Элизабет Маршалл Томас

Собаки и тайны, которые они скрывают. Легендарный бестселлер о сознании, поведении и привычках наших питомцев

Посвящается Лорне Маршалл

The Hidden Life of Dogs

Elizabeth Marshall Thomas

Copyright © 1993 by the Elizabeth Marshall Thomas

Irrevocable Trust

Illustrations copyright © 1993 by Houghton Mifflin Company

All rights reserved

This edition published by arrangement with The Jennifer Lyons Literary Agency,

LLC and Synopsis Literary Agency

© Некрасова А.В., перевод на русский язык, 2022

ВВЕДЕНИЕ

В этой книге речь идет о сознании собак. Некоторым людям эта тема может показаться странной по определению. Дело в том, что в прошлом все ученые были убеждены, что мысли и эмоции могут быть только у людей. На самом деле это, конечно, очень далеко от истины. Однако такое представление по-прежнему разделяют многие люди. Это не что иное, как пережиток христианского креационизма (учения о сотворении мира). Здесь следует учитывать тот факт, что люди обладают сознанием, приобретенным в результате длительной эволюции. И поэтому, хотя вопрос о сознании животных является вполне обоснованной областью научных исследований, предположение, что у других живых существ сознание отсутствует, вызывает удивление.

В конце концов, мысли и эмоции имеют эволюционную ценность (в противном случае у нас бы их не было вовсе). Мысль – эффективный, действенный механизм, без которого нам и многим другим животным было бы трудно обойтись. Обладая интеллектом, то есть способностью учиться и рассуждать, живое существо, такое как человек или собака, может справляться с широким спектром проблем, для решения которых потребовалось бы огромное количество проводов, если бы поведенческое решение каждой проблемы было заранее запрограммировано. Когда мы относим мышление животных к инстинкту, мы упускаем из виду тот факт, что сфера инстинктов – это просто элегантная матрица для формирования интеллекта, безотказный механизм, который направляет каждый вид к формированию мышления. Наши мысли обусловлены нашим воспитанием и образованием, они позволяют нам делать то, что мы делаем, и даже быть такими, какие мы есть.

Если говорить о сознании, то предлагаю вам четыре наблюдения. В первом речь идет о привычках собак, во втором – о собаке, рассматривающей две альтернативы, в третьем – о собаке, придумавшей себе игру, а в четвертом – о собаке, которая переняла человеческие манеры.

Первый случай наблюдался в городке Боулдер, штат Колорадо. Там пятеро собак, живших в одном доме, привыкли есть лежа. Их, конечно, не учили этому, и хозяевам даже в голову не приходило, что другие собаки едят как-то иначе. Почему эти собаки ели лежа? Никто не знал наверняка. Вожак, кобель австралийской овчарки по кличке Райдер, по-видимому, ввел этот обычай для того, чтобы собаки не ссорились во время кормежки. Их хозяева просто ставили во дворе пять мисок с сухим кормом, а что будет дальше, их не волновало. Таким образом, собаки должны были самостоятельно обеспечивать порядок. Быстро выбрав миску, каждая собака ложилась и съедала свой корм. Затем, когда все было съедено, все собаки, как по команде, поднимались и переходили к следующей миске, из которой только что ел сосед. Они дочиста вылизывали миски друг у друга. Создавалось впечатление, что они считают свое поведение совершенно обычным, что приводило людей, наблюдавших эту картину, в изумление.

И все же о причине такого обычая можно догадаться: Райдер был слабее двух других сук с бочкообразными телами и бедрами, как у лошадей-тяжеловозов. Обе они приходили в возбужденное состояние, когда приходило время кормежки. Следовательно, вероятность возникновения ссор между собаками была довольно велика, особенно в те дни, когда задача кормления ложилась на сына-подростка, у которого на уме были гораздо более интересные вещи. В итоге эти пятеро собак приучились терпеливо ждать. Вот уж миновал полдень, и солнце заметно сдвинулось к закату. Приходит время кормежки, но ничего не происходит. Небо темнеет, но никто так и не пришел. Наконец в округе становится тихо. В домах зажигается свет. Семьи, живущие по соседству, собираются на своих кухнях. Но во дворе среди собак нарастают голод и тревога.

Способствовала ли атмосфера неуверенности формированию такой необычной привычки собак? Могли ли собаки попытаться разрядить потенциально взрывоопасную ситуацию, которая возникает, когда, наконец, сухой корм сыплется в миски? Пять голодных собак ложатся возле мисок вовсе не для удобства или релакса. Они скорее скованны и напряжены. В этот момент они напоминают собак, лежащих по команде дрессировщика. В таком положении они едят быстро и тихо, изредка поглядывая друг на друга краем глаза. Весь процесс еды проходит слаженно, иначе в неминуемой потасовке Райдер не справился бы с двумя крупными и тяжелыми соперницами.

Позднее дочь Райдера по кличке Перл отправили в Новую Англию к двум более старшим собакам в дом, где домашних животных кормили регулярно утром и вечером.

Какое-то время Перл придерживалась своей необычной привычки: она вставала, чтобы поесть утром, и послушно ложилась, чтобы съесть свою вечернюю порцию, как делала это в Боулдере. Однако вскоре она прекратила это делать. Если бы Перл была вожаком, возможно, было бы иначе. Но в своем новом доме она даже не была дочерью вожака. Напротив, ее статус был низким, и две пожилые собаки и не думали подражать ей. Итак, через несколько недель Перл начала есть стоя, как и они.

Собака, которая взвешивала альтернативы и принимала решение, тоже была молодой. Каждый день она гуляла со своим хозяином и двумя другими собаками возле реки, где неизменно купалась. Однако в тот день что-то на тропе отвлекло эту молодую сучку от группы, и когда остальные подошли к реке, ее рядом не оказалось. Хозяин развернулся, чтобы идти домой, и уже прошел около двадцати пяти метров по тропе, когда собака, готовая к своему ежедневному заплыву, выскочила из кустов на полпути между ними и рекой. Было слишком поздно – хозяин и другие собаки уходили, а она пропустила свое купание. Остановившись рядом с тропой, она сначала посмотрела направо вслед своей группе, затем посмотрела налево на реку, потом второй раз посмотрела направо, и еще раз посмотрела на воду. Наша любительница плавания мгновенно приняла решение: рванув что было сил к реке, она влетела в воду, быстро проплыла несколько метров, затем повернула к берегу, выскочила и помчалась за своей группой, не переставая отряхиваться на бегу, пока не догнала их. Практически все собаки отряхиваются, перед тем как присоединиться к своей группе, особенно если другие в группе не плавали; потребность отряхнуться кажется вторичной по сравнению с потребностью быть рядом.

Пес, за чьей игрой мы наблюдали, был молодым метисом овчарки и лабрадора. Его недавно подарили пожилой паре, ведущей размеренный образ жизни. У них уже была неактивная пожилая сука. Мальчику не с кем было играть – во всяком случае, не со старшей собакой, которая была с ним очень строга и не терпела никаких развлечений. Поэтому бедный мальчишка походил на юнца без друзей, который мается от скуки и вынужденного безделья. Однажды снежной ночью мы увидели его одного на склоне холма возле дома. Пес стоял, быстро водя носом по земле. Какого бы мелкого грызуна он ни преследовал, тот будто вел его по большому кругу и каждый раз возвращался в исходную точку, где пес некоторое время тыкался носом в одно и то же место. По-видимому, это была чья-то нора.

Но потом, к моему удивлению, пес снова побежал по кругу и опять ткнулся носом в то же самое место, словно его добыча опять шмыгнула в нору.

Мне это показалось очень странным. Какой грызун станет вылезать из безопасной норы прямо под нос собаки, чтобы водить ее по кругу? И разве пес не схватит его, когда тот вылезет? Пока я ломала голову над этим, неутомимый пес промчался по кругу в третий раз, потом в четвертый, а затем в пятый и в шестой. И каждый раз его поведение было одинаковым. Когда я подошла посмотреть, то обнаружила, естественно, что ни грызуна, ни норы нет. Все это было выдумкой. Этот пес-фантазер только делал вид, что охотится!

Собака, перенявшая человеческие манеры, принадлежит моему мужу. Однажды летом она поразила всех нас, когда мой муж купил себе мороженого. Когда мой муж первый раз надкусил рожок, то заметил, что собака наблюдает за ним. Поэтому он предложил ей рожок, ожидая, что собака быстро съест его. Но, ко всеобщему удивлению, собака лишь вежливо лизнула его, как это только что сделал мой муж. Муж лизнул мороженое еще раз и снова предложил его собаке, которая тоже слегка лизнула его. Таким образом, по очереди, они съели верхнюю часть мороженого, до самого начала рожка. Потом муж откусил кусочек. Собака наблюдала за ним. Предполагая, что собака съест остальную часть рожка, мой муж передал его, как он подумал, в последний раз. Но, обнажив верхние резцы, собака очень деликатно откусила кусочек. Еще дважды муж с собакой по очереди надкусывали рожок, пока не остался один кончик.

Выглядело это поразительно, но этому есть объяснение. За восемь лет мой муж и его собака построили отношения, основанные на доверии и взаимных обязательствах, не предъявляя друг другу необоснованных требований. Только в такой обстановке, только когда оба участника считают себя равными, могла произойти такая сценка. Только собака, которая думала сама за себя, собака, которой не промыли мозги чрезмерными тренировками, собака, которая руководствовалась своими собственными наблюдениями и соображениями, могла бы представить очень человеческий метод кусать по очереди как форму обмена. В конце концов, когда две собаки делят еду, они едят одновременно, соблюдая личное пространство друг друга для приема пищи. Однако идея кусать по очереди полностью принадлежит человеку. Тем не менее, собака поняла это, хотя и никогда не видела, как это делается. Кто съел кончик рожка? Мой муж съел его. Собака позволила ему съесть последний кусочек.

Есть ли у собак мысли и чувства? Конечно, есть. Если бы их не было, то не было бы и собак. При этом, однако, книга о собаках по определению должна быть в некоторой степени антропоцентричной, и это вполне обоснованно, поскольку наша неприязнь к этому ярлыку неуместна. Использование опыта одного вида для оценки опыта другого вида было полезным инструментом для многих великих биологов, описывающих дикую природу. Чем опытнее исследователь, тем полезнее инструмент. Рассмотрим наблюдение Джорджа Шаллера[1] за самкой леопарда и ее сыном: «Временами [два леопарда] пылко терлись друг о друга щеками и телами, облизывая друг другу морды, явно взволнованные и довольные встречей. Увидев такую нежность, я понял, что эти леопарды просто маскировали свой горячий темперамент и эмоциональную глубину под внешним безразличием».

А вот противоположное наблюдение моего бывшего соседа, ныне покойного, который видел, как птица влетела в стекло его панорамного окна и упала на землю, оглушенная и ошеломленная. Через мгновение спикировала вторая птица, подхватила первую и улетела с ней. В довольно трогательной антропоморфизации психиатр предположил, что вторая птица была самцом, приятелем первой, и он пришел ей на помощь. Однако, поскольку птицы никогда не носят своих любимых и хватают других птиц только для того, чтобы убить их, вторая птица, безусловно, была вовсе не помощником, а хищником, воспользовавшимся бедственным положением первой птицы. Если бы мой сосед был лучше знаком с особенностями мира природы, он, вероятно, не сделал бы такого скоропалительного предположения.

Мы – не единственный вид, который применяет свои ценности и свой опыт при интерпретации поведения других существ. Собаки тоже делают это, иногда ненамного удачнее, чем мой сосед. Когда собака, грызущая кость, рычит на приближающегося человека, она предполагает, что человек хочет отобрать у нее эту кость. Таким образом, она применяет собачьи ценности, или киноморфизует человека. Тем не менее, большинство животных, включая собак, постоянно оценивают другие виды посредством эмпатического наблюдения. Моя собака однажды оценила мое мрачное настроение на расстоянии примерно в сто метров и в ответ изменила свое поведение с веселого на унылое. Я шла к загону, где находилась собака, и когда завернула за угол, она увидела меня. В тот момент мне было очень грустно, но я старалась не демонстрировать это. Однако мой пес сразу увидел, что со мной что-то не так. Он лишь секунду посмотрел на меня с большого расстояния, словно желая удостовериться в своем предположении, а затем, решив, что его первое впечатление было точным, заметно сник. Я была так впечатлена его проницательностью, что снова повеселела, и он тоже!

Не меньшее впечатление на меня произвела домашняя кошка Лайлак, которую я как-то вечером несла домой, когда по дороге решила заглянуть на соседнее поле, чтобы посмотреть, не забрел ли туда случайно олень. Я, должно быть, немного напряглась, подойдя к полю, и, возможно, шла немного тише, но, как бы то ни было, Лайлак почувствовала перемену, мгновенно распознала в ней прелюдию к охоте и наклонилась вперед, навострив уши и широко раскрыв глаза, готовая броситься на то, что я могла преследовать.

В качестве еще одного возможного проявления антропоморфизма читатель может заметить в этой книге упоминания об улыбке собаки. Все собаки улыбаются, то есть их лица становятся приятными и расслабленными, уши опускаются, глаза полузакрыты, губы расслаблены и приоткрыты, а подбородок высоко поднят. Это собачья улыбка. Тем не менее, некоторые собаки также подражают человеческим улыбкам и, следовательно, сами антропоморфизируют свои действия.

В присутствии людей эти собаки будут гротескно оттягивать губы, обнажая зубы, стараясь придать своей морде то же выражение, что и у нас. В то же время эти собаки могут также ложиться на спину, чтобы подставить брюхо для почесывания, показывая, что они точно понимают, что означают наши улыбки.

И, наконец, антропоморфизм может помочь нам интерпретировать акт демонстрации брюха – акт, символизирующий то, что делают щенки, подчиняясь взрослой собаке. Таким своим действием собаки говорят нам: «Делай с нами что хочешь, ведь мы беспомощные щенки в твоем присутствии». Чтобы понять этот поступок, мы можем провести параллель с человеческим поведением: многие религиозные люди – например, христиане – ведут себя так по отношению к Богу. Ведь мы называем Бога своим Отцом, а себя – Его детьми. Когда мы преклоняем колени для молитвы, мы уменьшаем свой рост, чтобы больше походить на маленьких детей. Наше молитвенное положение с поднятыми глазами предполагает, что мы обнимаем колени Бога и смотрим вверх, как если бы он находился рядом с нами и смотрел прямо вниз, а не так, как если бы он был, скажем, на горизонте. Более того, точно так же, как многие из нас молятся в определенные часы – например, утром или вечером перед сном, – многие собаки совершают свое ритуальное подчинение в определенное время дня. Собака моего мужа, например, предпочитает показывать свое брюхо моему мужу сразу после того, как они оба встают утром. Почему? Никто точно не знает, но без этого ритуала они оба не мыслят себе утро.

Считают ли собаки нас богами? Вероятно, нет. Но точно так же, как мы думаем о непостижимости Божьих путей, собаки находят наши пути причудливыми и таинственными (и часто не без оснований). Ежедневно в мире умерщвляют тысячи собак, которые, между прочим, обожали своих хозяев. Этих собак убивают не потому, что они плохие, а потому, что они стали не нужны. И точно так же как мы нуждаемся в Боге больше, чем Он в нас, собаки нуждаются в нас больше, чем мы в них, и они это хорошо знают.

На следующих страницах я попыталась описать жизнь группы из одиннадцати собак – пяти кобелей и шести сук. Пять собак родились не просто в нашем доме, но и прямо рядом со мной на моей кровати, а десять из них оставались с нами на протяжении всей своей жизни. Я хотела посмотреть, что они будут делать, когда у них будет возможность планировать свое время и принимать собственные решения. Однако я не претендую на то, что мой эксперимент был научным или чем-то большим, чем обычное (хотя и весьма продолжительное) наблюдение. Я также не могу утверждать, что собаки могли всегда вести себя совершенно естественно, поскольку я в некоторой степени контролировала их перемещения и размножение. Поскольку появление на свет нежелательных щенков всегда становится причиной людских страданий, суки были стерилизованы, причем две из них не ощенились ни разу.

Тем не менее, на свет появилось двадцать два щенка. Шестеро из них умерли, не достигнув зрелости. Из тех, кто выжил, мы оставили себе пятерых, а одиннадцать раздали, и всех их взяли люди, которых мы знали лично. Я отдавала щенков бесплатно, потому что твердо убеждена, что хоть собаки и слуги человека, продавать их неправильно. Я хотела следить за каждым щенком, чтобы быть уверенной в их благополучии как можно дольше, и мне удалось сделать это в девяти случаях. Из них один пропал, а двое умерли в возрасте около года, одного сбила машина, а один скончался из-за проявившегося впоследствии врожденного дефекта. Насколько мне известно, по крайней мере три года пятеро из наших щенков оставались у своих первых хозяев, а один переехал в другой дом.

Собак, которые остались со мной, я кормила, поила и давала им кров, но после того, как мой проект начался, я не пыталась дрессировать их охранять дом от грабителей или приходить по команде. Мне это не было нужно. Молодые собаки копировали пожилых собак, что в их случае приводило к идеальному приучению к порядку, и все собаки естественным образом приходили, когда их звали, в большинстве случаев, отказываясь делать это только тогда, когда наши требования противоречили чему-то, что было для них действительно важно. Собака, у которой есть свобода делать такие различия, показывает больше своих мыслей и чувств в течение одного дня, чем строго обученная, сверхдисциплинированная собака может показать за всю жизнь.

Я считаю час наблюдения за одной собакой за один час наблюдения, а час наблюдения за двумя собаками – за два часа наблюдения. Согласно этому методу подсчета, я провела более ста тысяч часов с момента старта моего проекта, и каждый из них таил в себе что-то новое. Я планирую до конца своей жизни держать в доме собак и всегда буду наблюдать за ними, так что этот процесс продолжается…

* * *

Я начала наблюдать за собаками случайно. Пока мои друзья шесть месяцев жили в Европе, я заботилась об их хаски по кличке Миша. Это был покладистый двухлетний сибиряк с длинными тонкими лапами и короткой густой шерстью. Миша мог перемахнуть через довольно высокий забор и отправиться гулять на свободе. Наш забор он перепрыгнул в тот же день, когда я взяла его к себе. В нашем родном городке Кембридже, штат Массачусетс, действовал закон, требующий, чтобы собаки, выходя на улицу, постоянно находились на поводке. Поскольку Миша нарушал установленный порядок, мне приходили жалобы на него. С помощью этих жалоб, поступавших из мест на разном удалении от моего дома, я вскоре смогла установить, что Миша освоил территорию площадью около 330 квадратных километров. Как оказалось, это была лишь предварительная разметка, и позже он значительно расширил личную территорию, но, что интересно, даже первая территория молодого хаски Миши была намного больше, чем ареалы бездомных собак, описанные в Балтиморе ученым-бихевиористом Аланом Беком.

Городские бродяги, как писал Бек, установили крошечные ареалы площадью всего от 0,25 до 1,5 квадратных километров. Ареал Миши, напротив, больше напоминал территорию обитания волков площадью от 500 до 1300 квадратных километров, особенно волков, описанных Адольфом Мюри в книге «Волки с горы Мак-Кинли» и Л. Дэвидом Мехом в книге «Волки с острова Рояль».

Что же делал Миша на этой огромной территории? Явно что-то необычное. Этот пес, несмотря на свою молодость, мог безупречно ориентироваться, находя дорогу во все уголки города и днем, и ночью. Миша избегал опасного дорожного движения и ускользал как от сотрудников службы по отлову бездомных животных, так и от похитителей собак, которые в то время снабжали лаборатории Кембриджа животными для экспериментов. Миша ни разу не провалился под лед на реке и никогда не трогал ядовитые приманки, расставленные некоторыми горожанами против енотов и прочих разорителей мусорных баков. На Мишу никогда не нападали другие собаки. Миша всегда возвращался из своих путешествий в прекрасном настроении. После легкого перекуса и небольшого отдыха он всегда был готов отправиться в путь. Как же ему это удавалось?

Некоторое время я искала ответ в журналах и книгах, пользуясь библиотеками Гарварда. Я читала о собаках все, что могла найти, но ничего не нашла по интересующему меня вопросу. Оказалось, никто из ученых или дилетантов-энтузиастов не удосужился поинтересоваться, что делают собаки, предоставленные сами себе. Несколько исследований одичавших или бездомных собак. В одиночестве, во враждебных условиях, брошенные собаки наверняка испытывали ужасный стресс. Ведь они жили не в естественных для себя условиях, как и дикие животные в неволе. Как могут вести себя собаки, если не беспокоить их в обычных условиях? Никого, повторюсь, это не интересовало.

Поначалу меня удивило, что наука проигнорировала этот вопрос. Но было ли это так на самом деле? Мы склонны изучать животных с целью узнать, что они могут рассказать нам о нас самих, или ради фактов, которые мы можем использовать в своих интересах. Большинство из нас мало интересуются тем, что не касается нас непосредственно. А что же собаки?

Собаки – это наши неразлучные спутники вот уже двадцать тысяч лет. А мы до сих пор не смогли ответить на самый простой вопрос: чего же они хотят?

Наше невежество тем более достойно порицания, когда мы думаем, что собак изучать легче, чем любых других животных. В отличие от диких животных, собаки нас не боятся. Чтобы изучить их, нам не нужно вторгаться в их среду обитания – наш мир является их естественной средой обитания и всегда был ею. Более того, собаки никогда не существовали как дикий вид, поскольку их дикими предками были волки. В результате у человечества была возможность наблюдать за собаками с момента их появления рядом с нами, но мы ее проигнорировали. Поэтому вечером рядом со мной на диване лежало, свернувшись калачиком, таинственное существо – пес со своей собственной жизнью, которой он распоряжался со всей компетентностью дикого животного, причем не с помощью людей, а вопреки.

Однажды вечером Миша встал и потянулся, явно собираясь в очередное путешествие. Сначала он уперся задними лапами и потянулся назад, опустив голову и высоко подняв круп, чтобы потянуть мышцы плеч. Затем он поднял голову и опустил бедра, чтобы растянуть позвоночник и задние лапы. После этого он спокойно двинулся к двери, и я, как всегда, открыла ее перед ним. А затем, когда наши взгляды встретились, меня осенило. Миша сам ответит на мои вопросы. Прямо передо мной находились долгое время игнорируемые врата в царство животных и, казалось, ждали, когда их откроют. Ключ от них был у Миши.

Кто мог устоять перед привлекательностью этой ситуации? Чтобы проникнуть в эту тайну, не требовалось никаких затрат – нужны были только собака, блокнот и карандаш. Я даже не пожалела, что вообще никак, даже формально, не подготовилась к началу такого важного проекта. Поскольку ни один биолог никогда не задавался вопросом, чего хотят обычные собаки, мое невежество казалось почти оправданием. Выключив свет, чтобы соседи не увидели, как я сознательно нарушаю муниципальный закон, я приоткрыла дверь. Миша выскользнул наружу, а я сразу за ним. Так начался наш проект.

Мы делали это снова и снова, по крайней мере два или три вечера в неделю в течение почти двух лет, не остановившись даже после того, как хозяева Миши приехали, чтобы забрать его домой, потому что к тому времени Мише понравилась наша совместная работа и он хотел продолжать ее. Ему не составляло труда прийти за мной. В том городке, где он жил, в то время не было закона о поводке для собак, так что по вечерам Миша преспокойно перепрыгивал через забор и шел ко мне – через два города! Обычно он приходил после наступления темноты. В свете фонаря на нашем крыльце я видела, как он стоит на улице и смотрит в наши окна. Я выключала свет на крыльце и открывала дверь, а Миша проскальзывал внутрь, чтобы ненадолго повидаться с моей семьей, а также со своей, потому что к тому времени он стал мужем собаки моей дочери, хаски по кличке Мэри, и обучал некоторым своим навыкам четверых щенят, которые родились у них. Но в конце концов Миша вставал, готовый снова выйти на улицу, и оглядывался через плечо, чтобы посмотреть, кто из нас пойдет с ним. Мэри всегда вызывалась добровольцем, и если я сама не собиралась идти, то иногда отпускала ее. Обе мы никогда не ходили; если Мэри и Миша шли вместе, они двигались быстро и не ждали меня. Иногда я брала Мэри на поводок, который позволял нам держаться вместе, но чаще она просто шла одна с Мишей. Один за другим собачьи секреты раскрывались в ходе серии приключений. Некоторые из них таили в себе опасность, но все они были интересными. Миша был Одиссеем, а Кембридж – его «винноцветным морем», как говорил Гомер в своей «Одиссее».

* * *

На первый вопрос (возможно, самый важный, и, может быть, даже самый интересный) я так и не смогла ответить. Он касался навигационных навыков Миши. Надо отметить, что он начал разгуливать по улицам Кембриджа задолго до того, как я впервые решила пойти с ним, и, вероятно, запомнил некоторые объекты для ориентирования. Но иногда мне казалось, что он бродит, не пользуясь ориентирами, поскольку этот пес легко мог отправиться домой другим путем. Ориентировался ли он по звездам или по положению солнца? Слышал ли инфразвук, издаваемый Атлантическим океаном, чтобы всегда знать, где восток? Использовал ли запахи, витающие в воздухе, как рыбы используют вкус течений в море? Я не знала и ничего не могла узнать, наблюдая за ровной походкой Миши, за его уверенным поведением. Для более глубокого исследования потребовался бы эксперимент. К примеру, ему можно было бы завязать глаза, отвезти в далекую и незнакомую местность и там отпустить. Но я по многим причинам не собиралась так делать.

