротышке, но Мариус уже наготове. Он низко перекатывается, проходя прямо под хлыстом, и его локусы рассекают воздух, когда он сотворяет собственный глиф.

Зазубренный хрустальный диск, чистый, как стекло, и острый, как кинжал, вылетает со стороны Мариуса, вращаясь, как волчок, и устремляется к Талину. Он пытается увернуться, но слишком медленно. Диск попадает ему прямо в руку и разрывает ее, оставляя глубокий порез от плеча до локтя. Талин падает на колени с болезненным шипением, и свет, который он излучал, мгновенно угасает, а его глаза возвращаются к своему обычному мягкому карему оттенку.

Низкорослый парень прыгает вперед, наставляя локусы на раненого Талина, желая прикончить его, но прежде, чем он успевает это сделать, я хватаю тяжелый камень и бью по его затылку. Удар настолько сильный, что я практически слышу влажный хруст раскалывающегося черепа. Он падает вперед, зарываясь лицом в снег, и остается лежать неподвижно. Его ярко-красная кровь образует на хрустящем снегу круглое пятно вокруг головы. Он больше не поднимается.

– Алайна! – кричит Талин сквозь сжатые зубы. – Сзади!

Я поворачиваюсь, ожидая увидеть Мариуса, готового к новой атаке, но вместо этого он уже бежит, исчезая за деревьями. Ну конечно. Его засада троих на одного превратилась в схватку двоих против него самого, а честный бой его не устраивает. Разъяренный зверь во мне хочет сбить его с ног, втоптать в грязь и заставить заплатить. Но затем я поворачиваюсь и вижу Талина, тяжело дышащего, прижимающего руку к своей ране, между пальцами которого текут темно-красные полосы. Его дыхание прерывисто, глаза затуманены, а лицо становится все бледнее, пока он истекает кровью.

Я подбегаю к нему, присаживаюсь рядом, наклоняюсь, отрываю длинный лоскут от своего платья и оборачиваю вокруг его руки, стараясь остановить кровотечение, насколько могу. Он наклоняет ко мне голову, грудь вздымается и опускается.

– Это… Это был?..

– Мариус Мэдисон, – отвечаю я и закидываю его руку себе на плечо. – Пойдем. Нужно зашить тебе рану.

Его ноздри раздуваются, и я вижу, что он хочет начать спорить, и вижу момент, когда он решает этого не делать. Вместо этого он кивает, и я помогаю ему подняться. Я не могу даже полностью осознать, что здесь произошло. Вопросы проносятся в моей голове быстрее, чем сердце бьется в груди. Но одно я знаю с уверенностью: нам нужно выбраться отсюда, прежде чем нас заметят. Так что Талин обнимает меня за плечо рукой, и мы вдвоем, пошатываясь, бредем в кампус, прочь от этой лесной рощи, прочь от этого кровавого поля битвы, подальше от двух тел, все еще лежащих в снегу.

Глава 28

Прошлое

В девять я учусь исцелять.

В ранении виновата я сама, как и в большинстве из них. Я слонялась по одной из свалок вокруг нашей складской базы и порезала ногу о длинный ржавый гвоздь. Сера нашла меня, лежащую и кричащую от боли, и довела обратно, где Шепот с явным недовольством уложила меня на широкую деревянную лавку. Это далеко не первая моя рана, так что я знаю, чего ожидать от медицины Ревенантов: резкое жжение от дезинфекции алкоголем, продолжительная боль от швов и полоски ткани вместо бинтов, которые я должна проносить несколько дней.

Но медика все нет. Вместо этого в сопровождении пары солдат неуклюже приближается Павел и ставит рядом стул.

– Боги, чем я заслужил все это? – стонет он.

Я поднимаю голову на его приближение, и мне так интересно, что боль на время забывается. Уже шесть месяцев я занимаюсь с Павлом, но мое отношение к нему непростое. Я ценю его как наставника, который может безопасно ввести меня в Пустоту, который учит меня обращаться с локусом и чертить глифы. Но меня не радует, что этот наставник угрюм и неприятен, и пахнет от него немытым полом таверны.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.

– Латаю твою чертову ногу, неблагодарная соплячка, – ворчит Павел. Он держит руку за спиной, и один из солдат кладет в нее локусы, пару изогнутых железных жезлов, которые мы ухватили, когда спасали его из Трудового лагеря. Второй солдат достает меч и прижимает его кончик к основанию позвоночника Павла, на что тот закатывает глаза. Я понимаю его раздражение. Он с нами достаточно долго и, кажется, уже стал частью команды, даже если формально он по-прежнему пленник. Но Шепот ясно рассудила, что «Волшебник всегда остается Волшебником», – так что его локусы доверены ему под угрозой смерти.

– Что ты собираешься делать? – Я уже немного настораживаюсь.

Но в этом нет необходимости. Павел берет меня за голень широкой и мозолистой рукой, а другой поднимает локус. Его глаза вспыхивают пурпуром, когда он скользит в Пустоту, и, прежде чем я успеваю присоединиться к нему, его рука расплывается в воздухе. Для такого неопрятного и неуклюжего человека Павел чертит глиф с исключительной грацией, локус порхает в воздухе, как колибри, и через несколько секунд вокруг его руки появляется мягкое зеленое сияние, а черные волосы на запястье стоят дыбом. В воздухе пахнет свежей травой и утренней росой. Павел аккуратно сжимает ногу, и я чувствую легкое покалывание, словно тысяча лепестков едва касаются моей кожи.

И тут на моих глазах рана заживает. Как будто я наблюдаю за днями исцеления за секунды. Кожа снова срастается, как соединяющиеся капли ртути, кровь высыхает и тускнеет, струпья на ране и порез просто исчезают. Павел возвращается обратно в Реальность, и, когда солдат забирает его локус обратно, за его бородой появляется легкий намек на довольную улыбку.

– Вот так. Не слишком напрягай ее в течение дня – и все будет хорошо, – говорит он.

Я смотрю на свою ногу, не в силах поверить. Я не видела глиф исцеления уже многие годы, с тех пор как погибли мои родители. Я забыла, как выглядит исцеляющая магия и каково это ее чувствовать.

Я провела годы с мыслью о том, что магия служит разрушительным и опасным целям войны и подавления. Я забыла обо всех чудесных вещах, на которые она способна. Забыла, что она может быть доброй.

Павел уловил мою реакцию.

– Что такое, девочка? Никогда не видела глиф исцеления?

– В последний раз очень давно, – говорю я, проводя рукой по гладкой коже, на которой всего несколько минут назад зияла длинная неприятная рана. – Хм. Там теперь коричневая веснушка. Раньше там не было веснушки…

Павел пожимает плечами.

– Интересная штука эта магия. Она может исцелять, но никогда не возвращает все как было.

– Было сложно?

– Не особо. – Павел дергает плечом. – Во всяком случае, не с порезами и царапинами.

Я думаю о каждой травме, которая у меня когда-либо была, о каждой царапине, порезе и ожоге, о зудящей повязке, которую мне приходилось носить в течение нескольких месяцев, когда я сломала руку, о шраме от ожога на ноге, который болит по сей день. Все они могли быть исцелены именно так. И это даже несложно.

– Почему? – возмущаюсь я. – Почему Волшебники не исцеляют всех?

Павел хмыкает:

– Почему? Потому что не хотят.

Я сильно толкаю его в плечо, хотя знаю, что несправедливо вымещать на нем свой гнев, но, с другой стороны, я очень зла.

– Но это чушь собачья! Подумай, сколько людей в мире страдают, больны или ранены! – Я представляю всех привозимых сюда Ревенантов с оторванными конечностями, с глазами, вытекающими из черепов, с пробитыми головами. Я думаю о нищих на улицах с выступающими из-под кожи ребрами, о детях, сбившихся в кучи по переулкам с их телами, покрытыми нарывами.

– Если Волшебники могут исцелять, то почему они не делают это для всех? Почему стольким людям приходится страдать?

Павел смотрит на меня с удивлением, а затем смеется низким усталым смехом, покачивая головой.

– Ох, девочка, даже не знаю, с чего начать. Ты здесь, на базе Ревенантов, и тебе все равно есть дело до политики Волшебников. – Он пододвигает кресло ближе, и когда снова начинает говорить, его голос мрачен и искренен. – Смотри. Вот как все обстоит. Волшебники хотят, чтобы Смиренные верили в нехватку и ограниченность ресурсов, в жестокий мир, который холоден, груб и враждебен. Им нужно, чтобы Смиренные поверили, что без их даров они все погибнут в хаосе и нищете. По их воле Смиренные зависят от них. Но это означает, что Смиренным приходится страдать. Постоянно страдать, потому что если они перестанут, то окажется, что Волшебники им не так уж и нужны. Им могут начать приходить в голову идеи, подобные твоей. Они могут начать задавать вопросы, ну вот как ты сейчас. – Он моргает, его глаза усталые и воспаленные, глаза человека на десятилетия старше своих лет. – Волшебники хотят, чтобы люди верили, что жестокость необходима и неизбежна. Что они жестоки потому, что так устроен мир.

– Но это ложь.

– Ложь, – повторяет за мной Павел. – Их жестокость – не следствие. В ней весь смысл их существования.

Я с силой откидываюсь и ударяюсь о спинку лавки, потому что, о Боги, какой ужасный и неправильный мир, в какое чудовищное время мы живем. Я моргаю и пытаюсь не дать слезам побежать по щекам, я ожидаю, что Павел скажет что-то саркастичное или снисходительное, но вместо этого он тянется ко мне и нежно хлопает по плечу.

– Ты хочешь что-то со всем этим сделать? – спрашивает он, и сейчас в его голосе столько доброты, сколько я никогда от него не слышала. – Хорошо. Завтрашний урок перенесем. Больше никаких кубов света. Вместо этого… я научу тебя исцелять.

Глава 29

Настоящее

К тому моменту, как мы добрались до кампуса, я уже решила, что исцелю его, но на пути к спальням нам встретились несколько студентов Нетро. Так что вместо этого мы двинулись к ордену Явелло, в комнату Талина. Здесь нам впервые за ночь улыбнулась удача: все на площади были настолько заняты праздником и собственными переживаниями, что не заметили нас двоих, в обнимку пробирающихся к зданию, измазанных в грязи, крови и снегу, будто мы пришли с поля битвы.

Орден Явелло устроен точно так же, как орден Нетро, но с совершенно иной эстетикой. Вместо угрюмого черного и малинового это место пышет желто-зеленым, с филигранными арками и украшенными драгоценными камнями дверными ручками. Изысканные статуи знаменитых явеллских дородных купцов и пышноволосых сенаторов смотрят на нас из ниш. Под бдительными взглядами их изумрудных глаз я помогаю Талину пройти через пустую общую зону и подняться в его комнату, и, только когда его дверь за нами закрылась, он заговорил.

– Keshta za’n truk del mastor ne zanfas, – шипит он, тяжело опускаясь на кровать, а я, хоть и не говорю на Ксинтари, уверена, что сейчас услышала много ругательств. – Что, черт возьми, это было?

– Знаменитое гостеприимство Маровии, – отвечаю я, наклоняясь, чтобы осмотреть его руку. Моя импровизированная повязка остановила кровотечение, по крайней мере, немного, но рана выглядит плохо. Рубцовый порез, усеянный десятками мелких хрустальных осколков. – Думаю, я смогу исцелить ее. Но мне нужно, чтобы ты снял рубашку.

Даже сейчас, истекая кровью, Талин не может сдержать улыбки.

– Буду честным, Алайна, я надеялся услышать эти слова от тебя сегодня ночью, но не при таких обстоятельствах.

Я закатываю глаза.

– Меньше заигрываний и больше лечения. Я серьезно. Снимай.

Он стягивает пиджак, но, когда приходит время расстегнуть рубашку, он поднимает руку и, вздрагивая, опускает ее.

– Я не могу. Правда. Очень болит.

– Хорошо. Ложись. – Я сажусь на кровать рядом с ним и наклоняюсь, расстегивая его праздничную рубашку. Я чувствую, как его грудь поднимается и опускается под моей рукой, чувствую исходящее от него тепло. Когда последняя пуговица расстегнута и я стягиваю ее с него, мои пальцы случайно касаются его обнаженной груди, и я замечаю, как все его тело слегка вздрагивает от этого прикосновения.

– Прости.

– Не извиняйся. – Его обнаженная грудь поднимается и опускается с каждым вдохом, а мое дыхание застревает у меня в горле. Его тело, как и руки, худощавое, но рельефное, и я могу разглядеть крепкие мускулы его живота, мягкие черные волоски, усеивающие его грудь, изгибы его бедренных костей, скользящие в штаны.

Так. Рана. Талин вытягивается, чтобы я могла лучше осмотреть его руку.

– Для начала надо достать все частицы кристалла. Если я начну исцеление сразу, они окажутся под кожей, и, ну, думаю, хорошим это не закончится.

– Именно так я и представлял себе конец этой ночи. – Он тянется к краю кровати и достает небольшую стеклянную бутыль жидкости нежно-янтарного цвета. – Ксинтарийский ликер, – объясняет он. – Берег его для особых случаев.

– Из него выйдет отличный антисептик, – киваю я. – Хорошая мысль.

Он поднимает на меня взгляд.

– Нет, я просто хотел выпить. – Он вытаскивает зубами пробку и делает долгий глоток, а затем передает мне. – Но, да, для обеззараживания тоже сгодится.

– Может быть немного больно. – Я капаю жидкостью на рану, и Талин сдавленно шипит сквозь зубы, сжимая спинку кровати так сильно, что мне кажется, она сейчас треснет. Когда порез становится чистым, я могу извлечь из него осколки без вреда, и я достаю самый большой из них. Он практически прозрачен и отливает голубизной, зазубрен, словно рыболовный крючок, изогнут на конце и холоден, как лед. – Черт. Мариус ударил тебя каким-то дьявольским глифом. Он хотел не просто убить тебя, но чтобы ты еще и страдал.

Талин буравит взглядом потолок, раздувая ноздри.

– Ты уверена, что это был он? – Я киваю. – Хорошо.

– Что в этом хорошего?

– Если бы это была какая-то шестерка из Авангарда, я бы беспокоился, не сдаст ли он нас за убийство двух его друзей, – отвечает он. Я достаю еще один осколок, и этот оказывается острым с обеих сторон, и я чувствую, что Талину приходится сдерживаться, чтобы не реагировать на боль. – Но Мариус? Мариус будет держать язык за зубами.

– Почему ты так в этом уверен?

– Сын Грандмастера Сената пытался убить принца королевства Ксинтари? Из-за такого объявляются войны. О таком стоит лучше помалкивать. – Он пожимает плечами и морщится. – Он будет держать это в секрете, потому что не может рисковать последствиями.

– А мы будем молчать из-за, ну, убийства. – Еще два осколка ударяются о металлическое дно небольшой чаши. – Так что мы будем вести себя так, как будто ничего не произошло. Думаю, волноваться не о чем.

– Пока он не попытается убить нас снова, – говорит Талин. – И в следующий раз он будет куда более осторожен.

– Подумаем об этом в другой день. – Я достаю последний осколок и использую лоскут от моего платья, чтобы вытереть тонкую струйку крови, бегущую к его запястью. – Ты был не обязан меня спасать.

– Нет, – произносит он, закрывая глаза. – Обязан.

Мне тяжело дышать, в животе трепещет. Как будто что-то витает в воздухе, что-то голодное и отчаянное цепляется за нашу кожу, как будто в эту зимнюю ночь стало нестерпимо жарко. Я беру его за руку и вдруг понимаю, что у меня все еще нет с собой локусов.

– Черт.

– Можешь воспользоваться моими, – говорит он, опережая мой вопрос. – В столе, нижний выдвижной ящик.

Я открываю его и вытаскиваю их, пару кинжалов с золотыми лезвиями и зазубренными рукоятками. Это самые красивые локусы, которые я когда-либо держала в руках, но сейчас я думаю не об этом.

– У тебя не было их с собой, – говорю я то, о чем подозревала, но не могла до конца в это поверить. – Тогда, в лесу. Ты сотворил глифы голыми руками. Как вообще тебе это…

Талин прерывает меня тяжелым вздохом.

– Не сейчас, пожалуйста. Ночь и без того вышла слишком тяжелой.

– Хорошо, – говорю я, хотя меня раздирает любопытство. Я снова устраиваюсь на кровати рядом с ним, осторожно кладу руку на рану и поднимаю его локус другой. С глубоким вдохом я соскальзываю в Пустоту и вырезаю круглую основу Жизни и пересекающиеся ромбы формы Роста. С этим глифом у меня всегда были сложности, поскольку это форма, требующая тонкой точности плетения, но сейчас все проходит достаточно гладко. Моя рука светится теплым зеленым светом, и Талин выдыхает с облегчением, когда его боль утихает. Когда я убираю руку, рана выглядит намного лучше. Она не полностью излечена, потому что я не такой уж хороший целитель, но я приблизила ее к выздоровлению как минимум на неделю. Это уже что-то.

Талин, похоже, согласен со мной, потому что он приподнимается у изголовья и проводит пальцами по только что залеченной ране.

– Что ж, все бывает в первый раз, – говорит он.

– Тебя никто никогда не исцелял?

Пристальный взгляд его карих глаз встречается с моим.

– Меня ни разу не ранили настолько, чтобы понадобилось исцеление.

Момент слишком напряженный, и его взгляд слишком глубокий. Я не могу. Я сглатываю, готовясь уходить.

– Мне пора возвращаться в комнату. Нам обоим нужен о…

Его рука стремительно хватает мое запястье.

– Ты пробила череп тому парню. Ты убила его с такой легкостью.

Его хватка крепка, но я не сопротивляюсь.

– А ты убил другого.

– Мне уже приходилось убивать.

– Мне тоже.

– Неужели? – спрашивает он, подняв брови. – Кто ты?

– Я девушка, которая пришла за победой, – отвечаю я, и я знаю, что мне нужно идти, но вместо этого я остаюсь, позволяя ему держать руку на своем запястье, и, когда он притягивает меня ближе, я позволяю ему это сделать, падая вперед на кровать, прямо на него. Это совсем не по плану миссии, настолько далеко от него, что, возможно, его уже не существует. Но мне плевать. Все, о чем я могу думать, это о том, как его обнаженная кожа касается меня, о том, как его грудь неуклонно поднимается и опускается под моей, о том, что наши лица так близки, что я почти могу попробовать его на вкус.

– Боги, – шепчет Талин. – Я обучался дипломатии у лучших учителей королевства. Я был на равных с нашими тактиками и философами. Я смотрел в глаза самым одаренным лжецам этого мира и видел их насквозь. И несмотря на все это, ты единственная, кого я не могу понять.

– Поэтому ты пошел за мной сегодня? Потому что для тебя загадка?

– Нет, – отвечает он, и на его губах появляется легкая улыбка. – Я последовал за тобой, потому что надеялся заполучить тот поцелуй.

Я больше не могу этого вынести. Не могу оставаться Алайной или Ревенантом, не могу больше сдерживать жар внутри меня. Я наклоняюсь вперед и целую его, долго и чувственно, поцелуй одновременно отчаянный, сильный и уязвимый. Он целует меня в ответ. Его здоровая рука, лежащая на моем бедре, прижимает меня к себе, а мои пальцы пробегают по его боку, касаясь его напряженных мышц, смакуя легкую дрожь, пробегающую по нему, упиваясь исходящим от него запахом дыма и кардамона.

Он отстраняется, прижимаясь своим лбом к моему.

– Ты уверена, что хочешь этого?

– О Боги, да, – отвечаю я и снова целую его. Его руки стягивают с меня платье, и он покрывает поцелуями мою шею, ключицу, все ниже и ниже, а я хватаюсь за него и натягиваю на нас одеяло. Пока морозный рисунок нежно обволакивает стекло, пока свечи горят, колыхаясь, я целую Талина, и он целует меня в ответ. На одну ночь, хотя бы на одну ночь я забываю обо всем, забываю о Ревенантах, забываю о том, зачем я здесь, забываю свои заботы, страхи и боль. На одну ночь я просто живу чувством.

Это больше, чем я могла бы просить.

Глава 30

Настоящее

На следующее утро я просыпаюсь в ярких лучах утреннего солнца, как бывает в те утра, когда нужно дать себе добрых пару минут для осознания, что нет, это был не сон. Хотя кажется, что это должен был быть сон; идея о том, что я пересплю с кем-то в Блэкуотере, не говоря уже о принце, немыслима. Но нет, это определенно реальность. Солнце согревает мою кожу. Надо мной ярко-золотой потолок. А я лежу голая под мягким меховым одеялом в постели принца Талина Рейвенсгейла IV.

Я медленно сажусь, хотя часть меня хочет просто зарыться глубоко под одеяло и никогда оттуда не вылезать. Талин сидит обнаженный за своим столом спиной ко мне, и мне не по себе от того, насколько он красив. Он, должно быть, услышал, как я двигаюсь, потому что повернул голову назад.

– Доброе утро.

– Доброе, – говорю я, инстинктивно смущаясь и натягивая одеяло, чтобы прикрыться, и вижу, как уголки его рта дергаются в легкой улыбке.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – отвечаю я и, как только слова срываются с моих губ, осознаю, что это правда. Я действительно чувствую себя хорошо. Даже очень. Мое тело кажется более расслабленным, чем когда-либо за последние годы, будто оно наполнено светом, а кончики пальцев рук и ног все еще покалывают. Талин – не мой первый. До этого был еще Гренн в лагере Ревенантов. Но с Гренном все было иначе, неуклюже, быстро, союз, рожденный скорее одиночеством и отчаянием, чем настоящей привязанностью. Было не так уж и плохо, но совсем не так, как сейчас. Закрывая глаза, я все еще чувствую губы Талина на моей шее, его руки, скользящие по мне, его дыхание, его прикосновения.

Я прочищаю горло, возвращаясь обратно к реальности.

– А ты как?

– Твой глиф исцеления творит чудеса. – Он поднимает руку, показывая бицепс, где на месте раны теперь рассекает кожу мягкий белый шрам. – Ни один Инфорсер не пришел выбивать мне дверь. А на моей постели лежит без одежды самая красивая девушка, которую я когда-либо встречал. Так что в общем я бы сказал, что дела у меня идут прекрасно.

Я хмыкаю:

– Ты уже переспал со мной. Во флирте больше нет надобности.

Его глаза озорно мерцают:

– О, флирт – это только начало.

– А я только подумала, что нашла способ заставить тебя прекратить, – говорю я и вдруг моргаю, потому что наконец замечаю, что он не просто так сидит обнаженный у стола. На столешнице стоят с полдюжины сосудов, украшенных керамических емкостей с вырезанными на них рунами, крепко скованных тонкими серебряными цепочками. Ближайший к нему сосуд открыт, и я вытягиваю голову, чтобы увидеть содержимое, которым является… песок, думаю я? Но это самый красивый песок, который я когда-либо видела, песок насыщенного темно-пурпурного цвета с тысячами блестящих золотых частичек, песок, сияющий, как ночное небо. – Чем ты занят?

Игривое выражение сходит с его лица и заменяется чем-то другим, чем-то, что гораздо сложнее прочесть.

– Теперь ты задаешь сложные вопросы.

– Настолько сложные?

Тяжело вздыхая, он опускает два пальца в банку, едва касаясь ее поверхности. Когда он вынимает их, они блестят фиолетовым из-за этого странного красивого песка, а затем он очень аккуратно проводит вниз по руке, оставляя за собой спиральный след. Вот как он наносит эти руны.

– Я мог бы ответить тебе, что я просто расписываю руки в традиционном стиле Ксинтари. Или я мог бы сделать что-то гораздо более безрассудное. – Он проводит кончиками пальцев по внутренней стороне запястья, оплетая его, как браслетом. Всего на секунду он вспыхивает ярким, мягким импульсом силы. – Я мог бы рассказать тебе правду.

Атмосфера между нами снова напряжена, и она пробирает меня до костей. Мы уже переступили черту прошлой ночью, но есть еще один предел, более охраняемый ото всех. У меня по-прежнему есть секреты от него. А у него – от меня.

– Полагаю, мы уже за гранью безрассудства, – наконец произношу я.

– За гранью, – подтверждает он, заканчивая с одной рукой и переходя ко второй. – Полагаю, ты уже заметила, что моя магия отличается от твоей.

– Ты не пользуешься локусами, – говорю я, вспоминая, как он рассекал воздух только своими руками. – Те из ящика стола, которыми ты пользуешься на занятиях…

– Уловка, чтобы обмануть маровианцев. – Он закрывает крышку пурпурной банки и открывает другую, наполненную пылью, пылающей красным подобно самому знойному закату. – Я могу ими пользоваться. Но я не нуждаюсь в них. И Божьей метки у меня тоже нет.

– И ведь правда. – Я не задумалась осмотреть его тело, потому что меня отвлекло… его тело… но он прав. На нем ни единой татуировки. – Выходит, источник твоей магии – эта пыль?

Он кивает, осторожно обводя спиралью тыльную сторону руки.

– Если вы, Волшебники Маровии, верите, что ваши Боги одарили вас своей кровью, что она течет в вас и дает вам силы, то в моем королевстве все по-другому. – Он сжимает челюсть. Когда он снова начинает говорить, его голос низок, приглушен и почти не отличается от шепота. – Наши Боги живут глубоко внизу, в огромном дворце в самом сердце Земли. Они нашептывают нам во снах, одаривают нас водой, плодородием деревьев, драгоценными камнями и золотом. – Он заканчивает с рукой и закручивает крышку банки обратно. – И они даруют нам это.

– Магическая пыль.

– Пепел Богов, – поправляет Талин. – Самый могущественный элемент в мире, сильнее любого клинка и непредсказуемее любого урагана. – Он ставит сосуд к остальным. – В сердце королевства возвышается гора Ксанрея, великий вулкан, что достигает глубин мира, до самых земель Богов. Через этот вулкан они благословляют народ Империи этим пеплом.

– Так это подобно Божьей метке… только снаружи? – Я стараюсь звучать непринужденно, но в моей голове роится множество предположений. – Ты наносишь пепел на кожу, и потом ты можешь соскальзывать в Пустоту? И этот пепел просто выбрасывается горой?

– Нет. – Талин качает головой. – Он не просто «выбрасывается». Его сбор требует спуститься в глубь горы. Спуск по отвесной стене, по неустойчивым камням и мимо кипящих бассейнов и расплавленной породы коварен. Совершить его – ритуал посвящения для всех членов королевской семьи, которым исполняется шестнадцать. Кто-то возвращается с почетом, с даром пепла, с подношением королевству. Остальные погибают. – Он тяжело сглатывает, уперевшись взглядом в свои руки. – А кто-то, что ж, кто-то настолько труслив, что не может даже решиться.

– Талин?..

Он смотрит на меня с улыбкой, излучающей боль.

– Когда настал мой черед… Когда пришло мое время спуститься в Ксанрею, я облажался. Я не знаю почему. Я сражался, я убивал, я смеялся, глядя в глаза смерти. Но при взгляде в темноту, через тот дым, пепел и жар… Я не смог заставить себя сделать это. Мое тело мне не повиновалось. Я стоял там час, а затем сдался и сбежал. Позор в глазах моего отца… – Он возвращается к банкам с пеплом, тяжело вздыхая. – Я соврал тебе, Алайна. В ночь, когда мы встретились. Не награда для меня быть здесь. Это наказание. Унижение. – Он выгибается на кресле, подражая старому дребезжащему голосу своего отца: «Если ты не можешь почтить наших Богов, если ты недостоин наших традиций, то почему бы тебе не пойти жить к язычникам, а? Посмотрим, как тебе там понравится!»

Мне сложно совладать с эмоциями. Я не знаю, с чего начать.

– Мне так жаль, Талин…

Он прочищает горло, а затем преображается обратно в наглого и улыбчивого принца, которого я привыкла видеть.

– Не извиняйся. В каждой неудаче кроется возможность для чего-то большего. Одну я нашел здесь. Тебя.

– Правда?

– Мой отец ненавидит маровианцев, но больше всего он презирает Грандмастера Мэдисона. Он считает его самым настоящим тираном, варваром, стоящим презрения, который оскорбил его при встрече, который угрожал нашему королевству войной, если бы мы не согласились на его предложение о торговле. Когда я понял, что его сын среди нас, то невзлюбил его из принципа. Но ты… ты осветила мне путь. – Его улыбка ослепительно сияет белизной. – Если Мариус и Авангард проиграют в Великой игре, это станет глубочайшим унижением для них, для обоих Мэдисонов. Они оба прилюдно опозорятся, их статус и власть пошатнутся. А я смогу вернуться домой в почете.

– Так вот для чего все это, – произношу я, прозревая. Он здесь не в качестве дипломата или наблюдателя. Он ведет собственную игру, у него тоже есть своя миссия. Все, что он сделал, каждый выбор, каждое сказанное им слово служат цели, восстановлению своего статуса, его возвышению в собственном королевстве. Как и все здесь, карабкается вверх, даже если его лестница совсем иная.

Я никак не могу подступиться ко всему сказанному. Моя голова гудит от переизбытка конфликтующих мыслей и эмоций, целой бури противоречий. Слишком многое нужно учесть, множество нюансов и вариантов стратегии.

– Ты поэтому заговорил со мной? Поэтому сблизился? Поэтому поцеловал меня? – спрашиваю я, пытаясь прощупать почву. – Потому что знал, что я тоже ненавижу Мэдисона?

Талин встает и проходит по комнате, чтобы присесть рядом со мной, бережно укладывая мою руку в свою. – В самом начале – да. Но потом я узнал тебя лучше, Алайна. Я смог увидеть настоящую тебя… яростную, умную, целеустремленную, полную пламени и ярости. – Он улыбается настоящей улыбкой, и он никогда еще не выглядел настолько человечным, уязвимым, искренним и страстным. – Ты мне нравишься, Алайна. А я людей в основном не люблю.

– И кем мы будем теперь друг для друга? – спрашиваю я, и я даже не уверена, какой ответ мне хочется услышать. – Союзниками? Друзьями?

Он подносит мою руку к губам и целует ее.

– Веришь или нет, но я обычно не делаю такого с союзниками. И лишь иногда с друзьями, – смеется он.

– Я серьезно, – говорю я, пытаясь сдержать улыбку.

Он кивает.

– Слушай, не буду уверять тебя, что будет просто. И я не буду давать обещаний, которые не смогу сдержать. Я здесь ради себя, и, уверен, ты тоже. У нас обоих свои амбиции и собственные планы. Сейчас мы на одной стороне, но может настать день, когда наши пути разойдутся. Нам обоим известно, как устроен этот мир.

Он не должен быть так устроен, но сейчас не время выяснять это.

– Но пока такой день не настал?..

– До этого момента я бы хотел, чтобы ты была моей союзницей, подругой. – Он запускает руку мне в волосы и притягивает ближе, его губы почти касаются моих, я ощущаю его нежное дыхание. – И, может, чуть больше, чем просто подругой. Если ты примешь меня таким.

Я чувствую, будто должна разозлиться на его честность, что меня должен насторожить человек, готовый признать, что преследует только собственные интересы. Но, по правде говоря, я чувствую облегчение. Потому что будет гораздо проще, если мы изначально установим границы и возведем стены, если я смогу чувствовать его прикосновения и тепло, зная, что мне не нужно беспокоиться о своей истинной природе, не боясь причинить ему вред. Мы можем просто оставаться союзниками, друзьями или время от времени любовниками, сведенными вместе общей целью. И на этом можно остановиться.

– Я принимаю тебя, – отвечаю я, и он приближается ко мне, целуя меня пьяняще долгую минуту, а затем останавливается, прижавшись лбом к моему.

– Что ж. Утренние занятия скоро начнутся, а значит, мне нужно собираться. И, как бы мне ни не хотелось это говорить, но тебе тоже. – Он снова тянется ко мне, целуя в этот раз лишь слегка, оставляя на моих губах призрачное касание. – Мы скоро увидимся?

Теперь моя очередь поцеловать его:

– Обещаю.

