Майкл Борнстейн, Дебби Борнстейн Холинстат

Клуб выживших. Реальная история заключенного из Аушвица

© 2017 by Michael Bornstein and Debbie Bornstein Holinstat

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2022

Предисловие

Пришло время говорить

Майкл Борнcтейн

Я очень долго не рассказывал о том, через что пришлось пройти во время войны. Люди думали, что мне тяжело возвращаться к тем страшным событиям. Это правда, я не люблю вспоминать ужасы прошлого. Когда кто-то замечает мою татуировку, Б-1148, я вскользь упоминаю Аушвиц, и на этом разговор заканчивается. Но есть и другая причина. Мне было, что рассказать, но я понимал, что мои слова неизбежно станут частью письменных свидетельств о Второй мировой войне, и боялся допустить неточности. Воспоминания о том времени появляются и исчезают, словно каскад образов, ясных и размытых. Порой перед внутренним взором встает трагический эпизод, и в тот же миг растворяется, будто ничего и не было.

Мне говорили: «Хорошо, что ты ничего не помнишь». Но что бы вы чувствовали, если бы не могли вспомнить, как выглядел ваш брат? Большую часть жизни я тщетно пытался найти ответ на свой главный вопрос: «Как мне удалось полгода прожить в лагере, известном тем, что детей убивали сразу после прибытия? Почему я не прошел “маршем смерти”, в котором за несколько дней до прихода Советской армии лагерь покинули 60 тыс. заключенных?» Теперь я знаю ответ.

Не так давно я ездил в Израиль, чтобы посетить национальный Мемориал Катастрофы и Героизма —Яд ва-Шем, где хранится документ с моим именем. Его составили и сберегли советские солдаты. Прочитав его, я понял: история моего спасения доказывает, что чудеса случаются, когда их совсем не ждешь.

Долгие годы я даже не подозревал о том, что где-то существует моя фотография времен Аушвица, и испытал настоящее потрясение, узнав мальчика на кадрах советской кинохроники. Подробнее об этом случайном открытии я расскажу в конце книги. Но на этом потрясения не закончились. Как-то раз я решил поискать в интернете фотографии, на которых был бы запечатлен момент моего освобождения из лагеря. Ввел свое имя в строку поиска, на экране появились снимки. Я перешел по ссылке рядом с одной из фотографий и попал на сайт, где утверждалось, будто Холокост – сплошной обман, и на самом деле ничего не было! Мою фотографию разместили на сайте для тех, кто хочет исказить историю. Подпись гласила, что евреи лгут, утверждая, что детей убивали сразу по прибытии в Аушвиц, что условия там были хуже, чем в обычном трудовом лагере.

Невероятно, но в комментариях многие посетители сайта соглашались с тем, что Аушвиц не мог быть таким уж страшным местом. Они отмечали, что я и еще несколько детей на фотографиях выглядим «здоровенькими». (На самом деле, кадры были сделаны через несколько дней после вызволения из плена. Чтобы мы не замерзли, нас укутали во все, во что только можно было, поэтому на некоторых из нас была надета взрослая лагерная роба.)

С отвращением я захлопнул крышку ноутбука. Я был в ужасе. Руки тряслись от злости. Но теперь я даже благодарен тому, что увидел все это. В тот момент я понял, что если выжившие продолжат молчать, если мы не соберемся с силами и не расскажем свои истории, то голоса лжецов и расистов зазвучат все громче. Меня вынудили заговорить, вот только я ученый, а не писатель. Поэтому я обратился к одной из своих дочерей, Дебби Борнстейн Холинстат, она продюсер на телевидении, и часто повторяла, что мою историю нужно записать. Я решил вложить ей в руку перо и сделать все, что будет в моих силах, чтобы помочь ей рассказать обо всем, что пережил сам.

И теперь с помощью Дебби я выпускаю на свет истории, которые мы с близкими долгие годы удерживали под замком. Время пришло.

Дебби Борнcтейн Холинстат

В детстве я не задумывалась о татуировке у папы на предплечье. Сколько себя помню, она всегда была там. Рисунок на коже, только и всего. Летом, когда без рубашек с короткими рукавами не обойтись, прохожие иногда обращали на нее внимание и спрашивали:

– Откуда это?

– Из Аушвица. Я не местный, – с улыбкой отвечал папа.

И тут же возвращался к своим занятиям. Удачи тому, кто пытался выведать больше!

В пятом классе мы с сестрами и братом тоже начали задавать вопросы, но результаты были более чем скромные. Если же мы загоняли его в угол, то он мог поделился с нами каким-нибудь жутким, душераздирающим воспоминанием. Мы спрашивали еще и еще.

– Не знаю, Дебби. Я был совсем ребенком. Порой мне сложно отделить то, что я действительно помню, от того, что, как мне кажется, я помню, – говорил он.

Таков был его обычный ответ. В гостях у дяди он мог рассказать доселе неизвестную нам историю. А порой мы узнавали что-то новое, подслушав его разговоры с мамой. На свадьбе кто-нибудь из пожилых родственников произносил тост, и к головоломке добавлялась новая деталь. Постепенно, год за годом, мы слышали истории, которые врастали в саму ткань нашего существования. И хоть никто специально их не вспоминал, мы выросли с ними, как папа со своей татуировкой.

Спустя много лет, став редактором теленовостей, я задумалась о том, чтобы собрать все папины истории в одну книгу. Но тогда время еще не пришло.

– Не знаю, Дебала, может, когда-нибудь… – отвечал он.

А потом, спустя 70 лет после освобождения из Аушвица, он вдруг сказал:

– Знаешь, я думаю, мы должны их записать.

И, разумеется, это значило, что отныне на мои плечи лег груз точности и деталей. Боже, во что я ввязалась? Но стоило мне заглянуть на тот сайт, где с помощью папиной фотографии пытаются переписать историю, как у меня появились силы. И пусть на каждый лживый форум о Холокосте придется сто других, на которых говорят правду.

Я стремилась дополнить папины рассказы теми деталями, которые он уже не помнит, и прибегла к журналистским методам работы. В Жарки, его родном польском городке, их с семьей сперва закрыли в гетто, а потом отправили в Аушвиц. Я разговаривала с теми, кто знал его родственников до и после войны. Музеи и генеалогические центры от Вашингтона до Варшавы любезно помогли мне отыскать документы, пролившие свет на множество тайн. Я слушала старую запись бабушки Софи, и постепенно разрозненные осколки информации, подобранные мной в период взросления, сложились в единую картину.

Папа упомянул потрясающую находку из Яд ва-Шем, пролившую свет на тайну его спасения. Даже куратор музея признался, что документ их шокировал. Но на этом открытия не закончились. В одном из собраний очерков, напечатанных на иврите, рассказывалось об Израиле Борнштейне, моем дедушке. Отец всегда жалел о том, что почти его не помнит, но, когда мы прочли о невероятных подвигах и героизме дедушки, он начал жалеть об этом еще больше. Очерки написали его выжившие земляки. Вскоре и вы узнаете, почему в Жарки все знали, кто такой Израиль Борнштейн. Нам с отцом очень помог дневник, любезно предоставленный одним из горожан, который во время войны вместе с родственниками скрывался в бункере под домом местного фермера. Дневник был передан нам в частном порядке и содержит очень важные сведения о том, что происходило в городе и как с евреями обращались до и после немецкого вторжения.

И теперь, спустя 70 лет после того, как отец вышел из Аушвица навстречу советским кинокамерам, история моей семьи наконец-то будет рассказана с умиротворяющей уверенностью во всех перипетиях того, как именно ему удалось выжить. Погружаясь в то, что произошло с семьей во время Холокоста, мы с отцом стремились написать честную книгу. В ее основу легли события, произошедшие на самом деле, но не обошлось и без фантазии: мы дописали диалоги, додумали мысли и чувства, изменили некоторые имена и привели незначительные детали в повествовательную форму.

К примеру, мы точно знаем, что немецкие солдаты ворвались в дом к моей семье через несколько недель после того, как в сентябре 1939 года нацисты вторглись в Польшу. Но о том, какого цвета платье было на бабушке в тот день и что именно она им сказала, мы можем только догадываться. Мы знаем, что солдаты, словно шайка пиратов, требовали отдать им все ценности. Правда и то, что за несколько минут до их появления Израилю Борнштейну удалось спрятать часть семейного имущества. В том числе и одну небольшую, но важную реликвию. Ценности она не представляла, но значила многое.

Глава 1

Не забудь про бокал

– Софи, возьми Самюэля и встань у окна! – крикнул отец маме. – Не двигайтесь!

Он схватил холщовый мешок и бросился из кухни в спальню, запихивая в него серебряные рамки, хрусталь, мамины жемчуга и золотые монеты. На дворе стоял октябрь 1939 года, и к принадлежавшему моей семье серому дому из известняка на улице Сосновой в польском городе Жарки приближались немецкие солдаты.

В меркнувшем свете дня мамишу стояла у окна гостиной и беспокойно барабанила пальцем по маленькой, веснушчатой ручке моего старшего брата Самюэля. Другая рука покоилась на огромном животе, где я в блаженном неведении готовился к появлению на свет.

– Израиль, мы должны были заранее подготовиться! Теперь уже поздно. Просто засунь все под кровать, и будем надеяться, что туда они не заглянут. Ты ведешь себя как сумасшедший!

– Я знаю, что делаю, Софи. Просто стой там и предупреди, когда они будут у дверей.

Годы спустя, когда я слушал эту историю, меня из раза в раз убеждали, что папин голос звучал очень спокойно, что едва ли вязалось с теми хаотичными действиями, которые мамишу видела в отражении оконного стекла.

Мама наблюдала за отрядом опрятных и в то же время вселявших ужас немецких солдат, в высоких черных сапогах и униформе с крупными пуговицами, и красными нарукавными повязками с белым кругом, в центре которого гнездился черный, похожий на паука, символ. У каждого в руках был либо пистолет, либо винтовка. Они вошли в дом наших соседей и через несколько минут вывалились оттуда вместе с грудой мехов, кожаных пальто и набитыми драгоценностями наволочками.

Всякий раз, услышав выстрелы, что доносились из соседского дома, четырехлетний Самюэль прятал лицо в складках маминой персиковой юбки. Солдаты были всего в трех домах от нас, и, пока отец носился по дому, мамишу встревоженно переводила взгляд с входной двери на заднюю. Бобеши, так в семье ласково называли бабушку Дору, папину маму, наблюдала за происходящим, сидя на диване.

Утром того же дня немецкие солдаты объявили, что после обеда начнут обход домов: евреи должны приготовиться отдать любые ценности, которые нацистское правительство (национал-социалистическая партия Германии) потребует у них. Обычно такое называют грабежом. Но немцы настаивали, что помочь Третьему рейху (а именно так они именовали свое государство) стать сильнее и богаче – это святая обязанность каждого еврея. А у нас было чем поживиться. Папа был бухгалтером, и умел обращаться с деньгами. В тот день, когда нацисты пришли за «помощью», папа стал одержим спасением того, что у нас было.

– Если ты и правда хочешь все спрятать, то не забудь про бокал! – тихо сказала мамишу, не отрывая взгляд от того, что происходило за окном.

– Уже, – ответил папа, проскользнув через заднюю дверь в тот самый момент, когда голоса приближавшихся солдат зазвучали громче.

С заднего двора было слышно, как отец отсчитывает шаги на идише:

– Eyn, tsvey, dray, fir, finef, zeks[1]…

Он остановился на мягком участке и принялся копать, пока руки не почернели от земли. Случайный прохожий мог бы принять его за человека, который сажает цветочные луковицы и с нетерпением ждет, когда же они взойдут и распустятся. Думаю, в каком-то смысле отец и действительно сажал семена. Семена надежды нашей семьи. Через несколько мгновений он разрыл заранее подготовленный тайник – яму, укрепленную по стенкам согнутым в цилиндр листом металлолома. Импровизированный сейф, куда он опустил мешок со всеми нашими ценностями, среди которых был и маленький, на первый взгляд ничем не примечательный серебряный бокал для кидуша, который наполняется вином только в Шаббат. Его в еврейских домах отмечают молитвами, песнями и вином каждую неделю с заката пятницы до заката субботы. Шаббат – это время отдыха, самый спокойный день недели. А в знак благодарности поднимают чашу кидуша.

Но с тех пор, как в Жарки вошли нацисты, поводов для песен было немного, особенно у евреев. За какие-то недели жизнь перевернулась. Евреям запрещалось ездить на автобусах, а их детям – ходить в школу. Нацисты закрыли или же попросту отобрали часть принадлежавших евреям предприятий. Был объявлен строгий комендантский час: всех, кого ловили на улицах после восьми вечера, ждал арест или расстрел. Евреям приходилось носить на рукаве белую повязку с синей шестиугольной звездой Давида, чтобы все видели и знали, кто перед ними.

Когда нацисты забарабанили в дверь, у мамишу вырвался странный визг, словно сдавленный ужасом крик. Ей бы хотелось спокойно сказать «войдите», но было уже не до любезностей. Дверь распахнулась настежь еще до того, как она вновь обрела голос. «Пожалуйста, появись, пожалуйста, появись, пожалуйста, вернись», – мысленно умоляла она отца, когда в дом вошли двое солдат: высокий и коренастый. Словно услышав ее призыв, в дверях гостиной появился отец: рубашка заправлена в брюки, а на лице ни намека на панику, которая чуть не овладела им за несколько минут до появления немцев. Руки, еще недавно перепачканные землей, теперь были чисты и не вызывали никакого подозрения, совсем как его выражение лица. Отцу удалось довершить начатое.

– Мы пришли забрать пятьсот злотых и украшения! Немедленно! – потребовал высокий.

– Разумеется, – ответил папа и протянул им пачку денег, недорогое ожерелье с подвеской и кольцо на мизинец, которое однажды нашел в поезде. Предвидя, что солдаты потребуют отдать украшения, он оставил эти безделушки в ящике приставного стола.

– Вы что думаете, мы поверим, будто это все, что у вас есть? – ответил солдат и кивнул сослуживцу.

Коренастый быстро подошел к Самюэлю и маме, наставил на них пистолет и принялся размахивать им со словами:

– Да у вас тут полно ценностей. Попробуйте еще раз.

Мрачное выражение мелькнуло у него на лице, когда он опустился на колени перед Самюэлем, обратив внимание на левую руку братика. Правой рукой он крепко вцепился в мамину юбку, а левая, опущенная вниз, была сжата в кулак.

– А почему бы тебе не разжать ручку, малец? – спросил он тихо. – Посмотрим, что ты тут прячешь.

Мамишу испугалась того, что солдат обратил внимание на Самюэля, и заплакала. Хотя знала, что юный коллекционер не прячет ничего ценного. По правде говоря, она даже знала, что он зажал в своем пухлом кулачке.

– Это просто камешек. Он их собирает, – сказала мамишу.

Самюэль показал ему маленький серый камушек: такие в Польше можно найти на любой улице. У него в кармане почти всегда лежал какой-нибудь камень, и все они казались ему ценными и уникальными. Но солдату было не до смеха. Он не привык ошибаться, и уж точно не в присутствии евреев. Он пристально посмотрел на родителей. Затем на бабушку Дору. Если бы у кого-то из них на лице промелькнула даже тень улыбки, он застрелил бы их всех на месте. Никто не улыбнулся.

– Прошу вас, возьмите все, что может понадобиться вашему правительству, – вмешался папа.

К тому моменту первый солдат уже вовсю рылся в шкафах и ящиках, не дожидаясь приглашения. Сегодня это кажется такой мелочью, но в тот день, увидев, как солдат достал из шкафа в прихожей ее драгоценный норковый жилет и повесил себе на руку, мамишу чувствовала, как у нее сердце кровью обливается. Папа целый год откладывал деньги, чтобы сделать ей сюрприз. В нем она чувствовала себя голливудской кинозвездой, даже если всего лишь гуляла по округе.

Казалось, прошла вечность, но, когда солдаты, собрав свою добычу, уже собирались уходить, коренастый заметил на краю стола-тумбы в прихожей изысканные часы на витых медных ножках. Подарок, который бабушке Доре преподнесли на обручение ее родители, а она, в свою очередь, подарила их на свадьбу мамишу.

– А разве такое не нужно держать под стеклом? – спросил он, указывая на часы. – Вам следует быть аккуратнее с ценными вещами.

И сказав это, он пододвинул их к самому краю, не отрывая взгляд от маминого выражения лица. Оно не дрогнуло.

– Да, благодарю. Впредь я буду осторожна.

А коротышка в униформе медленно подталкивал часы к краю стола и ждал, ждал ее реакции. В ту секунду, когда стало ясно, что хрупкая вещь вот-вот упадет, мамишу испуганно ахнула. Но и этого было достаточно, чтобы бесстрастное лицо солдата расплылось в мерзкой улыбке.

– Ой! – только и воскликнул он, столкнув часы на пол. – Виноват.

Тяжелая семейная реликвия с грохотом упала на пол. Стекло циферблата разлетелось по углам прихожей мелкими осколками. Одна из витых ножек отвалилась. Часы разбились вдребезги.

– Какой же ты неуклюжий, – рассмеялся высокий, похлопав друга по плечу, и оба с притворной вежливостью закивали, глядя на мамишу.

И с этим ушли.

Когда мамишу закрыла за ними дверь, Самюэль наклонился и, уткнувшись головой в колени, завыл что есть силы. Он все плакал и плакал, и не мог остановиться.

– Самюэль, не надо, перестань, – мамишу гладила его по спине. – Все хорошо. Мне не страшно. Папе не страшно. Дяди просто хотели передать наши вещи новому правительству. Мы рады им помочь.

Мамишу изо всех сил старалась не терять надежду, но в такие вечера это было непросто. И в глубине души все евреи Жарки знали, чего им ждать. Месяцем ранее все было явлено в мельчайших деталях. Тот день вошел в историю как «Кровавый понедельник».

Глава 2

Кровавый понедельник

Война в Польше началась 1 сентября 1939 года с блицкрига (молниеносной войны), в котором немецкие войска пронеслись по стране. На следующий день, это была суббота, примерно в час дня над Жарки пролетел немецкий разведывательный самолет. Части отступавшей польской армии, укрывшиеся в нашем городке, заметили его и приняли решение, которое понесет за собой катастрофические последствия. Стоило самолету снизиться, они принялись палить по нему из винтовок. Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание немецкого командования. К вечеру Жарки оказался в осаде. В небе кружили немецкие самолеты, сбрасывающие бомбы, которые не оставляли от домов камня на камне. В мгновения затишья между взрывами каждая семья гадала, станет ли их дом следующим.

В городе, где жила моя семья, в тот день сгорело 256 домов, принадлежавших евреям, многие из которых оказались в ловушке, потому что прятались в подвалах. Первые бомбы упали на часть города под названием Леснюв. Потом настала очередь нашего района. Второе сентября вошло в историю как день ужаса.

Наверное, может показаться странным, что папа, мамишу и вся община не побросали в чемоданы теплые вещи и не ушли в леса, в надежде добраться до безопасного места. Но дом есть дом, и до немецкого вторжения Жарки был безопасной гаванью для польских евреев. В некоторых городах страны евреи не могли владеть землей, а те, кто все же решался открыть свое дело, сталкивались с огромным количеством препятствий. А в Жарки, где больше половины жителей были евреями, все было не так плохо. Больше трехсот моих соплеменников ежедневно молились в местной синагоге, праздновали Шаббат и трудились в качестве ремесленников, торговцев и предпринимателей, к мнению которых прислушивались даже соседи-католики. Разумеется, и в Жарки бывали отвратительные случаи дискриминации. На одном из рынков в окне висела табличка: «Не покупайте у евреев! Поддерживайте своих». Но еврейские предприятия в городе всегда процветали.

Жизнь в Жарки простой назвать было нельзя, но, если бы хоть кто-то предвидел, что ждет их впереди, после 2 сентября 1939 года в городе не осталось бы ни одного еврея. Узнав о приближении нацистов, они бы уехали. Но, как бы то ни было, большинство евреев Жарки надеялись, что, когда бомбежки прекратятся, а немецкие войска одержат верх над маленькой польской армией, захватчики удовлетворятся тем, что завоевали новые территории для гитлеровской империи, и будут мирно править в Польше.

На рассвете воскресенья 3 сентября, когда стихли разрывы снарядов, мамишу, папа, Самюэль и бабушка Дора вылезли из подвала. Они не могли поверить, что дом уцелел. Оглядев гостиную, мама ощутила смесь вины и облегчения. Кое-где стекла были выбиты ударной волной от разорвавшихся неподалеку снарядов, но стены устояли.

– Барух ашем! – сказала на иврите бобеши, благодаря бога за ниспосланную удачу.

– Израиль, эти звуки, я все еще их слышу, – залилась слезами мамишу.

Папа сразу понял, о каких звуках она говорит. Его тоже преследовал тот шум, который всю ночь доносился до них в темноте: не только взрывы, но и крики людей, что оказались в огненной ловушке своих горящих домов. Никто не мог прийти им на помощь. Все забились в подвалы и молились о спасении. Город был в осаде. Днем мамишу разглядела вдали сильно пострадавшее здание еврейской библиотеки. Это была всеобщая гордость, подарок сионисткой организации. Она служила еврейской общине культурным центром и хранила в своих стенах более шести тысяч книг. Бесконечные полки были заставлены произведениями знаменитых поэтов и еврейских авторов. Мужчины собирались там дважды в день для молитвы и обсуждения Торы, священной книги иудеев.

Мамишу сказала, что хочет проведать родителей, Эстер и Мордекая Йониш, которые жили неподалеку.

– Ни в коем случае, – повторял папа.

Они с женой редко спорили, но в тот раз он был непреклонен.

– Софи, ты понимаешь, что происходит? Бомбежки – это только начало. Идет война. Скоро здесь будут солдаты.

И отец оказался прав. Днем солдаты зашли в город со всех направлений. Они приезжали на машинах, грузовиках и мотоциклах. Одетые в черное нацисты маршировали по улицам. Позже мы узнали: то были отряды элитного подразделения нацистской армии под названием «штурмовики», целью которых было сеять страх и разрушения. Жарки был в числе первых захваченных ими городов. Уже спустя несколько часов стало ясно, что немцы не просто вторглись в Польшу, но собирались установить там свои порядки.

Солдаты выносили с фабрик станки, били витрины магазинов и стреляли по домам. При помощи динамита они подорвали текстильную фабрику на окраине города, чтобы украсть кирпичи разрушенного дымохода и поездом переправить их в Германию. Они даже вынесли из классных комнат скамейки, которые были намертво прикручены к полу. Если бы они могли сорвать с неба облака, изодрать их в клочья и разбросать по улицам, то не упустили бы эту возможность. Иудеи и католики беспомощно смотрели на то, как уничтожается их собственность. Хотя целью погромов были евреи.

Еще одна ночь прошла без сна, и в понедельник утром всем евреям-мужчинам было велено явиться в центр города, чтобы встать на трудовой учет. Сперва папа подумывал укрыться в подвале, но потом понял, что его исчезновение может грозить мамишу и остальным большой опасностью. Он заверил жену, что с ним все будет в порядке, накинул на плечи куртку и пошел вместе с остальными.

Папа просил, чтобы в его отсутствие мамишу не выходила из дома, но она его не послушала. Мама глубоко уважала мужа, но всегда поступала по-своему. Спустя несколько часов, в день второго полномасштабного военного вторжения, она оставила Самюэля с бобиши и побежала к родителям. Она вышла из серого каменного дома на улице Сосновая и нырнула в ближайший переулок, чтобы не идти по главной дороге. Кратчайший путь к заднему двору родительского дома пролегал через еврейское кладбище. Мамишу была очень суеверная и всегда старалась обходить кладбище стороной, не приближаясь к могилам.

Плач? Откуда-то донесся плач? Отчаянные звуки донеслись до слуха мамишу, и сердце у нее сжалось. Где-то плакал ребенок. Следом послышался мужской голос, он что-то прокричал, кажется, по-немецки. Мамишу спряталась за толстым стволом старой березы и прислушалась. Неподалеку раздавались голоса. Мамишу поняла, что лучше не смотреть, но взгляд не отвела. Сначала она увидела лежавшее на земле розовое бархатное платьице и брошенные рядом маленькие черные туфельки. Прищурилась, чтобы рассмотреть, что там происходит, и узнала трехлетнюю Сашу Берицман, стоявшую рядом с солдатом.

Малышку всегда приводили в синагогу на утреннюю воскресную службу. Она сидела на коленях у матери одетая словно маленькая принцесса. Всякий раз, когда прихожане читали Шему, молитву, во время которой следует закрывать глаза перед Богом, Саша весело смеялась: ей казалось, что стоявшие рядом женщины играют с ней в прятки. Иногда маме приходилось уводить ее со службы, так громко она хохотала.

Но мамишу потрясло не столько платье, лежавшее на земле, сколько то, что девочка стояла рядом голышом. Солдат снова что-то выкрикнул. Сашины родители тоже были там. Видимо, солдат и им приказал раздеться, потому что они начали снимать с себя одежду, а он продолжал кричать что-то по-немецки. Мама Саши попыталась прикрыться руками и слегка отвернуться. На этот раз солдат завопил на ломаном польском, и мама разобрала, чего он хочет.

– Zakończeniu pracy! Заканчивайте работу!

Солдат в униформе практически швырнул лопату в абсолютно голого Берицмана, но тот сумел ее поймать. В правой руке солдат держал пистолет и целился Берицману в голову. Обезумевший от ужаса отец продолжил раскапывать и без того глубокую яму. Должно быть, они уже давно были на кладбище. Мамишу напрягла зрение, чтобы получше разглядеть Сашу. Лицо ребенка опухло и покраснело от рыданий. Жена Берицмана взяла ее на руки и, пытаясь успокоить дочь, прижала к себе.

Мамишу хотелось с криком броситься к ним, выхватить у солдата пистолет и направить его в лицо военному. Она хотела, чтобы Берицманы забрали свою одежду и вернули себе достоинство. Но, беспомощная и безоружная, она не смела покинуть укрытие. Вскоре солдат приказал Берицману встать рядом с женой и дочерью. Взмахом руки с пистолетом он показал, что они должны встать перед свежевырытой ямой. Он точно знал, где именно:

– Встаньте справа. Не так сильно. Назад! – говорил он на своем ломаном польском.

Они делали все, что он говорил. В конце концов солдат приказал Берицману обнять семью. Мамишу осторожно выглядывала из-за березы и старалась остаться незамеченной. Берицман обнял жену, которая крепко прижимала к себе их дочь. Мать Саши плакала, девочка кричала, ее отец громко читал молитву, а обнаженная тела казались еще более беззащитными.

– Тихо! – завопил солдат, а затем почти шепотом добавил, – ти-и-ише, ти-и-ише.

Они тесно прижались друг к другу и опустили головы. Их лиц мамишу не видела. Они не проронили ни звука. Даже Саша. Она последовала примеру родителей и перестала плакать.

БУХ! БУХ! БУХ! Все три выстрела попали в цель. Обнаженные, они переплелись в вечных объятиях и рухнули в большую общую могилу, которую вырыл Берицман. Солдат стоял со странным выражением удовольствия на лице. Оно исполнилось безумной радостью. Как бы мамишу ни хотелось стереть это воспоминание, она никогда не забудет выражение его лица. Казалось, смерть приносила ему наслаждение, будто для него она была особым видом искусства. Когда же он наконец-то присыпал яму землей и скрылся, мама на дрожащих ногах побежала обратно на Сосновую. Она ворвалась в дом через входную дверь и с плачем рухнула на диван. Бобеши и Самюэль спали в своих комнатах, и еще долго она оставалась наедине с тем злом, свидетелем которому ей суждено было стать в тот день.

Около шести часов вечера, когда мамишу запаниковала из-за того, что папа все еще не вернулся с рабочего сбора, который объявили немецкие солдаты, раздался громкий стук в дверь. Прежде чем она решила, открывать или прятаться, дверь распахнулась, и в гостиную ворвалась ее подруга Малка. Она словно обезумела.

– Не знаю, откуда у солдат эти списки, но они каким-то образом узнали про нашего сына-подростка. Утром они заявляются, размахивают своими пистолетами и требуют, чтобы Ави явился на сборы. Я им говорю: «Ему же четырнадцать». А им плевать. Ави и Дана нет уже несколько часов. Софи, я волнуюсь.

Малка сделала глубокий вдох и продолжила. Она ждала весь день, но муж с сыном как сквозь землю провалились. Женщина отправилась на городскую площадь, но их там не было. Тогда-то ей и открылась самая чудовищная сцена, которую она когда-либо видела. Мамишу приготовилась к худшему.

– Израиль? – шепотом спросила она, прикрыв руками рот. – Мой Израиль?

– Нет, – поспешно ответила Малка. – Нет, я его не видела. Его там не было.

И тут же вернулась к живому описанию ужасной казни.

– Перед площадью собралось много гоев, и я смешалась с толпой. Никто меня не замечал. Я протиснулась вперед, а там … – Малка с трудом подбирала слова. – А там Кляйнов, Адлеров и Гольдов заставили играть в какую-то игру, наверное, они это так называют. Все три семьи вместе с детьми поставили в ряд лицом к кирпичной стене, той самой, что осталась от сгоревшей обувной мастерской Менделя. Сколько их было? Двенадцать, тринадцать, четырнадцать человек фактически уткнули носом в стену. Их держали под прицелом два солдата, один из которых громко крикнул:

– Ну что ж, мои грязные жидовские друзья, давайте узнаем, из какого вы теста. Подняли руки вверх, и чтоб никто не вздумал дергаться. Опустите руки – считайте, что вы труп. Поняли? – Малка говорила громко, подражая солдату.

– Софи, толпа вокруг меня смеялась и аплодировала, – Малка нарочито громко захлопала в ладоши. – Дети, им всем уже исполнилось двенадцать, всем, кроме несчастной Ханны Голд, ей всего… Ей было всего шесть. Она стала умолять их разрешить ей опустить руки. «Пожалуйста, можно? Мне больно», – сказала она. Я видела, как у нее дернулась рука. Толпа все еще ликовала, и тут ее рука начала потихоньку опадать. И не успела она опустить ее, как солдаты прострелили ей затылок. Кровь брызнула фонтаном и попала на стену. Малышка Ханна упала как подкошенная.

С каждым словом заплаканное лицо Малки становилось все бледнее.

– Софи, Сара Голд поступила так, как поступила бы каждая из нас. С криком она бросилась к Ханне и принялась целовать ей лицо. И губы, и щеки Сары алели от крови дочери. Солдаты переглянулись. Я услышала, как они досчитали до трех: Eins, zwei, drei. И на счет три всадили в Сару пули.

– Эрик Голд? – перебила ее мамишу. – Папа Ханны?

– Эрик… Он не обернулся, и рук не опустил, но его трясло, я не могу описать его крик, я никогда не слышала таких воплей. Его спина сотрясалась, голова упала на грудь, но руки он не опустил. Я ушла. Бежала со всех ног. Так и не выяснила, куда забрали моих Ави и Дана!

За первый день полномасштабного наступления немцев в Жарки были убиты сто ни в чем не повинных людей. В 30 км от Жарки, в городе Ченстохова, 4 сентября 1939 года запомнится печально известным убийством тысячи евреев и войдет в историю, как «Кровавый понедельник».

Бежать из Жарки было уже поздно. Всех, кто пытался, расстреливали на месте. В тот «Кровавый понедельник» отец разбирал завалы на улицах города, как ему велели немцы, и мысленно составлял план полуночного побега из города: через поля высокой по пояс гречихи прямиком в лес. Но это было слишком рискованно. У моей семьи не осталось шансов укрыться от войны. В течение последовавших за тем двух недель жителей Жарки охватила паника. Планы побега составлялись и отвергались, потому что, учитывая количество солдат вокруг, сбежать было невозможно. Люди строили тайные убежища и маскировали входы в них.

Затем последовало объявление: «Все евреи мужского пола должны на ночь явиться в синагогу. Повторяю, евреи-мужчины в синагогу. Неподчинение карается арестом или расстрелом. Все евреи-мужчины – в синагогу. Sofort! Немедленно!». Папу это объявление застало посреди тихой молитвы. Разумеется, не в синагоге. Он молился про себя, расчищая от обломков дренажную канаву по заданию немцев.

Что, сейчас? Он отчаянно хотел вернуться домой к мамишу, Самюэлю и матери. Он хотел вымыть руки и поужинать, дать ногам отдохнуть и почувствовать себя в безопасности. Но выбора не было. Нацисты пролаяли приказы. Папе пришлось подчиниться. Война только началась, и папа пока еще не был готов проверять систему на прочность.

Глава 3

Общий сбор

Тем сентябрьским днем, переступая порог шула, главной синагоги Жарки, папа на мгновение прикрыл глаза. Шул был его вторым домом, местом для ежедневной утренней и вечерней молитвы, местом, где он постигал Тору. Но в тот вечер он закрыл глаза, потому что не хотел видеть ту душераздирающую картину. Храм был осквернен. Нацисты сорвали с алтаря реликвии. Картины были перерезаны, скамьи поломаны, а стены изрешечены отверстиями от пуль.

Следом за отцом и еще несколькими евреями в синагогу вошли немецкие солдаты и вытащили на середину зала тюки с соломой. Затем они покинули святилище, но через несколько мгновений вернулись и швырнули на пол грабли.

– Время застилать постели, еврейские свиньи, – объявил офицер. – Сегодня вы спите в сарае.

Папа нагреб в угол соломы и обустроил постель себе, мужу и сыну Малки и четырем братьям мамишу: Монику, Давиду, Сэму и Муллеку, которые пробирались к нему через толпу. Его небольшая команда, ужасно уставшая, быстро уснула, несмотря на солому и стволы ружей, которые двое немцев у входа наставили на толпу.

А дома перепуганный Самюэль, прежде чем лечь спать, забрался к матери под одеяло и спросил, когда вернется папа.

– Скоро. Уже скоро. – Солгала она.