Однако я узнала две вещи о навигационных способностях Миши. Во-первых, его навыки, вероятно, не были врожденными или были не полностью врожденными. В противном случае другие хаски должны были бы также обладать ими. Но я знала, что другие сибирские хаски не обладали способностями к навигации. Здесь в качестве примера можно взять Мэри, подружку Миши. Когда они были вместе, Миша прокладывал маршрут для них обоих, и это было не так просто, поскольку она, молодая и восторженная, скакала впереди него, часто сворачивая куда попало, и Мише приходилось догонять ее. Догнав, он напрыгивал на Мэри, буквально сбивая ее с пути и заставляя развернуться. Если после всех его усилий она все же не шла туда, куда он хотел, он смирялся и следовал за ней.

Многие другие собаки подчинились бы своему вожаку, но Мэри была немного избалована Мишей, который поощрял ее делать все, что она хочет. Миша, несомненно, был сильнее и легко мог доминировать, но он был без ума от своей партнерши и матери своих щенков. Он позволял ей делать все что заблагорассудится. Я была уверена, это доставляло Мэри удовольствие. Однако в результате она так и не научилась самостоятельно находить путь.

В такой ситуации эти собаки были похожи на двух человек, едущих в автомобиле, когда водитель лучше и легче запоминает маршрут, нежели пассажир. И в последующие годы, когда Миши уже не было рядом, Мэри постоянно терялась, если отправлялась куда-нибудь побродить в одиночку. Даже когда она выходила со своей приемной дочерью, метисом динго и спаниеля по кличке Фатима, которая прекрасно ориентировалась, они терялись.

Дело в том, что в иерархии их группы Мэри была на самом верху, а Фатима, на поколение младше, занимала одно из последних мест. Когда Фатима путешествовала с Мэри, Мэри была лидером. Доминирующая, но не обладающая нужными знаниями, Мэри часто проваливала эту задачу. При этом она вовсе не была глупой собакой, отнюдь! Как только Мэри понимала, что заблудилась, вместо того чтобы обратиться к Фатиме за советом, она просто садилась у кого-нибудь на пороге. Фатима послушно садилась рядом с ней, и в конце концов я приезжала на машине, чтобы отвезти их домой. Люди, чей дом Мэри выбирала, читали информацию на ее жетоне и звонили мне, но подробности моего прибытия Мэри не интересовали. Со своей верной приемной дочерью она лениво запрыгивала в машину, как усталый покупатель садится в такси. Люди, позвонившие мне, при этом очень удивлялись, ведь они предполагали, что потерявшаяся собака должна быть очень испуганной, и ожидали, что Мэри будет бурно радоваться, увидев меня.

Был еще один аспект Мишиной способности ориентироваться. Хотя он безошибочно проходил через город, его техника не всегда была применима в сельской местности, особенно если он не добирался до исходной точки самостоятельно. Из моего дома в Кембридже он и Мэри иногда самостоятельно добирались до города Конкорда, расположенного примерно в двадцати милях, и через несколько дней успешно находили дорогу домой. Но если я брала этих собак с собой, когда ездила к родственникам в Нью-Гемпшир или на остров Нантакет, и там собаки уходили бродить, то Мише не всегда удавалось привести Мэри обратно в дом моих родственников. Возможно, он чувствовал себя менее уверенным в незнакомой обстановке и подчинялся ее неумелому лидерству. Какой бы ни была причина, если эта пара бродяг терялась в незнакомой местности, использовали технику Мэри, чтобы вернуться домой, и ждали меня на чьем-нибудь крыльце.

* * *

Еще одним очень важным навыком Миши было то, как он вел себя на проезжей части. В Кембридже, пожалуй, самые безобразные водители в США, однако ни одна машина не задела Мишу. Видимо, он разделил улицы и движение на них на четыре категории и разработал разные стратегии для каждой из них. Худшими и наиболее опасными были оживленные улицы и площади с разнонаправленным движением. Этих мест Миша избегал, обходя стороной.

Во вторую категорию входили несколько автомагистралей с ограниченным въездом и выездом, где интенсивное движение было особенно опасно для собак. Не только потому, что убийство собаки не влечет за собой никакой юридической ответственности, но также и потому, что автомобилисты вообще редко замечают собак. Миша не мог обойти шоссе и двигаться туда, куда хотел, поэтому он дипломатично подходил к машинам с умильным выражением на хитрой морде, пытаясь их задобрить.

Возможно, многие собаки относятся к автомобилям как к одушевленным существам. Собаки, преследующие машины, очевидно, видят в них больших, непослушных копытных, которых необходимо контролировать. Но Миша не гонялся за машинами. Это был хаски, а представители этой породы не чувствуют сильной потребности помогать людям. Тем не менее, он хорошо понимал, что автомобили могут быть чрезвычайно опасными. Поэтому Миша предлагал им мир. Он смиренно стоял на краю шоссе, опустив голову и хвост, прикрыв наполовину глаза и вежливо прижав уши. Если бы машины могли его увидеть, они бы поняли, что он не оспаривал их авторитет.

Но как только машин становилось мало, смирение Миши куда-то исчезало. Его уши поднимались, хвост тоже, и он бесстрашно проскакивал между ними – само воплощение уверенности. Пес быстро преодолевал шоссе и, довольный, шел своей дорогой. Ни разу, когда я наблюдала за ним, мне не приходилось слышать визг тормозов. Впрочем, иногда Миша терял меня возле такой магистрали – мне не хватало его мужества, а также его скорости и ловкости, и обычно мне приходилось ждать гораздо дольше, чем ему, прежде чем я могла перейти дорогу. Если поток машин разделял нас, Миша ждал некоторое время на противоположной стороне, но рано или поздно приходил к выводу, что мне стало неинтересно, и двигался дальше. О том, чтобы позвать его, для меня не было и речи – я не могла требовать от него снова рисковать и перебегать проезжую часть из-за меня. Если бы мы потеряли друг друга из вида, я бы, скорее всего, просто пошла домой.

В третью категорию Миша включал главные улицы города. Прекрасный пример – знаменитая улица Брэттл-стрит в Кембридже. Миша часто ходил именно по ней. При переходе пересекающей улицы, однако, Миша пользовался лучшим и более разумным методом, чем мы, обычные пешеходы.

В отличие от нас, он не переходил улицу на углу. Вместо этого он сворачивал на пересекающую улицу, проходил по ней около десяти метров, переходил там дорогу и по тротуару возвращался к тротуару Брэттл-стрит, где продолжал свое путешествие. Сначала я не могла понять этого маневра, хотя Миша неизменно пользовался им. Потом я увидела его достоинства и тоже стала так делать. Почему Мишин метод был безопаснее? Потому что в любой точке квартала движение идет только с двух сторон, а не с четырех, как на перекрестке. Пересекая дорогу в середине квартала, человек уменьшает свои шансы быть сбитым машиной, входящей в поворот. С тех пор как я научилась у Миши «технике середины квартала», я заметила, что почти все бродячие собаки делают то же самое, как и люди, которым нужно дополнительное время для перехода или безопасность которых зависит от их слуха. Некоторые слепые люди, например, используют такую же технику.

Однако Мишу заботила не только безопасность. Деревья, фонарные столбы, почтовые ящики или пожарные гидранты обычно стоят сразу за линией застройки в тех местах, где бродячие собаки любят переходить улицу. Для собак это очень подходящее место, чтобы оставить сообщение или знак. Миша подходил к этим объектам, внимательно изучал их, а затем поднимал заднюю лапу. Очень знакомое зрелище для большинства владельцев собак. Практически все кобели метят неподвижные предметы (или то, что они считают неподвижными предметами). Иногда Миша оставлял несколько меток, экономно расходуя мочу. Он тщательно обнюхивал свою метку, снова мочился, иногда повторяя процедуру по пять-шесть раз, прежде чем удовлетворялся и был готов продолжать путь. Иногда он старался оставить метку как можно выше – почти на метровой высоте. Но даже эти высокие метки не всегда ему нравились, и Миша старался снова и снова.

Что это означало? Конечно, это было не только лишь простое опорожнение мочевого пузыря. Если Миша просто хотел писать, он вообще не поднимал ногу, а слегка сгибал колени, чтобы не намочить задние лапы, и мочился по-щенячьи, прямо на землю. Следовательно, Миша поднимал ногу, чтобы пометить территорию? Да, я была уверена в этом до тех пор, пока не начала вести свои наблюдения. Итак, я отмечала все места, где Миша оставлял метки, чтобы узнать, что именно, по его мнению, принадлежит ему. Вскоре у меня появился огромный массив данных, демонстрирующих, что его предполагаемая территория была практически везде, куда бы он ни пошел.

Но как такое возможно? Разве такой смышленый пес, как Миша, не захотел бы в какой-то степени отличать свои родные места от чужих и дальних? Разве он одинаково ведет себя там, где живет, и в тех местах, где появляется только изредка? Но Миша задирал заднюю лапу примерно с одинаковой частотой, независимо от того, как далеко он находился от дома.

На оживленных улицах поведение Миши менялось. Здесь он не предпринимал мер предосторожности в отношении машин и никогда не ходил по тротуару, а вместо этого смело шел себе по самой середине проезжей части – само воплощение уверенности в себе. Даже на перекрестках этот пес продолжал идти по разделительной полосе. Он явно не мог видеть машины, несущиеся к нему на перекрестке. И тем не менее ни разу не стал виновником ДТП. Как ему это удавалось?

Я, наверное, никогда бы не узнала этого, если бы оба уха у Миши были такими же, как у большинства других хаски – жесткими и стоячими. Но у него кончик левого уха был мягким, и когда Миша спокойно бежал рысью, этот левый кончик подпрыгивал. Однако когда пес настораживался или думал о чем-то важном, кончик его левого уха поднимался и застывал, как и на правом ухе. Однажды, следуя за Мишей по переулку на велосипеде, который я использовала для своих собаковедческих исследований, я увидела, как его левое ухо напряглось, когда он приблизился к перекрестку. По своему обыкновению, он не отрывал взгляда от улицы впереди, но чем ближе он подходил к перекрестку, тем явственнее оба его уха напрягались и разворачивались в стороны. К тому моменту, когда Миша был готов пересечь перекресток, что он всегда делал, не меняя скорости и крутя головой по сторонам, его уши были «настроены» на пересекающую улицу. Если приближалась машина, он ее слышал издали. Более того, его слух указывал не только местонахождение машины, но и ее скорость. Все, что нужно было сделать Мише, чтобы не стать жертвой ДТП, это либо проскочить перед машиной на перекрестке, либо пропустить ее.

Почему он не смотрел на автомобили, едущие сбоку? Потому что он следил за появлением собак. Почуяв приближение Миши, все псы, находящиеся не на привязи, покидали свои дворы и веранды и выбегали на улицу. Миша хотел быть готовым к их появлению. Он хотел видеть их до того, как они заметят его, и быть готовым к встрече. Разумеется, ближайшая собака подходила к Мише с поднятым хвостом и ушами. Когда эта собака оказывалась метрах в десяти, Миша замедлял шаг, но постепенно шел на сближение.

Шея Миши выгибалась дугой, хвост поднимался. Вторая собака останавливалась для встречи с ним. Миша подходил, и оба пса церемонно становились на небольшом расстоянии друг от друга. Миша обычно отворачивал голову, чтобы искоса посмотреть в глаза другой собаке, которая обычно смотрела на Мишу прямо, но вопросительно, а потом слегка отворачивала голову. Во время таких встреч Миша держал хвост высоко поднятым, а уши направленными вперед. Шерсть его при этом слегка приподнималась. Если другая собака пыталась обнюхать его под хвостом, Миша отпрыгивал в сторону, чтобы избежать этого. Наконец, он делал решающий жест: он поворачивался мордой к боку второй собаки, его шея сильно изгибалась, а нос практически утыкался в загривок другой собаки. Только после этого он иногда снова менял стойку и позволял другому псу исследовать его.

Иногда, когда казалось, что напряжение уже спало, одна собака толкала другую бедром. При этом вторая собака либо никак не реагировала на это, либо прижимала уши и слегка опускала хвост. Никто точно не знает, что означает этот толчок бедром. Может быть, так собаки дают друг другу прочувствовать свою массу. В любом случае, этот тест, похоже, помогает им прийти к соглашению. Обычно вскоре после этого они расходятся, и каждый пес идет своей дорогой.

Миша таким образом проверял каждую собаку, которая хотела обнюхаться с ним, и неизменно выходил из таких встреч с высоко поднятым хвостом, что являлось признаком его превосходства над другой собакой, которая уходила с низко опущенным хвостом. Затем Миша мог пригласить другого пса поиграть или получал от своего визави приглашение слегка порезвиться. Миша мог также пригласить другую собаку следовать за собой.

Будучи очень прагматичным псом, Миша никогда не утруждал себя кружением вокруг крошечных собачек, а просто проносился мимо или перешагивал через них. Точно так же он никогда не пытался кружить вокруг здоровенных собак, делая вид, что не замечает их. Очевидно, он не хотел, чтобы кто-нибудь заметил, что огромные собаки могли превосходить его физически. Вместо этого Миша общался с собаками, чей вес отличался от его собственного на 4–7 килограммов (в этот диапазон попадало более 90 процентов собак, с которыми он встречался). Он проводил больше времени, кружа вокруг кобелей, чем вокруг сук, которые, как правило, были менее общительны. Однако, какого бы пола ни была чужая собака, в тот момент, когда встреча завершалась, Миша, сохранив свое превосходство, продолжал идти по улице, повторяя точно такое же поведение с каждой собакой, которая не отступала от него. Он продолжал путешествовать по городу, проходя квартал за кварталом, и хладнокровно кружил вокруг всех собак, которые попадались ему навстречу.

Сначала я видела в этих собачьих встречах лишь препятствие для Мишиных путешествий, что-то вроде проблемы, которую нужно решить, чтобы достичь своей цели. Так что я терпеливо следовала за ним из квартала в квартал и все более озадачивалась тем, что он, кажется, так и не находил того, что искал.

Я решила, что Миша не ищет компании, ведь он никогда не проводил больше минуты ни с одной из чужих собак. В любом случае у него была своя группа в моем доме: его верная жена Мэри вместе со щенками и еще два мопса, которые из-за своих малых размеров с самого начала повиновались ему, когда мы все вместе шли гулять (на прогулках мне нужно было держать Мэри на поводке, чтобы она не убежала вместе с Мишей куда глаза глядят).

Я также была уверена, что в своих путешествиях Миша не искал секса, главным образом потому, что течных сук на улицах Кембриджа встретить очень трудно. Местные кобели собираются стаями возле домов, где живут течные суки, неустанно помечая все окрестные деревья, кусты и постройки. Иногда в моих путешествиях с Мишей я видела толпы слоняющихся самцов, но суки, которая их заманила, нигде не было видно. Будучи реалистом, Миша редко присоединялся к таким стаям, а если и присоединялся, то ненадолго. И ни разу, пока я путешествовала с ним, он не встретил суку, на которую он мог бы запрыгнуть.

Наконец, исключив дружбу и секс как мотивы Мишиных путешествий, я также исключила поиск пищи и охоту. Дома я предлагала ему достаточно еды, но он всегда ел довольно мало, потому еда в домах чужих людей его не соблазняла. Миша не переворачивал мусорные баки, поскольку его не интересовало их содержимое. Скорее, он исследовал только внешние поверхности мусорных баков – вероятно, потому что они были помечены другими собаками. Мусор, связанный с едой, такой как обертки от фаст-фуда, его тоже мало интересовал. И он почти не обращал внимания на добычу, обитающую в пригородах, такую как кошки и мелкие дикие млекопитающие. Даже погоня за белками не слишком занимала Мишу. Как только он загонял белку на дерево, он забывал о ней и возвращался к своему путешествию, проникая во все новые районы Кембриджа и кружа вокруг все большего числа собак. Наконец я пришла к выводу, что кружение вокруг других собак было в Мишиных поисках не просто побочным делом. Именно это и было его целью!

ВЫВОД был неутешительным. Мои длительные и кропотливые наблюдения за чужой собакой, чьи дальние прогулки сделали мое имя и телефон известными в полицейских участках по всему Большому Бостону, не привели ни к чему. Мои усилия не давали мне ничего сверх того, что я могла бы увидеть, выглянув в окно. Да, Миша не охотится и не присоединяется к стаям бродячих собак. «И это все?» – с раздражением спросила я у Миши однажды вечером, поспевая за ним на велосипеде по очередной темной улице. Миша услышал меня. Изменив свою обычную манеру смотреть прямо перед собой, он дружелюбно оглянулся через плечо, чтобы бросить на меня быстрый взгляд.

Я продолжала следовать за ним всю осень и зиму, пока Кембридж не засыпало снегом. Сугробы были выше человеческого роста. Тогда я смогла увидеть то, что прежде не замечала, – следы лап и мочи других собак. Видимо, Миша был не единственным, кто использовал технику «середины квартала» для пересечения оживленных улиц. Следы других собак показали, что очень многие из них использовали метод середины квартала, независимо от того, имелся ли там объект типа дерева или пожарного гидранта, чтобы привлечь их. Если такой объект для мечения имелся, собаки предсказуемо шли к нему. Не столь предсказуемым было то, что они на самом деле там делали: псы не просто оставляли свои собственные метки, но исследовали и сверху «переписывали» метки других. И тут я заметила, что, когда Миша помечал одно и то же место второй или третий раз, он делал это потому, что частица метки другой собаки оставалась не перекрытой.

Только тогда, когда предыдущее пятно казалось совершенно стертым, Миша выглядел довольным и готовым двигаться дальше.

Но почему он это делал? Однажды, наблюдая, как Миша чуть не вывернулся, чтобы оставить метку как можно выше на сугробе возле нашей двери, я поймала себя на мысли, что кобель, который может оставить такой «автограф», просто подняв ногу, должен быть гигантского роста. И вдруг меня осенило: возможно, в этом и был смысл! Вероятно, Миша хотел создать впечатление, что тот, кто оставил метку, был великаном среди собак. Чем больше я размышляла об этом предположении, тем все более верным оно мне казалось. Выходит, Мишиной целью было произвести нужное впечатление.

То, насколько серьезно Миша относился к своему имиджу, я поняла однажды днем на центральной улице, после того как в час пик ему удалось перейти шоссе с ограничением въезда и выезда, а мне – нет. Я повернула было назад, но заметила сенбернара. Этот огромный пес был хорошо известен в округе тем, что яростно защищал то, что, по его мнению, было собственностью его хозяина. Когда мы проходили мимо его двора, пес заподозрил неладное, а когда я неожиданно повернула назад, он вышел на улицу. Там он пролаял, будто бросил вызов, заставив меня задуматься, как я смогу пройти мимо него, поскольку он контролировал всю улицу и оба тротуара. Тем временем Миша заметил мое отсутствие и снова бросился в реку дорожного движения, чтобы вернуться ко мне. Когда он появился из потока машин, сенбернар яростно залаял на него. Как мог Миша пройти мимо него, не изменив курса и не потеряв при этом лица? Он не мог развернуться, поскольку сенбернар мог погнаться за ним и загнать его прямо под колеса мчащихся машин. Не мог Миша и дальше неспешно идти прямо на сенбернара. В случае нападения Мише пришлось бы спасаться бегством, что было ниже его достоинства.

На мой взгляд, Мишины дела были плохи. Но пес великолепно решил эту проблему. Подняв голову, высоко подняв хвост, как знамя уверенности в себе, он перешел на галоп и побежал прямо к сенбернару, но глядя при этом не на него, а чуть в сторону.

Прежде чем кто-либо понял, что произошло, Миша пролетел мимо, глядя куда-то вдаль, словно бы не заметив сенбернара. Если бы этот великан решил напасть в этот момент, Миша уже был бы в движении, а поскольку он был намного быстрее, ему удалось бы умчаться, не создавая впечатления бегства. Но все произошло так быстро, что сенбернар попросту растерялся и упустил момент для атаки.

Его лай стал громче и активнее после того, как Миша пробежал мимо.

Ученые много писали о поведении растительноядных животных при столкновении с хищниками. Например, в Канаде наблюдатель описал поведение пяти бизонов, трех здоровых и двух больных, которые отдыхали на открытом пространстве, когда появились волки. При приближении волков два больных бизона, понимая, что они уязвимы, поспешно поднялись на ноги, а три здоровых, чувствуя себя уверенно, остались на месте. Значение такого поведения не ускользнуло от внимания волков, которые тут же выбрали одного из больных бизонов и загрызли его. Таким образом, важность манеры поведения нельзя переоценить, и это понятно многим.

Я помню поведение годовалого волка, которого я видела на Баффиновой Земле, куда отправилась в компании четырех канадских биологов для изучения оленей карибу. Та часть острова, которую мы посетили, не была подробно нанесена на карту. Мы шли к месту исследования от старой радиолокационной станции примерно 120 километров по тундре. Поскольку на Баффиновой земле люди не жили, большинство животных не знали, кто мы такие и нужно ли нас бояться. Молодой волк, о котором идет речь, был поражен, увидев нас, когда, обогнув край холма, он и его мать наткнулись на нас, отдыхающих на тропе.

Оба волка, казалось, удивились увиденному, и волчица тут же умчалась. Молодой волк, однако, был любопытен и неопытен. Не зная, как вести себя в таких неожиданных обстоятельствах, он действовал более традиционно. Вместо того чтобы рисковать, провоцируя наши хищные инстинкты, убегая от нас, он предпочитал казаться хладнокровным и продолжал бежать рысью, как будто все было в порядке.

Однако вскоре волк зашел на территорию гнездящегося поморника, который поднялся в воздух и начал яростно пикировать на него сверху. Я слышала удары острого клюва о голову. Но волк-однолетка так увлекся своей демонстрацией спокойствия, что предпочел не отвечать. Даже не заскулив, он решительно побежал вперед, в то время как птица несколько раз спикировала на него, хватая его так сильно, что шерсть летела клочьями. Только когда волк решил, что находится достаточно далеко от нас, чтобы внезапное движение с его стороны не заставило одного из нас броситься за ним, он почувствовал, что может справиться с поморником. Но затем, мгновенно превратившись из молокососа в демона, он взмыл в воздух и почти поймал разъяренную птицу. Удивленный и испуганный поморник потерял несколько перьев, набрал высоту и улетел обратно в свое гнездо, а молодой волк побежал за своей матерью.

Миша понимал важность хладнокровия, как и молодой волк, но Мишин противник, большой сенбернар, этого не понимал. Его страсть и настойчивость в защите интересов своего хозяина в конце концов оказались для него непосильными, и этого пса отдали в местное общество защиты животных. Однако большинству людей не нужна огромная собака, да к тому же необучаемая. Никто не взял его. Это общество защиты животных было еще и собачьей больницей. Однажды попав туда, я с удивлением узнала этого сенбернара. Он понуро стоял в тесной клетке. Наши глаза встретились. Мне показалось, он узнал меня. Я видела, что он очень надеялся, что я ему помогу, но, увы, я не могла. Приговоренный к казни, он ждал, пока из него откачают кровь, чтобы сделать переливание собакам, которым повезло больше, чем ему…

* * *

Для чего собаке высокий ранг? Среди собак, как и среди людей, для этого существует множество причин. Для дикого животного, особенно социального, высокий ранг гарантирует выживание потомства. Среди диких псовых и даже среди бродячих домашних собак суки чаще выбирают для спаривания высокоранговых кобелей.

Когда я отправилась на Баффинову Землю, я была уверена, что увижу драму выживания псовых в дикой, нетронутой природе. Но в действительности я увидела одинокую группу из пяти взрослых волков, которые прилагали массу усилий, чтобы прокормить семерых щенков. Они казались семьей – вероятно, это были мать, отец и трое их волчат из прошлогоднего помета, которые помогали своим родителям заботиться о самых маленьких. Территория этих волков простиралась на пять ложбин между холмами вдоль реки. Вероятно, они каждый год занимали новое логово в качестве метода борьбы с блохами. Я нашла себе маленькую неглубокую пещеру на холме по соседству от их логова, где разбила лагерь в одиночестве, чтобы наблюдать за волками.

Одной из первых вещей, которую я заметила, была система волчьих троп. Однажды, следуя по основной тропе с востока на запад, я наткнулась на что-то настолько незаметное и, казалось бы, тривиальное, что чуть не пропустила это: тропа превратилась в неглубокую канавку там, где она пересекала уступ скалы. То, что это волки протоптали канавку, не подлежало сомнению: след привел прямо ко входу в логово, и, следовательно, этим маршрутом вряд ли пользовались другие животные. Во всяком случае, других животных, которые могли бы оставить такой след, почти не было. Птицы, несколько видов насекомых, зайцы, лисы, лемминги и полевки – вот животные, кроме волков и северных оленей, которые живут в глубине этого полярного острова. Белые медведи и люди редко удаляются от побережья вглубь суши.