Глава 31

Настоящее

Учеба проходит словно в тумане. Я пытаюсь сосредоточиться, но воспоминания о прошлой ночи не утихают в моей голове. То, как Талин смотрел на меня, когда мы танцевали. Ярость в его глазах, когда он спасал меня от членов Авангарда. То, как его руки касались меня, ласковые прикосновения его губ на моей коже. Боги, во что я себя втянула?

Наконец наступает полдень, и я иду в библиотеку, потому что если и есть что-то, что я могу заставить себя сделать, так это исследовать этот Лабиринт Мучеников и то, как я смогу победить в нем другие ордены. Я надеялась побыть одной, потому что до сих пор не пришла в себя окончательно, но, когда я перехожу через центральную площадь, меня окликает голос.

– Алайна. Алайна. Алайна!

Я поворачиваюсь и вижу, как Фил бежит ко мне по траве с ухмылкой до ушей. Ну да. Этого мне не избежать.

– Фил, – приветствую я ее. – Полагаю, твой День основателей прошел отлично?

– Да ничего особенного, не считая того, что мы с Десмондом теперь встречаемся. Вот какие дела. – Она не может устоять на месте от переполняющих ее эмоций, и я должна признать, что ее настроение заразительно. – Алайна, это было невероятно! Блестяще! Мы танцевали и целовались, а затем долго гуляли, и он сказал, что я очень красивая, и мы целовались снова, а вокруг кружился снег, и ах! Это была лучшая ночь в моей жизни.

– Я же говорила, что ты ему нравишься, – улыбаюсь я. – Я рада за вас обоих.

– Спасибо, – говорит она и придвигается ближе, заговорщицки играя бровями. – А что насчет тебя? Я не могла не заметить, что ты и принц с задумчивыми глазами исчезли одновременно…

– Что? Нет, это было не то… мы не… то есть… – пытаюсь ответить я, но мои щеки вспыхивают румянцем, и это говорит лучше любых слов. Она прижимает ладонь ко рту, чтобы не закричать, и я шикаю на нее так сильно, как только могу. – Никому не рассказывай! Я серьезно.

– Хорошо, это будет нашим секретом. Нашим замечательным секретом, – она качает головой. – Но ты же понимаешь, что должна будешь рассказать мне подробности?

– Может быть, позже, – отвечаю я, хотя ни в коем случае я не расскажу ей и половину подробностей. – Прямо сейчас мне нужно идти готовиться к Лабиринту Мучеников.

– Да, конечно. На одной победе нельзя останавливаться. Делай то, что считаешь нужным. – Она отворачивается, чтобы пойти в другую сторону, но затем останавливается и смотрит на меня с неуверенностью. – Знаешь… Когда будешь выбирать команду в лабиринт, если бы тебе хотелось видеть там меня, я бы почла это за честь. Тебе необязательно выбирать меня, конечно, выбирай тех, кто лучше подходит. Но, если бы ты хотела, я бы…

– Фил, – прерываю я. – Конечно, я возьму тебя. Нет никого, кого я хотела бы видеть на своей стороне сильнее.

Она хлопает в ладоши от радости.

– Спасибо тебе, правда. Знать, что кто-то вроде тебя верит в меня… мне сложно это осознать. Я и не мечтала о таком. – Она уходит, но снова останавливается, и, когда она поворачивается, ее лицо выражает нечто большее, чем просто радость. Нечто другое, важное и эмоциональное. Она закусывает губу, колеблясь, но потом заговаривает: – Алайна, я могу сказать тебе кое-что? Кое-что, что может показаться странным?

– Давай.

– Когда я увидела тебя там, на пароме, стоящую в одиночестве, знаешь настоящую причину, по которой я подошла к тебе? Я сделала это потому, что меня посетило это… это чувство. Как будто ты важна для меня. Как будто моя судьба каким-то образом связана с твоей. Как будто разговор с тобой изменит мою жизнь навсегда. – Ее взгляд направлен вниз, будто она не рискует посмотреть мне в глаза, и я никогда не видела ее настолько робкой. – Я понимаю, что это звучит нелепо, но я считаю, что в этом действительно что-то было. Ты лучшая подруга, которая у меня когда-либо была, Алайна. Я так рада, что встретила тебя.

Я чувствую волну настолько сильных и противоречивых эмоций, что у меня практически уходит земля из-под ног. Потому что какой-то части меня, конечно, тепло от ее слов. Мне нравится Фил, действительно нравится, и та часть меня хочет, чтобы она была счастлива, чтобы она обрела любовь, успех и уверенность. Это значимая часть меня, которая правда видит в ней друга.

Но она мне не друг, даже не близко. Она подруга Алайны, но она не имеет представления, кто я на самом деле. Она понятия не имеет, как сильно я ею манипулирую, не имеет представления о сети обмана, которую я раскинула, не знает о том, что каждый наш совместный шаг приближает гибель ее мира. Фил может быть другом Алайны, но она враг Алки, и я знаю, что рано или поздно завеса спадет, правда выйдет наружу, и что тогда? Это ужаснет ее. Она будет опустошена. И вся наша дружба обратится в прах.

«Если кто-то встанет на пути к твоей цели, убей без промедления».

Нет. Может, так не предначертано. Может быть, есть другой способ, способ получше. Шепот заставила бы меня убить Марлену, но я этого не сделала, и посмотрите, к чему это меня привело. Может быть, я смогу сделать что-то подобное с Фил, с Десмондом, с Тиш и Зигмундом. Они могут быть Волшебниками, но оставаться хорошими людьми. Все не обязано закончиться кровью и пламенем. Может, я смогу указать им другой путь.

– Алайна, – подает голос Фил. – Ты в порядке?

Я прочищаю горло.

– Прости, я немного отвлеклась. Я рада, что повидалась с тобой. – Я делаю неуверенный шаг в сторону библиотеки. – Мне правда пора идти. Искать выход из лабиринта и все в этом духе. Но тебе хорошего дня. – Теперь на моем лице улыбка. – Передавай привет Десмонду.

– Передам, – отвечает Фил и уходит, продолжая улыбаться.

Решено. Я найду способ спасти и ее тоже. Я обязана.

Марлена ждет меня за столом в нашем обычном месте в задней части библиотеки. Когда я подхожу, она поднимает на меня взгляд, и ее вид отрезвляет меня и проясняет разум. Ничто не казалось настоящим с тех пор, как я упала в объятия Талина, но ее глаза возвращают меня к реальности, к моей миссии, к тому, кем я являюсь на самом деле.

Она не выглядит отдохнувшей после прошлой ночи. Честно говоря, она выглядит еще более уставшей. Причиной тому толстые фолианты, разложенные перед ней. Я присаживаюсь на скамью напротив нее, виновато пожимая плечами.

– Марлена, ты весь день просидела над исследованиями про лабиринт? Прости…

– Не извиняйся. Я хочу, чтобы мы победили, и сделаю все, что для этого потребуется. – Ее янтарные глаза пристально смотрят на меня. – А вот с тобой все в порядке?

– Со мной? Почему что-то должно быть не так?

– Ты сбежала прошлой ночью и выглядела напряженно, – говорит она, и я не понимаю, обеспокоена ли она, подозревает ли что-то или… с ней что-то совсем другое. – Сразу после твоего танца с принцем.

– Ах, ты об этом. – Я ерзаю на своем месте. Мне бы очень хотелось, чтобы вопросы о прошлой ночи прекратились. – Ничего особенного. Мне просто нужно было подышать воздухом.

– И, полагаю, ты никак не причастна к убийству двух парней из Авангарда, чьи тела нашли в лесу? – Ее голос падает до шепота.

В зале внезапно становится очень холодно.

– Не знаю, о чем ты говоришь, – начинаю я, но мы обе знаем, что это ложь. Марлена пронизывает меня взглядом, и я чувствую, как в животе шевелится глубокое сомнение. Даже после всего того, чем она со мной поделилась, бывают моменты, подобные этому, когда я не могу прочесть ее мыслей, не могу сказать, что скрывается за этими умными глазами. Я по-прежнему не понимаю ее. – Послушай, я знаю, что все это очень опасно. Если хочешь выйти из дела и обезопасить себя, то ты можешь это сделать. Я никому ничего не расскажу, обещаю.

Она раздраженно морщится.

– Ты неправильно поняла. Я не о себе беспокоюсь, а о тебе. – Она наклоняется через стол, и ее голос настолько тихий, что я едва ли его различаю. – Я не знаю, во что ты вмешалась и что произошло прошлой ночью. Я знаю лишь, что события развиваются быстро. Абердин следит за тобой, словно коршун, а Авангард что-то замышляет. Тебе нужно быть начеку, Алайна. Ты не можешь позволить себе ошибиться. Только не сейчас, когда мы так близки к цели.

– Я не ошибусь, – шепчу я в ответ. В другой ситуации я разозлилась бы и стала защищаться, но я вижу беспокойство на ее лице. – Я серьезно, Марлена. Я знаю, что делаю. Мы победим в игре, и я заберу тебя с этого острова.

– А что насчет принца? – спрашивает она, и в ее выражении виднеется что-то туманное. Беспокойство? Волнение? Ревность? – Мы можем ему доверять?

– Да, он на нашей стороне, – отвечаю я и осознаю, что правда в это верю.

– Тогда хорошо. – Она отстраняется, и после этих слов она как будто моментально изменилась, вернувшись к штудированию фолиантов, как если бы она только что не уличила меня в убийстве. Она носит маску невероятно хорошо, и я знаю, что это должно меня насторожить, но я из-за этого только притягиваюсь к ней все ближе. – Итак, Лабиринт Мучеников. Что мы о нем знаем?

– Удручающе мало. – Она указывает на горы книг вокруг нее. – Под островом находится древний каменный лабиринт еще со времен основания школы. Это непроглядный кошмар из мрака, подземелий и руин, полный загадок и магии. Профессора разместят там тридцать самоцветов, и команды по пять человек должны будут их найти. – Она поворачивает ко мне один из фолиантов, на странице которого изображен юноша, кричащий от боли, прибитый каменным дротиком к стене. – И там есть ловушки. Много-много ловушек.

– Боги, – говорю я приглушенно и не могу не задуматься, не пытается ли Абердин взаправду убить меня.

– Все головоломки строятся на проверке углубленных знаний магических принципов, истории и математики. Испытание благоволит тем, кто любит научные исследования. – Ее глаза устремляются в другую сторону комнаты, и я вижу Викторию и группу ее товарищей из Селуры, собравшихся вокруг стола, заваленного книгами, и ведущих исследования с военной точностью. – Оно благоволит Селуре.

– И как же мне победить?

– Ты могла бы усердно учиться и правда выучить вещи, которые будут проверяться?

Я оглядываюсь на студентов Селуры и Викторию, которая бросается в своих одногруппников вопросами по истории, а те выкрикивают даты в ответ.

– Да ладно тебе, давай будем реалистами.

– Ну да. – Марлена закусывает губу. – Я размышляла об этом, и, возможно, есть и другой путь. Но он невероятно опасен и заставит тебя нарушить множество школьных правил. За некоторые из них тебя могут исключить. Ты согласна на это?

Я едва удерживаюсь от смеха, потому что я буквально убила человека прошлой ночью.

– Марлена, ты же меня знаешь. Какой, по-твоему, будет ответ?

Я вижу, как она сдерживает улыбку, вижу, как блестят ее глаза. Потому что, несмотря на все ее беспокойство и осторожность, она хочет этого, хочет нарушить правила, хочет прикоснуться к опасности. Она провела всю свою жизнь, будучи идеальной служанкой, верной Смиренной, но глубоко внутри нее есть девушка, которая отчаянно желает видеть мир в огне.

– По-моему, ты безумна. – И ее тихий мурлыкающий голос делает из этого комплимент.

– Ты чертовски права, – приближаюсь я к ней с ответной ухмылкой. – Давай же будем безумны вместе.

Глава 32

Прошлое

В десять я постигаю самый суровый урок от Шепот.

День был мрачный. Мы с Серой сидим на скамейке в центре ветхого склада Ларока, пока вокруг нас суетятся Ревенанты, собирая в дорогу все подряд. Крикс швыряет поддоны с припасами в повозку. Худощавая женщина снимает оружие со стоек и заворачивает его в длинную тканевую простыню. Воздух наполняется криками. Я не до конца понимаю, что происходит, но я догадываюсь, что у нас проблемы, что вчера ночью случилось что-то плохое. Полдюжины Ревенантов лежат на носилках вдоль комнаты, окровавленные после битвы, а Павел суетится между ними, лицо красное, грудь тяжело вздымается, исцеляя все, что в его силах. Еще трое лежат в глубине комнаты, накрытые простынями. Сера смотрит на них, ее лицо бледное почти до белизны. Она плохо переносит вид трупов.

– Девочки. – Шепот приближается к нам, и ее трость громко лязгает об пол склада с каждым ее шагом. – Вы собрали все вещи, как я просила?

– Да, – говорю я, указывая на два тяжелых мешка перед нами. – Куда мы отправимся?

– Я пока не уверена. Возможно, в Дунбар или бухту Мидгар. – Она смотрит на свою руку, а затем оттирает с рубашки пятнышко крови. – В любом случае на юг.

Я киваю и толкаю в бок Серу, стараясь звучать бодрее.

– Ты же хотела на юг? Туда, где теплее?

Но ее глаза прикованы к телам, а ее маленький ротик искажается, что делает ее на десяток лет старше.

– Что там случилось?

– Миссия пошла не по плану. Мы попали в засаду. Сражались и проиграли. Это все, что тебе нужно знать.

Но впервые Сере недостаточно такого ответа.

– Кто погиб? – в ее вопросе чувствуется твердая решимость, хоть она и говорит тихо.

Я поворачиваюсь и смотрю на нее. Я никогда не видела, чтобы она воспротивилась Шепот, только не так. Это я здесь – нарушительница спокойствия, вечно требующая объяснений; она же хорошая ученица, которая делает все, что ей говорят. Шепот тоже явно замечает это, потому что делает паузу, с интересом смотря на нее.

– Таша, Бейлин, Валай и, полагаю, Карлайл не выкарабкается, – говорит она без единой эмоции. – Ну что, теперь ты довольна? – Ее глаза сужаются. – Или хочешь сказать что-то еще?

– Я… я просто… – Сера заикается, будто она не хочет продолжать, но эти слова уже не удержишь. Я не знаю, гордиться ли ею за напористость или ужасаться тому, что она решила сделать это именно сейчас. – Почему все должно быть так? Почему нам приходится жить так?

– Как так?

– Так! – Сера почти кричит, указывая в сторону хаотичных сборов, раненых, мертвых. – Бежать, прятаться, сражаться и умирать. Смерть кругом, смерть и еще больше смертей! – На нас оборачиваются несколько человек, но Шепот смеряет их настолько холодным взглядом, что они тут же отворачиваются. – Что, если бы мы могли поговорить с Волшебниками, заключить с ними мир или помочь им понять? Мы знаем, что существуют и хорошие Волшебники, как Павел! Если бы они были на нашей стороне, если бы они заступились за нас и если бы они возглавляли нас…

Теперь я хочу только, чтобы она перестала говорить. Шепот окидывает ее взглядом, и этот момент длится мучительно долго.

– Хорошо, я расскажу вам. – Она поворачивается и идет к другому концу комнаты, берет оттуда стул и садится напротив нас. – Я расскажу вам историю, девочки. Двадцать лет назад я была молода, и мы с остальными Ревенантами стояли небольшим лагерем у Силверкрика. Тем не менее у меня было ответственное задание. Видите ли, тогда наша группа взяла в плен молодого Волшебника по имени Гейбл Гримшау. Мы собирались пытками достать из него информацию, а затем убить его, когда он стал бы для нас бесполезен. По крайней мере, таков был наш план.

Я смотрю на Серу, стараясь увидеть, понимает ли она, почему у нас резко образовался перерыв на историю, но ее внимание всецело захвачено Шепот.

– Но?

– Но мне было одиноко, а он был напуган. Так что я стала разговаривать с ним. – На ее лице появляется легкая грустная улыбка, и это было самым человечным, что я когда-либо в ней видела. – Мы стали друзьями и даже кем-то большим. Я стала заботиться о нем, доверять ему. Может, даже влюбилась немного. Он заверил меня, что он отличается от других Волшебников, что его семья помогает Смиренным. Он пообещал мне, что если я отпущу его, то мы сможем убежать вместе, работать с его родителями над тем, чтобы изменить систему изнутри, исправить этот мир без кровопролития. И я поверила ему. Так что однажды ночью, когда побережье было свободно, я открыла его камеру и дала ему сбежать.

Я уже догадываюсь, к чему ведет эта история, но интерес не отпускает меня.

– Что было дальше?

– То, что он вонзил шесть дюймов стали мне в спину, – отвечает она, и вся теплота мигом слетает с ее лица. Она задирает рубашку, чтобы продемонстрировать белый рубцовый шрам от бедра до ребер. – И то, что он оставил меня истекать кровью на холодном полу. И то, что теперь мне нужно это, – она указывает на трость. – Вот что бывает, Сера Челрази, когда пытаешься найти другой путь.

– Что случилось с тем Волшебником?

– Он сбежал. Нам пришлось оставить лагерь. Я восстановилась, стала жестче и умнее. Я научилась предугадывать и планировать. Десять лет спустя я снова поймала его, на этот раз на корабле, плывущем на острова Киндрали. – Шепот снова улыбается, и теперь это обычная ее улыбка, внушающий ужас акулий оскал. – Я прибила его за руки к мачте и подожгла. И я смотрела ему прямо в глаза, пока он сгорал заживо. – Она придвигает стул еще ближе, и он громко скрипит ножками по полу. – Ты поняла, Сера? Ты поняла, что бывает, когда показываешь доброту и слабость, когда ищешь иного пути?

Сера смотрит в пол.

– Тебя предают.

– Нет. Тебя убивают. – Она поднимается со стула, и я невольно замечаю, что это удается с небольшим трудом. – Другого пути нет, Сера. Нет мирного решения, нет дипломатии, нет понимания. Даже «хорошие» Волшебники в конечном итоге обернутся против тебя. Даже те, кто послушает тебя, все равно выберут своих. Свержение короля ничего не даст, если прогнил сам трон. Мольбы к капитану не спасут тонущий корабль. – Она отворачивается от нас. – Падший мир нельзя исправить добрыми словами, цивилизованными методами и состраданием. Падший мир нельзя изменить и оправдать. Здесь возможен только один конец. – Она устремляет глаза на другую часть комнаты, где несколько Ревенантов застыли в молчании с руками, прижатыми к сердцу, пока Павел накрывает простыней застывшее тело Карлайл. – Сгинет все в огне.

Глава 33

Настоящее

Второе испытание происходит в тот странный промежуток между зимой и весной, когда свежий снег сменяется грязной землей, когда достаточно тепло, чтобы подумать, что можно обойтись без пальто, но достаточно холодно, чтобы этого не делать. Мы собираемся у входа в лабиринт, у старого каменного амфитеатра на северной части острова. В стену строения встроены пять дверей, каждая из которых украшена гербом ордена. Несмотря на то что вся школа собралась здесь на многоуровневых трибунах у входа, это испытание не такое зрелищное, как было с игрой в Балитесту; остальные студенты лишь послушают речь Абердина и увидят, как команды исчезают в туннелях. Туннели спроектированы таким образом, что все стартуют разными путями. Мы можем пересечься, а можем и нет; это зависит от выбора, который мы сделаем, и от того, насколько быстро мы будем двигаться. Тем временем все остальные будут ждать здесь в нетерпении, пока команды не появятся обратно, неся столько драгоценных камней, сколько смогут найти. Звучит ужасно, особенно в эту серую сырую погоду.

К счастью, меня нет на трибунах. Я внизу, на земле, у двери с черной печатью ордена Нетро, нетерпеливо переминаюсь в ожидании сигнала к старту. За моей спиной стоят мои товарищи по команде: Фил, Десмонд, Тиш и Зигмунд. Никто не назвал бы их лучшими знатоками в ордене, но это не имеет значения. Единственное, что сейчас было важно, – это что никто из них не вызовет никаких подозрений по поводу того, что будет дальше.

– Итак, у тебя есть какой-то гениальный план, Алайна? – спрашивает Фил. Мы все одеты в одинаковые черные плащи, но ее капюшон высоко задран, тенью обрамляя ее узкое лицо. – Потому что, не буду врать, не думаю, что кто-то из нас искал что-то про лабиринт.

– Я искали, – тихо говорит Тиш.

– Спокойнее. – Я демонстрирую Фил самую расслабленную улыбку, на какую только способна. – Просто следуйте за мной.

Вокруг нас готовятся команды из пяти человек других орденов. Зартанцы выглядят полностью подавленными, мрачными, но непреклонными. Селура все еще тренируется, даже сейчас Виктория выкрикивает последние вопросы своей команде. За ними стоит Авангард, который возглавляет Мариус. Я избегала его со дня Гала-концерта в честь Дня основателей, и я уверена, что он делал то же самое. Но сейчас наши глаза встречаются, и его взгляд сужается, источая ледяную ненависть.

Я смотрю в сторону последней команды, Явелло. Их лидер – Талин, который собрал вокруг себя товарищей и что-то шепчет им, дорабатывая стратегию. Несмотря на то что мы провели вместе еще несколько ночей, мы решили, что здесь, во время испытания, мы не союзники. Просто двое студентов, которые соревнуются ради награды. «Пусть победит сильнейший орден, – сказал он прошлой ночью, и его губы коснулись моих. – Просто окажи мне услугу, позволь занять второе место».

Он на секунду отвлекается от своей группы и видит меня, его губ касается легкая улыбка. Я улыбаюсь в ответ, но моя улыбка получается вымученной, потому что, хотя я не испытываю угрызений совести, делая все ради победы, я чувствую укол вины. Меня не коробит, что я обманываю систему, но мне плохо от того, что я обманываю его.

Появляется Абердин, спускается вниз, чтобы встать рядом с нами, и произносит свою знаменательную речь. Я почти его не слушаю. Я устала слышать одни и те же банальности. Но я замечаю, как он смотрит на меня, как вспыхивает его серый глаз. Я чувствую его дыхание на своей шее и слышу его шепот у своего уха.

«Когда придет время второго испытания… Проиграйте».

Ну уж нет. Сегодня я не проигрываю. Я заберу все, одержу победу за всех Нетро, которые поверили в меня и доверились мне, за всех студентов, раздавленных извращенной иерархией этого острова. Если репутация Абердина зависит от моего поражения, то его ждет очень неприятный сюрприз.

Звучит рог. Двери в каменной стене распахиваются, открывая длинные лестницы, ведущие во тьму. Возле меня Десмонд сглатывает, а Зигмунд издает радостный возглас. Фил протягивает руку и сжимает мою.

– Что бы ни произошло дальше, мы встретим это вместе, – говорит она.

Подземный лабиринт такой же темный и неприятный, как я его себе и представляла. Наша пятерка устремляется через узкий каменный туннель, ширины которого едва достаточно для того, чтобы двое могли идти бок о бок. Тусклые оранжевые огни мерцают внутри стеклянных кирпичей, обеспечивая ровно столько света, чтобы было возможно двигаться. Паутина покрывает потолок, мягко развеваясь на холодном сквозняке.

– Не хочу преувеличивать значимость всего этого, – говорит Десмонд, беспокойно оглядываясь через плечо. – Но вы же понимаете, что если мы выиграем, то это будет иметь большое значение, да?

– Конечно. Если мы выиграем здесь, то сможем победить во всей Великой игре, – отвечает Тиш.

– Нет, я говорю о чем-то большем. Выходящем за пределы школы. У этого будут серьезные последствия, – продолжает Десмонд, и теперь, кажется, он обращается прямо ко мне. – Мне написал отец. Все в Арбормонте, да и во всей чертовой Республике обсуждают то, как мы выиграли первое испытание. Кучка никому не известных студентов Нетро нашли стратегию, которая полностью сломала игру и одновременно унизила Мариуса Мэдисона. Подобные истории распространяются как лесной пожар… особенно среди врагов Грандмастера Мэдисона.

– Да ладно, ты преувеличиваешь, – говорю я, поворачивая за угол и обнаруживая разветвляющийся путь. Не сбивая шаг и не давая и секунды другим на принятие решения, я поворачиваю налево.

– Нет, – настаивает он. – По словам моего отца, история действительно дошла до Сената. Грандмастер Мэдисон выступал с речью о неудержимой мощи своей армии, а какой-то реформатор пошутил над тем, что случилось бы, если бы им пришлось выступить против «школьницы из Нетро». Мэдисон так взбесился, что его сторонникам пришлось увести его из зала заседаний. – Десмонд качает головой, а я изо всех сил стараюсь осмыслить это. То, что я здесь делаю, откликается по всей Республике, доходит даже до Сената. Значит, Шепот должна знать обо мне. Гордится ли она… или в ярости?

– И что с того, что это имеет большое значение? – говорит Зигмунд с сильным велкшенским акцентом. – Хорошо, что Мэдисон взбешен. Он этот… как вы там говорите… говноед?

– Никто так не говорит, – отвечает Десмонд. – Моя мысль в том, что победа в одном испытании еще может быть счастливой случайностью, но если мы выиграем два…

– То прославим наши имена. – Фил хлопает Десмонда по плечу, и он сразу становится менее напряженным. – И наши родители буду гордиться нами, рано или поздно. Так ведь, Алайна?

– Конечно, – отвечаю я, и наконец-то это не ложь. Путь перед нами разветвляется по трем направлениям, и я веду нас налево, даже не задумываясь. Остальные не сомневаются в моем выборе; вот почему я выбрала именно их. Вскоре перед нами вырисовывается каменная плита, преграждающая путь. Первая загадка.

– Что мы здесь имеем? – интересуется Десмонд.

Из стены торчат пять кнопок, на каждой из них буква. На резной плите наверху изображен величественный ястреб, несущий по локусу в каждой лапе, в одной – элегантный меч, в другой – прекрасная ветка черного дерева.

– Это символ старого Грандмастера Сената, – предполагает Тиш. – Эра Драковиана, думаю. Где-то 321 год.

Я выжидаю момент, наблюдая, не додумаются ли они до чего-нибудь еще, но Тиш колеблется. Что ж, неплохая попытка.

– Грандмастера Сената той эры, значит, – говорю я, пытаясь звучать так, будто я действительно обдумываю варианты. – Может, это первые буквы их имен, и мы должны нажать их в порядке их пребывания на посту? – Я делаю шаг вперед, одновременно со своими словами нажимая на кнопки, и они уходят в стену с приятным скрипом. – Габрус, Воршак, Деранис, Аукерман, Володя?

Слышен долгий низкий гул, наполненный магией. Плита грохочет, пульсируя энергией, а затем раздвигается. За ней находится комната, посреди которой на пьедестале стоит единственный сверкающий самоцвет, а стены обрамляют три двери, ведущие вглубь.

Все смотрят на меня, разинув рты.

– Ты… ты умнейший… человек… в мире, – говорит Зигмунд, а Десмонд кивает.

– Поддерживаю.

– Мне просто повезло, – говорю я и очень надеюсь, что они поведутся на это. Пока они недоверчиво глядят на меня, я подхожу к пьедесталу, беру драгоценный камень и кладу его в сумку на поясе.

– Ну же, идем. Один есть. Осталось двадцать девять.

Глава 34

Прошлое

В семнадцать я жульничаю на втором испытании.

План принадлежал Марлене, и он был в равной степени гениален и опасен. Идея пришла ей в голову во время собрания Смиренных: им сказали, что в течение недели после испытания Смотритель Тимс будет занят приведением лабиринта в исходное состояние, так что им всем придется работать сверхурочно.

Остальные слуги-Смиренные возмутились, но в голове Марлены закружились возможности. Тимс – Волшебник в лучшем случае посредственный. У него определенно нет положенных знаний, чтобы восстановить лабиринт самостоятельно. Это означает, что где-то записаны инструкции о том, как головоломки сбрасываются до изначальных значений. Инструкции, которые так же легко могут предоставить все ответы. И есть только одно место, где они могут быть.

Мы встретились за неделю до второго испытания, спрятавшись в кустах перед библиотекой. Стоит середина ночи, и фонари погашены, поэтому мы тихо сидим вдвоем в полной темноте, воздух такой холодный, что наше дыхание застывает вокруг нас. Это наша третья попытка попасть в профессорское крыло. В первую ночь профессор Калфекс работала допоздна; во вторую Смотритель Тимс делал обходы. Но в третий раз удача нам улыбнулась, потому что в библиотеке тихо, темно и пусто, ни души.

Мы пробираемся сквозь темноту к боковой двери здания, той, которой пользуются Смиренные. Ночью в библиотеке жутко, полки нависают над нами, как обелиски, отбрасывая длинные цепкие тени в бледном лунном свете. Я понятия не имею, куда мы идем, в отличие от Марлены, поэтому я следую за ней через стеллажи, обходя знакомые столы, поднимаюсь по лестнице и направляюсь к зловещей высокой двери.

– Что теперь? – шепчу я. – Нам нужно вскрыть замок?

– И зачем же нам это делать? – Она одаривает меня лукавой улыбкой и достает из кармана ключ. Он сияет и пульсирует магической энергией, металл дрожит, будто это жидкость. Я изумленно смотрю на него, и она, должно быть, это замечает. – Это универсальный ключ ко всем дверям кампуса. Я стянула его у Смотрителя Тимса, пока тот был пьян. И лучшее в этой ситуации то, что он будет бояться доложить, что он был украден.

– Марлена! – У меня перехватывает дыхание. То, что мы сделали в первом испытании, было рискованным, но этот риск был только на мне. Я могла с ним справиться. Но это не должно касаться ее. – Это было очень опасно… если бы тебя поймали… – Я мотаю головой. – Тебе не стоило этого делать ради меня.

– Я сделала это не ради тебя. А ради себя, – отвечает она, и ее глаза горят яростью и решимостью. Я понимаю, что она настроена серьезно. Если когда-то и существовала точка сомнения, неуверенности, то мы давно ее преодолели. Она так же привержена делу, как и я, так же готова рискнуть всем, так же готова умереть. Часть меня впечатлена. Другая напугана.

Она вставляет ключ в замок. Секунду он дрожит от напряжения, а затем с глухим щелчком пружины открываются. Двери широко распахиваются, открывая сокрытую за ними запретную комнату – сотни высоких полок, переполненных книгами и свитками.

Профессорское крыло – одна из наиболее запретных зон на территории кампуса, целая половина библиотеки посвящена исключительно материалам для сотрудников: личным исследовательским проектам, книгам высокого ранга, которые нужно преподавать с осторожностью, и технической документации, такой как инструкция для лабиринта. Любой студент, пойманный внутри, будет немедленно исключен и заклеймен как отступник. Любой попавшийся Смиренный будет убит.

Но Марлена, не колеблясь, идет впереди с крошечным фонарем – диск тусклого света, который умещается в ее ладони. Она движется с отточенным умением, сверяется с тяжелым индексным фолиантом на стойке регистрации, а затем перебирает стопки, пытаясь найти именно ту книгу, которая нам нужна. Я понятия не имею, что она делает, да в этом и нет необходимости. Я просто восхищаюсь богатством запретных знаний вокруг нас, мой разум мечется от возможностей всего того, что я могу здесь узнать. Я вижу тяжелые фолианты, закованные в цепи, свитки, которые трепещут, будто плоть, карты, мерцающие внутренним светом. Воздух настолько наполнен магией, что я чувствую, как она отдается в моих внутренностях.

– Здесь! – наконец произносит Марлена, останавливаясь перед полкой, заваленной сотнями маленьких бумажных книг, у каждой из которых свой номер. – Дай мне минуту. Я найду ту, что нам нужно.

– Конечно, – говорю я и разворачиваюсь, чтобы сохранять бдительность. В этот момент я замечаю кое-что. Дальняя стена библиотеки украшена десятками портретов профессорского состава. Мое внимание привлекает конкретный год, 781-й, и одно конкретное лицо на нем.

Школьный преподавательский состав стоит на ступеньках в официальных мантиях, на их лицах красуются улыбки. 781 год был всего шестнадцать лет назад, поэтому многие из них мне знакомы. Вот профессор Хэпстед с густой шевелюрой, высоко возвышающийся Магнус Абердин и Смотритель Тимс, выглядящий практически так же. Впереди стоит профессор Калфекс, она выглядит удивительно молодой, ее волосы черные, распущенные и вьются до талии, а глаза сияют.