Прошло два дня, и жены с нашей улицы решили отправиться на поиски своих мужей. На рассвете мамишу и остальные, держась за руки, направились к синагоге. Бабушка Дора осталась с Самюэлем, заверив мамишу, что с ним ничего не случится. На пути женщины встречали солдат, которые, к счастью, просто не обращали на них внимания. Когда же они пришли к синагоге, мамишу удалось заглянуть в окно. Можно лишь представить, какое она почувствовала облегчение, увидев там изможденного, но, самое главное, – живого отца. Пол был завален измятой соломой, на которой мужчины, словно стая бродячих собак, проспали две ночи.

Мамишу попыталась силой мысли заставить папу посмотреть в окно, но он погрузился в размышления, а может – в молитву. Мужчины ждали рабочего задания на день. Мамишу понимала, что чем выше поднимется солнце, тем больше солдаты будут сеять смуту по всему городку. Она помчалась домой, счастливая уже тем, что папа был жив и внешне здоров.

В то утро папу в составе большой группы людей послали на поле недалеко от города. Им выдали лопаты и велели выкопать большую яму. Затем они отправились в город, туда, где были свалены трупы погибших во время бомбежек лошадей. Не удивлюсь, если немцы так долго не хоронили лошадей, чтобы еще больше осквернить город.

– Mach schnell! Быстрее! – рявкнул на них солдат.

Разлагавшиеся трупы околевших животных воняли так мерзко, что сами немцы с трудом выдерживали этот смрад. Мужчинам из синагоги было велено поднимать туши за копыта и оттаскивать к месту захоронения на улицу Косхигливер, что на окраине города. Но не вонь душила их, а тяжкий труд. Даже десять человек еле перетаскивали гниющие 400-килограммовые туши.

Они провозились весь день. На закате, стоя в яме и забрасывая околевших лошадей землей, папа думал, отпустят ли их когда-нибудь по домам, где они смогут поесть и выспаться. Больше всего на свете ему хотелось сообщить мамишу, что с ним все в порядке. Утром он не заметил, как она украдкой заглядывала в окошко синагоги, и ему отчаянно хотелось успокоить ее.

В конце концов офицер по фамилии Шмидт выкрикнул, что им нужны пять человек. Папа поднял глаза к небу и взмолился, чтобы выбрали его. Но солдаты указали на знакомых отца, двое из которых были еще подростками. Среди них был и Ави, сын Малки. Обрадовавшись за мальчика, которому выпал шанс перевести дух, папа ощутил легкий укол зависти и тут же вернулся к работе. Но через несколько секунд он вздрогнул от грохота выстрелов. Осторожно выглянув из-за насыпи, он увидел на стене, у которой стояли те пятеро, пятна крови. Их тела лежали на земле. Рабочих выбрали не для отдыха, а для того, чтобы поставить к кирпичной стене здания на границе поля и убить.

Папа почти беззвучно прошептал молитву:

– Шма Исраэль Адонай Элоэйну Адонай эхад. Слушай, Израиль: Господь – Бог наш, Господь один!

Он знал, что не расскажет Малке и Дану о том, как все случилось. От него они услышат только: «Ави ушел к Богу». В каком преступлении был повинен этот мальчик? Работал медленно? Папа вернулся к заданию и, пока офицер Шмидт не прокричал: «Евреи, домой, бегом!», он не смел поднять головы. Папа прекрасно знал, что предписанный евреям комендантский час вот-вот наступит. Он с облегчением услышал, как один из рабочих спросил у Шмидта то, о чем он и сам все время думал:

– Господин офицер, а разве через несколько минут не начнется комендантский час? Если нас застанут на улице после восьми, то могут арестовать или даже застрелить.

Шмидт улыбнулся, как будто получил желанный подарок.

– Ну, значит, вам стоит поторопиться! – рявкнул он. – Мой еврейский друг прав. Любой, кого поймают на улице через пять минут, рискует получить пулю.

Командир достал пистолет и направил его в толпу рабочих. Под дулом немецкого люгера, направленного им в спины, папа вместе с остальными побежали по домам. Происходившее чем-то напоминало школьный урок физкультуры, вот только место учителя занял вооруженный сумасшедший, возведенный в звание лейтенанта.

В тот день папиного друга, Якоба Фишера, отправили на работы в центр города. Бомбежки начала сентября оставили после себя двухметровые груды обломков. Якобу и остальным была поручена уже привычная работа: разбор завалов и сортировка того строительного материала, который еще можно использовать. За каждым евреем наблюдали два солдата. Их задача заключалась в том, чтобы стоять рядом с рабочим и то и дело выкрикивать: «Работай быстрее, ленивая свинья!» Пока они грузили мусор в тачки и тележки, немцы тыкали им в бока штыки винтовок.

К двенадцати Якоб мечтал только о том, чтобы пообедать. Он был ранен в живот штыком, и кровь пропитала рубашку. Однако в полдень им не дали ни поесть, ни отдохнуть. Только вместо прежних караульных пришли новые, полные сил охранники, готовые выдумывать новые зверства. Они почти сразу обратили внимание на Эйба Турбетши, сильного, широкоплечего еврея и решили «поразвлечься». Охранники велели Эйбу взвалить на спину тяжелое снаряжение, поднять которое было под силу не каждому, и бегать так по улице туда-сюда. Солдаты гонялись за ним по пятам и кололи Эйба штыками, и чем быстрее он бежал, тем веселее становились их крики: «Быстрее, грязный жид, быстрее!»

Толпа, собравшаяся поглазеть на это, смеялась все громче. Большинство католиков Жарки и сами напуганы, будучи жертвами вторжения. Но малочисленная шайка хулиганов с радостью высмеивала страдания жида. Возможно, из чувства страха они хотели выказать лояльность захватчикам. Когда же охранники приказали Эйбу заодно и петь польские народные песни, зрители встретили это решение аплодисментами и одобрительными выкриками. Задыхаясь, Эйб захрипел мелодию. Обессилев, он развернулся к своим мучителям и закричал:

– Убейте меня! Убейте меня сейчас! Просто убейте!

Солдатам это показалось невероятно смешным. Толпа кричала все громче. Но палачи пожалели для Эйба пули. Четверо солдат принялись бить его дубинками по голове, спине и ногам, пока он не потерял сознания. Тогда они замахнулись и бросились к оставшимся рабочим, а один из них прокричал:

– Кто следующий?

Якоб с товарищами закрыли разинутые от удивления рты и вернулись к работе. Остаток того жестокого дня мамишу, как и остальные напуганные еврейские жены, провела дома в ожидании. Сумерки сгущались. С минуту на минуту должен был начаться комендантский час, а отца все еще не было. Малыш Самюэль, должно быть, и не видел, чтобы мама в тот день отошла от окна гостиной. Бобеши кормила и всячески старалась занять внука, а мамишу с самого рассвета смотрела в окно, пока не начало темнеть.

Внезапно ей показалось, что в начале улицы мелькнул чей-то силуэт, и она стала приглядываться. На самом же деле она увидела двух бегущих мужчин. Папу и своего брата, Сэма Йониша, чей дом стоял неподалеку. Они уже бежали посреди улицы. Мамишу, сама того не осознавая, затаила дыхание. Она открыла входную дверь, и через минуту папа, дыша словно дикий зверь, ворвался в гостиную. Пятиминутная гонка на выживание лишила его дара речи. А может, он просто не хотел ничего говорить.

На ужин мама сварила ему вкусную куриную лапшу (lokshen), но папа почти час просидел над тарелкой в глубоком молчании. Он все всегда рассказывал любимой жене, но тем вечером хранил молчание. И тогда тишину нарушила она.

– Израиль, дорогой, в следующем году должно произойти радостное событие. Это ли не причина, чтобы смотреть в будущее, любимый? – сказала она и положила руку на живот.

У него в голове царил ужас прожитого дня, и он не сразу понял, о чем она говорит.

– Израиль, у нас будет ребенок. Весной у Самюэля появится братик или сестренка, – с гордостью сказала она.

Усталое и измученное лицо ее мужа порозовело. Даже если бы в этот момент у него под дверью раздались свистки немецких охранников, он бы все равно продолжил улыбаться. Он поднялся и обнял маму. И впервые за три недели в его душе зажглась надежда.

Теперь, когда муж обо всем знает, маме больше всего хотелось поделиться радостью с младшей сестрой, Хильдой Йониш, они с детства были лучшими подругами. У мамишу было шестеро братьев и сестер, и, хотя все они были дружны, между ней и Хильдой существовала особая связь. Они росли в шумной, но любящей семье, с самого детства жили в одной комнате и делились друг с другом секретами. «У меня будет еще один ребенок! Весной, Хильда!» – мамишу не терпелось сообщить сестре новость, она представляла, какой радостью озарится ее лицо. Но Хильда нашла работу в Варшаве, в 250 км от дома. Она уехала задолго до вторжения, и теперь не могла вернуться. Евреям было строго запрещено передвигаться по стране.

Думаю, оттого-то вся семья сильно удивилась, когда спустя семь месяцев, одним весенним вечером грузовик доставил в Жарки неожиданную посылку.

Глава 4

Что можно спрятать среди простыней

К апрелю 1940 года немцы выставили на границе Жарки знаки, запрещающие евреям покидать город. За попытку уехать можно было поплатиться жизнью. На подъездах к городу висели другие знаки, запрещающие кому-либо заезжать на территорию гетто – еврейских кварталов. Внутри нашего маленького замкнутого мирка жизнь возвращалась в привычное, но все же странное русло. Жарки считался «открытым» гетто. Иными словами, его не огораживал забор или колючая проволока. В центре городка, где раньше жили в основном евреи, стояли обычные контрольно-пропускные пункты и знаки, служившие предостережением для тех, кто думал проскользнуть мимо постов. Жизнь шла своим чередом настолько, насколько это вообще было возможно для евреев в оккупированной Польше.

В промежутках между долгими часами тяжелой работы, папа выкраивал время на восстановление дома: заколачивал окна, стекла которых выбило ударной волной. По четвергам мамишу сажала Самюэля в детскую коляску и отправлялась на площадь гетто, где раздавали продовольственные пайки. Ей удавалось раздобыть картошки для супа, свеклы для борща и иногда небольшой кусок мяса для субботнего ужина. Ходила она медленно, потому что я рос и тяжелел у нее во чреве, словно свинцовый якорь. Обратный путь пролегал мимо пустырей с развороченными бомбежкой домами, но призраки соседей уже не взывали о помощи. Разрушение стало частью пейзажа Жарки. Городской ландшафт теперь напоминал разбитое сердце; но никто больше не обращал на это внимания.

Тайно, в кругу семьи, вновь отмечали Шаббат. По пятницам после обеда папа доставал семейные сокровища и наполнял бокал кидуша сладким красным вином. Он поднимал его высоко над головой и приветствовал наступление священного дня. Бабушка Дора зажигала две свечи, закрыв глаза, читала молитву и трехкратным мановением рук призывала духовную царицу-субботу.

В те мгновения, когда мамишу сжимала ручку Самюэля и пела, в ее голубых, как море, глазах вновь загоралась жизнь:

– A gute vokh! A mazldike vokh! Dos shtikele broyt kumt on mit mi. A gute vokh… Хорошая неделя! Счастливая неделя! Тяжелым трудом добыт кусочек хлеба. Хорошая неделя…

Мамишу любила петь. Она была очень артистичной и во время исполнения песен поднимала брови и делала движения руками, как будто стояла на большой сцене. Все считали ее миловидной, хотя она и не была красавицей в классическом понимании этого слова. Она была полновата и чересчур увлекалась румянами, но ее прозрачно-голубые глаза и живой характер располагали к ней окружающих. В юности мама даже участвовала в нескольких постановках местного театра. Те дни давно остались позади. Но были и поводы праздновать. Песах будут отмечать даже в гетто.

В Песах евреи празднуют освобождение из рабства. Знаю, наверняка многие из вас увидят в этом иронию. Наша семья праздновала освобождение в тот самый момент, когда евреи Жарки пребывали в самом настоящем немецком плену. И все же Песах невозможно было пропустить. Существует такое великое множество бережно сохраненных традиций, например, окунание петрушки в соленую воду. Петрушка символизирует весну и перерождение после рабства, а соленая вода – слезы евреев-рабов.

В тот Песах 1940 года родители мамишу, Эстер и Мордекай Йониш, пригласили всю семью к себе на праздничный ужин. Трапеза была короткой. Пришлось сократить празднование до того небольшого промежутка между окончанием работы и началом комендантского часа. Но это был Песах, и все пребывали в приятном волнении.

– Софи, как ты думаешь, твой ребенок скоро появится на свет? – прямо с порога, открыв дверь, спросила бабушка Эстер, из-за спины которой донесся аромат жареного цыпленка (немыслимое для тех дней лакомство). – Дора, как я рада, что и Вы сегодня с нами, – добавила она, приглашая войти мою вторую бабушку.

Даже для скромного праздничного ужина в гетто Эстер Йониш оделась так, будто собиралась на спектакль в варшавский театр. Тафту, шелка и платья, украшенные вышивкой, которые при ходьбе струились у щиколоток, она надевала по любому поводу. Ни одна женщина в городе не могла похвастаться таким шикарным гардеробом. В сравнении с ней дедушка Мордекай казался человеком простым. Он наклонился и поцеловал дочь, когда та вошла в комнату, а потом подхватил на руки Самюэля. Длинная и темная борода дедушки щекотала ему щеки.

– А кто сегодня поможет мне петь «Ма ништану»? – Спросил он внука.

Во время «Ма ништаны» самый младший участник празднования Песах обычно задает четыре вопроса.

– Дедушка, я уже не самый младший! – засмеялся Самюэль. – Теперь очередь Руфь петь!

Руфь была дочерью Сэма, брата мамишу, и его жены Циции. Она родилась 1 августа 1939 года, ровно за месяц до вторжения немцев в Польшу.

– Тогда нас ждет то еще представление! – ответил дедушка Мордекай. – Песня будет звучать как-то так: буа, ла, ла, даби, даби, уа, у, у-у. Не хочешь спеть с ней дуэтом?

Дедушка Мордекай был очень религиозным и серьезным человекам, но к внукам питал особую слабость. Гости постепенно собирались: дядя Давид, дядя Сэм, дядя Муллек, дядя Моник, их жены, малышка Руфь, и вскоре дом наполнился веселым смехом. Не хватало только тети Хильды и тети Олы, маминой старшей сестры, которая за несколько лет до войны вышла замуж за человека по имени Александр Хафтка, переехала в Варшаву и родила девочку, которую назвали Сильвией. Ола с семьей успели покинуть Варшаву как раз перед тем, как немцы заняли город. Они бежали в Вильнюс: в те дни он был безопасной гаванью для евреев. Немцы еще не вошли в Вильнюс, и семья считала, что Ола, Александр и Сильвия в безопасности, но они страшились за Хильду. Она по-прежнему оставалась в Варшаве.

Когда все уселись на свои места, папа посмотрел на дедушку Мордекая и кивнул, словно говоря: «Вы не против, если я возьму слово?» Дедушка согласился.

– Давайте отпразднуем то, что мы все сейчас здесь собрались, – начал папа и поднял бокал вина. – Мы понимаем, что это поистине бесценный дар.

На мгновение он опустил глаза, вспомнив тех, чья кровь лилась по улицам в «Кровавый понедельник» и все последующие месяцы. Должно быть, он думал об Ави, Гольдах, Кляйнах и Адлерах. В той долгой паузе было высказано все. Но внезапно громкий стук в дверь прервал их размышления и посеял страх среди сидящих за столом. Сначала никто не двинулся с места.

Бух! Бух! Бух!

Но кто бы это ни был, нельзя было сделать вид, будто никого нет дома. Все мужчины разом поднялись, чтобы открыть дверь, а мамишу, бабушка Эстер и остальные спешно принялись прятать под стол, накрытый вязаной белой скатертью, и в ящики комода все, что могло навести на мысль о еврейском празднике. Но в тот раз опасность миновала.

– Что?

– Не может быть!

– Ты откуда, гений?

У входной двери все братья хором говорили и смеялись. Мама выбежала в прихожую и увидела, как дедушка Мордекай возвел глаза к небу, а затем обнял младшую дочь.

– Господь услышал меня! Ты услышал меня, Господи! – воскликнул он.

Тетя Хильда была дома. Мама практически вырвала Хильду из рук отца и тут же заключила сестру в объятия. Сквозь слезы мамишу сказала:

– Хильда! Я боялась, что больше никогда тебя не увижу!

Но Хильда осторожно отстранилась от мамы, чтобы бегло осмотреть ее.

– Софи, ты ничего не хочешь рассказать младшей сестре? – спросила она.

Ее темно-карие глаза светились радостью.

– Умеешь же ты хранить секреты! – захохотала она. – Ты что, завтра рожаешь? Ребенок? Второй ребенок!

Если бы не папа, смех и объятия продолжались бы еще долго. Он всегда думал на несколько шагов вперед.

– Хильда, просто чудо, что ты приехала. Но безопасно ли это? Как ты вернешься домой?

– Ха! Вам стоит присесть, – ответила Хильда и жестом пригласила всех вернуться в столовую.

Папа принес из гостиной еще один стул и кое-как умудрился поставить его к столу. Пока все усаживались, мамишу и Хильда взялись за руки и склонили друг к другу головы, словно певчие птицы, возвратившиеся в родное гнездо. С нетерпением ожидая услышать, что же расскажет Хильда, все немного наклонились вперед. Может, в Варшаве дела обстоят лучше. Может, там нет запрета на передвижение.

– Я подружилась с одним гоем, – начала Хильда, использовав для нееврея особое слово на идише. – Его зовут Густав, и он очень хорошо ко мне относится. Знаете, ведь я до сих пор работаю в банке. Немцы разрешили. Я не представляю для них никакой угрозы.

Хильда заметила, что дедушка Мордекай неодобрительно поднял брови. Он не очень доверял полякам, которые столько лет притесняли его народ, и к тому же, дедушка переживал за Хильду, муж которой еще до войны уехал в Америку. Один.

– Папа, не смотри на меня так! Густав мой друг, – обиженно сказала она. – Он каждое утро проходит мимо банка и всегда машет мне, несмотря на то, что я еврейка.

Дедушка Мордекай продолжил сурово смотреть на нее, а тетя Хильда продолжила свой рассказ.

– Густав знал, как сильно я скучаю по семье, и придумал план. Он провез меня сюда в кузове грузовика, под грудой грязного белья, как обычную безбилетницу. Я часами затыкала нос, только чтоб вас увидеть!

– Что ты делала? – спросил папа. – Я понимаю, что ты соскучилась по семье, но ведь тебя могли убить. Тебя и сейчас могут убить за такое нарушение!

Тут вмешалась мамишу.

– Хильда, у тебя получилось. Это главное. Ты останешься с нами. Будешь жить здесь, в Жарки, а мы о тебе позаботимся.

Отец и Хильда обменялись понимающими взглядами.

– Софи, дорогая, я должна вернуться в Варшаву. Если я останусь здесь, то немцы узнают о моем исчезновении. За несанкционированное передвижение меня могут посадить в тюрьму или даже депортировать. Пойми, я не могу остаться. Мне нужно было всех вас увидеть, вернуться домой на Песах. Но Густав ждет меня. К утру я буду уже в Варшаве.

Пока внимание всей семьи было приковано к ней, Хильда не могла не задать родителям самый главный вопрос. Ради него она и проделала этот путь из Варшавы. Ей нужен был совет.

– Папа, Густав считает, что сможет переправить меня в Вильнюс. Там никто не будет меня искать, а я встречусь с Олой и Алекандром. Они говорили, что хотят уехать за океан, и могут взять меня с собой. Отец, направь меня. Должна ли я ехать?

– Ни в коем случае! – резко сказал дедушка Мордекай. – Хильда! Довольно риска. Довольно побегов, – но следующая фраза прозвучала уже не так уверенно. – Хильда, скоро положение дел в стране изменится. Доченька, пока идет война, тебе лучше остаться в Варшаве. Конфликт вот-вот утихнет.

Скорее всего, Хильда предвидела такой ответ. Разумеется, отец всегда будет призывать дочь к осторожности. Но она его любила и чувствовала, что должна последовать этому совету. Жаль, что я не могу сейчас рассказать, каким судьбоносным для тети Хильды станет это решение. Но тем вечером никто не предвидел того, что их ждет. Хильда немного помолчала, а потом потянулась к стеклянному бокалу с вином, стоявшему перед тарелкой мамишу.

– Ну что ж…

Хильда изо всех сил старалась не падать духом. Это был драгоценный ужин в кругу семьи, и она не хотела все портить.

– Давайте отпразднуем Песах и выпьем за моего племянника или племянницу, который или которая скоро займет место рядом со старшим братом!

В этот момент она заметила озадаченный взгляд Самюэля и, потянувшись через стол, потрепала его за щеку.

– Ты, наверное, уже забыл свою тетю, да, любимый? Я твоя тетя Хильда.

Тут она осознала, как же давно не приезжала домой, ее сердце сжалось. Но времени расстраиваться не было. Их ждал седер Песах[2]. Молитвы были прочитаны, маринованная селедка и картофельная запеканка съедены, а затем последовали долгие объятия. К утру Хильда уехала.

Через 10 дней у мамы начались схватки, а 2 мая 1940 года я появился на свет. От мамы я унаследовал все ее прекрасные черты: молочно-белую кожу, копну светло-русых волос и светло-голубые глаза – редкость для евреев. Меня назвали Михаэль. На иврите это имя означает «кто как Бог». Папа сказал, что для мальчика, чье рождение принесло всем огромную радость там, где нет места счастью, лучшего имени и придумать нельзя. И пока немецкие солдаты патрулировали улицы, родители праздновали мое рождение так, как заведено у евреев. На восьмой день они устроили брит-мила, церемонию обрезания, которая начинается с молитвы Барух аба (Благословен грядущий). Соседи и друзья собрались в гостиной Борнштейнов на обряд, который подтвердил мою принадлежность к иудаизму.

К маю 1940 года многие польские евреи уже были переселены в трудовые лагеря или «закрытые» гетто, окруженные стенами и забором из колючей проволоки, словно тюрьмы. Первого мая в городе Лодзь 200 тыс. евреев были официально переселены в небольшой закрытый район города. Немцы переименовали город в Литцманштадт, в честь павшего генерала Первой мировой. Но этом фоне Жарки все еще казался евреям пусть и сильно изменившимся, но все же родным домом. В «открытом» гетто все жили в своих домах до тех пор, пока не нарушали немецкие предписания. Родители были благодарны и за эту небольшую милость.

Мы не знали, что нас ждет. А тем временем за городской чертой изменения шли полным ходом. Нацистский лидер Адольф Гитлер, вместе с приспешниками, совершенствовали свой план по уничтожению евреев во всей Европе. Позже он получит название «Окончательное решение еврейского вопроса».

Зло подбиралось к нам тихой поступью. Мы не слышали его приближения.

Глава 5

Юденрат

Это случилось в марте 1941 года. Мне вот-вот должен был исполниться год, но, несмотря на оптимизм родителей, все становилось только хуже. Продуктовые пайки урезались. Вместо прежних двух буханок хлеба в неделю мы как-то умудрялись протянуть на одной. Вместо полного мешка сытной картошки мама из раза в раз приносила домой горсть испорченной и почти несъедобной.

Вслед за голодом пришла болезнь. В округе постоянно недоставало лекарств, поэтому, если недуг поражал одну семью, то зачастую от нее заражались и соседи. Мужчины и подростки трудились в поте лица без перерыва. Основной задачей считалась расчистка главной дороги от обломков и снега. Для немцев это была одна из центральных транспортных артерий, по которой они перебрасывали солдат.

Жарки все еще оставался «открытым» гетто, и евреи были за это благодарны. Каждый вечер все расходились по домам. А папа теперь занимал важную должность. Сразу после моего рождения нацисты объявили, что в каждом гетто и городе должен быть свой Юденрат – совет еврейских старейшин. Нацистский режим объявил, что эти лидеры будут помогать немецкой армии поддерживать порядок среди евреев. Мало кто стремился в эту организацию. В глазах евреев ее участники быстро превратились в предателей, помогающих врагу. Но у папы не было выбора: старейшины еврейского городского общества выбрали его председателем Юденрата Жарки.

Он одновременно и ненавидел, и дорожил этой должностью. Пугало то, что соседи смотрели на него как на приспешника нацистов, но он молился о том, чтобы это назначение помогло ему спасти родных.

– Израиль, чего ты боишься? – спрашивала мамишу. – Выбора у тебя нет. А ты так беспокоишься о том, что не в твоей власти.

Это была правда. Папе просто пришлось делать все от себя зависящее, чтобы спасти семью. Но у него был план, возможно, чересчур дерзкий и рискованный. Но он должен был попытаться выжать из этой должности все, что было можно.

– Софи, как ты думаешь, деньги шелестят громче артиллерийских залпов? – спросил он мамишу как-то вечером.

Это было посреди недели, и мама на кухне варила компот из красных ягод. Она могла не до конца понимать, о чем он говорит, но чувствовала, к чему идет разговор.

– Я думаю, что ты должен исполнять приказы немцев, сидеть тихо и оставить идею заговора, – ответила она. – И прекрати так много думать, Израиль. Ты же и без меня уже давно понял, что наша главная надежда – конец войны. Это только вопрос времени.

Папа ничего не ответил. А поскольку он молчал, мамишу продолжила. Утром она ходила к матери и увидела там номер подпольной газеты, что тайно распространялась среди местных евреев.

– Израиль, ты читал газету? Там говорится, что Британия оказывает давление на США, чтобы те вступили в войну на стороне союзников и сражались против нацистов. Если Америка объединится с Британией, немецкая армия развалится. Так и будет, а если…

– Софи, послушай, – осторожно перебил ее папа. – Я много думал… здесь, в Жарки все еще хранятся большие деньги. Цимлехи зарыли тысячи злотых, как мы, как Бирнбаумы и Хейтельсы. Если я соберу большую сумму, возможно, мне удастся уговорить солдат сделать некоторые послабления. Немецкие охранники не говорят на идише, но язык денег не знает границ.

– Израиль, прошу тебя, – взмолилась мама.

И она напомнила ему о том, что случилось с их другом Авромом Фишем. Авром пытался убедить охранников, что ему нужно дать другое задание, потому что из-за слабости правого плеча он не мог класть кирпичи. На другой день его отвели на кладбище и заставили рыть собственную могилу.

– Два охранника застрелили его на месте! А после еще и поленились дотащить тело до могилы. Каких-то полтора метра. Оставили лежать там же, где он упал. Израиль, ты что, собираешься договариваться с этими животными?

– Софи, я знаю, что тебе, как и мне, все это надоело, но все становится только хуже. Мужчинам запрещено вести дела днем. Мы, мужчины, бесплатно работаем на немцев от рассвета до заката. Нам не хватает денег! Не хватает еды! И до меня доходят слухи, Софи. Чудовищные слухи о евреях, помещенных за колючую проволоку…

– Прекрати! – воскликнула мамишу.

Она кинулась к Самюэлю, который показывал мне, как построить пирамиду из кухонных горшков, пока бабушка Дора сидела рядом.

– Израиль, у тебя двое детей. Я знаю, ты считаешь, что можешь всем помочь, но ты так же можешь всем навредить. Когда евреи восстают против системы, это совсем не привлекательное зрелище, а ты…

Тут папа перебил ее:

– Ты привлекательна, Софи.

Он крепко поцеловал ее в ярко-красные губы. Пытался сменить тему. Вне всякого сомнения, он уже пожалел, что обратился к мамишу за советом. На самом деле, папа просто хотел услышать подтверждение своей правоты. Ведь решение уже давно было принято. Он сказал мамишу, что обсудит это с ее братом Муллеком в Шаббат. Муллек все поймет.

Папа склонился над Самюэлем, взъерошил ему волосы и подхватил меня своими сильными и надежными руками.

– Разве я могу рисковать здоровьем моих liblings, моих любимых? – спросил он и улыбнулся жене.

Мамишу сдержала улыбку. Ей было не по себе.

– Муллек оценит мой план. Мы должны хотя бы попытаться, – сказал он.

Глава 6

Всегда смотри вперед

В гетто у большой семьи было не так уж много возможностей собраться вместе. Любые встречи в условиях 12-часовой рабочей смены для мужчин и истощения местного рынка были затруднительны. Немцы, постоянно опасавшиеся восстания, запрещали евреям собираться большими группами в синагоге. Общие молитвы в шуле тоже остались в прошлом. И если встречались Борнштейны и Йониши, то это был повод для праздника.

Несмотря на предостережения мамишу, папа не отказался от своего плана. Он с нетерпением ждал субботнего ужина, и мысли его были заняты не только молитвами.

Просто удивительно, что2 наша семья сумела устроить в условиях гетто и урезанных продуктовых пайков. Бабушка Эстер принесла молодую зелень и травы, которые каким-то чудом выросли у нее в огороде на месяц раньше положенного срока. Дедушка Мордекай еще до вторжения припас бутылки кошерного вина, которые теперь оказались очень кстати. На рынке дядя Муллек обменял одно из звеньев золотой цепочки для часов, которую в свое время успел спрятать, на большую курицу, а мамишу замесила и испекла для праздничного ужина сладкий хлеб хала. И хотя бы на один вечер дом наполнился ароматами вкусных блюд.

– Хочешь помочь, zeisele, дорогой? – спросила у меня бабушка Эстер.

Она наклонилась, взяла меня на руки, и суставы ее коленей захрустели. Бабушка вложила мне в ручку половник, но вместо того чтобы помешивать этой большой ложкой суп, я бил ею по пузырькам кипящего бульона и смотрел, как брызги разлетаются по стенкам кастрюли. Всегда терпеливая бабушка взяла мою крохотную ручку в свою, и не спеша мы вместе принялись помешивать суп.

Наш дом, наполненный не столько страхом, сколько любовью, праздновал Шаббат в мире, где прямо за порогом поджидали опасности. В такие вечера все старались смотреть вперед.

– За следующий год в свободной Польше! – произнес тост отец, поднимая чашу для кидуша.

На каждом стуле сидели по двое. У нас была до смешного большая семья. Собрались все мамины братья с женами, бобеши, и, разумеется, мы с Самюэлем. Когда все домашние деликатесы были съедены, а мы с братом уснули под мелодию голосов, доносившихся через дверь детской, папа жестом позвал дядю Муллека выйти с ним на задний двор.

Мамишу поспешила на кухню и сделала вид, будто протирает стол мокрой тряпкой. В окно ей были видны два силуэта: ее брат и муж. Медленный кивок головой, рукопожатие в конце разговора, объятия между людьми, которые не привыкли так открыто выражать свои чувства: все это заставило ее нервничать.

– Нет, Израиль, нет, – громко сказала она в пустоту.

Вернее, ей казалось, что на кухне кроме нее никого нет. Мамишу не заметила, как бабушка Эстер незаметно проскользнула за дочерью и все это время безмолвно простояла у нее за спиной.

– Всегда смотри вперед, – сказала бабушка и поцеловала мамишу в щеку.

Они еще долго пробыли вдвоем на кухне, держась за руки и наблюдая за силуэтами мужчин, которым будет суждено сыграть не последнюю роль в судьбе города Жарки. На другой день папа созвал внеочередное заседание Юденрата. Мужчины встретились за закрытыми дверями старой, изрезанной шрамами первых дней войны библиотеки. Но община активно трудилась над тем, чтобы как можно скорее восстановить все внутри здания: в свободное время они прибивали полки и расставляли по местам драгоценные книги. Официально библиотека была закрыта и заперта на замок, дабы уберечь ее содержимое от нацистских вандалов, но именно там проводились все тайные встречи.

Папа изложил свой план доверенным советникам, и все согласились, что его следует привести в исполнение немедленно. На все про все они могли выкроить только час. Мужчины возвращались с работ в районе семи вечера, а комендантский час начинался в восемь. В этот короткий промежуток времени члены Юденрата обходили дома и собирали пожертвования особого рода. На этот раз – добровольные. Они начали с самых зажиточных семей, а затем разбрелись по всему гетто и принялись собирать суммы поскромнее. Некоторые сразу были настроены скептически и не доверяли никому, кто просил у них денег, даже руководителям родной общины. Ведь в иных городах участники Юденрата открыто использовали свое положение для извлечения личной выгоды. В атмосфере отчаяния неизвестно, кому доверять.

– Прошу вас, я слышал шаги, я знаю, что вы там, – тихо говорил папа, стоя на пороге очередного дома. – Даю вам слово, никто не пострадает.

В обязанности Юденрата входила отправка людей на длительные работы за пределы города. Папе приходилось исполнять нацистские требования. Он должен был объявлять обо всех новых ограничениях в отношении евреев и выдавать тех, кто отказывался подчиняться. Несложно понять, почему некоторые сторонились отца. В членах Юденрата легко можно было разглядеть врагов, какими бы дружелюбными они ни пытались казаться.

Папин заместитель Эфраим Монат умолял соседей:

– Просто выслушайте. Эти деньги могут сделать жизнь легче. Ситуация может перемениться. Неужели сейчас эти деньги приносят вам пользу? Дайте же нам шанс.

Через две с лишним недели хождений по домам в городе не осталось ни одной еврейской семьи, которая не внесла бы свою лепту в новый фонд. В обстановке строжайшей секретности им удалось собрать огромную сумму денег, и папа был уверен, что она улучшит их положение. Может, даже спасет их жизни. Но сперва ему предстояло встретиться лицом к лицу с самым страшным человеком во всем городе. Помните, каким невозмутимым был отец, когда немецкие солдаты ворвались в наш дом, чтобы забрать свою дань? Если верить маме, отец обладал исключительной способностью скрывать страх. Зачастую даже она не догадывалась, что он о чем-то беспокоится. Однако предстоящая встреча требовала от него сверхчеловеческого самообладания.