Однако более важным был тот факт, что ширина выступа вдоль вертикальной поверхности высокой скалы, поднимавшейся прямо из озера, составляла буквально десять сантиметров и тропа в этом месте была слишком узкой для меня или любого другого широкого животного, чтобы пройти по ней, не упав в ледяную воду. Таким образом, выступ был бы слишком узким для карибу. Кроме того, поскольку выступ был неровным, большая часть тропы была слегка затоплена водой. Сначала именно это поразило меня в ней. Я представила волка, бредущего по щиколотку в воде. Но постепенно до меня дошло истинное значение канавки, пока я не поняла, что, возможно, вижу одну из самых важных картин из всех, что когда-либо видела. На горе недалеко от моего дома тысячи туристов ходили по гранитной плите более века, не оставив на ней сколь-либо заметных следов. Сколько пройдет времени, прежде чем туристы в ботинках протопчут канавку? А что если тропинкой пользовались только волки? И всего пять или шесть волков каждый год? И использовали ее лишь несколько раз в неделю, причем только летом, а их лапы касаются камней только тогда, когда тропа и озеро свободны ото льда и снега? Сколько же времени ушло у волков на то, чтобы протоптать такое углубление?

Волки, несомненно, обитали на этом холме издревле. Сколько? Тысячи лет? Давным-давно большие белые волки переселились на Баффин с материка. Они стали родоначальниками островного подвида – новой расы мелких белых волков. Неужели первые поселенцы нашли этот холм и расположились на нем? Возможно. Год за годом волки ходили к холму одной и той же дорогой, потому что это был лучший маршрут, самый легкий путь, который, насколько это возможно, огибал болота, пересекая хребты в самых низких точках. Каждое уточнение маршрута экономило энергию. Но почему именно этот холм был таким желанным, что волки ходили к нему достаточно долго, чтобы протоптать канавку в скале? И кем были эти волки?

На самом деле на том холме было все, что только может пожелать волк для логова. Он был расположен примерно на полпути между летними и зимними пастбищами стада карибу. Таким образом, логово всегда находилось в пределах нескольких дней пути от гарантированной добычи. Весной, когда рождались щенки и их мать оставалась в логове, чтобы кормить и греть их, карибу в сопровождении оленят проходили прямо мимо холма по пути на свое летнее пастбище. А осенью, когда малыши превращались в неуклюжих подростков с волчьим аппетитом и им нужно было больше еды, чем когда-либо прежде, но они еще не могли помочь с охотой, откормленные к зиме олени снова мигрировали прямо мимо логова, возвращаясь к своим местам отела. Однако возможности для охоты были не единственными преимуществами этого холма. По-видимому, он образовался из отложений ледника, его почва была достаточно песчаной, чтобы копать, но в то же время достаточно твердой, чтобы сохранять форму, так что волки могли вырыть логово, которое не обрушилось бы на них.

Этот холм, расположенный в центре обширной котловины, был отличным наблюдательным пунктом. С него открывался 360-градусный обзор на многие километры во всех направлениях, а с южной стороны он был ограничен ручьем. Последнее было особенно важно не только потому, что волкам нужна вода для питья, но также и потому, что ручей служил естественной преградой. Ради их собственной безопасности щенки должны были оставаться в логове, но там становилось скучно, и они неизбежно попытались последовать за уходящими взрослыми сородичами. Естественно, взрослые не могли этого допустить, – щенки замедлили бы их и испортили бы охоту. Поэтому они уходили, перепрыгивая через ручей, который был таким широким и глубоким, что щенки не могли последовать за ними. Вода была такой холодной, что волчатам и думать нечего было о том, чтобы переплыть ручей. Вместо этого они стояли перед водным препятствием и тихо скулили, наблюдая за взрослыми, которые, разрываясь между родительским инстинктом и родительским же долгом, неохотно убегали прочь.

Таким образом, на вопрос, почему именно этот холм был выбран в качестве места для логова, ответить было легко. Любой волк хотел бы жить в таком месте.

Кем же были волки, жившие там, и почему именно они, а не какие-то другие волки, поселились в этой местности? Хорошо известно, что волки – территориальные животные, и свою территорию они ревностно защищают от чужаков. К тому же волки, как и большинство птиц и многие другие млекопитающие, по-видимому, предпочитают места обитания, которые занимали их предки. Но были ли нынешние обитатели логова потомками первых поселенцев? Могла ли одна и та же семья занимать логово на протяжении нескольких тысяч лет? Конечно, теоретически возможно все, но все же маловероятно, что этим логовом долгое время владели представители одной и той же семьи волков. Вероятно, это отличное место время от времени переходило из рук в руки.

Это логово напоминало средневековый замок, обитатели которого проводили большую часть времени в поисках пропитания, при этом всегда готовые дать отпор захватчикам.

Их право владения можно проследить глубоко в прошлое, до героического предка, построившего замок или отобравшего его у предыдущих обитателей. Владение передавалось от родителя к ребенку; первородство людей, в конце концов, – это не что иное, как предпочтение доминирующего ребенка. Чем чаще я задумывалась об этом, тем больше древняя землевладельческая знать Европы напоминала мне волков, с одной парой, доминирующими мужчиной и женщиной, владеющими территорией и замками на ней и охотящимися на оленей в своих угодьях. Доминирование и право владения, несомненно, были очень тесно связаны.

Это, очевидно, актуально для волков. Для них владение логовом имеет решающее значение, поскольку без укрытия стая распадется. Взрослым волкам логова не нужны; взрослые могут стойко выдержать тяжелые условия окружающей среды. Но детеныши – нет. Как и человеческие младенцы, волчата едва могут согреться, не говоря уже о том, чтобы выжить на открытом пространстве в условиях арктической зимы. Более того, поскольку волки должны быть почти взрослыми, чтобы иметь хоть какую-то надежду пережить первую зиму, они должны родиться как можно раньше, чтобы у них было время вырасти. Для этого волки спариваются в феврале, а щенки рождаются в марте, задолго до таяния снега. Логово невозможно вырыть в мерзлой земле, и поэтому пара волков без логова наверняка потеряет своих щенков из-за непогоды. И в любой группе волков, независимо от того, которая из самок беременная, доминирующая самка рожает в логове. Таким образом, владение и доминирование для волков – это сама жизнь, и собаки генетически помнят об этом и действуют соответственно. Воспоминания о прошлом отчасти объясняют, почему Миша любил кружить вокруг других собак.

Что касается волков, то вокруг их «усадьбы» лежала обширная и пустынная тундра, открытая всем ветрам. Ветер гнал облака или трепал волчью шкуру, но не издавал ни звука. В этой тишине, под ослепительным арктическим солнцем пятеро взрослых волков умело и со знанием дела выполняли свои обязанности. Они были настолько закалены тяжелыми условиями жизни и настолько привыкли друг к другу, что общались редко, если вообще общались. Среди этих одиноких тружеников не было проявлений доминирования – как и во всех близких семьях, они хорошо знали, кто есть кто, не напоминая об этом друг другу.

И вообще, как и в трудолюбивой фермерской семье или одинокой группе охотников-собирателей, у этих волков было слишком мало времени на что-либо, кроме добывания средств к существованию в беспощадном мире. Бродя поодиночке или парами, четверо из них почти всегда охотились где-то далеко, в то время как пятый оставался в логове присмотреть за выводком, часто настолько уставший, что все время спал высоко на выступе, вне доступа надоедливых щенков. Какое-то время толстолапые волчата пытались добраться до няньки, но в конце концов сдавались и замолкали, поняв, что все ушли и нянька не будет с ними играть.

Но не стоит забывать и о внешнем мире: как только охотник возвращался с едой, щенки выбегали и толпились вокруг него. Вернувшийся волк быстро опускал голову, выгибал спину, напрягал мышцы живота и отрыгивал груду тщательно пережеванного мяса, которое щенки моментально съедали, буквально за пару секунд. Потом они бросались вслед удаляющемуся сородичу, плача, толкаясь и умоляя о добавке. Один или два раза за время моего наблюдения мать щенков, которая была самой высокоранговой самкой, давала детям добавки, отрыгивая вторую кучку, уже поменьше. Возможно, это была еда, которую она планировала оставить себе.

Обычно после выдачи порции пищи прибывший охотник просто менялся местами с дежурной нянькой. Он сворачивался на выступе вне досягаемости щенков, а бывшая нянька потягивалась и встряхивалась, поводила носом по сторонам, мочилась и испражнялась, делала глоток воды из ближайшего ручья и стояла минуту или две, задумавшись. Вероятно, этот волк пытался выбрать направление. Рано или поздно он выбирал одну из тропинок и брел поначалу медленно, как будто его разум был отягощен грандиозностью предстоящей задачи, а затем постепенно набирал темп, как бы смирившись со своей работой, и, наконец, переходил на деловую размашистую рысь волка, которому предстоит далекий путь, волка, который снова собирается сделать все возможное, чтобы щенки были накормлены. К тому времени новая нянька, изможденная, уже спала крепким сном. Спала она до тех пор, пока другой волк не возвращался с охоты, чтобы заменить ее. Поскольку в середине лета солнце на Баффиновой Земле никогда не заходит за горизонт, я могла вести наблюдения круглые сутки. Однажды я видела, как уставший волк проспал восемнадцать часов подряд, с того момента, как он лег на «нянькин» карниз, до прибытия смены, и затем он вновь отправился на охоту. После первых девяти часов неподвижного сна волк поднял голову, вздохнул, широко зевнул и снова заснул на девять часов. Таким образом, охота и сон составляли жизнь, которую вели не знакомые с цивилизацией волки заполярного острова.

У меня сложилось впечатление, что какой бы скучной и обыденной ни казалась такая жизнь современным городским людям, волкам она нравилась. Эти волки были вынуждены каждые несколько дней преодолевать большие расстояния, искать вероятную жертву, подкрадываться к ней или долго преследовать, и наконец, нападать на нее и убивать. Взрослый тундровый волк острова Баффин в два раза меньше взрослого северного оленя, обитающего там, этот олень – практически единственная крупная добыча на острове. Крупная, но отнюдь не легкая, потому что и у самцов, и у самок карибу есть рога.

Охота на карибу очень сложна. Большинству людей, которые боятся даже подойти и погладить крупное копытное животное, сложно представить себе охоту на него. Но если ты волк, то у тебя нет выбора: тебе нужно изловчиться и впиться зубами в шею огромного животного. Удар его копыта можно сравнить с ударом молота, и все же ты должен убить эту добычу. Вернуться невредимым, с полным желудком, чуть отдохнуть и снова пускаться на поиски добычи.

Когда я посетила остров Баффин с канадскими учеными, наше появление в речной системе вызвало недоумение обитавших там волков. Это стало неприятным сюрпризом для них. Первыми нас увидели волчонок-однолетка и его мать. Когда они встретились после приключения волчонка с поморником, то, очевидно, сразу же отправились обратно в логово, где завыли, призывая остальных своих сородичей. Примерно через час они завыли все вместе. Хор их голосов словно внушал нам, что эта территория принадлежит им и что мы должны уйти. Волчий вой начинается на низких нотах, постепенно поднимается и вновь опускается. Он переходит в хоровое пение, поскольку любой другой волк может присоединиться к вою из любой точки, так что эффект получается полифоническим. Волки любят выть вместе; их морды и энергичные действия до и после воя подтверждают это. Я уверена, что совместное «пение» усиливает их коллективное чувство.

Когда мы услышали этот вой, один из ученых по имени Клайв Эллиотт сказал, что волки созвали собрание, потому что появились мы. Вскоре нам показалось, что мать и сын позвали остальных, чтобы предостеречь их от нас. Это оказалось правдой. Как ни странно, пока мы оставались в лагере на Баффиновой Земле, волки больше никогда не посещали то место, где они впервые заметили нас. Разумеется, мы не угрожали им – наоборот, подбрасывали угощения, чтобы подманить поближе. Позже они привыкли к нам и даже посещали меня в моем одиночном лагере прямо у их логова. Однако, как и предвидел Клайв, волки избегали нашего основного лагеря, как если бы те двое волков, которые увидели нас первыми, сказали остальным, где произошло это опасное событие. На самом деле они почти наверняка так и сделали. Никто из нас не знал, как они общались, но, с другой стороны, волчье общение – это одна из бесчисленных загадок природы.

* * *

В отличие от волков Баффиновой Земли, мои домашние собаки вели жизнь, полную высокого драматизма, хотели они того или нет. Такова судьба городских собак, когда несколько из них живут вместе и они вольны делать более или менее все, что им заблагорассудится, особенно если не все они родственники и если их группа время от времени взаимодействует с соседскими собаками. В отличие от, казалось бы, изолированной волчьей семьи с Баффина, чей статус по отношению друг к другу казался прочно установленным, мои собаки тратили огромное количество времени и энергии, пытаясь изменить свою иерархию, вероятно, из-за того, как была составлена группа. Если волки были настоящей семьей (мать, отец, взрослые дети и младенцы), то некоторые из моих собак были немногим больше, чем друзьями, и им не хватало глубокой привязанности друг к другу (по крайней мере поначалу).

Их группа началась с молодого мопса-кобелька по кличке Бинго. Бинго был самоуверенным маленьким существом, им сильно восхищались, и он это знал. «Ты большой маленький пес», – ласково говорил ему мой отец. В качестве вознаграждения Бинго ставил передние лапы на колени моему отцу и подолгу смотрел ему в глаза. Однажды Бинго попал под машину и потерял глаз. В больнице он снискал себе такое расположение благодаря своему мужеству и дружелюбному поведению, что ветеринар хотел купить его у нас. Но мы слишком любили Бинго и не хотели с ним расставаться.

Вероятно, он бы оставался единственным псом в нашей семье. Но мы решили, что поступили несправедливо, заведя для нашего сына собаку-мальчика, но не взяв собаку-девочку для нашей дочери. Тогда мы приобрели еще одного мопса, суку с впечатляющими документами, словно выведенную специально для выставок. Вскоре она выросла в беспокойную, перевозбужденную собаку, чьи частые приступы паники, вероятно, были вызваны тем, что во время физических нагрузок ей было так трудно дышать, что она почти теряла сознание. Это характерно для миниатюрных пород с очень короткими мордами. У них точно такое же количество носовых пазух и зубов, как и у всех других собак, но им катастрофически не хватает места для размещения языка и мягкого нёба: все сплющено внутри укороченного черепа. Вайолет (так наша дочь назвала свою собачку) была более «благородной» и более уродливой, чем Бинго. И, к сожалению, она не была такой же умной. Она никак не могла понять, например, что чрезмерные усилия заставляли ее задыхаться и даже биться в конвульсиях. По этой причине она довольно часто падала в обморок. Не могла она обучиться и обычным собачьим навыкам. Мы страшно радовались, что хотя бы частично приучили ее к туалету. Вайолет не обращала внимания на то, что ее окружало, ее нельзя было спускать с поводка, и однажды, приняв ряску на пруду за траву, она ступила в воду с конца пирса и чуть не утонула.

Видя, насколько она непригодна почти для любой деятельности, кроме участия в выставках, многие люди предлагали нам найти для Вайолет другой дом. Но ей бы это не понравилось. Ее сердце было в нашем доме, и к тому же бедная собачка была ужасно привязана к нам. Тем не менее, объектом ее привязанности не был ни один из нас; несмотря на то что мы кормили и любили ее, и позволяли ей спать на наших кроватях, она отдавала нам только свое хорошее отношение, приберегая свои более глубокие чувства для Бинго. С того момента, как она впервые увидела его, она его обожала. Желая только быть рядом с ним, изливать на него свою привязанность, Вайолет следовала за ним повсюду. Она неистово лаяла, лишь услышав звук его голоса.

Бинго же не был сильно привязан к Вайолет. Но тем не менее он зависел от нее. У них были свои личные договоренности. Например, она всегда уступала ему свою еду, если он заканчивал есть первым, а Бинго считал своим долгом требовать, чтобы его и Вайолет впустили в дом, если они были снаружи. С этой целью он вставал на задние лапки и энергично царапал деревянную дверь. Он действовал так усердно, что процарапал глубокие борозды. Вайолет всегда сидела рядом с ним, с тревогой наблюдая за его действиями.

Из-за физических недостатков Вайолет не была хорошей собакой-компаньоном, особенно для ребенка. Когда Бинго было три года, а Вайолет два, мы поняли, что нашей дочери такая собака не подходит. Так Вайолет стала моей собакой, а для нашей дочери мы нашли и взяли третью собаку, красивую молодую хаски по кличке Мэри.

Пышущая здоровьем Мэри была воплощением всего того, чего не было у Вайолет. Бинго сразу же глубоко заинтересовался ею. Как старший и, следовательно, доминирующий пес в доме, он красовался перед ней, медленно и неловко прохаживаясь взад и вперед поперек ее тропы, но с низко опущенными ушами и сияющим нежностью взглядом. Язык его тела говорил ей, что он знает, что она моложе его и, кроме того, что она младше его как член семьи, поэтому он превосходит ее во всем, что имеет значение для собак, но все это было ничто, поскольку он уже чувствовал к ней большую привязанность и хотел, чтобы она следовала за ним и была его дамой.

Тихая юная Мэри наблюдала за всем этим с некоторой настороженностью. Она была новенькой в доме, это правда, но первые пять месяцев жизни она провела с обоими родителями, а также с братьями и сестрами и с братом отца, и в результате того, что она была так хорошо социализирована с собаками, у нее были отличные собачьи манеры и она знала, как себя вести. Всем своим видом и поведением она показывала лишь частичное подчинение – достаточное для начала. Она имела в виду, что готова уважать Бинго, но будет ждать развития событий, чтобы увидеть, какой может быть природа их будущих отношений.

Собаки, в конце концов, не привязываются друг к другу автоматически только потому, что делят жилое пространство. Скорее, многие собаки, живущие вместе, вступают в отношения, напоминающие отношения между братьями и сестрами или коллегами в офисе: они сразу же устанавливают ранги, но после этого часто довольствуются тем, что просто избегают конфликтов. Когда нужно предупредить друг друга о незваных гостях или сообща отогнать других собак, живущие вместе обычно действуют слаженно. Они часто путешествуют или охотятся вместе, особенно если живут за городом. Но такое сотрудничество означает просто дружеские отношения, не более того.

В отличие от Бинго, Вайолет не пыталась установить свой ранг. Вместо этого она, казалось, не могла справиться с проблемой под названием «Мэри». Действительно, Мэри была гораздо сильнее и энергичнее Вайолет, и у нее были большие блестящие белые зубы, зубы сильной собаки – не чета жалким зубкам Вайолет. Тем не менее во многих семьях маленькая пожилая собака легко доминирует над крупным молодым новичком благодаря силе своего характера, и Вайолет, возможно, было бы лучше, если бы она попыталась добиться некоторого психологического превосходства над Мэри, пока та была еще юной. Вакуум, возникший в результате неудачи Вайолет, стал для Мэри сигналом поиграть с ней, как кошка с мышкой, и тогда бедная маленькая Вайолет в ярости бросалась на Мэри, рыча, задыхаясь и пытаясь укусить. Мэри, казалось, неверно толковавшая отчаяние Вайолет, радостно танцевала вокруг нее, пока кто-нибудь из людей не прекращал это.

Однако больше всего Вайолет беспокоило то, что Мэри очень нравилась Бинго. Игнорируя Вайолет, Бинго проводил каждый день, пытаясь завоевать Мэри, расхаживая взад и вперед рядом с ней и слегка виляя хвостом. Вайолет часто пыталась его остановить. Она бросалась на него, тявкая и прыгая на него так, что ее грудь сильно ударялась о его плечо, как будто она пыталась отбросить его в сторону. Тогда Бинго резко оборачивался и рычал, а затем его лицо снова принимало умильное выражение. Он не мог долго поддерживать гнев, чтобы Мэри не поняла его неверно и не подумала, что является объектом его злости. Но даже таких коротких вспышек было достаточно для Вайолет, которая к тому времени уже находилась слишком низко в собачьей иерархии, чтобы даже думать об угрозах сопернице. Она уходила в дальний угол и сидела там в подавленном настроении.

Проблема достигла апогея, когда Мэри исполнился год и у нее появились признаки второй течки. Бинго удвоил свои усилия.

Он следовал за Мэри, куда бы она ни пошла. Кавалер ходил на цыпочках, пытаясь казаться выше. Мэри, казалось, чувствовала себя некомфортно от такого повышенного внимания. Обычно она старалась не обращать внимания на Бинго, но когда это становилось невозможно из-за его назойливости, она бросала на него тяжелый взгляд и уходила, иногда вскакивая на диван, где сворачивалась в тугой клубок и бросала на ухажера злые взгляды. Очевидно, у нее и в мыслях не было отвечать взаимностью мопсу.

Есть ли у собак мораль? У Бинго, безусловно, была. В данных обстоятельствах, учитывая его обожание Мэри, он по своей природе должен был хотеть сделать все, чтобы доставить ей удовольствие.

Но однажды ночью он бросил ей вызов, чтобы сделать то, что считал правильным. Несмотря на то что рассказ о его поступке раскрывает мое собственное постыдное поведение, я помещаю его здесь, потому что нахожу его одновременно загадочным и необычным.

У нас на кухне была огромная клетка с перегородками, в которой наши дети держали двух попугаев и трех белых мышей. В течение нескольких недель Мэри игнорировала эту мелкую живность, но однажды поздно ночью, проходя через тускло освещенную кухню, она, очевидно, впервые заметила их и набросилась на попугая. Конечно, он взлетел, напугав мышей и второго попугая, и вскоре Мэри в бешенстве металась вокруг клетки, пытаясь поймать паникующих обитателей клетки, хлопающих крыльями и снующих внутри. Я должна была остановить ее немедленно. Но так как собака не могла по-настоящему навредить попугаям и мышам, а только напугала их, я продолжала наблюдать за этой сценой и, вопреки своей совести, ничего не предпринимала.

Но вдруг что-то ударило Мэри в бок так сильно, что она вскрикнула и споткнулась. Это был Бинго, который незаметно пробрался на кухню и встал между изумленной Мэри и клеткой. Она тут же оправилась и, не обращая внимания на Бинго, снова бросилась к клетке. Но Бинго гавкнул очень властно, прямо рявкнул, и снова врезался в Мэри. Пораженная, она остановилась, а затем, как это часто бывает с собаками в растерянности, просто покинула сцену, отойдя в дальний конец комнаты, чтобы посмотреть, что будет дальше. Там она и осталась. Затем мы все затихли в полуосвещенной комнате. Бинго дрожал от волнения и тяжело дышал, настороженно глядя на Мэри. Мэри была ошеломлена таким неожиданным поворотом событий. Я сидела, пристыженная, а мыши и попугаи замерли. Бинго оставался на месте, как защитник обиженных, пока Мэри не вышла из комнаты. Затем я протянула к нему руку, извиняясь. Тихо, робко и очень нежно он коснулся языком моих пальцев.

Что произошло? Встал ли Бинго на защиту беспомощных мышей и попугаев? Думаю, что это возможно, но есть объяснения и получше. Он мог, например, воспринимать мышей и попугаев так же, как более крупные собаки воспринимают сельскохозяйственных животных – в качестве движимого имущества своих хозяев, нуждающегося в защите. Или, возможно, он воспринял сильное волнение Марии как ситуацию, вышедшую из-под контроля, и хотел восстановить порядок в доме. Однако, какова бы ни была его интерпретация, его поступок хорошо говорит о силе его моральных устоев. Дело в том, что влюбленные кобели склонны позволять своим самкам делать все что угодно, но Бинго не позволил Мэри делать то, что он считал неправильным.

* * *

Именно тогда в доме появилась четвертая собака. Это был Миша, чьи хозяева привезли его к нам домой для предварительного знакомства, чтобы он привык к своему новому жилищу перед их отъездом в Европу. Он ворвался в прихожую впереди них, натягивая поводок. Мы отпустили его как раз в тот момент, когда Мэри вышла из кухни, а Бинго с важным видом спустился по лестнице, чтобы посмотреть, кто стоит у двери. Обычная роль Бинго в таких случаях заключалась в том, чтобы громко лаять до тех пор, пока посетитель не пройдет, а затем поставить свои передние лапы на колени посетителя в знак приветствия или принятия. Потом Бинго высоко задирал голову и хвост и медленно шел впереди посетителя, как бы ведя его в дом. Готовый сделать то же самое и на этот раз, Бинго остановился как вкопанный при виде Миши, крупного незнакомца, а затем начал угрожающе надвигаться.

Но Миша практически не заметил Бинго. Зато он увидел Мэри. Он перепрыгнул через голову Бинго и остановился перед ней, а она тут же опустилась на локти, приглашая поиграть. «Догони меня», – говорила ее поза. И Миша погнался. Два соплеменника, обрадованные нежданной встречей, закружились по комнате, прыгая с дивана на стул, на подоконник, на стол и снова на диван. Их лапы почти не касались пола. Их глаза сияли, энергия рвалась наружу – эти две счастливые собаки были одним из самых прекрасных зрелищ, которые я когда-либо видела. Я могла бы смотреть на них вечно.