Но смотрю я на мужчину рядом с ней. Бледная кожа. Спутанные рыжие волосы. Тонкие очки на заостренном носу.

Мой отец.

В последний раз я видела его десять лет назад, но я прекрасно помню это лицо, это, несомненно, он. Я знала, что он был могущественным Волшебником, прежде чем дезертировал, но никто из Ревенантов не знал, чем он занимался. Но теперь все встает на места, на очень определенные места. То, как он читал, тонко и терпеливо, совсем как учитель. Массивный сундук с книгами, который мы таскали за собой везде. То, как Абердин говорил с ним, запечатлелось в моей памяти, подобно резьбе на камне, то, как он называл его старым другом.

Я не знаю, как с этим справиться. Я не знаю, с чего начать. Мой отец был здесь профессором. Здесь. Он наверняка сидел в этой комнате, может, стоял на этом самом месте. Каким он был? Читал ли он лекции с добротой и терпением, читал ли он ученикам в классе так же, как читал мне? Спорил ли он с Абердином, настаивая на реформах? Или сидел на стадионе во время игр в Балитесту и аплодировал, когда студенты истекали кровью и умирали? Действительно ли они с Абердином были друзьями?

Я никогда не интересовалась прошлым отца до дезертирства. Мне никогда не приходилось. Но теперь оно таится вокруг меня, огромная непроглядная тьма, которую я боюсь осознать, чтобы она не поглотила меня целиком. Сколько вреда мой отец причинил в своей жизни? Сколько крови было на его руках?

– Алайна? – Тихий голос Марлены раздается сбоку от меня. – На что ты смотришь?

– Я… там… картина… – Я заикаюсь, моя речь сбивается, когда я выдыхаю запертый внутри воздух, пока пытаюсь найти способ отвертеться. – Смотри, как молода Калфекс здесь! – наконец выбираю я, что сказать.

Она вопросительно смотрит на меня, затем пожимает плечами.

– Ну да, она тут и правда выглядит моложе, – говорит она и, к счастью для меня, возвращается к своему делу. – Но смотри же! Я нашла ее! Инструкцию по восстановлению лабиринта!

– Это она? – спрашиваю я. Это небольшая книжка, страниц примерно на пятьдесят, размером с мою руку. Марлена листает страницы под фонарем, и я могу разобрать плотно написанные инструкции и даже нечто похожее на карту.

– Это она, все верно. Все решения к загадкам. Все пути прохождения. Вообще все. Все, что потребуется тебе, чтобы победить в испытании, – говорит она, ее белоснежная ухмылка сияет в мягком свете. – Дай мне несколько дней, и я перепишу ее, а затем мы вернем ее обратно. – Ее руки дрожат от возбуждения, когда она кладет книгу в сумку, и она не может сдержать смеха. – Не могу поверить. Все прямо здесь. Это ведь было проще простого! Любой студент все это время давно мог так сделать!

– Ни один студент до этого не додумался бы, – отвечаю я, и ее радость заразительна. Я забываю о картине, забываю об отце, забываю всю эту мрачную тьму. Пусть прошлое остается прошлым. Главное – настоящее и будущее. – Никто во всем мире бы до этого не додумался. – Значение этого поражает меня, когда я просто говорю об этом, когда я осознаю, что это правда. Марлена помогала мне так долго, что я не заметила, насколько она удивительная, всегда на десять шагов впереди всех остальных, при этом умудряется вести себя так, будто она на десять шагов отстает. Черт возьми, она самый умный человек на этом острове, и никто об этом не знает. – Никто, кроме тебя.

Она смотрит на меня, и, может быть, это просто тени, отбрасываемые мерцающим светом в ее ладони, но мне кажется, будто ее лицо преображается, потому что его охватывает невероятный спектр эмоций, одновременно счастливых, грустных, обеспокоенных и восторженных. Наконец она просто опускает глаза, а ее щеки краснеют.

– Ты в порядке?

– Да, – тихо произносит она. – Я просто… в меня никто раньше не верил. Не так. Мне никогда не приходилось испытывать это чувство.

Я хочу что-то сказать по этому поводу, но не знаю, с чего начать. Но пока я подбираю слова, мы слышим приближающиеся шаги и слышим узнаваемое флегматичное сопение Смотрителя Тимса.

– Давай убираться отсюда к черту, – в итоге шепчу я, и мы устремляемся мимо стеллажей, вниз по лестнице, в ночь.

– Эй! – Голос Тимса раздается позади нас. – Кто здесь?

Но уже слишком поздно, потому что мы уже на свободе. Мы бежим все дальше и дальше, и, когда мы уверены, что опасность миновала, падаем в снежный сугроб, обнявшись в этой мягкой холодной белизне.

Ночь окутывает нас тьмой, словно плащом. В этот момент кажется, что все исчезло, кроме нас двоих, лежащих, прижавшихся друг к другу, затаив дыхание. Осталось только тепло наших тел, защищающее от холода снега.

– Мы в безопасности? – наконец шепчу я.

– Думаю, да, – отвечает Марлена. – У Тимса явно не хватит сил преследовать нас так далеко.

Я издаю короткий смешок, но, когда я смотрю вверх, она не смеется. Марлена смотрит на меня, наши лица всего в нескольких дюймах друг от друга, ее глаза широко раскрыты и уязвимы. Я не могу прочитать ее выражение лица, не до конца, но оно кажется открытым, нежным и понимающим.

– Алайна, – мягко шепчет она, и в этот момент я хочу отвести взгляд, но не могу. – Я хочу, чтобы ты кое-что знала. Что бы ни случилось на испытании, что бы ни случилось потом, я так счастлива, что встретила тебя. Ты даришь мне такое чувство… какое никто прежде не дарил. – Она резко и беспокойно вдыхает и приближается ко мне еще ближе, так что в моем животе как будто образуется пропасть, а кончики пальцев начинает покалывать. – Когда все закончится, когда мы покинем Блэкуотер… Я бы хотела остаться с тобой. Если ты меня примешь.

Дыхание застревает у меня в горле.

– Остаться со мной?..

– Куда бы ты ни отправилась, что бы ты ни стала делать дальше, – произносит она и не может заставить себя взглянуть на меня, даже когда мы почти касаемся друг друга, даже когда я чувствую тепло ее дыхания на своей коже. Ее колено касается моего, и это ничего не значит и одновременно значит все, я наклоняюсь вперед, не совсем отдавая себе в этом отчет, прижимаюсь к ней бедром так близко, что чувствую ее шепот.

– Я пойду за тобой, – звучит ее голос. – Я буду помогать тебе. Мы справимся со всем вместе.

Куда бы я ни отправилась дальше. О Боги. Я даже не думала об этом. Если все это сработает, если мы выберемся с этого острова, я вернусь к Ревенантам. И я могу взять ее с собой. Она бы хорошо к нам вписалась и стала бы чертовски полезной. С ее хитростью и умом она мгновенно станет любимицей у Шепот. Если Марлене нужна цель для борьбы, что ж, я дам ей ее в избытке.

Но есть часть меня, которая противится этой идее, потому что… потому что не желаю ей такого будущего. Я не хочу отдавать ее этой жестокой жизни, бесконечному кровопролитию, холодному цинизму Шепот. Я не хочу, чтобы она стала просто еще одним закоренелым убийцей или, что еще хуже, еще одним телом, накрытым простыней. Марлена такая яркая, гениальная, такая живая и веселая; привести ее к Ревенантам – все равно что принести алмаз на скотобойню.

Она заслуживает лучшего.

А затем я вдруг осознаю, что и я тоже.

Это шокирующая мысль, которая бьет меня, как удар под дых, и я никогда не осмеливалась углубляться в нее, всерьез задумываться о ней. С того момента, как Шепот приняла меня под свое крыло, я стала Ревенантом. Вот кто я такая. Вот что я такое.

Но что, если это не так? Что, если бы я не вернулась к ним? Что, если бы я стала просто жить?

Я не могу поверить, что думаю об этом, не могу поверить, что думаю о побеге, но я также не могу поверить, что бедро Марлены прижато ко мне, не могу поверить, что ее рука держит мою, не могу поверить, насколько сочными и мягкими выглядят ее губы, не могу поверить в то, как звездный свет отражается в ее глазах. Я, о Боги, я…

Я резко отстраняюсь, настолько резко, что вижу, как ее глаза широко раскрываются от удивления. Я не могу. Я не могу позволить себе пойти по этому пути, не могу забыться в фантазиях и мечтах. Я не могу позволить себе расслабиться. И я не могу втянуть ее в свой кошмар.

– Алайна? – спрашивает она мягко.

– Мне жаль, – говорю я, поднимаясь на ноги и отряхиваясь от снега. – Но, когда мы победим, когда сбежим с острова, нам придется пойти разными дорогами. – На ее лбу появляются морщинки разочарования, и мне приходится отвести взгляд. – Это не личное. Ты чудесная. Просто… Я… просто так должно быть. Так будет лучше для нас обеих.

Она не двигается одно мучительное мгновение, затем резко выдыхает.

– Хорошо, – произносит она, уперевшись взглядом во тьму. – Как скажешь. Если так будет лучше.

В ее голосе столько боли, что мне хочется подойти и обнять ее, но я знаю, что от этого все будет только хуже, что я лишь разрушу эту необходимую ограду. Я прочищаю горло и отворачиваюсь.

– Пойдем, – говорю я, шагая от нее во тьму. – Нам пора возвращаться.

Глава 35

Настоящее

Меня сложно назвать прилежной ученицей, но даже я могу запомнить инструкции, которые Марлена для меня приготовила – оптимальный маршрут через лабиринт и решения всех головоломок, с которыми я столкнусь. Так что я продираюсь вперед со своей командой, решая одну загадку за другой, собирая камень за камнем. Все идет так гладко, как я только могла надеяться, без неожиданностей, за исключением одного момента, когда Зигмунд отбился от нас и его брови опалила огненная ловушка. Самая сложная часть – сохранять фасад для остальной части моей команды, действуя так, как будто я на самом деле решаю головоломки, а не откровенно жульничаю. Кажется, в основном это срабатывает, особенно в те несколько раз, когда я мнусь достаточно надолго, чтобы Тиш пришло в голову решение; никто ничего не говорит, а если у них и есть подозрения, то они держат их при себе.

Спустя час после того, как мы вошли в лабиринт, мы натыкаемся на пару массивных двойных дверей, украшенных дюжиной полированных плит. Рама покрыта руническими шифрами, математическими формулами и Боги знают, чем еще. Мы в центре лабиринта, у самой сложной его части, а в комнате внутри целых пять драгоценных камней. Это последняя остановка в моем плане, и она наверняка склонит чашу весов к победе ордена Нетро. Сама головоломка настолько сложна, что я до сих пор не понимаю ее решения, хотя Марлена и объясняла мне его дюжину раз, так что я просто ухожу глубоко в свои мысли, бормочу инструкции и надеюсь, что остальные их послушаются.

– Ты вырежешь основу глифа Огня здесь, – направляю я Фил к одной из плит, а затем торопливо расставляю других. – Тиш, тебе достанется ветер. Зигмунд, тебе – жизнь. Десмонд сделает землю, а я лед. Элементальная основа, орнаментальная форма. И мы все должны высечь их одновременно. Понятно?

– Нисколечко, – говорит Десмонд. – Но, раз ты говоришь, что это сработает, я тебе верю.

– Мы правда сделаем это. Мы правда выиграем второе испытание. – Фил не может устоять на месте от возбуждения. – Боги на небесах, мы и правда станем орденом-победителем. Мы отправимся в Сенат. Мои родители с ума сойдут.

– Давай для начала выиграем, – говорю я, доставая свои локусы. – Все готовы? На счет три. Раз. Два. Три.

Мы вместе соскальзываем в Пустоту, все пятеро, стоя плечом к плечу среди серости. Здесь темно, темнее, чем обычно, но наши тела источают пульсирующее сияние тепла, прорезающее дымку пепла, как пять свечей, горящих в густом тумане. Я никогда не была в Пустоте с таким количеством друзей, и я чувствую себя иначе, в какой-то мере безопаснее, менее одиноко. Я могла бы к этому привыкнуть.

Мы все вырезаем свои глифы и возвращаемся в Реальность, где они светятся ярко и красиво, а каждая плита лучится энергией. Вокруг нас раздается нежная мелодия – гимн Республики, и двери с громким скрипом открываются. За ними – широкая прямоугольная комната с куполообразным потолком, каждая поверхность в которой из гладкого камня. Посередине возвышается помост с пятью углублениями, в каждое из которых помещен самоцвет, и свет, сияющий внутри них, источается наружу, заливая все поверхности комнаты танцующими разноцветными бликами, будто подсвечник на праздничном вечере.

Зигмунд торжествующе поднимает кулак, а Тиш прикладывает ладонь ко рту. Мы все вместе заходим в комнату, наши лица отливают красным, желтым, белым и золотым.

– Это прекрасно! – говорит Фил, и я тянусь за одним из самоцветов.

В этот момент все летит к чертям.

Я чувствую гул скопления магии слева от меня, электрический треск, от которого у меня волосы встают дыбом, и холод ледяного дыхания на затылке. Тиш издает звук, приглушенный крик, и я инстинктивно соскальзываю в Пустоту, поворачиваясь как раз вовремя, чтобы увидеть земляной шар размером с дыню, прежде чем он врезается в мою грудь.

Мир вспыхивает красным и черным. Я чувствую, как отрываюсь от земли и отлетаю спиной к стене, чувствую, как в моей груди разгорается боль, чувствую, как локусы вылетают из моих рук, задыхаюсь и хриплю, пытаясь вдохнуть воздух, который едва проникает внутрь. Я с силой падаю на землю и не вижу, что происходит, но слышу крик Фил и рев Зигмунда, слышу вой ветра и стук камня. Мой рот наполняется кровью, и мои колени слабеют. Комната вокруг гремит и вспыхивает.

Вставай, слабачка. Вставай. Вставай.

Я с трудом поднимаю голову, пытаясь разобраться в том, что произошло. Их пятеро, пять фигур в дальнем конце комнаты, прижавшиеся к стене, чтобы мы не увидели их, когда вошли. Мое зрение дрожит, глаза слезятся, но я все равно могу различить их яркие золотые плащи.

Авангард.

Черт.

Мои локусы лежат всего в нескольких шагах от меня. Я двигаюсь инстинктивно, бросаясь к ним, но появляется еще один поток магии, и из земли вырывается кристалл льда, обволакивая мои руки, подобно паре перчаток, удерживая меня на месте. Это ледяной, обжигающий холод, но меня это почти не волнует, потому что мое тело кричит «В атаку!».

– Взять их! – командую я остальным и только тогда понимаю, что остальная часть моей команды находится в еще худшем положении, чем я.

Зигмунд лежит рядом со мной без сознания лицом вниз, растянувшаяся рука подергивается. Тиш прислонились к стене, удерживая свою явно вывихнутую руку, тяжело дыша от боли. Десмонд лежит на земле, его талию обвивает толстая лоза, а Фил прижата к стене, ее руки скованы над головой в ледяные кристаллы. Мы все разоружены, связаны, в ловушке.

Бой закончился, даже не начавшись.

– Что происходит? – хрипит Десмонд, с трудом выговаривая каждое слово, пока лоза сжимает его еще крепче. – Вы что творите?

– Побеждаем, – отвечает ему шипящий голос. Мариус Мэдисон. Он стоит впереди группы, его голубые глаза сверкают под капюшоном, а на лице самая самодовольная ухмылка, которую я когда-либо видела. Я извиваюсь, дергая руками, но лед вокруг них держится крепко, тюрьма из холодного хрусталя. От этого оскал Мариуса становится только шире, и он подходит ко мне, рисуясь каждым шагом. Я отворачиваюсь от него, но не могу уйти, поэтому он становится на колени и срывает с моего бедра сумку с самоцветами.

– А теперь, если вы не против, я заберу это.

– Ублюдок, – рычу я.

Он смеется.

– О, признай, Девинтер. Получается поэтично. Победить в испытании, устроив засаду на ведущую команду и украв все их камни? Откуда бы у меня возникла такая идея? – Он кидает сумку долговязой девушке с льняными светлыми волосами. – Что посеешь, то и пожнешь. Самое время вам, Нетро, это усвоить.

Фил издает тихий стон, а голова Десмонда опускается в отчаянии. Я мечусь, отчаянно пытаясь разбить лед, хотя от этого мои руки болят еще больше, хотя это и бесполезно. Мир вспыхивает красным. Мои легкие так сжаты, что, кажется, они вот-вот взорвутся. Я зла до боли, я в ярости до дрожи. И дело не только в Мариусе, хотя, Боги, я все что угодно отдала бы, чтобы разбить эту самодовольную улыбку. Я злюсь на себя. Я угодила прямо в эту ловушку, меня провели моим же способом. Я стала самонадеянной, и посмотрите, к чему это меня привело. Вся работа Марлены, все наши планы, схемы и риски. Все пошло прахом, потому что я не догадалась проверить комнату прежде, чем зайти.

– Хорошо, Мариус. – Голос Десмонда дрожит. – Камни у тебя. Ты победил. Теперь ты можешь опустить нас?

– Я отпущу вас, когда мне это заблагорасудится, черт побери, – рычит Мариус, и становится ясно, что речь идет о чем-то гораздо большем, чем просто победе. – А теперь закрой свой рот, мальчик, иначе я сделаю это за тебя. Понял?

С лица Десмонда сбегает вся краска, он тяжело сглатывает, грудь неровно вздымается.

– П-понял.

– Хорошо. Потому что у меня есть одно незаконченное дело. – Он наклоняется, зарывает пальцы в мои волосы, а затем с силой задирает мою голову вверх. – Не правда ли, Девинтер?

Боль пронзает мою кожу, и меня переполняет ярость, ярость от того, насколько я бессильна, ярость от зияющей пропасти между тем, как сильно я хочу сражаться, и тем, как мало я могу сделать.

– Отпусти меня!

– О, и не подумаю. – Мариус приседает на корточки. – Ты думала, что самая умная, да? Выставила меня идиотом? Убила моего лучшего друга? Ну и где ты теперь, а? Где ты теперь без твоего драгоценного принца, который защитит тебя? – Я чувствую его горячее дыхание и брызги слюны на своем лице после каждого его слова. – Я мог бы убить тебя прямо сейчас, – произносит он и прижимает свой локус вплотную к моему горлу. Вот уже второй раз он делает это. И этот раз будет последним. – Рассечь твое тонкое горло и дать тебе истечь кровью. Как тебе такое, Девинтер? Как тебе такое?

– Ты не можешь этого сделать, – плачет Тиш. – Это против правил.

– Правил! – Мариус хохочет, вдавливая кончик ножа достаточно глубоко, чтобы пошла кровь. – Я скажу, что это была самозащита. Чьему слову, думаете, судьи поверят больше, м-м-м? – Он поворачивается, взмахивая вторым локусом в воздухе. – А что думаешь ты, Десмонд? Твой отец работает на моего. Хочешь проверить, поставит ли он своего сына выше своих средств к существованию? – Десмонд даже не отвечает. Он лишь смотрит в пол, полностью подавленный. – Вот именно. Здесь, внизу, я могу делать что захочу. – Он снова дергает меня за волосы, еще сильнее, так, что это причиняет мне больше боли, чем локус, упирающийся в горло. – Каково это, Девинтер? Каково это – быть полностью разбитой? Каково узнать, где твое место?

– Если ты собираешься убить меня, заткнись и сделай это, – рычу я на него, и его ноздри раздуваются, когда он отводит локус для удара.

– Нет! – кричит Фил, и Мариус застывает на середине движения. Слезы льются по ее щекам, а все тело сотрясается. – Мариус, пожалуйста. Пожалуйста. Не делай этого. Пожалуйста. Мы сделаем все, что ты захочешь, все, что ты скажешь. Только, пожалуйста, не делай ей больно. Пожалуйста!

Мариус смотрит на Фил краем глаза, как будто оценивает ее, и я замечаю момент, когда что-то в нем меняется. Он отпускает мои волосы, и я падаю на землю. Мариус встает, отряхивая пыль со штанов, и отходит от меня.

– Хорошо, – говорит он. – Это будет честно. – Он делает шаг в сторону, и я не знаю, что происходит, не знаю, что именно изменилось, но знаю, что не доверяю ему. – Я не стану тебя убивать, Девинтер. Я убью твою подругу.

Все происходит в мгновение ока. Его рука взмывает, локус уходит в Пустоту, в неосязаемое золотое пятно. Воздух трещит от магической энергии.

И копье из холодного камня пронзает грудь Фил.

Она вздрагивает, ошеломленная, когда с ее губ пробегает кровь. Она смотрит на копье, пронзившее ее, широко раскрытыми глазами, испуганными и ошарашенными от предательства. Она пытается что-то сказать, но все, что вырывается из нее – это сдавленный вздох. Десмонд воет, извиваясь в лозах, а Тиш полностью безмолвны, обхватили голову руками, не в силах смотреть. Я издаю звук, которого давно не издавала, крик настолько резкий, что разрывает мне глотку. Я бьюсь о сковывающий меня лед так сильно, что мои руки начинают кровоточить, окрашивая кристалл изнутри.

– Ублюдок, – реву я. – Как ты посмел!

Мариус лишь смеется.

– Вы все видели, что произошло, да? – обращается он к своей группе. – Девчонка Поттс напала на меня. Я бросил в нее копье в целях самозащиты. Все это видели, да?

Они все кивают, хотя девушка с волосами цвета льна делает это немного неохотно.

– В таком случае, думаю, нам здесь нечего больше делать. – Он бросает взгляд на меня. – Вот так вот, Девинтер. Подруга в обмен на друга. Мы в расчете. – Затем он бьет меня ногой, разбивая мое лицо ботинком и отправляя меня на холодный камень, но мне плевать, потому что эта боль лучше, чем боль внутри, чем ярость и горе. – Валим отсюда, – бросает он своим приспешникам, и они просто берут и уходят.

Я усилием воли поднимаю голову, хотя все так сильно болит. Десмонд лежит на земле, стеная и рыдая. Тиш тихо плачет, закрыв лицо руками. А Фил просто висит там с широко распахнутыми глазами, разинутым ртом и этим ужасным копьем в груди. Я смотрю на нее сквозь слезы, и сейчас ничего мне не хочется так, как иметь возможность обнять ее, прижать к себе, дать ей понять, что в данный момент она не одна.

– Не ради меня, – хриплю я ей с другой стороны этой ледяной комнаты. – Не ради меня.

Но Фил ничего не отвечает.

Она уже мертва.

Глава 36

Настоящее

Два дня я не выхожу из комнаты.

Я не могу себя заставить. Тяжело было уже просто вернуться обратно, выйти из лабиринта с безвольным телом Фил на руках, наблюдая, как Абердин объявляет победителями Авангард. Тяжело было сидеть там, пока Мариус плел свою историю о самозащите, пока судьи отчитывали меня за то, что я не уследила за членами своей команды. Тяжело было идти обратно по площади в тишине, когда все глаза смотрели на меня, и каждое лицо выражало осуждение. Тяжело было держать голову опущенной и избегать обеспокоенного взгляда Зигмунда, скорби Тиш и горюющих всхлипов Десмонда. Тяжело было просто добраться до моей двери.

Когда я оказываюсь внутри, когда дверь захлопывается, я даю волю чувствам. Я ударяю кулаком в зеркало и даже не вздрагиваю, когда костяшки начинают кровоточить. Я бросаю стул в стену. Я кричу и неистовствую достаточно громко, чтобы меня все слышали, но меня это уже не волнует. И, когда во мне не остается больше ярости, я мешком падаю посреди разгромленной комнаты, закрываю голову руками и скорблю.

Я облажалась. Ужасно облажалась. Я стала самонадеянной и беспечной, и теперь Фил мертва. Фил, моя первая подруга в Блэкуотере, девочка, которую тянуло ко мне, потому что она считала меня своей судьбой, девочка, которая мне доверяла. Она мертва, и это моя вина.

Как мне жить дальше? Как смотреть в глаза остальным, сталкиваться с Десмондом и Тиш, с осуждением во взгляде Калфекс? Как мне посмотреть в глаза Марлене и сказать, что я упустила шанс спасти ее с этого острова?

Я не знаю, как это сделать. Вот и не делаю.

Некоторые приходят проведать меня. Тиш стучится лишь раз, спрашивая, все ли со мной в порядке, и уходит, когда я не отвечаю. Талин приходит и остается надолго, достаточно долго, чтобы мне пришлось попросить его уйти. Марлена настойчивее всех, она приходит каждое утро и вечер, чтобы оставить снаружи поднос с едой. Я почти не ем.

На утро третьего дня она не уходит.

– Алайна, – зовет она мягко. – Тело Фил отправляют на материк. Твои друзья собрались внизу у ступеней, чтобы проститься с ней. – Я не отвечаю и слышу ее вздох. – Возможно, ты хотела бы присоединиться к ним.

– Я не могу, – глухо говорю я. – Просто не могу.

Я жду, пока она не уйдет, но она остается на месте, и я вижу в щели под дверью, как она нерешительно переминается.

– Алайна, – вновь говорит она, на этот раз настолько твердо, насколько может себе позволить. – Остальным Нетро нужно знать, что ты все еще с ними. Им нужно знать, что ты все еще можешь их вести. Им нужно тебя увидеть.

– Вести? Куда я их поведу?

– Великая игра еще не закончена, – отвечает она. – Ты проиграла во втором испытании, но по общему зачету вы на равных с Авангардом. С хорошими показателями победа все еще возможна.

– Как ты вообще можешь думать о Великой игре? – спрашиваю я. – Фил мертва, Марлена. Мертва, просто… она просто… – Слова застревают у меня в горле. – Уходи. Пожалуйста.

Она оттягивает момент еще на минуту, аккуратно подбирая слова.

– Если ты не выйдешь к ним как лидер… выйди к ним хотя бы как друг. – Затем она разворачивается и уходит.

Черт с ним.

Черт с ней.

Я набрасываю на себя какую-то одежду и спускаюсь вниз. Снаружи меня ждет отвратительная серость дня, холодного и ветреного, и сырая грязь земли. Небольшая толпа собралась на ступеньках ордена Нетро, группа студентов, стоящих полукругом. На всех черные, чернее обычного, траурные мантии и темные костюмы. Посреди них на каменном основании стоит гроб. Фил.

Несколько голов поворачиваются в мою сторону, когда я подхожу. Зигмунд едва заметно кивает, не смотря в лицо, он мрачнее, чем когда-либо. Лицо Тиш разрисовано спутанными черными полосами, будто покрытое вуалью, и они шепчут «спасибо», когда я прохожу мимо. Остальные Нетро пристально смотрят на меня, на капитана ордена, на лидера, и я вижу их недоверие, разочарование и подозрение. Я должна быть здесь, чтобы переубедить их. Но разве я могу это сделать, если считаю, что они правы?

Я кладу руку на крышку гроба, тяжело вздыхая. Фил была Волшебницей, но она также была подругой, хорошим человеком, сочувствующей душой и, в конце концов, невинной жертвой, больше, чем кто-либо другой. Думаю, в другой жизни она бы выслушала меня и поняла. В другой жизни мы могли бы остаться друзьями.

– Мне жаль, – произношу я. – Ты заслуживала лучшего.

– Это правда, – доносится голос с верхних ступеней. Я поднимаю глаза и вижу Десмонда, прислонившегося к дереву и изучающего меня взглядом из-под своей черной челки. Все остальные члены Нетро выглядят подавленно, но в нем сквозит ярость. – Но тебе было на это наплевать.

– Десмонд. – Я подхожу к нему и говорю тише, чтобы остальные не услышали. – Я не хотела, чтобы все так закончилось. Я никогда не хотела, чтобы ей сделали больно.

– Нет. Ты просто хотела победить, и тебе было плевать, чего это стоило нам. – Он дергает головой со злостью и вызовом. – Ты подвергла нас опасности, перейдя дорогу Мариусу. И ради чего? Ради чего? Получить шанс выиграть в их дурацкой проклятой игре?

– Десмонд, я…

– Скажи мне, Алайна. Посмотри мне в глаза и не смей врать. – Он хмурится, и его лоб покрывается морщинами. – Ты жульничала?

Я с трудом сглатываю. Я слишком устала, слишком разбита и подавлена, чтобы соображать на ходу.

– Я… я не… то есть…

Этого достаточно для ответа.

– Так я и думал, – говорит он. – Ты лгала нам, Алайна. Ты наполнила нас ложной надеждой, и ты обманывала нас, чтобы заручиться нашей поддержкой, ввязывая нас в то, на что мы никогда бы не согласились. И из-за тебя она умерла. Фил умерла из-за тебя. – Он качает головой. – Я думал, ты другая, Алайна. Но нет. Ты просто одна из них.

Вероятно, это самые ужасные слова, которые мне когда-либо говорили.

– Десмонд… – говорю я, и мне дается это с таким трудом, будто меня ударили в живот.

– Избавь меня от этого. Я уже решился. Я уеду вместе с ее телом и не вернусь.

– Что? – Я моргаю.

– Ты правильно услышала. Я сяду на паром вместе с ней и уеду с этой скалы. Я не могу больше выносить это место. Не могу выносить Волшебников, магию и все остальное. И тебя в том числе.

– Чем ты будешь заниматься?

– Черт его знает. Может, бродить по докам, пока не найду работу на корабле. Том, который довезет меня до островов Киндрали, или до Ситхара, или еще куда-нибудь. – Его голос слегка дрожит. – Главное, подальше от всех вас. Больше мне ничего не нужно.

Я столько хочу ему рассказать и объяснить. Из всех здесь Десмонд лучше остальных мог бы понять меня, мог бы увидеть жестокость системы, лучше остальных мог бы понять мою миссию. И тем не менее он смотрит на меня так же, как я смотрю на них.

Я никак не могу рассказать ему. А если бы даже могла, он вряд ли стал бы слушать.

– Хорошо. Если ты уже решил…

– Решил. – Он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается на полушаге. Начинает накрапывать дождь, влага, которая пропитывает меня до костей.

– Знаешь, о чем я все никак не могу перестать думать? – спрашивает он очень тихо. – Там, в лабиринте. В той комнате. Если бы Фил ничего не сказала, если бы она просто промолчала, думаешь, Мариус все равно убил бы ее?

Я не отвечаю. И этого опять достаточно.

– Да. Вот и я так не думаю.

Он выпрямляется, вытирает щеки тыльной стороной ладони. За нашими спинами появляется группа мужчин из деревни Смиренных, они молчаливо поднимают гроб, унося его в сторону доков. В тот момент, когда носильщики проходят мимо нас, Десмонд присоединяется к ним, вставая между ними, чтобы помочь нести ношу. Они выглядят удивленными, но не говорят ни слова. Так или иначе, он все еще Волшебник.

– Десмонд… – зову я его, хотя и не знаю, что могу ему сказать.

– Она верила в тебя, Алайна. Верила в тебя всем сердцем. – Он бросает на меня последний взгляд через плечо. – Я надеюсь, оно стоило того.

Он уходит. Все они уходят, Десмонд, Смиренные и Фил, навсегда. Еще одна смерть, еще одна потеря на моем пути. Я отворачиваюсь, чтобы вернуться в свою комнату, но все остальные Нетро остаются здесь. Тиш, Зигмунд и другие стоят под дождем, выжидающе смотрят на меня, грустные и напуганные. Слова Марлены эхом раздаются в моей голове. «Остальным Нетро нужно знать, что ты все еще с ними. Им нужно знать, что ты все еще можешь их вести».

– Я… простите меня, – говорю я и чувствую, что слова будто осколки стекла, которые я пытаюсь протолкнуть через свое горло. – Я не хотела, чтобы все случилось так. Я не хотела… я просто… я… – Я не могу так дальше, не могу больше им врать, не могу втягивать на этот путь. – Простите. Я не могу. Не могу вас дальше вести, – произношу я, разворачиваюсь и убегаю. Подальше от общежития, прочь от кампуса, в лес. Я слышу крик Тиш позади меня, но я продолжаю бежать, приближаясь к деревьям. Каждая часть меня знает, что это плохая идея, потому что я забыла надеть обувь, и мои ступни уже кусает холод, а дождь становится все сильнее и сильнее. Потому что именно так Мариус на меня напал, но мне все равно, потому что прямо сейчас я чувствую, что готова совершать ошибки, готова причинять боль и терпеть ее. Я принимаю ее. Я пропитываюсь ею.