Папа выжидал подходящего момента. А тем временем охранники ежедневно отправляли мужчин Жарки на работы. Зимой они часами расчищали от снега оживленную магистраль. Весной и летом латали на ней ямы и убирали крупногабаритный мусор. Однажды им было приказано построить большую современную баню. Десятки евреев несколько месяцев вручную строили ее без продыху. Но по окончании строительства оказалось, что их туда не пустят. Кого-то отправили помогать в проведении инженерных работ на протекавшей неподалеку реке Лещневске. Некоторых отвезли в Ченстохова – крупный город, где строилось ирригационное сооружение.

Папу и других членов Юденрата освободили от тяжелого физического труда, но заставили выполнять одну из худших обязанностей: собирать тела убитых друзей и соседей. Евреев, пойманных за незаконным пересечением пунктов пропуска на выезде из Жарки, ждал немедленный расстрел. Затем солдаты сообщали о случившемся в Юденрат, члены которого были обязаны забрать тело. Часто к тому моменту, как папа оказывался на месте, при убитых уже не было никаких ценных вещей, даже золотых зубов.

Никто не озвучивал этого при немцах. Если ты жаловался – тебя убивали. Рабочих тоже приучили не медлить. Если ты работал медленно – тебя убивали. С задания их отпускали в семь вечера, а в восемь они уже должны были сидеть по домам. Если ты выходил за порог после начала комендантского часа – тебя убивали.

Папа и мамишу неустанно цеплялись за любые проблески надежды и благодарили судьбу за то, что по вечерам мы ложились спать под одной крышей, вместе, как и положено семьям. В конце тяжелого дня папа смотрел на нас и говорил: «Gam ze ya’avor», что означало – «и это пройдет». Неизменный девиз родителей. Согласно еврейскому преданию, если несчастный повторит эту фразу нужное количество раз, то обретет блаженство.

– Софи! Мама! Только послушайте! – прокричал с порога папа в коне июня 1941 года.

В руках он держал подпольную газету. Это был небольшой листок. Каждый номер выпускался в таком формате, чтобы распространители в случае опасности могли быстро спрятать их в рукавах или штанинах. Папин взгляд метался по первой полосе. В той газете были напечатаны выдержки из радиообращения президента США Франклина Делано Рузвельта, которое он произнес еще 27 мая. Папа прочел его нам самым что ни на есть президентским голосом:

– Мы не смиримся и не допустим нацистский «облик грядущего». Он не будет навязан нам… – папа сиял от радости.

– Президент США, Софи! Он объявил чрезвычайное положение и поручил военным приготовиться. Он не вступил в войну, но его слова… похоже, Америка планирует вскоре присоединиться к союзникам. Только послушай! – он нашел, где остановился, и продолжил читать. – Если мы верим в независимость и целостность Америки, мы должны быть готовы сражаться, – тут он вновь перескочил вперед. – Мы не примем мир, где господствует Гитлер… Мы примем лишь тот мир, который будет выстроен на свободе слова и самовыражения, свободе каждого чтить Бога так, как ему того хочется, свободе от нужды и свободе от террора.

Папа ударил газетой по столу:

– Софи, это еще не объявление войны, но обращение говорит само за себя, это потрясающе!

Слова Рузвельта доносились будто из иного мира, они звучали словно поэзия.

– Свобода каждого чтить Бога так, как ему того хочется… свобода от террора. Если Америка защищает эти ценности, то это место подобно Раю.

– Все так, Израиль! Соединенные Штаты понимают, что не могут остаться в стороне от войны!

До папиного появления мама и бабушка слушали, как Самюэль учится читать. Мамишу очень серьезно относилась к обучению старшего сына, но в тот момент она подбросила книгу в воздух, схватила его за ручки и поставила на ноги.

– Скоро война закончится. Для Жарки наступит новый день. Немцам придется признать, что они были не правы и ла, ла, ла, ла, ла-ла…

Мамишу все что угодно могла превратить в песню, и в тот момент ей действительно хотелось петь! Папа никогда не упускал возможности разделить сценический энтузиазм жены, подхватил меня на руки и закружился от радости, пока бобишу смотрела на нас, цокая языком, и делала вид, что все это ее ужасно раздражает. Даже посреди тихой печали гетто маме удавалось не дать свету угаснуть. Каждое утро она все так же румянила щеки и аккуратно подводила губы яркой помадой, стараясь экономно растрачивать последние запасы косметики. В отличие от родителей, большинство евреев Жарки были религиозными консерваторами. Многие женщины одевались в длинные темные платья и покрывали голову. Мужчины носили черные костюмы, шляпы и пейсы – традиционные для ортодоксальных евреев завитые длинные пряди волос, закрывающие уши.

Папа и мамишу были частью прогрессивного движения, которое крепло в городе до войны. Религия и традиции были для них очень важны, но то было облачение их сердец. Папа носил модные по тем временам костюмы и рубашки, предпочитая консервативным еврейским нарядам одежду городского фасона. Мамишу любила разделять свои светлые волосы боковым пробором, а в ее гардеробе преобладали яркие цвета – синий и коралловый. К любому образу она всегда добавляла что-нибудь желтое, будь то медная брошь или цветок, украшавший ее прическу. Быть может, глупо цепляться за тщеславие и заботиться о внешности, когда ты живешь в гетто, но мамишу всегда говорила, что стремление быть красивой помогало ей вновь ощутить себя человеком.

В оккупированной нацистами Польше был лишь один незыблемый закон: всякий проблеск надежды непременно сменится мучением. Через несколько дней после спонтанных танцев в гостиной пришла новая беда. И ни ткань лимонного оттенка, ни розовая помада больше не могли закрасить тьму, что сгущалась за порогом. Немцы вооружили отряд поляков и отправили его в Жарки для поддержания порядка. В них не было ничего человеческого. Мы и раньше опасались лишний раз выйти из дома, а теперь даже улицу нельзя было перейти, не подвергнувшись издевательствам и нападению со стороны охранников. Им нравилось проливать еврейскую кровь. Назвать их «хулиганами» – значит недооценить их пыл.

После их приезда мамишу из дома не выходила. У нас в кухонном шкафу еще оставалось немного картофеля, сметаны и старого хлеба. О походах на городскую площадь можно было забыть. Охранники-поляки избивали любого, кто просто шел по улице, в независимости от времени суток. Даже папа однажды вернулся домой, сильно прихрамывая, после того как охранник с размаху ударил его дубинкой под колено. Один из них выскочил на дядю Моника из-за дерева с жутким звериным рыком и дубинкой сломал ему нос. Он ударил дядю по лицу, а затем оставил его в синяках истекать кровью. То были настоящие садисты, а не блюстители закона.

К пятнице жизнь в гетто стало просто невыносимой. Настало время открыть казну Юденрата и договориться о встрече, к которой отец готовился уже давно.

Глава 7

Язык денег

Каждый понедельник рано утром папа отправлялся на встречу к офицеру Шмидту, главе местного подразделения гестапо – нацистской полиции. Почти сразу же после того, как папу избрали председателем Юденрата, офицер Шмидт назначил его и начальником полиции Юденрата. Эта должность особенно страшила отца. Что, если его заставят убивать братьев-евреев? Что, если его принудят ввести жесткие ограничения или посадить за решетку ни в чем не виновного соседа? Оттого-то многие жители города и не доверяли папе. У него была хорошая репутация, но стоит наделить человека положением и властью, и он может измениться до неузнаваемости. В конце концов, евреи видели, как это подействовало на охранников-поляков.

Через неделю после прибытия их подразделения папа набил карманы польскими банкнотами. Членам Юденрата удалось собрать больше двух тысяч злотых в то время, когда денег было в обрез. В пересчете на сегодняшний курс это около 500 долларов. Папа понял, что пришло время пустить в ход первую часть собранных денег. Он собрался с духом и направился прямиком в бывшую мастерскую сапожника, которая в военное время превратилась в штаб гестапо. Отец знал, что офицер Шмидт скорее всего будет один, поскольку в это время его подчиненные обычно ходят по городу и высматривают подозрительную активность. Если не считать патрульных, на улицах почти никого не было.

Страх до того обострил все чувства отца, что запах кожи, пропитавший стены мастерской, показался ему практически невыносимым. Никогда прежде его ноги не шаркали так громко, а сердце не билось так быстро, как в тот миг, когда он предстал перед шефом гестапо.

– Офицер Шмидт, – начал папа на хорошем немецком. – Я бы хотел поговорить с вами о новых охранниках.

Стоило ему слегка переместить центр тяжести, как ботинки предательски заскрипели.

– Из-за них я теряю доверие и поддержку своего народа. Эти охранники жестоко избивают евреев прямо посреди гетто. Их нападения бессмысленны. Они бьют всех без разбора, без всякой на то причины.

Шмидт молчал. Папа слышал только его дыхание. Затем офицер встал и подошел к моем отцу.

– Борнштейн, уж не собираетесь ли вы жаловаться? Вам бы следовало валяться у меня в ногах и благодарить за обстановку в городе. По всей стране евреи спят за колючей проволокой и железными заборами. А вы каждый вечер возвращаетесь домой к мягким подушкам. Я скажу вам, что бывает с теми, кто жалуется. В прошлом месяце…

– Офицер Шмидт, – перебил его отец, – я просто хотел узнать, может ли что-нибудь побудить вас дать польским охранникам задание за пределами Жарки? Мои люди готовы пойти на все, чтобы удовлетворить ваши потребности. Прошу вас, господин Шмидт, подумайте над моими словами.

Свирепо взглянув на собеседника, Шмидт выхватил из кобуры люгер и приставил к папиному лбу. Способность отца сохранять спокойствие еще никогда не подвергалась испытанию под дулом пистолета. Но он не вздрогнул, когда Шмидт, изо рта которого пахло водкой, прошептал:

– Только попробуй перебить меня еще раз. Я офицер Третьего рейха, ты, грязный еврей!

– Разумеется, у меня и в мыслях не было оскорбить вас, офицер Шмидт. Я всего лишь хотел предложить вам помощь, – сказал отец.

На этот раз Шмидт понял, почему собеседник делал акцент на слове «помощь». Казалось, что в его злобной голове щелкнул какой-то переключатель. Прошло несколько мгновений, но Шмидт не нажал на спусковой крючок, и тогда папа молча достал из карманов деньги. Подкуп офицера немецкой полиции был до того смелым шагом, что Шмидт чуть не рассмеялся. Он сказал, что не ожидал от отца такого смелого шага. Разумеется, ему бы не помешали лишние деньги. Каждая семья несет на себе тяжелое бремя войны, даже в Германии.

– А что мешает мне просто всадить тебе пулю в лоб и забрать деньги? – сверкнув темными глазами, спросил Шмидт.

Папе пришлось раскрыть карты.

– Офицер Шмидт, полагаю, это не все деньги. Но боюсь, я единственный человек в общине, который способен собрать столь скромную сумму. Пуля не поможет вам найти скрытые сокровища.

Не прошло и суток, как охранники-варвары были переведены в соседний город. Больше их никто не видел. Когда за пропуск работ к смерти был приговорен 13-летний мальчик, перед зданием тюрьмы с большой сумкой в руках появился папа, и двери перед ним отворились. На деньги, собранные Юденратом, отец купил двести настоящих туристических виз для семей, отчаянно желавших покинуть Жарки. Многие из них нашли убежище за пределами Польши. Сотням других под покровом ночи удалось бежать в леса или укрыться в бункерах с деньгами Юденрата. План отца работал.

Так продолжалось около года. По всей Польше мясникам было запрещено продавать кошерное мясо, но благодаря тому, что Юденрат грамотно вложил деньги, кошерная торговля в Жарки процветала. Последние «открытые» гетто в Польше были закрыты, а их обитателей отправили в лагеря, но евреи Жарки спали в своих постелях, рядом с близкими, в мире, на страже которого стояли деньги и как минимум один жадный немецкий офицер.

Глава 8

Предсказания из подполья

В течение долгих месяцев налаженная Юденратом система взяток позволяла евреям Жарки выживать. Но ситуация все же ухудшалась. Город наводнили беженцы из других гетто. В начале того года 250 беженцев из Плоцка, города в трехстах километрах к северу, были переселены в Жарки, и не было дома, который бы не принял к себе хотя бы одну семью. Долгое время и у нас жили «гости», пока их не отправили на работы в Ченстохова. Больше людей означало сокращение пайков. Еды не хватало. Денег тоже. Так обстояли дела не только в гетто, но и за его пределами. Везде всего не хватало.

Папа написал в «Джойнт», «Американский еврейский объединённый распределительный комитет». Группа помощи действовала за пределами Варшавы, отправляя продукты и медикаменты общинам, которые особенно в них нуждались. Благодаря «Джойнту», Юденрат организовал бесплатную столовую, способную за раз накормить сотни людей. Но когда она впервые распахнула свои двери, никто не пришел. Оказалось, евреи Жарки были слишком горды, чтобы принимать милостыню. Тогда Юденрат сменил тактику: тихо и никого не осуждая, они развозили еду по домам нуждавшихся. Однако вскоре подобная деликатность оказалась излишней. В течение нескольких недель после открытия бесплатной столовой ситуация с продовольствием серьезно ухудшилась. Запасы истощились. Лишь немногие евреи еще могли себе позволить притворяться, что у них есть все, чтобы выжить, и в конце концов почти вся община кормилась в столовой Юденрата.

В середине 1941 года в нашем регионе вспыхнула эпидемия сыпного тифа. С начала войны это был уже второй случай распространения потенциально смертельного заболевания. Тиф – чрезвычайно заразная инфекция, которую переносят вши. Для нее характерна высокая температура, боль, сыпь и рвота, а в нашей и без того подавленной общине, в условиях крайнего недостатка лекарств, она передавалась стремительно и часто приводила к смерти.

Как-то раз мамишу заметила, что я долго не просыпаюсь. Я всегда был ранней пташкой. Обычно, когда она открывала глаза, я уже сидел в ногах ее кровати и перелистывал книжки с картинками, тыкал в них пальчиком и притворялся, будто читаю. Но в то утро я крепко спал. Ей даже не нужно было прикасаться губами к моему лбу, чтобы почувствовать жар. Она положила мне на лоб и ноги холодные мокрые тряпки, я вздрогнул и проснулся. Тогда мамишу приподняла мне рубашку, чтобы положить еще один холодный компресс, и увидела розовую сыпь.

Всю последующую неделю мама неустанно следила за тем, чтобы я пил много воды и хоть что-то съедал каждый день. Она окунала мои ноги в ведра с холодной водой и давала лекарства, прописанные доктором. Даже после того, как температура спала, я все равно просыпался посреди ночи от кашля, который разрывал мне грудь. Перепуганные родители по очереди успокаивали меня, чтобы я снова уснул. Кашель мучил на протяжении нескольких недель, и мамишу старалась не подпускать ко мне Самюэля, своего «большого мальчика», чтобы он и остальные члены семьи оставались в безопасности. К счастью, Самюэль не заразился, а я впервые проявил себя прирожденным выжившим. Я поборол болезнь и, когда кашель наконец-то прошел, был таким же здоровым, как и остальные дети.

Папа, Эфраим Монат и Ляйцер Штейнем – главы Юденрата, создали в гетто лазарет, двум докторам которого приходилось не только ухаживать за больными. Некоторые гои, питавшие ненависть к евреям, считали, что эпидемия тифа вспыхнула из-за нас.

– Вы обязаны уничтожить этих еврейских паразитов в гетто или запереть их там! – требовали от солдат наши соотечественники. – Это они виноваты в эпидемии, что обрушилась на нас. Так уничтожьте ее источник!

Пока немцы размышляли, вмешался Юденрат. Из двух врачей, которые выхаживали больных евреев, практикующим был только доктор Маргалит. Благодаря его помощи Юденрат смог предоставить медицинские свидетельства того, что болезнь проникла в гетто извне. И нас вновь спасли собранные деньги. Эти же средства позволяли бывшим владельцам предприятий осторожно заниматься коммерцией на территории города и за его пределами. Некоторым из них даже разрешали выезжать для торговли в соседние города, но с тем условием, чтобы они нигде не задерживались. Мелкие нарушения гестаповских предписаний, вроде комендантского часа, после появления пачки денег внезапно перестали казаться немцам признаком неуважения.

Иногда папа использовал свое влияние, чтобы добиться разрешения на поездки в большие города, где ситуация с едой обстояла куда лучше. На 300 злотых он покупал 7 кг муки, а потом либо раздавал ее нуждающимся, либо просил мамиши, бобеши, бабушку Эстер и их друзей испечь хлеб на всю округу. Бывало, Самюэль даже ходил в «школу». Моше Зборовски, дядя моей двоюродной сестры Руфь, очень щедрый и уважаемый предприниматель, платил учителям из собственных сбережений, чтобы те тайно учили детей в гетто, после того как евреям запретили посещать школы. Моше был братом тети Циции, и о его безграничной доброте знал весь город.

В 1940 году японское правительство заключило союз с Германией, а 7 декабря 1941 года оно застало США врасплох, нанеся удар по американской военной базе в Пёрл-Харбор. На другой день Америка объявила войну Японии, а еще через несколько дней – Германии. Родители возлагали большие надежды на то, что Америка присоединится к союзникам в борьбе против Гитлера. Но когда это произошло, ничего не изменилось. Хотя в Жарки ситуация стабилизировалась.

Каждый вечер папа спешил вернуться домой до начала комендантского часа, и мы всей семьей ужинали в столовой. Пища не отличалась разнообразием: картофельный суп на завтрак, обед и ужин, иногда к нему полагался еще кусочек свежеиспеченного хлеба, который мы размачивали в бульоне.

Но польские евреи в условиях нацистского правления из раза в раз убеждались, что стоит им хоть немного расслабиться, как мир вокруг вновь перевернется с ног на голову. От того, что ожидало нас летом 1942 года, откупиться было невозможно. Жарки превратили в «закрытый» гетто. Забора не было, но папа больше не мог выехать из города. Комендантский час ужесточили без каких-либо исключений, солдаты не допускали ни малейшей оплошности. А потом прошел слух, что в ближайшее время все гетто зачистят, ликвидируют. 22 сентября людей из соседнего Ченстоховского гетто начали переправлять в Треблинку, трудовой лагерь смерти, открытый немцами в восточной Польше в июле 1942-го. Все понимали, что Жарки будет следующим.

В течение последовавших за тем двух недель из Жарки было совершено больше побегов, чем за все три года войны. По ночам люди уходили в леса. Некоторые были пойманы и убиты, но многим удалось скрыться. Эфраим Монат, высокопоставленный член Юденрата, подключил свои связи в немецком районном управлении. Ему удалось заполучить сотни разрешений на выезд для семей, отчаянно желавших избежать депортации. Многие по ночам убегали и прятались на чердаках неравнодушных христиан, которые рисковали ради них своими жизнями. Гетто, некогда переполненное евреями, обезлюдело. Лишь немногие отмахивались от жутких слухов и сообщений в подпольной газете.

В леденящих душу статьях говорилось о том, что по всей Польше тысячи евреев одновременно были депортированы в рамках того, что немцы называли «переселение на восток». Мужчин, женщин и детей сажали в товарные вагоны и отправляли в концентрационные лагеря, у ворот которых они оставляли все свои пожитки. Ни один из этих «переселенцев» не вернулся. В статьях приводились слова очевидцев, которые утверждали, что за пределами лагеря в воздухе с утра до ночи стоит запах горящей плоти. Положа руку на сердце, тогда это казалось чем-то невозможным. Если это правда, то какое зло может толкать правительство на уничтожение огромных масс ни в чем не повинных людей? Многие жители Жарки отказывались верить в существование лагерей смерти. Папу и мамишу эти новости приводили в ужас, но даже они считали, что в статьях сгущали краски.

Папа знал, что депортация в концентрационные лагеря из западных регионов Польши идет уже полным ходом, и Юденрат Жарки вряд ли сможет этому противиться. Еще он понимал, что если город попадет в списки, то именно ему придется принимать решение, кто сядет в поезд, а кто останется. Должность председателя Юденрата обвилась вокруг его шеи словно 30-килограммовая цепь, которая душила его тяжким ужасом предстоявшего решения.

6 октября 1942 года папа проснулся засветло. В то утро он собирался в библиотеку на внеочередное собрание Юденрата. Он знал, что депортация неизбежна и может начаться еще до конца недели.

– Gam ze ya’avor, – прошептал нам отец. – И это пройдет.

За завтраком, состоящим из черствых хлебных корок и воды, они с мамишу печально кивнули друг другу. Тыльной стороной руки он смахнул с губ крошки и встал из-за стола. Поцеловал каждого из нас, как делал всегда перед уходом, надел шляпу и отправился на встречу в библиотеку. Но не успел перейти улицу, как к нему стремительно подошел Шмидт, жестокий офицер гестапо, с которым отец был прекрасно знаком. Это был широкоплечий мужчина почти двухметрового роста, и когда он обратился к отцу, со стороны казалось, будто он наклонился отчитать ребенка. Военный прошептал что-то отцу на ухо и удалился механической походкой.

Мамишу позже рассказывала, что отец страшно побледнел и сделал то, что никогда прежде не делал. Он издал громкий, первобытный, громоподобный крик, который было слышно даже сквозь оконное стекло, а после зарыдал.

Глава 9

Руфь

Положение наше ухудшалось, и по всему Жарки люди были вынуждены принимать ужасные и поспешные решения. Что безопаснее: остаться дома и сотрудничать с нацистами, бежать через леса или искать тайное убежище в городе? Моя семья сделала свой выбор. Родители моей двоюродной сестры Руфь приняли иное решение. Она родилась за месяц до оккупации, и все эти годы оставалась единственным ребенком в семье. Ее родители, дядя Сэм и тетя Циция Йониши, жили неподалеку от нас. Руфь одевали, как маленькую куколку: голубые банты в волосах, серые платья из плотной шерсти с продолговатыми черными пуговицами на спине. Семья дяди Сэма владела успешным кожевенным производством, благодаря которому девочка не испытывала недостатка в бантах и платьях с большими пуговицами. Перед войной Йониши не были богачами, но жили довольно обеспеченно.

В Шаббат 2 сентября 1939 года Руфь было всего месяц отроду, и тетя Циция отправилась вместе с ней в гости к соседям. Мужья сидели в гостиной, говорили о политике и страхах перед грядущей войной. Они собрались вокруг радиоприемника и слушали новости о том, что Германия объявляет нам войну. Гитлер заявил, что в ответ на польские «вторжения» на территорию Германии, немецкие солдаты будут маршировать по польской земле. Новости были пугающими, но моя семья верила, что польская армия сдержит любое нападение. Страна была готова.

После ужина мужчины поспешили к вечерней молитве в синагогу на другой стороне улицы. А жены остались в столовой и продолжили беседовать за чашечкой кофе с печеньем. Тетя Циция прижимала к груди новорожденную малышку Руфь, как вдруг по дому ударной волной пронесся оглушительны взрыв. Стеклянная посуда, стоявшая на столе, превратилась в осколки, оконные стекла были выбиты, а женщин опрокинуло на пол в тот момент, когда дом сотрясло до самого основания. Здание приняло на себя удар одной из тысячи бомб, сброшенных в тот день немецкой авиацией. Снаряд угодил в гостиную, где в тот момент никого не было, но пощадил соседнюю столовую, где сидели женщины с новорожденным ребенком.

Так что мы с Руфь с первых дней жизни знали, что такое война. Должно быть, когда нас малышами выводили на прогулки, мы воспринимали полуразрушенные дома и толпы агрессивных мужчин, с оружием в руках, выкрикивающих приказы, как нечто само собой разумеющееся. Жизнь в гетто определила наше раннее детство, и еще прежде, чем пришло понимание того, что же происходит, мы чувствовали, как матери крепче прижимают нас к себе, когда мимо проходит немецкий солдат. Но наши с Руфь родители избрали разные пути: когда в 1942 году подпольная газета впервые заговорила о депортации и «переселении на восток», дядя Сэм и тетя Циция твердо решили искать убежище.

В соседней деревне Боболице жил фермер по имени Йозеф Колач, который согласился спрятать их вместе с несколькими родственниками у себя. У Йозефа на чердаке они могли обустроить себе временное пристанище. А еще на ферме был тайный бункер, на тот случай, если немцы нагрянут с обыском, и им придется искать себе другое убежище. Йониши и их родственники ежемесячно платили Йозефу. Десять близких друг другу людей должны были уживаться на крохотном чердаке.

Однако несмотря на щедрость, смелость и самоотверженность Йозефа и его жены Аполонии, которые готовы были пойти на риск и укрыть у себя евреев, была одна проблема. Супруги ни в какую не хотели пускать к себе Руфь. Маленький ребенок в доме – слишком опасно, считали они. А что, если немцы решат обыскать дом, а Руфь закричит или начнет плакать? Девочка-то она хорошая, но ей еще и трех не исполнилось. Даже дяде Сэму и тете Циции пришлось признать, что опасения Йозефа оправданны. Если немцам удавалось обнаружить укрытие, где прятались евреи, они убивали их на месте. Йозефа с семьей могла постигнуть та же участь. Поэтому Сэм и Циция обратились к экономке-польке, которая работала у них много лет. Они всегда были добры к ней и платили хорошее жалование. В доме она пользовалась особым доверием.

– Пожалуйста, пока не кончилась эта война, возьмите к себе Руфь, – умоляли они.

Они предложили женщине большую сумму денег, и та обещала уберечь девочку от беды. Они договорились о времени, когда дядя Сэм с племянником Илаем привезут Руфь к ней в город. Тетя Циция понимала, что ей нельзя идти с ними. Она просто не сможет спокойно стоять посреди города и смотреть, как чужая женщина уводит ее любимое дитя, возможно даже навсегда. Ей будет не под силу скрыть печаль и сдержать слезы. Тяжелое прощание на публике обязательно привлечет к себе внимание, поэтому в день отъезда Руфь Циции ничего не оставалось, кроме как поцеловать дочь на прощание на чердаке фермерского дома.

Даже родственники, которые в то позднеосеннее утро были рядом, клялись, что до конца своих дней будут помнить пронзительные крики Руфь, которую вырывают из объятий Циции.

– Мамишу! Я хочу остаться с тобой! – умоляла она. – Мамишу!

Но как бы горько ни плакала Руфь, Циция плакала сильнее, потому что понимала, что может значить для них это прощание. В конце концов мать и обезумевшего от слез ребенка удалось разнять. Дядя Сэм и Эли несли ее до самого города. Отправляя дочь в долгую прогулку морозным днем, Циция надела на нее теплое темно-синее пальто, ботиночки и шапку. Вдоль дороги после раннего снегопада легли небольшие сугробы. Дядя Сэм и Илай вышли из гетто, и теперь им нужно было двигаться тихо и быстро. Попадись они в руки к немцам, судьба всех троих решилась бы на месте.

На подходе к городскому рынку дядя Сэм увидел в толпе бывшую служанку и помахал ей рукой. Он передал ей внушительную и тяжелую сумку с деньгами. На прощание в последний раз поцеловал дочь в щеку. На заплаканном лице Руфь отпечатался шок, у девочки уже не было сил плакать или сопротивляться. Горничная заверила дядю Сэма, что Руфь с ней будет хорошо. Ей только нужно найти в толпе брата, который приехал сюда на телеге, чтобы отвезти малышку в скромное жилье на окраине города.

Возможно, это было предчувствие. Вот только когда горничная с Руфь на руках растворилась в толпе, Илай заподозрил что-то неладное. Он уговорил дядю проследить за ней. Оставаться в городе дольше было опасно, но Илай настаивал. Они держались на расстоянии от девушки, которая теперь тянула Руфь за руку, то появляясь, то исчезая в толпе. Не было похоже, чтобы она кого-то искала. Напротив, было совершенно ясно, что она старается как можно скорее скрыться из виду. Наконец, решив, что никто не смотрит, она толкнула Руфь в сугроб на обочине и быстро зашагала прочь. Не веря собственным глазам, дядя Сэм ринулся сквозь толпу горожан к вновь заливавшейся слезами дочери. Он подхватил ее на руки и прижал к груди, а снег с ее ботиночек таял на его одежде.

Тем временем Илай побежал за служанкой, которая уже смешалась с толпой. Он догнал ее и потребовал вернуть деньги. После серьезного спора она отдала ему сумку, и через несколько часов мужчины со спящей на руках Руфь вернулись обратно на ферму. Можно только представить, как их встретили. Тетя Циция без устали целовала лицо и руки дочери, и еще долго Руфь спала рядом с матерью на чердаке фермы. Родственники, лежавшие в метре от них, рассказывали, что во сне девочка все время повторяла: «Мамочка, я не оставлю тебя. Я никогда не оставлю тебя».

Но Руфь все же пришлось уехать. Положение не менялось. И оставлять ребенка на ферме было слишком рискованно. В городе у ее родителей был знакомый сапожник-католик по фамилии Боянек, у которого было пятеро сыновей. Когда родилась Руфь, Боянек то и дело в шутку восклицал: «Сэм, ну почему моя жена не родит мне такую же девочку!» Это было рискованно, но Йониши и их родственники решили попробовать связаться с Боянеком. Они опешили, когда сапожник с женой сразу же ответили согласием: они возьмут Руфь к себе и будут растить ее как родную.

Дядя Сэм с облегчением вздохнул, но теперь им предстояло еще одно тяжелое прощание. Циция не вынесла бы еще одного прощания. Она знала, что Руфь будет кричать и плакать, цепляться своими крохотными пальчиками за материнские руки и умолять не отсылать ее. Поэтому тетя Циция раздобыла пузырек со снотворным. Она разделила таблетку и раскрошила половину в тарелку жидкого супа, который Руфь съела на ужин, а потом со щемящим сердцем гладила дочь по голове, пока моя крохотная двоюродная сестренка не закрыла глаза.

Дядя Сэм и Илай немного подождали, чтобы убедиться, что Руфь крепко спит. И только тогда осторожно забрали девочку у тети Циции. Но не успели они дойти до лестницы, ведущей с чердака, как Руфь с криком проснулась и стала умолять оставить ее с мамой. Она будто знала заранее, что ее вновь отдадут чужим людям. Ни одно снотворное не могло заглушить ее отчаянное желание быть рядом с матерью. Двоюродная сестренка была тогда слишком мала и в отличие от родителей еще не понимала, что разлука с семьей может стать ее единственным шансом на спасение. Дяде Сэму и Илайю все же удалось отвести Руфь вниз, где ее ждал Боянек, готовый забрать домой «маленькую дочурку». Она все еще сильно плакала, но сил вырываться у нее уже не осталось.

Первые дни были тяжелыми для всех. По ночам, лежа в новой двуспальной кровати, Руфь засыпала со слезами на глазах. Жену Боянека беспокоило, сможет ли это дитя полюбить свою новую маму. Но ко всеобщему удивлению, Руфь очень быстро освоилась в новом доме. Она стала звать Боянека «дедой» (он был уже не молод), а его жену – «тетей». Через несколько недель она уже души в них не чаяла. Руфь была очень сообразительной девочкой и скоро уже говорила на чистом польском. Раньше она изъяснялась на идише, языке, который используют евреи в быту. В семье ее стали называть привычным для католиков именем Кристина.

Однажды в понедельник вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом, в дверь дома Боянеков неожиданно постучали. Улыбка тут же исчезла с лица Руфь, и она побледнела. Ее в первый же день предупредили, что при появлении непрошеных гостей она должна бросить все и незамедлительно бежать наверх. Словно заяц она забралась под кровать тети и сидела там, закрыв глаза и уши. Через несколько мгновений из коридора послышался приглушенный гул мужских голосов.

– Все в порядке, милая, выходи, – позвал ее Боянек.

Но Руфь не двинулась с места. Казалось, будто она просто окаменела, пока мужчины методично обыскивали комнату за комнатой. Девочку предупредили, чтобы она ни в коем случае не покидала укрытия до ухода непрошеных гостей, даже если ее будут звать. Немцы вели скрупулезную перепись жителей каждого дома, а если бы среди пяти сыновей Боянека вдруг появилась маленькая девочка, все старания оказались бы напрасны. Немцы славились тем, что во время обысков переворачивали все вверх дном и часто выманивали еврейских детей из укрытий ласковыми уговорами. «Ничего не бойся», – повторяли они на ломаном идише, – «выходи, малыш».

В конце концов Руфь отняла ручки от ушей и узнала голоса. Девочка засмеялась, но из-под кровати не вылезла. В просвете между пологом и полом появились две большие головы, и Руфь показала им язык. То были любимый двоюродный брат Илай и дядя Муллик (еще один мамин брат). Они тайком выбрались из своего укрытия на чердаке, чтобы проведать Руфь, обнять ее за родителей и передать Боянеку обещанные деньги. После того раза Илай частенько навещал ее, чтобы узнать, как она поживает, и занести Боянеку деньги. Ему было проще проскользнуть по городу незамеченным, потому что со своими голубыми глазами и светлыми кудрями он совсем не походил на еврея. Иногда Илай одалживал у жены фермера шарфы, платья и, хорошенько замаскировавшись под бедную крестьянку, выходил в город.

Тетя Циция всегда с нетерпением ждала его возвращения на ферму, чтобы узнать, как там ее дочка. Хорошо ли она питается? Подросла ли? Она выглядит счастливой? Сесия ловила каждое слово из его ответов. Все шло прекрасно, пока однажды по городу не пронеслась ужасная новость. Неподалеку от дома Боянеков жила семья, прятавшая у себя евреев. Когда нацисты прознали об этом, всех, кто проживал в том доме, и евреев, и католиков, поставили к стене и расстреляли. Это известие глубоко потрясло жену Боянека. Она пыталась унять страх ради Руфь, к которой относилась как к родной, но мысли о том, какая страшная судьба постигла ее соседей, все время возвращались.

В следующий раз, когда дядя Муллик и Илай пришли проведать малышку Руфь, они ее уже не застали. Стоя на пороге, Боянек смущенно склонил голову и принялся объяснять, что присутствие Руфь очень пугало жену. Они пытались подыскать ей новый дом, но ничего не вышло. Боянек сказал, что несколько дней назад отвез ее в Ченстохова и оставил на скамейке перед приютом для сирот при монастыре Ясная Гора. Он сказал девочке, чтобы она никуда не уходила, а «деда» пока сходит и купит ей конфет. Он знал, что Руфь послушная девочка и сделает все, как ей скажут. Боянек не сомневался в том, что она останется на той скамейке, пока из приюта не выйдет кто-нибудь из монахинь и не увидит прелестную, чистую девочку в красивом белом платьице в розовый и зеленый цветочек. Это было любимое платье Руфь, которое Циция сшила для нее вручную еще до мучительного прощания.