Тем временем Бинго пытался дать о себе знать. Ему хотелось медленно прохаживаться взад-вперед перед Мишей, глядя на него снизу вверх, демонстрируя свой более высокий статус. Но, поскольку Миша прыгал через мебель в погоне за Мэри, все усилия Бинго остались незамеченными. Когда Миша проигнорировал Бинго, мопс усилил свои угрозы. Бросившись поперек пути Миши, когда тот быстро отскочил от дивана, Бинго попытался укусить его за лапу. Однако ловкий и сильный Миша как бы совершенно случайно сбил Бинго. С ревом и рычанием мопс побежал за ним. Мы поймали Бинго и посадили в другую комнату. Миша и Мэри были так увлечены друг другом, что ничего не замечали. Миша даже не заметил, как ушли его хозяева.

Примерно через неделю после их первой встречи Мэри почувствовала себя готовой к спариванию. Игриво посмотрев через плечо на Мишу, она отвела в сторону хвост, так что он почти прижался к ее боку. Миша оседлал ее, закинув переднюю лапу ей на спину. Собаки увлеченно занялись сексом. Будучи девственницей, Мэри лишь раз взвизгнула, но не сопротивлялась. Вскоре они слились, а затем, прижав уши, с открытыми пастями и часто дыша, поскольку температура их тел резко возросла, партнеры перевернулись круп к крупу и опустились на пол. Спустя долгое время они разошлись, а потом повернулись друг к другу и начали целоваться, а затем вновь принялись резвиться. Дверь во двор была открыта. Собаки выбежали на улицу, чтобы радостно гоняться друг за другом.

К чести Бинго, который присутствовал при всем этом, следует сказать, что он радовался за эту гармоничную пару. Он с довольным видом поглядывал и на Мишу с Мэри, и на нас, как бы приглашая нас выразить одобрение этому знаменательному событию. Но большую часть времени он держался в дальнем конце комнаты, подальше от хаски, и подошел к ним лишь раз или два, словно желая поздравить (так делают многие собаки в присутствии «брачной пары»).

Мэри никогда не симпатизировала мопсу. Она ни разу не ответила на его призывы, в отличие от многих сук, которые отдаются либо более чем одному кобелю за раз, либо разным самцам в разные дни, в результате чего щенки одного помета имеют разных отцов. Мэри так заботливо берегла себя для Миши, что, выходя на улицу, чтобы помочиться, не оставляла меток, как это часто делают самки в течке. В последующие годы, когда у нее уже не было Миши, она вовсю афишировала свое сексуальное состояние. А в более поздние годы она продемонстрировала готовность принять других собак (однако Бинго так и остался обделенным).

Со дня знакомства Миша и Мэри ели вместе, выходили на прогулку вместе и спали бок о бок. Когда хозяева Миши пришли забирать его после предварительного визита домой, его пришлось тащить, а через час он вернулся, перепрыгнув через свой забор. Затем он выпустил Мэри из нашего двора, прокопав лаз под забором, и она стала его спутницей в путешествиях. Они пропадали целыми днями, а иногда даже уходили на всю ночь, и по утрам я обнаруживала их спящими на крыльце. Когда мы были вынуждены не выпускать Мэри из дома из-за закона о поводке, она ждала своего супруга у двери, а когда он входил, она быстро подходила к нему и зарывалась носом в его мех. Миша при этом стоял неподвижно, терпеливо ожидая, пока она изучала его. Кстати, именно поэтому собаки катаются на наших вещах. Это очень социальные существа. Они приносят запахи домой и делятся информацией.

С этого времени дом Миши был там, где находилась Мэри. К ней он возвращался из путешествий. Пока Миша отсутствовал, Мэри ждала его, сидя у двери или глядя в окно.

Когда она видела его, то сразу вскакивала, так что мы знали, что нужно открыть дверь и впустить бродягу. Согласно распространенному предубеждению, собакам неведома верность. Это не так. В полной мере, как и любая человеческая история любви, история Миши и Мэри демонстрирует эволюционную ценность романтической любви. Сила, которая двигала Ромео и Джульеттой, не менее сильна и важна, если ее проявляют представители животного мира. Сила связи помогает убедить самца в том, что именно он, а не другой кобель, является отцом всех рожденных щенят и что оба родителя настроены на сотрудничество, когда придет время их воспитывать.

Эти щенки стали пятым, шестым, седьмым и восьмым членами нашего собачьего сообщества. Они родились ранним майским утром после тяжелой ночи. Не обращая внимания на коробку для щенков, которую мы поставили, Мэри выбрала место в глубине моего шкафа и оставалась там вплоть до начала родов. Однако потом она запаниковала и начала отчаянно искать место получше. Собака металась вверх и вниз по лестнице с безумными глазами, ее бока вздувались, кровь и амниотическая жидкость испачкали ее красивые меховые панталоны. Миша был со своими хозяевами, а Бинго и Вайолет находились рядом, смотрели и убирались с ее дороги каждый раз, когда она проносилась. Что бы мы ни делали, чтобы успокоить Мэри, ничто не помогало. Не имея опыта и столкнувшись с самым критическим моментом своей жизни, собака была напугана и чувствовала себя очень одинокой.

В конце концов она решила лечь со мной на мою кровать, и как раз вовремя. Появился белый щенок – он стал моим любимым ездовым псом Сьюзи, героем-победителем зимних троп, который в последние годы своей жизни, подобно отцу, свободно путешествовал, правда, не по городу, а по лесам, где встретил самку койота и женился на ней. Но это уже другая история…

Едва белый щенок сделал первый вдох, как за ним последовал черный щенок, его грозный брат Виндиго. За ним последовала пара близнецов, мальчик и девочка – Зуи и Мойра, серые с белым, как Миша. Когда начались роды, Мэри коротко взвизгнула, но почти сразу же отбросила свой страх и боль и принялась за работу. Повинуясь закону природы, она засовывала голову под приподнятое бедро и, прижавшись пастью к вульве, освобождала каждого появляющегося щенка от плодного пузыря. Облизывая языком и покусывая резцами, роженица снимала пузырь с ноздрей каждого щенка, пока тот не оказывался освобожденным до бедер, с пузырем, собранным, как рубашка, вокруг пупка, и пуповиной, лежащей между острыми зубами Мэри. Затем она деликатно перегрызала пуповину и проглатывала пузырь. Как только выскользнул послед, она проглотила и его. Мэри так быстро справлялась с каждыми родами и поддерживала в такой чистоте свое тело и новорожденных щенков, что к тому времени, когда маленькая Мойра благополучно появилась на свет, ей уже нечего было вылизывать. После этого Мэри свернулась в клубок. К моему большому удивлению, она подняла глаза и взглянула на меня почти враждебно. «Чего ты на меня уставилась?» – будто спросила она.

Мне казалось, что я вообще ничего не вижу, кроме сжавшейся в клубок Мэри, ее высоко поднятой головы и ушей. Ее глаза были жесткими, взгляд был твердым и прямым, словно она осуждала меня. Бедра для собак – то же самое, что руки для людей, когда дело доходит до укрытия младенцев. Узкие бедра Мэри скрыли ее щенков, как будто их вовсе не было. «У тебя все хорошо? Хочешь попить воды?» – спросила я, предлагая ей миску. Собака холодно посмотрела на меня, словно впервые видела. Я решила выйти из комнаты. Вернувшись позже, я попыталась приподнять ее бедро, чтобы посмотреть на щенков. Выражение морды Мэри не изменилось, но она сжалась еще сильнее. Стало понятно, что для того, чтобы рассмотреть щенков, нужно приложить усилия и разжать бедра Мэри. Я не хотела этого делать. Вместо этого я предложила ей воду, молоко и еду. Но это было не то, чего она хотела. Она хотела остаться в одиночестве, и я снова вышла. Когда я пришла к ней в третий раз, она решила ненадолго довериться мне. Собака рванулась вниз и наружу, чтобы облегчиться, а затем моментально прибежала обратно, страшно запыхавшись. Мэри вскочила на кровать и устроилась со своими младенцами, которые к тому времени были уже совсем чистенькими. Щенки крепко спали, плотно прижавшись друг к другу. И до самого конца своей долгой жизни Мэри была преданной и замечательной матерью.

На следующий день хозяева Миши привели его познакомиться со щенками. Никто из нас не был готов к тому, что произошло. Миша вбежал в комнату, как обычно, бодро и дружелюбно, но при виде Мэри остановился как вкопанный и резко переменился. Он немного пригнулся, опустив голову, уши и хвост, и замер неподвижно посреди комнаты, глядя на Мэри. К тому времени ее уговорили использовать для щенков подходящую коробку, и она лежала в ней в дальнем конце комнаты, свернувшись калачиком и крепко прижав своим сильным бедром всех четверых щенков. Но голова у нее была высоко поднята, уши стояли прямо, глаза широко раскрыты, и она пристально смотрела на Мишу через край ящика. Ее губы были оттянуты назад, но видны были только резцы. Однако выражение ее морды было неласковым.

Казалось, Мэри в любой момент может показать клыки. Ни грамма приветливости, но и ни грамма страха. Это была собака, готовая броситься на кого угодно ради своих щенков. Тем не менее, будучи умной собакой, она понимала, что по крайней мере в этот момент ей не придется этого делать. Мгновение две собаки просто смотрели друг на друга. Мэри казалась очень резкой и настороженной, а Миша прямо излучал осторожность и благожелательность. Потом Миша очень медленно еще ниже опустил голову, подтянул живот, и, не сводя глаз с Мэри, отрыгнул съеденную пищу.

Хозяева Миши тут же принялись высказывать предположения, объясняющие странный поступок. Возможно, мысль о щенках заставила его нервничать. Возможно, его тошнило от волнения или ревности. Но не это было причиной его рвоты. На самом деле он таким образом давал понять Мэри, что будет кормить ее и их детей. Он отдавал ей еду, которая в данный момент была у него с собой, и этот подарок был обещанием большего. Так взрослые волки кормят своих детенышей.

Таким образом, загадка, предложенная Мишей, заключалась не в том, почему его вырвало, а в том, как он узнал о щенках. Ему было всего два года, он был воспитан людьми и не имел опыта собачьего отцовства.

Миша определенно не мог видеть щенков, лежащих глубоко в коробке. Так откуда он узнал, что они там? На этот вопрос нелегко ответить.

Поскольку щенки не издавали никаких звуков, он не мог их услышать, а поскольку – по крайней мере, для человека – они не имели запаха, он, вероятно, не мог их и унюхать. Однако как он мог бы узнать, что означает этот запах? Несомненно, поведение Мэри подсказало ему, что что-то изменилось с тех пор, как он видел ее в последний раз, но, не имея опыта, как он мог знать, о чем говорило ее поведение? Однако Миша все знал и ясно показал это.

Как отец Миша был чем-то вроде волков с Баффиновой Земли. Когда его щенки были маленькими, ему не очень нравилось, когда они возились вокруг его лодыжек, но предпочитал находиться выше, чем они. Если щенки возились на полу, он мог запрыгнуть на стул или диван. Когда его щенкам было около четырех месяцев, он иногда брал старшего в путешествие. Сначала я была в ужасе, обнаружив, что Миша и белый щенок исчезли (Миша перепрыгнул через забор, а щенок протиснулся под ним через свежевырытый лаз). Я беспокоилась не только потому, что родительские чувства Миши не были доказаны, но и потому, что я не знала ни о каких поведенческих прецедентах у волков, чтобы Миша мог обратиться к своим инстинктам в экстренных ситуациях. Я мысленно видела, как Миша увлекается чем-то и забывает про своего щенка, который в этом момент будет далеко от дома и потеряется без проводника. Но этого не произошло. Со временем стало ясно, что Миша никогда не уходил далеко, когда с ним был маленький Сьюсси. И, очевидно, он не двигался слишком быстро, не пересекал опасные магистрали и не заходил на территорию злого сенбернара. В основном, насколько я могла судить, он проходил через задние дворы домов или держался у границ большого кладбища, где движение было медленным и опасные собаки не застали бы их врасплох. Если бы я случайно не разговорилась на кладбище с одним из служителей, то могла бы так никогда и не узнать, где бродили эти собаки. На путешествия с неопытным щенком Миша меня не приглашал.

Тем не менее я подозреваю, что белый щенок Сьюсси получил свои непревзойденные навигационные навыки, путешествуя в детстве с отцом. Этот опыт хорошо пригодился ему на протяжении всей его долгой и интересной жизни, особенно в одну морозную ночь в Нью-Гэмпшире, когда, совсем старый и ослабевший, он ушел в лес с сильную метель. Возможно, он думал о своей возлюбленной – самке койота, которая некоторое время назад исчезла из тех мест. В отчаянии я бегала по лесу, искала и звала. Наконец я увидела Сьюсси, шагающего сквозь вихри снега. Он направлялся не на мой голос, а в сторону дома. Этот пес ни за что не мог сбиться с верного пути, потому что восемнадцать лет назад его отец научил его безошибочно ориентироваться в любой местности.

* * *

Сьюсси был первенцем и достиг самого высокого ранга в помете. Он стал самым высокоранговым кобелем в нашей группе после Миши. Вторым после него был родившийся следующим черныш Виндиго, а третьим был близнец-кобелек Зуи. Хаски не считались с Бинго, хотя, будучи щенками, поначалу уважали его. Сьюсси и Виндиго были почти одинаковы по росту и весу, а социальная разница между ними была почти незаметна. Они прожили всю жизнь вместе, всегда идеальные друзья. Они никогда не ссорились и только один раз, насколько я знаю, объединились, чтобы сразиться с кем-то еще. Их противником был молодой коричнево-белый хаски моего друга, которого я временно согласилась приютить. К моему удивлению, в этом молодом хаски сочетались невоспитанность и завышенное самомнение. Он действительно пытался доминировать над моими старшими собаками. Долгое время Сьюсси и Виндиго игнорировали его. Если псы не исключают возможность драки, они обычно не откладывают это в долгий ящик и сразу же начинают выяснять отношения. В данном случае драки при первом знакомстве не случилось, я решила, что все в порядке.

Очевидно, Сьюсси и Виндиго не чувствовали нужды доказывать что-либо наглому новичку или заставлять его признать их высокий статус. Однако это не означало, что они были готовы вечно терпеть его позерство. Однажды, к моему удивлению, они решили поставить на место этого молодого коричнево-белого пса, объединившись с двумя своими племянниками. Гостю порядком досталось, когда я вмешалась в эту битву. Я прорвалась через кольцо собак и бросилась на гостя-выпендрежника, который, при всем своем прежнем высокомерии, безошибочно понял, что ему угрожает. Осознав наконец свое заблуждение, он не стал возражать против того, чтобы я прижала его к земле, и сразу притих, умерив свой гонор. Мои собаки видели во мне только препятствие и метались вокруг, пытаясь подобраться к своей жертве и укусить его еще разок. Лежа на земле, я могла смотреть им прямо в глаза. Я не видела в них ни гнева, ни страха, ни угрозы, ни лютой агрессии – только ясность и подавляющую решимость. Такова психологическая сила высокого статуса (по крайней мере, у собак).

Практически все собачьи разборки вызываются разногласиями по поводу статуса, которые на самом деле являются вопросами ранга. Порой это приводит к тому, что собаки кусают детей. Большинство собак охотно подчиняются взрослым людям, но главенство детей они не признают. По мнению собак, дети еще не заслужили высокого статуса. При этом чаще всего собаки не кусают детей всерьез, а наносят просто удары зубами. Это дисциплинарные меры, которые собаки применяют к собственным щенкам. Насколько я могу судить, собаки так поступают только тогда, когда так или иначе их щенки недостаточно послушны или, другими словами, претендуют на более высокий статус. Когда собака хочет дисциплинировать своих щенков, она обнажает передние зубы до десен и сильно ударяет щенка боковой стороной длинного клыка, часто сопровождая удар коротким, но устрашающим рычанием. Все это происходит очень быстро и, конечно же, для испуганных людей-наблюдателей выглядит как ужасный укус, особенно если собака таким образом воспитывает человеческого ребенка. Однако это, повторяю, не укус, и на коже детей от такого удара никогда не остается следов.

В отличие от коричнево-белого хаски, большинство собак учатся признавать высокий статус своих владельцев очень рано, еще в щенячьем возрасте. Однажды это спасло жизнь маленькому йоркширскому терьеру, который в клетчатой куртке и сапожках, с лентой на голове прогуливался на поводке мимо моего дома. Я как раз собиралась в поездку, а мои собаки стояли на тротуаре, готовые запрыгнуть в машину, когда, к моему ужасу, они бросились вдогонку за этим малышом. Что еще хуже, вместо того, чтобы остановиться на некотором расстоянии от йорка, как это делают собаки при встрече с другой собакой, они рванули прямо к нему, словно он был кошкой или кроликом.

Я закричала, хозяин йорка тоже крикнул предостерегающе. Сам терьерчик завизжал и перекатился на спину. Это остановило моих собак на полпути. Они внезапно замерли и уставились вниз на неподвижное маленькое существо у своих лап, которое, зажав хвост между ног, в ужасе смотрело на них снизу вверх, бесконтрольно выпуская мочу. Что произошло? Увы, владелец йорка слегка сбрызнул его одеколоном. Этот запах и его франтовской наряд так изменили песика, что мои собаки приняли его за какой-то другой вид. Вероятно, они не удосужились даже задаться вопросом, что это было; главным для них было то, что это была явно не собака, по их мнению. Этот маленький йорк спасся благодаря своей сообразительности, а не моим крикам. Перекатывание на спину, поджимание хвоста и мочеиспускание, словно он был маленьким щенком, и даже его визг вмиг показали, что это собака с очень низким статусом. Да, он очень вовремя успел предупредить мою свору хаски – прирожденных охотников.

Пока собаки с низким статусом знают и соблюдают свое место, им не нужно бояться нападения со стороны высокоранговых собак. Кроме того, уважительная демонстрация низкого ранга может гарантировать членство в группе собаке, которая была бы исключена, если бы она соперничала с высокопоставленными членами группы. Собаки любят, чтобы их общество было хорошо упорядочено, и с этой целью присваивают ранги, словно располагаясь на ступенях лестницы: самцы с одной стороны, самки – с другой. В некоторых собачьих сообществах система иерархии настолько охотно принимается, что трения наблюдаются очень редко. Это залог спокойствия и мира. Когда собаки знают, кто есть кто, они не устраивают драк.

ИДЕАЛЬНОГО социального равновесия достичь трудно. Это стало ясно нам и нашим собакам через год после рождения щенков Мэри, когда в нашей группе произошли серьезные изменения. Той весной хозяева Миши отдали его другим людям. Мы, конечно, хотели его оставить у себя, но некоторые из наших соседей были настолько яростно настроены против него, что мы не смогли этого сделать (к тому же закон был на их стороне). Вместо этого его владельцы нашли для него дом в другом штате, в сельской местности. Новые хозяева Миши хорошо относились к собакам, так что мы были уверены, что он счастлив, за исключением того, что пес скучал по своей семье. Да и его семья тосковала по нему. И он, и Мэри знали, что произошло что-то ужасно плохое, когда его хозяева пришли за ним в последний раз, так что Мэри изо всех сил пыталась последовать за Мишей. Когда ей не дали этого сделать, она бросилась к подоконнику и, стоя на задних лапах, смотрела, как Мишу заталкивают в машину. После этого Мэри неделями сидела у окна, высматривая и ожидая Мишу. Наконец она, должно быть, осознала, что он больше не придет. Что-то случилось с ней в этот момент. Собака впала в депрессию. Она двигалась медленнее, была менее отзывчива и довольно легко раздражалась из-за вещей, на которые раньше не обратила бы внимания. Она также проявляла меньше интереса к своим детям, хотя к тому времени они уже почти выросли.

Ее несчастье разбило мне сердце. Я стала давать ей шарик мороженого каждый вечер, примерно в то время, когда приходил Миша.

Она ненадолго оживлялась и ела мороженое (она его очень любила). Это помогало ей на короткое время. Но даже для собаки еда не работает как панацея. Мэри так и не оправилась от своей утраты, и хотя она не утратила своего места альфа-самки, она не проявляла никакой заинтересованности в установлении постоянной связи с другим самцом, хотя с годами к нам присоединилось несколько подходящих кобелей.

Той весной дочь Мэри по кличке Мойра уехала со своим хозяином – студентом, который жил в нашем доме. А брат-близнец Мойры, Зуи, уехал жить в семью брата моего мужа. Осенью того же года в нашем поле зрения появились маленькая сука динго по кличке Вива и взрослая сука хаски, которую звали Коки. Вива была такой маленькой, что я завернула ее в свою рубашку, чтобы она согрелась, кормила ее из детской бутылочки и помогала ей справлять нужду, поглаживая ее паховую область ватным шариком, как ее мать делала бы языком.

Коки была настоящей индейской собакой. Она родилась в индейской деревне на Аляске. Коки оказалась одним из самых умных существ, которых я когда-либо знала. Я хотела, чтобы она стала ведущим в собачьей упряжке, и она в совершенстве выполнила эту задачу, как только преодолела свои страхи. Очевидно, собачья жизнь была менее радужной в дальних северных деревнях: звук чего-нибудь, просвистевшего в воздухе, – веревки или, может быть, палки – превращал Коки в желе, так что она опускалась на землю, шерсть вставала дыбом, зубы стучали, в глазах плескался страх. Так же на нее действовал и мужской голос с пьяной интонацией.

Бедная собака так и не оправилась от ужасов жизни на Аляске, но усвоила, что в нашей собачьей упряжке никто не причинит ей вреда, даже если что-то пойдет не так, пока она будет ведущей и, следовательно, как бы ответственной. Коки была мне благодарна. Мы с ней на протяжении многих лет наслаждались ездой по зимним тропам.

Ей пришлось вливаться в собачий коллектив. Поначалу она попеременно то враждебно относилась к другим собакам, то боялась их, что, как мне показалось, много говорило о ее раннем опыте ездовой собаки. Мэри любила Коки не больше, чем Коки ее, и они набрасывались друг на друга при каждом удобном случае. Излишне говорить, что я пыталась держать этих двух самок отдельно, и в большинстве случаев мне это удавалось. Пока Коки бродила по моему кабинету и на переднем дворе, Мэри гуляла по кухне и на заднем дворе с другими собаками. У Коки была я, а у Мэри была стая. Когда мы катались на собачьих упряжках, Мэри оставалась дома или в машине (у нее болела лапа), а Коки вела за собой остальных. Итак, несмотря на то, что Коки в конце концов подружилась с другими собаками и стала вожаком в рабочее время, Мэри была настоящим, признанным вожаком – Собакой Номер Один среди всех самцов и самок, включая Коки, и все это знали.

Неудивительно, что господство Мэри над Коки означало не то, что она приняла Коки в группу, а скорее то, что у нее была власть отогнать Коки, и, таким образом, разделение двух сук по-прежнему было необходимо. Такое распределение позволяло обеим собакам мирно сосуществовать, когда у них началась течка.

Кто знает, отчего у собак начинается течка? Из-за длинных ночей и коротких дней? Из-за того что короткие дни становятся длиннее? Потому что у других собак началась течка? Из-за неизвестных феромонов? Как бы то ни было, собаки в группах склонны к одновременной овуляции (это замечается и у женщин). Среди моих собак процесс начинали, как правило, высокоранговые самки, и в том же году к ним присоединилась молоденькая динго Вива. Малыш мопс Бинго дал понять всем этим дамам, что готов стать их мужем, но ни одна из них не восприняла его всерьез.

Кто может размножаться в группе диких псовых? Конечно, только доминирующая пара, так как для того, чтобы вырастить всего один помет, требуются напряженные усилия всех членов стаи. Но если один из доминирующей пары отсутствует, что тогда? Если отсутствует самка, самец может спариться с одной из своих дочерей. Видимо, инцест между отцом и дочерью не кажется слишком предосудительным представителям семейства псовых. Но инцест между матерью и сыном – кажется, совсем другая история. По причинам, известным собакам, но не нам, многие собаки-матери не спариваются со своими сыновьями. И, конечно, Мэри не стала бы этого делать. Однако, как ни странно, табу, которое Мэри ощущала так сильно, не разделялось ее сыновьями, которые не стеснялись приближаться к ней. Оба кобеля продолжали приставать к ней и, наконец, стали очень настойчивы. Сьюсси даже однажды схватил Мэри за хвост и потащил к себе. Однако она не позволяла им и не поворачивалась к ним задом, чтобы они не застали ее врасплох. Вместо этого, когда они подходили слишком близко, Мэри поворачивалась к ним мордой, садилась и показывала зубы.

Коки и Вива, напротив, могли выбрать любого из самцов. Однако, как ни странно, ни одна из них не выказывала никаких признаков желания спариться с кем-либо. Насколько я могла видеть, они не оставляли меток, не демонстрировали свое желание и не приглашали никого. На взгляд человека, для этого не было очевидной причины. И все же я подозреваю, что Мэри каким-то непостижимым образом принуждала их. В дикой природе альфа-волчицы часто способны удерживать подчиненных самок от беременности исключительно силой своего характера: альфы не одобряют подчиненных, принимающих самцов, и подчиненные это знают.