Корень цепляется за мою пятку, и я падаю, со всей силы врезаясь в грязь. Дождь настолько сильный, что мне приходится моргать и жмуриться, чтобы снова видеть. Он мгновенно пропитывает мои волосы, облепив ими лицо, так что мне становится сложно дышать. Я забираюсь под дерево, обнимаю голову руками и просто сижу там.

– Алайна.

Я поднимаю голову. Это Талин. Он стоит всего в нескольких футах от меня. По крайней мере, он одет по погоде: длинные кожаные перчатки и черное пальто с меховой подкладкой, спадающее ниже спины. Он смотрит на меня, слегка склонив голову набок, и в его глазах я вижу не жалость или разочарование, а что-то другое. Возможно, понимание. Это единственная причина, по которой я не сбегаю.

– Талин, – говорю я, прислоняясь к стволу дерева. Я выгляжу абсолютно ужасно, но в его взгляде нет и намека на это. – Что ты здесь делаешь?

– Я приходил проведать тебя и увидел, что ты убегаешь в лес, – произносит он без следа осуждения. – Боги, ты выглядишь замерзшей. Держи. – Он снимает свое пальто и набрасывает мне на плечи, и, хотя часть меня кричит, чтобы я сорвала его и убежала, я остаюсь на месте.

– Ты не обязан был идти за мной, – говорю я и не знаю почему, но мне становится легче говорить, слова находятся проще. – Разве ты не вынес урок не следовать за мной в лес?

– Мне помнится, что та ночь закончилась очень даже хорошо. – Он садится рядом со мной. Я колеблюсь, но затем двигаюсь к нему и прислоняюсь, просто чтобы согреться. Мы сидим в тишине, единственный звук вокруг нас – легкий шум дождя. Наконец спустя несколько спокойных минут он заговаривает:

– Алайна… Что произошло там, в лабиринте?

Я закрываю глаза, прислоняясь головой к дереву.

– Мариус и его Авангард затаились и ждали нас в самом сердце лабиринта. Они устроили засаду, поймали нас и отобрали самоцветы. И затем Мариус убил Фил, просто чтобы сделать мне больно.

– Keshta za’n truk, – рычит он. – Я боялся, что он придет за тобой, но не предполагал, что так. Самодовольный кусок дерьма… – Он резко выдыхает, его глаза горят. – Мне жаль. Фил заслуживала лучшего.

– Ты едва знал ее.

– Я знал ее достаточно. – Он протягивает руку и сжимает ею мою. – Мы отомстим за нее. Я обещаю.

– Если бы это было так просто, – говорю я, и мне тяжело поднять веки. – Но я не знаю, что делать, Талин. Мариус полностью переиграл меня, я лишилась поддержки своего ордена, двое из моих союзников покинули меня, и… и… – Слова застревают у меня в горле. – И это моя ошибка. Я не должна была брать ее с собой туда. Не должна была ставить ее под удар. Она мертва из-за меня.

– Она мертва, потому что Мариус Мэдисон – бесчестный ублюдок, – произносит Талин, и хотя рука его теплая, но в голосе лед. – Ты не должна винить себя. Ты не могла этого предугадать. – Я открываю глаза, чтобы посмотреть на него. Его рубашка плотно прилегает к телу из-за дождя, и его дыхание разносится по воздуху, мягкое тепло на моей щеке. – Послушай… мы отомстим за нее вместе. Мы унизим Мариуса Мэдисона так сильно, что остаток своей жизни он проведет, жалея о своих поступках. Мы сокрушим его.

– Я не собираюсь унижать его, – говорю я, вкладывая в слова всю кипящую внутри ярость. – Я собираюсь убить его.

Он смотрит на меня, а затем отвечает, и каждое его слово полно осторожности, будто он впервые ступает по замерзшему озеру. – Я знаю, к чему ты клонишь. Я понимаю тебя. Но ты также знаешь, что я не могу позволить тебе этого сделать.

Разумно это или нет, но моя ярость восстает против него.

– И какого же черта не можешь?

– Потому что это слишком. Уничтожить его репутацию одно, но убить его? Это приведет к конфликту между нашими нациями. Дьявол, да это может привести к войне, – он качает головой. – Мой отец не одобрил бы этого.

– И это все, о чем ты заботишься? Об одобрении отца? О своей репутации? О статусе? – Я запинаюсь. – Ну, то есть Мариус пытался убить тебя!

– И у него были бы огромные проблемы с его отцом, если бы у него это получилось, – в его ответе слышится твердость. Между нами образовалось напряжение, беспокойство и дискомфорт, которого раньше не было. Талин не отстраняется, но чувствуется, что он слегка напрягся. – Послушай, я здесь ради одного: заслужить славу и доказать отцу, что я достоин. Убийство Мариуса не поможет мне этого достичь. И я не знаю твоих истинных намерений, правда, но я не вижу, как его смерть помогла бы и тебе. Так что давай глубоко вздохнем и вспомним, зачем мы здесь. Вспомним истинную причину.

Причину? Причина в несправедливости. В угнетении. Причина в отмщении за Фил, за моих родителей, за Серу, за каждого Смиренного, погибшего по прихоти Волшебников. Причина в том, чтобы сжечь дотла этот испорченный порядок, в исправлении стольких ошибок, в завершении столетий кровопролития и жестокости. Причина в мире.

Я очень хочу сказать ему все это, но не могу.

Потому что он не поймет меня.

У меня перехватывает дыхание, когда осознание этого ударяет меня подобно ледяному копью. Между нами всегда существовала пропасть, пропасть, которую я сознательно игнорировала, пропасть, о которой я забыла. Но она здесь, и она реальна, и впервые она непреодолима. Талин добрый, щедрый и сильный. Но, в конце концов, он все еще Волшебник.

Я инстинктивно отстраняюсь, отдергивая от него руку.

– Алайна? – спрашивает он.

И вот оно. Одно имя, два слога, и этим все сказано. Вот кого он видит, когда смотрит на меня, кого целует, кого держит в объятиях по ночам. Я наслаждалась временем, проведенным с ним, впитывала его нежность, терялась в его ласках. Но его интересовала не я. А Алайна Девинтер, благородная Волшебница, бунтарка из Нетро, гордая новообращенная, осмелившаяся бросить вызов ордену Авангарда. Он смотрит на меня с восхищением и желанием, но та, на кого он смотрит, к кому его так тянет, – это не я. Это моя маска.

Десмонд был прав. Я лгала ему, Талину, Фил, им всем. Я позволила им поверить в ложь, позволила им пролить кровь, страдать и умирать за меня. Больше этого не случится. Никогда больше.

Я отстраняюсь от его тепла. Холод принимает меня в свои объятия. Такое родное ощущение.

– Прости, – говорю я ему с уверенностью, которая растет во мне, подобно надвигающейся буре. С моей стороны было неправильно открыться ему, было неправильно показывать свою уязвимость, было неправильно втягивать его во все это. – Нам вместе было хорошо. Даже чудесно. – Его брови ползут вверх, уголки рта искривляются, а в его мягких глазах отражается весь спектр эмоций: нежность, неуверенность, замешательство, а затем горечь понимания. – Но…

Он встает, делает шаг ко мне и протягивает руку.

– Дальше необязательно должно идти «но».

– Нет, должно, – говорю я и делаю еще один шаг назад, и я знаю, что он не последует за мной. – Когда все началось, ты сказал, что может наступить день, когда наши пути разойдутся. Это сегодня, Талин. В том, куда я пойду, в том, что я буду делать, ты не сможешь быть со мной. Нам придется расстаться.

– Послушай. Я знаю тебя. Я знаю, что тебе сейчас больно. Но я знаю, что ты не хочешь наделать глупостей…

– Ты не знаешь меня, Талин. В этом и суть. Ты не знаешь, кто я на самом деле. И именно поэтому мы не можем быть вместе.

– Алайна…

– Ты принц, Талин. Ты служишь своему королевству и отцу. В этом весь ты. А я… Я… – я трясу головой, борясь с подбором слов. Стены давят на меня, границы растворяются. Мне нужно убираться отсюда, нужно побыть одной. – Я другая. Та, кого ты не знаешь. Та, кого ты бы не понял.

– Ты делаешь ошибку, – говорит он.

– Я делаю выбор, – отвечаю я и ухожу под дождь.

Глава 37

Настоящее

Я не знаю, что буду делать дальше, знаю только, что мне нужно чем-то заняться, чтобы продолжать двигаться, чтобы не утонуть. К счастью, полагаю, мне не приходится думать об этом самой, потому что профессор Калфекс ждет меня за дверью моей комнаты. Она бросает на меня, промокшую насквозь, взгляд и вздыхает.

– Приведите себя в порядок, – говорит она. – Директор Абердин хочет видеть вас в моем кабинете.

Двадцать минут спустя мои волосы все еще влажные. Я захожу в офис Калфекс. Я не нервничаю, хотя, наверное, стоило бы. После такого утра не чувствую ничего, кроме оцепенения.

Директор Абердин сидит в кресле Калфекс, просматривая какой-то случайный свиток, и его лицо озаряется, когда я вхожу.

– А! Леди Девинтер! – улыбается он. Когда мы говорили в последний раз, он был осторожен и рассудителен, но теперь он излучает самодовольную уверенность, как кот, улыбающийся убитой мыши. Это раздражает, и я чувствую, как дергается моя рука, наполовину сжимаясь в кулак. Всевышние Боги, он никогда не ошибается в выборе дня. – Большое спасибо, что пришли встретиться со мной!

– Конечно, директор. – Я натягиваю на лицо улыбку. Профессор Калфекс тоже здесь, стоит у книжной полки, и она оглядывается через плечо, когда я вхожу. Наши глаза встречаются, и ее взгляд – узкий, напряженный и полный настороженности. «Веди себя осторожно», – говорит он. – Чем я заслужила такую честь?

– Тем, что это забота директора, – говорит он, его голос источает благородство и доброту. – Я заметил твое отсутствие на уроке по работе с глифами, так что и мне пришлось прийти и удостовериться, все ли с тобой в порядке.

Идея о том, что директор лично проверяет каждого ученика, пропускающего занятия, настолько абсурдна, что Калфекс просто закатывает глаза, и мне приходится бороться с желанием сделать то же самое.

– Спасибо вам, – произношу я в итоге. – Я в порядке. Филмонела была моей подругой. Мне нужно несколько дней траура.

– Конечно, – отвечает Абердин, слегка кивая. – Потеря студента всегда большой удар.

Он пытается меня спровоцировать? Потому что у него получается. И он выбрал не тот, черт побери, день, потому что я уже почти готова взяться за него, сорвать с бедра локусы и показать ему, как умерла Фил. Мои руки движутся к поясу, но затем я замечаю выражение лица Калфекс, легкое покачивание ее головы и вспоминаю, как Абердин высекал глифы во время занятий, его точность, его грацию, ошеломляющую сложность его символов. Я умру еще до того, как закончу движение.

Поэтому я даю рукам опуститься и склоняю голову.

– Прошу прощения, что пропустила ваше занятие. Этого больше не повторится. – Я делаю один долгий вдох, задерживаю его в себе, затем выдыхаю: – Это все?

– Не совсем. – Абердин встает с кресла, его мантия развевается при движении. На талии у него толстый черный кожаный ремень, а локусы висят на поясе, аккуратно закрепленные в ножнах. – Профессор Калфекс, позволите нам пару слов наедине?

– Я бы позволила, – отвечает она, и, хотя ее взгляд обращен в другую сторону, в ее голосе слышится сталь. – Но вы в моем кабинете, директор, и она моя подопечная. Все, что вы хотите сказать ей, вы можете сказать и мне.

Взгляд серых глаз Абердина скользит по Калфекс, его брови хмурятся. Он действительно удивлен; сомневаюсь, что он часто слышит «нет». Проходит долгий напряженный момент, пока он обдумывает варианты, а затем просто пожимает плечами.

– Как скажете, адъюнкт, – произносит он и поворачивается ко мне. – Когда мы в последний раз говорили, леди Девинтер, у нас вышел крайне философский разговор. Мы обсуждали часы и шестеренки, то, как каждый элемент знает свое место. Я дал вам пару советов по второму испытанию, помните ли вы это?

«Проиграйте» не совсем подходит под определение совета, но я все же киваю.

– Помню.

– Если бы вы только послушали меня. – Он качает головой со скорбным выражением, длинная серая борода колышется, подобно веткам ивы. – Насколько по-другому все могло бы обернуться.

– Вы к чему-то ведете? – В голосе Калфекс появляются угрожающие нотки. – Или вы здесь только для того, чтобы поддеть мою ученицу в момент скорби?

– И то, и другое. – Абердин улыбается, хотя его глаза сужаются. – Правда в том, леди Девинтер, что я не жесток, а милосерден. Я верю, что каждый ученик, не важно, насколько он или она уперт или дерзок, заслуживает второго шанса. За этим я и пришел к вам.

– Второго шанса?

– Шанса оставить прошлое в прошлом. Начать все заново. Последняя возможность для потерянной детали найти свое место. – Он делает шаг вперед, и клянусь, если бы он прикоснулся ко мне, я бы потеряла остатки самообладания. – Всем на факультете известно, что у вас с Мариусом Мэдисоном серьезная неприязнь. Несмотря на то что я ценю дух соперничества, боюсь, что этот конфликт может быстро накалиться, особенно в свете произошедшего в лабиринте. Я видел подобное раньше, и все может выйти из-под контроля, поглощая целые ордена, внося хаос во все студенческое сообщество, нарушая наш учебный уклад. Соревнование – это хорошо, но, в конце концов, все мы Волшебники. Мы все заодно. – Он не называет тех, кто на другой стороне, но это и так понятно. – Я здесь, чтобы попросить вас помочь закончить эту вражду, леди Девинтер. Разрешить конфликт с лордом Мэдисоном и позволить всем нам двигаться дальше.

– Вы хотите, чтобы я помирилась с Мариусом? – Я не могу сдержать рычание в голосе. – После того, что он сделал с Фил?

– То, что он сделал с Фил, было в рамках самозащиты от атаки не по правилам, – твердо произносит Абердин. – Наши судьи провели расследование и пришли к этому выводу. И тем не менее я слышал, что среди студентов ходят слухи, подлая ложь о том, что Мариус напал на нее первым. – Он должен знать, что лжет, должен, но он говорит об этом так спокойно и гладко, что это кажется правдой. – Я прошу вас публично опровергнуть эти порочащие слухи о нечестной игре. Чтобы восстановить порядок. Понимаете?

О, я отлично понимаю. Вот в чем все дело. Он хочет, чтобы я встала перед всеми и сказала, что Мариус невиновен, что Фил заслужила свою участь. Мало того, что он это сделал, недостаточно того, что это сошло ему с рук. Нет, последний поворот ножа, окончательное унижение заключается в том, что это я должна быть той, кто очистит его имя.

– Решать вам, конечно, – произносит он с самым добродушным видом. – Ваши решения привели вас туда, где вы сейчас. Без друзей, униженная, побежденная. На пороге конца. А теперь я предоставляю вам шанс обернуть все вспять. Помогите мне, и, я думаю, вы удивитесь, насколько быстро удача повернется к вам, как быстро взлетит ваше имя.

Я изо всех сил впиваюсь ногтями в ладони, сосредотачиваясь на этой боли, на свете, отражающемся в окне, на чем угодно, только не на том, насколько я зла.

– А если я откажусь?

Абердин проходит мимо меня, кладя руку мне на плечо, и, о Боги, сосредоточься на боли, сосредоточься на боли, заглуши ярость.

– Тогда вы поймете, как много вы еще можете потерять.

– Директор, – шипит Калфекс.

Он поднимает руку в примирительном жесте, с доброй улыбкой дедушки.

– У меня все, адъюнкт. Она полностью ваша. Я советую вам направить ее на истинный путь. Что касается иных решений, что ж, я посчитаю это невыполнением ваших обязанностей. – В его глазах сверкает злоба.

Он выходит из комнаты с развевающейся мантией за спиной. Калфекс буравит его взглядом, костяшки ее пальцев побелели, и она шепчет что-то на языке Изачи.

– Какого черта это было? – произношу я, выдыхая воздух, который я держала в себе.

– Устранение последствий. – В ее голосе холод. – Семья Поттс отвергла официальную версию смерти Филмонелы и публично осудила Блэкуотер. Раньше это не имело бы значения, и их ходатайство отклонили бы, но после того влияния, которое вы оказали на общественность во время первого испытания, все не так просто, как ему хотелось бы. – Она пожимает плечами. – Для многих Волшебников, которые противостоят традиционалистам, вы с Фил стали символами непокорства. Ее смерть от рук Мариуса в этом отношении смотрится негладко.

Мысль о том, что кучка Волшебников считает меня символом борьбы, настолько иронична, что у меня начинает болеть голова, но я не останавливаюсь на этом.

– Так это ради того, чтобы заткнуть семью Фил?

– Нет, все ради восстановления порядка, – произносит она, особенно едко выплевывая последнее слово. – Больше всего Абердина заботит стабильность и цивилизованность, чтобы его драгоценный механизм школы и Республики работал без сбоев. Вы нарушили этот порядок. Вы устроили хаос. И смерть Фил подлила масла в огонь. – Она с усталым вздохом потерла переносицу. – Ваше публичное оправдание Мариуса затушит этот пожар. Все воспримут его как капитуляцию, как ваше преклонение колен перед ними. Им нужно взять зарождающееся пламя, которое вы зажгли, и затоптать его, прежде чем у него появится шанс воспылать. – Ее рука скользит по рукояти кинжала на столе. – Ничто так не поддерживает тиранию, как подавление восстания.

– Я не сделаю этого. Не в этой жизни.

– Правильно. На этом ваша жизнь и закончится, – говорит она. – Если вы этого не сделаете, то следующая ваша встреча с Мариусом в темноте закончится копьем в вашей груди. Если только он прежде не решит убить сколько-то ваших друзей.

Я направляю свою злость на нее.

– Так вот какой у меня выбор? Пресмыкаться или умереть?

– Или пресмыкаться и затем умереть. Это может быть вашим концом. – Она отворачивается, поправляя книгу на полке. – Вы играли по-крупному и проиграли. Теперь вы загнаны в угол, в ловушку, из которой нет верного выхода. Единственное, что вы можете решить, последнее, над чем вы властны, это выбрать то, как вы уйдете.

– Я… я. – Я начинаю отвечать, но слова застывают у меня в горле, и ответа не следует. Потому что она права. Как бы меня это ни бесило, она абсолютно права. Я проиграла. Миссия окончена. Мои друзья мертвы. Каждая секунда, которую я провожу на этом острове, приближает меня к тому, что меня поймают или убьют, или и то и другое вместе. Мой грандиозный план завершен.

Что означает, что я свободна.

О Боги.

Я свободна.

– Спасибо, профессор, – говорю я, вставая с места. – Меня это сильно просветило.

Она приподнимает бровь, как будто это была не та реакция, которую она ожидала, но ничего не говорит, когда я поворачиваюсь и выхожу за дверь. С каждым шагом, который я делаю по пути из кабинета в свою комнату, я чувствую себя легче, увереннее и яснее. Впервые после смерти Фил я чувствую определенность, даже уверенность.

Калфекс была права в том, что сказала: я играла и проиграла. Но в проигрыше есть сила, ясность, которая приходит, когда у вас не остается вариантов, когда все двери закрыты, кроме одной. Я больше не притворяюсь, я больше не пытаюсь выиграть их игру, я отбрасываю невозможное в сторону.

Я позволила себе потерять миссию из виду. Я настолько увлеклась тем, чтобы притворяться Алайной, что стала ею, начала заботиться о своем статусе в иерархии Волшебников, потеряла из виду то, что действительно имеет значение.

Я взлетела слишком высоко и рухнула на землю. Отлично. В любом случае я всегда лучше всего боролась в грязи.

Я нашла друзей, сблизилась с ними и потеряла их. Ну ничего. Мне всегда было лучше одной.

Меня послали сюда, чтобы разрушить школу изнутри, украсть ее знания и нанести как можно больший ущерб. Меня послали сюда, чтобы сжечь это место дотла, а не завоевать его. Пора бы мне это вспомнить. Пора бы мне отпустить Алайну, благородную девушку, сплотившую Нетро, хорошую подругу, поддерживавшую Фил, уязвимую девушку, нашедшую безопасность в объятиях Талина.

Пришло время стать собой. Бойцом. Убийцей. Ревенантом.

Единственное, над чем я властна, это то, как я уйду. Ну и хорошо.

Я уйду чертовски громко.

Глава 38

Прошлое

В тринадцать лет я потеряла свою сестру.

Попасть в поместье фон Клейра оказалось несложно. Шепот и Сера прекрасно сыграли свои роли, заезжую торговку и ее болезненную дочь, настолько убедительно, что, даже глядя издалека, я на мгновение забыла, кто они такие на самом деле. Сенатор Реджинальд фон Клейр приветствовал их с распростертыми объятиями. Я не знаю, что дальше происходило в доме, потому что я была слишком занята тем, что взбиралась по высокой стене особняка, слишком занята прятанием в кустах, но через час вход для слуг распахивается, и появляется Сера, светящаяся от переполняющей ее гордости.

– Я сделала это! – говорит она мне через порог, в то время как Шепот появляется у нее из-за спины. – Я провела нас внутрь! Реджинальд был так тронут нашим представлением, что разрешил нам остаться, пока моя болезнь не пройдет!

– Прибереги праздничные речи до момента, когда мы закончим с миссией, – говорю я, стараясь звучать серьезно, но ее рвение заразительно. Первая миссия моей младшей сестры в полевых условиях, ее первое настоящее испытание, и она прошла его с честью. Наконец-то она настоящий Ревенант. Как мне не гордиться?

Я переступаю порог поместья, а за мной следуют два других Ревенанта: кареглазый плут Эдисон и неповоротливый здоровяк Крикс.

– Как обстановка? – спрашивает Эдисон.

– Я напоила снотворным фон Клейра и его охрану. Они без сознания внизу, в обеденном зале, – отвечает Шепот. – Все остальные слуги должны быть в своих комнатах. Мы доберемся до его кабинета, взломаем сейф, заберем учетную книгу и тихо уйдем.

– Сделаем это, – ухмыляюсь я и беру Серу за руку.

Мы проходим через обшитые деревянными панелями залы, мимо написанных маслом портретов статных сенаторов и величественных Волшебников, наш путь освещается настенными свечами. Этот дом такой большой, что я не понимаю, как тут можно не заблудиться, но Шепот указывает дорогу, огибая угол за углом, прежде чем мы подходим к паре массивных деревянных дверей.

– Кабинет фон Клейра прямо здесь. Там должно быть пусто, – говорит она.

Она налегает на двери, и те открываются.

В комнате не пусто.

Кабинет представляет собой просторную круглую комнату со стенами, до потолка уставленными ломящимися от книг полками. В дальнем конце комнаты стоит огромный железный сейф, запертый на замысловатый замок. За длинным столом посреди комнаты сидит коренастый лысеющий мужчина, перед ним разложено полдюжины томов. Рядом с ним сидит юная девушка с пером в руке и пишет что-то на длинных свитках бумаги.

Секунду ничего не происходит.

Первым реагирует Крикс. Он вылетает перед Шепот и вскидывает из-за спины большой арбалет, направляя его на тех двоих.

– Руки вверх! – рычит он. – Ни звука, иначе я обоих прикончу!

Девушка в ужасе дергается назад. Она из Смиренных, служанка, чуть старше меня. Ее темные волосы падают ей на лицо, когда она откидывается на скамейке, поднимая руки и съеживаясь.

Лысеющий мужчина поднимает руки и медленно встает. Божья метка на его запястье говорит о том, что он Волшебник, но при нем нет локусов, поэтому он бессилен. Маленькая удача.

– Послушайте, – говорит он хриплым флегматичным голосом, не отрывая глаз от арбалета Крикса. – Я не знаю, кто вы такие, но, уверяю вас, нет нужды прибегать к насилию. Меня зовут…

– Мне плевать на твое чертово имя! – рычит Шепот. – К стене! Живо!

Они вдвоем подходят к книжной полке, по-прежнему держа руки над головами. Смиренная служанка начинает плакать, а старик успокаивает ее. Крикс следует за ними, арбалет все еще в боевой готовности, а Шепот достает нож.

– Шепот. – Голос Серы низкий и требовательный. – Девочка из Смиренных! Мы не можем навредить ей!

Шепот бросает взгляд на Серу, ее брови нахмурены, выражая сильное раздражение. Не знаю, искренне ли она уважает мнение Серы или просто хочет избежать конфронтации сейчас, но она со вздохом убирает нож в ножны.

– Хорошо, – говорит она. – Эдисон, разберись с сейфом. Алка, свяжи заложников. Если они что-то предпримут, убей их.

Я вытаскиваю из рюкзака веревку и направляюсь к заложникам, а Эдисон движется к сейфу. По одному я опускаю им руки и связываю их запястья за спиной. Лысеющий мужчина что-то заикается насчет того, чтобы заплатить мне, но я не обращаю на это внимания. Девушка ничего не говорит, но она смотрит на меня краем глаз, пока я связываю ей руки, взглядом одновременно осуждающим и умоляющим.

– Прости, – шепчу я ей. – Ты здесь ни при чем. Не дергайся, и с тобой ничего не случится.

Связав заложников, я возвращаюсь к входу, присоединяясь к Шепот, Криксу и Сере. Я смотрю в глаза сестре и вижу там чувство опасения и страха. Она никогда раньше не была на миссии. Она никогда не видела того, что нам… что мне… приходится делать.

– Что ж, – раздается смешок Эдисона с другого края комнаты. Он сидит на корточках у сейфа, прижав ухо к замку, а перед ним разложен набор отмычек. – Думаю, я вскрыл его. – Он берет узкую, длинную отмычку и подносит к замку.

Я первая чувствую это – потрескивание в воздухе, всплеск силы. Волшебник, лысеющий мужчина, тоже это чувствует и поворачивает голову к Эдисону. Мой желудок куда-то проваливается, волоски на моей шее встают дыбом, и я рефлекторно выдергиваю свои локусы, но уже слишком поздно. Что-то появляется над сейфом, то, что видят только Волшебники. Глиф на стене, вспыхивающий, как следы ожогов на бумаге, когда ее держат над свечой, светящийся горячим, ужасающим красным светом.

Полдюжины пересекающихся кругов, соединенных, как звенья цепи, змея, пожирающая свой хвост.

Я знаю этот глиф. Это то, что я видела на потолке своего дома, когда была ребенком.

– Ложись! – кричу я, хватая Серу и швыряя ее на пол. Я не вижу взрыва, но я его чувствую: раскат грома, сотрясающий пол, волна тепла, опаляющая нас, как горячий ветер. Я сильно ударяюсь об пол, и на несколько секунд все темнеет.

Когда я прихожу в себя, в комнате царит хаос. Густой черный дым окутывает нас всех, поэтому я вижу только слабые силуэты. Крикс стоит надо мной, тяжело кашляя, а рядом с ним прислонилась к стене Шепот. Мои локусы пропали, выпали из моих рук, потерялись в дыму. Сера все еще подо мной, слава Богам, и с ней все в порядке, она слабо стонет и моргает, когда приходит в себя.

– Ты в порядке, – хриплю я. – Ты цела.

Затем я оборачиваюсь, чтобы увидеть остальную часть комнаты.

Кабинет полностью уничтожен. Книжные полки лежат опрокинутыми, стол перевернут, обрывки бумаг горят и кружатся вокруг нас, как пылающие светлячки. От Эдисона ничего не осталось, кроме обугленного следа на полу. Стена, на которой был глиф, тоже исчезла, осталась только зияющая дыра, ведущая в глубь особняка. И огонь, огонь повсюду. Он облизывает книжные полки, как прожорливая змея, и расползается по полу кабинета, голодный, горячий и ужасающий. Вся комната сгорает, и сгорает быстро.

– Черт побери! – кричит Шепот, и она полна эмоций, как никогда прежде. Она бьет кулаком по стене, снова и снова. – Нет! Нет!

Огонь достигает книжной полки у стены кабинета и поглощает ее, десятки книг исчезают в его ненасытном голоде. Яркое и жадное пламя делает обзор трудным, даже если прищуриваться. В дыму кренится фигура, коренастая и лысая. Волшебник. Он кашляет, поворачивается в нашу сторону, а затем бросается в другую, исчезая в дыре. Я не вижу, что там, но слышу шум, кричащие голоса и грохочущие шаги.

Шепот резко вдыхает, ее ноздри раздуваются, а затем она незамедлительно командует.

– Нам нужно уходить. Сейчас же.

Крикс кряхтит и поворачивается, чтобы уйти, но Сера останавливает его, хватая за руку.

– Подождите! – взмаливается она. – А как же девочка?

Смиренная. О Боги. Я прищуриваюсь сквозь дым и вижу ее, фигуру на земле, попавшую в ловушку под упавшей книжной полкой. Думаю, она все еще жива, она шевелится, и, прислушавшись, я слышу, как она перекрикивает рык пламени, моля о помощи.

– Пожалуйста! – кричит она. – Помогите мне! Помогите!

– Бросьте ее, – отвечает Шепот, не колеблясь. – Нам нужно убираться отсюда!

– Пожалуйста! – умоляет ее Сера, плача, одновременно напуганная и решительная. – Мы не можем просто бросить ее умирать!

– Можем, и так и сделаем! – Шепот снова переходит на угрожающий тон. Ее волосы растрепаны и черны от копоти, а в глазах танцуют красные огоньки пожара, поглощающего комнату. Она выглядит устрашающе, демон во плоти.

– Я не поставлю под удар всю миссию ради одной Смиренной! – Она почти выплевывает эти слова. – А теперь – живо!

Сера смотрит на нее, на лицо с жестокой гримасой, затем оглядывается на комнату, на застрявший в ловушке силуэт, тщетно корчащийся, пока пламя сжимается вокруг нее. Потом она смотрит на меня. Я качаю головой. И вижу, что она все равно уже сделала свой выбор.

– Нет! – кричу я, но уже слишком поздно. Она бросается бежать, Шепот взвывает от ярости, Крикс рявкает, а пламя рвется все выше. Моя сестра, моя младшая сестра, исчезает в дыму.

И, прежде чем я успеваю задуматься, прежде чем я могу позволить себе задуматься, я бросаюсь за ней.

На входе было жарко, но здесь гораздо жарче. Вся комната вокруг меня пылает, танцующее пламя лижет потолок, такое яркое, что режет мне глаза. И дым, черный, отвратительный, обжигающий мои легкие с каждым вдохом, ослепляющий меня так, что я едва могу видеть.

– Сера! – кричу я и инстинктивно тянусь за локусами, но я, конечно же, потеряла их при взрыве.

– Сюда! – слышу я ответный крик. Теперь я вижу ее, сидящую на корточках у опрокинутой книжной полки в попытках ее поднять. Девушка еще жива, хотя ей крепко досталось, и тяжело кашляет, отталкиваясь от полки, прижимающей ее талию, в окружении пламени, которое приближается все ближе. Обе руки Серы под полкой, и она изо всех сил пытается ее поднять, по ее лицу струится пот, но полка не сдвигается с места.

– Пожалуйста! Помогите! – умоляет девочка, хватаясь за Серу.

На моем пути куча горящих книг, поэтому я отбрасываю ее, и, к счастью, твердая кожа на моем ботинке не загорается. Жарко, Боги, так жарко, как будто я в самом сердце горнила. Дым вокруг такой густой, что я больше ничего не вижу за пределами комнаты, не вижу и самой комнаты. Мне сложно сжимать глаза, и мои легкие болят сильнее, чем что-либо в моей жизни.