Дядя Муллик и Илай на свинцовых ногах вернулись обратно и сообщили новость. Циция слушала молча. А что тут скажешь? Она просто сидела и теребила кусочек ткани в цветочек, из которой сшила для Руфь то самое платье. Терла в руках лоскуток хлопка и плакала. Дядю Сэма переполнял гнев. Он и представить не мог, что кто-то решится бросить его любимую малышку в чужом городе на скамейке перед сиротским приютом, и перед глазами у него мелькали ужасные последствия этого поступка.

В Ченстохове Руфь послушно сидела и ждала. Через несколько часов ее заметила уборщица из церкви. Девочка к тому моменту уже так утомилась, что свернулась калачиком на скамейке и, закрыв глазки, положила руку под голову. Такой сонной и одинокой уборщица ее и нашла. Она тут же сообщила о находке матери-настоятельнице, и вдвоем женщины забрали Руфь с улицы. Монахини догадывались, что Руфь еврейка, сирота, родителей которой немцы, скорее всего, либо расстреляли, либо отправили в лагерь. Мать-настоятельница определила ее в приют, и вскоре Руфь стала называть его домом. Она сказала, что ее зовут Кристина, и постепенно привязалась к своим сверстникам и воспитателям.

Моя двоюродная сестренка резко выделялась среди остальных детей. Как и большинство евреев, она была смуглой и кареглазой, с волосами черными, как ночь. Ее смуглая кожа заставляла монахинь нервничать. Немцы, по своему обыкновению, превратили главное здание приюта в свою базу. Монахини боялись, что оливковая кожа и черные волосы Руфь раскроют тайну ее происхождения, поэтому все время повязывали ей на голову платок. Вскоре девочка забыла родителей. Монахини и сироты стали ее семьей, и она училась быть примерной католичкой. Через некоторое время ей даже внушили неприязнь к евреям. Так монахини хотели защитить ее, помочь освоиться, чтобы она ненароком не выдала себя.

Возможно, Руфь было проще поверить, что она всегда жила там с монахинями, чем лелеять мысль о том, что однажды в тяжелые деревянные двери приюта постучатся мама с папой и спросят о смуглой темноволосой девочке, которую оставили у стен монастыря.

Глава 10

Последние решения

Страшный октябрьский день 1942 года, когда офицер Шмидт подкараулил отца на улице, остался в его памяти навсегда. Шмидт возник неожиданно, крепко впившись в руку отца пальцами в плотных перчатках. Позже папа рассказывал мамишу, что изо рта офицера воняло водкой и несвежими сигаретами, запах столь же мерзкий, сколь и слова, которые он произнес. Обычно во время переговоров эти двое держались в рамках разумного и разговаривали так, будто были почти на равных. Доступ к фонду Юденрата открывал перед отцом и такие возможности. Но эта встреча была совершенно иной.

Шмидт сказал отцу, что получил приказ зачистить Жарки от евреев (Judenrein). Он заверил папу, что оставшиеся члены общины будут переселены «в безопасное место». Юденрат мог выбрать 30 мужчин, которые должны были остаться для уборки и выполнения различных работ. Остальных до конца дня погрузят в поезд и отправят на восток. На посту председателя папа даже в худшие для гетто дни не позволял себе кричать или давать волю чувствам. Но в ту секунду у него в душе словно прорвало плотину, и он был не в силах сдержать поток боли. Слезы будто смыли пелену с его глаз, и он увидел Жарки в совершенно ином свете.

Торопливо шагая по мощеным улицам в направлении библиотеки, где должно было состояться заседание, он прошел мимо дома Брахманов. Там он впервые заметил на проезжей части засохшее темно-красное пятно крови. Вне всякого сомнения, это было пятно крови ни в чем не повинного еврея, избитого нацистами. Возможно, он споткнулся, под гнетом тяжелой ноши, или мать несла на руках ребенка, плачь которого раздражал немецкого солдата. Как бы там ни было, папа бессчетное количество раз проходил по этой улице, но никогда прежде не замечал следов ужаса. Через несколько шагов ему вновь стало не по себе, когда он заметил пулевые отверстия на входной двери дома Акерманов.

По дороге он столкнулся с другом Беньямином, который замахал ему в знак приветствия, и папа впервые обратил внимание, что кожа его пожелтела от недоедания, и молодой мужчина, которому и было-то всего двадцать с небольшим, прихрамывал. Отец ощутил себя глупцом, который три года не замечал всех этих страданий и слепо верил в то, что война скоро закончится. Как наивно было полагать, что Америка, вступив в войну, помешает планам могущественного диктатора. И как нелепо с его стороны было вообразить, что мелкие взятки и теплые отношения с местным нацистским начальством помогут ему противостоять надвигающейся волне злодейских планов Гитлера. По правде говоря, надежды, которые питал отец, помогали всей нашей семье поддерживать и без того непростое существование. Но тогда он жалел, что не видел, во что на самом деле превратился наш город – жалкое гетто, заселенное евреями с голубыми звездами на рукавах и мишенями на спинах.

Папа открыл заседание Юденрата спокойными и размеренными словами:

– Пришло время всем евреям Жарки самим защитить себя и решить, куда отправиться дальше. Юденрат исчерпал свои возможности. Этот город должен стать Judenrein.

По залу пронесся всеобщий вздох. Затем повисло молчание. Из 3400 человек, когда-то проживавших в еврейском районе города, больше 2000 бежали или же скрывались при содействии Юденрата. По меньшей мере 600 человек были убиты или умерли от недостатка еды и лекарственных средств. А те 800 оставшихся в городе евреев, включая меня и мою семью, теперь, казалось, были обречены.

– У нас еще остались деньги и золото, – продолжил отец, когда ему наконец-то удалось снова завладеть вниманием собравшихся. – Мы сохранили их не зря.

– Офицер Шмидт? Солдаты? Куда нам идти? О чем мы можем их просить? У них есть приказ, – сказал один из членов совета.

Остальные молчали. Все понимали, что это, возможно, их последнее решение.

– Увеличить рабочую бригаду! – крикнул отец. – Шмидт сказал, что мы можем набрать группу из тридцати мужчин, которые останутся, чтобы обходить дома и приносить немецкому командованию оставшиеся ценности. Мы скажем, что нам нужен отряд из ста человек.

– А 700 человек отправим в Треблинку? – рявкнут Ляйцер Штейнем. – Отправим семьи туда, где пахнет сожженными трупами? – кричал он.

– А какой у нас выбор? Мы не можем отменить приказ германского правительства. Ни один солдат или офицер в городе не располагает такими полномочиями. Спасти всех было бы…

БАХ! БАХ! Члены Юденрата застыли на месте. Услышав грохот выстрелов, раздавшихся неподалеку, они замерли и замолчали. БАХ! БАХ! БАХ! Еще выстрелы, лишь малая часть того, что им предстояло услышать в тот день. Под окнами перепуганные и сбитые с толку соседи бежали по улицам, на которых воцарился хаос.

Я скажу вам, что это было: 6 октября 1942 года немецкие солдаты решили облегчить себе задачу. Вместо того чтобы заниматься «переселением» всех 800 оставшихся в Жарки евреев, они избавились от более чем ста человек самым простым для себя способом: застрелили. Кого-то из жертв впоследствии обвинили в попытке побега (положа руку на сердце, некоторые и правда пытались бежать). А других же убили без всякой на то причины. Их просто согнали на еврейское кладбище, выстроили в шеренгу и казнили.

Первые выстрелы лишь распалили отцовскую решимость:

– Мы не можем спасти всех. Но мы можем спасти больше, чем хотелось бы немцам.

Времени оставалось в обрез, и совет согласился. Папе предстоял разговор со Шмидтом. Остальные члены Юденрата ждали вестей. Но сперва папа помчался домой, чтобы предупредить мамишу и бабушку.

– Софи, мне нужно, чтобы ты как можно быстрее нашла своих братьев и переговорила с ними. Если они собираются отправиться в убежище, у них остался последний шанс.

Муллек и Моник уже подыскали себе безопасные чердаки в городе и собирались там укрыться в том случае, если гетто закроют. Давид с женой Гутей хотели присоединиться к Сэму и Циции, которые к тому моменту уже жили у Йозефа Колача. Мамишу заморгала, чтобы остановить слезы и не расплакаться при папе.

– Я скажу им, Израиль. Но как же мы? А мальчики? Твоя мама?

– Софи, мы остаемся. Думаю, что смогу договориться об этом.

– Что? – не веря своим ушам переспросила мамишу. – Я ничего не понимаю.

– Я сейчас иду к Шмидту. Софи, прошу тебя, доверься мне. Я не знаю, как будет лучше, но думаю, мне удастся заставить Шмидта оставить нас здесь, дома, по крайней мере на какое-то время.

– А моя мама? И папа? У них не хватит здоровья, чтобы отсиживаться по чердакам, – тихо сказала она.

– Я сделаю все, что смогу, Софи.

Мамишу не стала спорить и высказывать сомнения. Она поцеловала отца в щеку и кивком головы указала на дверь:

– Иди. Я сообщу родным и буду ждать тебя здесь.

Второй раз за день мамишу стояла у окна, смотрела, как уходит ее муж, и не знала, увидит ли его снова. Папа со всех ног кинулся в старую сапожную мастерскую, где, как он предполагал, Шмидт уже заканчивал разработку плана и готовился отдать приказ о депортации евреев. И он оказался прав. К тому времени солдаты уже знали отца, поэтому увидев, как он ворвался в штаб гестапо, даже не потянулись за оружием.

– Офицер Шмидт, у меня есть для вас важная информация, – выпалил отец, в чьем взгляде ясно читалось: «нам нужно поговорить без свидетелей».

Они вышли в переулок через заднюю дверь старой лавки.

– Борнштейн, это приказ нацистского регионального штаба, – не дав отцу даже рта открыть, начал Шмидт. – Город станет Judenrein.

– Да, я понял. Поэтому я здесь.

Отец в нерешительности опустил взгляд. Он всегда просил о чем-то для блага всей общины. Но в тот день он сразу же начал хлопотать о своих близких.

– Моя семья: жена, мать, двое сыновей, Самюэль и Михаэль, они должны остаться со мной, пока я буду руководить уборкой гетто. Разумеется, я заплачу, – папа вытащил из обоих карманов деньги Юденрата, и Шмидт забрал их руками в черных перчатках.

– Это можно устроить, – сказал гестаповец, засунув аккуратно сложенные купюры в нагрудный карман. – Они останутся, как члены рабочей бригады.

– И еще одна просьба, офицер Шмидт, – взволнованно продолжил отец. – Рабочая бригада слишком малочисленна. Вы же знаете, как много ценностей хранится в местных тайниках и подвалах. Кто-то должен будет похоронить убитых и провести зачистку.

Сперва папа хотел попросить оставить в городе сотню человек. Но потом задумался о каждом из них. Как и говорил Ляйцер Штайнем, для многих депортация станет прямой дорогой к смерти. И отец, не моргнув глазом, сказал:

– Для такого задания мне нужно как минимум 150 человек. Офицер Шмидт, прошу вас, позвольте мне расширить список тех, кто останется.

Шмидт со смехом запрокинул голову. А затем, улыбаясь едкой улыбкой, произнес:

– Да ты серьезный человек. Нужно было догадаться, что ты станешь просить о поблажках! Можешь оставить 120 человек, и не больше. Остальные сегодня же уедут со станции Злоты Поток. Пиши список.

Папа поблагодарил Шмидта и уже собрался выйти из узкого переулка на широкую улицу, но гестаповец схватил его за руку.

– Скажи своим, чтобы к пяти вечера собрались на площади. Кто не явится, будет найден и убит, – Шмидт наклонился к отцу. – Борнштейн, я клянусь, мои люди отыщут всех оставшихся евреев и с радостью приведут их ко мне.

Папа заставил себя выслушать все это, не дрогнув.

– Да, разумеется. Я прослежу, чтобы все собрались.

Отец помчался обратно в библиотеку, чтобы рассказать обо всем членам Юденрата, которые едва ли не с ликованием приветствовали новость о 120 евреях, остающихся в гетто. Но уже через несколько мгновений они побледнели и затихли. Наступило осознание. Им придется выбрать тех, кто останется. Остальные будут отправлены в лагеря, где из труб валит едкий дым сожженных человеческих тел. Они сидели за тем же столом, за которым в прежние времена обсуждали Тору и творения великих поэтов, а теперь составляли список. Их было два: в первый заносили фамилии тех, кто останется, а во второй – тех, кто покинет город еще до заката. В последнем оказались имена многих друзей отца.

Но тяжелее всего папе далось решение записать в него Эстер и Мордекая Йониш. Он высылал родителей мамишу. Сколько раз отец сидел у них за столом в Шаббат? Каким радушным был Мордекай в тот вечер, когда родители Израиля пришли к нему сватать их дочь? Как терпеливо и трепетно Эстер относилась к внукам? И кто вообще высылает родителей жены?

– У нас нет оснований оставить их для работ, – убеждали его участники Юденрата. – Немцы их все равно вышлют, они слишком стары. И тебя же потом накажут за попытку оставить их в гетто.

Они были правы.

– Израиль, родители Софи смогут найти себе укрытие в лагере.

Папа не смог придумать ни одного разумного довода в пользу обратного. Он тогда и правда не знал, что их ждет, но если подпольные газеты не лгали, то никто из пассажиров тех поездов не вернулся. И все же папа надеялся, что все, кого затолкают в товарные вагоны, найдут себе в конце пути надежное убежище, где смогут пересидеть, пока не закончится война. Мамины братья в тот момент были уже на пути к своим укрытиям. Но отец все равно вписал имена многих друзей и родственников в список тех, кто останется в Жарки.

После войны я спросил у одного из выживших земляков, считает ли он отца предателем из-за того, что он помог немцам заполнить вагоны, но спас своих родственников.

– Если перед тобой стоят десять человек: половина из них твои соседи, а другая половина – родственники, и тебе говорят выбрать пятерых, которые останутся в живых, кого ты выберешь? – спросил он меня.

– Я понял, это трудный выбор, – ответил я.

Тогда выживший воскликнул:

– Ничего трудного тут нет! Ты выберешь свою семью. И твой отец поступил так, как должен был поступить. Он был просто человек.

После непродолжительных дебатов в комнате, полной невысказанной печали, список был составлен. Папа и остальные двенадцать членов Юденрата поспешили во все концы гетто к тем, кого решено было выслать, чтобы сказать, что к пяти часам они должны явиться на площадь. Многие ответили, что попробуют бежать. Папа желал им всем удачи и предупреждал, что немцы будут их искать.

Вечером 6 октября 1942 года сотни мужчин, женщин и детей в страхе собрались на еврейской площади Жарки с чемоданами в руках. Оттуда они пешком отправились к станции Злоты Поток, расположенной в 12 км. Детей и совсем немощных стариков везли на телегах. Тех же, кто мог идти самостоятельно, сопровождающие стегали кожаными ремнями, если они замедляли шаг, или лупили дубинками по спине, если отставали. На железнодорожной станции здоровых и энергичных родителей разлучили с детьми и посадили в поезд, следовавший в рабочий лагерь, где им предстояло формировать коробки с боеприпасами, делать снаряды и орудия или же строить дороги для немецкого командования. Маленьких детей и пожилых людей посадили в другой поезд. Их отправили в Треблинку, лагерь смерти.

Во время отбора дети хватались за юбки матерей и просили не отдавать их. Отцы плакали и дарили своим малышам объятия в тысячу раз крепче тех, с которыми в былые времена укладывали их спать. Они понимали, что вряд ли обнимут их перед сном еще хоть раз. Матери целовали детей в подбородок, виски, щеки, вдыхая нежный аромат их липкой кожи, в надежде запомнить этот запах навсегда.

Но в памяти останется не запах.

– Мамишу! Хочу к маме!

Эти детские крики будут преследовать их до конца дней.

Отец тоже слышал, как кричали их призраки, когда переходил от дома к дому, собирая оставленные ценности. Ему выдали стальной прут, которым он протыкал землю на задних дворах в поисках спрятанных сокровищ. Но он не заходил в подвалы и не обращал внимание на недавно вскопанные участки земли. Пропускал их и продолжал делать свою работу.

Вскоре папа узнал, что бабушку Эстер и дедушку Мордекая отправили в Треблинку. Они были слишком стары для тяжелой работы. Надеюсь, бабушка выбрала красивый наряд для той последней поездки, и ей удалось увезти с собой что-то особенное. Ее видели в лагере лишь однажды, и потом она исчезла. До Жарки дошли слухи, что дедушка умер по дороге в лагерь. Он задохнулся в тесном товарном вагоне. Я не знаю, как папа сообщил эту новость маме и как она восприняла тот факт, что именно он их и выслал. Но это разбило ей сердце. Отношения Мордекая и Эстер Йониш служили примером настоящей любви, верности и образцом семьи. Семеро детей любили их всем сердцем.

Но моя мать осталась в гетто, превратившийся в настоящий город-призрак. В еврейских кварталах Жарки тянулись целые улицы пустующих домов. Порой в ночи на одном из чердаков, где кто-то прятался на свой страх и риск, мерцало слабое пламя свечи. Через месяц стараниями Шмидта рабочая бригада сократилась со 120 до 50 человек.

Папа вновь прибегнул к проверенному методу. Однажды ночью Моше Зборовский, богатый и щедрый дядя Руфь, на средства которого в гетто существовала тайная школа, пробрался обратно в город. Его дети нашли себе укрытие, но ему идти было некуда, поэтому он вернулся в Жарки и попытался найти себе убежище там. Папа вновь уговорил Шмидта расширить бригаду рабочих, и Моше смог остаться.

Мамишу, бобеши, Самюэль и я были одними из немногих оставшихся в городе евреев, которые не участвовали в работах. Мы редко выходили на улицу, бобеши готовила или убирала, а мама занималась нашим с братом образованием и пыталась воссоздать для нас обыденную атмосферу, словно ничего не происходит. Дела шли неплохо, но так не могло продолжаться вечно.

Глава 11

Ловушка захлопнулась

Мужчины растянули работы на несколько месяцев. Каждое утро они выстраивались в шеренгу перед главной синагогой, а солдаты устраивали перекличку и давали каждому из них задание. Некоторых отправляли работать на еврейские предприятия, отобранные у владельцев. Еще их заставили строить большие конюшни для лошадей, и эта работа надолго задержала всех в городе. Пришла весна, за ней – лето. 5 августа 1943 года рабочая бригада Жарки завершила строительство конюшен и готовилась переключиться на новый объект.

– На ужин я приготовлю тебе суп из свежей капусты, – сказала мама отцу, когда мы подошли к синагоге на утреннюю перекличку.

На улице было как всегда тихо, и лишь несколько мужчин из рабочей бригады шагали впереди нас. Когда мы подошли ближе, мамишу сжала мою руку. Непривычно было видеть перед зданием пятерых офицеров гестапо, но еще непривычнее было то, что они устроили перекличку в стенах здания. Стояло прекрасное летнее утро. К чему было загонять всех внутрь? Шмидт появился почти одновременно с нами. Папа начал что-то у него спрашивать, но гестаповец жестом заставил его замолчать. Отец знал, когда следует держать язык за зубами. Мы вошли в синагогу, миновав у дверей камень, на котором прежде была выбита строка из Торы. Вандалы уже давно сбили надпись на иврите.

– Ton mir bakumen tsu helfn haynt? – с волнением спросил я у мамишу. – Сегодня мы будем помогать?

В Жарки больше не осталось детей, дни тянулись долго, и нам с Самюэлем частенько бывало скучно.

– Тшш, тшш! – приложив палец к губам, прошептала мама.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Шмидт наконец-то вошел в синагогу.

– На вас поступил новый приказ, – пролаял он по-немецки. – Вы здесь больше не нужны.

Все присутствующие в ужасе переглянулись.

– Вас перевозят в гетто Радомско. Да не нервничайте так. О вас там позаботятся.

Его слова никого не успокоили. За последний год несколько беженцев из Радомско, небольшого городка к северу от Ченстохова перебрались к нам в Жарки и теперь прятались по чердакам. Они рассказывали ужасные вещи. Раз в неделю из Радомско в Треблинку отправлялись поезда с узниками. Сразу же по прибытии их душили в газовых камерах.

Шмидт продолжил:

– Вы останетесь здесь, пока мы не подгоним машины, чтобы отвезти вас в Радомско.

В этот момент гестаповцы, которых мы видели у входа в синагогу, внесли ведра с водой и несколько буханок хлеба, а затем вышли и заколотили двери. Мы оказались заперты.

Мамишу заплакала:

– Израиль, нужно было бежать! Почему мы остались? Почему не спрятались, как мои братья? Сестер нет! Родителей нет! А теперь мы сидим здесь, в ожидании смерти?

Она рыдала, а мы с Самюэлем страшно перепугались из-за царившей вокруг паники. Папа старался ее успокоить, гладил мягкие светлые кудри и все повторял, что мы найдем выход, но мамишу была безутешна.

Прошла ночь, но за нами никто не пришел. Папа понимал, что хлеб и воду нужно экономить, поэтому разделил буханки на маленькие порции. Утром я просил добавки, но отец был непреклонен. Кто-то пытался бежать. Моше Зборовски вскарабкался по лестнице на второй этаж синагоги, открыл окно и выпрыгнул прямо в воды протекавшей под окнами реки Ныса-Лужицка. За ним последовали еще двое из рабочей бригады. Но для нас прыжок в воду был невозможен. Из всей семьи плавать умел только папа. Позже мы узнали, что Моше Зборовски не ушел далеко. Поговаривали, что его застрелили по доносу осведомителя-поляка, который заметил плывущего по реке человека.

Через трое суток, проведенных на полу душной синагоги, мы услышали, как с входной двери снимают доски. В открывшуюся дверь ворвался свежий воздух, а с ним стройной шеренгой вошли офицеры гестапо с пистолетами наготове. Последним появился Шмидт.

– Грузовики за вами уже выехали. Даю вам 30 минут на то, чтобы пойти домой, собрать вещи и вернуться сюда. Даже не думайте бежать. Вы же знаете, что мы вас найдем, – сказал он таким тоном, будто это была игра.

Измученная и уставшая мамишу подхватила меня на руки, чтобы ускорить шаг. Мы все торопились домой собрать вещи. Взрослые первым делом забежали в родительскую спальню, а мы с Самюэлем старались держаться рядом.

– Софи, деньги и драгоценности зарыты на заднем дворе! – внезапно воскликнул отец. – Мы сможем их на что-нибудь обменять.

– Израиль, ты же знаешь, что война скоро закончится, и что тогда? Мы должны оставить здесь хоть что-нибудь. На будущее.

– Будущее? – папа даже растерялся. – Давай хоть сегодняшний день переживем, Софи! Ты что, не понимаешь? В этих лагерях людей превращают в мыло. По слухам, они сжигают тела, плавят человеческий жир и превращают евреев в бруски воска и мыла!

– Израиль, из меня бы получилось отличное мыло, как думаешь? Скорее всего, лавандовое! Или, может, сирень и шиповник? – ответила мамишу, тревожно улыбнувшись. – Моя надушенная кожа – то, что нужно для мыла.

Она пыталась пошутить, чтобы хоть немного успокоить отца, но получилось неуклюже. Когда мама начинала паниковать, отец всегда сохранял спокойствие. Но на этот раз они поменялись местами.

– Израиль, мы уже взяли с собой деньги, – напомнила она ему.

В полых каблуках ботинок папа спрятал золото, а в подплечниках – купюры. Мамишу для этих целей сшила особый подъюбник. Своя «подушка безопасности» была и у бобеши. Папа немного успокоился. Он даже улыбнулся, взглянув на мамин серый чемодан, лежавший на полу. Он до того раздулся, что жена не могла его закрыть, а с боку торчал кусок светло-желтой цветочной ткани. Его ненаглядная Софи и в военное время не могла себе позволить отправиться в смертельно опасное путешествие без веселого платья. Он был готов поклясться, что где-то в этом ворохе были зарыты румяна. Папа поцеловал мамишу в щеку, и они продолжили обсуждать свои планы.

– Ша! – послышался из второй спальни голос бобеши. – Израиль, что это было?

Раздался какой-то шум. Все замерли и прислушались. Скрип. Нет, им не показалось. Шаги! В доме кто-то есть.

Глава 12

Прощальный подарок

Прятаться было негде. Папа знал, что бежать уже поздно. В доме кто-то был и, вероятнее всего, это вооруженный гестаповец, решивший всех нас согнать на кладбище. Может, он даже и не будет так утруждаться. Может, убьет всех прямо здесь, в наших спальнях. Мамишу спрятала обручальное кольцо с бриллиантом под язык. Она часто так делала, когда поблизости оказывались немецкие солдаты и офицеры.

Внезапно в дверях родительской спальни появилась крупная темная фигура офицера Шмидта. Он был таким высоким, что его торчащие волосы почти касались лепнины над входом. Папа немного успокоился.

– Офицер Шмидт, вы сказали, что у нас есть полчаса. Часов у меня больше нет, но прошло ведь не больше десяти минут?

– Ну зачем же сразу переходить в оборону? Я пришел помочь, – ответил Шмидт.

Отец молчал. Он думал о том, чтобы вытащить из каблука часть спрятанного там золота, но быстро понял, что Шмидт заберет все. Он найдет и бумажные деньги в подплечниках пиджака. И тогда у них ничего не останется на дорогу. Поэтому отец просто слушал.

– Борнштейн, вы и ваша семья не отправитесь в Радомско вместе с остальными.

Родители в недоумении переглянулись.

– Вас посадят в отдельный грузовик. Вы едете на северо-восток, в Пионки, это в 200 км отсюда. Будете работать на заводе по производству боеприпасов. Я попросил, чтобы вас с женой оставили там на неопределенный срок. Мать и дети поедут с вами.

Шмидт с гордостью кивнул маме, словно хотел сказать: «Знаю. Я хороший человек. Я хороший человек». Это был прощальный подарок от немца, который чувствовал небольшую вину за уничтожение нескольких тысяч жителей нашего города. Думаю, что под идеально отглаженной униформой солдат, маршировавших как роботы, все еще бились сердца.

До прибытия в Пионки мы не понимали, насколько щедрым был этот подарок. По сравнению с гетто Жарки, Пионки был настоящим раем. Сильнее всего отличалась еда. В гетто мы жили впроголодь. А в Пионках евреев кормили лучше, чем во всей Польше. Папа и мамишу трудились бок о бок с католиками-поляками, которые приходили на завод в качестве обычных работников и получали зарплату. Это было самое большое предприятие такого типа в Польше.

– Можешь достать мне три фунта грудинки в обмен на это звено золотой цепочки? – однажды утром шепотом спросил отец у поляка, с которым работал на заводе.

Он часто улыбался папе и ясно дал понять, что совершенно не против работать с евреями.

– Конечно, дружище. Ты, похоже, голоден. Я принесу четыре фунта.

Они могли бы и не шептаться. Такие сделки в Пионках заключались с утра до вечера.

Во главе предприятия стоял гауптман (так в Германии было принято обращаться к руководителям) по фамилии Брендт. До войны он был обычным инженером. Брендт создал тяжелые условия труда: 12-часовая рабочая смена с единственным перерывом на обед. Но он никогда не истязал заключенных. Поговаривали даже, что Брендт не раз спасал им жизнь. Охранники следовали его примеру. И христиане, работавшие на фабрике, были либо подвержены влиянию Брендта, либо по природе своей людьми добросердечными. Они часто приносили с собой еду и отдавали ее заключенным.

– Израиль, сынок мой дорогой, ты нас балуешь! – сказала бабеши, когда на другой день после окончания смены папа вошел в комнату, держа в руках огромный кусок мяса, каких никто не видел уже много лет.

Мне тогда еще не доводилось пробовать таких деликатесов, по крайней мере, я не мог припомнить столь богатого вкуса. По сравнению с мясом, хлеб и картошка казались пресными.

– Вот это удача! – улыбнувшись, сказала мама, выглянув в окно.

Ах да! Почти в каждом помещении в Пионках были окна. У нас была отдельная комната площадью 12 на 12 метров, в которой помещались две двухъярусные кровати. А вид из окна был просто сказочный. Если вам кажется, что промышленная часть Пионок представляла собой несколько холодных построек, то вы заблуждаетесь, потому что на самом деле наш район находился в лесу, среди пышных зеленых деревьев, которые вскоре сменили цвет на красно-оранжевый. Лагерь для евреев был окружен забором из колючей проволоки, но увидеть, что происходит снаружи было легче легкого. Бараки никто не патрулировал. Проверки проводились редко. В противном случае нас с Самюэлем могли бы выслать. По правилам детям не разрешалось находиться в Пионках. Но все молчали, и никого никуда не высылали. В большинстве своем почти тысяча евреев, проживавших в лагере, старались помогать друг другу.

Мы поужинали мясом и сытным молодым картофелем, усевшись вкруг прямо на полу нашей комнаты. Папа постучался к соседям, чтобы поделиться с ними изобилием. Мы быстро сдружились с обитателями третьего этажа барака. Бобеши, чьи суставы уже не позволяли ей сидеть со скрещенными ногами, ужинала на своей койке, удобно устроившись на соломенном матрасе. Я никогда прежде не видел, чтобы моя аккуратная и педантичная бабушка облизывала пальцы, но так она и поступила, доев свою порцию.

После ужина мамишу и папа приступили к выполнению своей второй работы – нашему с Самюэлем обучению. Тем вечером папа подготовился к уроку: по пути с работы в барак набрал камней, палочек, листов и каштанов. Он положил на пол восемь небольших каштанов.

– Самюэль, если к нам на ужин придут три белки, и каждая из них возьмет себе по два ореха, то сколько орехов мы им отдадим и сколько у нас останется?

Самюэль растерялся.

– Умножение, – осторожно напомнил ему папа.

Он аккуратно отложил шесть каштанов, распределив их на три пары, а два каштана так и остались лежать нетронутыми. Самюэль сразу же все понял.

Папа достал из кармана шесть камешков и положил их на пол. Но не успел он озвучить условие задачи, как Самюэль схватил два камня и подбежал к окну, чтобы разглядеть их получше. А затем сунул в карман.

– Может, лучше попробуем решить задачу с палочками? – предложил отец.

Пока отец и старший брат изучали арифметику, мы с мамишу, уютно устроившись на нашей с Самюэлем кровати, постигали азы еврейского алфавита. Во время наших ежевечерних чтений древних символов она утрировала их звучание. Я делал успехи в произношении. Днем, чтобы чем-то себя занять, Самюэль до хрипоты читал мне вслух книги. Мамишу нами гордилась. Сама она не получила систематического образования, но ценила знания почти так же высоко, как и нашу веру.

Каждый пятничный вечер родители и бабушка учили меня новым молитвам и еврейским песням. Папа поднимал в воздух воображаемую чашу для кидуша.

– Baruch atah Adonai, Eloheinu melech haolam, borei p’ri hagafen (Благословен ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, сотворивший плод виноградной лозы).

После благословений, произнесенных над воображаемым вином, мы передавали друг другу воображаемую чашу, притворяясь, что отпиваем из нее по глоточку. Думаю, со стороны это выглядело довольно забавно. Мамишу все еще грезила о том дне, когда мы вновь отметим Шаббат дома в Жарки, будем сидеть за столом, наслаждаться халой, жареной курицей и вновь поднимем серебряную чашу для кидуша, надежно спрятанную на заднем дворе.

В Пионках наша семья проводила время в работе и повседневных занятиях. Семь дней в неделю мамишу и папа работали: помогали производить пули, которыми убивали наш народ. Жаль, что мы попали сюда так поздно. Прибывшие в начале войны получили должности в лагерной администрации. Канцелярия занималась всей документацией, и рабочие смены там были короче. Они следили за тем, чтобы места на заводе занимали квалифицированные работники, а туалетные принадлежности, еда и вода доставлялись в лагерь регулярно. И еще они сидели за столами.

Родители весь день проводили на ногах, но никогда не жаловались. Так было, пока через полгода после нашего приезда, в Пионки не направили нового Werkschutzleiter (управляющего завода), герра Виднера. Хотя он и не занял место гауптмана Бренда, но рабочими теперь управлял он. Сразу же после его прибытия мы заметили, что родители чем-то сильно обеспокоены. И не только они. Все началось с ужесточения правил. Любого, кто уходил с работы на 10 минут раньше, ждало наказание кнутом. Оправдаться за опоздание отныне было невозможно, как и остаться в бараках по причине болезни.

– Ради всего святого, это еще что такое? – с этими словами ранним утром в начале лета 1944 года мамишу остановилась перед бараком как вкопанная.

Папа потянул ее за руку – вот-вот начнется их смена. Но тут он увидел, что так привлекло ее внимание. Во дворе между бараками, где по вечерам узники собирались семьями и беседовали, теперь стояла странная конструкция: два вкопанных в землю деревянных столба соединялись поверху деревянной балкой, с нее свисали две веревки, на концах которых зияли огромные петли. Виселица! С тем же успехом можно было просто направить на родителей пистолет. Послание было очевидным: «Совершите ошибку – вас повесят!»

Герр Виднер распорядился установить в лагере виселицы. К вечеру по всей территории уже развесили объявления. В них евреев предупреждали, что любой, кто решиться дезертировать или без разрешения покинуть лагерь, будет пойман и повешен. Если же поймать беглеца не удастся, то вместо него будет казнен невиновный. И вскоре новые правила прошли первую проверку. Однажды ночью один из узников, который отчаянно хотел воссоединиться со своей семьей, содержавшейся в другом лагере, ускользнул из бараков. Его искали, но безуспешно. Тогда герр Виднер приказал повесить его соседа по бараку. Новый управляющий стремился показать, что с ним шутки плохи. Ужас пронесся по лагерю.