Альфа-волчицы сообщают о своих чувствах, глядя на подчиненных самок, когда к ним приближаются самцы. Обычно одного взгляда достаточно, чтобы заставить подчиненных сесть. Похоже, именно это Мэри и делала с Коки и Вивой, которые, пока у них длилась течка, казались очень подавленными. Но я хотела, чтобы Коки повязали, потому что знала, что ее щенки будут очень хорошими ездовыми собаками. После того как я перевезла ее в такое место, где Мэри не могла знать, что та делает, я поместила ее вместе со Сьюсси.

Возможно, социальные ожидания также слегка принуждают самцов. У Сьюсси тоже почти не было энтузиазма. Но я держала их вместе до тех пор, пока они не спарились. Все прошло хорошо. Во время акта они были весьма трогательно нежны друг с другом, хотя от всего процесса в целом получали мало радости, а когда все кончилось, без дальнейших церемоний расстались. Наверняка Мэри поняла, что произошло, – после она подошла к Сьюсси и понюхала его пенис. Наверняка она учуяла секрецию Коки.

Через несколько дней к нам вернулся третий сын Мэри, Зуи, потому что семья брата моего мужа не могла приспособиться к его скитаниям. Едва Зуи вошел в дверь, как Мэри бросилась прямо к нему, развернулась, сдвинула хвост вбок и приняла бы его тут же, если бы мы их не остановили. Ее готовность породила загадку: почему ей оказался нужен он, а не его братья? Она это знала, а мы нет. Возможно, она не узнала Зуи. Когда он уехал почти год назад, он еще был подростком, а вернулся уже взрослым псом. При этом от него пахло чужим домом. Неудивительно, что Мэри не помнила, кто он такой. Однако, когда после более чем двухлетнего отсутствия одну из дочерей Коки привезли к нам в гости, все присутствующие, как наша семья, так и ее владельцы, считали, что Коки и ее дочь узнали друг друга.

Но узнала ли Мэри Зуи или нет, на самом деле не имело значения. В конце концов, единственное, чего Мэри хотела от Зуи, – осеменение. С другой стороны, ни тогда, ни позже она не предпринимала никаких действий, чтобы быть с ним, играть или путешествовать с ним, как она делала с Мишей. Он был третьим на верхушке мужской иерархии, когда ушел от нас, и незмедлительно и охотно занял то же место, когда вернулся, – возможно, потому, что его прежний статус цеплялся за него или, возможно, потому, что первое и второе места были заняты состоявшимися собаками, которые были сильнее его. И, возможно, Мэри не хотела видеть его постоянным супругом из-за его относительно низкого ранга. Считала она его незнакомцем или нет, но подходящего партнера она в нем явно не видела.

Любовь между собаками очень трогательна, но не менее трогательна, на мой взгляд, деловая сексуальная встреча, когда сука, которую кобель интересует слабо или совсем не интересует, стремится только размножаться. Одно функциональное спаривание, свидетелем которого мне довелось стать, казалось особенно безличным, и, несомненно, Мэри имела в виду нечто подобное. Эпизод произошел на тротуаре в Сан-Хосе, Коста-Рика, где маленькая сука принимала высокорангового кобеля. Четыре других кобеля ждали своей очереди, в то время как один кобель (Собака Номер Два в иерархии собравшихся) охранял спаривающуюся пару, негромко рыча на прохожих, подошедших слишком близко. Расставшись, в отличие от Миши и Мэри, которые радовались вместе, коста-риканские собаки даже не переглянулись, а, повернувшись спиной друг к другу, сели на противоположных сторонах тротуара и провели следующие несколько минут за вылизыванием своих гениталий. Закончив, сука встала, но это движение вызвало новый выброс спермы, поэтому она села и снова подмылась. Когда она закончила, высокоранговый пес уже ушел. Она ушла, сопровождаемая другими самцами в порядке их рангов, причем каждый из них уделял местонахождению своих коллег больше внимания, чем любой из них обращал на нее. Подобно людям, стоящим в очереди за билетами на концерт, эти кобели, казалось, были в основном озабочены тем, чтобы никто не прошел вперед очереди. Спаривание Мэри было бы таким же бесстрастным.

Я хотела бы завершить наблюдение, хотя бы для того, чтобы увидеть, как самка ведет себя с другими самцами, но я не могла. К сожалению, был вечер, и тротуар, выбранный собаками, находился прямо напротив шумного бара в безлюдном районе города. Я была с научной писательницей Сай Монтгомери, и мы решили, что завсегдатаи бара могут неверно истолковать мотив двух американок без сопровождения на пустой улице ночью, наблюдающих за совокуплением собак. Ситуация была двусмысленной, и поэтому мы ушли.

* * *

Когда, наконец, у маленькой динго Вивы началась течка, она знала свое место и показала всем нам, что не думает о том, чтобы спариться с кем-то. Во всяком случае, не тогда, когда Мэри бросала на нее неодобрительные взгляды. Кем, в конце концов, была Вива, чтобы рожать? Если бы группа была дикой и пыталась обустроить логово, Вива ни за что не стала бы матерью. Она была бы одной из охотящихся помощниц и нянек, если бы ее присутствие вообще терпели. Я выпускала ее во двор в одиночестве, чтобы та могла справить нужду, что она делала очень осмотрительно, вообще не оставляя меток и сразу же возвращаясь в дом. Однако однажды, наблюдая за Вивой из окна, я увидела, как чей-то спрингер-спаниель перемахнул через забор и рухнул рядом с Вивой. Позже я узнала, что его звали Мисти, но в тот момент я его впервые видела. Его внезапное появление напугало Виву, которая, будучи дикой, не терпела неожиданностей, и к тому же была очень застенчива. Она побежала к кухонной двери, а я вылетела из дома как раз в тот момент, когда спаниель запрыгнул было на Виву. Громко завизжав, она перевернулась на спину, зажав хвост между ног, чтобы прикрыть вульву, в позе безоговорочного неприятия, но в то же время испуганного подчинения. Но спаниель мужественно оседлал ее. Хотя Вива боролась с ним, извиваясь, крича, брыкаясь и кусаясь, и хотя я кричала и размахивала руками, несясь к ним, за то время, пока я пересекла двор, Мисти проник в нее и выпустил сперму. Так что ничего не оставалось делать, кроме как ждать. Я была в ярости, перепуганная динго изо всех сил пыталась встать и горько плакала по-собачьи, а спаниель с извиняющимся видом стоял над ней, но смотрел на меня с некоторой тревогой, пытаясь понять, не грозит ли ему опасность. Конечно, она ему не грозила – действия собак нельзя оценивать по человеческим меркам. Когда собаки разошлись, я открыла калитку и отпустила горе-ухажера с миром. В конце концов, он нас кое-чему научил: собаки могут насиловать.

Так закончилась коллективная течка. Коки была беременна от Сьюсси, Вива была беременна от спаниеля (мы сделали инъекции от нежелательной вязки, но безрезультатно), а Мэри, которая в качестве альфа-самки по собачьим правилам должна была являться единственной беременной собакой, как раз-таки беременной не была. Прошло два месяца. Коки была готова рожать. Поскольку эти щенки были моей идеей, а не Коки или чьей-либо еще, я обустроила в своем кабинете коробку для щенков, где она могла родить незаметно и беспрепятственно. Это было человеческое событие, а не собачье, как я это понимала. Коки поняла. Она довольно легко и быстро родила пятерых симпатичных щенят, но ее гнездо, когда она закончила, не было таким чистым, как у Мэри. Кроме того, хотя она улыбалась, когда люди подходили к ней, и довольно охотно показывала своих щенков, иногда она казалась беспокойной, проводила меньше времени в своей коробке, чем Мэри, и часто раздражалась на щенков. Однажды поздно ночью она очень сильно ударила своего маленького первенца краем зуба, и его скулеж заставил нас всех – и собак, и людей – прийти в комнату. Хотя щенок лежал на полу и все еще плакал, Коки лежала в своей коробке, как будто ничего не происходило.

Однако это не означает, что она не была хорошей матерью. Она была прекрасной матерью, защищавшей своих детей, и по большей части относилась к ним хорошо. Просто Коки не была похожа на Мэри. В конце концов, под материнством эти две собаки понимали разные вещи. Мэри родила на моей кровати в полной безопасности. У нее был муж, который ее любил, плюс поддержка и помощь всех вокруг – не только Миши и хозяев, но и двух мопсов, которые в этом контексте выполняли роль второстепенных собак, или помощников. Первый опыт Коки в родах, напротив, был далеко на севере, на цепи на дворе для собак. Судя по ее ощущению необходимости бороться за выживание в тот момент, когда она только появилась в нашем доме, отношения Коки с ее бывшими товарищами по команде нельзя было назвать дружескими. Ей было незнакомо чувство безопасности, которым наслаждалась Мэри.

А что касается ее второго помета, как Коки представляла себе будущее своих щенков? Два щенка из первого помета Мэри два года спустя, уже взрослые, все еще были с ней. Кто знает, что случилось с первыми щенками Коки и насколько маленькими они были, когда их забрали. Первый опыт родов сделал Мэри сильной и властной. Первый опыт заставил Коки грустить и бояться.

И все же, возможно, беспокойство Коки было связано не только с будущим, но и с прошлым. Наверняка Коки знала, что Вива беременна, и чувствовала, что ей нужно будет принять меры для спасения собственных щенков. Бедная маленькая Вива, конечно, понимала, что что-то не так; она часто скулила и прижималась ко мне, когда приближалось время ее родов. В свои восемь месяцев она сама была еще ребенком, и ей было страшно. Мой муж как раз в это время был в отъезде, и поэтому Вива спала рядом со мной на кровати. В то время я работала вне дома, и я не могла брать ее с собой, но в день ее родов я взяла отпуск. Вива родила на моей кровати глубокой ночью, плотно прижавшись ко мне, и, хотя казалось, что она испытывает сильную боль, она справлялась со всем довольно медленно, но в целом хорошо. За два часа она родила пятерых нежных щенков, трех кобельков и двух сучек. Все они были одинакового размера, с одинаковой короткой шелковистой шерстью, и все серовато-коричневого цвета, цвета земли, цвета всех диких щенков при рождении.

Из трех матерей Вива казалась наименее искусной. Она была молода, это правда, но Мэри, собачья Мать-Земля, была всего на несколько месяцев старше Вивы, когда она так успешно родила свой первый помет. Но Мэри хотела щенков, а Вива, похоже, нет. Это не значит, что она их не любила. Она никогда не выглядела раздраженной, щенки не доставляли ей беспокойства, и она не отвергала их.

Напротив, она подходила к ним очень нежно, хотя и нерешительно. Могло показаться, что это не ее щенки, но Вива хотела бы, чтобы было иначе. Она достаточно часто кормила их молоком, но в остальном проводила с ними очень мало времени. Как правило, Вива оставляла их в гнезде, которое я сделала для нее прямо возле моей кровати, чтобы им было всегда тепло, в то время как она сидела посреди комнаты, напряженная и застывшая, явно огорченная, и иногда дрожала, словно боялась быть со своими щенками, но в то же время боялась их оставить.

Через два-три дня я вернулась на работу, оставив Виву с ее щенками в моей спальне, Коки с ее щенками на кухне, а других собак на улице, где они не беспокоили бы новоиспеченных матерей. За собаками присматривали члены нашей семьи, включая домработницу. Но когда я пришла домой днем, я почувствовала, что случилось что-то ужасное. В доме было абсолютно тихо. Моих детей не было дома, как это обычно бывает в это время дня; муж был в отъезде, а домработница отдыхала. Все было так, как должно быть. Так что беда произошла не у людей. Но обычно, когда мы приходили домой, собаки встречали нас.

В тот день никто не появился, вокруг была абсолютная тишина. Я поднялась по лестнице. Вива, съежившись и дрожа, сидела возле дверей моей спальни. В тишине она посмотрела на меня.

Я прислушалась и услышала стук когтей по полу. Я прошла спальню мимо Вивы. Гнездо Вивы было пусто, а Коки, выглядевшая крайне огорченной, нерешительно шла ко мне со щенком в пасти. Я попросила ее отдать его мне. Слегка наклонив голову, Коки просто положила его на пол. Затем она повернулась и вышла из комнаты. Я слышала стук ее когтей на лестнице. Она медленно спускалась к своим собственным щенкам.

Щенок не пострадал. Я посадила ее обратно в гнездо, обыскала дом и нашла остальных щенков Вивы, лежавших мертвыми в разных местах, куда Коки носила их и душила. Трое уже остыли, а двое были еще мягкими и довольно теплыми. Получается, Коки убивала их в течение долгого времени, возможно, больше часа. Причем она убивала их, встряхивая, потому что крови не было видно. Снаружи другие собаки сбились в кучу и смотрели на нас через стеклянную дверь. Думаю, они поняли, что произошло, и, должно быть, видели по крайней мере одно убийство – один труп лежал в пределах их видимости. Я ожидала, что убийство сильно взбудоражит собак, но вместо этого они казались очень подавленными. Храбрый маленький Бинго стоял неподвижно на пороге, направив на меня выпученные глаза и приплюснутые уши. Даже его хвост был уныло раскручен.

Так мы все стояли и смотрели друг на друга через стекло. Я пыталась понять то, что собаки уже знали. Да, с собачьей точки зрения эти убийства были неизбежны. Так и было. Если собаки видели себя группой, то группа может вырастить только один помет и двух пометов быть не может. Коки была собакой с более высоким статусом, а Вива – собакой с низким статусом. Щенки Коки имели право на жизнь, а щенки Вивы – нет. Коки сделала то, что должна была сделать, и другие собаки знали об этом. Даже Вива знала это, что объясняло ее отчужденность по отношению к щенкам. Она могла бы сразиться с Коки; в другое время и в других ситуациях она даже побеждала Коки. Но в тот день Вива тихонько стояла в стороне, как будто и сама считала, что ее щенки не имели права жить.

Наверное, более трогательными, более интересными, чем чувства Вивы, были чувства Коки. Ее нервозность и подавленное возбуждение говорили о ее нежелании убивать щенков – в конце концов, собаки, как и мы, инстинктивно распознают младенчество, а это распознавание высвобождает у собак заботливое поведение, как и у людей. Следовательно, взять ребенка и убить его, не в гневе или отчаянии, а из убежденности в том, что поступаешь правильно, практически невозможно ни для собаки, ни для человека. И все же Коки это удалось. Ее шерсть была взлохмаченной, когда я впервые увидела, как она держит щенка. Я думаю, шерсть встала дыбом под воздействием адреналина. Когда я попросила ее отдать мне щенка, она отдала его с видимым облегчением, как будто очень не хотела причинять ему вред. Она положила его, вместо того чтобы просто открыть пасть и выронить. Я пришла очень вовремя.

Глядя на неподвижные тела щенков бедной Вивы, я не могла не думать о племенах охотников-собирателей, бушменах племени джува из пустыни Калахари на юге Африки, среди которых я жила в молодости. Это племя кормилось и одевалось исключительно в саванне. Они жили очень далеко от так называемой цивилизации, почти не контактируя ни с кем, кроме своих. Иногда, в редких случаях, женщина этого племени рожала младенца, которого невозможно было выкормить, младенца, который конкурировал со старшим братом или сестрой, еще слишком маленьким, чтобы оставить грудь. Тогда матери приходилось заставлять себя совершить детоубийство. Бесспорно, это было ужасно, но альтернатива была еще хуже – недоедание и смерть не только новорожденного, но и чуть подросшего малыша.

Вместо того чтобы потерять обоих детей, мать убивала новорожденного при рождении почти так же, как это сделала Коки. Потом я увидела, насколько монолитна волчья стая, где каждый волк – ее незаменимая часть. Как части тела, они функционируют вместе, составляя единое целое. Жизнь – только для смелых, по крайней мере, для тех, кто живет по-старому, по старым правилам.

* * *

Выжившего щенка наша дочь назвала Фатимой в честь любимой учительницы. Вива очень неохотно заботилась об этом щенке, даже отказывалась ложиться к ней в гнездо. Однако у Мэри таких страхов не было. Мэри подошла к гнезду, схватила щенка, потащила его в комнату моей дочери, вскочила на кровать, сунула маленькую Фатиму себе в пах и вся сжалась. Там они и остались. Мы с дочерью достали искусственное сучье молоко, и началось воспитание Фатимы. Фатима теперь была в полной безопасности; Мэри всегда была настороже и охотно демонстрировала зубы любой собаке, рискнувшей войти в комнату. Впрочем, к Коки она относилась в целом хорошо. Коки оставалась со своими щенками, но без энтузиазма. На следующий день мне довелось увидеть один сосок в венчике мокрого меха, прилипшего к животу Мэри. Маленькая Фатима была на грудном вскармливании! На третий день я была в шоке, увидев два влажных соска и каплю молока. Чудесным образом у Мэри появилось молоко!

Является ли усыновление естественным для собак? Похоже, что да – в той же мере, как это естественно для людей. Оба вида побуждаются к этому внутренними силами, и по-настоящему этого механизма никто не понимает. К сожалению, когда собака или человек кормят грудью без беременности, они редко, если вообще когда-либо, производят достаточно молока, чтобы вырастить подкидыша. Однако это никоим образом не влияет на наше сильное желание опекать кого-то очень маленького. Даже вид найденыша не имеет большого значения. Однажды мы с дочерью нашли мертвую самку опоссума на обочине проселочной дороги и заметили, что у нее на животе что-то шевелится. Оказалось, что это ее сумка, набитая детенышами, четыре из которых были живыми. Мы взяли их. Эти малыши были не крупнее личинок жуков.

У них не было ни глаз, ни ушей, только бугорки вместо пальцев. Тем не менее, мы забрали их домой, раздобыли искусственное молочную смесь и стали их кормить.

Было ли наше поведение атавистическим? Вероятно, да, но, возможно, мы просто чувствовали, что обязаны сделать это. На той стадии своего развития голые маленькие опоссумы были очень непривлекательны. Они были достаточно малы, чтобы обхватить пипетку передними и задними лапами и уцепиться вниз головой, слизывая молоко с кончика. Зрелище было отвратительное – как будто толстый червяк или крысеныш присосался к пипетке. Так это и выглядело. Но когда я увидела, как Коки наблюдает за молодыми опоссумами, я положила одного на пол. Я видела, что она не собиралась причинять ему вред. На полу плод опоссума очень медленно пытался перевернуться, но безуспешно. Тотчас же Коки присела над ним, напряженно вытянула над ним подбородок и выразительно посмотрела на меня. Это была поза собаки над предметом, имеющим для нее огромное значение – например, над говяжьей костью или новорожденным щенком. Коки упорно защищала детеныша опоссума, хотя тот был слишком мал, чтобы она могла поднять его в своей пасти. Она бы подвинула его носом к себе, если бы я не подняла его, чтобы вернуть в гнездо.

Вероятно, этот опоссум понравился Коки из-за его ощупывающих, беспомощных движений, слепоты и отсутствия шерсти. Все эти характеристики присущи новорожденным щенкам.

Всего за несколько недель опоссумы превратились из почти-эмбрионов в нормальных, симпатичных малышей. Они были размером с цыплят, у них были блестящие глаза, нежно-розовые уши, как у Микки-Мауса, короткие хвостики. Шерстка у них торчала дыбом, как пух чертополоха. Теперь, когда они носились взад и вперед в своем стеклянном террариуме, люди находили их очаровательными, сюсюкали с ними и хотели их тискать и обнимать. Но не Коки. Коки наблюдала за ними сквозь стекло блестящими глазами. Она хотела их поймать и съесть. Ей они казались уже не младенцами, нуждающимися в материнской заботе, а добычей.

Примерно через год после детоубийства у Коки, как и у Мэри, появилась возможность усыновить щенков, когда у динго Вивы родился второй помет от ездовой собаки, принадлежавшей нашему другу из Нью-Гемпшира. Вива все еще ощущала свой статус как очень низкий, чтобы оставить себе что-то столь же ценное, как ее собственные щенки, и по мере приближения родов страдала. Опять она цеплялась за меня. Я пытался ее успокоить, но после своего предыдущего опыта Вива, понятное дело, мне не верила. Днем, когда я работала за письменным столом, она сидела без движения рядом со мной, охваченная страхом, с прямой спиной, опущенной головой и напряженным хвостом, сдвинув ноги настолько близко, насколько позволял ее вздувшийся живот, как будто она была готова бежать, а до тех пор будет стараться занимать как можно меньше места. Ночью она лежала на моей кровати, прижавшись ко мне. Эмоции истощили ее энергию. Как-то ночью Вива перевернулась на спину и, раздвинув ноги, заснула беспокойным сном. Ей приснилось собственное детство.

Как я узнала о том, что именно ей снилось? Щенок во время кормления сворачивает свой язык буквой U и вытягивает щеки вперед. Вива во сне сделала именно такую гримасу. Помнит ли она время, когда сама была беззаботным щенком? Возможно, за исключением того, что первые недели своей жизни она провела на промерзлом навозе в темном сарае, принадлежащем торговцу животными, от которого я ее спасла. Мне пришлось оставить ее голодающую мать, братьев и сестер, хотя я видела, что ее мать была в таком тяжелом физическом состоянии, что не могла уделять должного внимания своим щенкам. Возвращалась ли Вива в это время в своих снах? Или она чувствовала, что ее четверо щенков должны вот-вот родиться, и представляла себя на их месте? Во сне она скулила и сосала, скулила и сосала, а когда наконец проснулась, то уже начались схватки.

Все прошло хорошо. Она снова родила щенков с мехом цвета земли – дикой окраски. И снова она почувствовала социальную критику других собак даже сквозь стены надежно закрытой комнаты, в которой я ее держала. Она не хотела оставаться в гнезде со своими щенками, и однажды, когда Коки заглянула в приоткрытую дверь, Вива отодвинулась в сторону, словно приглашая ее войти. Коки вошла. Но на этот раз, поскольку у Коки не было своего помета, она хотела не душить щенков Вивы, а облизать и приласкать их, что немедленно и проделала. У Коки, так же как и у Мэри, появилось молоко.

Ее молоко и забота, а также искусственное сучье молоко помогли щенкам вырасти сильными и здоровыми. Со временем они стали самыми красивыми собаками, которых я когда-либо видела.

У них были рыже-золотая шерсть их матери динго и голубые глаза их отца хаски, и многие мои знакомые хотели взять их. К сожалению, младший щеночек умер в раннем подростковом возрасте от грыжи пищевода, врожденного дефекта. Мы отдали двух средних щенков. Мы оставили себе старшую, сучку по кличке Инукшук, которая оказалась такой же преданной Коки, как Фатима была предана Мэри. Родившиеся от одной матери, Фатима и Инукшук должны были походить друг на друга по характеру, но на самом деле эти сестрички динго пошли в своих приемных матерей, так что Фатима, как и Мэри, была напряженной и активной, а Инукшук, как и Коки, была тихой и загадочной.

В каком-то смысле Инукшук принадлежала к третьему поколению в нашей группе или была для остальных тем, кем был щенок волка с острова Баффин для стаи: юноша с родителями и взрослыми братьями и сестрами, которые, в случае Инукшук, возможно, и не были связаны биологически, но определенно оказывали социальное и эмоциональное влияние. В результате Инукшук была не только потрясающе красива, но и обладала элегантными манерами. Мы не пытались ничему ее научить, даже не приучали к туалету. Потихоньку старшие научили ее этому, а также всему остальному, что ей нужно было знать, и результатом стало совершенство.

Однажды мы отвезли ее в лес, где стояло множество упряжек ездовых собак перед гонкой, в которой участвовал наш сын (и в которой, благодаря Сьюсси и Виндиго, он выиграл главный приз).

Инукшук должна была временно присоединиться к одной из команд, но она никогда не встречала этих собак. Когда она увидела, куда мы ее ведем, она казалась немного напуганной, и это было правильно, поскольку два десятка незнакомых собак, привязанные к длинной цепи, вскакивали на ноги, рыча и ощетиниваясь на нее. Инукшук на мгновение заколебалась, словно принимая проблему к сведению. И вместо того чтобы отступить, она плавно и медленно продвигалась вперед. Возможно, как и ее приемный дед Миша (которого она никогда не знала), она хотела казаться безмятежной перед свирепыми незнакомцами и не дать им увидеть ее испуг. Инукшук не прижимала уши и не поджимала хвост, а грациозно шла, как принцесса, как будто была уверена в том, что ей будут рады. Лишь когда между ей и упряжкой осталось менее десяти метров, она вежливо склонила голову, улыбаясь мягко и дружелюбно, как будто ожидая только добра, а затем, как бы невероятно это ни звучало, действительно сделала реверанс рычащим незнакомцам, согнув задние ноги и слегка присев. Собака в такой момент выделяет немного мочи, что является признаком юности, говорящим ее аудитории: «Вы – сильные и взрослые, и я это знаю, – в вашем присутствии я просто щенок».

Так сказала Инукшук, и эффект, который это оказало на двадцать свирепых взрослых псов, был почти волшебным. Все они тотчас же опустили вздыбленную шерсть, расслабили губы, отвели глаза и позволили ей пройти среди них, как будто знали ее всю жизнь.