– Я здесь! – говорю я Сере и ложусь рядом с ней, хватаясь за край полки, напрягаясь изо всех сил, чтобы поднять ее. Рядом со мной лежит Смиренная, она тоже толкает, держась обеими руками. Общими усилиями мы поднимаем эту книжную полку ровно настолько, чтобы она могла освободиться. Она встает на ноги и останавливается перед нами, глядя на меня глазами, сверкающими в свете пожара.

– Спасибо, – произносит она.

– Алка Челрази! – доносится крик Шепот откуда-то со стороны, за клубами черного дыма. – Сюда, живо!

Смиренная срывается с места, и Сера хватает меня за запястье, дергая вперед.

– Мы сделали это, – задыхается она, ее рыжие волосы гладко свисают вокруг лица, дыхание тяжелое и сбивчивое. – Мы спасли ее.

Она слишком счастлива для человека, которому грозят большие проблемы с Шепот, но сейчас не время об этом думать.

– А теперь давай спасемся сами.

Она кивает, хватает меня за руку и тянет вперед, и мы вдвоем устремляемся к двери. На одну секунду, одну последнюю секунду, которая навсегда останется в моем сознании, дым расступается, и я вижу Серу перед собой, с развевающимися рыжими волосами, которая оборачивается на меня с любовью, страхом и гордостью.

Это мы. Это всегда были мы. Я – сестра, которая заходит слишком далеко. И она – сестра, которая приходит меня спасать.

Затем ее ударяет балка.

Она падает, как огромная пылающая дубина, врезаясь в Серу сверху. Она издает легкий вопль, когда ее прибивает к земле, высекая каскад искр, которые жгут и ослепляют.

– Сера! – кричу я и падаю рядом с ней. Сейчас меня не волнуют ни жара, ни дым. Меня не волнует, что я с трудом могу держать глаза открытыми, не волнует, насколько слабыми кажутся мои ноги. Меня не волнует, что, если я останусь здесь еще на секунду, пламя поглотит и меня. Все, что меня волнует, это моя младшая сестра. Моя младшая сестра, оказавшаяся в ловушке. Моя младшая сестра, которая плачет. Моя младшая сестра, которая сейчас умрет.

– Алка, – всхлипывает она. Балка лежит поперек ее груди, прижимая к полу. Она тяжелая, но хуже то, что она в огне. Я пробую схватиться за нее, но отдергиваю руки, кожу покрывают волдыри и ожоги. Тогда я хватаю Серу за руку и пытаюсь вытащить ее, но балка слишком тяжелая, а я слишком слаба. Огонь распространяется все быстрее и быстрее. Края волос Серы загораются, их ярко-рыжий цвет вспыхивает ужасающе ярко. Я снова тяну изо всех сил, но ее запястье выскальзывает из моего, я падаю на спину, и, как бы сильно я ни старалась, я не могу найти в себе силы, чтобы снова встать.

– Алка, – просит она снова, и огонь окружает ее, поглощая, подобно буре, хватая ее, словно рукой. По ее щекам текут слезы, а голос слабый и дрожащий. – Беги, – умоляет она. – Пожалуйста, беги.

– Нет! – реву я, но мое горло настолько пересушено, что звук едва ли похож на человеческий – отчаянное, мучительное карканье. Я заставляю себя подняться, заставляю себя двигаться вперед, шагнуть в пламя. Меня не волнует, что мне больно, меня не волнует, что я не могу дышать, не волнует, что я чувствую, что начинаю гореть. Я лучше умру, чем брошу ее. Я лучше умру, чем буду жить без нее. Я не могу ее потерять. Я не могу.

Кто-то хватает меня сзади, обвивая мускулистыми руками мою талию, от дыхания пахнет чесноком. Крикс.

– Нам нужно бежать! – ревет он и тащит меня на выход. – Придется ее оставить!

– Нет! – кричу я изо всех сил, впиваясь зубами в его руку, бьюсь головой об его подбородок, дерусь, как дикий зверь. Меня не волнует, что Крикс – мой товарищ-Ревенант, потому что прямо сейчас он мой враг, человек, разделяющий меня с сестрой, тело, разрывающее нас на две части.

– Отпусти меня! – Пламя поднимается позади меня, и я больше не вижу Серу; она потерялась в этом мареве, ее крики едва слышны за ревом пламени.

Я вхожу в Пустоту. Не знаю почему. Может быть, рефлекторно или от отчаяния. Или, быть может, на каком-то уровне я знаю, что это последний раз, когда я вижу ее, и я хочу растянуть момент, растянуть эту последнюю секунду настолько долго, насколько могу в этом мрачном и замедленном пространстве Пустоты. Так или иначе, пока Крикс тащит меня к двери, я из последних сил закрываю глаза и проваливаюсь в это серое пространство.

Бывают такие моменты в жизни, когда я чувствую, будто я вне своего тела, не в настоящем, будто я смотрю на него, как старуха, через пелену времени. Бывают моменты, которые кажутся воспоминаниями, даже если они происходят прямо сейчас. Это один из таких моментов, образ, который будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Момент, который важен для меня.

Здесь спокойно. Огонь исчез: шум, дым, жара, свет – все исчезло. Пустота холодна и неподвижна, даже в этом ужасном месте, воздух серый и тяжелый. Вокруг меня нежно струится дождь из пепла, и мир ревет вдалеке, призрачный приглушенный вой. В реальном мире Крикс бежит, но здесь каждый его шаг занимает минуту, чего достаточно для того, чтобы я разглядела Серу. Она лежит ничком в дальнем конце комнаты, насколько я могу разглядеть сквозь туман и пепел. Я вижу ее свет, ее дух, пульсирующий, очень слабый, как будто он соткан из звезд, и все они исчезают одна за другой, галактика погружается в бесконечную ночь. Я вижу ее глаза, яркие, как солнце, последние огни бури, и я вижу, как они исчезают в серой мгле. И я почему-то слышу ее голос, который эхом раздается в моей голове.

– Отпусти меня, – звучит голос. – Пожалуйста. Просто выживи.

Я тянусь к ней, и тьма поглощает меня.

Глава 39

Настоящее

Когда часы бьют полночь, Блэкуотер погружается в сон. Фонари на площади гаснут, двери орденов запираются, и студенты, болтающие в общих помещениях, направляются в свои комнаты. В кампусе тихо и спокойно. В этой безмолвной темноте я пробираюсь сквозь ночь в главное здание, поднимаюсь по пустым лестничным пролетам на верхний этаж. Затем я вламываюсь в кабинет директора Абердина.

Дверь, естественно, заперта, но универсальный ключ Марлены открывает ее, мигая разноцветным светом. Я украла его у нее днем ранее, когда она отвернулась. Я не должна была так поступать, но это был единственный выход; я не знала, отдала ли бы она его мне, и я не могла рисковать. Надеюсь, с ней все будет в порядке. Надеюсь.

Это чувство вины сжимает меня внутри, и я отбрасываю его в сторону. Я не могу позволять себе такие мысли. Что важно сейчас, что всегда было важно, так это миссия. Голос Шепот эхом разносится в моей голове: «Ты узнаешь их секреты, возвысишься в их рядах. И когда ты закончишь, то сможешь сжечь это место дотла».

И чтоб меня, если я не закончила с этим местом. Калфекс ясно дала мне это понять. А это значит, что осталось сделать последний шаг.

В дневном свете кабинет Абердина выглядел элегантно, как изысканный музей древностей. Ночью же, освещенный рассеянным лунным светом, пробивающимся через окно, он кажется гораздо более зловещим, населенным призраками. Половицы издают стонущие скрипы при каждом моем шаге, глаза Волшебников на картинах, кажется, следят за мной, а от этого шестиглазого черепа мне настолько не по себе, что я даже не могу на него смотреть. Но это не имеет значения, потому что я ищу конкретный предмет – тот, что стоит на возвышении в центре комнаты, заключенный под стеклом. Кодекс Трансценденции.

Я здесь не ради книги. Мне нужен всего один глиф, последний глиф, который я изучу. Глиф, который преследовал меня всю жизнь, от которого погиб мой отец и погибла Сера. Элементальная инфузия первой степени, основа Огня.

Я сделаю небольшое заявление, как того хочет Абердин. Выйду на сцену с ним, с Мариусом и кем бы то ни было, кого он захочет вытащить туда еще, соберу их всех перед школой. Я посмотрю им обоим в глаза, этим ублюдкам, и улыбнусь, а затем активирую его – глиф, который я высеку в пол под нами. А потом мы все вместе сгинем в пламени.

Не то чтобы я хочу умереть. Но это единственный вариант, который у меня остался. Я не могу победить. Я не могу сбежать. Так что все, что я могу сделать – это сгореть.

Есть часть меня, тихий голос глубоко внутри, который кричит, протестуя. Этот голос говорит мне, что я трусиха, что сдаюсь слишком рано. Этот голос говорит мне, что я подвожу Тиш, Зигмунда и всех остальных Нетро, что я порочу память о Фил. Это голос, который говорит мне, что я отказываюсь от обещания, данного Марлене, что я подвожу единственного человека, который больше всех на меня рассчитывает. Это голос, который говорит мне, что я просто поддаюсь своему гневу, своей боли.

Это голос Серы, говорящий мне выжить.

Я заставляю этот голос замолчать. Это голос слабости, голос одиночества, голос отчаяния. Я Ревенант, боец, убийца. Моя миссия на первом месте, и это все, что имеет значение. Если цена этого – смерть, я заплачу ее. Если цена этого – подвести моих друзей, я заплачу и ее тоже. Если цена этого – предать Марлену, я… я…

Нет. Нельзя позволять себе такие мысли. Нельзя отвлекаться. Я решилась, и обратного пути нет.

Но сначала я найду способ открыть этот стеклянный шкаф.

Я провожу руками по его гладкой поверхности, он закреплен на месте. Конечно. В основании помоста есть небольшая замочная скважина, но универсальный ключ с ней не работает. Я ухожу в Пустоту и не вижу никаких глифов, но это не значит, что они там не спрятаны. Разбить стекло – последнее средство.

Вместо этого я иду к столу Абердина в надежде найти ключ. Ящики, естественно, тоже заперты. Я изучаю несколько книг на столешнице, надеясь, что мне повезет, но там всего лишь лист бумаги, наполовину законченное письмо с еще свежими чернилами. Я собираюсь отмести и его тоже, но потом вижу слова МЭДИСОН и ДЕВИНТЕР и не могу его не прочесть.

Уважаемый сенатор Мэдисон!

Я полагаю, что к настоящему времени Вы уже ознакомились с результатами второго испытания, и пишу в надежде, что они Вас удовлетворили. Я выполнил свою часть нашей сделки: Ваш сын Мариус и его Авангард снова одержали победу, уверенно лидируя в игре. Его выбор убить леди Поттс был его собственным решением, и, честно признаться, поставил нас обоих в затруднительное положение. Я, конечно, понимаю причины его поступка, но надеюсь, что Вы сможете отвадить его от подобного в будущем.

Я ожидаю, что девчонка Девинтер преклонит колено, но, если она этого не сделает, аналогичные меры будут предприняты во время третьего испытания, чтобы у нас точно не было неожиданностей. Орден Авангарда выиграет Великую игру, и все будут прославлять Вашего сына. Во всяком случае, весьма возможно, история о том, как он столь уверенно победил выскочек из Нетро, пойдет нам на пользу.

Я буду в Арбормонте в конце месяца и, надеюсь, у нас будет время встретиться.

Письмо продолжается дальше, но мне не нужно его читать. Мои руки дрожат, а взгляд горит небывалой яростью. Ну конечно. Конечно. Я была так потрясена смертью Фил, настолько переполнена отчаянием и чувством вины, что даже не подумала задать самый очевидный вопрос: как вообще Мариус смог победить меня в центре лабиринта? В конце концов, я жульничала, проскакивая каждую головоломку, но он все равно каким-то образом попал туда первым.

Получается, он тоже играл нечестно. Но его обман исходил от самых верхов, от самого директора Абердина, который позаботился о его победе. Все эти разговоры о нейтралитете, постоянный упор на порядке и умеренности… Все это было чушью. Все это. Абердин не какой-то нейтральный арбитр, который заботится только о порядке. Он настолько же коррумпирован, как и все остальные.

Коррупция – это кровь, текущая по венам этой школы, каждый ее кирпичик, каждый камень, каждая клятва и обряд стоят на своих местах для того, чтобы гарантировать сохранение иерархии. Я думала, что мой обман был грубым нарушением, но, очевидно, Мариус и Абердин тоже обманывали.

Они Волшебники. Им не привыкать.

Я засовываю письмо в карман. Пока я не знаю, что с ним делать, но знаю, что оно ценно. Может, я оставлю его Марлене, как то, что она сможет использовать, чтобы выторговать себе путь с этой скалы. Может, я…

– Эй! – Со стороны двери раздается грубый голос. – Какого черта ты тут делаешь?

Даже в темноте я узнаю это флегматичное ворчание, этот силуэт с лысой головой. Смотритель Тимс. Он направляет в мою сторону фонарь, обдавая меня теплым, желтым свечением, и я замираю, будто ребенок, пойманный с рукой в банке печенья.

– Девинтер! – шипит Тимс. – Я знал, что от тебя хорошего не ждать!

Мои мысли судорожно забегали, а мир замедлился. Не могу поверить, что из всех людей меня поймал именно Тимс, но я не позволю ему стать тем, кто меня прикончит. Моя рука дергается к локусам.

– Ни с места! – рявкает Тимс. – Только коснешься локусов, и я тебя прикончу, девочка! Клянусь!

Я ругаюсь про себя. Я, вероятно, могла бы одолеть его в дуэли, но мне нужно действовать быстро и тихо, что исключает использование магии; нет смысла побеждать Тимса, если это обрушит на нас все здание.

– Послушайте, – говорю я, поднимая руки и делая шаг к нему. – Произошло недопонимание. Директор Абердин попросил меня забрать для него несколько документов.

Он смеется, чему я не удивляюсь, потому что это была очевидно плохая ложь.

– Черта с два! Маленькая мерзавка, вот кто ты! Как ты сюда попала? – Он замирает на секунду, и его глаза-бусинки сужаются от осознания. – Подожди-ка. Это ты стащила у меня ключ, да?

– Смотритель, пожалуйста… – говорю я, и мне нужно всего лишь подобраться к нему еще ближе, достаточно близко, чтобы схватить его. – Мы можем это как-то уладить…

Он не подходит ко мне, не давая мне возможности это сделать. Вместо этого его свободная рука распахивает мантию, и я вижу, что на поясе у него висит хлыст, жесткая кожаная веревка с зазубренными шипами. Кнут, которым он наказывает слуг. Кнут, который он использовал на Марлене.

– Ты хитрая маленькая сучка, – рычит он, облизывая губы, и теперь в его глазах, обращенных на меня, сквозит что-то еще, порочный голод. – Я спущу плоть с твоих костей. Я заставлю тебя кричать, пока не освежую тебя. Я…

Но мне так никогда не придется узнать, что еще он собирался сделать, потому что позади него появляется тень и вонзает нож ему в горло.

Он издает ужасный звук, булькающий, свистящий хрип, когда кровь исторгается из него горячим алым потоком. С широко раскрытыми белыми глазами он спотыкается, его фонарь падает и гаснет, и теперь я вижу человека, ударившего его ножом, силуэт в тени. Это маленькая, хрупкая девушка с шестью дюймами острой как бритва стали в руке. Он оборачивается к ней, булькая, и она наносит ему удар в грудь, один, два, три удара, при каждом взмахе лезвие вонзается глубоко в плоть. Кровь течет по его губам, он тянется к голове девушки и хватает ее за волосы сбоку, вырывая их из резинки и каскадом рассыпая по ее плечам, а она наносит ему последний удар, на этот раз всаживая нож по рукоятку в грудь. Он испускает последний вздох, падает на пол и остается лежать неподвижно.

Все происходит за несколько секунд. Я отпрыгиваю к стене с локусами на изготовку, направляя их острия на фигуру в тени.

– Кто ты? – шепчу я.

Фигура делает шаг на свет. Бледная кожа. Черные волосы. Униформа слуги.

– Марлена, – произношу я, и мои руки расслабленно опадают. – Слава Богам, это ты.

Ее лицо забрызгано кровью Тимса, а руки немного трясутся.

– Ты украла мой ключ, – говорит она.

– Прости, я могу все объяснить, – начинаю я, но слова испаряются в моем горле. Потому что, когда лунный свет падает ей на лицо, она выглядит иначе. Может быть, из-за того, как выглядят ее волосы, когда они распущены и свободно спадают на плечи, а кончики слегка завиваются. Но внезапно я вижу ее, по-настоящему вижу, вижу ясными глазами. Когда мы впервые встретились в доках много месяцев назад, мне показалось, что в ней было что-то знакомое. Теперь я понимаю, что именно.

Она делает глубокий вдох, и выражение ее лица расслабленно смягчается, совсем немного.

– Алка Челрази, – произносит она. – Пришло нам время поговорить.

Глава 40

Настоящее

Слышать мое имя, свое собственное имя – это как заклинание, которое замораживает меня, парализует, обращает в камень. Я ничего не говорю. Не могу. Произнесение слов, формирование связных мыслей кажется таким же невозможным, как превращение пыли в золото. Я просто сижу в оцепенении, пока Марлена тащит тело Тимса в сторону, пока она прибирается в комнате. Я просто следую за ней на расстоянии, молча, пока она ведет меня за руку из кабинета, из здания, через погруженный во тьму кампус обратно в наше общежитие. Я падаю на пол в своей комнате, пока она умывается в моей ванной, вытирая влажной тканью свои руки, плечи, лицо.

И с каждым прикосновением ткани я вижу и все яснее и отчетливее то лицо, которое я запретила себе вспоминать, потому что было слишком больно, лицо, которое так тесно связано с воспоминаниями, которые я подавляла.

Это лицо я видела лишь однажды в тот ужасный день в библиотеке фон Клейра. Это лицо девушки, ради спасения которой умерла Сера.

Не знаю, сколько времени прошло. Может, минут пять. Может, час. Наконец мне удается взять себя в руки достаточно, чтобы заговорить.

– Ты знала?.. – Она безэмоционально кивает, ее лицо все еще в кровавых брызгах. – Что я… что я была…

Я не могу подобрать слово, поэтому она делает это за меня.

– Ревенантом, – произносит она, протирая руки тканью, позволяя каплям крови Тимса стекать в раковину. – Да, я знала.

Мой разум цепляется за эту мысль, изо всех сил пытаясь осознать ее, пытаясь понять, что я чувствую. Облегчение? Возбуждение? Страх? После стольких лет создания этой маски, стольких попыток скрыть, кто я на самом деле, я полностью разоблачена. И что хуже всего? Я была разоблачена с самого начала.

– С каких пор? – нахожусь я с ответом.

– С тех, когда я увидела тебя, сходящую на берег с парома в первую ночь. Я… Я была поражена сходством, – говорит она. Она не смотрит на меня, не может смотреть. Ее руки слегка дрожат, когда она смотрит в свое отражение в зеркале. Когда она говорит, каждое слово звучит тяжело, будто она ступает по глубокому снегу. – Я думала, что, возможно, схожу с ума. Разве это может быть она? Та девочка, которая спасла меня из огня, которой я обязана жизнью? Разве это может быть та девушка, о которой я думала каждую ночь последние четыре года? – Она продолжает вытирать руки, и ее губа слегка дергается. – А затем я увидела, как ты кидаешься на директора Абердина с ножом с жаждой убийства в глазах. И я все поняла.

– Ты специально врезалась в меня, – говорю я, пока частички пазла складываются у меня в голове. – Все это время… помогая мне изучать Кодекс, справляться с занятиями, побеждать в испытаниях… ты делала это потому, что ты знала. – Все это время, проведенное с ней, я боролась с сомнениями о том, что ей сказать, насколько можно ей доверять, что я могу для нее сделать. Я казалась себе манипулятором, ведь ее судьба была в моих руках. Но все это время она была более сильным игроком, держащим нож у моего горла. Настучать на меня за жульничество – это одно. Но разоблачить шпиона-Ревенанта посреди Блэкуотера? Ее бы щедро вознаградили, признали бы героем. Она получила бы все, чего хотела, и даже больше.

Но она этого не сделала.

– Если ты знала… Зачем помогла мне?

Она глубоко вздыхает, ее грудь поднимается и опускается, пока красные капли падают с ее одежды с характерным звуком.

– Потому что я верю в твою миссию, – говорит она. – Потому что я ненавижу Волшебников. Потому что твоя сестра умерла, спасая меня.

Мое сердце замирает в груди.

– Ты… ты видела…

Она снова кивает.

– Да, я видела, что произошло. Я видела, как ты кричала, видела, как она горела. – Ее глаза немного увлажнились. – Она отдала за меня свою жизнь. За то, чтобы я смогла выжить, чтобы была свободной.

У меня в груди будто комок размером с кулак, я едва могу дышать. Мой разум идет кругом, пытаясь собрать ее историю воедино, пытаясь все это осмыслить.

– Ты говорила, что покидала остров лишь единожды, с…

– С профессором Барклаем. Я помогала ему с переписью текстов на старомаровийском. Когда сенатор фон Клейр пригласил Барклая посмотреть его архивы, он взял меня с собой как личную ассистентку. – Она смотрит прямо на меня. – Все, что я тебе сказала, было правдой. Это был единственный раз, когда я уезжала отсюда. И я думала об этом… о тебе… каждый день.

Я хочу верить ей. Нет. Я правда верю ей. Потому что все это время я чувствовала это, непонятно почему, связь, ощущение чего-то более глубокого и могущественного между нами. Все это время она не смотрела на мою маску, не смотрела на Алайну. Она смотрела на меня, на настоящую меня. Все наши моменты вместе, учеба бок о бок в библиотеке, тренировки ночь за ночью в общежитии, смех во время пробежек по снегу… это была не просто часть игры, часть обмана, часть моего прикрытия. Все это было на самом деле.

Это было настолько давно, что я забыла, каково это. И теперь не одна она прослезилась. Дыхание прерывается, и горячие слезы текут по моим щекам. Она видела меня. Меня. Все это время!

– Боги, Марлена… почему ты ничего не сказала? Почему не дала мне знать?

– Потому что боялась, – говорит она, почти шепчет. – Боялась, что могла ошибиться, что могла все себе выдумать. Боялась, что, даже если это правда, ты можешь увидеть во мне угрозу или разозлишься на меня за ложь. – Она тяжело сглатывает. – Последние три года ты оставалась в моем сознании, подобно… подобно фантому. Как ангел-хранитель. Девушка, которая бросилась в огонь, чтобы спасти меня, девушка, потерявшая сестру, девушка, которая рискнула всем, чтобы дать мне шанс. Я так много думала о тебе, гадала, где ты, молилась, чтобы ты была жива, мечтала снова с тобой встретиться. Это была фантазия, надежда вопреки всему. А потом ты оказалась живой, настоящей, снова появилась в моей жизни. – По ее щеке катится слеза, окрасившаяся в красный, задев кровавую полосу. – Боялась, что ты меня отвергнешь.

– Нет… – говорю я и наконец могу двигаться, я должна двигаться. Я пересекаю комнату и сажусь рядом с ней. – Я никогда не отвергла бы тебя. Никогда. – Я беру влажную ткань из ее руки и, не говоря ни слова, подношу к ее щеке, к последним брызгам крови Тимса. Последний барьер между нами исчез. Она знает меня, и я знаю ее. Я осторожно провожу тканью по ее мягкой коже, смывая остатки крови, и она, дрожа, закрывает глаза, тянется к моим прикосновениям. Ее губы касаются моей кожи всего на крошечную секунду, тень поцелуя, который рассыпается молниями по моим венам, отчего мои ладони горят.

– Алка, – шепчет она, подаваясь вперед, чтобы прижаться своим лбом к моему, и, Боги, слышать мое имя, мое настоящее имя из ее губ кажется таким странным, таким потрясающим, таким всеобъемлющим.

Затем она целует меня.

Всего одна-единственная секунда удивления, одна секунда, когда я не могу в это поверить. Но потом я обнаруживаю, как она ощущается, прижавшись ко мне, ее мягкие губы напротив моих, тепло ее тела, тянущегося ко мне, и целую ее в ответ. У нее сильные, удивительно сильные руки, и я позволяю им обнимать меня так же, как я обнимаю ее. Это поцелуй, значащий нечто большее, поцелуй, крушащий барьеры, поцелуй, разрушающий каждую стену, которую я возвела, разрушающий саму меня. Я целую ее, и она целует меня, и мы сидим там, теряясь друг в друге, две души, плывущие по течению в темном море, хватающиеся друг за друга, чтобы оставаться на поверхности.

Она тихонько вздыхает, когда я целую ее шею, и я обнимаю ее так крепко, что становится больно, как будто я никогда ее не отпущу. Она ощущается как что-то родное, как принадлежность чему-то большему, как будто меня держат в объятиях всю ночь. Она ощущается как кто-то, с кем мне предназначено быть. В ее объятиях я наконец-то обретаю себя. Как будто все это время я была в Пустоте и наконец, наконец-то вернулась в реальность.

– Боги, – шепчу я, когда мне наконец удается перевести дыхание. – Я так давно хотела этого.

Она тихонько смеется, играючи обвивая мой локон вокруг пальца.

– Я гарантирую тебе, я хотела этого дольше.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее еще раз, но она мягко останавливает меня, прижимая два пальца к моим губам.

– Алка, постой, – говорит она с некоторым беспокойством. – Не пойми меня неправильно. Я хочу этого… тебя… больше всего на свете. Но не думаешь ли ты… Ну, то есть, просто, пока столько всего происходит… и Великая игра… Дело в том, что я никогда не… – Она делает глубокий вдох. – Мы могли бы повременить пока?

Я почти смеюсь, но не над ней, а потому, что целовать ее было настолько невероятно, что я могла бы подождать и несколько месяцев.

– Да, конечно, – говорю я. – Повременим столько, сколько захочешь.

Она улыбается, сияя, радостнее, чем я когда-либо могла представить, и целует меня еще раз, и след от этого легкого поцелуя надолго остается на моей губе.

– А теперь, – говорит она, – как бы сильно мне ни хотелось и дальше тебя целовать, нам нужно решить несколько насущных вопросов.

– Конечно, – говорю я, пока реальность медленно просачивается обратно, как бы сильно мне ни хотелось от нее отвернуться. – Ты убила Тимса. Это, возможно, будет проблемой.

Она бросает взгляд на свои руки.

– Он собирался навредить тебе.

– Я знаю. Это твой первый раз?

– Да. – Ее голос холоден, такой отчужденный холод, когда пытаешься сдержать чувство в себе. – Не могу сказать, что мне понравилось.

– Мне жаль. – Я беру ее руку и целую ее. – Они скоро найдут тело.

– Знаю. Именно поэтому я написала кое-что рядом на стене, помнишь? – спрашивает она, и мне кажется, что помню. Я была так потрясена произошедшим, что даже не обдумала это, но она правда написала что-то его кровью. – Я написала «Власть Ледяных волков». – Она произносит это так, будто мне это о чем-то говорит, но замечает непонимание на моем лице. – Это группа сепаратистов из Велкшена.

– А они тут как причастны?

– Никак, – отвечает она. – Но, надеюсь, это отправит Абердина по ложному следу и отвлечет его. – Затем она поворачивается ко мне, в подозрении приподняв бровь, словно внезапно вспоминая, как мы здесь оказались. – А что именно ты делала в кабинете Абердина? Зачем украла мой ключ?

– Я… ох… я хотела… – запинаюсь я, потому что сразу понимаю, как плохо это прозвучит. Однако выхода нет, и, кроме того, я устала лгать. Поэтому я рассказываю ей правду, правду о том, что случилось с Фил, что случилось с Десмондом, чем мне угрожал Абердин. Я говорю ей о том, что собиралась делать.

Она пристально и долго смотрит на меня, молчание тянется бесконечно. Она зла, злее, чем я когда-либо ее видела, ее губы скривились, а брови хмурятся.

– И это все? – требовательно спрашивает она. – Ты собиралась просто взорвать себя? Бросить свою миссию? Бросить меня?

– Я… просто… я больше ничего не могла сделать…. – Я вздрагиваю и отворачиваюсь. Здесь меня осуждали и другие, но она первая, кто осуждает меня, настоящую меня, и это ужасно. – Я не смогла придумать другого выхода. Это казалось невозможным.

– Ты идиотка, – говорит она с усталым вздохом, а затем слегка улыбается, и я чувствую облегчение, как прохладный ветерок в знойный день. – Проникнуть в Блэкуотер казалось невозможным, пока ты этого не сделала. Выиграть в первом испытании казалось невозможным, пока ты этого не сделала. И ты хочешь все бросить? Победу в игре, месть Мариусу и Абердину, свержение режима Волшебников? Все это невозможно только до тех пор, пока ты этого не сделаешь.

– Пока мы этого не сделаем, – произношу я и сразу же верю в это. Марлена дарит мне чувство перемен, трансформации, перерождения. С ней я сильнее, чем когда-либо. – Ты со мной?

Ее взгляд встречается с моим.

– С одним условием. Ты больше не будешь мне врать, больше не будешь делать ничего в одиночку. Если мы это делаем, то только вместе.

Я сжимаю ее руку.

– Я обещаю.

Затем она лучезарно улыбается, и я теряюсь в деталях. То, как волосы спадают ей на плечи. То, как ее кожа мягко мерцает на свету. Изгиб ее ключицы, то, как ее грудь поднимается и опускается при дыхании, этот тонкий шрам на ее щеке.

– Так сделаем же это, – говорит она. – Ради Ревенантов.

– Нет, – отвечаю я, потому что они тут больше ни при чем. Шепот приказала бы мне оставить Марлену гореть. Она приказала бы мне убить ее еще там, в подвале. То, что происходит сейчас, о чем-то более глубоком. Оно о двух девочках, сведенных вместе судьбой. О двух девочках, противостоящих системе, которая была готова их поглотить. О двух девочках, которые нашли друг друга вопреки всему.

– Мы сделаем это ради нас.

Глава 41

Настоящее

Когда на следующий день я выхожу из своей комнаты, все кажется другим. Как будто я прошла через огонь, который сжег весь мой страх, все мои сомнения, весь мой пораженческий цинизм. Мир изменился в мгновение ока, и я изменилась вместе с ним. Девушка, которая уверенно проходит через двери ордена Нетро в ярком солнечном свете, – это не Алка Челрази, полный ярости Ревенант, и не Алайна Девинтер, коварная аристократка, подлетевшая слишком близко к солнцу. Она кто-то другой, кто-то новый.

Она девушка, которая собирается победить.

Я снова начала ходить на занятия, где сияю ярче, чем когда-либо (конечно, все благодаря помощи Марлены). Я поговорила с Тиш и Зигмундом, попросила у них прощения за все, восстановила мосты. Пообещала, что больше не подведу их. Думаю, они мне верят. Я также обратилась ко всем другим членам Нетро, выступила в общей комнате с речью, полной таких лозунгов, как «Они сбили нас с ног; теперь пришла пора подняться». Когда я закончила, меня встретили радостные крики, и даже Калфекс одарила меня легким кивком.

Я сохраняю дистанцию с Талином. Мы проходим мимо друг друга в коридорах, быстро киваем, пересекаясь на площади, иногда даже немного прогуливаемся после занятий. Между нами сквозит напряжение, и не только из-за того, что между нами было, но и из-за наших разногласий, пропасти между той, кем я являюсь, и той, кого он видит. Талин мне нравится. Я доверяю ему как другу и союзнику. Но я не могу рискнуть и показать ему, кто я, и не могу быть с ним, пока он видит лишь мою маску.

Хотя мне от этого физически больно, я говорю с Абердином о публичном примирении с Мариусом. Марлена убедила меня так поступить, потому что это избавит меня от врагов, хотя бы ненадолго, и даст нам время для разработки стратегии. Я говорю Абердину, что не буду делать никаких заявлений о смерти Фил, но готова публично положить конец вражде с Мариусом, присоединиться к нему в «дружбе и солидарности», чтобы дать понять, что единство Волшебников превыше всего. Я сомневалась, что это сработает, но для Абердина этого оказалось достаточно.