Благодаря этой истории я понял, что даже один человек может изменить ситуацию к лучшему. Гауптман Брендт вмешался. Без какой-либо выгоды для себя он заявил Виднеру, что не позволит казнить ни в чем не повинного работника. Повешение отменили. К несчастью, в другой раз пятерым дезертирам повезло меньше. Гауптман Брендт не смог ничего возразить. Они были виновны. Смотреть на казнь этих пятерых согнали весь лагерь. Охранники предупредили, что если кто-нибудь отвернется или просто опустит взгляд, то его высекут. Поскольку в бараках Пионок я был «неофициальным гостем», то мне не нужно было присутствовать на этом мероприятии.

Страх сковал Пионки. Ужаснее всего был тот летний день, когда гауптман Брендт принес на завод радиоприемник. Сообщение шло на немецком, но глава предприятия медленно повторял за диктором каждую фразу, чтобы все уловили смысл сказанного. Извиняющимся и полным сожаления голосом он объявил, что трудовой лагерь Пионки закрывается. Евреи будут «переселены» в Аушвиц. Вернувшись домой тем же вечером, папа сообщил об этом бобеши. Ему не достало веры и мужества сказать то, во что он всегда так старался верить: Gam ze ya’avor.

Глава 13

В-1148

– Я не могу глотать, папа. Мы скоро приедем?

В поезде до Аушвица меня мучала ужасная жажда. От Пионок до лагеря было около 300 км. Ехали мы как минимум день. В вагоне не было окон, но через широкую щель между деревянными раздвижными дверьми лился свет. Мы провели в пути сутки, может, больше. Я все ждал, когда же поезд наконец-то остановится. Канистра с водой, которую папа тайком пронес с собой, уже давно была выпита. Должно быть, в тот момент он жалел о том, что делился с попутчиками.

– Думаю, уже скоро. Там нас будет ждать и еда, и вода, zeisele, – ответил отец.

– Ага! А еще там будет кугель из лапши и горы драников до потолка, – пробормотал мужчина у нас за спинами. – Только не забудь вытереть рот салфеткой, прежде чем исчезнешь навсегда.

– Изчезну? – переспросил Самюэль.

– Не слушай всяких ненормальных. Он сам не знает, о чем говорит, – прошептала мамишу.

Но мы заметили, как сердито она взглянула на человека, который из-за нехватки свободного места упирался папе в спину. Из-за того, что родители тут же пресекли все разговоры, я не придал фразе того старика особого значения. Так сильно хотелось пить, что казалось, если бы мне дали смочить горло хотя бы одной капелькой воды, я бы вновь смог глотать. Язык почти присох к зубам. Июль в Польше выдался жарким. В вагоне все сидели так близко друг к другу, что постоянно соприкасались. Воняло потом и мочой. Уборной в поезде не было, а потому запах буквально сбивал с ног.

– Все в порядке, – постаралась успокоить меня бобеши, когда я впервые заметил, что обмочился.

Мокрые от пота волосы перепутались и прилипли к щекам. Никогда прежде я не видел ее такой растрепанной. Поезд двигался так медленно, что казалось, будто мы стоим на месте. Из-за постоянного укачивания, запахов и неудобной позы, в которой Самюэлю пришлось сидеть в переполненном вагоне, он в конце концов расплакался. Мама попыталась успокоить его и начала петь:

– Zog nit keinmal als du gehnest dem letzen veg (Не думай, будто это твой последний путь, тропа еще не пройдена…)

Так начиналась песня, которая впоследствии станет «Гимном гетто». Мама убрала с глаз Самюэля челку. В Пионках ножниц у нас не было, и его волосы сильно отросли. Густые каштановые локоны постоянно падали ему на лицо. Но мамишу хотела заглянуть в глаза сыну. Она вытирала ему слезы и пела, плохо проговаривая некоторые слова:

– Не умай, буто это твой послений путь, топа есе не пойдена… – сложно артикулировать четко, когда под языком у тебя спрятано бриллиантовое кольцо.

Бабушка начала подпевать, что делала весьма редко. Затем папа подхватил ту исполненную надежды песню, а затем присоединились и остальные. Однако большую часть пути нас сопровождал кашель, стенания и тяжелое дыхание.

Кажется, прошло два дня, поезд замедлил ход и резко остановился. Мамишу стиснула мою ладонь, и двери с треском распахнулись. До нас тут же донеслись выкрики на немецком.

– Alle raus! Все на выход!

Слепящее солнце резало глаза, а в нос ударил отвратительный смрад. Только что пределом наших мечтаний было дать Самюэлю подышать свежим воздухом, а мне – напиться воды. Но теперь все наши мысли занимал ужасный запах, намного хуже той вони, что стояла в вагоне. Даже не знаю, как его описать. Омерзительный – это был запах горящей плоти.

Не успели мы выбраться из поезда, как перед нами открылась невиданная прежде картина. Сотни невообразимо худых людей, походивших на обтянутые кожей скелеты, выстроились за забором на перекличку. Они смотрели прямо перед собой, будто запрограммированные не двигаться, а может у них просто не было сил. Вдалеке виднелась широкая труба, из которой в небо валил густой и тошнотворный дым. Казалось, что за ней есть еще источники дыма: позже мы узнали о расположенных за ней печах, в которых сжигали тела убитых узников. Перед нами люди-скелеты сметали с земли пепел. Пепел и сажа часто выпадали в лагере, словно серый снег. Полосатая униформа узников висела на них, словно кожа на сырой курице. Не было в мире одежды, которая пришлась бы в пору этим исхудалым людям, чьи тела медленно тлели, хотя сердца еще продолжали биться.

Аушвиц представлял из себя гигантский комплекс лагерей. Скорее всего нас привезли в Биркенау, а потому мы не увидели ворота с печально известной надписью, которая гласила: Arbeit macht frei (работа освобождает). Эсэсовцы, элитное подразделение немецких войск, пытались внушить мысль, что если мы будем усердно трудиться и соблюдать правила, то все будет хорошо. Родители, будучи по натуре своей оптимистами, не страшились тяжелой работы, только бы мы все были вместе, целы и невредимы.

Самюэль на мгновение отпустил мою руку, нагнулся и подобрал с земли серый камешек, а затем сунул его в карман маминой юбки в качестве подарка. Мамишу поцеловала его в макушку. Он рос не по дням, а по часам, а она, напротив, была очень низкой, поэтому ей даже не приходилось наклоняться, чтобы поцеловать старшего сына. Потом она кивнула в мою сторону, чтобы Самюэль взял меня за руку. Ее единственным желанием было то, чтобы все мы остались вместе.

Но в Аушвиц-Биркенау семьи было принято разделять. Отдавая приказы на раскатистом немецком, который мы к тому моменту уже успели возненавидеть, охранники, вооруженные кожаными плетьми, принялись разбивать нас на шеренги. Папа поднял наши сцепленные руки, пытаясь донести до них: «Смотри! Мы вместе! Мы семья!» Мамишу и бобеши тоже подняли руки, крепко удерживая нас с братом. Охранники сделали вид, что ничего не заметили. Они просто расцепили нас и растолкали по разным шеренгам.

Знаете это ужасное чувство, когда вы приходите куда-нибудь и вдруг понимаете, что забыли что-то важное? Оно в числе прочих окрасило собой первый час пребывания в Аушвице. Мужчины хватались утерянных чемоданов. Женщины тянулись к детям, который вырвали из их объятий. Кто-то постоянно щурился и сожалел о сорванных у них с носа очках, которые лежали в куче, словно мусор. На то, чтобы привыкнуть и смириться с тем, что у вас украли все, даже ваше собственное имя, уходил примерно час. Папе и Самюэлю приказали встать в очередь мужчин, которые ждали выдачи униформы. Я остался с мамой и бобеши, потому что был еще слишком мал. Маленьких детей отправляли в женскую часть лагеря.

На самом деле, дети и старики часто вообще не вставали в очередь на выдачу униформы. Они маршировали прямо навстречу смерти. Я не знаю, почему мы избежали этой участи. Спустя годы нам сказали, что это было чудо. Но я задаюсь вопросом: сыграл ли гауптман Брендт, добрый управляющий заводом в Пионках, роль в моем чудесном спасении? После войны я узнал, что еще до прибытия нашего поезда в Аушвиц пришло письмо от Брендта, в котором он называл нас лучшими работниками в мире, и советовал сохранить нам жизни.

Разумеется, я был слишком мал для того, чтобы работать. Но узникам из Пионок, должно быть, была ниспослана особая милость. В отличие от заключенных из других польских лагерей, бобеши не выглядела хрупкой, когда прибыла к воротам Аушвица. В Пионках у нас была еда и сон. Думаю, здоровый внешний вид спас ей жизнь. Возможно, случившееся с нами было и чудом, и результатом человеческих стараний. Этого мы никогда не узнаем. Но я точно знаю, что расставание с папой и Самюэлем у ворот Аушвица было невыносимо стремительным.

– Я найду вас, – почти беззвучно произнес отец, обращаясь к маме и бобеши.

Если бы мы тогда знали, сколько продлится наша разлука, то ощутили бы невесомость воздушного поцелуя, что папа послал мамишу на прощанье. А одного кивка головы, которым мама хотела вселить в Самюэля уверенность, оказалось бы недостаточно.

Охранник провел нас в большую белую комнату, с потолка которой на нас смотрели душевые головки в два длинных ряда. Нас предупредили, что, когда двери захлопнутся, мы должны будем хорошенько помыться, после чего получим лагерную униформу. Я был единственным ребенком в комнате, где толпились обнаженные женщины. Лишь много лет спустя я понял, почему они были так напуганы. В те дни я еще не знал, что во многих душевых Аушвица по трубам струилась вовсе не вода, а смертоносный газ.

Никто не рассмеялся, но в тот миг, когда на нас полилась вода, по комнате пронесся вздох облегчения. Эсэсовцы хотели, чтобы партия новоприбывших женщин была чистой и готовой к работе. Я стоял там, не шевелясь, позволив воде смыть с меня дни нечистот. Открыл рот, и капли смочили пересохшее горло. Бобеши помогла мне промыть волосы, пока мамишу занималась своими. Внезапно на нас полился кипяток, и все выскочили из-под струй воды на середину комнаты, где охранники и капо (заключенные-евреи, которым поручили охранять нас), дубинками загнали всех обратно под душ. Потом вода стала ледяной, и мамишу схватила меня за плечи, чтобы я не повторил ошибку и не выбежал из-под душа.

– Alle raus! – крикнули охранники.

Подачу воды прекратили, и охранники вытолкали всех в огромное помещение, где нам раздали униформу. Она была мне до того велика, что пальцы утонули в рукавах, а штанины волоклись по земле, стоило мне попытаться сделать шаг. Мамишу опустилась на колени и закатала штаны и рукава, а последние еще и обвязала вокруг пояса. Мне выдали деревянные башмаки, на два размера больше, чем нужно. Мамишу было велено оставить свою темно-синюю клетчатую юбку и ярко-желтую блузку в горе прочих личных вещей. Их сожгли вместе с остальными вещами, если, конечно, какой-нибудь солдат не решил, что они станут прекрасным подарком жене или подруге.

После этого нас вновь построили в шеренгу. Все двигались молча. Я надеялся, что это очередь к прохладной питьевой воде, но был слишком мал и не видел, что происходит впереди. Мамишу из-за роста тоже не могла разглядеть, что там творится, но по тому, как вздрагивали и плакали женщины, стоявшие перед нами, мы поняли, что там впереди не колодец.

От усталости я переминался с ноги на ногу, и тут наконец-то подошла наша очередь.

– Komm her! Подойди! – крикнул офицер.

Он указал на меня и повторил:

– Komm her!

Мамишу крепко схватила меня за руку и осторожно подтолкнула вперед.

– Halt[3]! – рявкнул он на маму, разнимая наши руки.

Второй охранник, схватив маму за плечи, оттащил ее назад, а первый вцепился в меня своими огромными незнакомыми руками. Он крепко держал меня, пока другой охранник колол мое левое запястье толстой иглой. Я знал, что плакать нельзя, но казалось, будто о кожу тушат спички. Сдержать слезы я не мог, так сильно жгло руку. Он вытирал сочащуюся из ранки кровь и заполнял ее синими чернилами. У меня на коже появились грубо вытатуированные цифры, клеймо, которое я ношу по сей день.

Превращаясь в В-1148, я безудержно выл и плакал. Для эсэсовцев я был не Михаэлем. Отныне я был всего лишь кодовым номером, который нужно было сгруппировать и рассортировать. Но не я один в Аушвице получил номер 1148. Когда количество татуировок переваливало за 20 000, все начиналось заново, менялась только буква в начале. Так эсэсовцы скрывали масштаб кровавой бойни, которую устроили.

После татуировки меня побрили налысо. Мама и бабушка наблюдали за всем молча, выбора у них не было. Конечно, мамишу хотелось закричать и наброситься на мучителей, пока мои светлые кудри падали на пол. Она понимала, что отныне, целуя сына по ночам в макушку, она уже не ощутит прикосновения его мягких локонов.

Я так активно брыкался и ерзал на стуле, что опасная бритва полоснула по голове. Мама и бобеши вздрогнули, когда увидели кровь, тонкой струйкой пробежавшую к глазам, а потом и к губам. Но они знали, что стоит им не просто дрогнуть, а предпринять какие-либо действия, и нас всех казнят. Аушвиц был не тем местом, где можно было свободно высказывать свое мнение. Наблюдая за тем, как мучили ее младшего сына, мамишу думала о старшем. Неужели в мужской части лагеря Самюэль столкнулся с подобной жестокостью?

Камешек Самюэля! Уже позже мамишу рассказала мне, что в тот момент внезапно вспомнила о камешке, который дал ей Самюэль и который так и остался лежать в кармане отобранной у нее юбки. Она жалела, что не выплюнула спрятанное под языком кольцо, чтобы положить на его место подарок старшего сына. Ее сердце сжималось при мысли о ребенке, которого у нее отобрали, а при взгляде на истязаемое дитя, оно рвалось на части.

– Я идиотка, идиотка! – шептала она на ухо бобеши.

– Ша! Израиль позаботится о твоем сыне. Ты должна быть сильной, сильной, – шептала бобеши в ответ.

В наказание за истерику, которую я устроил, два охранника прижали меня к полу: один вдавил колено в живот, а второй ботинком наступил мне на лоб. В тот полный боли миг я понял, что слезы здесь не помогут. И после всего этого я стал вести себя тише. Урок, усвоенный в первый же день, помог мне выжить.

Тот же немец, который обрил меня, теперь состриг кудри мамы и начал сбривать все, что осталось, в то время как один из заключенных, возможно, такой же еврей, как и мы, но с опытом парикмахера, решительно проделал с бобеши все то же самое. В иных обстоятельствах я бы рассмеялся, когда мы стояли лысые, как младенцы, но мне почему-то кажется, что вид любимой мамы и бабушки без волос сильно меня расстроил.

В тот день, пока мы ожидали своей очереди, охрана Аушвица заполняла на нас документы. Они хотели знать все о тех, кто прибывал в лагерь: имя, возраст, краткую биографию и дату смерти. Впоследствии эти записи станут неопровержимым доказательством зла. Но в тот день эсэсовцы гордились эффективностью своего лагеря и смертоносной системой. Мое досье, в которое не забыли занести и только что вытатуированный номер, аккуратно заполнили и сложили в нужную папку.

Но я еще не знал, что мой номер В-1148 стал одной из последних татуировок, сделанных на территории Аушвица. Эсэсовцев пугало то, что немецкое командование теряло преимущество в войне. Они страшились стремительно приближавшейся советской армии, которая могла прорваться к ним в любой момент. Через несколько дней после нашего прибытия они резко ускорили темпы уничтожения и больше не тратили время на то, чтобы присвоить узникам номера или разместить их в бараках. Большинство из тех, кто приехал после нас, отправились прямиком в газовые камеры. Поэтому в Аушвице нам улыбнулась удача: нам подарили жизнь, по крайней мере, в тот день.

Глава 14

Наказание в Аушвице

– Nein! Gehen sie nicht zusammen![4] – кричал мне охранник.

На идише эта фраза звучала бы примерно так же (Nit! ir ton nit geyn tsuzamen), но я так надеялся, что ошибся. Я понял, что охранник пытается объяснить мне, что теперь мне придется проститься с мамой и бобеши. Он подошел поближе и рывком разнял наши с мамой руки.

– Geh![5] – рявкнул военный и оттолкнул меня от нее.

Как только охрана Аушвица закончила заполнять документы, меня забрали от мамы и бабушки. Я рад, что не помню, как шел к детскому бараку. Подробности мне позже рассказали выжившие друзья.

Если бы я попал в главный лагерь, меня провели бы мимо здания, к кирпичной стене которого ежедневно ставили лицом по двенадцать узников. Им не позволяли шевелиться. Заключенных уводили прямо с переклички. Вся их вина могла заключаться в том, что на униформе не хватало пуговиц или они споткнулись, пока брели на построение. Эсэсовцы не терпели беспорядка. К примеру, свежее нижнее белье заключенным выдавали лишь раз в несколько недель, и когда Освальд Поль, высокопоставленный чиновник СС, услышал о том, что евреи жалуются, он сказал, что при необходимости их следует «плетьми учить», как нужно беречь вещи.

Но тем, кого поставили лицом к стене, грозила не порка. Их ждала казнь. Публичные расстрелы устраивались ежедневно, чтобы донести до заключенных важное предупреждение: «Не нарушайте правил!» Обреченные могли стоять там часами, понимая, что к вечеру будут уже мертвы. Но и такая судьба была лучше перевода в 11-й блок. Это была настоящая тюрьма внутри тюрьмы. В его подвале, разделенном на пыточные камеры, творилось что-то ужасное. Описать то, что происходило за самим зданием, во дворе, тоже невозможно. Не могу говорить о том, что там творилось. Скажу лишь, что смерть была лучшим исходом для заключенных 11-го блока.

Я помню лишь дым, что поднимался над крематориями Биркенау[6]. Ветер днем и ночью разносил его по всей округе. Аушвиц был сродни городу с жилыми кварталами и рабочими зонами, который раскинулся на 40 квадратных километров, и где содержались более сотни тысяч заключенных.

В моем, огороженном забором уголке мира заключенные женщины каждый день выстраивались в колонны, раздевались догола и ждали. Ждали, когда откроются двери, чтобы шеренгой войти в «душевую». По лагерю ползли слухи, что те душевые на самом деле были газовыми камерами, а эсэсовцы просто старались избежать волнения среди заключенных. Когда женщины заходили внутрь, охранники кричали:

– Найдите пронумерованный крючок и повесьте на него одежду. Не забудьте номер, вы скоро вернетесь за униформой.

Но лишь немногие верили в это. Когда двери закрывались, через вентиляцию начинал поступать смертельно ядовитый газ «Циклон-Б», который действовал, словно удавка. Через несколько минут всех, кто находился внутри, начинало рвать, они хватали ртом воздух и, в конце концов, задыхались. Все газовые камеры соединялись с крематорием – печью, где сжигались тела. СС поручила специально отобранной группе заключенных-евреев, которая называлась Sonderkommandos (специальный отряд), перетаскивать тела из газовых камер и бросать их в печи. Хуже работы и представить себе нельзя.

Трубы крематория Аушвиц-Биркенау без передышки изрыгали едкий дым, отправляя на небеса души невинных евреев. Земля превратилась в ад. Унижение тоже было своего рода пыткой. Например, поход в уборную. Там лежали длинные каменные плиты, напоминавшие полые скамьи. В них были выдолблены сотни небольших отверстий, диаметром в пару десятков сантиметров. То были «унитазы». Присесть на них можно было всего на тридцать секунд, касаясь бедрами бедер соседа, а потом нужно было уступить места следующей смене. Заключенные из Scheisskommandos, которым поручали чистить туалеты, занимали завидную должность. У них был почти неограниченный доступ к проточной воде, а из-за близости туалетов проблемы с кишечником им не грозили. Еще они могли прятать в тех дырах детей. Да-да, там скрывались дети.

Помимо пытки антисанитарией, по лагерю были беспорядочно расставлены камни для порки. Если заключенный работал слишком медленно или смел просить о небольшой передышке, его укладывали на камень и секли 75 раз. Eins! Zwei! Drei![7] Заключенные должны были громко считать удары по-немецки. Если они сбивались со счета, то все начиналось заново.

Просто чудо, что меня определили в детский барак и избавили тем самым от смертельных опасностей, которыми кишел Аушвиц, этот город страданий. Мне не пришлось стоять на морозе с трех до семи утра, пока нацисты вели перекличку. А вот маме и бобеши пришлось. Нацисты с ума сходили от всевозможных подсчетов. Иногда заключенных пересчитывали по три раза за день. А иногда им приходилось сидеть на корточках во время переклички, что делало пытку еще более извращенной. Того, кто терял равновесие, секли.

Вне всякого сомнения, в мужской части лагеря папа и Самюэль столкнулись с тем же. Если кто-то не являлся на перекличку, то в качестве наказания избивали всю группу. В этом заключалась настоящая проблема, поскольку каждую ночь в бараках от истощения умирали один или два заключенных. Но смерть не была уважительной причиной для того, чтобы не явиться на перекличку. Узникам приходилось нести на построение тела своих умерших товарищей только для того, чтобы избежать наказания для живых. Заключенные не умирали, пока нацисты не подтверждали факт смерти.

В детском бараке утренние переклички были не столь зверскими, и нас не заставляли работать от рассвета до заката. Горе было величайшей жестокостью, уготованной для детей, попавших в Аушвиц. Сразу после прибытия тем июльским вечером 1944 года я, одолеваемый вопросами, увижу ли когда-нибудь маму, папу, старшего брата или бабушку, был определен в душный, переполненный и грязный барак, где крысы кусали детей за пальцы, пока те спали. В свои 4 года я был младше всех на своей полке. Ребята постарше сразу же предупредили меня:

– Слушай, если немцы придут и спросят, кто хочет повидать маму с папой, не поднимай руку, понял?

Разумеется, я не мог этого понять. Иногда эсэсовцы заглядывали в бараки, чтобы при помощи подобных уловок «отобрать» детей. Те, кто поднимал руки, больше никогда не видели родителей. Вместо этого их отправляли в лабораторию, где врач по имени Йозеф Менгеле ставил на детях ужасающие эксперименты. Он представлялся как «дядя Менгеле» и угощал их конфетами, а потом превращал в подопытных зверушек. Им впрыскивали всевозможные яды и делали операции, после которых они оставались изуродованными, инвалидами или вовсе умирали. Менгеле предпочитал проводить эксперименты на близнецах, но если найти их не представлялось возможным, то не брезговал и обычными детьми. Его основная работа заключалась в том, чтобы найти способ создать «идеальную расу» людей под названием арийцы. Как и Гитлер, он считал, что истинный ариец должен быть белокурым и голубоглазым.

– Не поднимай руку! Не поднимай руку! Скорее всего, твоя мама уже мертва! – остерегали меня старшие ребята.

Не думаю, что смог бы удержаться, если бы кто-нибудь пообещал отвезти меня к маме. К счастью, такого шанса не представилось.

В бараках было грязно, а вместо коек вдоль стен тянулись деревянные полки в три этажа. Матрасом служил тонкий слой соломы, поверх которого был брошен кусок ткани. На каждой койке спали по меньшей мере трое ребят. Если кому-то ночью приспичило в туалет, приходилось терпеть до утра. Выходить из барака в одиночку мало кто решался. Иногда по утру выяснялось, что ночью кто-то сходил под себя. Казалось бы, если ты мало ешь, то и в туалет ходишь реже, но на деле все не совсем так. Длительное голодание повреждает пищеварительную систему и приводит к такому неприятному и унизительному последствию, как «голодный понос». Когда нам удавалось проснуться вовремя, мы бежали к стоявшему в конце барака ведру, которое использовали вместо туалета. Унижение.

Старшие ребята присматривали за мной, когда могли, но и сами они были просто голодными детьми. Не думаю, что кто-то осудит их за то, что они утаскивали себе часть моей дневной порции. Блочная (заключенная, которой поручили заботиться о других узниках) три раза в день приносила в барак еду. Нам полагался маленький кусочек хлеба, небольшая ложка маргарина и чашка серого супа. Не хочу даже думать, из чего был сварен тот суп. Но каким бы отвратительным он ни был, это была еда. Она помогла нам выжить. Когда мне впервые выдали миску с тем серым варевом, один из старших ребят посоветовал выпить его, не вдыхая запаха. Меньше шансов, что меня бы вырвало. Еды на всех не хватало, поэтому каждый съедал по три ложки и передавал миску соседу, и так, постепенно, суп исчезал. Порой голодные дети выхватывали у меня из рук миску супа. Бывало, что они утаскивали мой кусок хлеба. Если блочная замечала, то вмешивалась. Взрослые в лагере всегда по мере сил старались защищать детей. Но стоило ей отвернуться, как у меня уже отнимали порцию еды.

Но и посреди царившего в Аушвице отчаяния выдавались светлые дни. К нам был приставлен добрый узник-еврей, который присматривал за нами в течение дня. Он рисовал на земле картинки и писал слова, а еще рассказывал увлекательные истории. Наши тела чахли, но он сделал все, чтобы поддержать жизнь нашего разума. Если бы его застали за преподаванием в лагере, то непременно бы казнили. Старшие мальчики по очереди дежурили у дверей барака и знаком предупреждали, если эсэсовцы подходили слишком близко. Тогда мы садились в круг и делали вид, что играем с галькой и гусеницами – лагерными «игрушками».

Не знаю, сколько бы я еще протянул на том скудном пайке, который мне доставался, если бы в детский барак однажды вечером не заглянул нежданный гость. Возможно, все произошло через неделю после прибытия в лагерь, а может и через месяц. Я правда не знаю. Дверь в длинное узкое помещение отворилась и в барак вошла мамишу!

– Mami is dah, meyn libling! – воскликнула она на идише. – Мама здесь, любимый!

Она бросилась ко мне в конец комнаты. Я был там самым маленьким, поэтому заметить меня в толпе было несложно.

– Михаэль, дорогой!

Она крепко обняла меня, и мы вновь стали почти одним целым. Мой внешний вид ее испугал. Неважно, сколько прошло времени, но я сильно осунулся. Она слегка приоткрыла карман униформы, и я заглянул внутрь. Хлеб! Мамишу принесла мне целый ломоть. Опасаясь того, что кто-нибудь украдет его, она не стала вынимать кусок целиком: осторожно отламывала от него небольшие кусочки и, наслаждаясь моментом, кормила меня в том дальнем краю барака.

Она не могла задержаться. Это было небезопасно. Мамишу не хотела оставлять сына в бараке, где все дети были старше, по ночам вовсю хозяйничали крысы и никто не целовал меня перед сном. Но остаться со мной она не могла. Если бы мамишу не появилась на утренней перекличке, то весь ее блок был бы выпорот и избит, а ее все равно рано или поздно нашли бы. Мы попрощались, но она еще не раз навещала меня. Узнав, куда определили сына, мамишу возвращалась снова и снова, и всегда приносила в карманах еду, хотя сама голодала.

Однажды вечером блоковая, присматривавшая за моим бараком, попыталась прогнать маму и стала бить ее палкой по голове. Страх подталкивает людей на безумные поступки, и та еврейка понимала, что, если маму застанут в детском бараке, то к ответственности привлекут их обеих.

– Гнида! – бросила мать в лицо блоковой. – Ты не разлучишь меня с сыном!

Моя маленькая, ростом меньше полутора метров, слабая от истощения мама, схватила блоковую и удерживала ее до тех пор, пока женщина не сдалась. Подобные сцены повторялись довольно часто. У мамы на голове остались шрамы, но не от ударов дубинкой во время переклички, а от схваток с заключенными женщинами, охранявшими детский барак.

Ее появления были подарком свыше, но иногда они превращались в проклятие. Если вечером она не появлялась, то я начинал думать, что ее, как и мам других мальчиков, убили. Втиснувшись между такими же голодающими детьми на деревянную койку, покрытую соломой, я тихо плакал. В такие ночи маме тоже не спалось. Ей казалось, что она слышит, как мой живот урчит от голода, и сердце у нее сжималось при мысли о том, что еще сутки она не сможет принести мне еды.

В конце концов страх возобладал над ней. Запаниковав, она решила, что если не предпримет решительных действий, то я скоро погибну. Мама продумала план и поведала его бобеши. Будучи человеком осторожным, та выразила сомнение:

– Софи, тебя могут убить. И Михаэля могут убить. Весь барак, все окажутся в опасности, – прошептала ей бобеши, когда они лежали на полке.

– Нас могут убить в любой момент, если на то будет воля эсэсовцев! – тихо, но решительно ответила мама.

Бобеши знала, что сноха права.

Глава 15

Новости из-за колючей проволоки

Едва ли мамишу была единственной матерью маленького ребенка в своем бараке, но она была одной из немногих, чей ребенок еще был жив. Она надеялась, что соседки войдут в ее положение.

– Мой сын Михаэль без меня не выживет, – заявила она однажды вечером, когда ее соседки по полке из последних сил забирались на деревянные койки. – Его некому защитить. Кто-то из старших мальчиков отбирает у него еду, и голодная смерть для него лишь вопрос времени, – добавила она.

– Я потеряла четырех детей, мужа и родителей. Что, по-твоему, мы должны теперь делать? – спросила одна из женщин.

Тут вмешалась бобеши.

– Она не просит тебя ничего делать. Как раз наоборот: она просит тебя никому ничего не рассказывать.

– Я спрячу Михаэля в нашем бараке, – объявила мамишу, ожидая что на нее вот-вот обрушится шквал сопротивления.

Но ее переживания были напрасны. У женщин Аушвица существовало почти негласное правило: видишь ребенка – защищай. Узницы, которых отправляли на работы в сад, воровали овощи. Часть они, конечно, оставляли себе, но поиски в лагере истощенных детей, отчаянно нуждающихся в питательных веществах, никогда не прекращались. Все ценные вещи, отобранные у заключенных по прибытии в Аушвиц, отправлялись на склад, прозванный «Канадой», потому что для узников концлагеря эта страна была символом богатства и процветания. Заключенные Kommandos, работавшие на том складе, сортировали вещи и готовили их для отправки в Германию. Женщины из «Канады» воровали детское белье и свитера несмотря на то, что за это полагалась смертная казнь. Узницы, работавшие в швейных мастерских, тайком перешивали простыни и одеяла в маленькие курточки и нижнее белье. А потом, как мамишу, осторожно прокрадывались в детские бараки и раздавали вещи.

У христиан в лагере возможностей было больше. Они также использовали свое положение для помощи детям. Их не заботило, был ли ребенок евреем или нет. Потому-то огромная толпа женщин, проживавшая в бараке вместе с мамой и бобеши, без колебаний согласилась спрятать меня, если, конечно, нам с мамой удастся пробраться через лагерь незамеченными. Не знаю, сколько всего их было, возможно, больше шестисот, и все они спали и ели в одном помещении, делили между собой 160 коек. И никто не сказал ни слова.

Мамишу не стала заранее рассказывать мне о своих планах. Боялась, что не сможет увести меня из детского барака. Но однажды вечером она прошептала мне на ухо, тихо-тихо, чтобы никто не услышал:

– Михаэль, мы уходим.

– Что? – я не мог поверить своим ушам.

Наверное, я решил, что мы собираемся бежать из Аушвица, и был готов пойти за мамой и бабушкой куда угодно. Я сильно рисковал, пробираясь по лагерю вместе с мамой. Дети редко выходили за пределы специально отведенной им зоны, поэтому если бы охранник заметил меня, бегущего по направлению ко взрослым баракам, то непременно бы остановил. Но у нас получилось. Мамишу удалось провести меня между бараками, и ни один патруль на земле или сторожевых вышках не заметил ничего подозрительного. Может, они решили, что она приставлена смотреть за детьми и просто ведет меня в уборную? Не знаю, как ей это удалось, но как только мы вбежали в барак, все тут же бросились приветствовать меня. Даже двое «старших», которым было велено присматривать за бараком, одобрительно закивали. Они тоже были заключенными, отвечавшими за раздачу еды и соблюдение порядка.

Когда толпа расступилась, я увидел исхудавшую бобеши. Она сидела на краю койки и, протянув ко мне руки, ждала, когда я упаду в ее объятия.

– Михаэль!

Она поцеловала меня в обе щеки и нахмурилась, увидев, как я осунулся. Бабушка не была склонна к эмоциональным приветствиям, но она очень обрадовалась, увидев меня. Сказала, что очень скучала и держала место на кровати специально для своего дорогого zeisele. Той ночью бобеши крепко обнимала меня, когда я устроился между ней и мамой на деревянной полке. По ночам было холодно, поэтому мы согревались теплом друг друга. Из-за недостатка жира в организме с приходом осени согреваться становилось все сложнее.

Женщины просыпались очень рано, еще до рассвета, и старшие по полкам передавали им маленькие чашки ячменного кофе. Это был весь завтрак. Мама дала мне сделать глоток из ее чашки, но на вкус кофе был отвратительным. На обед она пообещала мне суп, а потом сказала, что ей нужно вставать на перекличку.

– А ты лежи, дорогой.

Она сказала мне лечь на расчищенную деревянную полку, а затем прикрыла соломой:

– Вот так, радость моя. Будь хорошим мальчиком, лежи тихо-тихо, я вернусь к обеду и принесу тебе поесть, – а затем предупредила, – если кто-то зайдет в барак, пока меня не будет, не шевелись, и чтобы ни звука. Затаись, понял?

Я пообещал ей, что все так и сделаю. Решив одну проблему, мама полностью сосредоточилась на другой. Она все время спрашивала себя, есть ли у папы возможность оберегать Самюэля в мужской части лагеря. Мама отчаянно хотела удостовериться, что они оба в порядке. Ей было интересно, побрили ли эти варвары Самюэля так же, как меня, и узнает ли она его, когда увидит? Она спрашивала себя, плачет ли он по ночам. Мамишу не смела даже думать о том, что он может быть уже мертв. Сама мысль об этом была невыносима.