Конечно, с такой собакой мы бы никогда не расстались – в любом случае она уезжала в другую команду лишь ненадолго – и вскоре мы вернули ее в сердце ее группы, где она прожила всю оставшуюся жизнь в качестве дочери и помощницы Коки. Конечно, ее место в иерархии было низким и по происхождению, и по поколению, но она так элегантно относилась к этому, принимая свое положение, что другие собаки никогда не напоминали ей об этом, и чаще всего Инукшук казалась высокоранговой собакой.

* * *

Каково жить в городском доме с шестью или восемью собаками? На самом деле в этом не было ничего особенного. Динго и некоторые ездовые собаки в чем-то похожи друг на друга: манеры у них такие деликатные, они настолько чистоплотны и спокойны, что их присутствие едва заметно. Наши собаки были похожи на кошек в том смысле, что одомашнивание мало что значило для них. С другой стороны, они походили на койотов или шакалов в том смысле, что были очень сильными, но в то же время очень легкими, и поэтому двигались бесшумно. Неуклюжие мопсы при ходьбе издавали гораздо больше шума, чем более крупные собаки.

Кроме того, только мопсы проявляли большой интерес к человеческой жизни вокруг них, и поэтому только они лаяли. Конечно, большинство животных так или иначе подают голос, если они одновременно удивлены и озадачены. Собаки с высокой степенью одомашнивания доводят выражение своего недоумения до искусства и настойчиво лают, предупреждая других о необъяснимых событиях. Но только не хаски. Они лаяли на производимые человеком звуки или события не больше, чем на птиц в небе, и наверняка по той же причине: действия птиц и людей не имели для них никакого значения.

Наши собаки проявляли неограниченный интерес друг к другу. Когда кто-либо из псов возвращался после непродолжительного отсутствия, остальные тихо окружали его и исследовали на предмет запахов – запахов его собственного тела, которые демонстрировали его душевное состояние и, вероятно, еще многое другое, а также запахов тех мест, где он был. Они нюхали его губы и его шкуру, его пенис, ноги и лапы. Гораздо реже собаки обнюхивали анальные железы вернувшегося с прогулки – очевидно, потому, что информация, полученная оттуда, имеет отношение больше к личности собаки, чем к ее путешествиям. Собаки обследовали и меня, особенно если я уезжала надолго.

Особое внимание они уделяли моим ногам от колен и ниже, как будто я продиралась сквозь запахи.

Но, какими бы домашними они ни были, они заставили меня думать о волках. Собаки путешествовали, как волки. Мы часто представляем себе волков, бродящих большими группами, бегущих стаей через лес. Так они и делают, особенно зимой, когда вся группа находится в движении и не планирует возвращаться на прежнее место. В противном случае они, как правило, путешествуют поодиночке или парами. Так поступали и наши собаки, так как они всегда возвращались домой. Интересно, что они путешествовали стаей, когда они были со мной и пункт нашего назначения был им неизвестен. Я ходила с ними по городу, удерживая Мэри рядом с собой на поводке, в то время как остальные следовали за нами, так что мы передвигались сплоченной, упорядоченной группой. Излишне говорить, что я никогда не обучала их этому или чему-то еще подобному. Я хотела увидеть, чего они хотели, а не отражение того, чего, по их мнению, хотела я.

Собаки явно хотели жить, как волки. Как волки, они рыли в земле неглубокие ямки по форме своего тела, где спали в дневной зной. Зимой, хотя я звала их в дом и всегда запускала внутрь ночью, они тоже рыли ямы-убежища в снегу. После снегопада я часто окликала их во дворе – только для того, чтобы увидеть, как они откапываются из сугробов, в которые зарылись. Хаски особенно любили зиму, особенно после того, как стали в упряжку. Их радость и возбуждение возрастали по мере того, как дни становились короче, а ночи холоднее, и достигали апогея с первым снегом. Они не издавали ни звука, когда начинался снег, но по их позам видно было, что они напряжены от волнения. Эти северные собаки торопились выйти на улицу, чтобы кружить по двору в восторге и подпрыгивать, пытаясь поймать падающие снежинки.

Однажды мне довелось сравнить их с волками, причем не просто с трудолюбивыми волками Баффиновой Земли, а с ручными, домашними волками, чья жизнь почти полностью напоминала жизнь большинства собак. Тех волков звали Джетро и Клем. Волки представляли свой вид в школах и других учебных заведениях, их использовали для пикетов у магазинов, торгующих мехом. В нашем районе их визит вызвал большой резонанс. Наши кобели при виде волков отошли на второй план, а вот суки смело вышли вперед – поиграть. Соседи взволновались и вызвали полицию. Однако, поскольку присутствие волков не нарушало закон и их нельзя было изгнать, с того момента полиция постоянно присутствовала на нашей улице.

Волки и не подозревали, какой ужас они вызывали. Они сидели вместе в тени клена, всем на свете довольные, лениво наблюдая за патрульной машиной, медленно проезжающей мимо нашего дома, или поглядывая время от времени на моих собак, которые были заперты в комнате наверху, но, конечно, продолжали смотреть в окно.

По своему поведению эти два волка во всем напоминали моих собак. Как и большинство моих собак, они не были родственниками. Они даже не принадлежали к одному подвиду, так как один был родом с Великих равнин, а второй появился на свет в тундре. Как и мои собаки, они были просто хорошими друзьями. Однако было и разительное отличие: иногда, может быть, чтобы скоротать время, волки выли. Их голоса были чисты и чрезвычайно красивы, а их песни представляли собой сложные дуэты, в которых, по-видимому, не было места импровизациям. У людей, слышавших вой этой пары волков, волосы вставали дыбом. Казалось, пение доставляло радость обоим волкам, так как выглядели они очень довольными.

Обычно волки выли в определенное время суток. Например, они подолгу пели почти каждый день около четырех часов – по крайней мере, пока были рядом с нашим домом. И коротко выли каждое утро. Они ночевали в фургоне, но всегда знали, где восток. Когда небо начинало светлеть, Джетро и Клем подходили к маленькому окошку фургона и смотрели в небо на восток. Они ждали восхода солнца и начинали выть в тот момент, когда над горизонтом показывался красный ободок. По словам их владельца, они делали это каждый день, день за днем, всю свою взрослую совместную жизнь. Но прежде чем завыть, им необходимо было увидеть краешек солнца. Почему? Никто из людей не знает.

Мои собаки, наоборот, выли редко. Когда они впервые услышали волков, они замолчали и внимательно слушали, но не отвечали и не присоединялись к их песне. В тот момент это казалось странным. А потом я поняла, что никогда не слышала, как мои собаки воют, кроме случайного ответа пожарной машине хором. Волки все время воют, как и другие стаи хаски. Шумный вой является проблемой при размещении больших групп собак. В некоторых районах, будь то город или сельская местность, человек обычно может заставить большинство окружающих собак выть, а по вою в лесах можно определить местонахождение волков, которые воют в ответ. Но это не относилось к моим собакам. Никто никогда не мог заставить моих собак выть. Они не выли ни поодиночке, ни вместе, и, кроме двух исключений, вообще никогда не выли. Я не знаю почему.

* * *

Что это были за исключения? В возрасте двенадцати лет у мопса Бинго появились камни в мочевом пузыре, и потребовалась серьезная операция. Его верная подружка Вайолет не была такой безмозглой, как могло показаться. В день, когда Бинго предстояла операция, она поняла, что что-то не так, и, охваченная страхом, изо всех сил попыталась последовать за ним, пока я несла его в машину. Я оттолкнула Вайолет ногой и закрыла дверь. Когда я вернулась домой несколько часов спустя, я забыла о ней, и только когда она не пришла к ужину, я занялась поисками.

Собачка пряталась под столом в прихожей, откуда могла видеть всех, кто входил в дверь. Я звала ее, но она не вышла. Перед сном она не пришла в кровать, а провела ночь одна в темной прихожей у двери, ожидая Бинго. Вскоре после того, как мы погасили свет, мы услышали слабый, странный, сдавленный звук. Оказалось, это выла маленькая Вайолет.

Это был первый и единственный раз, когда я слышала, как она это делает. Волки воют, призывая сородичей, и, думаю, Вайолет выла с той же целью. Она звала Бинго. Через несколько дней он вернулся домой. Радость Вайолет казалась безграничной. Выпучив глаза, она прыгала на него, визжа и пытаясь отдышаться. Бинго отнесся к ее приему спокойно, больше заинтересованный в том, чтобы, по своему обыкновению, деловито осмотреть дом и узнать, что произошло в его отсутствие.

Вскоре после этого он умер от сердечной недостаточности во время повторной операции. Вайолет заняла свое место под столом в прихожей, когда Бинго увезли во второй раз, и больше уже никогда не покидала его, за исключением коротких выходов во двор и на кухню. В остальных случаях она лежала, свернувшись, под столом, не сводя глаз с двери и настороженно прислушиваясь к звукам снаружи. Я ожидала, что Вайолет потеряет аппетит от тоски. Однако она продолжала жадно есть, не проявляя никаких признаков истощения от скорби.

Вместо этого она стала более нервной, рассеянной и нерешительной. Если ее звали поесть или выйти, она вскакивала и металась в замешательстве. И, хотя ее никто ни разу в жизни не ударил, она стала бояться нас. Если кто-то из нас пытался прикоснуться к Вайолет, она в панике отшатывалась от приближающейся руки. В течение года эта бедная собачка дрожала под столом в прихожей, а затем умерла, и тоже от сердечной недостаточности.

После этого мы все переехали в Вирджинию. Там, из-за того что рядом было несколько лошадиных ферм, мы удвоили наши усилия, чтобы не дать собакам бродяжничать. У Мэри и трех ее сыновей были слишком волчьи повадки, чтобы позволить им свободно бегать среди крупных копытных, тем более что Сьюсси, самец с самым высоким рангом и первенец из братьев, однажды прыгнул на горло лошади и получил удар копытом по голове. Удар был настолько силен, что пес потерял сознание. Чтобы сдерживать своих собак, мы построили загон достаточного размера, чтобы они не чувствовали себя в заточении и не прилагали обычных усилий, чтобы прорыть себе путь на свободу. Наоборот, из-за того что четыре ведущие собаки нашей собачьей семьи должны были оставаться в загоне, остальные четыре собаки – Коки, Вива, Фатима и Инукшук, которые всегда могли свободно выйти, потому что не гонялись за лошадьми, – предпочитали находиться в загоне со старшими по иерархии.

Однажды я обнаружила Зуи, занимающего третье место в иерархии группы, младшего брата-хаски, сидящим в одиночестве посреди загона. Он не обращал внимания на то, что происходит вокруг. Вскоре я узнала, что он болен, и отвела его в свой кабинет, где он залег под моим столом. Там он оставался следующие несколько недель, пока ветеринары безуспешно пытались выяснить, что с ним. Зуи умер в клинике, куда я отвезла его в последней попытке спасти. Вскрытие показало, что проблема была в его почках.

Мой взгляд на смерть весьма прагматичен. Я оставила Зуи ветеринару, чтобы он похоронил его, и отправилась домой. Помню, был туманный, теплый осенний вечер, и я думала о загробном мире, когда заметила, что все остальные собаки сидели более или менее кучно и тихо наблюдали за мной. Я подошла к ним и дала им обнюхать себя.

И снова я не смогла полностью понять динамику момента. Я, например, не знаю, какие запахи обнаруживали собаки при интенсивном, продолжительном изучении моих рук и одежды. Я часто объявляла им о событиях, позволяя им нюхать меня, – например, после родов сук я всегда давала им понюхать свои руки и всегда замечала, что все, что они там находили, вызывало у них легкое любопытство и одобрение. Я предполагала, что собаки обнаруживали следы чего-то, связанного с родами, например амниотической жидкости, и понимали, что это значит. Так что, возможно, смерть, как и рождение, имеет характерные запахи. Или, возможно, собаки увидели мое лицо и поняли, что что-то пошло не так. Я не плакала, хотя мне, конечно, было ужасно грустно. Собаки могут заметить даже малейшие изменения в поведении людей, а их способность к эмпатии помогает им интерпретировать то, что они видят. Где, в конце концов, был Зуи? В любом случае, какой бы запах ни унюхали собаки или что бы они ни подумали о моей внешности, они, должно быть, подозревали, что Зуи уже был очень далеко. Вскоре после того, как я ушла, они начали выть и провыли с перерывами всю ночь.

* * *

Чего собаки хотят больше всего? Они хотят принадлежать кому-то и они хотят быть вместе. Группы, которые формируются естественным образом, включая щенков сложившихся пар, вероятно, наиболее стабильны. Но такие группы, как наша, включающие одну или две собаки со стороны, тоже могут быть стабильными. Каждая собака может хотеть быть Собакой Номер Один, но, как и мы, большинство собак хотят членства в группе даже больше, чем превосходства над другими. Поэтому, как только каждая собака соглашается со своим местом, социальная система должна казаться им прочной, устойчивой и надежной, как хорошая, крепкая лестница.

Потеря любого члена группы в таком случае становится очень значимой, и поэтому наши собаки звали Зуи, воя в ночное небо.

Интересно, что вой был одним из очень немногих очевидных доказательств их сильного чувства единства. Кроме того, в Вирджинии нам представилось еще одно доказательство стайности, но его важность была выведена путем умозаключения. Собаки устроили логово.

Чтобы понять, почему это важно и что это может означать, мы должны подумать о нашем собственном виде и о том, как бы мы отреагировали, если бы то, что случилось с этими собаками, случилось с нами. Что бы делали, например, восемь-десять человек, если бы они были выброшены где-нибудь в лесу и вынуждены были бы самостоятельно выживать и искать дорогу?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно знать, как эти люди относятся друг к другу. Если бы они не доверяли друг другу, то, вероятно, разбежались бы кто куда. Однако если бы они были сплоченной командой или семьей, то их первым действием, вероятно, стала бы разбивка лагеря. Эти люди наверняка чувствовали бы потребность заботиться друг о друге и о цельности своей группы.

Сделай они шалаш, поставь палатку, разожги костер или просто расстели одеяло для пикника – они в любом случае немного изменили бы окружающую среду так, чтобы им было удобно. Они бы остро почувствовали потребность сделать это в первую очередь, прежде чем отправиться на поиски пропитания или дороги, ведущей к цивилизации. Почему? Потому что только оборудовав свое место, они знали бы, куда можно вернуться и где всегда можно найти кого-то из своих.

Чувство необходимости подготовить место для лагеря в такой ситуации кажется большинству людей настолько очевидным, что почти не заслуживает упоминания, и это неудивительно. Эта потребность намного старше нашего вида. Несомненно, некую освоенную область, хотя бы в качестве места, где детеныши ждут добывающих пищу взрослых особей, использовали еще динозавры. Сегодня определенные места для объединения своих групп используют все – от крокодилов и птиц до собак и людей. То, что мои собаки устроили логово в Вирджинии, не должно было стать неожиданностью.

Но мы все-таки были удивлены. Однажды мы обнаружили то, что, несомненно, было вершиной достижений наших собак в создании собственной социальной сплоченности. Несмотря на множество удобных и прочных укрытий, которые мы сделали для них (надежные укрытия с маленькими дверцами для зимы, открытые – для теплого времени года), собаки устроили себе логово наподобие волчьего логова на Баффиновой Земле. Это была нора, уходящая горизонтально на пять метров в склон холма. Собаки выбрали хорошо дренированное место в плотном глинистом грунте и придали потолку своего тоннеля округлую форму, чтобы он не рухнул на них. В конце тоннеля они вырыли камеру объемом примерно в кубический метр. Она была достаточно большой, чтобы в ней могло спать несколько собак.

Но что было самым удивительным в этом логове или, по крайней мере, казалось мне наиболее удивительным, так это секретность, которая его окружала. Я посещала и проверяла загон каждый день, по крайней мере дважды. Каждый день я проводила время с собаками, либо наблюдая за ними, либо просто сидя с ними, наслаждаясь их компанией. Однако ни я, ни кто-либо другой не имел ни малейшего представления о том, что собаки работали на своих огромных раскопках, хотя вход в их нору находился всего в двадцати метрах от нашей входной двери. Конечно, время от времени одна или две собаки таинственным образом исчезали, но загон был так велик, что они могли находиться в где-то в нем, и я никогда не исследовала его настолько тщательно, чтобы с уверенностью сказать, что этих собак там не было. То, что исчезнувшие собаки сидели в логове, мне просто не приходило в голову, хотя я, возможно, стояла прямо над ними. Даже груды свежевырытой земли не выдали их замысла; невероятно, но они разбросали около пяти кубических метров грунта так аккуратно и незаметно, что никто из членов моей семьи ничего не заметил.

Была ли секретность собак преднамеренной? Я убеждена, что да. Вход в нору, например, был спрятан под поленницей, которая, в свою очередь, была закрыта карнизом нашего гаража, составлявшим часть ограждения загона. Карниз предотвращал попадание дождя во входное отверстие норы. Как бы то ни было, собаки никогда не рыли свой тоннель и даже не приближались к нему в присутствии человека.

Но однажды Мэри прокололась. Когда я вошла в загон и случайно взглянула на поленницу, я была поражена, увидев, что ее хвост мелькнул и исчез.

Зачем собаке протискиваться в поленницу? Она двигалась довольно плавно, то есть явно ни на кого не охотилась. Кроме того, там было лишь несколько деревьев, которые мы срубили для постройки гаража. бревна лежали в три ряда в глубину и были довольно маленького диаметра, так что вся куча не достигала высоты собачьего плеча. И все же Мэри исчезла внутри поленницы, как по мановению волшебной палочки.

Я подошла, чтобы посмотреть, и нашла пространство между двумя бревнами около четверти метра шириной. Я сдвинула бревна в сторону и увидела большую зияющую овальную дыру, примерно с собаку в диаметре. Отлично! Я опустилась на карачки и попыталась заглянуть внутрь, но примерно через метр тоннель немного изгибался вверх, так что я не могла разглядеть, что там дальше. Я еще не до конца осознала значение того, на что смотрела, когда вдруг Мэри возникла прямо передо мной, нос к носу. Она выглядела ошарашенной, да и я была поражена. Значит, где-то там, внутри, было место, достаточно большое, чтобы она могла в нем развернуться.

Затем мы исследовали тоннель, прощупали его длинным бамбуковым шестом, узнали его размер и подивились. Мы также видели причины, помимо социальных, чтобы вырыть нору. Например, глубоко под землей идеальный климат. Всегда постоянная температура, около двенадцати градусов по Цельсию круглый год, логово кажется прохладным летом, но теплым зимой, и всегда является убежищем от ветра, комаров и солнца. Поэтому легко понять, почему собакам оно нравилось.

Однако откуда взялась эта секретность? Да, собаки – родственники волков, а волки держат свои логовища в тайне. Конечно, огромное количество энергии, затраченной на рытье, придает логову подлинную экономическую ценность, поэтому, возможно, владельцы опасаются, что ее у них отнимут. В конце концов, самый простой способ получить логово – это позволить другим выкопать его, а затем прогнать их. Или, возможно, собаки почувствовали волчий атавизм, чтобы защитить и спрятать своих будущих детенышей, хотя все высокоранговые самки к тому времени были стерилизованы. Какой бы ни была причина, как только собаки узнали, что я знаю о логове, они отменили всю секретность и начали пользоваться своим логовом открыто. Иногда три-четыре собаки заходили внутрь вместе и оставались там подолгу, наверняка расположившись одна за другой, как горошины в стручке. Собаки, находившиеся глубже, казалось, периодически оставались там просто потому, что они не могли пройти наружу мимо собаки, лежащей ближе к выходу. Правда, ни одну собаку эта проблема не беспокоила слишком сильно. Часто после долгого пребывания в норе одна собака выходила спокойной и отдохнувшей, а две другие, грязные и растрепанные, выскакивали прямо за ней, встряхивались и убегали куда-то.

Логово было главным достижением наших собак и центром их жизни. В конце концов, следы расходились от него во все уголки загона. В точности копируя поведение волков, Мэри и один из самцов – ее второй сын Виндиго – больше всего пользовались логовом. Именно они часто углубляли его. Мы понимали, что один из них работал внутри, когда из его пасти вылетали комочки грязи. В соответствии с идеей о том, что подчиненные животные являются лишь спутниками альфа-пары, другие самки вообще редко пользовались логовом, а маленькая Вива, самка с самым низким рангом, вообще никогда им не пользовалась. Вместо этого вместе с самцом с самым высоким рангом, Сьюсси, эти самки держались очень близко и выскребали для себя альтернативные ямы вокруг него, в грязи на холме.

И как будто наконец разорвав свои связи с нашим видом, собаки, казалось, стерли людей из своего сознания. С этого момента мы почувствовали разницу. Когда мы, например, вернулись после отъезда, собаки встретили нас очень прохладно, если это вообще можно назвать «встретили», и совершенно не обращали внимания на незнакомцев. В дом вломился грабитель, но собаки не видели в его присутствии никаких проблем, хотя подобное ограбление в Кембридже много лет назад привело Коки в состояние нервного срыва, так что пока молодой человек грабил, она съежилась в туалете, выбрав в качестве места для укрытия наименьшее пространство в самой маленькой, самой темной комнате. Но в лесах Вирджинии, на склоне холма у логова, собачья жизнь полностью поглотила ее, так что людские дела стерлись из ее памяти. Для Коки, забитой ездовой собаки, это был серьезный шаг.

К этому времени мои наблюдения почти подошли к концу. Смотреть было уже не на что. Собаки больше не взаимодействовали друг с другом способом, доступным для наблюдения; как у диких волков Баффина, все их отношения были отлажены.

У каждой собаки было свое место, все были довольны, их распорядок дня был доведен до совершенства, а их жизнь была ровной и безмятежной. Поскольку они больше не реагировали на меня, кроме вежливого, дружелюбного признания моего присутствия, и поскольку у них больше не было причин реагировать друг на друга, у меня не было иного выбора, кроме как посещать их на их месте и на их условиях. Так что в начале осени того года я стала проводить с ними вечера в загоне. Это был замечательный опыт, но его нелегко описать. Когда собаки чувствуют себя спокойно и довольны жизнью, они ничего не делают. Так что там, на склоне холма, теплыми осенними вечерами мы ничем не занимались.

Как и большинство людей, жаждущих узнать больше о жизни животных, я всегда хотела проникнуть в сознание не-человека. Я хотела бы знать, как выглядит мир, например, для собаки, или как он звучит, или пахнет. Я хотела бы проникнуть в сознание собаки, узнать, что она думает и чувствует, чтобы другая собака посмотрела на меня и увидела не что-то иное, а то же самое. И, к моему великому удивлению, во время тех вечеров возле логова я почувствовала, что близка к этому.

На что это было похоже? Как будто я входила в тихую маленькую деревушку в какой-то далекой стране, а отчасти это было похоже на вход в иной мир, в новое измерение. Мы были в пятнадцати метрах от моего дома, но при этом в мире, который не имел ничего общего с моим домом, ничего общего с моим видом и ничего общего с моей жизнью.

Сидеть сложа руки, ничего не делая, просто переживая, тяжело для примата, но на этот раз я не была среди приматов. Наконец, поскольку собаки учатся жить в окружении нашего вида, мне пришло в голову жить среди них. В лучах вечернего солнца мы сидели или лежали в пыли, равномерно расположившись на вершине холма, и все спокойно смотрели вниз, между деревьями, чтобы понять, что там движется. Птиц не было слышно, только тихо жужжали насекомые. Где-то далеко в безмолвном лесу с дерева время от времени что-то падало – может быть, ветки или шишки. Тени удлинялись, а мы спокойно лежали, ощущая покой, – спокойные, умиротворенные и безмятежные. Я побывала во многих местах нашей планеты – в Арктике, в африканской саванне, – но куда бы я ни отправлялась, я всегда путешествовала в своем собственном пузыре энергии приматов, опыта приматов, и поэтому никогда ни до, ни после я не чувствовала себя настолько далекой от того, что казалось знакомым, как я ощущала себя с этими собаками, рядом с их логовом. Приматы воспринимают чистую, абсолютную неподвижность как скуку, а собаки – как покой.

* * *

Стабильность группы больше никогда не нарушалась, но изменилась сама группа. Инукшук, крупная низкоранговая красавица, младшая дочь динго, родила от Сьюсси, высокорангового самца, но беременность повысила автоматически ее ранг. Мэри оставила логово для себя и даже не думала делить его с Инукшук, которая вместе со своей приемной матерью Коки искала убежище. Они нашли его под вывернутыми корнями упавшего дерева. Это была неглубокая нора, занятая колонией крыс.

Эта нора напомнила мне полое бревно, которое я как-то видела в Онтарио. Там молодая беременная волчица без статуса использовала его вместо логова. Коки изгнала крыс, а Инукшук заняла нору, но в последнюю минуту я испугалась и забрала в дом и Коки, и Инукшук. Они не хотели находиться в доме, они хотели свое логово. Но я боялась, что роды могут быть сложными, и настояла на своем. Родилось пять прекрасных щенков. Коки и Инукшук растили их вместе, но без помощи основной группы, которая держалась в стороне. На всех щенков были запросы, и когда они немного подросли, все разъехались по своим новым домам.