Итак, мы собираемся на помосте на площади в окружении наполовину заинтересованной толпы студентов и преподавателей, общающихся друг с другом, пока Абердин говорит речь. Солнце начинает припекать, пока он произносит слова о природе единства, столь неубедительные, что даже ему они кажутся скучными, и мы с Мариусом соглашаемся отложить нашу вражду. Он протягивает руку, и я пожимаю ее, и как-то мне удается сдержаться, чтобы не сдавить ее со всей силы.

Когда все завершается, Абердин хлопает в ладоши.

– На этой ноте товарищеского духа и дружеского соревнования я объявляю третье испытание! – Все оживляются, в том числе и я. Абердин делает жест рукой за своей спиной, и разворачивается тот самый гобелен, на котором отображены все наши очки.

Авангард – 14

Селура – 12

Явелло – 11

Нетро – 11

Зартан – 7

Когда я смотрю на них сейчас, эти оценки кажутся близкими, разрыв вполне можно сократить.

– Через две недели мы соберемся, чтобы стать свидетелями кульминации всего, чему вы научились! – говорит Абердин. – Через две недели ордены встретятся на поле битвы, чтобы сразиться в Пятикратной войне! Через две недели мы узнаем, кто станет орденом-победителем!

По толпе проносится нестройный ропот, одновременно возбужденный и встревоженный. В частности, Мариус выглядит довольным, его белые зубы ярко сверкают.

– Вы будете гордиться мною, директор, – говорит он, и удивительно, как он сдерживает себя от того, чтобы не начать вылизывать тому сапоги.

Позже я вновь встречаюсь с Марленой в тренировочных залах, где мы можем побыть наедине. Мы сидим вместе на полу, она на моих коленях, ее спина прижата к моей груди. Пока она смотрит в книгу, мои руки лежат на ее плечах, так что я могу нежно целовать ее шею сзади. Прошло две недели с тех пор, как мы убили Тимса, две недели, проведенные вместе, две недели поцелуев и нежных касаний. И каждый раз чувствовался таким захватывающим, как будто был первым.

– Так что такое Пятикратная война? – спрашиваю я.

– Проблема. – Она резко выдыхает. – Пятикратная война – одно из самых известных испытаний, а также одно из самых опасных. Это симуляция битвы, в которой участвуют все, орден против ордена, на поле битвы в котловине кратера. В центре поля находится башня, а наверху башни, за лабиринтом комнат и лестниц, лежит самоцвет. Первый студент, который доберется до вершины и заберет камень, побеждает в испытании и получает пять очков. После этого каждая команда получает по одному очку за каждых пятерых студентов, которые все еще могут участвовать в бою.

– Могут участвовать?

– Находятся в сознании, способны двигаться, свободны от разного рода магических ловушек. И, ну, знаешь, – она смотрит в сторону. – Живы.

– Боги, – шепчу я. Я до сих пор помню полный хаос игры в Балитесту, когда было всего пять команд. Если представить это, но с каждым учеником в школе…. – Это будет ад.

– Это имитация войны, – поясняет она. – И она определенно такая же кровавая. Как всегда, есть список разрешенных глифов, но даже с ним бывает много травм и, как правило, несколько смертей.

– Вот почему Абердин выбрал его? Потому что это возможность для Мариуса убить меня без лишних сложностей?

– Вероятно, – говорит она. – Но, более того, свободная структура испытания дает ему бесконечные возможности для обеспечения победы Авангарда. Он может заставить судей отворачиваться, когда они применяют запрещенные глифы. Он может снабдить их всевозможным вооружением и средствами. Он может оборудовать башню ловушками, о которых будет знать только Мариус. Он может сделать все это и даже больше.

Я сажусь напротив нее:

– Так как же нам победить?

Она закрывает книгу и смотрит на меня.

– Нам нужно победить настолько решительно, так смело и так безоговорочно, чтобы жульничество никак его не спасло.

– И как нам это сделать?

– Как и всегда, – произносит она, и ее глаза хитро вспыхивают. – Мы взломаем игру.

Глава 42

Настоящее

Пятикратная война разворачивается в один из первых дней весны. Снег уже растаял, под ногами торчат свежие ростки травы, и солнце греет на ясно-голубом небе. Мы собираемся у подножия затонувшего кратера на западном берегу острова. Это огромное поле битвы, неровный круг, вероятно, вдвое больше поля для Балитесты, земля выстлана мягким обсидиановым песком. Я не знаю, создали ли Волшебники этот кратер или он природного происхождения, но он определенно идеально подходит для такого испытания: профессора стоят на скалистом краю кратера, глядя вниз, а мы занимаем позиции вдоль внутренней окружности.

Башня Победы стоит в центре кратера, обветренный каменный шпиль высотой со сторожевую башню. Его окружают всевозможные препятствия, имитирующие поле битвы: упавшие деревья, осыпающиеся траншеи, тут и там перевернутые повозки и каменные парапеты. Поле достаточно большое, чтобы я могла видеть только туманные силуэты других команд, расположенные на равном друг от друга расстоянии под высоко развевающимися знаменами. Я прищуриваюсь, глядя в сторону Авангарда, пытаясь понять, смогу ли я разобрать, какая из маленьких точек является Мариусом.

Остальные члены ордена Нетро выстраиваются позади меня. Мы выглядим довольно грозно, если можно так сказать, одетые в черную кожу и доспехи, отряд в кракеновских шлемах и железных наплечниках, с толстыми браслетами и сияющими на свету локусами. Все смотрят на меня, ожидая моего сигнала, готовые идти в атаку по моей команде. Двое моих лейтенантов ждут по обе стороны от меня, Тиш слева и Зигмунд справа. Я киваю одному, а затем другому, и они кивают в ответ.

– Слушайте, – говорю я тихо, чтобы только они могли слышать. – Что бы ни случилось сегодня… Я так благодарна вам всем. За то, что стоите рядом со мной. За то, что сплотили остальных. За все.

– Мы твои друзья, – говорит Тиш так, словно это самая очевидная вещь в мире. – Мы справимся с этим.

Зигмунд неожиданно сильно бьет себя в грудь кулаком.

– Разобьем же парочку черепов!

Звучит рог, низкий гул, но такой громкий, что земля сотрясается, подбрасывая крошечные частички черного песка вокруг наших ног. Ракета выстреливает из башни в небо, а затем взрывается в разноцветной вспышке. Игра началась.

Я поднимаю свой локус вверх подобно мечу и издаю яростный вопль, боевой клич мести. Остальные кричат позади меня, и мы устремляемся вперед, на поле, дикий стремительный рывок. Уголками глаз я вижу, как движутся другие, бегут с собственными кличами, отряды зеленого, красного и синего цвета, с грохотом вылетают на поле и мчатся по кратеру. Земля содрогается под нашими ногами, и мир сотрясается от наших криков.

Интересно, в какой именно момент профессора на краю кратера понимают, что что-то пошло не так. Пятикратная война задумана, как имитация битвы, и обычно ведется с использованием тактики ведения войны: фланговые группы, медленное продвижение, каждый орден пытается захватить землю, рискуя как можно меньшими потерями. Все пятеро орденов сражаются друг с другом за дюймы земли, в бесконечной череде напряженных локальных сражений, которые могут длиться часами. Но сейчас этого не происходит. Вместо этого все четыре ордена продвигаются вперед вместе, каждый ученик, безумно и безрассудно, совершенно игнорируя цели игры. И мы не нападаем друг на друга. Мы собираемся вместе на равнине, Нетро, Явелло, Селура и Зартан, соединяемся, как рука, сжимающаяся в кулак. А потом мы бежим вместе, бок о бок, локус к локусу, с диким воем, мы несемся вниз по кратеру к вздымающемуся золотому знамени. Мы обрушиваемся на орден Авангард, как грохочущая волна.

Глава 43

Прошлое

В семнадцать лет я собрала свою армию.

Сначала я встретилась с орденом Зартан, потому что уговорить их было легче всего. Их капитаном является Терра, девушка, которая вырезала ледяную сферу вместе со мной на первом занятии по сотворению глифов вечность назад. Она из Велкшена, на целую голову выше меня, с бицепсами крупнее, чем мой череп, у нее светлые волосы, убранные в традиционном стиле ее страны, где одна половина головы выбрита, а на другой заплетены длинные прямые косы. Зигмунд пошел со мной, потому что они близки и потому что иначе она не стала бы со мной разговаривать.

Мы сидим вместе в ее комнате за неделю до испытания, на высоких деревянных стульях, стоящих на ковре из волчьей шкуры. Ее глаза быстро движутся, пока она читает письмо Абердина, которое я украла с его стола, проникнув в кабинет, и я вижу, как ее лицо темнеет от нарастающей ярости. Наконец она сует мне бумагу с таким видом, как будто она покрыта ядом.

– Это правда? – рычит она.

– Правда, – отвечаю я. – Игра настроена против всех нас.

Она качает головой, металлические бусинки в ее косах звенят.

– Может, ты лжешь? Нетро – лгуны.

– Она не лжет, – говорит Зигмунд, затем наклоняется, и когда он заговаривает, его голос звучит иначе, мягче, мелодичнее. Это не маровианский, а язык Велкшена, родной язык его народа на севере до завоевания, и я немного удивлена тем, насколько нежно он звучит. Терра кивает, слушая его речь, и, когда он заканчивает, поворачивается ко мне.

– Если это правда, то что же нам делать?

– Мы нападем на них таким количеством, что у них не получится сжульничать, – отвечаю я. – Все остальные ордены встанут вместе, пойдут в атаку как один, удостоверившись, чтобы по окончании Войны ни одного авангардца не осталось на ногах. – Я наклоняюсь вперед и тихо, по-заговорщицки шепчу: – Мы обеспечим им самое унизительное поражение в истории Блэкуотера.

Терра смотрит на меня, в ее глазах мерцают безумные огоньки от света свечей, а затем разражается громким смехом.

– Ты сумасшедшая сучка, – говорит она.

Я протягиваю ей руку.

– Давай же будем сумасшедшими сучками вместе.

Орден Явелло был следующим, и с ними мне надо было разобраться лично. Я не сомневалась, что Талин согласится. Проблема была не в этом. А в том, чтобы говорить с ним наедине, договариваться о помощи, отложив всю неловкость между нами, говорить, когда мы, по сути, не разговариваем. Но он нужен мне, так что я заставляю себя уверенно зайти в их общежитие, вверх по лестнице, к столь знакомой мне комнате.

Я не говорю ни слова, когда он открывает мне дверь. Просто протягиваю ему письмо и смотрю, как он пробегает по нему глазами. Затем он негромко хмыкает и откладывает письмо в сторону.

– Что ж. Это все объясняет, – говорит он. Он переводит взгляд на меня, и я отворачиваюсь. – Я полагаю, у тебя есть план?

Я рассказываю. Когда я замолкаю, он кивает с легкой улыбкой. – Я в деле, – отвечает он. – Но, уверен, ты уже это знала.

– Знала, – отвечаю я. – Спасибо тебе. Правда.

– Подожди. Что-то изменилось? Ты кажешься… другой.

Я тяжело сглатываю. Я не знаю, как даже начать говорить про Марлену.

– Какой – другой?

– Я не знаю, – произносит он и подходит на шаг ближе. – Более уверенной или спокойной? Как будто ты стала более… собой.

– Что-то изменилось, – отвечаю я, потому что врать нет смысла. – И, может быть, когда-нибудь я расскажу тебе об этом.

Он кивает и отворачивается со смиренным видом.

– Но не сегодня.

Виктория из ордена Селуры – последний капитан, с которой я говорю, и это самая рискованная часть. Мы с Марленой почти неделю обсуждали, стоит ли оно того. В конце концов, она племянница директора и девушка Мариуса. Насколько нам известно, она уже втянута в их обман. И даже если это не так, есть огромный риск, что она все равно выберет их сторону, что она предаст мой план, и все это будет напрасно. Марлена настаивала, что оно того не стоит.

Я понимала ее точку зрения. Но я также видела, как усердно Виктория тренировалась для второго испытания, ночь за ночью, неделю за неделей засиживаясь в библиотеке. Я видела ее взгляд, полный ошеломленного разочарования, когда Мариус был объявлен победителем. Я видела, как эта победа была важна для нее.

Так что, после долгих упрашиваний, мы встречаемся в ее комнате, и я отдаю ей письмо. Она перечитывает его, и я вижу, как на ее лбу проступают сердитые морщины, как скривляются узкие губы. Закончив, она невольно мнет его, сжимая в кулаке. Вот и ответ на один наш вопрос. Она определенно не была причастна.

– Это может быть уловкой, – говорит она, и ее голос холоднее и безэмоциональнее, чем обычно. – Ты могла подделать письмо.

– Ты знаешь, что это не так, – отвечаю я ей. – Давай же, Виктория. Ты знаешь правду. Глубоко внутри себя ты знаешь, что Мариус не мог прийти к центру лабиринта раньше тебя.

– А что насчет тебя? – Ее серые глаза сверкнули таким гневом, что я начинаю беспокоиться, что Марлена оказалась права. – Как ты пришла туда раньше меня?

Если правда – мое оружие, то и мне суждено пасть от ее меча.

– Я тоже сжульничала, – говорю я и вижу, как раздуваются ее ноздри и белеют костяшки пальцев. – Но я всего лишь какая-то безродная выскочка с булыжника в море на другом конце света. Я не твой парень. Я не твоя семья. Я жульничала, но я тебя не предавала.

Она тяжело дышит сквозь стиснутые зубы.

– Чего ты от меня хочешь, Девинтер?

Я рассказываю ей наш план. Она не движется, даже не моргает, пока я говорю, а когда я заканчиваю, откидывается на спинку стула, и ее длинные черные волосы падают ей на лицо. Она непроницаема, словно статуя. Вокруг нас воцаряется неприятная тишина, пока она наконец не заговаривает.

– Если все атакуют Авангард… как определить, кто победит?

Я как раз надеялась, что она это спросит.

– Мы решим это между четырьмя капитанами. Ты, я, Талин и Терра. Пока наши ордены устремятся к Авангарду, мы вчетвером встретимся у подножия башни и решим все боем. Никаких уловок, никакого обмана. Честный поединок. – Я делаю паузу, позволяя ей подумать, а затем произношу волшебные слова: – Пусть победит лучший Волшебник.

Я вижу момент, когда она принимает решение, тончайший намек на улыбку.

– Пусть победит лучший Волшебник, – повторяет она.

Глава 44

Настоящее

Единственное, о чем я сожалею, это о том, что я не увижу окончательного уничтожения ордена Авангарда. Мне бы хотелось увидеть выражение глаз Мариуса, когда он осознает, что произошло, увидеть панику в их рядах, когда на них обрушится вес четырех объединенных орденов. Но, как бы это ни было приятно, мне все еще нужно выиграть это испытание, поэтому я отрываюсь от собирающейся толпы и вместо этого бегу к башне.

Мы все прибываем одновременно: Талин, Терра, Виктория и я, все сходятся к башне с противоположных сторон. Мы не разговариваем, шагая вперед, с тревогой глядя друг на друга, пытаясь понять, не решил ли кто-нибудь играть нечестно. Эта мысль, конечно же, приходила мне в голову. Было бы достаточно просто взять с собой нескольких Нетро, чтобы склонить чашу весов в нашу пользу. Но это кажется неправильным, неправильным на таком уровне, до которого я не могу заставить себя опуститься. Остальные, может, и Волшебники, соперничающие с такими же, но, присоединившись к моему заговору, они перешли черту и стали мятежниками, сколь бы эгоистичны ни были их мотивы. Они решили поддержать меня, а не школу, встать на сторону неповиновения. Я знаю, что это самый кратковременный из союзов, но тем не менее мы союзники, по крайней мере, до тех пор, пока эта игра не будет выиграна. И меньшее, что я должна своим союзникам, – это честный бой.

Мы вчетвером подходим к подножию башни одновременно. До нас доносятся звуки боя, громкое столкновение наших орденов на дальнем конце поля. Земля дрожит от рева магии, грохота взрывов, ударов земли и треска льда. Я игнорирую это, насколько могу, чтобы сосредоточиться на трех лицах, смотрящих на меня. Никто из нас ничего не говорит. Никто из нас не двигается. Мы просто стоим там, вчетвером, держим руки на локусах и ждем, затаив дыхание.

– Что ж, – наконец произносит Виктория. – Покончим с этим.

Мы все одновременно выхватываем наши локусы из ножен, скользя в Пустоту. Мир вокруг нас исчезает, шум битвы превращается в глухой далекий рев. Пепел кружится под ногами, гуще, чем обычно, и сквозь эту серую дымку я вижу мерцание жизней остальных трех, вижу, как пульсируют их локусы, когда они начинают ими чертить. Нет времени думать. Все, что я могу, это действовать.

Терра и Талин уже занимаются высечением, их глифы появляются в направлении Виктории. В этом есть смысл. Она самый сильный противник, поэтому они целятся в нее в первую очередь. Терра отдает приоритет скорости, с грубым наскоро сделанным Земляным снарядом, который уже почти готов. Талин вырезает что-то более сложное, основу Льда, сияющую ярко-синим светом. Виктория тоже занимается высечением, хотя я не могу понять, что она делает: ее первую форму я никогда раньше не видела. Это запутанная паутина из заштрихованных линий, мерцающих золотом.

Я действую инстинктивно. Пока остальные сосредотачиваются на Виктории, я поворачиваюсь к Терре и вырезаю глиф. Основа Ветра, толкающая форма. Простая, но эффективная. Когда я заканчиваю свой последний штрих, она вспыхивает белым, достаточно ярко, чтобы отвлечь взгляд Терры в мою сторону. Я вижу, как ее лицо хмурится, но уже слишком поздно. Мы все уже сделали свой ход.

Земляной снаряд Терры срабатывает первым, земля под ногами поднимается волной, которая обрушивается на Викторию. Едва только он вышел из ее локусов, как мой Ветер ударяет ее, быстрый поток силы сметает ее с ног и отправляет в полет через поле битвы. Она мучительно медленно движется в густом, словно патока, времени Пустоты, и я вижу, как она воет от ярости, кружась в воздухе. Затем она со всей силы ударяется о землю, локусы вылетают из ее рук, и она остается лежать неподвижно. Один готов.

Атака Талина тоже выстреливает, и я ясно вижу ее: четыре тусклых ледяных стержня, летящие в сторону Виктории, как стрелы, оставляя в грязи под собой морозные следы. Но Виктория к этому готова. Она заканчивает свой глиф росчерком, и что-то появляется перед ней, нет, не перед, а под ней – вращающийся вихрь воздуха, шипящий белый циклон под ее ногами. С ураганным ревом он подбрасывает ее в воздух, как лист, подхваченный ветром. Земляной снаряд Терры проносится мимо, не оставив на ней и царапины. Стержни Талина пронизывают то место, где она только что стояла, рассыпаясь на осколки в десяти футах позади нее. И вот Виктория поднимается ввысь, на целый уровень выше нас, подвешенная на ветру.

Я знаю, что мне нужно подготовиться к следующей атаке, но я слишком отвлечена, ошеломлена и стою, раскрыв глаза. Каждая атака, которую мы проходили, основана на борьбе с противником своего уровня, но теперь она явно сильнее нас. И она уже вырезает новый глиф, пока висит в воздухе, ее локусы рассекают воздух с точностью бритвы, ее глаза устремлены на меня, ее следующая атака начинает проявляться. Мне никак не успеть ударить вовремя. Остается только одно, последний козырь в рукаве.

Мой взгляд перемещается на Талина. Наши глаза встречаются, и я вижу в его взгляде такое же недоумение, ту же неуверенность. Мы смотрим друг на друга через Пустоту, пока длится эта напряженная, бесконечная секунда размышлений.

Затем Талин начинает готовиться к атаке.

На меня.

Я взмахиваю рукой. Я больше не смотрю на Талина, не смотрю на Викторию. Я даже не вижу, что они делают. Есть только один глиф, который я могу высечь, один глиф, который может меня спасти. Это один из тех глифов, которые я узнала со страницы, украденной из Кодекса, самый сложный глиф, который я когда-либо вырезала. Полдюжины пересекающихся меток для основы, три переплетенных ромба для второй формы. Я потратила недели на то, чтобы практиковать его с Марленой в подвале, недели разочарований, напряжения и истощения, недели на то, чтобы овладеть им как раз для такого момента.

Я не вижу их атак, но я их слышу. Порыв ветра вырывается из вытянутых рук Талина и несется ко мне. Ледяной снаряд, кажется, оковы, с грохотом устремляется со стороны Виктории, налетая на меня сверху. Я чувствую шипящий ветер и сковывающий холод, пока мое сердце стучит, пока я заклинаю свои руки быть твердыми, пока я прошу их высечь последний штрих.

Передо мной возникает кристалл высотой с меня, закрученный к вершине, сияющий ярким золотым светом. Его поверхности гладкие, как стекло, и такие же зеркальные, и я вижу свое лицо на ближайшей поверхности, свой залитый потом лоб, свою панику, свой страх. Время еле ползет, пока я смотрю вверх и вижу атаки Талина и Виктории, ветер и лед, приближающиеся ко мне. Я вижу, как их глаза широко раскрываются от удивления.

Их атаки достигают моего кристалла. Слышен громовой рев, волна энергии, охватывающая нас, одновременно леденящая и обжигающая. Сама Пустота пульсирует и мерцает, и над нашими головами раздается взрыв, словно удар молнии. Мой жужжащий кристалл пульсирует магией и разбивается на тысячи золотых осколков, которые разлетаются по воздуху, словно листья на ветру. И две атаки устремляются в другие стороны, перенаправленные на противоположного заклинателя. Ветер Талина на Викторию, лед Виктории на Талина.

Кристалл отражения. Продвинутый защитный глиф, требующий невероятной точности, который переносит и отражает сразу две магические атаки. Это редкий глиф, считающийся практически диковинкой, потому что требует, чтобы заклинателя поразили двумя атаками почти одновременно. Единственный раз, когда он действительно использовался, был в драковианскую эпоху, сотни лет назад, когда четырехсторонние кагни-вары были обычным явлением.

У других Волшебников, может, и были годы обучения у самых невероятных частных репетиторов. Но у меня была Марлена и библиотека, полная книг по истории. Виктория пытается высечь что-нибудь еще, но уже слишком поздно. Порыв Талина бьет ее снизу и отбрасывает назад, сбивая с ее циклона. В полете она издает короткий вопль, а затем резко падает на землю вниз лицом, ее локусы вылетают из рук.

Талин даже не пытается ничего сделать. Он издает смешок, удивленный и впечатленный, а затем ледяные оковы Виктории ударяют его с силой валуна, сбивая с ног и отбрасывая спиной к стене башни. Синий лед обвивается вокруг него, как кокон, и прижимает к камню, укутывая в своих ледяных объятиях.

Все кончено.

Я рывком возвращаюсь в Реальность, хватая ртом воздух, будто я была под водой, отшатываясь назад. Остальные трое на земле. Терра лежит без сознания там, куда я ее отбросила, Талин примерз к краю башни, а Виктория слабо стонет в грязи, безуспешно пытаясь пошевелиться.

– Ты знала, – говорит Талин. Оковы покрыли его тело, но лицо все еще видно за краем синего льда. – Ты знала, что я нападу на тебя.

Я подхожу к нему, тяжело дыша, каждый вздох горит в моей груди.

– Знала, – отвечаю я. В конце концов, это был правильный тактический ход. Он ожидал, что я нападу на Викторию и, по крайней мере раню ее, поэтому решил, что если уберет меня с игровой доски, то сможет покончить и с ней. – Я рассчитывала на это.

Талин смеется, морщась от смеха.

– Самый умный человек в комнате, ничего не скажешь. – Затем он немного смущенно смотрит вниз и глубоко вздыхает. – Мне жаль, что пришлось дойти до такого. Но я подумал, что, если я смогу выиграть Великую игру, побить маровианцев на их собственной территории, что ж, я бы заслужил славу. Мой отец был бы впечатлен.

– Все в порядке, – отвечаю я и действительно так думаю. – Мы оба сражались за то, что важно для нас. И между прочим… – Я хлопаю по льду, обхватившему его грудь. – Это вроде как я с тобой сделала.

– Боги, Алайна, – вздыхает он. – В другой жизни у нас правда могло бы что-то получиться.

– В другой жизни, – отвечаю я и нежно целую его в щеку. Это завершающий поцелуй, развязка, прощальный жест. Он слегка кивает, закрывая глаза, и я вижу, что он это понимает. То, что между нами было, было чудесным, но продлилось недолго. Мы оба смирились с этим.

Я устремляю взгляд на поле, и, похоже, бой с орденом Авангарда почти окончен. Сквозь клубящуюся пыль и воющий ветер я вижу фигуры, приближающиеся к нам, битва движется в нашу сторону. Все остальные ордены обратились друг против друга. Это лишь вопрос времени, когда сюда доберется кто-то еще.

Больше нет времени на разговоры. Мне нужно двигаться.

Двери башни с содроганием открываются, когда я наваливаюсь на них, открывая пролет извилистой каменной лестницы, которая закручивается наверх, словно штопор. Сейчас я держусь на чистом адреналине, цель так близка. Я поднимаюсь по лестнице и не встречаю ловушек, по крайней мере, я не активирую ни одну. Я мчусь по башне вверх, ярус за ярусом, и вскоре натыкаюсь на пару тяжелых деревянных дверей, которые я пробиваю плечом, открывая выход на крышу башни.

Вокруг меня воет ветер, режущий и кусающийся, так что мне приходится прильнуть к каменную полу. Я все еще в низине кратера, но теперь, на дюжину этажей выше поля битвы, у меня хороший обзор. Стартовая линия Авангарда выглядит как зона боевых действий. Земля искорежена магией: выжженная чернота в одном месте, ледяные глыбы в другом, зазубренные каменные скалы, вздымающиеся, как обелиски. Битва все еще продолжается, взрывы пламени и ветра, силуэты бегают и дергаются, лучи света проносятся по воздуху, как падающие звезды. Однако бой начинает удаляться от линии Авангарда, распространяясь по полю ближе ко мне, оставляя за собой десятки за десятками учеников. Кто-то пойман в ловушки, заморожен во льду или связан виноградными лозами, подвешен в воздухе, размахивая конечностями. Другие лежат без движения в грязи.

Надеюсь, Тиш и Зигмунд в порядке.

Мне нужно положить этому конец. Я поворачиваюсь к центру крыши, и вот он, высокий каменный помост, и парящий над ним самоцвет – самый удивительный, который я когда-либо видела в своей жизни. Он величиной с кулак Зигмунда, чистый, как стекло, вырезанный в форме идеального пятиугольника. Когда он вращается, свет отражается от него, озаряя меня ослепительным калейдоскопом цветов. Я протягиваю руку и хватаю его.

Реакция следует незамедлительно. Горны, спрятанные в стенах башни, издают победоносный звук. Самоцвет в моей руке пылает ослепительным светом. Башня дрожит, а затем парапеты вокруг меня взрываются фейерверками, спиралевидные шлейфы, взмывающие высоко в небо и разрывающиеся ослепительными ливнями самого насыщенного черного цвета Нетро, который я когда-либо видела. На краю кратера, там, где находятся преподаватели, я вижу неистовое движение и крики, нарастающую панику, когда они осознают, что произошло.

Я поднимаю голову к небу и смакую этот момент, дикий необузданный ветер, гул горнов, жар фейерверков на моей коже. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, к чему это приведет. Все, что я знаю, – это то, что прямо сейчас я победила в игре.

Я изменила мир.

Глава 45

Настоящее

Окончательное объявление победителя занимает вечность.

Когда испытание официально завершается, целые десятки судей и медиков устремляются на поле, в то время как ученики опускают свои локусы и в изнеможении падают на колени. Обездвиженных студентов освобождают, раненых уносят на носилках, а нас всех выводят через край кратера на травянистую равнину. Там мы выстраиваемся по порядку, те из нас, кто еще может стоять, собираются по орденам, а остальных отводят в палатки. По моим подсчетам, на ногах как минимум две дюжины Нетро, и я быстро нахожу среди них пару лиц, которых хочу увидеть больше всего. Нос Тиш в крови, в их улыбке отсутствует зуб, а рука Зигмунда снова сломана, но они оба живы и целы, и я вскрикиваю от радости, когда вижу их.

Я оглядываю и другие ордены, просто чтобы узнать, как у них обстоят дела. Явелло и Селура, похоже, имеют по пятнадцать или около того студентов, а у Зартана все получше, в районе двадцати человек. Терра и Виктория стоят перед своими орденами и смотрят вдаль, а Талина уносят в медицинскую палатку, но прежде он хитро мне подмигивает. Авангард, с другой стороны, полностью уничтожен. На ногах стоят только пятеро или около того, и они в плохой форме, дрожат от сырости или сжимают руки, покрытые синяками от лоз. Однако никаких следов Мариуса. Он в одной из медицинских палаток, где ему зашивают раны? Или он был одним из унесенных на носилках учеников, окоченевших и неподвижных? Неужели кто-то добрался до него раньше меня?

Все Смиренные тоже там, изо всех сил носят воду и бинты и очищают кратер внизу. Я на мгновение замечаю Марлену, когда она переходит из одной палатки в другую, наши глаза встречаются, и я широко ей улыбаюсь. «Мы сделали это», – беззвучно отвечает она, и мое сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот разобьется о ребра.

Мы ждем. Мы ждем, ждем и ждем, пока солнце лениво скользит по небу, пока студенты, хромая, выходят из медицинских палаток и возвращаются к своим орденам. Заметно, что никого из профессоров нет, все они собрались в одной большой палатке на краю поля. Я не знаю, что там происходит, но то и дело слышу повышенные голоса и удары кулаков по столу. Не думаю, что они довольны моей выходкой.

Наконец-то часа через четыре после окончания испытания профессора выходят через откидную часть палатки. Они выстраиваются в линию, все поголовно мрачные. Я смотрю на Калфекс, чтобы понять, что происходит, но она никак не реагирует, загадочная, как и всегда.

Директор Абердин, со своей стороны – открытая книга. Он идет к центру лагеря, и все замолкают, глядя на него. По его лбу стекают струйки пота, а лицо ярко-красное, с пылающими ноздрями. Он даже не может заставить себя взглянуть на меня. Не думаю, что он может отказать мне в победе. Но мне бы хотелось посмотреть на то, как бы он это попробовал.

– Мы подсчитали все очки и пришли к заключению, – говорит он, подавляя свой гнев с каждым словом, с каждой каплей усилия, которое он тратит на то, чтобы успокоиться. – Захватив самоцвет и имея двадцать три ученика в строю, орден Нетро получает девять очков. Что делает их победителями в третьем испытании… – Он тяжело сглатывает, будто проталкивает в свою глотку осколки стекла. – И победителями в Великой игре.

Нет ни гула, ни громких радостных возгласов. Все слишком ошеломлены, слишком измучены, до сих пор нетвердо стоят на ногах. Мы оглядываемся друг на друга, лица, покрытые слоями грязи, крови и пота, победители и проигравшие, осознавая всю грандиозность того, что он сказал.

Затем откидывается полог медицинской палатки, и из нее выходит фигура, повязка вокруг руки которой сочится кровью, а на лице – выражение необузданной ярости. Мариус Мэдисон. Наконец-то.

– Нет! – кричит он грубым и хриплым голосом. – НЕТ!

Теперь все глаза обращены к нему, то общее нервное молчание, пока вы наблюдаете, как кто-то устраивает сцену. Мариус кидается вперед, к центру поляны, где стоит директор Абердин.

– Нет! – повторяет он. – Чушь собачья! Они не могут победить! – Он поворачивается ко мне, тяжело дыша, ощетинившись, глаза горят ненавистью сильнее, чем я могла себе вообразить. Его идеальные волосы растрепаны, пот струится по его озверевшему лицу. – Она не может победить!

– Она уже победила, лорд Мэдисон, нравится вам это или нет. – Голос Абердина становится угрожающим. – А сейчас я бы порекомендовал вам успокоиться, прежде чем вы скажете что-то, о чем будете жалеть.

Но Мариус уже за гранью того, чтобы слушать, даже за гранью того, чтобы изображать уважение.