Ни для кого не было секретом, что новости из мужской части лагеря можно узнать, если пробраться к разделявшему женщин и мужчин забору из колючей проволоки, по которой был пущен электрический ток. Там заключенные с риском для жизни шепотом и криками обменивались информацией. Мама была прекрасно подготовлена для вылазки на территорию лагеря. Бобеши работала в «Канаде»: раскладывала и сортировала. Для человека ее возраста это было одно из немногих доступных занятий. К тому же вся полка выживала за счет «организованных» ею вещей. В Аушвице узники «организовывали» то, что было необходимо соседям по бараку. Если не хватало ложек (а их всегда не хватало), бобеши организовывала несколько штук из «канадских» чемоданов. Нужны носки? Бобеши припрячет парочку в карманах униформы. Если бы ее поймали, то казнили, но она знала, кто из охранников любезно старается смотреть в другую сторону.

Во время утренней переклички мамишу вызвалась на работы неподалеку от забора. Ей удалось получить задание на перевозку кирпичей для строительства здания, которое возводили как раз рядом с оградой. В ее ослабленном состоянии это была пытка. Но ради того, чтобы узнать, как там Самюэль и папа, она была готова пойти на все. Может, ей даже удастся их увидеть! Прибыв на место, она сразу же заметила группу заключенных-мужчин, которые молча работали по другую сторону забора. Один из них, увидев ее, едва заметно кивнул.

– An die Arbeit! – закричал охранник по мамину сторону забора. – Работать!

Прошло несколько часов, прежде чем эсэсовцы решили сделать перерыв и отошли в тень дуба, чтобы там перекусить и поболтать, в то время как узники продолжали работать без всякого надзора. Мамишу, заметив, что охрана отвлеклась, бросилась к забору. Она подозвала к себе мужчин.

– Израиль и Самюэль Борнштейны! – протараторила она. – Отец и сын из города Жарки, Польша. Израиль среднего роста с густыми, каштановыми кудрями…

Ее перебил один из узников:

– Что-то мне подсказывает, что стрижки у нас теперь одинаковые, – и сказав это, он дотронулся до бритой головы.

Времени отшучиваться у мамы не было.

– Самюэль еще мальчик. Примерно такого роста, – сказала она, подняв руку до подбородка, и быстро продолжила. – Самюэль и Израиль Борнштейны, пожалуйста, скажите, они живы, вам что-то известно?

Мужчины слышали их имена впервые, но обещали разузнать что-нибудь до конца рабочего дня. Сказали, что, если получится, приведут Самюэля к забору.

Каждая партия кирпичей в тот день казалась маме тяжелее предыдущей, хотя по объему больше они не становились. Она была уставшая и измотанная. Когда в обед в бараках разливали серый суп из брюквы, картофеля и гречки, мама отдала мне свою порцию. Через несколько часов охранники удалились на очередной перерыв. На закате мамишу заметила группу уже знакомых мужчин, они с беспокойным видом возвращались к ограде. Со стороны не было понятно, вызван ли испуг тем, что им не полагалось приближаться к забору или их тревожило что-то еще. Самюэля и папы среди них не было.

– Тебя, кажется, зовут Софи, – прошептал один из них через ромбовидные просветы в ограде. – Софи, мне очень жаль. Израиля и вашего сына больше нет. Их отвели в комнату смерти.

Мамишу рухнула на землю. Уже позже она рассказала, что в тот миг почувствовала, будто кто-то топором рассёк ей грудь и вырвал сердце. Она попыталась вспомнить лицо Самюэля, но мысли все время возвращались к камню, который он вручил ей в день прибытия в Аушвиц – маленький, гладкий камушек! Почему она швырнула юбку в общую кучу вещей, забыв о том, какая драгоценность лежит в кармане? Она лежала у забора лицом вниз, решив, что пришло время сдаться. Хватит с нее голода, потерь и страха. Если бы в тот момент она нашла в себе силы, то бросилась бы на колючую проволоку и покончила с жизнью, как это делали другие заключенные. Но вместо этого она ждала, когда вернутся эсэсовцы и застрелят ее в голову за то, что она оставила работу.

Прошло несколько минут. Мужчины, принесшие ужасные вести, удалились. У них начиналась вечерняя перекличка. Женщины, работавшие неподалеку, казалось, не замечали, что она лежит там на земле. А если и заметили, то решили не тратить силы на попытки спасти ее. Охрана не появлялась. Но тут мамишу подумала обо мне. Она знала, что без ее защиты я вряд ли протяну в Аушвице даже неделю. Собрав последние силы в кулак, она отмела отчаяние прочь. Время для скорби еще придет, но у нее остался только один сын, и она твердо решила уберечь его от опасностей. Мамишу подняла свое обмякшее тело с земли и после построения вернулась в женский барак, где я в тайне от мира дремал под соломой.

Глава 16

Неожиданное расставание

В одном нацистов нельзя обвинить – в неумении организовать процесс. Они выжимали последние силы из здоровых еврейских узников, время от времени прочесывая концентрационные лагеря, чтобы найти людей для определенных работ. Однажды во время переклички откуда ни возьмись появились офицеры в прекрасно подогнанной униформе, и потребовали, чтобы все женщины в мамином отряде пробежали круг, словно лошади во время показательных выступлений. Но перед этим узницы должны были раздеться. Эсэсовцы хотели посмотреть, сколько жира на них осталось. Худые с торчащими костями им были не нужны. Они хотели отобрать самых здоровых, а жестокое унижение заключенных делало процесс еще привлекательнее.

Мама, как и остальные недоедавшие женщины в лагере, быстро утомлялась, но даже не думала показывать свою слабость. Она не обращала внимание на острую боль в пальцах ног, не жаловалась на жуткие гноящиеся мозоли. Даже из-за волдырей можно было попасть в разряд «непригодных к работе», что гарантировало смертный приговор. Всякий раз, пробегая мимо офицеров, она задерживала дыхание, чтобы скрыть одышку. Бобеши старалась следовать ее примеру, но безуспешно. Очень быстро она перешла на бег трусцой, а потом и вовсе на шаг.

Женщинам разрешили одеться. Затем из толпы выбрали десятерых, среди них была и мама. Их допросили.

– Какими навыками владеешь? Где работала?

– Я мастерски упаковываю боеприпасы, – с гордостью заявила мама и рассказала о том, чем занималась в Пионках.

По опыту мама знала, что упаковка боеприпасов не столь изматывающая работа, если сравнивать с заданиями, которые выдавали в Аушвице. Она надеялась, что ей поручат нечто похожее.

– Взгляните, какие у меня крошечные пальцы, – сказала она, протянув вперед маленькие ручки. – Такими только пули укладывать! – прощебетала она на ломаном немецком. – Моя свекровь, вот она, тоже настоящий эксперт!

Но бобеши их не заинтересовала.

– Номер! – рявкнули они на маму.

Она закатала рукав и показала им татуировку. Офицер записал данные мамишу, и в ту же секунду решилась ее судьба.

– Приведи себя в порядок и через 15 минут чтобы уже стояла у главных ворот. Ты уезжаешь из Аушвица.

Мамишу предстояло отправиться в австрийский трудовой лагерь. Другие женщины обрадовались бы, услышав такое. Но мамишу ощутила себя в ловушке. У нее промелькнула мысль отказаться, но что она скажет? Мой сын прячется здесь, в полутьме барака. Без моей защиты он погибнет. Я не могу уехать! Нет, маме нечего было сказать.

Она кинулась к нашей полке, разметала солому и, не обнаружив меня, запаниковала. Тут из-за деревянного ящика, стоявшего в углу помещения, послышался мой веселый смех. Иногда в течение дня я перемещался в другое укрытие, и был очень рад увидеть маму до конца ее рабочей смены. Вот только она не радовалась.

– Михаэль, радость моя, мне придется уехать, – сказала она, и слезы хлынули у нее по лицу. – Обещаю, мы еще встретимся, zeisele. Мы будем свободными, и я найду тебя. У меня нет выбора. Мне придется ненадолго тебя оставить.

Она не сказала, когда именно мы снова увидимся. Только пообещала, что бабушка Дора будет меня кормить, поить и оберегать.

– Скажи бобеши, что я ее люблю. Присматривайте друг за другом.

Я хотел расплакаться, но боялся нарушить обещание, данное самому себе в первый день. Я промолчал. Только поцеловал мамишу в щеку, а когда она ушла, забрался под слой соломы. Старательно спрятав ноги, я положил дополнительную охапку на лицо и принялся терпеливо ждать прихода бабушки. Горе превращалось в обыденное чувство, сродни голоду или страху. Душевная боль сковала все мое существо.

Глава 17

Счастливый недуг

В течение следующих нескольких недель в лагере смерти произошли серьезные перемены. Когда мы только приехали, солдаты ежедневно уничтожали тысячи заключенных. Одна перекличка сменяла другую, все шло по правилам. Работы были изматывающими, но организованными.

В одночасье отлаженная система Аушвица рухнула, и кругом воцарился хаос. Смотровые вышки опустели, не хватало охранников для того, чтобы следить за выполнением работ, а эсэсовцев с каждым днем становилось все меньше. Ходили слухи, что армии союзников, включая силы США и Советского Союза, одержали верх. До нас часто доносился грохот далеких бомбежек и залпы тяжелой артиллерии, дававшие узникам надежду на скорое освобождение. А когда немцы поняли, что война проиграна, эсэсовцы бросили все силы на то, чтобы замести следы преступлений. Они очень не хотели, чтобы кто-то узнал, какое зло творилось в лагерях уничтожения вроде Аушвица. Им нужно было отчистить лагерь от узников, и сделать это быстро: настолько быстро, что газовые камеры и огромные печи в крематориях не справлялись с поставленной задачей.

В ночь на 17 января 1945 года бабушку Дору разбудили мои стоны. Я весь горел и обливался потом. Воды в бараке не было. Что уж говорить о лекарствах. Сбить жар бобеши было нечем. Она спустилась с полки, где мы спали, и побежала к окну, которое было накрепко затворено, чтобы не впустить внутрь холод. Открыть его она не могла: холодный воздух разбудил бы всех в бараке и выстудил бы помещение. Бобеши прислонила ладони к холодному стеклу и держала так до тех пор, пока пальцы не онемели. Тогда она поспешила вернуться к нашей койке и положила руки мне на лоб. Она проделывала это снова и снова, превращая свои ладони в импровизированные пакеты со льдом, чтобы сбить мне температуру.

– Что ты делаешь? – шепотом спросила наша венгерская соседка по полке.

– Ничего, Алида. Засыпай, – ответила бобеши.

Она не хотела пугать соседей, хотя и понимала, что болен я чем-то серьезным. В Аушвице даже легкая простуда представляла серьезную опасность для истощенных тел, неспособных бороться с инфекцией. К счастью, Алиду не пришлось просить дважды. Не прошло и минуты, как она вновь заснула. Бабушка Дора быстро решила, что делать дальше. Утренние построения уже отменили, а на работы отправляли не каждый день. Кругом царила полнейшая неразбериха, но бобеши слышала, будто лазарет еще работает.

Я знаю, может показаться смешным, что в лагере смерти был свой лазарет, небольшая больница, в которой должны были заботиться о самочувствии заключенных. Разумеется, немцы плевали на все человеческие законы, но они не хотели посвящать в это остальной мир. Поэтому в каждом лагере смерти действовал свой лазарет.

– Михаэль, bubeleh, мальчик мой, ты ослаб, – прошептала бабушка Дора, когда лучи солнца заструились в окно. – Мы сейчас встанем, но ты не говори ни слова. Просто возьми меня за руку и иди. Если я останавливаюсь, останавливаешься и ты.

Я был измучен. Идти, или даже стоять, казалось невозможным. Бабушка Дора приподняла меня с соломы, намокшей от испарины. Донесла босого до двери и поставила на пол. Она помогла мне надеть деревянные башмаки, в которых я ходил с первого дня в лагере. Тогда они были мне большими, но четырехлетние дети растут, даже когда живут впроголодь. И тем зимним утром башмаки оказались мне почти впору.

– Куда мы идем, бобеши?

Бабушка Дора приложила к губам указательный палец, напоминая, что я должен молчать. К счастью, лазарет располагался недалеко от нашего блока. Бобеши торопилась и при каждом удобном случае пряталась за строениями. Нам повезло, от былого порядка в лагере не осталось и следа, поэтому большинство охранников еще спали. Единственными признаками жизни были далекие залпы артиллерии. Это войска приближались к лагерю. Подбежав к зданию лазарета, бобеши попыталась заглянуть внутрь, но окна располагались слишком высоко.

– Иди-ка сюда, Михаэль, – прошептала она и потянула меня за руку.

Она с трудом посадила меня к себе на плечи. Мне удалось лишь украдкой заглянуть в окошко. Холод подействовал ободряюще и вселил желание помочь.

– Что там? – спросила бобеши.

– Еins, zwei, drei, vier, fünf[8] спящих женщин, – посчитал я на немецком, который недавно начал осваивать. – Солдат нет.

Необъяснимая удача, но я оказался прав! Никто не нес вахту у входа в лазарет. Мы проскользнули внутрь, нашли две пустующие койки и, когда сердца наши перестали так бешено колотиться от страха, крепко уснули. Кажется, прошло несколько часов, я точно не знаю. Но когда проснулся, у кровати стояли бабушка Дора и доктор – немец в нацистской униформе, но с добрым лицом. Доктор сказал, что я очень болен и пробуду в лазарете еще как минимум пять дней, если, конечно, не умру раньше. Бобеши разрешили остаться со мной, потому что она уже контактировала с инфекцией. Эсэсовцы не хотели, чтобы эпидемия выкосила рабочую силу.

Бобеши он сказал, что по слухам лагерь скоро эвакуируют. В ближайшие дни пленных выгонят за ограды.

– Здесь вы будете в безопасности, – сказал он бабушке.

Я поверить не мог, что мне позволили спать на отдельной кровати в лазарете. Поверх деревянного каркаса был положен мягкий матрас и, несмотря на то что простыни были грязными, это были простыни. Я спал на простынях! Куда лучше, чем жизнь в бараке. Те немногие оставшиеся в лазарете доктора и медсестры были очень добры. Они сильно отличались от эсэсовцев, маршировавших под окнами, хотя и занимали в лагере важное положение. В том же здании работали и такие доктора, как Йозеф Менгеле, мучитель, ставивший эксперименты на детях. Но Менгеле исчез из лагеря вместе с другими высокопоставленными нацистами.

Вечером мы с бобеши легли спать с непоколебимым стремлением выжить. Нас разбудил хаотичный грохот. Наступило 18 января 1945 года, солдаты во все горло выкрикивали команды. Воздух разрезал свист. Громыхали сапоги. Кнуты трещали. Раздавались выстрелы. Прямо под окнами разверзся ад.

Я забрался на кровать к бабушке Доре, и мы вместе спрятались под одеяло, потому что не знали, что еще можно сделать. Некоторые из пациентов вскакивали на ноги и бежали в свои бараки. Они боялись, что всех оставшихся расстреляют. Бобеши решила довериться доктору. Он пообещал, что в лазарете нам ничего не грозит, и мы остались. Неразбериха продлилась несколько часов. Бобеши позволила себе выглянуть в окно лишь единожды; она увидела Алиду, Белку и весь наш барак, построенный на морозе без верхней одежды.

В конце концов шум начал затихать. Над лагерем повисла странная тишина.

Уже позже мы узнали, что 60 тысяч заключенных заставили маршировать из Аушвица в город Водзислав-Слёнски. Пешком по пересеченной лесистой местности путь занял несколько дней, и десятки тысяч не выдержали перехода. Их расстреливали за то, что двигались слишком медленно, некоторые умирали от истощения и холода. Этот переход получил название «марш смерти».

Мы бы с бабушкой точно погибли. Пережить такой марш ребенку и пожилой женщине было не под силу. А тех, кто все же добрался до Водзислав-Слёнски, погрузили в товарные вагоны и отправили в лагеря, расположенные на территории Германии, такие как Бухенвальд и Дахау.

Хотел бы я рассказать вам, что за болезнь спасла мне жизнь. Рукописный документ с описанием моего состояния сейчас находится в Израильском национальном мемориале Катастрофы и Героизма – Яд ва-Шем. Первый архивариус, который перевел тот документ, решил, что меня лечили от дифтерии, болезни, которая часто приводила к летальному исходу. Но два других переводчика видят латинский термин «дистрофия», иными словами, я попросту «угасал». Но по большому счету название не имеет значения. Эта бумага, обнаруженная музеем спустя годы после войны, объяснила одно из произошедших с нами чудес. Болезнь спасла мне жизнь. В течение последовавших нескольких дней эсэсовцы то и дело возвращались в лагерь на мотоциклах и грузовиках. С автоматами в руках они прочесывали бараки в поисках затаившихся узников. Найденных расстреливали на месте. Через много лет я узнал, что некоторым заключенным удалось спрятаться средь груды мертвецов. Как ни странно, нацисты ни разу не заглянули в лазарет. Возможно, боялись инфекций. А, может, нам просто суждено было выжить.

Я знаю лишь, что благодаря загадочной, но очень своевременно разыгравшейся болезни, нам с бабушкой удалось избежать еще одной дороги, которая непременно привела бы к гибели.

Через девять дней эсэсовцы исчезли, и советские войска прошли через ворота Аушвица, а под лживой надписью, гласящей, что нас освободит работа, ложился свежий снег. Из сотен тысяч детей в возрасте до восьми лет, доставленных в Аушвиц поездом, выжили только 52 малыша. То были чемпионы мира по игре в прятки. И я один из них.

Когда солдаты в потертой униформе, в шапках и с раздутыми кожаными сумками подошли поближе, мы заметили улыбки на их лицах и поняли, что бояться нечего. У советских солдат, освободивших нас, с собой были шоколадки и печенье. Мы хотели представиться и показали им татуировки, но они опустили наши руки и спросили, как нас зовут. Отныне мы не были узниками – мы были выжившими. Мы не были номерами – мы были людьми. И мы были свободны.

– Я Михаэль, – ответил я солдатам.

Глава 18

У Руфь посетители

К концу зимы 1945 года сиротский приют в Ченстохове гудел словно пчелиный улей. По округе бродило множество осиротевших за войну детей. В стенах монастыря воспитанники изучали науку и религию или молились на мессе в часовне. Во дворе, на детской площадке, девочки в поношенных шерстяных пальто играли в классики, а мальчики рисовали палками на земле и гонялись друг за другом. И там, где некогда выкрикивали приказы солдаты СС, теперь раздавался детский смех.

Всего через 10 дней после того, как город был освобожден советскими войсками, на пороге приюта появился посетитель. Это была высокая и стройная женщина с длинными до середины спины волосами. Ее проводили в кабинет матери-настоятельницы, и она рассказала, что надеется взять на воспитание ребенка. Женщина приехала из Швейцарии. Уже много лет они с мужем мечтали завести ребенка, но Господь решил иначе, добавила она, расплакавшись. Недавно в газетах стали появляться статьи о том, что многие дети в Польше осиротели: их родителей убили солдаты СС, и по зову сердца она пришла в эту церковь.

Мать-настоятельница долго беседовала с той женщиной, и сочла ее желание взять на воспитание сироту искренним и честным. Она отвела посетительницу на детскую площадку и сказала, что каждому из играющих там детей нужна семья. Но монахиня поспешила предупредить о строгих правилах, которым руководствовался приют. Ни один ребенок не покинет его стены против своей воли. Если мальчик или девочка согласятся стать частью новой семьи, так тому и быть. Но если они решат остаться в приюте, церковь не захлопнет перед ними свои двери. И никаких исключений.

Женщина не один час ходила по приюту и наблюдала за детьми, но ее взор все время возвращался к маленькой девочке с оливковой кожей столь теплого оттенка, что казалось, будто она купается в солнечном свете. Ее улыбка озаряла все вокруг. С надеждой в сердце будущая мать решила, что если ей удастся привезти эту девочку домой, если она сможет помочь малышке открыть в себе этот внутренний свет, то они станут одной семьей. Маленькую девочку звали Кристина. Ей было пять, а ее прелестный голос был под стать личику. Женщина сказала матери-настоятельнице, что провидение указало ей путь. Ей было суждено забрать Кристину.

Монахиня обрадовалась. Кристина была очень чувствительной, доброй и умной девочкой, которая непременно расцветет в любящей семье, а та женщина казалась идеальной кандидатурой на роль ее приемной матери. Но стоило монахине сказать Кристине, что та высокая светловолосая женщина заберет ее домой в Швейцарию, малышка закричала:

– Нет! Не поеду.

В слезах и с криками она выбежала из комнаты.

– Ты не моя мама! Я не поеду с этой чужой тетей. Пожалуйста, я не хочу!

Монахини ни разу не видели, чтобы Кристина так себя вела. Она никогда не кричала и очень редко плакала, даже в первые дни в приюте, хоть и была тогда очень напугана. Они думали, что девочка будет счастлива обрести любящую семью. Но как бы там ни было, правила приюта никто не отменял, и мать-настоятельница была вынуждена сказать швейцарской гостье, что Кристина останется со своими церковными братьями и сестрами.

Всего через несколько дней у тяжелых деревянных дверей церкви в Ченстохове появились трое посетителей. Они попросили отвести их к матери-настоятельнице. Низкого темноволосого мужчину с густой длинной бородой, его жену и юношу, представившегося племянником пары, проводили в кабинет монахини. Супруги считали, что во время войны их дочь была оставлена на территории монастыря и теперь может находиться в приюте.

– Ее зовут Руфь, – сказали они матери-настоятельнице.

– Мне жаль, но за последние шесть лет у наших дверей оставили столько детей. Однако я не припомню девочку по имени Руфь, – сказав это, монахиня продолжила объяснять правила согласия на усыновления.

Не трудно догадаться, что посетителями были Сэм и Циция Йониши, а сопровождал их Илай, двоюродный брат Руфь. Два с половиной года они прятались на крошечном чердаке фермы неподалеку от Жарки, а как только узнали о том, что ходить по улицам вновь стало безопасно, бросили все силы на достижение одной-единственной цели.

Из кармана Циция достала кусочек белой ткани в зеленый и розовый цветочек. Она знала, что наступит день, и это может стать единственным доказательством того, что она – мать Руфь, а потому каждый день, прожитый в разлуке с дочерью, она осторожно прикрепляла этот кусочек булавкой к сорочке. Циция понимала, что белье может стать единственным предметом одежды, которое ей удастся сберечь, если эсэсовцы поймают ее и отправят в концлагерь. А потому кусочек ткани всегда был при ней, как некогда и малышка Руфь.

Вытащив ткань, Циция взглянула на мать-настоятельницу и поняла, что дочь находится в этом приюте. Монахиня не могла скрыть радость. Все предметы одежды и личные вещи сироты, с которыми он или она прибывали в монастырь, хранились в коробках до тех пор, пока ребенок находился на ее попечении. Среди вещей Кристины хранилось и платье в цветочек. Циция слышала, как бьется ее сердце, и ощущала радостную дрожь, предвкушая встречу с дочерью. Но правило никто не отменял. Кристина покинет приют вместе с родителями, если будет к этому готова. В противном случае Йониши уйдут домой без дочери.

Мать-настоятельница сказала своим взволнованным посетителям:

– Заходите по одному. Кристина очень чувствительная девочка, для нее все это может стать большим потрясением.

Дядя Сэм, который все те годы с ужасом представлял себе, как дочь оставили одну на скамейке перед монастырем, настоял на том, что зайдет первым. Он не видел Руфь несколько лет, но для него она по-прежнему была маленькой беззащитной девочкой. Она тоже волновалась. Мать-настоятельница предупредила Руфь, что к ней пришли ее предполагаемые родители, но девочка боялась, что это обман.

– Zeisele! – воскликнул Сэм.

Увидев невысокого бородатого мужчину, Руфь закричала так, что можно было оглохнуть. Сэм попытался объяснить дочери, как им пришлось отдать ее чужим людям, чтобы спасти. Они ведь евреи, и выхода у них не было. Руфь еще сильнее испугалась. Как она может быть еврейкой? Она любит Иисуса и каждый день молится ему всем сердцем. К тому же евреи – ужасные грязные свиньи. Она никак не может быть одной из них.

Сэм не знал, как ее успокоить. Она была слишком большой для того, чтобы подхватить ее на руки. Руфь выросла, и вместо пухлых детских щечек на лице уже начали проступать высокие скулы. Перед ним стояла пятилетняя девочка. Сэм несколько раз назвал ее по имени. Он решил погладить ее по спине, думал, может так она немного успокоится, но как только дядя дотронулся до Руфь, она с визгом отпрянула от него и завопила:

– Меня зовут Кристина!

Услышав этот возглас в коридоре за дверью, Циция стала умолять мать-настоятельницу:

– Руфь могла нас забыть. Нам пришлось отдать ее, когда ей только исполнилось три. Но прошу Вас, пожалуйста, она наша дочь. Вы же видели ткань от платья. Вы знаете, что она наша дочь!

Сердце матери-настоятельницы разрывалось. Когда дядя Сэм вышел из комнаты, она едва могла заставить себя взглянуть на него. Монахиня попросила Цицию поговорить с девочкой. Не такой тетя представляла себе встречу после долгой разлуки. Она и подумать не могла, что не сможет забрать домой свою родную обожаемую дочь. В тот момент Циция не верила в успех. Она зашла в комнату к Руфь. Взглянув на профиль развернувшейся к окну дочери, у Циции перехватило дыхание. Руфь сильно изменилась, но осталась прежней. Циции захотелось броситься к дочери и заключить ее в объятия, но ценой невероятных внутренних усилий она сдержалась. Она не хотела снова напугать девочку. Вместо этого, стоя в дверях кремовой комнаты сиротского приюта, она запела.

– Aleph, Bet, Vet, (Aleph, Bet, Vet). Gimmel, Dalet, Hay, (Gimmel, Dalet, Hay)[9].

Песенка еврейского алфавита, давным-давно Руфь любила напевать ее вместе с мамой. Девочка немного повернула голову, совсем чуть-чуть. Она изо всех сил сопротивлялась таинственной силе, что требовала отвернуться от окна и взглянуть на поющую женщину. Руфь нестерпимо хотелось посмотреть на гостью, но она боялась того, что ошибается. Циция продолжала петь. Через несколько мгновений Руфь резко повернулась к ней. Она увидела Цицию, и лицо ее озарилось счастьем. Со слезами радости она бросилась к маме. Она вспомнила песню, объятия и лицо. Она вспомнила, как сильно эта красивая темноволосая женщина ее любила.

И в тот миг Руфь осознала, что отныне она больше не сирота.

Глава 19

Историческая фотография

Хотел бы я сказать вам, что в тот день, когда советские солдаты пришли освободить узников Аушвица, все мы отправились по домам и жили долго и счастливо. Но все было совсем не так. Люди были больны и голодны, и о каких бы то ни было переездах не могло быть и речи. Дома многих оказались полностью уничтожены, а у кого-то были в городах, все еще находившихся под контролем немцев. Аушвиц освобожден, но война на этом не закончилась. Германия еще не побеждена, и часть Польши находилась под контролем нацистов. Многие из узников остались совсем одни. Мне повезло, что рядом была бобеши. И конечно же теперь, когда война уже подходила к концу, я ждал, что мама вернется.

Первую ночь свободы мы провели в лагере, который теперь находился под контролем советских воинов. Спали в бараках, но у нас были подушки! Русские открыли «Канаду», чтобы мы могли взять себе чистые одеяла и одежду, кожаную обувь и шерстяные пальто. Бобеши нашла себе лавандовую сорочку, которую надела под плотную белую ночную рубашку, и в довершение этого неожиданно роскошного ансамбля, она расхаживала по бараку в высоких кожаных сапогах. Мы помылись в душевых и нанесли на себя специальный раствор против вшей. А чистую воду на кухне можно было брать в любое время дня и ночи. Декорации остались прежними. Но настроение в первый вечер свободы было до того праздничное, что мы почти забыли о том, что находимся в лагере смерти.

– Бобеши, а мама скоро вернется? – спросил я.

Бабушка замахала руками, давая понять, чтобы я не задавал ей таких вопросов.

– Бобеши, она сказала, что после войны мы снова будем вместе! – настаивал я.

– Михаэль, zeisele, поговорим об этом в другой раз. А сегодня будем праздновать.

И мы отпраздновали на славу. Все бараки пели и танцевали. На кастрюлях, сковородках и ложках, которые раньше ценились в лагере на вес золота, теперь отстукивали ритм. Советские солдаты налили бывшим узникам-мужчинам водки. То тут, то там неожиданно раздавались возгласы:

– Мы свободны! Мы свободны! Мы свободны!

Бобеши не танцевала, но свесила ноги в кожаных сапогах со второго яруса трехэтажной кровати и покачивала ими из стороны в сторону в такт импровизированной мелодии, наблюдая за происходящим. Я забрался к ней.

– Бобеши, а почему все кричат «Мы свободны, едем домой»? Что это значит?

Бобеши в ужасе взглянула на меня. Теперь-то я понимаю, почему мой вопрос ее так удивил. Неужели в мире есть человек, не знающий, что такое свобода? Но я не знал. Не прекращая покачивать ногами в такт музыке, бабушка Дора залилась безумным смехом. Уверен, я впал в ступор. Я даже не мог припомнить, чтобы бобеши когда-нибудь смеялась. На самом деле, в тот момент звук человеческого смеха был мне так же чужд, как понятия «дом» и «свобода». Бобеши и остальные выжившие заливались безудержным хохотом, который рождается, когда гнев, страх, обида, надежда и радость, перемешиваясь, закипают и пузырятся, словно лава.

Мы праздновали в лагере, где у блока № 11 высилась трёхметровая гора трупов. Голод опустошил наши животы, а горе – сердца. Не знаю, что чувствовали взрослые. Я же просто радовался музыке и мечтал о том, чтобы найти мамишу. Бабушка Дора была на нее совсем не похожа. Мамишу относилась к жизни весело и беззаботно, а бобеши была настоящим стоиком. Потому-то увидев, как она смеется, я почувствовал надежду. Мысль о скорой встрече с мамишу наполнила мое сердце небывалой радостью. Я не мог дождаться, когда же она снова обнимет и поцелует меня в макушку, на которой уже начали отрастать волосы. Мне не терпелось рассказать ей об огромной кровати, на которой я спал в лазарете. Думал, она не поверит, что такая огромная койка была полностью в моем распоряжении. Я хотел рассказать ей о том, как убежали немецкие солдаты, а потом пришли хорошие солдаты и угостили меня шоколадом и печеньем.

– Михаэль, libling, послушай, мамишу не вернется, она ушла следом за папой и Самюэлем, – тем же вечером сказала мне бабушка, когда мы лежали на полке, повернувшись друг к другу.

– Нет, не правда, – ответил я как ни в чем не бывало.

Я знал, что мамишу сказала бы, если бы уезжала навсегда. Но вместо этого она пообещала, что мы еще встретимся. Бобеши не ответила. Думаю, у нее не было сил спорить.

Утром никому не надо было рано вставать на перекличку. Советские солдаты ходили по лагерю и кричали, что в кухонном бараке нас ждут накрытые столы. Завтрак в освобожденном Аушвице представлял собой яичницу и гречневую кашу со сметаной. Еще давали галеты и на выбор два вида компота: все это раньше хранилось на специальных складах СС. Советские врачи, прибывшие в лагерь накануне вечером, предупредили, что если мы будем есть быстро и помногу, то ослабленные голоданием желудки не смогут переварить пищу, и мы можем умереть. Я очень испугался.

– Михаэль, Бог не создал ничего вкуснее, правда же? – спросила бобеши с улыбкой, пока мы, словно мышки, грызли галеты.

Мы очень старались следовать советам докторов и есть медленнее.

– Хотите еще пачку? – спросил у бобеши солдат.

Он заметил, что ей понравились галеты. Бобеши была поражена.

– Если Вам не нужно, – быстро ответила она.

Бабушка поблагодарила солдата, но стоило ему отвернуться, быстро сунула пачку в карман. Она полгода «организовывала» ради того, чтобы выжить. И иначе уже не могла. Тем же днем на грузовиках приехали еще солдаты. Они превращали Аушвиц в неофициальный «лагерь для перемещенных лиц». Там бывшие заключенные могли остаться, пока не найдут себе постоянного жилья или не смогут вернуться домой. Солдаты сотрудничали с несколькими еврейскими организациями, которые занимались проблемами беженцев, и с Красным Крестом, чтобы помочь выжившим найти родственников. Для тех, кто остался без дома, возводились постоянные лагеря, где люди могли остаться на месяцы, а то и годы.

Солдаты попросили нас заполнить документы. В ожидании своей очереди, я узнал одного из мальчиков, который жил в том же детском бараке, что и я после прибытия в Аушвиц. Ему было около восьми, и он плакал.

– Бобеши, я знаю его! А почему он плачет? – я был слишком застенчивым, чтобы самому обратиться к нему.

– Малыш, подойди, – сказала бабушка Дора.

В конце концов ей удалось подозвать мальчика. Она не обняла его и не вытерла ему слезы так, как поступила бы мамишу, но с искренностью в голосе наклонилась к нему и спросила:

– Что такое? Что стряслось?

Поначалу он так сильно плакал, что никто не мог разобрать ни слова. Вокруг нас начали собираться и другие женщины, желавшие помочь. Всхлипывая, мальчик объяснил, что не может вспомнить свою фамилию. Он даже забыл, как звали родителей. Все, что он мог сказать, – мамишу и папа. Бобеши хотела успокоить его, но в этот момент к мальчику подошла другая женщина.

– Как тебя зовут? – спросила женщина, чье лицо было изрезано красными шрамами, похожими на ожоги.

Он ответил.

– Что ж, останешься со мной, пока мы все не уладим. Теперь, пока не найдем родственников, будем заботиться друг о друге, малыш.