В то время я отвезла Инукшук и Виву на стерилизацию. Что-то пошло не так с Вивой. Возможно, ветеринар дал ей слишком большую дозу анестезии и разрушил ее печень или почки, или, возможно, он удалил что-то кроме матки, но, когда я пришла за ней (я вскоре поняла, что доктор боялся, что я не заплачу ему, если она умрет в его клинике), собака едва могла стоять. Но она хотела стоять. Вива боялась, что я оставлю ее. Я всегда буду помнить этого неумелого и подлого ветеринара с его ужасной женой, пытавшихся убедить меня, что с Вивой все в порядке. Я отвезла собаку домой, и после того как она немного стабилизировалась для путешествия, перевезла ее в Нью-Гэмпшир, к лучшему ветеринару, которого мы знали. Но даже он не смог ей помочь. Вива знала, насколько она больна, и, найдя темный угол в подвале дома, где мы остановились, свернулась там, чтобы спрятаться. Я сидела с ней. Тем не менее, Вива сильно страдала и не могла ни есть, ни пить, ни двигаться без плача. Она умерла в ветклинике от смертельной инъекции, сделанной, чтобы прекратить ее боль.

Две недели спустя моя дочь ужасно пострадала в результате несчастного случая и попала в больницу в Массачусетсе. Когда мы с мужем поняли, что наша дочь не покинет больницу в ближайшее время, я вернулась в Кембридж, чтобы быть рядом с ней. Мой муж снял квартиру в Вашингтоне рядом со своей работой, и мы сдали свой дом. Для собак это было концом.

Или так казалось. Наш знакомый, державший ездовых собак, взял Сьюсси и Виндиго в свою команду, что было очень хорошо для них, так как они любили гонки, а я нашла квартиру, в которой разрешалось держать домашних животных. Это была крохотная квартирка, но в нее мы втиснулись: я, наш сын, студент, живший в то время с нами, а также Коки, Инукшук, Мэри и Фатима. Через некоторое время к нам присоединилась и наша дочь, которая продолжила лечение в больнице амбулаторно.

В новой квартире Мэри первым делом вырвалась и отправилась в путешествие с Фатимой, как она когда-то делала с Мишей. Куда она пошла? Прямиком в наш старый район, который она не видела много лет. Но по неизвестной причине она не пошла к нашему бывшему дому. Возможно, из-за своих несовершенных навигационных способностей она не смогла его найти. Мэри была близка к цели, но сдалась. В сопровождении толстенькой Фатимы, преданно следовавшей за ней по пятам, она взобралась на крыльцо чрезвычайно добрых людей, живших в двух кварталах от нашего старого дома. Они вызвали меня, как Мэри и предполагала. Может быть, она думала о более счастливых временах, может быть, о своем логове, может быть, о сыновьях, а может быть, о Мише. В любом случае, она была подавлена, когда я приехала и забрала ее.

Прошел год. Наша дочь выписалась из больницы и поступила в колледж. Мы все вернулись в Вирджинию с оставшимися собаками. Я забрала Сьюсси и Виндиго, и мы отправились домой. Мы вернулись туда незадолго до того, как старушка Коки заболела раком желудка. Когда она стала настолько больна, что не могла ходить, я старалась, чтобы она была в безопасности и чувствовала себя как можно более комфортно со мной в доме. Но Коки страстно желала вернуться в загон и в конце концов доползла туда по гравию. Остановившись перед воротами, она взглядом попросила меня открыть их. Я очень любила Коки и поэтому оставалась с ней, пока она делала то, что хотела, а именно лежала возле логова. Она так много значила для меня, что в сложившихся обстоятельствах я, вероятно, сделала неверные выводы. Тем не менее даже в этот момент я не могла не заметить, что в час нужды не я помогала ей, хотя она, похоже, не возражала против моего присутствия. Я думаю, что как только она завоевала признание других собак, она боялась его потерять. Она также хотела, чтобы Инукшук сидела рядом (но не слишком близко).

Рядом с группой, к которой Коки так усердно стремилась присоединиться, она казалась довольной. Так что последние дни ее жизни я оставалась с ней в загоне. Я вспомнила, как читала об умирающих животных, которые, как и Вива, отползают от своей группы, возможно, чтобы скрыть свое состояние от других. Возможно, это так, но Коки вела себя иначе. Она умерла, не раскрыв этих тайн.

В течение года от почечной недостаточности умер Виндиго, как и его брат Зуи. А потом у Мэри развился рак. Фатима ужасно страдала от перемен в состоянии Мэри. Она охраняла ее, когда та болела, и когда я в последний раз повезла Мэри к ветеринару, Фатима пыталась ее спасти и запрыгнула в машину за ней вслед. Когда я попыталась выгнать ее, она прыгнула на заднее сиденье. Когда я открыла заднюю дверь и потянулась к ней, она прыгнула на переднее. Когда я наконец выставила Фатиму и поехала, она побежала вслед за машиной. Я видела в зеркале заднего вида, как она мчалась по дороге…

* * *

Вскоре мы уехали из Вирджинии и отправились домой в Нью-Гэмпшир: я с мужем, а также Сьюсси и сестрички динго – Фатима и Инукшук. В Нью-Гэмпшире собакам не нужен был загон. Вместо этого мы установили дверцу для собак, и все мы приходили и уходили, когда хотели. Подобно пожилым обитателям дома престарелых, собаки довольно много времени проводили вместе, показывая своим спокойным отношением друг к другу, что все конфликты давно решены. Каждое утро они медленно выходили на улицу, чтобы совместно помочиться, а Инукшук, низшая в их иерархии, выбирала место. Она рыскала вокруг, пока не находила подходящее место. Закончив, она выпрямлялась и отступала в сторону, ожидая, пока Фатима медленно присядет на то же место. Когда Фатима заканчивала, Сьюсси спокойно занимал ее место и, шатаясь на трех ногах, рассеянно справлял нужду. Мысли его были где-то в другом месте, глаза полуприкрыты, а уши наполовину опущены. После этого три собаки уходили на вершину высокого голого холма, откуда открывался отличный обзор. Там они проводили день, наблюдая за тем, что происходит в окрестностях. Иногда по вечерам из леса выходили олени и паслись на краю поля позади них. Игнорируя оленей, собаки спокойно следили за дорогой в поисках других собак. Даже в Нью-Гэмпшире, где ближайший собачий сосед находился в километре от них, группу больше интересовала социальная сцена их новой среды, чем возможность поохотиться. Таким образом, длинная собачья история, казалось, подошла к предсказуемому и мирному концу.

Однако именно тогда дело приняло неожиданный оборот. На нашем поле мы начали замечать койота. Почти не обращая внимания на группу пожилых собак, этот койот приходил охотиться на полевок, но перед началом охоты подолгу лежал в траве неподвижно, глядя в сторону дома. Собаки с затуманенными глазами, казалось, не подозревали, что кто-то наблюдает за ними.

Однажды мы косили поле. Едва мы закончили свою работу вечером, как койот уже стоял в поле, опустив голову, и медленно двигался, словно пасся. Он пришел поедать трупы мышей, случайно попавших в косилку. Внезапно собаки заметили незваного гостя и рванули к нему. Опасаясь, что собаки могут получить серьезные раны, я попыталась отозвать их. Но они никогда не были особенно склонны к послушанию, особенно если чувствовали, что делают что-то важное. Мои собаки продолжали мчаться, в койот стоял, выпрямившись, и напряженно ждал их приближения. Будучи уверенной, что страшная драка неизбежна, я тоже побежала, думая напугать койота. Но, к моему великому удивлению, собаки остановились метрах в десяти от койота, рассеявшись по только что скошенной траве, и стали спокойно есть убитых полевок. Койот тоже вернулся к своей трапезе. Оказалось, собаки и этот койот были знакомы!

С наступлением осени я иногда видела, как Сьюсси и койот бежали друг за другом в тени на опушке леса. Очевидно, это была самка. Когда пришла зима, я как-то нашла их следы на снегу. А лунной февральской ночью, когда охотились лисы, я услышала в лесу голос койота и подумала, не зовет ли она Сьюсси. Очевидно, и он так подумал: когда я пошла искать его, чтобы узнать, слышал ли он голос, я обнаружила, что собачья дверца распахнута, а Сьюсси исчез.

Что же дальше? Пришла весна, а самка койота больше не появлялась. Я даже не замечала ее следов. Само по себе это неудивительно – как и большинство диких животных, она старалась оставлять как можно меньше следов. Мы заметили, что когда на земле лежал снег, она ждала снегопада, чтобы перейти через дорогу. Любые следы, которые она оставляла на дороге, были видны очень недолго, а потом их скрывал снег. Тем временем, однако, на наше поле приходили и уходили другие койоты, часто в сопровождении своих разведчиков, северных воронов.

Но куда делась приятельница Сьюсси? Наверняка она забеременела, поскольку к весне большинство взрослых самок койотов беременеют. В ее случае супругом, похоже, был именно Сьюсси. Но это означало, что ей предстояла трудная задача воспитывать своих щенков в одиночку, без помощи их отца. С этой проблемой неизбежно сталкиваются самки койотов, спаривающиеся с собаками, что способствует смертности щенков. Это, в свою очередь, объясняет, почему популяция койотов остается относительно чистой, с очень малым количеством метисов.

Так что, возможно, она была особенно осторожна и не показывалась никому на глаза, поскольку была единственной опорой для своих детей. Койоты, конечно, знают, что многие люди их ненавидят.

Однажды бывший местный егерь даже похвастался, что откопал логово самки койота и убил ее вместе со щенками в национальном заповеднике, который граничит с нашей землей. Он даже не осознавал, что нарушил закон. Мы, конечно, не знали, какого именно койота он убил, но «супругу» Сьюсси мы больше не видели. Тем не менее со временем мы начали думать, что наша знакомая самка койота не только выжила, но и вырастила как минимум одного щенка. Через год на краю поля мы заметили великолепного молодого койота с очень светлым мехом, как у Сьюсси, и с одним упавшим ухом, как у Миши, отца Сьюсси. Мы убедили себя, что это сын Сьюсси.

Однажды три ворона прилетели на поле и весь день бродили там, охотясь на кого-то – может быть, на полевок. В тот же вечер светлый койот вышел в поле с этими воронами, что навело нас на мысль, что он, возможно, намеренно ассоциирует себя с ними, как будто у него есть свои разведчики.

Или так мы решили для себя. Когда собаки стареют, хочется думать о преемственности. Кто будет похож на них в будущем? Кто был похож на них в прошлом? Например, когда Инукшук поседела от старости, на ее боках появились длинные темные полосы, похожие на тени. Очевидно, эти полосы были у нее всегда, но их очень трудно было различить. Насколько мне известно, ни у одной другой собаки в этом полушарии нет таких полос. Они шли в правильной очередности и располагались по диагонали, как полосы ниже талии зебры, разве что полосы Инукшук были направлены вниз и назад, от холки к паху, тогда как полосы зебры имеют наклон вверх и назад, от грудины к бедрам. Такие полосы на собаке я видела только в Австралии, у динго. Этот динго лежал на склоне холма, выслеживая телят в пересыхающем водоеме. Его темные полосы прекрасно маскировали его, но не настолько, чтобы коровы не могли его видеть. Помня о своих детях, они стояли в напряжении и вытягивали шеи, подозрительно глядя на динго. Мне нравилось думать, что полосы передались Инукшук от ее матери-динго. Во всяком случае, это казалось более вероятным, чем наследственность ее здоровенного отца-хаски, хотя у большинства динго нет полос, и они, конечно, цвета красного золота, цвета австралийской травы. Тем не менее у азиатских бродячих собак иногда попадаются полосы, и время от времени даже сегодня азиатские дворняги попадают в Австралию, обычно в качестве пассажиров какого-нибудь судна. Так что об азиатском предке тоже было приятно думать – это было напоминанием о том, что с древних времен представители разных собачьих рас контактировали и смешивались.

Чего хотят собаки? Они хотят друг друга. Как мы все знаем, люди – это всего лишь киноморфный суррогат. Собаки, живущие в обществе друг друга, спокойны и прагматичны, они никогда отчаянно не нуждаются в том, чтобы сообщить о своих потребностях и чувствах или делиться своими наблюдениями, как это, вероятно, делают некоторые истеричные собаки, которые знают только общество нашего вида. Собаки, живущие в компании друг друга, знают, что их понимают. Инукшук в конце своей жизни забыла почти все, что когда-либо знала о людях, от нашей идентичности до ее собственных навыков соблюдения порядка в доме. Тем не менее она продолжала жить со Сьюсси и Фатимой, принимая на себя ответственность перед ними как свой долг и свое место с ними как свое право. Фатима также ощущала самые большие свои обязательства перед сводным братом Сьюсси и сводной сестрой Инукшук. После ночевки в Школе ветеринарной медицины в Корнелле, куда я отвезла ее, чтобы посмотреть, что можно сделать с ее диабетом, она вышла из своей больничной клетки, прошла прямо через дверь клиники к машине, которая должна была ее отвезти назад к своей семье. При этом она даже не взглянула ни на меня, ни на кого-либо еще. Это стало большой неожиданностью для ветеринаров, которые ожидали восторженного воссоединения. А Сьюсси, который к концу жизни тяжело страдал от болезни Альцгеймера, почти забыл, что люди вообще существуют. Он знал койотов в лесу и полевок в полях, он знал о своих сестрах, о самках динго, но иногда он с недоумением смотрел на нас, словно забыл, кто мы такие.

Сьюсси умер зимой от смертельной инъекции, призванной положить конец его страданиям от артрита, который на момент его смерти стал настолько серьезным, что он уже не мог встать. Я отвезла его к ветеринару в нашем городе, и его смерть была почти такой же умиротворенной, как смерть дерева.

Дома я показала оставшимся собакам его ошейник. Я стояла с ними в своем кабинете – пустой, неотапливаемой комнате, примыкающей к нашему гаражу.

Изучив ошейник, Фатима и Инукшук медленно потянулись носами ко мне, тщательно исследуя все запахи, прилипшие к моим рукам и одежде. Закончив, они обе отступили назад и спокойно посмотрели на меня, как бы обдумывая что-то или вникая. Затем, когда мы стояли вместе в холодной, светлой комнате, просто глядя друг на друга, они вдруг начали выделять запах. Это был запах псины, мокрой собаки. Он поднимался, как облако холодного пара, от одной или обеих сестер динго, просачиваясь сквозь их кожу, становясь все сильнее и сильнее, пока комната не наполнилась им. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного и понятия не имела, что происходит.

Я и сейчас не имею понятия. Но когда мы стояли там, спокойно глядя друг на друга в ледяной комнате, в густеющем облаке запаха, мне пришло в голову, что смерть и запах идут вместе не как тление, а как память, – или, по крайней мере, это так для собак. Как голоса путешествуют туда, куда не могут попасть их создатели, так и запахи остаются там, где их создатели не могут остаться. Запах – это собачья вещь. Я не могла притвориться, что понимаю его. Но интересен тот факт, что мое тело отреагировало на это: волоски на моей коже приподнялись.

Инукшук умерла через несколько недель, тоже без сознания и мирно. Потом Фатима жила одна. Я знала собак, которые искали, звали или ждали своих мертвых хозяев, но Фатима не делала ничего подобного. Она знала, что случилось со Сьюсси и Инукшук. По мере того как ее диабет усиливался, она, конечно, становилась менее активной, но в остальном она, казалось, разумно смирилась с тем, что происходило. Она даже поняла, что инсулин помогает ей чувствовать себя лучше, хотя инъекция начинала действовать только через час или даже больше. Каким-то образом ей удалось связать инъекцию с покоем, который наступал гораздо позже, так что когда приходило время укола, она напоминала нам об этом, словно о кормежке.

Я думаю, Фатима чувствовала, что ее жизнь подошла к концу. Однажды она просто ушла в лес и исчезла. Конечно, мы не сразу обнаружили ее пропажу, а потом усиленно искали, причем нам помогали другие люди с тремя собаками. Мы позвонили в местную полицию и полицию штата, общество защиты животных и всем ветеринарам, повсюду расклеили объявления, дали объявления во все газеты и на радио, предлагая вознаграждение. Но наши усилия были абсолютно бесполезны. Несомненно, Фатима почувствовала приближение своей смерти и отправилась встречать ее. Наши поиски продолжаются уже несколько лет, но мы так и не нашли ни ее следа, ни ошейника.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Когда эта книга была впервые опубликована, она привлекла к себе внимание СМИ. Однажды корреспондент одного издания спросил, считаю ли я, что собаки попадают в рай. Ответ для меня был очевиден: конечно, попадают. Если бы они не попадали туда, это был бы не рай. Я также думаю, что у Святого Петра должен быть комитет из собак для оценки кандидатов-людей. Были ли мы верны животным, которых взяли? Заботились ли мы о них в меру своих возможностей, как они неизменно заботились о нас? Поскольку мы занимаемся своими повседневными делами, нам следует подумать о встрече с собачьим комитетом, если мы хотим пройти в райские врата.

Когда возникают вопросы о Небесах, я вспоминаю о популярной истории, которую в свое время рассылали по электронной почте, а также распространяли по всему Интернету. Она появлялась в различных версиях на тысячах веб-сайтов. Это история человека, который хочет остаться со своей собакой даже ценой того, что не попадет в рай. По сюжету человек и его собака попадают на тот свет. Они идут по дороге, и обоим хочется пить. Они подходят к сверкающим воротам с надписью «Рай». Мужчину приветствуют, но когда он просит воды, ему говорят, что он может войти и напиться, но собака останется за воротами. Мужчина отказывается оставить свою собаку и поэтому не входит, хотя ему говорят, что это его единственный шанс попасть в рай. Вместо этого он и собака продолжают идти и вскоре приходят к другим воротам, совершенно обычным. Здесь мужчине показывают питьевой фонтанчик для людей и миску с водой для собак. Становится ясно, что собакам здесь рады. Эти вторые ворота, как выясняется, и есть настоящие врата рая. Первыми были врата ада. Мужчина задается вопросом, как жители Небес относятся к обманчивым вратам ада с их блеском, надписью «Рай» и всем остальным. Ему отвечают, что обман поощряется. В ад попадают люди, которые бросают и предают своих собак.

Я не очень люблю сентиментальные рассказы, но конкретно в этом есть глубокий смысл. В начале истории мужчина понимает, что умер и попал в загробный мир, когда видит, что его собака, которая умерла задолго до этого, идет рядом с ним. Есть что-то очень глубокое в этом образе, и многие из нас не смогут представить его без печали. Я лично не могу. Семнадцать моих собак находятся в загробном мире, включая Брюса, который умер, когда мне было десять лет, а также собак, описанных в этой книге. Совсем недавно умерла Перл. Она есть в этой книге, но не упомянута по имени – это собака во вступлении, которая разрывалась между купанием и дружбой со своим народом. Иногда я активно думаю об этих собаках – иногда об одной, иногда о другой, но чаще всего о Перл. Я мысленно вижу, как она лежит на полу клиники для животных в Джамайка-Плейн, Бостон, и ей делают смертельную инъекцию, потому что она неизлечимо больна.

Все эти собаки живут в моем сердце, они так же дороги мне, как и тогда, когда я видела их в последний раз. Я храню их пепел. Но что, если бы загробный мир, где меня могли бы ждать эти собаки, действительно существовал? Я бы обрадовалась, и, надеюсь, они тоже. Но сейчас, из-за того что я не придерживаюсь общепринятой религиозной веры, наша разлука кажется постоянной. И хотя мне тогда было всего десять, я почувствовала это, когда умер Брюс. Я горевала неделями, пока мне не приказали перестать плакать. Мне сообщили, что наша соседка потеряла мужа и гораздо лучше справляется со своей потерей. А ее муж был профессором Гарварда – куда более важная персона, нежели мой пес по кличке Брюс. Моей семье надоел мой плач. Что ж, это было шестьдесят восемь лет назад, а я до сих пор мысленно вижу Брюса. Я все еще люблю его и все еще скучаю по нему.

Анонимная интернет-притча напоминает нам о том, в чем заключается наша добродетель: если мы будем хотя бы наполовину так же верны своим собакам, как они нам, мы, вероятно, войдем в райские врата. Кроме того, эта история является метафорой важности связей, которые собаки формируют со своими людьми, и говорит о чем-то, о чем не написано в книге, она о самих собаках, об их поведении и желаниях, которые они сохранили со времен, когда были волками. Другими словами, это книга о том, чем собаки являются друг для друга, а не для нас. Один мой знакомый сильно возражал против моих взглядов на это. «Вы действительно имеете в виду, – часто спрашивал он, – что моя собака охотнее выберет общество с другой собаки, нежели мое?» Я, конечно, не знала наверняка, но понимала, что в этой книге не хватает чего-то важного. Я сильно подозреваю, что его собака скорее будет с ним, чем с кем-либо еще во вселенной. Итак, о чем я говорю здесь, так это о том, что мы значим для собак и что они значат для нас, или что они значат для тех из нас, кто отверг бы эти первые заманчивые врата и попытался найти вторые врата, где есть миска с водой, из которой собака могла бы напиться. Такой человек может очень сильно привязаться к собаке.

Несколько вещей способствуют нашей потребности в такой связи, а также нашей способности формировать ее. Поскольку эта книга посвящена собакам, обсуждение ограничивается ими, но, как знает каждый, кто любит кошку, белую крысу, попугая или любое другое существо, наши связи с ними могут быть столь же сильными. Итак, принимая во внимание, что животные, с которыми мы связаны, сильно отличаются от нас – у нас не было общего предка с собаками или кошками в течение семидесяти миллионов лет или с птицами в течение ста пятидесяти миллионов лет, – что дает нам возможность формировать эти связи?

Наверное, тот факт, что мы разные. Для любого вида, включая наш, большинство правил поведения применимы к нашему собственному виду. Наш человеческий радар улавливает человеческие сигналы точно так же, как собачий радар улавливает сигналы собак. Вот почему собаки могут смотреть, как мы поступаем неправильно, не придираясь, и почему собаки могут делать то, что другие собаки считают неправильным, не указывая на ошибку.

Как, можно сказать, собаки попадают в поле действия нашего радара, так и мы попадаем в поле действия их радара. Таким образом, мы можем быть вместе, не раздражая и не осуждая друг друга. Мы можем быть самими собой без ограничений и при этом иметь полноценные дружеские отношения.

Если подумать, собачий комитет может и не помочь Святому Петру. Весь комитет угрожал бы нам, когда мы подходили, но затем, познакомившись с нами поближе и, может быть, получив пару кусочков лакомства, они рекомендовали бы принять всех и каждого, несмотря на наши отвратительные поступки.

Возможно, собаки не судят людей или, по крайней мере, не строго, но точно судят друг друга. Собака в присутствии других собак может чувствовать потребность сохранять лицо во всем – быть начеку, проявлять либо смирение, либо уверенность в зависимости от того, как она оценивает себя по сравнению с другими собаками, бдительно следить за тем, что делают другие собаки. Наедине со своим хозяином пес расслабляется и может просто свернуться калачиком и уснуть, уверенный в том, что ему не нужно ничего доказывать. А вот и миска с едой. У меня всегда было более одной собаки, что придает большое значение миске с едой. Я могу подойти к миске любой из моих собак и убрать ее, и собака не будет возражать. В нашем доме кошки могут попробовать еду в собачьей миске, и собака будет просто смотреть в смятении. Но если к миске подойдет другая собака, все изменится. Уши и шерсть поднимутся. Если у приближающейся собаки высокий статус, хозяин миски может отступить, но обидится. То, что кошка или я можем отобрать еду у собаки, происходит не потому, что мы вряд ли вылижем миску дочиста. Это потому, что мы – не собаки. (Хотя в целом может быть рискованно тянуться к миске с едой, когда собака ест. Не пытайтесь пробовать сделать это.)

Что касается человеческой стороны этого, подумайте о том, что мы делаем наедине, например одеваемся или принимаем душ. Мы делаем это в присутствии наших собак точно так же, как если бы мы были действительно одни, даже не думая об этом, естественно, без стыда или колебаний. Рискну сказать, что многим из нас было бы трудно определить хотя бы двух-трех человек, с которыми мы чувствовали бы такую степень комфорта в ситуации уединения, не говоря уже о ситуации, требующей предельного уединения.

Или представьте, что у вас звонит телефон. «Я вас не беспокою?» – спрашивает звонящий. «Нет, я один», – отвечаете вы, но ведь вы совсем не один. Ваша собака смотрит прямо на вас, чтобы увидеть, приведет ли звонок к чему-нибудь. Иногда ты идешь на прогулку, потому что ты хочешь побыть один. Но действительно ли ты один? Разве это не ваша собака позади вас или впереди, разведывает местность от вашего имени? Вы можете чувствовать себя одиноким, но в хорошем смысле, свободным от общения с другими людьми, счастливым в компании собаки. В моем случае, хотя я редко разговариваю сама с собой, даже если я еду одна в машине, я озвучиваю свои мысли, если со мной рядом собака. Люди видят, как я еду и шевелю губами, и думают, что я схожу с ума, не понимая, что на пассажирском сиденье лежит внимательный пес. Я одна, но не одна, как если бы я и собака были единым целым.