– Нельзя всем выступать против одного ордена! Это нечестно! – воет он, и никогда еще он не выглядел настолько мелким, капризным и ничтожным. Раздается даже несколько смешков, что еще больше выводит Мариуса из себя. – Вы думаете, что можете провернуть такое со мной? Со мной? – Он крутится, обращаясь ко всем нам, брызжа слюной во все стороны. – Вам всем конец, неблагодарные ублюдки! Мой отец позаботится об этом! – Затем его взгляд переносится на Викторию, неподвижно стоящую перед остальными членами Селуры, с упертыми в землю глазами, и он шумно втягивает воздух. – И ты! Ты! Ты тоже с ними заодно? – Он подлетает к ней, тыча пальцем ей в лицо. – Ты променяла меня?

Виктория не поднимает взгляда, но и не отступает.

– Ты променял меня первым, – говорит она, холодная, как лед. – Переходить на другую сторону правилами не запрещено.

– Ты маленькая сучка, – шипит Мариус через стиснутые зубы. – Ты самодовольная маленькая сучка. Ты…

– Следи за языком, – голос Абердина сквозит угрозой.

Мариус не внемлет предупреждению. Он поворачивается обратно к Абердину, откровенно рыча от ярости.

– Не тебе говорить мне такое, – говорит он, подходя все ближе. – В этом ты виноват! Мне было обещано! Мне сказали…

– Молчать! – Абердин кричит, насколько ему позволяет голос, и мы все отшатываемся, пораженные, даже Мариус. Маска разбита, любые следы самообладания исчезли, сменившись неприкрытой яростью и отчаянием. Больше нет никаких притязаний на благородство или авторитет ни от кого из них. В этот момент каждый видит их такими, какие они есть на самом деле: напуганные, жалкие и слабые.

Я не могла и представить себе лучшего исхода.

С резким вдохом Мариус наконец приходит в себя. Он проглатывает слова и сердито отступает, дрожа, закусывая язык, сжимая и разжимая кулаки. Ропот пробегает по толпе, шепот, скользящий змеей, шепот, который, как лесной пожар, распространится по всей Республике. Но, когда Мариус поднимает взгляд, он не смотрит на толпу. Он смотрит прямо на меня, и я смотрю в ответ. На этот раз мой клинок у его горла, и он это знает.

Но затем он делает нечто неожиданное. Он улыбается. Не улыбкой отчаяния, не безумной улыбкой, а холодной злобной ухмылкой того, кто собирается вонзить нож. Улыбка, которая была на его лице перед убийством Фил. У меня стынет кровь в жилах, и моя рука тянется за локусами. Я что-то упустила? Что еще осталось у него в рукаве?

– Ты считаешь себя такой умной, – произносит Мариус. – Ты правда думаешь, что победила? Что на этом все закончится? Разве ты не понимаешь, что я заставлю тебя заплатить за это каждой секундой твоей никчемной жизни? – Он делает шаг ближе, и я начинаю думать, что сейчас он дернется вперед, но он не движется ко мне. Вместо этого он выбрасывает руку в сторону, в наблюдающую толпу…

И хватает Марлену за руку.

Мое сердце замирает в груди. В животе все сжимается. Я не успеваю задуматься о том, чтобы схватить свои локусы, как они уже оказываются в моих руках. Мариус продолжает ухмыляться все той же жестокой ухмылкой, выдергивая Марлену на поляну.

– О да, – произносит он, выставляя ее вперед. – Мои люди из Авангарда следили за тобой, и я все знаю о твоей особенной подружке из Смиренных. Обо всех ваших ночных посиделках в твоей комнате. Бесконечные занятия. Постоянные встречи в библиотеке. То, как вы смеетесь и хихикаете, будто лучшие подруги…

– Лорд Мэдисон, прошу вас, вы делаете мне больно, – умоляет Марлена, но Мариус только сильнее дергает ее за руку.

– Скажи мне, Девинтер, ты какая-то любительница Смиренных? Или она просто твоя маленькая сообщница, помогающая жульничеством добраться до победы?

Талин выходит вперед, хотя он, должно быть, не понимает, что происходит.

– Жульничеством? – Его голос звучит недобро. – От тебя это слышать удивительно…

– Жди своей очереди, принцесска. Скоро и до тебя дойдет, – отвечает Мариус, но его взгляд по-прежнему прикован ко мне. Мои глаза застилает красная пелена. Руки трясутся. Я вижу, как он крепче сжимает руку Марлены, вижу, как она вздрагивает от боли, и мне требуются все возможные усилия, чтобы не убить его на месте.

– Видишь ли, я не знаю, что именно происходит между вами. Но мне и не нужно. Достаточно того, что вы близки, или по крайней мере были.

– О чем ты говоришь? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой вопрос звучал ровно, но он больше похож на крик, потому что я не могу сдерживаться, не могу смотреть, как он причиняет ей боль.

– Я хотел подождать до конца семестра, но пришлось поспешить, – отвечает Мариус. – Я сказал отцу выкупить ее контракт. Теперь она будет работать на Дом Мэдисон. Мы заберем ее с этого острова прямо в поместье моего отца. – Он снова сгибает ей руку, так сильно, что у нее вырывается короткий вскрик. – Ты никогда больше ее не увидишь. Она будет только моей.

– Довольно! – Профессор Калфекс больше не может молчать. – Это неприемлемое поведение. Вы должны отпустить эту девушку, и…

– Подождите секунду, – прерывает ее директор Абердин, и теперь его голос звучит спокойно и аристократично. – Если лорд Мэдисон действительно выкупил контракт этой Смиренной, то она становится его слугой. Мы не можем вмешиваться в их личные дела. – Он оглядывается на меня, беспомощно пожимая плечами с самой раздражающей улыбкой. – Если он хочет забрать ее, это его право.

Я знаю, к чему все это. Яснее и быть не может. Они дразнят меня, пытаются залезть мне под кожу, спровоцировать на опрометчивые и глупые поступки, что-то, что перечеркнет мою победу, что-то, что отвлечет внимание от них. Это ловушка, простая и понятная, но это не имеет значения, потому что, даже зная, что это ловушка, я не вижу, что я могу сделать, кроме как наступить прямо на нее.

Время замедляется. Одна секунда выбора, один момент принятия решения, растянувшийся на вечность. Я оглядываюсь и вижу лица вокруг: другие студенты в предвкушении наблюдают, Калфекс напряженно хмурится, вижу снисходительную улыбку Абердина и жестокую ухмылку Мариуса. Несмотря на все мои планы, все мои стратегии, все сводится к тому, что я выберу сейчас.

Я слышу голос Шепот в своей голове, как будто она прямо здесь. «Помни о миссии, – сказала бы она. – Если что-то или кто-то встанет на твоем пути, срежь на корню». Если бы она была здесь, если бы она могла это видеть, я знаю, что она бы не колебалась ни секунды. Я так близка, так близка к величайшей победе, которую когда-либо одерживали Ревенанты, к разрушительному унижению аппарата власти, к тому, чтобы войти в двери самого могущественного места в Республике, к обращению всего этого в прах. Я ближе к победе, чем любой Ревенант, и все, чего мне это будет стоить, – это Марлена.

Затем я смотрю на нее. Наши глаза встречаются, как уже происходило сегодня ранее. Теперь в них нет радости, но и страха тоже нет. В ее глазах цвета янтаря только уверенность, твердость и даже спокойствие. Она предана мне. «Все хорошо, – говорят ее глаза. – Отпусти меня».

Я знаю, что мне сказала бы сделать Шепот.

И я знаю, за что Сера гордилась бы мной.

И вот так, мой выбор сделан. Я молнией бросаюсь через поляну, подпрыгиваю и ударяю тыльной стороной кинжала, так сильно, как только могу, по лицу Мариуса.

Он падает, хватая ртом воздух. Марлена резко отпрыгивает, спотыкаясь, обратно в толпу. Мариус со всей силы ударяется о землю, и несколько профессоров бросаются вперед, чтобы схватить меня, но не успевают, потому что я уже делаю следующий шаг.

– Мариус Мэдисон, – кричу я, направляя острие локуса в его сторону. – Ты оскорбил мою честь и честь Дома Девинтер. Я вызываю тебя на кагни-вар!

По толпе пробегает шокированный шепот, такой громкий, что почти превращается в рев. Кагни-вар. Дуэль насмерть. Все замирают, даже профессора, собиравшиеся схватить меня. Мариус, лежащий на земле, удивленно моргает и смотрит на меня со смесью недоверия, неуверенности и, возможно, даже страха. Он достаточно умен, чтобы задаться вопросом, не является ли это еще одной ловушкой, но на него обращено слишком много глаз, слишком много зависит от этого, слишком многое поставлено на кон.

– Ты серьезно? – говорит он, приподнимаясь на локтях. – Вызываешь меня? Отлично. – Он встает и отходит назад, и все его внимание к Марлене исчезает, как будто его и не было. Она больше не важна для него. Она была лишь средством оставить за собой последнее слово, и теперь я перешагнула черту и дала ему эту возможность. Вот что по-настоящему важно. – Я принимаю твой вызов, леди Девинтер, – говорит он, сплевывая кровь в сторону. – Завтра в полдень?

– В полдень, – подтверждаю я.

И вот так я решила свою судьбу.

Глава 46

Настоящее

– Ты идиотка! – кричит на меня Марлена через секунду после того, как дверь в мою комнату захлопывается. – Ты абсолютно полная последняя идиотка!

Я сползаю вниз по стене, все мышцы болят.

– Можно и так поблагодарить меня за свое спасение.

– Я просила отпустить меня! – Она взмахивает руками. – Я знаю, что ты поняла это!

– Я не смогла бы этого сделать, – говорю я ей, и подбирать слова мне сейчас крайне тяжело. Я чувствую себя испуганной и возбужденной, тревожной и гордой, и усталой, очень-очень усталой. – Я просто не смогла бы.

Она не принимает моих слов.

– Ты была так близка, – говорит она, метаясь по комнате. – Ты сделала это. Победила в Третьем испытании, выиграла Великую игру. Все было в твоих руках! И ты выбросила все это, и ради чего? Меня?

– Ты ведь сама сказала, – отвечаю я. – Или мы делаем это вместе, или не делаем вообще.

– Нет, так нечестно. Я не это имела в виду. – Она трясет головой, и ее голос срывается. – Я не хочу, чтобы ты умирала из-за меня!

– Кто сказал, что я собираюсь умереть? – говорю я в ответ, может, даже слишком резко. – Я могу победить.

Она смеряет меня взглядом.

– Он лучший Волшебник, чем ты, Алка.

– Я знаю.

– Намного лучший.

– Знаю я! – огрызаюсь я в ответ. – Ты думаешь, мне не страшно? Что я не паникую? Это не так! Но у меня была всего секунда, чтобы сделать выбор, и я сделала – спасти тебя! Может быть, спасти тебя, оставить тебя в моей жизни!

Она приближается ко мне, тяжело дыша. Ее глаза горят огнем, смотреть на них – все равно что на солнце. Воздух между нами заряжен и практически искрится напряжением. Клянусь, в нем можно почувствовать магию.

– Я не стою того, – умоляюще произносит она. – Не стою твоей миссии. Не стою всего того, что ты сделала, всего, что ты построила!

– Ты стоишь всего! – кричу я в ответ, и голос застревает у меня в горле, а глаза горят. – Послушай меня, Марлена. Впервые за столько времени, сколько я не могу и сосчитать, я чувствую, что я знаю, кто я на самом деле. Я знаю, чего я хочу. И знаю, за что сражаюсь. Я сражаюсь за это. За нас. – Я тянусь и кладу руку ей на плечо. – За тебя.

Кажется, будто все в моей жизни вело меня к этому моменту. Я чувствую, что эта плотина сейчас рухнет, что родник чувства, заточенный где-то глубоко внутри, бурлит во мне.

– Я не хочу, чтобы ты умирала, – шепчет она.

– Я знаю, но я не хочу жить без тебя, – отвечаю я, и я не понимала, насколько это правда, пока не произнесла эти слова вслух. – Я потеряла всех, кого любила, Марлена. Я не хочу потерять и тебя тоже!

Ни одна из нас ничего не говорит. Груз моих слов повисает в воздухе между нами, правда, которую я не осмеливалась признать даже самой себе, нависает над нами.

Я не знаю, целую ли я ее, или она целует меня первой. Но одно мгновение мы разделены, а в следующее едины, движемся обратно через комнату, ее губы напротив моих, наши тела прижимаются друг к другу. Мы падаем на кровать, и никто из нас больше не говорит, мы просто целуемся, ласкаем друг друга и движемся в унисон. В этом есть и отчаяние, и безжалостность, и страсть, которую невозможно остановить, как мчащуюся реку, как разбушевавшийся огонь. Мое тело горит, когда я целую ее губы, ее шею, ее ключицу, когда ее крепкие руки обнимают меня, стягивают с меня рубашку, ласкают меня, толкают меня вниз. Она издает короткий вздох, пока проводит своей щекой по моей, пока я нежно прикусываю ее ухо, а кончики ее пальцев пробегают по моему бедру.

Задыхаясь, мы останавливаемся и смотрим друг на друга, наши лица почти соприкасаются, наше дыхание переплетается. Никаких масок, никакой лжи, никаких слоев притворства. Она смотрит мне в глаза, а я смотрю в ее. Я хочу лишь ее одну.

– Ты уверена? – шепчу я. – Это то, чего ты хочешь?

– Я хочу тебя больше чего-либо в жизни, – отвечает она. – И если это наша последняя ночь вместе… То я хочу тебя всю.

И вот я целую ее снова, и она целует меня, и я теряюсь в ощущениях, теряюсь в ней. Пока легкий весенний дождь стучит в окно, пока медленно садится солнце, наши тела соединяются вместе, пылая сильнее пламени и ярче молний. Мне так хорошо с ней, что я с трудом сдерживаюсь, так хорошо, что я забываю о завтрашнем дне, о дуэли, о той невероятной опасности, в которой я нахожусь. Остались лишь ее губы, ее кожа, ее прикосновения, ее сбивчивое дыхание. Осталась только она.

И когда после мы лежим вместе, прижавших друг к другу телами, глядя друг другу в глаза, она наклоняется ближе и шепчет:

– Я люблю тебя.

Это три слова, которые я не произносила уже много лет, три слова, которые я никогда не думала, что скажу снова. Но теперь они текут легко, как вода, совсем без усилий, потому что в них – величайшая правда.

– Я тоже тебя люблю.

Это то, чего я так боялась, вот почему я возвела так много стен, вот почему я так долго ее отталкивала. Но теперь барьер пал, стены снесены. Пути назад нет, и я бы не вернулась, даже если бы могла. Марлена для меня важнее Шепот, важнее мести, важнее всего этого. Сейчас для меня важно только одно: жизнь, еще один день с ней, еще один шанс поцеловать ее, еще одна возможность увидеть ее улыбку. Теперь она моя цель, мой огонь, моя энергия. И я сожгу весь мир дотла, прежде чем позволю ему разлучить нас.

Глава 47

Прошлое

В семнадцать лет я последний раз видела Павла.

Это ночь перед моим отъездом на миссию, моя последняя ночь в лагере Ревенантов. Через неделю я буду набирать бандитов в таверне Нью-Финли. Через две недели я буду плыть на пароме в Блэкуотер. Но сейчас я сижу одна на каменистом берегу озера в паре миль от нашего лагеря, глядя на темнеющую воду, пока заходящее солнце окрашивает небо в ярко-фиолетовый цвет. В лесу в округе не слышно сверчков, а далекая птица издает траурное карканье.

– Эй, девочка, – слышен хриплый голос позади меня. Это Павел. Годы изменили его: он стал примерно на двадцать фунтов легче, его волосы поседели, и он передвигается, явно прихрамывая, по милости копья Инфорсера. Но когда он видит меня, на его румяном лице появляется улыбка. – Я знал, что найду тебя здесь.

– Я хотела побыть одна, – отвечаю я. – Но ничего. Тебя я рада видеть.

– Понимаю. – Он присаживается рядом со мной, морщась, когда приходится согнуть колени. – Что ж. Завтра важный день. – Он лениво почесывает бороду, доходящую до середины груди. – Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю, – отвечаю я, потому что меня переполняет слишком много чувств, испуг и возбуждение одновременно. – Мне сложно принять сам факт. Я три года готовилась к этому. И вот оно наконец происходит.

– Да, что ж, я буду по тебе скучать, – говорит он и бросает на меня хитрый взгляд. – Но не говори никому, что я тебе так сказал.

– Не скажу, – улыбаюсь я в ответ. – Что ты будешь делать, когда я уеду? Останешься с Ревенантами?

– Ох, боюсь, Шепот не позволит мне уйти, если я захочу. Я знаю слишком много и все в этом роде. – Павел издает циничный смешок, тот, что означает, что это не совсем шутка. – Нет, я думаю, что застрял с вами всеми до самого конца. Вам же всегда нужен тот, кто вас подлатает, да?

– Береги себя, – отвечаю я ему, пораженная внезапной болью. Я не совсем понимаю, кем мне является Павел… учителем, отцом, другом? Но я знаю, что он единственный оставшийся в Ревенантах человек, который что-то для меня значит. Я знаю, что не хочу, чтобы он пострадал.

– Ты заботься лучше о себе, – отвечает Павел. – Это ведь ты отправляешься далеко за линию фронта. – Своей коренастой рукой он поднимает камень и швыряет его в озеро, где тот тонет с громким всплеском. – Академия Блэкуотер. Я когда-нибудь говорил тебе, что хотел там учиться?

– Нет, – моргаю я.

– Ну, вот теперь говорю. Мои родители были из низших Волшебников. Отец был начальником цеха, а мать медсестрой. Они оба ходили в Хайморроу – третьесортную школу для Волшебников на западе. В таких школах учат только глифам, необходимым для конкретной работы. Но мои планы были грандиознее. Я хотел отправиться в Блэкуотер, чтобы учиться у лучших учителей и чтобы самому стать профессором.

– Что же произошло?

– Конечно, меня не приняли, – отвечает он, как будто это самая очевидная вещь в мире. – Так что вместо этого я пошел в Хайморроу. И вот тогда все полетело к чертям. – Он смотрит на круги, расходящиеся от его камня по воде. – Когда я был в лагере для пленных, я все время думал об этом. Я представлял, насколько другой могла бы сложиться моя жизнь, попади я в Блэкуотер, насколько все могло бы быть лучше. – Впервые в нем нет грубости, а только меланхоличная уязвимость, которая делает моему сердцу больно. – Блэкуотер всегда был моей утерянной мечтой, обещанием той жизни, которая могла бы у меня быть. А теперь ты отправляешься туда жить моей мечтой.

– Я еду туда не становиться профессором, – отвечаю я, может быть, слишком резко. – Я собираюсь спалить это место дотла.

Павел смотрит на меня, приподняв густую седую бровь, как будто он одновременно впечатлен и встревожен.

– Могу я дать тебе последний совет, прежде чем ты уедешь?

– Давай.

– Шепот наполнила твою голову всякими идеями. Своей системой ценностей, своим мировоззрением. И я не говорю, что это неправильно. Она крепкая и сильная, и она может то, что другим не под силу. – Он залезает в карман, вынимает серебряную фляжку, затем передумывает и убирает ее обратно. – Но в жизни есть не только то, что видит она.

– О чем ты говоришь?

Павел устало вздыхает, повернувшись к озеру.

– Шепот взращена ненавистью. В ней горит ядро ярости, как тлеющее солнце, раскаленное докрасна и вечно пылающее. Гнев – сильная штука, не пойми меня неправильно. Он поднимет тебя, если тебя сбили с ног, заставит драться, если все скажут тебе сдаться, позволит тебе преодолеть боль, чтобы сделать невозможное. Когда дело доходит до того, чтобы сжечь мир, гнев – это все, что тебе нужно. Но если ты хочешь построить что-то лучшее, если ты хочешь создать новый мир, то тебе нужно нечто большее, чем гнев. Тебе нужно что-то, что ты будешь любить, что-то, что будет вести тебя и защищать. Тебе нужно не только то, против чего бороться. – Нас окатывает легкий бриз, и Павел закрывает глаза. – Тебе нужно то, ради чего бороться.

В ближайшие месяцы я буду много думать над его словами. Но только в ночь перед кагни-варом, когда я лежу без сна и смотрю на Марлену, спящую в лунном свете, глядя на это удивительное существо в моих руках, я действительно понимаю, что он имел в виду.

Глава 48

Настоящее

В какой-то момент я засыпаю, а когда просыпаюсь, первое, что я вижу – это глаза Марлены. Раннее утро, яркое рассветное солнце проникает сквозь жалюзи и ярко блестит на ее темных волосах. Ее руки обнимают меня, наши ноги переплетаются, и я задерживаюсь в ощущении ее тела, ее кожи, ее тепла.

– Боги, ты прекрасна, – шепчет она, и я каким-то образом чувствую, как мои щеки загораются. – Вот бы я могла просыпаться так каждое утро.

– Может, ты и сможешь, – отвечаю я. – Не списывай меня со счетов пока.

Она глубоко вздыхает, и я чувствую, как ее сердце бьется в груди напротив моего.

– Я мечтала о тебе так долго. И наконец мы вместе, и… Мне так страшно потерять тебя. – Она крепко обнимает меня, утыкаясь лицом мне в плечо. – Пожалуйста, не умирай. Я так много времени хочу провести с тобой.

– Я не умру, – коротко отвечаю я, и я думаю, что правда в это верю. – Я никогда не была особо верующей, но… Если Боги подарили нам это, если они воссоединили нас после всего, через что нам пришлось пройти, если они позволили нам найти друг друга среди всех людей в мире и позволили нам быть вместе… Я не верю, что они хотят разлучить нас.

Она поднимает мою руку и нежно целует Божью метку, посылая электрический разряд по всей ее поверхности.

– Я буду молиться, чтобы ты оказалась права.

Я встаю. Одеваюсь, надеваю свою самую практичную одежду, удобные брюки и свободную рубашку. Я пристегиваю ножны, убираю в них локусы, проверяю, как они держатся. Я в последний раз оглядываюсь на свою комнату. И мы отправляемся в путь.

Снаружи меня ждет толпа. Здесь собрались все Нетро, Тиш, Зигмунд и остальные, сбившись в густую толпу, ждут меня, своего лидера, капитана, которая привела их к победе. Есть и другие, члены Явелло, Зартана и, как ни странно, Селуры. Талин наблюдает с задних рядов, и, когда я выхожу рука об руку с Марленой, он понимающе кивает, как бы говоря: «А, дошло». Он, конечно, не совсем прав, но это неважно. Уже нет.

Никто ничего не говорит, пока я спускаюсь по ступеням ордена. В этом нет нужды. Они расступаются, чтобы пропустить меня, похлопывая по плечу, склоняя головы, и, когда я отправляюсь в долгий путь к Арене Чемпионов, где будет проходить дуэль, они следуют за мной как один, тенью, армией. Мы вместе ступаем по кампусу, и каждый наш шаг – это момент солидарности, упрек порядку, на котором была основана эта школа, вызов всему тому, что Блэкуотер и Республика собой воплощают.

Другие молча смотрят со стороны, как мы проходим мимо. Авангард и их сторонники хмуро оглядываются в нашу сторону, криво усмехаются, бросают злобные взгляды. Несколько профессоров отводят взгляд, как будто даже признание неповиновения каким-то образом делает их причастными. Но больше всего привлекают мое внимание Смиренные. Марлену любят в их деревне, и слухи о том, что произошло, наверняка туда дошли. Когда я прохожу мимо них вместе с Марленой, они перестают работать и смотрят на меня, смотрят на нас. Некоторые выглядят обеспокоенными. В остальных сквозит гордость. Старый садовник снимает шляпу и прижимает ее к груди. Женщина, подметающая дорожку, кивает. Трое детей машут руками.

Арена Чемпионов находится примерно в миле от кампуса. Мы идем туда вместе, молча, единым целым, как надвигающаяся буря, как поднимающаяся волна. Момент ощущается значительным, напряженным и тяжелым. Происходящее сейчас важнее меня, важнее игры, важнее этой школы. Это что-то, что будет иметь значение.

Вскоре мы уже там, на арене, и я чувствую, как мой живот скручивается в узел от тревоги, потому что это все взаправду. Постепенно толпа вокруг меня расходится и направляется к трибунам, чтобы занять свои места.

Тиш и Зигмунд не торопятся уходить. Тиш крепко обнимает меня и говорит:

– Сделай это ради Фил.

Зигмунд хлопает меня по спине и широко улыбается.

– Надери ему зад, – прогудел он, я не могу не улыбнуться в ответ.

Калфекс следующая. Она приближается ко мне, и выражение ее лица, как всегда, невозможно прочесть.

– Вы имеете хотя бы поверхностное представление о том, во что вы себя втянули? – спрашивает она.

– Ну если только поверхностное, – отвечаю я.

Она раздраженно вздыхает, что больше всего напоминает мне о Павле.

– Пожалуйста, скажите, что у вас есть какая-то хитрая стратегия для победы. Скажите, что это все часть плана.

– Хотела бы я так сказать, – говорю я и чувствую, как сжимается рука Марлены в моей. – Но я просто импровизирую.

– Вы одновременно самая гениальная и самая невыносимая студентка, которая у меня была, – устало произносит Калфекс. Затем она наклоняется ближе и шепчет мне на ухо, ее голос настолько тихий, что я едва его слышу: – Ishmai vel pera, ishmai vel relos.

Это молитва Изачи. Та, которую моя мама говорила мне каждую ночь перед сном. Она означает «Да прибудет с тобой триумф да прибудет с тобой мир».

Талин подходит сразу после того, как уходит Калфекс. Он бросает взгляд на Марлену, потом снова на меня. Я немного вздрагиваю от неловкости, но он развеивает ее своей фирменной ухмылкой.

– Послушай. Ты пришла сюда за победой. Ты пришла показать этому ничтожеству, что он связался не с тем человеком. Ты пришла за правосудием, которого заслуживает Фил. – Он берет мою другую руку и нежно сжимает ее, прижимая большой палец к моей ладони. – И ты это получишь. Я знаю это.

На ладони появляется странное покалывание, и когда я смотрю на нее, то вижу там отпечаток пыли, переливающееся золото в форме его отпечатка пальца. Пепел его Богов.

– Это мне поможет? – спрашиваю я.

Талин пожимает плечами:

– Не повредит точно.

– Спасибо тебе. – Я сжимаю и разжимаю кулак, и моя рука пульсирует силой. – Ты же понимаешь, что слава достанется не тебе, если его сражу я.

– У меня есть целая жизнь, чтобы снискать славы, – говорит он и мягко толкает меня в плечо. – Сегодня я здесь ради моей подруги.

Последней, кто осталась со мной, была Марлена. Я знаю, что мне пора выходить на арену, занять свое место и покончить с этим раз и навсегда. Но я не хочу ее отпускать, не хочу расставаться ни сейчас, ни когда-либо еще. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на нее, она наклоняется и целует меня, долго и чувственно. Это поцелуй тоски, поцелуй отчаяния, но это также поцелуй протеста, неповиновения и силы. Я чувствую, что на нас смотрят другие Волшебники, слышу вздохи и шепот, но мне все равно. Пусть смотрят, пусть сплетничают. Я могу умереть сегодня. Я сделаю это так, чтобы они это запомнили.

Она отстраняется и смотрит в мои глаза в последний раз.

– Возвращайся ко мне, – говорит она.

– Обещаю, – отвечаю я и затем направляюсь внутрь.

Мой кагни-вар с Мариусом – это не какая-то незначительная дуэль на поляне, покрытой травой; даже профессора, не одобряющие эту практику, не могут отрицать ее значимости. Так что мы встречаемся здесь, на Арене Чемпионов, на дуэльном поле наших предков, восходящем к основанию школы. Это место предназначено только для использования в особых случаях, и дуэль века определенно соответствует этим критериям.

Длинный участок выровненной сухой глины пролегает между высокими каменными трибунами с многоярусными сиденьями с обеих сторон, будто дорога, рассекающая две горы. Небо над нашими головами серое, пасмурное, дует холодный ветер. Не то чтобы это кого-то отпугнуло. Похоже, вся школа уже собралась, занимает свои места и готова увидеть смерть одного из нас.

В обычное время сегодня был бы большой день празднования, чествование победы ордена-победителя. Но дуэль отвлекла внимание от всего этого, и не думаю, что даже Нетро устроили много гуляний. Кажется, все понимают, что, устраивает их это или нет, но что эта дуэль – настоящая кульминация Великой игры. Если Мариус победит меня, то, даже если Нетро будет объявлен орденом-победителем, ему удастся выйти из этого с сохраненной честью и восстановленным порядком. А если его одолею я… ну, не думаю, что кто-то вообще готов к этому.

Я занимаю свое место на одном из концов дорожки, твердо упираясь обеими ногами в глину. Мои локусы лежат в ножнах у меня на бедрах, и я кладу на них руки, чувствуя холодные кожаные рукоятки, успокаивая себя этим знакомым чувством. По правде говоря, я почти не задумывалась о том, что будет дальше, и не строила никаких стратегий о том, что собираюсь делать. Это не имеет значения. Мариус гораздо лучший Волшебник, чем я, и никакая подготовка, которую я могла бы предпринять, не сыграла бы роли, только не за одну ночь. Все, что мне остается, это надеяться, что мне удастся сымпровизировать и застать его врасплох.

Мне казалось, что в этом есть смысл, в тот момент, когда я бросила ему вызов, и вчера вечером во время разговора с Марленой, и сегодня утром, когда я шла сюда. Но, стоя там, на дуэльной арене, я чувствую, как дрожат мои колени, как потеют ладони и как сердце ударяется о ребра. В моей голове звучит назойливый голос, который я стараюсь игнорировать, но он становится все громче и громче и задает один и тот же вопрос: о чем, черт возьми, ты думала?

Я глубоко вздыхаю, собираюсь с духом и поворачиваюсь к трибунам. Все они там, все. Зигмунд и Тиш сидят в первом ряду секции Нетро и машут мне. Профессор Калфекс слегка кивает. Талин тоже кивает. А Марлена смотрит, на ее лице смесь сложных чувств: страха, гордости и любви одновременно.

Я могу это сделать. Я должна это сделать. Ради них. И ради себя.

На другом конце арены поднимается шум. Это Мариус. Он делает шаг вперед, смелый и самодовольный, занимая свою позицию на другом конце дорожки. Я одета просто, в свободную удобную одежду, но он одет безупречно, великолепно: красно-золотой костюм, длинные кожаные перчатки, высокие сапоги с серебряными пуговицами. Его локусы с оленьими головами сидят на его бедрах, и он одаряет меня ослепительной улыбкой, улыбкой, которую я хочу стереть с его лица сильнее, чем когда-либо. Авангард громко ликует при виде его, и я вижу, как по рядам Нетро пробегает нервный смешок. Это не утешает.

– Дуэлянты! – раздается голос, и все замолкают. Директор Абердин шагает по арене между нами, его длинная черная мантия развевается за ним. Он выглядит более собранным по сравнению со вчерашним днем, и сейчас он говорит твердо, своим привычным голосом благодушного и мудрого аристократа. Может, у него было время прийти в себя после вспышки гнева. Или, может, он просто уверен, что я умру здесь, и все его проблемы исчезнут. – Я надеялся, что разногласие между леди Девинтер и лордом Мэдисоном разрешится мирно, в духе товарищества, – произносит он, и мне интересно, есть ли здесь хоть один человек, который верит ему. – Но этому не дано было случиться. Так что мы разрешим все древнейшим из способов, кагни-варом. Дуэль насмерть, здесь, на этой арене, где когда-то стояли Отцы-основатели. Здесь, кровью, этот конфликт наконец будет разрешен.

Он поворачивается ко мне, и я изучаю его лицо на предмет хотя бы малейшей эмоции, но все они сокрыты в глубине.

– Алайна Валенсия Девинтер! Отступитесь ли вы, навлекая на свой род позор Богов?

– Я не отступлюсь, – отвечаю я, и точка невозврата пройдена. Вот оно. Все на самом деле.

– Мариус Бенедикт Мэдисон II! – продолжает Абердин. – Отступитесь ли вы, навлекая на свой род позор Богов?