Женщина с обожженным лицом взглянула на бобеши, чтобы убедиться, что та не против. Бобеши одобрительно кивнула, и женщина отвела мальчика к широкому деревянному столу в начало комнаты, где ей предстояло сообщить, что она берет его под опеку. Бобеши наклонилась ко мне и прошептала:

– Как же нам повезло, что мы есть друг у друга, Михаэль! Baruch atah Adonai, спасибо, Господи, мы семья. Скоро поедем домой.

И вот подошла наша очередь. Заполнять документы нам помогали военные переводчики. Они говорили по-польски, по-венгерски, по-немецки и даже немного на идише. Я услышал, как один из них спросил у бобеши:

– А где родители мальчика?

Она посмотрела на меня. Отвернувшись, я притворился, что погружен в свои мысли. Но я все слышал.

– Verstorben, – шепотом ответила она. – Мертвы.

Мое сердце забилось сильнее. Я ей не поверил. Мамишу не умерла. Я был уверен, по крайней мере в тот момент, что мама обязательно вернется, куда бы эсэсовцы ее не забрали. Я ждал, что солдат попросит у нее предъявить какие-нибудь доказательства, но он лишь молча кивнул и сделал пометку.

Сердце продолжало колотиться. Даже вечером, засыпая в только что прибранном бараке, я чувствовал, как его удары отдаются в ушах. Той ночью я видел ужасный сон. Не помню точно, что именно мне снилось, но, возможно, это был тот самый кошмар, который мучил меня на протяжении долгих лет: в том сне мамишу стояла в гигантской очереди из голых, прижатых друг к другу, словно единый организм из кожи и костей, людей, перед огромным зданием в Аушвице. Рабочие-евреи лопатами швыряли обмякшие трупы. В том сне труп мамишу пропустили через огромную машину, которая превратила его в мыло. Затем наступила моя очередь: два гигантских цилиндра раздавили меня. Череп и грудная клетка раскрошились на миллионы крошечных частей, кожа расплавилась. И тогда я тоже превратился в мыло. Проснулся я в объятиях бабушки, которая крепко прижимала меня к себе, чтобы я перестал дергаться.

– Ша, Михаэль. Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо. Я с тобой, libling. Все хорошо. Все хорошо.

Успокоившись, я откинулся на подушку и погрузился в глубокий сон без сновидений. Второй день свободы встретил нас льющимся через окно барака солнечным светом. Мы с бабушкой надели чистые вещи, которые нашли в «Канаде». Теперь у меня была новая пара обуви. Ну, то есть она, конечно, была не новая, но подходила по размеру, в отличие от деревянных башмаков, которые мне выдали в первый день. Разношенная кожа не натирала мои и без того мозолистые ноги. И вновь нас ждали угощения.

– Дамы и господа, пожалуйста, соблюдайте рекомендации врачей, будьте осторожны во время еды. Продовольствие будет доступно в течение всего дня.

Дамы. Господа. Пожалуйста. Сколько же слов казались мне иностранными, на каком языке их ни произнеси. Я ни разу не слышал, чтобы солдаты так вежливо обращались к евреям. Тот завтрак был одним из самых прекрасных зрелищ, которые мне когда-либо довелось видеть. На одном из столов стоял блестящий металлический поднос с сотнями яиц вкрутую. Румяные печенья и яркая свекла. Еда сыпалась на нас как из рога изобилия. Я совсем отвык от тепла в животе. Теплая еда, что за прекрасное чувство! И мамишу бы очень обрадовалась свекле, потому что она всегда…

Мамишу! Как же мне ее не хватало.

Я отодвинул тарелку на несколько сантиметров, потому что внезапно даже запах всех этих продуктов вызвал у меня в животе странное ощущение.

– Zeisele, ешь, – сказала бабушка.

Она дотронулась до моего лба, чтобы проверить, не поднялась ли снова температура. По всем признакам болезнь уже отступила. Но она все равно беспокоилась.

– Бобеши, я не болен. Я хочу к маме.

Бабушка похлопала меня по руке и отвернулась. Шли дни. Почти весь снег, что выпал в день освобождения, уже растаял, и лагерь утопал в слякоти. Из труб крематория больше не поднимался тот страшный зловонный дым. Мы носили чистую одежду, а из одеял вытравили всех вшей. Бобеши то и дело повторяла:

– Скоро поедем домой, очень скоро.

Я совсем не помнил Жарки, но мне представлялось, что мамишу уже там, ждет меня. Прошло три, а, может, и четыре дня. Рано утром один из советских солдат подозвал несколько выживших и сказал, что нам снова нужно надеть нашу полосатую униформу. Бобеши, услышав об этом, охнула. Зачем нам надевать эту грязную, кишащую вшами, робу? Солдаты объяснили, что они всего-навсего хотят заснять, как мы покидаем лагерь, запечатлеть этот исторический момент для потомков. В день освобождения у них не было с собой камер.

Все это казалось странным. Но солдаты заверили нас, что униформа была продезинфицирована, и это совсем ненадолго. Все происходило в самый разгар зимы, стояли лютые морозы, поэтому нам разрешили надеть сразу несколько комплектов. Солдаты беспокоились о нашем здоровье.

Когда я вышел из барака в трех комплектах униформы и одной огромной полосатой рубашке узника, ко мне подошел русский офицер и предложил свою помощь. Он застегнул на мне рубашку и отвел меня от бобеши. Она наверняка попыталась его остановить. Бобеши была моим единственным защитником. Она не выпускала меня из виду. Но все бывшие узники в конце концов прониклись доверием к советским солдатам. Нас, детей, выживших в самом крупном и ужасном лагере смерти в истории, поставили рядом.

– Закатайте рукава и покажите номера, – скомандовал советский офицер, после того как камера начала записывать.

Русского я не знал.

– Pokaz mi twoj reka, – повторил переводчик по-польски и жестом показал, что от нас хотят.

Я, как и остальные дети, закатал рукава огромной полосатой рубашки и показал татуировку. Я тогда не осознавал, что эта запись будет напоминать миллионам людей по всему миру о зверствах Холокоста. Однажды я буду смотреть эти кадры и с удивлением узнаю на них себя в полосатой робе узника среди чемпионов Аушвица по игре в прятки.

Глава 20

Дом

Вскоре бобеши сообщили, что к отъезду все готово.

– Михаэль, мы возвращаемся в Жарки! – с широкой улыбкой заявила она в тот день, когда мы навсегда покинули Аушвиц. – Ты ведь еще не видел нашего дома. Гостиная в три раза больше, чем отгороженная коморка старшей по бараку.

Еще она сказала, что там есть огромное окно, а у меня будет своя комната. Мы сидели в лагерной канцелярии и ждали указаний. Бобеши раздобыла где-то карандаш и нарисовала дом на бумаге.

– Вот твоя кроватка. А тут спал Самюэль, – она глубоко вздохнула. – Теперь, наверное, там буду спать я, чтобы быть поближе к тебе. И нам никогда не будет одиноко, я права? – уверенно сказала она.

Услышав имя Самюэля, я вспомнил о том, как полгода назад мы вместе долго ехали на поезде. Я воскрешал в памяти его лицо, исказившееся страданием от того, что ему пришлось сидеть на корточках в переполненном вагоне по пути из Пионок в Аушвиц. Его каштановые волосы, упавшие на глаза. Постойте-ка, а они были каштановые или светлые? Почему я не могу вспомнить? Чем больше я думал о том, какого цвета были волосы Самюэля, тем больше его образ ускользал от меня. Память разбилась вдребезги. Я попытался вспомнить остальных пропавших родственников.

– Бобеши, а у папы волосы были кудрявые? Как у меня, да?

Я разрыдался и попробовал ухватиться за другие воспоминания. Что за песню пела нам с Самюэлем мама? «Zog nit keinmal…» Какой же там припев… Я попытался вспомнить, чем пахла мама, когда возвращалась по вечерам с завода боеприпасов. Неужели, когда мы жили в Пионках, у Самюэля под подушкой и правда было припрятано много камней? Кажется, так и было! Но какое же прозвище придумал для меня папа?

Подобные вопросы бесконечной вереницей проносились у меня в голове, пока мы с бобеши сидели, прижавшись друг к другу, на скамейке в бывшей канцелярии эсэсовцев. Она заглянула в сумку, чтобы проверить, что не забыла ничего из одежды и туалетных принадлежностей, которые дали ей в дорогу советские солдаты. Она перепроверила ее уже раз десять. Бобеши умудрилась спрятать еду даже в бюстгальтер, на тот случай, если сумку украдут.

– Михаэль, zeisele, нас ждет долгий путь. Я все тебе о них расскажу, – пообещала она вкрадчивым голосом рассказчицы, и добавила, что, когда мы доберемся до Жарки, я уже нарисую в воображении все семейное древо.

Нам выдали документы, а затем советский солдат проводил нас до железнодорожной станции, что располагалась за воротами Аушвица. Мы сели в поезд, который сильно отличался от того, что привез нас в лагерь. В нем были застекленные окна, деревянные скамьи и даже свободные места. А в дорогу мы взяли несколько бутылок воды на двоих.

Состав периодически останавливался, в вагонах появлялись новые пассажиры, а мы ходили по платформе и разминали ноги. А пока поезд медленно катился по заснеженным полям южной Польши, Бобеши, как и обещала, рассказывала мне о нашей семье.

– Твой старший брат Самюэль говорил маме, что хочет младшего братика, – сказав это, она печально улыбнулась. – А когда ты родился, он считал, что ты его игрушка. Как только мама укладывала тебя в колыбельку, он тут же доставал оттуда своего младшего братика. Иногда он переворачивал пустую коробку на полу в вашей комнате и говорил, что это твоя школьная парта. Он сажал тебя на коробку и делал вид, будто он учитель, а ты – ученик, хотя ты тогда даже говорить не умел. Как же мама его за это ругала… «Нельзя будить beybi!» Потом она укладывала тебя обратно в колыбельку, укрывала Самюэля одеялом и, прикрыв за собой дверь, бежала к нам, чтобы рассказать обо всем и вместе посмеяться. Эту историю я пронес с собой через всю жизнь. По дороге до Жарки бобеши рассказала мне много интересных и забавных историй.

Мы медленно ехали на север, поедая крекеры и конфеты, которыми нас угостили солдаты. До ближайшей к Жарки станции мы добрались еще засветло. Общество помощи беженцам нашло человека, который согласился подвезти нас до города. Польский крестьянин тепло приветствовал нас, когда мы подошли к его телеге.

– С возвращением! – сказал он бабушке. – Я так понимаю, что, эм, путь был не близкий.

Казалось, ему стало легче, когда он понял, что подобрал слова.

– Давайте, я возьму ваши сумки, – и предложив это, он потянулся за вещами.

Но бобеши молча прижала их к груди. Она будто потеряла дар речи. Бабушка забралась на деревянную телегу и перегнулась за мной через борт. Возница вскарабкался на облучок и дернул поводья. Тощая лошадь тронулась с места. Ехали мы по размытой дороге, прорезавшей леса и поля. Все кругом дышало миром, и мы едва ли заметили, что одно колесо у телеги было меньше остальных, из-за чего она слегка прихрамывала, словно раненый зверь, который пытается бежать с перебитой ногой. Должно быть, знакомые пейзажи пробуждали в душе бобеши огромное количество воспоминаний, потому что она вновь пустилась в рассказы о прошлом.

– У твоего папы были темные глаза и смуглое лицо, совсем как у меня. В детстве у него были свисающие до плеч каштановые локоны. Будь моя воля, годами бы их не стригла. Такие были красивые, – сказала бобеши.

Тут она усмехнулась, явно припомнив что-то забавное. Оказывается, незадолго до начала войны, когда Самюэлю было три, он настоял на том, чтобы помогать папе по воскресеньям набирать воду в городском фонтане.

– Я больше не пролью ни капельки. Я буду помогать, – пообещал он.

По словам бабушки, папа всегда поддавался на уговоры, что очень расстраивало маму. Ей хотелось, чтобы вода из ведер не расплескивалась по дороге, а отвороты брючек сына были сухими. Им с бобеши для приготовления еды нужна была чистая вода. Но каждое воскресное утро папа, молча ухмыляясь, шел за Самюэлем, маленьким мальчиком с ведрами, которые раскачивались при каждом шаге и окатывали ноги малыша водой. Папа подбадривал его улыбкой.

– Отлично, так держать. Ты настоящий помощник. Мама и бабушка очень обрадуются.

Иногда на обратном пути Самюэль останавливался передохнуть и подносил к губам полупустое ведро, чтобы напиться воды, но в основном проливал ее себе на рубашку. Бабушка улыбалась, вспоминая, с каким гордым видом Самюэль поднимался по ступеням с почти пустыми ведрами в руках. Они с мамишу пытались скрывать разочарование и смех из-за того, что мужчины семейства Борнштейн не донесли до дома и литра воды.

Мы были уже недалеко от Жарки, и все вокруг утопало в густых темных лесах. Телега хромала по дороге, что тянулась под низкими голыми ветками густых деревьев. Обочина была усеяна мусором. Я и не предполагал, что там будет так грязно. Бобеши говорила о Жарки так, будто это был рай. Вдали уже виднелся ряд строений. Даже с такого расстояния двухэтажные дома выглядели обветшалыми. Мне показалось, что неподалеку от зданий я разглядел церковь, но вид никак нельзя было назвать впечатляющим. Густые деревья, что росли по обе стороны дороги, погружали ее во тьму, и только там, где свет проникал сквозь тонкие ветки, на земле дрожала солнечная паутинка.

Бобеши попросила фермера остановить телегу и слезла раньше, чем он успел спрыгнуть и помочь ей. Я всю дорогу слушал истории о Жарки, поэтому не мог промолчать:

– Бобеши, а мы уже приехали? Можно остаться в телеге?

Почему я был таким несносным? Бобеши спустила меня на землю и попрощалась с фермером. Я стал оглядываться по сторонам, продолжая ныть, пока бобеши наконец хорошенько не шлепнула меня по попе. За все годы, проведенные в гетто и концентрационных лагерях, меня никто не шлепал. Никто из близких не повышал на меня голос. Я погрузился в молчание. И еще долго после того, как вдали затих стук лошадиных копыт, мы стояли на дороге. Наконец бобеши заговорила. Не знаю, к кому были обращены те слова. Я просто слушал.

– Ведь вас больше нет, правда? Вы превратились в голоса на ветру.

Бабушка смотрела на лежавший впереди усталый город. Пустые улицы, никакого движения.

– Вы пепел и прах или воздух, которым я дышу? Ну же, дайте силы ногам. Я не смогу шагнуть в одиночку.

Я понимал, что бобеши говорит странные вещи, но отвлекать ее еще раз мне совсем не хотелось. Нет, не этого я ожидал. На подходах к городу нас встретили старые дорожные знаки: JUDEN! GEH NICHT! STRAFE IST DER TOD! Проход запрещен! Нарушение карается смертью! Читать я уже умел. Помните, кто меня учил? Самюэль. В Пионках, пока мы ждали, когда мама, папа и бобеши вернутся с работ, за мной почти всегда присматривал Самюэль. Он водил пальцем по странице и читал вслух по-немецки, на котором я уже бегло лепетал. Даже самые короткие слова он старался произнести отчетливо, и я быстро всему научился. Мне следовало вспоминать Самюэля с грустью, но я внезапно ощутил легкость и счастье. Мне не только удалось воскресить облик брата, но и услышать его голос! В том месте словно открывались потаенные уголки памяти, о существовании которых я прежде и не подозревал. В том месте я ощутил уверенность, что мамишу вернется ко мне.

Наконец лес, словно занавес, распахнулся, и мы вышли на открытое место. Мы вошли в город. Прямо перед нами раскинулась площадь. Ее окружали двухэтажные и даже трехэтажные дома. Там была парикмахерская, окна которой были заколочены досками, и пекарня, в которой по виду уже много лет не было ни покупателей, ни хлеба. Кожевенная мастерская тоже была закрыта.

– Вот здесь мы раньше покупали мясо для Шаббата.

Бобеши указала на крайнее здание с узкой стеклянной витриной. В стекле виднелась дырка от пули. Несколько горожан праздно бродили неподалеку: группа мужчин, куривших за разговором толстые сигары, и две девушки, на плечах они держали коромысла, на каждом конце которых висело по два ведра. Они подошли к фонтану в центре площади и наполнили ведра водой. Думаю, это был тот же самый фонтан, о котором мне в дороге рассказывала бобеши. Электричество в Жарки провели еще в 1925 году, но двадцать лет спустя не было ни водопровода, ни канализации. Вода слегка намочила одежды девушек, ведра покачивались из стороны в сторону, в такт их размеренных шагов. Люди смотрели на нас так, будто мы прилетели с другой планеты.

Мы прошли еще немного и свернули на небольшую улочку, где все дома были погружены в серое спокойствие. Одни пониже. Другие повыше, но все из гладкого известняка. Отовсюду пробивались трава и сорняки. Мне те дома показались разноликими, особенно в сравнении с аккуратно выстроенными бараками Аушвица. Мы остановились перед одним из самых больших домов во всем квартале и бобеши спросила:

– Помнишь его, Михаэль?

Нет, я не мог его помнить.

– Libling, это мой дом. Это твой дом. Вот здесь мы все и жили, – она указала на широкое прямоугольное окно на фасаде дома. – По вечерам ты любил стоять у него, прижав личико к стеклу, и все высматривал папу. Мы с мамишу всегда точно знали, когда он подходил к дому, потому что ты начинал барабанить ладошками по стеклу от радости.

Я мог поклясться, что заметил в окне какое-то движение. Может, то была лишь тень. Бобеши кивком головы указала на правую часть дома:

– А там твоя комната. Самюэль раньше всегда просил не укладывать его спать рано, да и ты был очень активным. Но стоило мамишу поцеловать вас перед сном, как в комнате становилось тихо, совсем как в синагоге, когда смолкают последние молитвы. Иногда вы оба просили дать вам еще немного поиграть. Ты держался до последнего, но в конце концов сон все равно одерживал верх.

Бабушка стала подталкивать меня по дорожке, ведущей к входной двери, и все удивлялась тому, что дом еще стоит. Поднимаясь по мощеным ступеням, я крепко прижался в бабушке. Перил по краям не было, и я боялся упасть. Деревянная дверь начинала гнить, и бобеши, заметив это, слегка поморщилась. Она вздохнула, словно желая сказать: «Да, не такого я ожидала». Затем потянулась к ручке входной двери, но ее на месте не оказалось. Если бы дом умел говорить, он бы рассказал нам много интересных историй.

Как только бобеши попыталась толкнуть дверь, она распахнулась, и мы оказались лицом к лицу с очень крупной женщиной, толстой и круглой. У нее были ярко-рыжие волосы и толстые розовые щеки. Мне показалось, что они с мамишу были ровесницы.

– Вы что творите? Пытаетесь ввалиться в мой дом без стука?

Голос у нее был пронзительный и злой. Рыжая женщина плевалась словами и даже не подумала вытереть рот, когда слюна затекла ей в ямочку на подбородке.

Стоя с прямой спиной, бобеши ответила:

– Извините, но это мой дом. Я много лет жила здесь до войны. До…

Бабушка внезапно замолчала, чтобы собраться с духом.

– Мой сын Израиль Борнштейн… был председателем Юденрата, а это его младший сын…

Женщина резко перебила бабушку, завопив:

– Ты еврейка? И как же ты из печки вылезла, а, гадина? Тебя следовало поджарить вместе с твоими дружками! А теперь убирайся с моего крыльца, а то я полицию вызову.

И с этими словами захлопнула дверь бабушкиного дома перед ее же носом.

Глава 21

Тетя Хильда

В конце весны 1945 года перед маленькой пригородной железнодорожной станцией стояли две женщины. Высокий поляк с бледным лицом наклонился к ним с повозки и спросил:

– Одна из вас Хильда?

Мамина сестра, моя тетя, кивнула.

– Мне сказали отвезти вас, куда скажете. Подруга едет с вами?

Хильда Йониш путешествовала с девушкой по имени Эбигейл, которой с каждой минутой, проведенной на станции, становилось все больше не по себе. Хильда с недоверием осмотрела говорившего. От природы она не была осторожной, но пять лет войны, гетто и четыре лагеря смерти сделали свое дело.

– Агентство наняло меня, чтобы помочь вам добраться до места, мадам. Я без промедления доставлю вас обеих, куда скажете.

Он говорил об агентстве при Администрация помощи и восстановления Объединённых Наций (United Nations Relief and Rehabilitation Administration, UNRRA), одной из многочисленных организаций, которая помогала бывшим узникам концентрационных лагерей добраться домой.

Хильда с подругой уже совершили несколько пересадок и преодолели почти 500 км. Путь из немецкого Аушвица до железнодорожной станции в нескольких километрах от Жарки отнял у нее почти все силы, и чиновники из UNRRA обещали, что по прибытии ее будет ждать повозка. Голос у мужчины был добрый, располагающий, и Хильда почти неосознанно расслабила и опустила плечи.

– Меня зовут Никодим. Но для друзей я Нико. Вы, разумеется, тоже можете звать меня Нико, – и с этими словами он неожиданно подмигнул Хильде.

Ее плечи вновь напряглись. Хильда всегда привлекала внимание мужчин, а интуиция подсказывала ей, что намерения у него могут быть и не самыми честными. Но тут она вспомнила, на кого стала похожа. В первом поезде она заметила в окне отражение изможденной женщины. Только подняв руку, чтобы убрать со лба прядь волос, Хильда поняла, что эта костлявая и измученная женщина – она сама. От голода волос стало заметно меньше, а кожа побледнела из-за болезни. Этот мужчина всего-навсего хотел ее немного успокоить.

– Хорошо, – ответила она. – Абигейл в последний момент решилась поехать со мной. Нам нужно в Жарки. Вы знаете дорогу?

Хильде показалось, что Нико содрогнулся, но затем как ни в чем не бывало ответил:

– Конечно, конечно. Залезайте, дамы.

Нико попытался помочь им забраться на повозку, но девушки не обратили внимание на его протянутую руку и сами уселись на пустую скамью позади возницы. Стоило лошадям тронуться с места и покатить повозку по каменистой дороге, Абигейл ни с того ни с сего закричала:

– Стой! Пожалуйста, останови!

Она была чем-то напугана. Абигейл едва исполнилось 20, она была на десять лет младше моей тети. Война отняла у нее все, но связала их с Хильдой нитями невыразимого ужаса, и они стали одной семьей. Они подружились в Майданеке, концлагере под Люблином, что в 500 км к востоку от Жарки. Им удалось продержаться вместе до самого Бухенвальда. В одном из лагерей им поручили работу, о которой они не любили вспоминать. Женщин определили в Sonderkommandos. Под страхом смерти они должны были доставать из газовых камер тела женщин и детей, бок о бок с которыми они за несколько часов до этого стояли на перекличке. Тетя Хильда заталкивала тела в печь. В Майданеке их отправили упаковывать боеприпасы, как маму в Пионках. Идеальная работа для женщин с маленькими и ловкими пальцами.

– Я тут подумала… – шепнула Хильда Абигейл в первый день их знакомства.

Ее идея состояла в том, чтобы «случайно» не засыпать порох в каждую третью пулю. Абигейл побледнела. Она боялась, что кто-то заметит, как она перешептывается на рабочем месте. Но еще больше она боялась намеренно испортить вещь под строгим надзором у немцев.

– С ума сошла? – прошептала Абигейл в ответ. – А если нас поймают?

Хильда тихо засмеялась в месте, совсем не располагавшем к веселью.

– Если нас поймают? – переспросила Хильда и кивнула в сторону стоявших у двери охранников. – Дорогая моя, мы в концентрационном лагере Майданек. Спешу тебе сообщить: нас уже поймали.

Абигейл почувствовала, будто нарушая правила и рискуя жизнью ради спасения каждого третьего солдата, который сражается с нацистами, она снова оживает. Но еще больше ее будоражила мысль обвести вокруг пальца захватчиков. Так продолжалось несколько месяцев. Каждое утро Хильда и Абигейл плелись на работу, словно послушные овечки. И каждая третья их пуля выходила бракованной. И вот прошло два года, они сидят в повозке, объединенные всем тем, через что им пришлось пройти.

– Что случилось? – спросил Нико у Абигейл.

– Хильда, я люблю тебя, мы с тобой родственные души, – сказала она. – Но я не могу поехать с тобой. Ты возвращаешься домой, тебя там ждут.

Внезапно она осознала, что должна найти свой путь. Еще до войны ее двоюродный брат Адам уехал в Америку, может, ей удастся раздобыть визу и уехать к нему. Она добавила, что всю поездку не могла собраться с мыслями, но теперь отчетливо понимает, что оставаться с Хильдой будет неправильно.

– Моя судьба не здесь. Мне нужно было проделать весь этот путь, чтобы понять это. Я возвращаюсь обратно в агентство.

Слезы текли у нее из глаз, но голос звучал решительно. И несмотря на все протесты Хильды, Абигейл осталась непреклонна.

– Если ты с семьей когда-нибудь окажешься в Америке, найди меня. Я выйду замуж за богатого бизнесмена, буду ужинать у камина до неприличия вкусными блюдами, – сказала она, смеясь. – Мои дети будут петь веселые песни. Не те песни гетто, которые так нравились нам с тобой.

После грустного прощания Абигейл слезла с повозки и направилась обратно к станции. Тете Хильде показалось, что она заметила, как Нико смахнул с глаз слезы, прежде чем щелкнуть поводьями. Повозка покатилась к Жарки. После долгого молчания Нико наконец заговорил.

– Значит, вас зовут Хильда. Это я понял. Не хотите рассказать о себе? У вас ведь была непростая жизнь.

Хильда пришла в ужас от одной лишь мысли о том, как поведать кому-то, через что ей пришлось пройти. Ни в одном языке не найдешь таких слов, которыми бы можно было описать все то, что ей довелось увидеть.

– Да что я, – выпалила она в ответ. – Расскажите лучше о себе.

– Ладно, это можно, – с легкой улыбкой ответил Нико.

Хильда смутно припоминала, что когда-то давно и в ней была та же легкость, которую она видела в Нико. Он приехал из Кракова. В прежние времена он владел маленькой мастерской по изготовлению металлических изделий: делал инструменты и различное оборудование. Та мастерская была его мечтой. Он копил на нее много лет и даже убедил родителей вложить в нее свои сбережения. Но в один ослепительный миг мастерская превратилась в груду развалин. Бомбежка люфтваффе, немецкой авиации.

– Не подумайте, что я сижу тут и плачусь. Я понимаю, если сравнивать, мои проблемы – ничто.

Он остановил рассказ, ожидая, что Хильда скажет что-нибудь в ответ, но она молчала. Поэтому он продолжил и проговорил всю дорогу. Хильде нравилось слушать Нико, его голос действовал на нее умиротворяюще. Рядом с этим незнакомым человеком она чувствовала себя в безопасности, что случалось с ней редко.

Ее муж, Йозеф Выгоцка уехал в Америку много лет назад. Задолго до первых бомбежек, как только война забрезжила на горизонте, он собрал огромный чемодан и объявил, что уезжает. Обещал прислать Хильде и ее семье приглашение, но так этого и не сделал. Тете тогда было двадцать с небольшим, и она решила, что проведет остаток жизни в одиночестве. Но что-то в том, как Нико оглядывался на нее через широкое плечо, кивал и улыбался, рассказывая о своей жизни, пробудило в ней странное, почти незнакомое чувство. Надежду. Может, жизнь еще может начаться заново. Может. Между ними установилась ощутимая связь. Может, потому к концу поездки Нико и решил предупредить ее. До города оставалось всего несколько минут.

– Хильда, мне нужно вам кое-что сказать, – он глубоко вдохнул, словно напитываясь смелостью. – Ваш город… очень приятный город. Я раньше часто приезжал сюда по делам мастерской. В общем… Ваш город сильно пострадал во время войны. Надеюсь, вы понимаете…

– Я знаю, – перебила его Хильда.

Она помнила, как скверно выглядел Жарки. Она уже бывала там и видела последствия немецких бомбежек. Но Хильда жаждала увидеть людей, а не архитектуру. Она рассказала ему, что гестапо разрешила многим членам ее семьи остаться в гетто.

– Мой зять был важным человеком. Влиятельным.

Из гетто Жарки, «открытого» гетто, мамишу удалось тайно отправить на север, в Варшаву, несколько писем, чтобы поддерживать связь с сестрой. Хильда знала о папином положении в Юденрате.

– Хильда, послушайте. Немцы зачистили гетто осенью 1942-го.

Нико рассказал ей, что вся община была уничтожена. В городе не осталось ни одного еврея. Он оглянулся в тот самый момент, когда Хильда согнулась пополам, не в силах вынести этой новости. Тогда он натянул поводья и остановил телегу.

– Пожалуйста, скажите, что это неправда, – взмолилась Хильда.

Нико не мог ее успокоить. Все, что он мог, это рассказать ей безумную историю, которую слышал от знакомых из Ченстоховы: немцы выкосили всю общину, но одна семья все же вернулась.

– Кажется, их фамилия начинается с «Й», – он помолчал, а затем продолжил, – да, Йониш.

Когда шок от услышанного отступил, тетя вновь представилась:

– Нико, меня зовут Хильда. Хильда Йониш.

И она попросила ошарашенного возницу довезти ее до Жарки как можно скорее.

Глава 22

Призрачное лицо

– Бобеши, а почему мы всегда переходим улицу, когда приближаемся к серому дому на углу? – я задал этот вопрос, когда мы возвращались с городского рынка.

Бобеши покачала головой.

– Михаэль, скажу только, что с семьей, которая жила в том доме, произошло страшное. Мне не хочется к нему приближаться.

Я тогда еще не знал, что это был дом семьи Берицманов, той самой, которую за 5 лет до того расстреляли на кладбище в «Кровавый понедельник» на глазах у мамы.

– Кстати, о расстоянии, Михаэль, ну-ка пошевеливайся, нам еще идти и идти.

Путь нам и правда предстоял не близкий. По узкой пыльной дороге через густой лес. Бобеши шагала осторожно, чтобы не споткнуться о камень или корягу. Мы дошли до грунтовой дороги, ведущей к заброшенной ферме, которая с конца зимы стала нашим домом. После того как мы узнали, что дом Борнштейнов занят и не все поляки Жарки рады возвращению евреев, бобеши решила, что жизнь за городом будет безопаснее. Курятник на ферме за время войны сохранился лучше, чем дом. В садах уже цвели груши, даже не догадываясь о том, что их время еще не пришло, как будто специально для нас. С приходом весны на улице потеплело, и спать на соломе, брошенной прямо на землю, было даже удобно.

В надежде найти работу, бобеши, стараясь не разбудить меня, на цыпочках выходила из курятника, но я всякий раз просыпался. Мы существовали благодаря ее случайным заработкам. Она подметала улицу перед лавками и магазинами, мыла витрины и, как тогда в Аушвице, говорила мне на прощание:

– Жди здесь и чтобы ни звука. Обещаю, я вернусь к тебе, – и она всегда возвращалась.

– Можно мне завтра поиграть у Руфь? – спросил я, когда впереди показалась наша ферма. – Бобеши, я встану пораньше. Я не буду капризничать из-за долгой дороги, обещаю.

Мало кому в Жарки повезло так же, как нам. Мы не только выжили в Аушвице, лагере смерти, но дома нас ждали родственники. Как же Йониши удивились, когда открыли дверь и увидели нас, стоявших на пороге, оборванных и измученных. Бобеши удивилась ничуть не меньше. Я совсем не помнил Руфь, нашедшую убежище в приюте для сирот. Не помнил дядю Давида, дядю Сэма и дядю Моника. Тетя Циция была для меня чужой женщиной. И только дядя Муллек был похож на нас с мамишу: те же голубые глаза и все остальное.

– Да меня можно было бы принять за твоего отца. Правда? Малыш Михаэль? – поприветствовал он меня, когда мы с бобеши возникли на пороге.

И тут же осознав истинный смысл своих слов, дядя очень смутился. Я же постепенно привыкал к мысли, что папа и Самюэль покинули нас навсегда. Но все равно хотел к маме, и не хотел проводить все дни в одиночестве. Мне смертельно надоело сидеть в курятнике, пока бобеши мела улицы и площади. Иногда бабушка будила меня пораньше и отводила к Руфь.

Если честно, я был слегка зол на бобеши из-за того, что она отказалась переехать к Йонишам.

– Ой, Циция, не стоит, мы неплохо обустроились на ферме и нам нравится уединение, правда же, Михаэль?

По ее лицу я понял, что лучше промолчать, ведь никто не знал, что на самом деле мы живем не в доме. Йониши не были бабушке кровной родней. К тому же дяди, еще одна тетя и еще два дальних родственника и так жили под одной крышей в стесненных условиях. Поэтому он предпочитала быть сама по себе, даже если это означало, что большую часть дней ей придется оставлять меня в пустом курятнике.

Иногда, сидя в одиночестве, я грезил о том, что вечером мама и бобеши вместе пройдут по гравийной дороге, что вела к ферме. Я бы закричал: «Мамишу, ты вернулась!» и бросился бы навстречу маминым объятиям. Она бы подхватила меня на руки, даже не осознавая, что я уже слишком большой для этого, и стала бы целовать мне щеки и голову. Но в тот день было некогда предаваться мечтам. Бобеши закончила работу раньше обычного и вернулась за мной. Мы отправились на рынок, чтобы купить продуктов и приготовить особое праздничное блюдо для Шаббата в кругу маминых родственников. Нам нужно было прийти к ним до заката, чтобы зажечь свечи и поприветствовать субботу. Я любил проводить время с семьей. И тогда мне и в голову не приходило, до чего странно то, что столько родственников остались в живых. Немцы пытались «зачистить» город от евреев, но в тот вечер чуть ли не все стулья в доме Йонишей были заняты.