Многие из нас любят всех собак, любых собак, но для большинства из нас, конечно, наиболее значимой является наша собственная собака. Возьмем, к примеру, то, как мы относимся к собственной собаке, а не к собакам других людей. Нам нравятся чужие собаки, но мы не знаем их как следует. И не смогли бы узнать. Это просто собаки. Наша собственная собака, напротив, является частью нас насколько, что ничто другое не может с этим сравниться. Одна очень хорошая подруга как-то сказала мне, что даже представить себе не могла, что ее собака не сможет отдать ей свою кровь для переливания, или наоборот. И хотя я, возможно, чувствовала то же самое по отношению к своим собакам, мне даже в голову не пришло бы перелить кровь от чужой собаки.

Возможно, модель «человек-и-собака» может быть описана как симбиоз, подобно раку-отшельнику и актинии, постоянно связанным друг с другом ради взаимной выгоды, причем каждый из них оказывает второму большую помощь и имеет для него большое значение. Любой, кто идентифицирует себя с человеком из истории «Небесные врата», хотел бы постоянно быть со своей собакой, возможно, оставляя ее дома или в конуре на определенные периоды времени, но беспокоясь о ней в разлуке. Если бы у наших собак была свобода выбора, они бы всегда были с нами, если бы, конечно, не ушли куда-нибудь в поисках собственных приключений, что для собаки не разлука, а разведка, обязательное действие с тех времен, когда они еще были волками.

Собаки, кажется, даже способны проникать в наш разум, точно читать наши мысли или предсказывать наше поведение. Это, конечно, происходит потому, что они настолько проницательные наблюдатели, что способны обнаружить крошечные изменения в нашем голосе и поведении. Я читала даже об экстрасенсорных связях, когда возникает впечатление, что собаки знают, что происходит с их хозяевами, даже если этих людей нет рядом.

У меня было несколько таких связей – они упомянуты на страницах этой книги. Я не уверена, что именно происходило во время этих событий, но, по крайней мере, они выглядели как экстрасенсорные. Я знаю точно, что это явление, чем бы оно ни объяснялось, вызвано чувством единства, разделяемым как собакой, так и человеком.

Единство проявляется наиболее трагично, если ваша собака умирает раньше вас, что часто бывает, поскольку жизнь собак слишком коротка. Когда это происходит, проявляются определенные вещи. Например, ваши отношения с собакой не имели культурного значения. У нас есть множество терминов для обозначения других людей – друг, коллега, работодатель, учитель, родитель, кузен, брат, сестра. Каждое из этих понятий определяет наше отношение к этому человеку. Но мы всегда называем собаку только собакой. В случае смерти существа с таким невысоким статусом не требуется никакого публичного уведомления, не будет официальных похорон или периода траура. Как бы ни была велика ваша потеря, вы не возьмете несколько выходных на работе и не получите открытки с соболезновании или цветов. А если получите, то их подарят вам ради вас, чтобы поднять вам настроение или показать, что другие беспокоятся о вас. Вы – единственный, кто будет скорбеть.

Так что я утверждаю, что ваша собака может быть для вас чем-то большим, чем обычный морской анемон для вашего рака-отшельника. Ваша собака может быть практически как часть тела. Если эту часть ампутируют, то похорон ей, конечно же, не устраивают. Часть тела каким-то образом утилизируется. Семья и друзья испытывают огромное сочувствие к вам и вашей утрате, но к самой части тела они ничего не испытывают. Оторванная от вас, она потеряла всякое значение. Для многих из нас потеря собаки выглядит именно так: это частная, глубоко личная утрата, которая причиняет боль только нам.

Не имея системы управления своим горем, большинство людей, потерявших собаку, просто продолжают жить дальше. Это, конечно, не означает, что им легко, просто у них нет другого выхода. То же самое относится и к собакам, которые теряют своих людей. Последствия для них тоже непростые. Некоторых подвергают эвтаназии, а других отправляют в чужой дом или в приют местного общества защиты животных, где, если это приют, где не применяют усыпление, для них могут найти новых хозяев. В этой книге Мэри – пример собаки, которая приспособилась. После того как она потеряла Мишу, хотя он и не умер, она была очень несчастна, но продолжала жить, как поступил бы любой из нас в подобной ситуации.

Не все собаки могут приспосабливаться. После смерти моей матери ее собака Мисти, которая изначально была моей собакой, но «удочерила» мою мать, когда та переехала жить ко мне, не приспособилась. Мисти, конечно, не увозили из дома – она всегда жила с нами и продолжает жить – но все это было не то. Она не могла понять, где моя мать, хотя была в комнате, когда умерла моя мать, и была на похоронах: и в похоронном бюро, где она видела мою мать в гробу, и у могилы, где она видела, как гроб опустился в землю. С самого начала неуверенная, сомневающаяся в себе собака повсюду искала мою мать, но не нашла ее. Она бродила, пугаясь всего, не зная, что делать. Пытаясь сосредоточиться, она проводила большую часть времени, сидя на диване, где она сворачивалась калачиком и спала, когда моя мать была с ней. Она всегда сидела на одном и том же месте, подходя к дивану определенным образом и всегда с одной и той же стороны, с полуулыбающимся выражением морды, как будто ее мысли доставляли ей беспокойство. Она тоже была там одна, так как диван стоял в маминых апартаментах, а все остальные находились в другой части дома. Мисти не любила оставаться одна, но, похоже, боялась встать с дивана и присоединиться к нам.

В этом она была похожа на Вайолет, описанную в этой книге, которая, удрученная потерей Бинго, редко покидала то место, где видела его в последний раз. Эти две собаки – единственные известные мне собаки, не сумевшие справиться с горем. Вайолет умерла еще до рождения Мисти. Они никогда не встречались. Но оба были неуверенными в себе собаками с низким статусом, которые, похоже, очень сильно зависели от присутствия выбранных ими партнеров.

Кто-нибудь сделал что-нибудь, чтобы помочь Мисти? Мы хотели, конечно, но мы были не теми людьми. Если кто-нибудь из нас пытался обнять или погладить ее, она отстранялась, испуганно и полудико поворачивая голову. Короче говоря, мы были для Мисти после потери ее человека тем, чем большинство людей являются для того, кто потерял любимую собаку. У нас не было таких отношений с Мисти, которые могли бы ей помочь, да и не смогли бы, потому что ее связь с моей матерью была глубокой и очень личной. Мы сделали все возможное, но наших усилий было мало и недостаточно. Всю оставшуюся жизнь, которая была не очень долгой, Мисти, как и Вайолет, ни минуты не чувствовала себя комфортно.

Практически все животные, которые завязывают успешные связи, принадлежат к социальным видам. Поэтому могут дружить слоны и собаки, слоны и козы, собаки и кошки, кошки и кролики, собаки и попугаи и так далее. Обычно, но не всегда, они делают это тогда, когда лишены общества себе подобных. Однако им нужно с кем-то сблизиться, и поэтому они сближаются с теми, с кем могут.

Из всех этих видов собаки и их предки, волки, пожалуй, самые социальные. Они не только живут группами, но и рождаются группами. Даже в утробе матери они находятся близко друг к другу. Все волки живут группами, если могут, удерживая территории, охотясь на крупную дичь, воспитывая молодняк, защищаясь от других хищников. Когда члены стаи находятся далеко друг от друга – например, если охотятся порознь, – они часто поддерживают связь, устраивая перекличку. Волк в одиночку может испытывать значительные затруднения, он не в состоянии тащить крупных животных, как это может сделать стая. Он вынужден спать в одиночестве, что чревато опасностями.

Волчьи стаи часто довольно малы – в основном от шести до двенадцати особей. И в целом члены стаи считают себя единицей, которая очень отличается от любой другой. На самом деле присутствие другой стаи волков представляет угрозу. Новички могут сместить их. Собаки генетически настолько близки к волкам, что на самом деле являются разновидностью волков. Именно поэтому собаки стараются исключить незнакомцев. Мои собаки пытаются отогнать всех чужаков: проезжающих по дороге велосипедистов и бегунов, оленей и диких птиц в поле, машины, подъезжающие к въезду, – кого угодно. Мои собаки твердо убеждены, что это наше место, а другие – захватчики. Группа, состоящая из двух особей – собаки и человека, – нормально воспринимается собаками, и группа большего размера также приемлема; но в эту группу точно не войдут люди, живущие по соседству, или курьер, привезший вам заказ из интернет-магазина.

И люди, и собаки – чрезвычайно социальные виды. Тем не менее у общительных видов есть древние правила касательно статуса, которые могут включать жестокое обращение и изгнание. Я бы хотела вернуться к Вайолет и Мисти. Мисти была одной из четырех собак в нашем доме, когда она потеряла мою мать, а Вайолет была одной из шести собак, когда она потеряла Бинго. В глазах других собак обе обладали низким статусом, что значило бы, если бы они все еще были волками, что их связи с группой не были прочными. Подобно древним людям, отставшим от своей группы, которых были вынуждены оставить во время путешествия, обе собаки понимали опасность такой ситуации для себя. Но обеим удалось установить связи с кем-то более сильным: Мисти – с моей мамой, Вайолет – с Бинго. Обе собаки, конечно, были опечалены своей потерей, но также, как это им представлялось, они рухнули из безопасности своей надежной связи в абсолютную бездну. Их разрушила собственная глубокая неуверенность. Я не могу представить себе более показательного примера того, что значит быть социальным существом или насколько важна группа.

Подумайте об этом, когда будете ложиться спать. Ваша собака запрыгнет и разместится рядом с вами. Часто, когда собаки ложатся вместе, они прижимаются друг к другу. Таким образом, ваша собака может прижаться к вам, чтобы ощутить тепло вашего тела. Вы тоже можете почувствовать себя спокойнее. Сначала пес может положить голову рядом с вашей, но ночью он, вероятнее всего, повернется мордой в другую сторону. Почему? Потому что, если вы оба смотрите в одном направлении, что-то может подкрасться к вам сзади. По этой причине большинство групп социальных животных во время отдыха смотрят в разные стороны. Собака делает все возможное, чтобы защитить и себя, и вас.

Ее забота – часть большого богатства ваших отношений. Вы и она будете получать пользу от присутствия друг друга каждый день ее жизни. Вы будете учиться у нее так же, как она будет учиться у вас. Вы дадите ей пищу и кров, и она защитит вас от посторонних и незнакомцев. И если она спит на вашей кровати, вы оба будете спать спокойно. Эта книга и особенно это послесловие предназначено для людей, у которых есть такое единство с собаками. Такие люди не пройдут через врата, даже если они сделаны из золота и обозначены как врата рая, если их собаки не смогут пройти туда вместе с ними. И ни одна собака не отказалась бы сознательно от своего человека.

Мы не можем всегда чтить наши узы с собаками, поскольку другие трагедии, не только смерть, могут заставить нас разорвать их. Однажды мне пришлось усыпить собаку, которая вскоре после того, как я ее усыновила, укусила шестерых человек и проявляла опасную агрессию по отношению к маленьким детям, в том числе младенцам в колясках. В местном обществе защиты животных, где эта собака жила и была очень дружелюбной и исключительно умной, ее очень ценили, и меня попросили забрать ее. Находясь в своем загоне в приюте, эта собака кого-то укусила, что для собаки часто является смертным приговором, ведь пса, который кусается, нельзя предлагать в качестве обычного домашнего питомца. Люди в приюте не знали всей степени агрессивности этой собаки. Ее дважды забирали: первый раз люди, которые выпустили ее на улицу, второй раз люди, которые вернули ее в приют, но не указали в анкете об укусах – и укус в приюте мог быть случайным. Но она был такой исключительной собакой, и люди из приюта хотели ее спасти. Они знали, что у меня был опыт работы с собаками, что у меня были собаки той же породы, и что я успешно справилась с другими проблемными собаками. Поэтому они попросили меня посмотреть, что я могу с ней сделать.

Мне не повезло. Ее нападения, хотя и нечастые, были непредсказуемыми и происходили совершенно без предупреждения. Она была ласковой и послушной, когда люди приходили и уходили, и как будто все было хорошо, а потом вдруг – бац, и собака ни с того ни с сего вдруг кусала кого-то, причем молниеносно. Я отвезла ее в ветеринарную больницу Тафтса в Уолполе, штат Массачусетс, к очень известному ветеринарному врачу, специализирующемуся на коррекции поведения. Но после получаса общения с собакой врач сказал, что его тип агрессии не снижается и не поддается дрессировке. Единственное решение, предложенное доктором, заключалось в том, чтобы постоянно держать эту собаку под воздействием сильных транквилизаторов.

В приюте я подписала бумагу о том, что не буду передавать собаку кому-либо еще, но мне также сказали, что если я не смогу справиться с ней и вернуть ее, то ее обязательно усыпят, поскольку ее нельзя предлагать кому-то еще. Выбор был нелегким. Я выбрала усыпление. Я сделала это в офисе моего собственного замечательного ветеринара, которого эта собака знала и любила. Я не могла вернуть ее в приют. Она бы поняла, что это значит, и ее сердце разбилось бы. Я не хотела, чтобы ее последними переживаниями в жизни были разочарование и чувство покинутости. Пока мы с ветеринаром весело разговаривали, чтобы создать впечатление, что все в порядке, собака была спокойна и счастлива. Ей сделали инъекцию, от которой она мирно заснула, а затем сделали еще один укол, и она умерла без всякой боли. Несмотря на это, мой выбор никогда не переставал преследовать меня, тревожа мою совесть.

Она была блестяще умной собакой. Ничто не ускользало от нее. Когда я пошла в общество защиты животных, чтобы посмотреть на нее, я взяла ее на прогулку на поводке. Мы прошли через парковку, где стояло около тридцати машин. Когда мы проходили мимо моей машины, она внезапно остановилась, посмотрела на машину, а потом на меня: «Разве это не твоя? Мы едем?»

Как она узнала, что это моя машина? Возможно, у нас с машиной был общий характерный запах. Но каким бы ни был сигнал, она сразу его поняла. Это решило все. Я взяла эту собаку.

Она с трудом могла поверить своему счастью. Ей все в нас нравилось. Ей нравились другие собаки, нравилась еда, нравился дом, нравились люди, и больше всего ей нравились наши прогулки по полям. Она продиралась сквозь высокую траву с остальными собаками, бегающими вокруг нас, время от времени высоко подпрыгивая, чтобы заглянуть за траву и сориентироваться. Она была счастлива. Мне было очень нелегко расстаться с ней.

Иногда мне звонят женщины, часто в слезах, которых новые мужья или бойфренды просят отказаться от собаки. Мой совет этим женщинам всегда один и тот же: бросайте парня и оставляйте собаку, потому что никто не должен требовать такого от вас.

Но если вы один из тех новых мужей или бойфрендов, то вот что я вам скажу. Если вы бросите свою собаку у первых ворот с надписью «Рай», вы упустите особую радость общения. Вы, наверное, даже не уловили смысла истории с небесными вратами. Собака для вас – всего лишь раб, которого можно выбросить в любой момент. Наверное, уже поздно на это указывать, но это послесловие написано не для вас. Вы должны придерживаться своего собственного вида. Собаки – это не ваше.

И вот еще одна история напоследок. В бар заходит мужчина с лягушкой на плече. Бармен спрашивает: «Где ты это взял?» И лягушка отвечает: «В Нью-Джерси. Их там миллионы». Так что единомышленника вы всегда найдете.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я в огромном долгу перед другими людьми за материал, изложенный в этой книге. Начало в виде благодарности своим сородичам напомнило бы, скажем, о работах по антропологии, в которых ученый с благодарностью признает помощь своих коллег и колониальных чиновников, но забывает поблагодарить людей, оказавших большую помощь в изучении, терпеливых жителей деревень, которые научили его, что говорить и делать, позволили ему увидеть свои церемонии и ответили на все его вопросы. Но я не хочу продолжать в этом духе.

Я знаю, кто помог мне больше всего. В моем случае это десять собак и динго, и поэтому я начну с благодарности им, особенно Мише, Мэри и Коки, а также Сьюсси, Фатиме и Виве.

Теперь, возможно, я все же похожа на начинающего антрополога. В реальной жизни в антропологии самые полезные люди часто происходят из крайних слоев социума. Это высокопоставленные шишки, потому что они начальники и без их содействия ничего не делается, и низкоранговые люди, потому что то, что их клеймит в их собственном обществе, не отмечается сторонним исследователем, который, будучи чужаком, дружит с ними без предрассудков. В обмен на признание и дружбу люди с низким рангом вознаграждают исследователя ценнейшей информацией. Интересно, что большинство людей, по-видимому, ведут себя так почти везде, по всему миру. Что еще интереснее, собаки тоже. Собаки высокого ранга могут монополизировать человека, отгоняя тех, кто ниже по социальному положению. Человек, в конце концов, – ценный товар, почти трофей. Между тем человек плохо приспособлен к различению рангов у собак и с такой же вероятностью подружится с собакой низкого ранга, как и с любой другой. Низкий статус не означает низкий интеллект; стигматизированная собака обычно сразу понимает ситуацию и пользуется высоким статусом человека.

В моей «деревне» вождями были Миша и Мэри, Коки, Сьюсси, а годы спустя Фатима. Таким образом, признавая их вклад и выражая им благодарность за него, я делаю то, что, в конце концов, сделал бы начинающий антрополог: преклоняюсь перед силой.

А Вива? Динго Вива была похожа на собаку, но не только. То, что собаки делали незаметно, Вива делала драматично. В результате, как лучший информатор начинающего антрополога, она показала мне много неожиданных вещей, которые я в противном случае могла бы пропустить, – например, тот факт, что собаки по-разному относятся к своим передним и задним лапам. Однажды, когда вокруг нее хлынула вода из шланга, она подняла одну за другой передние лапы, чтобы встряхнуть их, не обращая внимания на задние, которые стояли в воде по щиколотку. Вива также использовала свои передние лапы как руки, чтобы манипулировать предметами.

Будучи из другого племени, не из того, что другие собаки, Вива была изолирована от них. Изоляция придавала ей низкий статус, и поэтому она была одинока. В обществе собак я тоже была чужаком, и Вива это видела, и часто льнула ко мне для компании. Однажды, когда мы переезжали в новый дом, я посадила ее в загон, чтобы она не убежала или не попала под колеса фургона.

Толпа незнакомых людей плюс суматоха и неразбериха так расстроили ее, что она попыталась укусить и выцарапать себе путь к свободе. Она показывала мне, что собаки, когда очень расстроены, должны что-то делать, что угодно, лишь бы предпринимать какие-то действия. Я боялась, что Вива выберется, и пошла чинить проделанную ею дыру. Когда она поняла, что я собираюсь сделать, она отчаянно попыталась прорваться через дыру, прежде чем я смогла помешать ей. Когда я засунула ей голову и плечи обратно внутрь загона и начала заделывать дыру проволокой, она схватила меня за рукав, откинулась назад и потянула изо всех сил, пытаясь втянуть меня внутрь с собой. Она была такой сильной, что прижала меня к проволоке, но я была слишком большой, чтобы пролезть в дыру. Она перестала тянуть, но не ослабила хватку. Она просто крепко прижала меня к клетке и некоторое время смотрела на меня. Чуть позже Вива признала, что ее план потерпел неудачу. Затем постепенно и неохотно она открыла пасть и отпустила меня.

Не все, что она делала, было понятно, по крайней мере, людям. Например, когда она ехала со мной в машине, она знала, когда мы приближались к пункту назначения, даже если она не бывала там раньше. Очнувшись от долгого сна, Вива заметно оживлялась и смотрела в окно. Автомагистраль переходила в ухабистую проселочную дорогу, и это было подсказкой, хотя и не единственной; часто до пункта назначения приходилось преодолевать многие мили пересеченной местности. Машина постоянно делала повороты на все более узких дорогах, и это тоже было подсказкой, но часто Вива радовалась прибытию еще до того, как машина начинала поворачивать. Когда я поняла, что она точно предсказала большинство наших приездов, я попыталась убедиться, что сама не подавала ей знаков, ни словом, ни действием, и я думаю, что мне удавалось скрывать свои чувства. Тем не менее, динго это знала, и я так и не сумела понять, как она это делала.

Шестое чувство у собак? Возможно. Когда-то способность слонов общаться на больших расстояниях полушутя относили к экстрасенсорному восприятию. На самом деле слоны общаются с помощью звуков – громких, но на слишком низких частотах, чтобы люди могли их услышать. Однако, хотя люди приручали слонов более 2500 лет, об инфразвуке никто не знал до 1983 года. Так что, возможно, собаки, которые являются непревзойденными наблюдателями, могут воспринимать вещи о нас или о мире, которые удивили бы нас. Возможно, несмотря на всю мою осторожность, я, в конце концов, делала что-то, с собой или с машиной, что давало маленькой Виве подсказку.

Итак, я всегда буду ей за многое благодарна, и особенно за то, что она открыла мне существование этой тайны. Без таких животных, как Вива, мы не можем даже определить то, чего не знаем.

Я также в долгу перед многими людьми, прежде всего перед моим мужем, моими детьми, Питером Линчем, Пэт Стеррет Стоукс и Питером Томасом, выдающимися владельцами собак, чье сотрудничество и терпение сделали эту работу возможной. Я глубоко признательна Дэйву Хьюстону и его семье, за то что они показали нам, как собрать упряжку ездовых собак. От Дейва я узнала о ездовых собаках больше, чем от кого-либо другого, и этот вид спорта доставил огромное удовольствие всем нам – людям и собакам. Я также хотела бы выразить свою благодарность доктору Форресту Ф. Тенни, который в 1940 году, будучи молодым ветеринаром, ухаживал за моей первой собакой. Я хочу поблагодарить доктора Майкла Маки и доктора Чарльза Де Винна за их выдающийся опыт, дружбу и сострадание. Собакам действительно нравилось посещать этих ветеринаров, и они являлись на прием с высоко поднятой головой и хвостом. Я также хочу поблагодарить Мерта Дайера, нашего депутата в законодательном собрании штата и по совместительству аптекаря, за его чрезвычайную доброту и за инсулин в крошечной дозировке, который был нам нужен для Фатимы. Прибыль аптеки, вероятно, была нулевой, а достать инсулин было очень тяжело. Было бы легче сказать, что достать инсулин невозможно, и тем самым избавиться от многих проблем, тем более что пациент был всего лишь животным. Но вместо этого месяц за месяцем Мерт доставал нам необходимый инсулин, и Фатима продолжала жить. За великодушную попытку помочь мне найти Фатиму после ее исчезновения я хотела бы поблагодарить Гретхен Пуассон.

Мой долг перед иллюстратором этой книги Джаредом Уильямсом очевиден, но я хотела бы поблагодарить его не только за его искусство, но и за интерес. Я хотела бы поблагодарить фотографа Питера Швайцера, за то что он щедро разрешил использовать фотографии, которые вдохновили меня на некоторые рисунки. За ее неизменное совершенство в качестве редактора, как обычно, я хотела бы поблагодарить Лиз Дюваль. Хочу также выразить благодарность Говарду Мэнсфилду и Сай Монтгомери за прочтение рукописи и их прекрасные советы. Я также хотела бы поблагодарить Сай за то, как она пишет о животных, представляя их как индивидуумов. За это же, а также за знакомство со способностью животных к наблюдению, я бы хотела поблагодарить Вики Хирн, написавшую многочисленные книги о собаках. Также я хотела бы поблагодарить моего агента Айка Уильямса и издателя Питера Дэйвисона не только за их участие в создании этой книги, но и за то, что с обоими джентльменами было очень приятно работать. И, наконец, я хотела бы поблагодарить Боба Готтлиба – возможно, самого одаренного редактора в мире, чей щедрый энтузиазм очень воодушевлял меня и многих других людей.

СПИСОК ИСПОЛЬЗУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Следующий список включает несколько классических работ, которым я особенно обязана.

Ackerley, J. R. 1965. My dog Tulip. New York: Poseidon Press.

Beck, Alan. 1973. The ecology of stray dogs: A study of free-ranging urban animals. Baltimore: Yor k Press.

Clutton-Brock, Juliet. 1987. A natural history of domesti cated mammals. London: British Museum.

Crisler, Lois. 1958. Arctic wild. Boston: Little, Brown.

Hearne, Vicki. 1986. Adam’s task: Calling animals by name. Ne w York: Knopf.

Mech, L. David. 1966. The wolves of Isle Royale. Fauna of the National Parks of the United States, Fauna Series, No. 7. Washington: Government Printing Of fice.

– 1970 The wolf: The ecology and behavior of an endangered species. New York: Natura l History Press.

Murie, Adolph. 1944. The wolves of Mount McKinley. Fauna of the National Parks of the United States, Fauna Series, No. 5. Washington: Government Printing Office.

Scott, J. P., and J. L. Fuller. 1965. Genetics and the social behavior of the dog. Chicago: University of Chicago Press.

Zeuner, Frederick E. 1963. A history of domesticated animals. New York: Harper & Row.

* * *

Примечания

1

George Schaller, Golden Shadows, Flying Hooves (New York: Knopf, 1973). С. 196.

Content

Элизабет Маршалл Томас
Собаки и тайны, которые они скрывают. Легендарный бестселлер о сознании, поведении и привычках наших питомцев

Примечания