– Я не отступлюсь, – отвечает он громко и играя на публику. – Я буду сражаться во имя моей семьи, и я почту моих предков!

– Так пусть все свершится, перед взором Богов и людей. – Абердин отходит в сторону с линии огня к своему месту у основания одной из трибун. Он ударяет в ладоши, звук подобен грому. – Да начнется кагни-вар!

Я двигаюсь первой. Другого выхода нет. Лучше всего, если я смогу как-нибудь обогнать его на том моменте, когда мы обнажаем локусы, сразу же подловить его, пока он будет вырезать что-то замысловатое. Я ухожу в Пустоту, локусы уже в руках, в груди перехватывает дыхание. Пустота здесь тихая, неподвижная, пепел застыл в воздухе, словно остановился в ожидании. Густой туман закрывает трибуны, так что все, что я могу разглядеть в сотне наблюдающих, – это далекие, едва различимые удары их сердец, как звезды, вспыхивающие на далеком небе.

Я двигаю правым локусом вперед, высекая первые линии для основы Земли, и мои инстинкты решают за меня, что я буду творить. Каменное копье, такое же, как то, которое Мариус бросил в Фил. Быстро, смертельно и поэтично. Мне просто нужно обогнать его до того момента, как он достанет свои локусы.

Но когда я смотрю на него, он ничего не делает. Просто стоит напротив в Пустоте, скрестив руки на груди, с непонятной ухмылкой на лице. Этого достаточно, чтобы я замерла и мое дыхание сбилось. Что он задумал? Что это значит?

Он видит, как я замираю, и от этого только сильнее ухмыляется. Он протягивает руку, бесконечное движение в пространстве Пустоты, и делает мне приглашающий жест. «Давай, действуй».

Две линии моей основы Земли вспыхивают коричневым перед моим лицом. Черт! Я сейчас же все переосмысливаю, пытаясь разобраться в происходящем, но уже поздно. Я могла бы попробовать другую форму, например щит или инфузию, но я начинаю паниковать и сомневаться, и я даже не уверена, какая форма щита работает с Землей. У меня нет времени думать. Вздрогнув, я быстро вырезаю форму Копья и позволяю ей полететь.

Мое копье гораздо менее элегантно, чем было у Мариуса – зазубренный и крошащийся осколок камня, но от него все равно должно быть чертовски больно. Копье летит вперед, проносясь над землей с этой ленивой, паточной скоростью Пустоты, и его кончик нацеливается точно ему в сердце.

Теперь он начинает двигаться. Мариус ловко достает свои локусы, вращая их в воздухе, а затем вырезает с запредельной скоростью, при этом обе его руки переплетаются, как танцующие птицы, а его кинжалы рассекают воздух с невероятной точностью. Мое копье приближается к нему дюйм за дюймом, но он, кажется, не замечает его и не заботится об этом. Мое беспокойство перерастает в настоящую панику. Он не просто хорош, он невероятен.

Перед ним вспыхивает глиф, который я не могу распознать, это изящная переплетенная пурпурная звезда в обрамлении пульсирующей волнистой линии, мерцающей бело-желтым светом. Глиф расширяется, сеть, окутывая мое копье, прожигает его, оставляя глубокие красные борозды в черном камне. И в футе от него копье крошится и разламывается, десятки камешков падают на землю, и все, что достигает его, – это легкий бриз.

Этот ублюдок самодовольно кланяется.

Я стискиваю зубы, отпрыгивая назад, когда понимаю, что именно он задумал. Он не беспокоится о победе. Нет, он уверен, что выиграет. Что он пытается сделать, так это унизить меня, сделать победу настолько дерзкой и жестокой, чтобы все это запомнили, чтобы это нейтрализовало любой ущерб его репутации, нанесенный моей вчерашней победой. Эта дуэль войдет в учебники истории, а это значит, что он сделает мое поражение как можно более позорным.

Мне нужно начать действовать от защиты и выиграть время для планирования. Я делаю шаг назад, и теперь он прыгает вперед, энергично размахивая локусами. На этот раз я узнаю основу, длинную вспышку огня, поэтому, не задумываясь, поднимаю свои локусы и начинаю творить лед. Но, как бы быстро он ни защищался, каким-то образом атакует он намного быстрее. Его глиф уже высечен, идеальный кружащийся огненный шар, и он движется быстро, быстрее, чем это возможно в Пустоте, несется ко мне, как крошечный метеор. Туман кружится вокруг него, закрученная спираль следует за его хвостом. Я отступаю, изо всех сил высекая самый небрежный щит, который я когда-либо делала. Он всплывает передо мной в виде пульсирующего синего шестиугольника буквально за секунду до того, как в него ударяется огненный шар. Щит разлетается взрывом холода, и осколки льда рассекают мои щеки, а сила удара сбивает меня с ног.

Я ударяюсь о землю и на одну ужасную секунду оказываюсь в Реальности. Я лежу на твердой глине. В Пустоте толпу не было заметно, но теперь я слышу их возгласы, крики и вопли. Мариус стоит на другом конце, по-прежнему в Пустоте, его глаза напоминают угольно-черный звездный пейзаж, а руки движутся в невозможном вихре. Он вырезает еще один глиф. Дерьмо!

Я вскакиваю на ноги и возвращаюсь обратно в Пустоту, но уже слишком поздно. Его следующая атака мгновенно поражает меня, скользящий столб земли врезается в меня, подобно лавине, и с силой отшвыривает меня на спину. Боль пронизывает все тело, мой взор застилают звездные вспышки, а затем что-то туго опутывается вокруг моих лодыжек, крепко сжимает их и пронзает шипами. Лоза. Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мариус скалится шире, чем когда-либо, а затем виноградная лоза поднимает меня вверх, размахивая мной в воздухе, как тряпичной куклой, а затем бьет меня лицом о твердую глину. Я чувствую, как раскалывается мой зуб, ломается нос, чувствую, как кровь наполняет мой рот. Я задыхаюсь, хватая ртом воздух, отплевываясь алыми пятнами, и приподнимаюсь на руках. Теперь я слышу толпу даже сквозь Пустоту, далекий крик и грохот, подобный стаду газелей.

Исчезла всякая способность мыслить, любая стратегия, любой смысл. Я животное, которое просто пытается выжить, вырваться наружу, сбежать. Мои локусы каким-то образом все еще в моих руках, мое оружие, мой спасательный круг. Мне просто нужно провести одну хорошую атаку. Один удар. Я пытаюсь повернуться к нему, чтобы начертить что-то, но моя рука дрожит, пальцы ослабли, а зрение размыто. Я его не вижу. Я вижу лишь лучи света, устремляющиеся в мою сторону.

Взрыв происходит прямо передо мной, и я чувствую, как его жар обжигает мне лицо, а после я ничего не вижу, не могу видеть ничего, кроме горячего, пылающего белого цвета. Я понятия не имею, какая у него следующая атака, или какая будет после, или после нее. Горящее копье пронзает мою голень. Тысячи игл впиваются мне в бок. Что-то твердое и массивное ударяет меня в грудь, и я чувствую, как ломается ребро. Локусы вылетают из моих рук, улетая прочь по арене. В этот момент я не вижу, не слышу, не кричу. Я вся состою из агонии, стука крови и привкуса меди во рту. И я вся – мысль, мысль, застрявшая во времени, как пепел в Пустоте, парящая в моей голове.

«Вот оно, – думаю я. – Вот так я и умру».

Затем все останавливается. Больше нет ударов, огня, льда. На мгновение все неподвижно. Думаю, я все еще жива, несмотря на то что все мое тело болит и горит и я почти не могу дышать. Я пытаюсь открыть глаза, и почему-то я все еще нахожусь в Пустоте, но пепел гуще, чем когда-либо, густая дымка, окутывающая меня, как покрывало. Все болит, так сильно болит. Я почти ничего не вижу. Я едва могу пошевелиться.

Что-то приближается ко мне, грохот все громче и громче. Это шаги Мариуса. Он подходит ко мне. Ну конечно. Демонстрация жестокости длилась достаточно долго. Теперь он собирается закончить начатое.

Мои глаза пылают, и я чувствую что-то еще, что-то похуже агонии моего тела, внезапный оглушительный взрыв эмоций и ясности. Я проиграла, и я проиграла бесповоротно. Все, что я построила, все, что я сделала, сгинет. Я стала глупой и безрассудной, и теперь я умру здесь, совсем одна, на холодной твердой глине, а Мариус будет смеяться, улыбаться и паясничать, а Абердин продолжит свою порочную жизнь, и мои родители так и не будут отомщены, и Волшебники останутся у власти, и все это было напрасно, все это.

А остальные… Тиш и Зигмунд… Талин… Марлена… Они все увидят, как я умру. И им придется жить с этим до самого конца, с болью и поражением.

Эта мысль, их лица – как будто прилив адреналина, вспышка молнии, пробегающей сквозь меня. Я не позволю этому закончиться. Не таким образом. Не без боя. И, когда его шаги становятся громче, когда его тень нависает надо мной, я чувствую пульсацию силы в своей правой руке, там, где Талин оставил свой дар – Пепел Богов. В Пустоте я вижу, как моя рука сияет ярким ослепительным светом, наполненным силой, и я использую кончик своего ногтя, чтобы царапать по коже мира, вырезать то, что могу. Это глиф, который я знаю наизусть, самый простой из известных мне, единственный, который я могу высечь без локусов в руках.

На мои ребра что-то надавливает, носок ботинка, и боль наконец выталкивает меня из Пустоты обратно в Реальность. Здесь невозможно ярко и красочно, от чего мои глаза болят еще сильнее. Облака наверху рассеялись, уступив место чистому голубому небу, но его закрывает мне силуэт Мариуса. Он смотрит на меня, совершенно невредимый, его волосы все еще идеально уложены, костюм безупречен, а улыбка ослепительно-белая. Он наклоняется ко мне и снова хватает меня за волосы, рывком приподнимая над землей. Толпа теперь безмолвна, затаив дыхание, готовится к смертельному удару.

– Видишь, Девинтер? – шепчет он так тихо, что только я могу его слышать. – Это с самого начала должно было закончиться именно так.

Когда я заканчиваю свой глиф, из моей правой руки с тихим треском вырывается крошечный выброс магии. Я чувствую что-то в своей ладони, что-то холодное и твердое. Он замечает это, и его брови ползут вверх от любопытства. С веселым фырканьем он пинает мою руку ботинком и поворачивает ее, чтобы увидеть, что там.

Сфера льда. Совершенная и круглая, размера как раз достаточного, чтобы уместиться в моем кулаке.

– И что ты собралась этим сделать? – смеется он.

Я кидаю ее в его лицо.

Сфера была твердой, почти как камень. Она не разбивается, в отличие от его щеки, разрывающейся с жестким влажным звуком. Он давится воздухом и отшатывается, кровь течет по его лицу, но теперь во мне снова просыпается что-то, пылающее гневом, отчаянием, болью. Я вскакиваю на ноги и снова бью его, на этот раз в лоб, изо всех сил. Раздается грубый треск, достаточно громкий, чтобы его слышала толпа, и коллективный крик разносится по воздуху. Он кидается ко мне, пытаясь поднять локусы и войти в Пустоту, но уже слишком поздно, а я слишком близко. Я снова бью его по лицу, оглушая его, и локусы выпадают из его рук, эти прекрасные резные оленьи головы с глухим стуком ударяются о землю.

Мое зрение заволакивает красным, пульсирующим по краям. Мое сердце стучит, а в ушах звенит. В тот момент я не Волшебник, не Ревенант, даже не совсем человек. Я зверь, заключенный в клетку ярости и боли, целой жизни потерь и страха. Я каждый друг, которого я похоронила, каждая пролитая слеза, каждая потеря, каждое поражение, каждый страх. Я сила природы, ураган ярости, вой, пронзающий океанскую ночь. Я ужасна, я безжалостна, и меня не остановить.

Пускай Мариус Мэдисон лучший Волшебник, и он без труда победил Алайну Девинтер.

Но он ничто перед Алкой Челрази.

На трибунах толпа сходит с ума, волнуется, шумит и тычет пальцами. Я прыгаю на него, швыряя его на спину, и бью его снова, и снова, и снова, вбивая эту ледяную сферу, теперь яркий красный шар, в его лицо. Я ломаю кости и ломаю зубы, даже когда его руки, слабея, хватаются за меня, даже когда он пытается пинаться и отмахиваться.

– Постой… – хрипит он, кровь пузырится по его разбитым губам, и я останавливаюсь, на мгновение, с высоко поднятой сферой. Его лицо полностью разбито, но я все еще могу видеть его глаза, опухшие, заплывшие и испуганные. – Постой! – умоляет он, в его голосе сквозит отчаяние. В этот момент все, что у него было, исчезло. Его привилегии, его власть, его богатство, его образование. Все его преимущества отобраны у него. В этот момент мы всего лишь два человека, не более того. И я та, кто сильнее.

– А ты остановился перед Фил? – спрашиваю я и заношу шар для последнего удара.

Затем что-то ударяет меня сбоку, сильный порыв воздуха, который отбрасывает меня от него, отправляя обратно туда, где я стояла раньше. Ледяной шар выпадает из моих рук. Я скольжу обратно по глине, поднимаюсь на ноги, а там с локусами в руках стоит директор Абердин.

– Достаточно! – рычит он на меня, раскрасневшийся, яростный, магия собирается вокруг него, как надвигающийся шторм. – Прекратите немедленно!

Толпа в полной неразберихе вскакивает со своих мест, все до единого кричат. Остальные профессора в недоумении смотрят друг на друга. Только профессор Калфекс выступает вперед, ее собственные локусы вынуты и нацелены в его сторону.

– Директор Абердин, – ее требовательный голос разносится по всей арене, – вы нарушаете законы кагни-вара! Вы позорите эту арену!

– К дьяволу эту арену! – Абердин разворачивается назад, рыча на нее, на толпу, на всех. Вот и все. Я наконец-то заставила его явить себя. Все пятятся, указывая на него, перешептываясь, и это его еще больше злит. – Вы все выжили из ваших проклятых умов? – кричит он. – Это сын Грандмастера Сената! Я не буду просто сидеть и смотреть, как какая-то безродная сука убивает его!

Он поворачивается ко мне, туда, где, как он думал, я была, но меня там больше нет. Я стою прямо перед ним и вонзаю локус ему в грудь во всю длину.

Глаза Абердина округляются и пульсируют чернотой, пока он, хватая ртом воздух, уходит в Пустоту. И я вместе с ним. Мы вместе зависаем в тумане, в этой серости, а остальной мир тает. Рев толпы, судьи, профессора, всего этого больше нет. Прямо сейчас есть только я и Магнус Абердин, человек, убивший моих родителей, наконец-то совершенно один.

Мы смотрим друг на друга, пока пепел витает в воздухе, пока кровь стекает с его губ, пока туман кружится и танцует вокруг нас. Он пытается поднять локус, но я хватаю его за запястье, крепко сжимая его одной рукой, а другой дергаю и проворачиваю костяной нож. Он в ловушке, бессилен, умирает, но даже сейчас его брови изгибаются от ярости и негодования.

– Ты… – шипит он. – Как ты посмела?..

Я дергаю кинжал вверх, вбок и вниз, вонзая его глубже. В Пустоте есть только мы, так что я наклоняюсь к нему поближе и шепчу:

– Мое имя Алка Челрази, – говорю я ему. – Дочь Петира и Кейлин.

Его челюсть дергается, и вот я наконец вижу этот вихрь эмоций. Смятение, удивление и наконец-то страх.

– Нет… – Он задыхается, и я всаживаю нож еще глубже в его ключице, пока в его глазах маячит ужас узнавания, и он осознает, что это будут его последние слова в жизни. – Этого… не может быть…

– Ты убил моих родителей, – говорю я ему. – А теперь я убила тебя.

Затем я рывком возвращаюсь в Реальность и отталкиваю его от себя, так что он падает спиной на Мариуса. На трибунах бушует хаос, студенты толкаются и пихаются. Ко мне бросаются профессора. Я вижу, как Талин сбегает вниз, вижу, как кричит Марлена. Я отшатываюсь, локусы вылетают из моих рук, и я падаю на колени. Мир затуманивается и сереет, и я чувствую, как тьма приближается ко мне, но заставляю себя удержаться на месте, оставаться в сознании достаточно долго, чтобы разглядеть все полностью.

Прямо передо мной директор Абердин поднимается на ноги, трясясь и хрипя. Целая группа профессоров спешит к нему, но, как только он выпрямляется, они отшатываются, потому что теперь им виден он, глиф, который я начертила на его груди, сияющий ужасающим ненасытным красным цветом, глиф, который преследовал меня всю жизнь.

Полдюжины пересекающихся кругов, соединенных, как звенья в цепи. Змей, пожирающий свой хвост.

Абердин в отчаянии протягивает к ним руки, пока глиф светится все ярче и ярче, пока по его венам струятся горячие ручьи пламени, пока языки огня прожигают себе дорогу через разрезы в его плоти. Директор издает последний отчаянный крик.

Затем земля содрогается от грома и пламени, а я проваливаюсь обратно в темноту.

Глава 49

Настоящее

Какое-то время я провожу во тьме. Здесь тихо и спокойно, и на удивление приятно. Место частично похоже на Пустоту, но без пепла и того чувства тяжести, и без теней, прячущихся в тумане. Здесь просто темно, мягко и спокойно. Почти что мирно.

Когда у меня наконец получается открыть глаза, первое, что я вижу, – это ярко-белые вздымающиеся занавески. Под моей головой подушка, и я чувствую легкий ветерок. Лазарет.

Я пытаюсь сесть, но еле могу пошевелиться. Мое тело туго обтянуто бинтами, моя кожа светится слабым мерцанием зеленого цвета. У меня везде болит, очень сильно, но это тупая боль, глубоко внутри. В голове туман, в горле пересохло, но я чувствую простыни под пальцами, прохладный воздух на своей коже и слабый запах анестетика. Я жива. Это уже что-то.

– Она наконец очнулась, – произносит голос. Я выгибаю голову и вижу профессора Калфекс, сидящую в кресле у моей кровати, аккуратно сложившую руки на коленях. Она выглядит более формально, чем я когда-либо ее видела, в аккуратном черном костюме, волосы собраны в пучок, а на шее на цепочке висит кулон с кракеном. Она не первая, кого я хотела бы видеть, но и не последняя.

– Как долго я была здесь? – спрашиваю я, все еще силясь вспомнить последние события. Кажется, будто я пронзила грудь Абердина минуту назад, но и будто прошло десять лет.

– Неделю, – отвечает Калфекс. – Тебя очень серьезно ранили. Чудо, что ты вообще жива после взрыва и всего того, что с тобой сделал Мариус.

Я с трудом сглатываю, горло саднит, и каждое слово ощущается как горячие угли.

– А директор Абердин?..

– Ох, он мертв, – говорит Калфекс обыденным тоном. – Мариус тоже. Ты позаботилась об этом.

Я закрываю глаза, глубоко вдыхая, чувствуя прохладный комфорт темноты. Значит, все кончено. Спустя столько времени я отомстила за Фил, за своих родителей и за Серу. Я понятия не имею, что будет дальше. Но, по крайней мере, я достигла своего. Калфекс позволяет мне лежать так, не говоря ни слова, и, когда я снова поднимаю взгляд, я впервые замечаю фигуры за занавесками. Пара стражей в доспехах, с локусами у бедер.

– У меня неприятности? – спрашиваю я.

– С точки зрения закона? – спрашивает Калфекс. – Нет. Абердин нарушил закон кагни-вара перед сотнями свидетелей. Его жизнь стала ему за это расплатой и принадлежала тебе.

Я снова оглядываюсь на стражей.

– Тогда… Что насчет другой точки зрения?

– С другой точки зрения у тебя такие неприятности, которых, вероятно, нет ни у одного человека в Республике, – отвечает Калфекс. – Ты и понятия не имеешь, какой хаос ты учинила.

Я с беспокойством оглядываюсь по сторонам в поисках признака того, что рядом есть мои друзья, но здесь только я и Калфекс.

– Что вы хотите этим сказать?

– Баланс сил в Маровии между традиционалистами Грандмастера Мэдисона и разобщенной оппозицией держался на тонком волоске. Убив наследника Мэдисона и разоблачив Абердина, хваленого хранителя мира и нейтралитета в качестве его приспешника, ты разбила этот тонкий баланс на тысячи осколков. Когда распространился слух о том, что сделал Абердин, как он осквернил кагни-вар на одной из самых священных арен, это подняло огненную бурю, а доклад о том, что он все это время помогал Мариусу жульничать, только подлил масла в огонь. Всегда до этого разобщенная оппозиция впервые объединилась против сенатора Мэдисона, понимая, что их шанс свергнуть его, пока он все еще уязвим. Впервые за две сотни лет было созвано голосование об исключении на уровне Сената. Мэдисона исключили.

Я резко выдыхаю, стараясь собрать все воедино.

– Так он ушел?

– О нет, это было бы слишком просто, – говорит Калфекс. – Мэдисон отказался сложить полномочия. Может быть, скорбь свела его с ума, или, может, он просто не может позволить себе быть побежденным. Он заявил, что все это незаконный заговор, и приказал своим Инфорсерам казнить всех сенаторов, проголосовавших против него. Они же пригнали свои собственные силы и дали ему отпор, и вот таким образом мы оказались втянуты в гражданскую войну. Волшебники сражаются с Волшебниками на улицах Арбормонта, превращая город в пылающий костер, который горит до сих пор. Полдюжины других сенаторов заявили свое право на пост Грандмастера, собрав свои личные армии, чтобы захватить его силой. В этом хаосе каждая группа заняла собственную позицию. Ситхарцы, жители островов Киндрали и даже Велкшены объявили о своей независимости. Вся Республика в огне – и все благодаря тебе.

У меня кружится голова, хотя я и лежу. Мне сложно это осознать, невообразимо, последствия породили последствия, масштаб которых я даже не могла себе представить.

– Я полагаю, орден Нетро не отправится в Сенат, – говорю я, просто чтобы заполнить пустоту.

– Сената больше нет, – отвечает Калфекс. – Сгорел дотла. И треть сенаторов вместе с ним.

Мне приходится сдерживать себя, чтобы не засмеяться. Я делала все ради того, чтобы свергнуть Сенат. И каким-то образом я уничтожила его, даже не переступая его порога. Я думаю о том, что сказала бы Шепот, где бы она ни была. Гордится ли она мной или в ужасе? Меня успокаивает то, насколько мне на это наплевать.

– Здесь я в безопасности? – спрашиваю я у Калфекс.

– Пока что, – отвечает она. – Когда война разразилась, здесь тоже разгорелся конфликт. Бой между лояльными Абердину профессорами и его противниками. Моя сторона победила. – Ее глаза хитро блеснули. – Оставшиеся профессора Блэкуотера назначили меня временным директором. Эта школа всегда предполагалась быть безопасной обителью, местом вне политики. Я намереваюсь придерживаться этого пути настолько долго, насколько смогу.

У меня все еще нет слов, но, кажется, это та ситуация, в которой нужно что-то сказать.

– Я не… Я не хотела, чтобы все так случилось.

– Республика всегда была кучей поленьев, политых маслом. Ты лишь поднесла к ним спичку.

Я знаю, что мне, может быть, стоит оставить все как есть, но я должна понять кое-что в ее поведении, хотя бы чтобы сориентироваться.

– Вы как будто практически радуетесь этому.

Она делает задумчивую паузу, тщательно подбирая слова.

– Когда я говорила о принципах ордена Нетро, я искренне верила в каждое сказанное слово, – объясняет она. – Я верю, что мой путь на этой земле ведет к равновесию, к восстановлению порядка, к совершению правосудия над порочными и жестокими. Очень долго я лишь наблюдала за тем, как такие, как Абердин и Мэдисон, несправедливо используют свое влияние. – Она делает еще одну паузу, момент принятия решения, а когда она говорит снова, ее голос едва слышен. – И я слишком долго наблюдала, как ничего не сдерживает жестокость Волшебников, и мир стонет от нашей тирании. – Затем она встает, разглаживает свой костюм и собирается уходить. – Мне пора идти. Есть много неотложных дел.

Но, как только она доходит до занавески, я заговариваю вновь, задавая один последний вопрос, на который мне нужен ответ.

– Поэтому вы выбрали меня? Поэтому отправили меня на испытания, давали советы? Потому что… думали, что я могу сделать что-то подобное?

Она смеется от чистого сердца, первый раз за то время, что я ее знаю.

– Никогда, даже в самых безумных мыслях я не думала, что ты можешь сделать что-то такое, – отвечает она. – Нет. Я выбрала тебя, потому что ты мне нравишься. – Затем она смотрит на меня, и в этот момент она выглядит на десяток лет моложе, на десяток лет более ранимой, с глубоким чувством меланхолии от старой раны. – И потому что у тебя отцовские глаза.

Мгновение повисает в воздухе, длинное и звенящее, неописуемое в словах.

– Профессор?.. – наконец спрашиваю я.

Но она отворачивается.

– Достаточно болтовни, – говорит она, отодвигая занавеску. – Полагаю, есть еще несколько людей, которые хотят с тобой поговорить.

Она жестом указывает на другой конец комнаты, и я вижу кого-то еще, девушку с черными волосами и янтарными глазами, чья улыбка мгновенно заглушает мою боль.

– Марлена, – произношу я, и она бросается ко мне в объятия.

– Ты жива. – Она хватает меня за руку и прижимает ее к губам, целуя снова и снова. – Хвала Богам, ты справилась.

– Я обещала, что вернусь к тебе, разве нет? – говорю я. – Я всегда держу слово.

Она наклоняется, целуя меня, и я запускаю руку ей в волосы, крепко ее обнимая, наполняясь чувством ее прикосновений, ее любви.

– Ты смогла. Ты правда смогла. Абердин, Мариус и Сенат… ты всех их одолела.

– Я бы не справилась без тебя. – Я провожу тыльной стороной ладони по ее щеке, и она поддается этому прикосновению. – Мы в этом вместе. Навсегда.

Затем раздаются другие шаги, несколько человек, идущие в мою сторону. Еще больше лиц вбегают в комнату, окружая мою кровать. Тиш. Зигмунд. Талин.

Калфекс уходит, закрывая за собой занавеску. Все мое тело до сих пор болит, но я заставляю себя подняться, потому что мне нужно их увидеть, всех их. Все улыбаются, Тиш плачет, и они плотно прижимаются ко мне, обнимаются, смеются, улыбаются. Марлена сжимает мою руку, Талин похлопывает меня по плечу, а Зигмунд так крепко обнимает меня, что Тиш приходится сдерживать его.

– Ты была невероятна, – говорит Талин, светясь от гордости. – Ты наваляла этому сукину сыну.

– Надрала ему зад, – гудит Зигмунд. – О да!

Тиш наклоняется, сжимая мое плечо, и я поднимаюсь, чтобы обнять их.

– Ты слышала, что случилось? Про войну? Про восстания? – Я киваю, и Тиш продолжает: – Моя семья возглавляет сопротивление на островах. Мы твои союзники в этой войне.

Зигмунд с гордостью ударяет кулаком себя в грудь.

– Велкшены тоже сражаются, снова, чтобы стать свободным народом. Ледяные волки дадут отпор. Наши клинки могут присоединиться к борьбе.

– Королевство Ксинтари формально соблюдает нейтралитет, – добавляет Талин. – Но мой отец написал мне, чтобы выразить глубокое восхищение моей ролью в разобщении Маровианской Республики, и что он всем хвастается, что всегда мечтал об этом для меня.

– Получается, ты в конце концов снискал славы.

Талин пожимает плечами с хитрой улыбкой.

– Забавно, как все оборачивается, когда делаешь правильный выбор.

– Вот и все, – говорю я, все еще пытаясь осмыслить происходящее. – Республика расколота.

– Ты сделала это, – говорит Марлена со слезой, бегущей по ее щеке, и, кажется, я тоже начинаю плакать, потому что не могу поверить в свою радость, в то, что я могу снова видеть ее, видеть ее в безопасности. – Ты изменила мир.

– Мы сделали это. Вместе, – говорю я. – И мы сделали это своим собственным способом. Ради нас.

– Ради нас, – повторяет она, крепко прижимая меня к себе. Она наклоняется, целует меня в лоб и проводит рукой по моей щеке. Я прижимаюсь к ней, смакуя ее прикосновение, взгляд ее глаз. – Ты заставила нас всех поволноваться во время дуэли. Я, правда, подумала там… на мгновение… Я думала, что больше не увижу тебя.

Зигмунд отрицательно крутит головой:

– Я всегда знал, что она победит. У нее сердце волка.

Талин улыбается:

– Не волка. Дракона.

– Самое важное сейчас – это то, что мы все живы, – говорю я им четырем, и теперь я точно плачу, даже при том, что смеюсь и улыбаюсь. – Мы живы, и мы вместе. Давайте будем ценить это.

Бывают такие моменты в жизни, когда я чувствую, будто я вне своего тела, не в настоящем, будто я смотрю на него, как старуха, через пелену времени. Бывают моменты, которые кажутся воспоминаниями, даже если они происходят прямо сейчас. Это один из таких моментов, которым я буду дорожить всю оставшуюся жизнь, момент спокойствия и любви, момент, который важен для меня.

Будущее неопределенно, неспокойно и непостижимо, будто в тумане. В нем будет боль, потери и тоска. Будет война, кровь и смерть. Но прямо сейчас, в этот момент, в этот вечный момент, у меня есть покой и безопасность, а рядом со мной люди, которых я больше всего люблю. У меня есть верные друзья. У меня есть девушка, которая смотрит на меня с безоговорочным принятием, девушка, которая видит меня такой, какая я есть, и не хочет ничего больше, чем быть со мной, девушка, поцелуи которой кажутся солнечными лучами. У меня есть все это. И всегда будет.

Я боролась против таких, как Абердин и Мэдисон, против институций Блэкуотера и Сената. Теперь же я буду сражаться за людей, которых люблю.

– Хорошо, – говорю я им, моей любимой, моим друзьям, моим союзникам, моей семье. – Мы сожгли старый мир. Теперь давайте же сразимся за новый.

Об авторе

Из-под пера Эндрю Шварца вышла трилогия «Королевские ублюдки» (Royal Bastards). Он получил бакалаврскую степень по английской литературе и русскому языку в Вассарском колледже. Он сотрудничает с Pixelberry Studios, которая занимается производством мобильных игр, таких как «High School Story», «Choices» и других. Эндрю живет в Сан-Хосе, штат Калифорния, со своей женой, сыном и двумя кошками. Больше информации можно найти на его странице в Twitter @Shvartacus.

Примечания

1

Вольный перевод Блонского Д.

Content

Андрей Шварц
И сгинет все в огне

Глава 1 Настоящее

Глава 2 Прошлое

Глава 3 Настоящее

Глава 4 Прошлое

Глава 5 Настоящее

Глава 6 Настоящее

Глава 7 Прошлое

Глава 8 Настоящее

Глава 9 Прошлое

Глава 10 Настоящее

Глава 11 Прошлое

Глава 12 Настоящее

Глава 13 Настоящее

Глава 14 Прошлое

Глава 15 Настоящее

Глава 16 Настоящее

Глава 17 Настоящее

Глава 18 Настоящее

Глава 19 Прошлое

Глава 20 Настоящее

Глава 21 Прошлое

Глава 22 Настоящее

Глава 23 Настоящее

Глава 24 Прошлое

Глава 25 Настоящее

Глава 26 Настоящее

Глава 27 Настоящее

Глава 28 Прошлое

Глава 29 Настоящее

Глава 30 Настоящее

Глава 31 Настоящее

Глава 32 Прошлое

Глава 33 Настоящее

Глава 34 Прошлое

Глава 35 Настоящее

Глава 36 Настоящее

Глава 37 Настоящее

Глава 38 Прошлое

Глава 39 Настоящее

Глава 40 Настоящее

Глава 41 Настоящее

Глава 42 Настоящее

Глава 43 Прошлое

Глава 44 Настоящее

Глава 45 Настоящее

Глава 46 Настоящее

Глава 47 Прошлое

Глава 48 Настоящее

Глава 49 Настоящее

Об авторе

Примечания