Мы забежали в курятник, и бабушка выдала мне чистые шерстяные брючки и белую рубашку из хлопка, на которые она копила две недели. Штаны, в отличие от тех, что мне выдали в Аушвице перед отъездом, были мне впору. Бобеши сказала, что я настоящий красавец. Одевшись, я чуть ли не вприпрыжку побежал к гравийной дороге, а затем по полузаросшей тропинке к дому Йонишей, предвкушая вкусный праздничный ужин. Солнце уже клонилось к закату. Подходя к дому, мы разглядели, как шестеро человек, стоя на крыльце, оживленно о чем-то беседовали. Один из голосов был мне хорошо знаком. Он был женским, и принадлежал не тети Циции, с ее низким и мягким тембром. Нет, то был высокий голос, услышав который, я чуть не упал.

– Муллек, да ты никогда не был таким стройным. Куда подевался твой круглый живот? Война тебе к лицу! – сказал знакомый голос.

Семья захохотала. Приблизившись, я разглядел, что дядя Давид обнимает женщину. Лицо ее я видел только в профиль. Но осанка, движение, голос… мамишу. Она вернулась, никто кроме меня в это не верил. А я знал, что она вернется.

– Мамишу! – завопил я что было силы. – Мамишу! Мамишу! – я рыдал и кричал одновременно.

Бобеши пыталась удержать меня за руку, но я вырвался и побежал. Вся семья наблюдала, как я мчался по Сосновой улице. Женщина оглянулась. Но с ее лицом было что-то не так. В том смысле, что оно было в точности похоже на мамино: небольшой подбородок, глубоко посаженные глаза. Но волосы и брови у нее были темные, словно внезапно возникшая рама вокруг картины. Она стояла там, будто призрак моей матери.

– Михаэль, мой Михаэль! – закричал мне призрак. – Иди ко мне, мой мальчик. Как же я хотела с тобой познакомиться! Я так часто о тебе думала, милый. Но я не твоя мама. Нет, малыш, я не твоя мама.

Я застыл как вкопанный, и женщина сама бросилась ко мне. Она протянула руки, словно собиралась крепко обнять меня, как это сделала бы мама. Даже пахло от нее, как от мамишу. Было в этом невероятном сходстве что-то жуткое. Жестом руки я попросил ее остановиться.

– Вы кто? – спросил я самым твердым голосом, на какой только был способен.

– Libling, ты меня не знаешь. Я тетя Хильда. Твоя мама была моей старшей сестрой и лучшим другом.

Она дотронулась до моей руки, и в этот миг подоспела бобеши.

– Здравствуйте, Дора, – сказала Хильда, с широкой улыбкой приветствуя бабушку, а затем снова обратила внимание на меня. – Я так долго мечтала увидеть тебя, Михаэль. Твоя мама рассказывала о тебе в письмах.

В тот миг я почувствовал, будто меня предали. Внутри все словно онемело. У меня отняли что-то важное. Меня обманули. Я понятия не имел, кто такая тетя Хильда. Кажется, ее имя пару раз мелькало в историях бобеши, но эта женщина была мне совершенно чужой. Однако несмотря на все это, когда женщина, не обращая внимание на мою истерику, притянула меня поближе, я ощутил почти забытое чувство безопасности. Бобеши оберегала мою жизнь любыми способами. Но уберечь мое сердце ей было не под силу. Я уткнулся лицом в грудь тети Хильды и горько заплакал. Когда же немного успокоился, она взяла меня за руку и повела в дом тети Циции. Бобеши присоединилась к остальным, которые ждали нас на крыльце. Она дала тете Хильде возможность успокоить меня, потому что понимала, что это нужно нам обоим.

– Михаэль, вижу, вы с тетей уже познакомились, – сказала Циция. – А теперь вместе с Руфь идите мыть руки. Время садиться за праздничный стол. Вот-вот начнем читать молитву, zeisele.

На кухне я умылся водой из таза, в надежде смыть следы слез. Было очень неловко из-за того, что я так разревелся. К тому моменту, как я появился в гостиной, взрослые уже начали читать молитвы. Свечи горели, и все вокруг погрузились в размышления. Это был не просто праздничный ужин. Это был во всех отношениях особый вечер. 7 мая 1945 года немецкий генерал, представлявший высшее командование страны, подписал акт о безоговорочной капитуляции Германии. Война в Европе завершилась. Нацисты были повержены.

Пока мужчины стояли и молились, раскачиваясь с пятки на носок, в животе у меня заурчало. В Аушвице я хорошо научился подавлять чувство голода, но здесь, в Жарки, оно причиняло мне физическую боль.

– Уже можно начинать есть? – шепотом спросил я тетю Хильду, которая настояла, чтобы я, как маленький, сидел у нее на коленях.

Мы только познакомились, но я точно знал, что она единственный человек в комнате, кто не станет на меня кричать за то, что я решил задать вопрос прямо посреди молитвы.

– Мне срочно нужно принести с кухни воду, – громко сказала Хильда.

Она вскочила со стула, подтолкнув меня на пол.

– Михаэль, пойдем, поможешь тете, – добавила она, подмигнув.

Затем она шепотом обратилась к Руфь, моей ровеснице, сидящей на другом краю стола:

– Руфь, то есть Кристина, милая, пойдем, поможешь мне, – уговаривала ее Хильда.

Но я знал, что Руфь откажется. Она почти никогда не отходила от матери.

– Ладно, мы скоро вернемся.

Мы зашли на кухню и, закрыв дверь, тетя Хильда протянула мне кусочек приготовленной для ужина лепешки. Я начал с краев. Было стыдно, но я не мог отказать себе даже в крошках. Не хотел я ждать окончания молитв.

– Только смотри, не выдай меня, Михаэль. Это будет наш с тобой секрет! – сказала тетя Хильда.

Она поцеловала меня в макушку, как делала мама. Я пытался не плакать, но глаза не слушались. Они вмиг заполнились слезами.

– Что такое, Михаэль? Ты знаешь, я видела все то же, что видел и ты. Мне ты можешь рассказать.

– Тетя Хильда, как вы думаете, мама еще жива? Почему бобеши уверена, что это не так? Мамишу обещала, что, когда нас освободят, мы обязательно снова будем вместе.

Хильда глубоко вздохнула. Я заглянул ей в глаза в надежде, что это заставит ее сказать мне правду.

– Пожалуйста, тетя Хильда. Что они вам рассказали? Куда увезли мамишу?

– Софи, твою маму, отправили в австрийский трудовой лагерь. Я не знаю, чем она так занималась. Твоей бабушке удалось разузнать, что в лагере случился пожар. Михаэль, лагерь, в который увезли твою маму, сгорел дотла. Никто из заключенных не выжил.

В этот момент глаза Хильды наполнились слезами.

– Libling, я и сама не знаю. Думаю, никто не скажет наверняка, была ли она на территории лагеря в момент пожара. Если хочешь услышать от меня, что однажды мама вернется домой, то я не могу убеждать тебя в обратном.

Мое сердце на мгновение сжалось. Тетя Хильда продолжила:

– Никто не мог предугадать, что я вернусь в Жарки. Но вот я здесь, и все мы здесь… тринадцать человек собрались за праздничным столом!

Она погладила меня по руке, и казалось, в тот момент Хильда тоже думала о маме.

– Михаэль, думаю, в этом мире нет ничего невозможного. Но сейчас давай просто воздадим благодарность за то, что имеем.

Она разрешила мне отщипнуть еще кусочек от лепешки и налила кувшин воды. Мы вернулись за обеденный стол, который временно переехал в гостиную. В столовой мы бы все не уместились.

Глава 23

Стук в дверь

– Я не могу больше ждать. Бобеши, ну пожалуйста. Можно мы уже пойдем?

Подошло обеденное время, и мне очень хотелось есть. Через две недели после семейного ужина бобеши разрешила мне остаться у Руфь с ночевкой. На ферме нас ужасно замучили комары. Я с нетерпением ждал возможности провести ночь вдали от насекомых под защитой окон и дверей. И к тому же тетя Хильда теперь спала на полу в комнате Руфь, и она обещала рассказать нам перед сном сказки уже после того, как тетя Циция уложит нас спать.

Вновь наступил Шаббат, поэтому все ужинали при свете праздничных свечей, а нам, детям, даже дали попробовать кошерного вина. Если честно, оно показалось мне отвратительным. Но мы с Руфь понимали, что нам оказывают огромную честь, поэтому всякий раз, когда чаша переходила в наши руки, мы подносили ее к губам и делали небольшой глоток. А потом облизывали губы, как после вкусного угощения.

– L’chaim! – повторяли мы. – За жизнь!

Во время праздничного ужина в Шаббат евреи всегда поднимают тост «L’chaim», но после всего пережитого эти слова обрели особый смысл. В ту пятницу под напором моих бесконечных уговоров бобеши согласилась отвести меня к тете Циции пораньше. Хотя сама сказала, что не может остаться на ужин.

– Циция, спасибо большое. Это так великодушно с твоей стороны, всякий раз приглашать меня к столу, но я ужасно устаю. Я поприветствую Шаббат дома (то есть в нашем с ней курятнике), и мне совсем не будет одиноко (ей будет очень одиноко). Спасибо, что пригласили Михаэля. Он так рад возможности побыть с вами, а я смогу подольше поспать утром.

Бобеши оставила меня с корзинкой весенних цветов на крыльце у родственников и попрощалась. Не буду лукавить. Я был рад немного отдохнуть от бабушки. После Аушвица она все время казалась мне грустной. А быть рядом с тем, кто постоянно грустит, очень тяжело. Я любил бабушку, но мне тогда и пяти не было, а в таком возрасте ребенку время от времени нужно веселиться.

Шаббат в кругу родственников прошел замечательно. Тетя Циция зажгла свечи и, трижды поманив к себе руками царицу-субботу, духовную конечно же, закрыла глаза ладонями. В этот самый миг, словно по команде, раздался громкий стук в дверь. Дядя Давид задул только что зажженные свечи. В соседних городках банда антисемитски настроенных хулиганов ходила по домам, выискивая евреев, вернувшихся из концлагерей, чтобы глумиться над ними, устраивать травлю, а иногда и избивать просто ради удовольствия. Если они добрались и до Жарки, то следы иудейского обряда раззадорят их еще больше.

– Циция, спрячь блюдо с халой в мешок с мукой! Давид, свечи! Задуть мало, спрячь, – дядя Сэм отдавал приказы так тихо, как только возможно. – Михаэль, Руфь, то есть Кристина, бегите в детскую и спрячьтесь там под одеялом. И чтобы ни звука. Марш!

Испугавшись интонаций дяди Сэма, я сперва застыл на месте, потом взглянул на тетю Хильду в поисках поддержки, но ее лицо ничего не выражало. Руфь схватила меня за рукав новой рубашки на пуговицах и потянула наверх в свою комнату. Я безотчетно нырнул под кровать, со всех сторон которой до самого пола свисало покрывало, превращавшее ее в идеальное укрытие. Пройдя через Аушвиц, вы быстро учитесь находить самое безопасные места. Руфь сделала все, как ей велели. Как всегда. Всхлипывая, она с головой укрылась одеялом. Руфь не притворялась, она часто плакала, если мамы не было рядом, даже если они просто находились в разных комнатах.

А на первом этаже наша семья металась в безумном тридцатисекундном порыве, пытаясь спрятать все, что могло навести на мысль об иудейском обряде. Наконец дядя Сэм открыл входную дверь.

Подробности того, что произошло далее, тетя Циция будет из раза в раз пересказывать еще много лет. За порогом стояли пятеро мужчин, для которых лучше всего подходило определение «озлобленные». Они прищурили свои и без того маленькие глазки, сжали челюсти так, будто готовились к драке, а кулаки приготовили еще до того, как дядя Сэм успел сказать «добрый вечер».

– Кажется, у кого-то тут праздник, – начал один из них. – Нам не нравится, что вы, еврейские крысы, веселитесь там, где вам больше не место.

Другой хулиган протиснулся в дом и метнул полный ярости взгляд на дядю Моника.

– Вы и ваши синагоги, ваши дьявольские свечи, призвали сюда врагов. Если немцев и можно за что-то благодарить, так за то, что они вышвырнули вас их Польши.

Следом за ним вошел третий незнакомец, схватил дядю Давида за ворот рубашки, и всем окончательно стало ясно, что они пришли драться, а может, даже убивать. Но в этот момент незваные гости встретили достойного соперника. Не для того тетя Хильда прошла Варшавское гетто и несколько лагерей смерти, чтобы терпеть оскорбления и жестокость со стороны пятерых обиженных жизнью соотечественников.

– Господа, кажется, вы ошиблись, – выйдя их кухни, где им с тетей Цицией было велено затаиться, сказала Хильда.

Она чуть не вздрогнула, увидев, до чего крупными оказались противники, каждый из которых был на голову выше ее братьев. У предполагаемого лидера банды на щеке было темно-коричневое родимое пятно странной формы и ядовитые глаза. Однако она уже приступила к воплощению своего плана, и отступать было поздно.

– Сомневаюсь, что здесь живут евреи, – Хильда плюнула на пол, желая тем самым выразить свое отвращение к подобной мысли. – Как раз напротив, мы такие же католики, как и вы. Моя племянница только что вознесла вечернюю молитву Святого Антиоха и убрала свои четки. Вот, взгляните сами.

И тетя Хильда провела незнакомцев в гостиную. К тому моменту их лица еще горели яростью, но кулаки они уже разжали. Хильда взяла со столика, стоявшего рядом с диваном, набор деревянных четок и с нежность поцеловала их.

– Пойдемте же, – подозвала она мужчин, стоя у подножия лестницы, ведущей на второй этаж. – Наша Кристина наверняка проснулась от всего этого шума. Она с радостью помолится за вас.

Дядя Сэм пришел в ужас от того, что эти люди поднимутся на второй этаж его дома, но отступать было некуда. Незнакомцы заходили в спальню к Руфь по одному и сразу же менялись в лице. Над кроваткой двоюродной сестры висело огромное деревянное распятие с фигурой Иисуса Христа. Я же беззвучно лежал в укрытии из покрывала.

Дядя Сэм и тетя Циция повесили на стену распятие сразу же после того, как привезли домой Руфь, первые осознанные годы жизни которой прошли в окружении монахинь. Они не хотели, чтобы столь резкая перемена в жизни дочери сопровождалась страхом или чувством вины, и беспокоились, что без религии, дававшей ей силы в приюте, она будет чувствовать себя потерянной. Они любили свою религию, всем сердцем почитали иудаизм, но дочь они любили больше. И потому для того, чтобы Руфь было спокойнее, они сохранили четки, которые ей дали с собой монахини, и даже поощряли вечерние молитвы к Иисусу.

– Зачем Вы повесили у нее над кроватью символ католицизма? – с отвращением в голосе спросил дядя Давид, в тот день, когда на стене появилось распятие.

– Это мой дом, и Руфь – моя дочь, – твердо сказала Циция. – Не хочешь здесь жить, никто тебя не держит. Но этот крест будет висеть там до тех пор, пока он нужен моей дочери.

И кто мог предугадать, что совсем скоро это распятие спасет нам жизнь?

– Господа, я понимаю причину вашего заблуждения. Раньше эту часть города занимала еврейская община. Дом пустовал, ну мы и подумали, что ему пропадать зря. Наши дома вблизи церкви сгорели во время бомбежек. Потому-то мы все здесь, живем там, где раньше жили евреи, и вновь Хильда наморщила нос с притворным отвращением. – Наверняка вам хочется услышать, как Кристина читает вечерние молитвы. Похоже, вам не помешало бы благословение.

И с этими словами она протиснулась через толпу смущенных мужчин, стоявших в детской с открытыми ртами. Я видел их через крохотные дырочки на шелковом покрывале, но оставался невидимкой для них. Хильда осторожно отогнула одеяло так, чтобы было видно только личико Руфь. В глазах у нее все еще стояли слезы.

– Что такое, Кристина? Тебя испугали чужие голоса? Все хорошо, радость моя. Мы просто хотим, чтобы ты хорошенько помолилась за этих людей.

Хильда склонилась к девочке и поцеловала влажную от слез щеку Руфь, а потом помогла ей встать. Руфь опустилась на колени у изножья кровати. Я боялся, что она заденет коленками покрывало, и тогда я пропал. Я не знал ни одной католической молитвы, говорил на чудовищной смеси из идиша, польского и даже немецкого, которому научился, слушая разговоры охранников и солдат. К счастью, Руфь вновь показала себя умной и прилежной девочкой. Она постаралась не задеть покрывало.

– Вседержителю, Слово Отчее, Иисусе Христе! Будучи Сам совершен, по великому милосердию Твоему никогда не покидай меня, раба Твоего, но всегда пребывай во мне…

Молитва оказалась очень длинной, но любая монахиня гордилась бы безупречным польским Руфь и тем, как она читала. Семья точно гордилась, потому что молитва девочки заставила одного из хулиганов прослезиться. Когда все закончилось, главарь банды принес свои извинения. Он объяснил, что немцам не удалось довести до конца то немногое хорошее, что они сделали для Польши, потому что кое-где евреи возвращаются.

– Мы только хотим дать понять любому, кто думает, что снова может безнаказанно вторгнуться в наши города в своих черных шляпах и длиннополых пальто, что он ошибается.

Тут вмешался другой незнакомец:

– Да, но вместо этого мы вторглись в дом добрых христиан. Да простит нас Господь!

Остальные последовали его примеру и принесли самые искренние извинения. Они обещали впредь не тревожить нашу семью. Последним комнату покинул главный. В дверях он оглянулся и сказал:

– До свидания, Кристина. Сладких тебе снов.

Руфь скользнула обратно под одеяло и дождалась, пока голоса удалившихся незнакомцев не растворились в вечерней тишине. Только тогда она свесилась с кровати, приподняла белое кружевное покрывало и, тихо засмеявшись, с легкой ухмылкой сказала:

– Вылезай, трусишка.

Мы пронеслись по коридору и спустились на первый этаж, где нас ждали остальные члены семьи. Выглядели они измотанными. Хильда с восторгом сказала:

– Милая, ты была бесподобна! Кристина-Руфь, твои молитвы сегодня достигли ушей Господа. Знаешь ли ты, что спасла всех нас?

Дядя Моник обратился ко мне:

– И как же забыть тебя, Михаэль! Где ты все это время прятался? Даже Хильда не поняла. Ты был в шкафу или под кроватью? Сидел тихо, как мышь!

Я сказал, что, затаив дыхание, прятался у Руфь под кроватью. Но о том, что чуть не рассмеялся, когда она начала читать молитву на чистом польском, я умолчал. Вскоре мы вновь сидели за праздничным столом. Мы не решились еще раз зажечь свечи, поэтому просто прочитали молитвы над вином и халой, а потом передали их по кругу, чтобы каждый попробовал. Когда дядя Моник потянулся за блюдом с едой, дядя Сэм остановил его.

– Вечер выдался незабываемый, – сказал он, сидя во главе стола. – Может, нам стоит ненадолго погрузиться в размышления и вознести молитву благодарности?

Не знаю, о чем по мысли дяди Сэма должна была быть та молитва, но я склонил голову, крепко зажмурился и несколько раз повторил про себя:

– Мамишу, пожалуйста, вернись. Мамишу, пожалуйста, вернись. Мамишу, пожалуйста, вернись

Перед сном я признался в этом Хильде, и она сказала:

– Милый, я молилась о том же. И знаешь что? Это желание объединяло всех, кто сидел за праздничным столом.

Глава 24

Желтая вспышка в Жарки

– А они меня даже не услышали! Бобеши, они стояли вот так близко ко мне, – и я, вовсю хвастаясь перед бабушкой, показал указательными пальчиками расстояние в несколько сантиметров.

Мне не терпелось поведать ей о вторжении в дом, поэтому я даже забыл пожелать ей Shabbat shalom (мирной субботы), когда на другой день дядя отвел меня на ферму. После ночи, проведенной на настоящей кровати, в настоящей спальне настоящего дома, субботний вечер в курятнике казался невыразимо скучным. Начавшийся дождь и протекавшая крыша, благодаря которой в углу курятника образовалась глубокая грязная лужа, не добавляли радости атмосфере.

– Вот это вечерок. Хорошо, что меня там не было, – как могла улыбнулась бобеши. – Я слишком стара для того, чтобы прятаться под кроватью, и слишком прямолинейна, чтобы лгать. Но знаешь, Михаэль, Шаббат ведь еще продолжается. Солнце не село. Присядь-ка со мной и давай прочтем хавдалу.

Так у нас принято прощаться с Шаббатом. Для бобеши это было важной частью обряда. Я вздохнул и последовал за ней вглубь курятника, где уже были приготовлены витые свечи.

– Baruch atah Adonai, Eloheinu melech haolam, borei m’orei ha-eish.

Сначала мы прочли молитву над огнем, а затем над ритуальными специями и вином. Его бобеши налила в старую керамическую чашку, которую кто-то выбросил в лесу неподалеку от фермы. У нас не осталось семейных реликвий, чтобы почитать Шаббат. После скромного ужина я укрылся шерстяным одеялом и быстро уснул на самодельном матрасе из соломы и подушке, которую мне дала тетя Циция. Прошлый вечер сильно меня утомил.

Спустя несколько дней я проснулся от того, что мой живот урчал от голода. Мне пришлось долго расталкивать бобеши, пока она наконец-то не вылезла из-под одеяла.

– Пойдем в город! Ты помнишь, бобеши?

В наш прошлый поход на рынок я впервые попробовал землянику. Бабушка остановилась перед фруктовой лавкой, которой руководил человек по имени Оскар, и на все оставшиеся у нее злотые купила мне кулек этих вкуснейших ягод. Бобеши очень за меня беспокоилась и любила смотреть, как я ем. Мой вес скорее соответствовал таковому трехлетнего ребенка. И несмотря на то, что я порядком вытянулся, мяса на костях по-прежнему было мало, а волосы не росли. Потому-то, когда бобеши увидела, как я умял за обе щеки целый кулек земляники, а потом сунулся в него носом, чтобы вдохнуть аромат, она пообещала, что мы вернемся и купим еще.

– Ладно, ранняя ты пташка, – вздохнула бобеши. – Я сейчас встану. Только дай своей старенькой бабушке полежать еще пять минут, а потом мы отправимся за ягодами.

Я согласился. Мне хотелось заслужить ее благосклонность, поэтому я решил вынести стоявшее в дальнем углу курятника зловонное ведро, которое мы использовали вместо туалета. Аккуратно вышел с ним на улицу и выплеснул содержимое на маковом поле. Но стоило мне вернуться, я снова начал расталкивать бабулю, пока она наконец-то не надела свой серый свитер, который взяла со склада в Аушвице. На ноги она натянула длинные коричневые чулки, скрывавшие вены, что словно синие молнии пронзали ее икры.

– Моего голодного мальчика ждет земляника, – устало проговорила она. – Пойдем.

До города было 30 минут пешком, по крайней мере в бабушкином темпе. Мы прошли гравийную дорогу, миновали каменистую и лесную тропу, усеянную корягами и выступавшими корнями деревьев, и вышли на пыльную дорогу, которая вела прямиком к нашему бывшему дому. Шли мы медленно, поэтому я развлекался тем, что собирал одуванчики, которые росли в высокой траве вдоль дороги. Я переплетал их между собой, стараясь сделать длинную гирлянду из цветов. И внезапно меня пронзило теплое и радостное чувство, будто кто-то окатил меня счастьем с головы до ног. Это случалось всякий раз, когда у меня в голове возникало яркое и почти осязаемое воспоминание о маме. Я вспомнил, что у нее был браслет из одуванчиков. Может, его смастерил Самюэль, а может и она сама, ведь мама любила яркие цвета.

«Капелька желтого цвета никогда не повредит», – кажется, я много раз слышал от нее эту фразу. «Одевайся как счастливый человек, – и будешь счастлива», – сказала как-то мамишу нашей соседке в Пионках, стоя перед окном и пытаясь уловить в стекле свое отражение, чтобы нарумяниться.

Я работал над гирляндой из одуванчиков всю дорогу до рыночной площади.

– Бобеши, смотри, какая длинная! – с гордостью сказал я, протянув ей свое творение.

– Ага, – большего восторга от нее было сложно добиться.

День был пасмурный, и Жарки выглядел довольно мрачно. Не знаю, откуда у меня было столько энергии. Но по мере приближения к центру городка становилось все очевиднее, что рынок разделяет мое оживление. Вокруг костела Святого Симона было не протолкнуться, и казалось, что весь город пришел за покупками. Конечно, в довоенные времена в нем проживало куда больше народу. Две трети населения Жарки были евреями, поэтому теперь большая часть города отошла в мир иной. Но в тот день город подавал признаки жизни. Перед фруктовой лавкой Оскара выстроилась очередь. Я с досадой взглянул на бобеши. Но она смотрела не на продавца земляники. Она внимательно следила за проезжавшей неподалеку шаткой повозкой, которую тянула лошадь в белых яблоках.

Я тоже взглянул на повозку. Присмотрелся повнимательнее. Заморгал, чтобы убедиться, что зрение меня не обманывает. Потом тяжело сглотнул и приготовился к очередному разочарованию. В повозке, радом с возницей, ехала женщина, как две капли воды похожая на мамишу. Но я не растерялся, как в тот раз, когда принял тетю Хильду за мамишу. Черты лица этой женщины точь-в-точь повторяли мамины.

Существует расхожее выражение, что человек может ощущать на себе чей-то взгляд. Судя по всему, именно это и произошло. Через пару секунд женщина повернула голову и посмотрела на меня, стоящего в толпе. В тот же миг она ударила возницу по руке. Он вздрогнул, из-за чего повозка покатилась быстрее.

– Останови! – услышал я сквозь гул толпы. – Останавливай! Останавливай!

Не дожидаясь, когда повозка остановится, женщина спрыгнула на мостовую. Она со всех ног бросилась ко мне через толпу. Я будто парализованный стоял там и держал бабушку за руку.

Мамишу?

Вероятно, она бежала секунд пятнадцать. Но казалось, что прошло намного больше времени.

– Михаэль, это я! Я! Это я! – кричала она, пробираясь через толпы людей, словно через густой лес. – Я вернулась! Это я! – все повторяла она, пока я застыл в своем неверии.

Волосы у нее поредели, а кожа со времен Аушвица пожелтела еще больше, но могу вам поклясться, что за всю жизнь мне не довелось увидеть ничего столь же прекрасного и умиротворяющего. Невозможно облечь в слова ту радость, которую я испытал, когда мамишу заключила меня в свои объятия. Это непередаваемое чувство. Если бы нам на двоих выпало больше горя, чем способен вместить в себя этот мир, то можно с уверенностью сказать, что в тот момент мы испытали нечто прямо противоположное. Нас захлестнула противоположность отчаяния.

Мамишу опустилась на колени и покрывала поцелуями мои щеки и лысую макушку. Бобеши обнимала нас. Она плакала. Я тоже плакал, никогда прежде я не слышал о том, что плакать можно и от счастья, а потому эмоциональное потрясение было ошеломительным во всех отношениях. Открыв глаза, я поднял голову с маминого плеча и увидел собравшихся вокруг нас людей. Из толпы вышла женщина и дотронулась до маминой руки. Я видел ее впервые, вероятно, она работала горничной в доме родителей еще до моего рождения.

– С возвращением, госпожа Борнштейн, – тихо произнесла она.

Она была не единственной, кого тронула сцена нашего воссоединения. Несколько человек прониклись чудом произошедшего и плакали. Ведь нам троим была уготована смерть.

– Михаэль, ты жив? Ты жив! – повторяла мамишу, словно не веря своим глазам. – Нужно было догадаться, – сказала она, на мгновение отстранившись, чтобы рассмотреть меня с головы до ног.

Она поправила на мне новую рубашку, так чтобы швы на плечах располагались симметрично. Я пришел в восторг. Нет на свете прикосновения нежнее, чем прикосновение матери. Мамишу покрывала поцелуями мою лысую голову. Затем вновь отстранилась, чтобы рассмотреть мое лицо.

– Ты же знал, что я вернусь к тебе, правда? – спросила мамишу.

Ее голубые глаза наполнились слезами.

– Да, – ответил я.

И вновь нежно уткнулся щекой ей в плечо. Я знал. Все это время я верил в то, что мама жива, и как бы я ни был поражен тогда, я знал, что рано или поздно мы встретимся. Ведь именно так все и должно было случиться.

Глава 25

Клуб выживших

Мне не терпелось отвести маму к родственникам. У ее братьев земля уйдет из-под ног. Может, я даже увижу, как они плачут от радости. Тетя Циция, мамина золовка, наверняка захлопает в ладоши и пустится в пляс от радости. Но счастливее всех будет тетя Хильда. Не прошло ни дня с ее возвращения, чтобы она не рассказывала мне о маме. Мы вместе надеялись, что придет день, и мамишу вернется. Но я точно знал: когда она появится в дверях, тетя Хильда потеряет дар речи.

– Как тебе удалось выжить? – голос бобеши дрожал от волнения.

Она стояла рядом с нами, утирая слезы.

– Я думала… Алида и остальные… Мы узнали, что тебя направили в австрийский лагерь. А потом услышали разговоры солдат. Они сказали, что тот лагерь сгорел до основания, Софи.

– Дора, пожалуйста. Не волнуйся. Да, все так. Меня перебросили в лагерь на территории Австрии, где продержали несколько месяцев. Но потом меня снова перевезли. И в день пожара меня там уже не было. Наверное, это везение, а может – чудо. Ну и кроме всего прочего, я же обещала Михаэлю, что мы еще встретимся. И я должна была сдержать обещание. Правда же, zeisele? – улыбнулась мне мама.

– Мамишу, я ей говорил! Говорил. То же, что и ты сейчас сказала. Помнишь, бобеши, я сказал, что она вернется.

– Да, милый. Говорил. Ты был непреклонен. Нужно было тебя слушать. Хотя сейчас уже не важно. Видишь? Вот, мама здесь. Она цела, и вы теперь всегда будете вместе.

Я ощущал восторг, нежность и защиту, когда мы рука об руку свернули с площади и направились к дому тети Циции. Мамишу сказала, что и не думала однажды вновь взять за руку свое дитя. Она молилась, но почти утратила веру в Бога, пока не увидела меня. Она все еще была матерью. Впервые за долгое время Бог ответил на ее молитвы. По дороге к дому тети нам столько всего нужно было обсудить.

– Мамишу, я так сильно заболел. Ты бы меня видела. Я взобрался бобеши на плечи, заглянул в окно и увидел, что там нет охранников. Мы зашли прямо через главный вход и легли на кровати. У меня была собственная кровать.

Я рассказал ей, как я впервые спал один, а когда мы проснулись, за окном все громыхало.

– Бобеши испугалась, а я нет.

Я поведал ей все, что помнил, о том, как мы тайком прокрались в лазарет Аушвица, и о том, как весь лагерь, даже женщины из нашего барака, построились в колонны. А потом они зашагали по дороге к лесу, и в конце концов над лагерем повисла тишина. Я рассказал ей о советских солдатах, которые спустя несколько дней после освобождения попросили нас снова надеть лагерную форму, чтобы сделать фотографии.

Мамишу рассказала нам о лагере в Австрии, где она, как и в Пионках, работала на военном заводе. Ей часами приходилось стоять перед огромным столом, заваленным крошечными частями оружия. Работа заключалась в том, чтобы очистить их от масла и подготовить к повторной сборке. Вновь пригодились ее маленькие пальчики. Там эсэсовцы относились к ней пристойно. Условия были получше, чем в Аушвице, но работать по-прежнему приходилось по 12–14 часов в день.

Потом ее перевели на другой оборонный завод. Она знала только, что ее везут в один из многочисленных австрийских лагерей, объединенных в одну систему под контролем центрального лагеря Маутхаузен. На второй или третий день пребывания в лагере она узнала, что на ее прежнем месте работы произошел ужасный взрыв. Военные заводы, со всем этим порохом и летучими веществами, собранными под одной крышей, были зонами повышенной опасности. Если бы ее не увезли оттуда, то скорее всего, она погибла бы, как и остальные.

– Михаэль, я каждый день думала о тебе, – сказала она.

Она все время спрашивала себя, как там бобеши и удается ли ей добывать для меня достаточно пропитания.

– Милый, нужно было догадаться, что ты будешь прятаться до последнего, – она сжала мою руку, пока мы шагали по дороге. – Ты – выживший.

Но больше всего маму поразила новость о возвращении тети Хильды.

– О да! Она нас всех удивила, – сказала бобеши.

– Сначала я подумал, что она – это ты, – добавил я.

Затем я объяснил, что вообще не помнил, что у меня есть тетя по имени Хильда.

– Она мне рассказала, что вы любили петь, когда были маленькими, а ваш папа, дедушка Мордекай, начинал кричать и злиться: «Софи, я так больше не могу! Идите петь на улицу, для Всевышнего! Он с радостью вас послушает, а папе нужно немного отдохнуть!»

Мама рассмеялась:

– Так и было, libling. И знаешь, что? Я и сейчас люблю петь!

Она на мгновение задумалась, а потом запела:

– Я снова с малышом Михаэлем… вы всегда будем вместе. Пойдем, расскажем об этом всем… Софи вернулась!

Мамишу была по-детски беззаботна. Кого-то раздражало ее чувство юмора, а кто-то считал его очаровательным. Думаю, на папу ее легкомысленность действовала как магнит. Держу пари, за это он ее и полюбил. Мама продолжала напевать, пока мы не свернули на Сосновую улицу, и тут от ее песни, улыбки и уверенности не осталось и следа. Ни с того ни с сего она ударилась в слезы. Закрыла лицо руками и зарыдала навзрыд. Я пришел в ужас. Бедная мама!

Поначалу я не понял, почему она плачет. Однако теперь мне кажется, что в тот момент наружу вырвалось скрытое в глубине ее души горе от утраты папы и Самюэля. Горе, которое она пыталась не замечать ради того, чтобы выжить. Но вновь увидев впереди свой старый дом, она не могла больше сдерживать чудовищную боль.

– Не грусти, мамишу. Не плачь.

И тогда бобеши тоже заплакала. Я был ребенком, а мои защитники рыдали у меня на глазах. Живот скрутило, и я стоял там абсолютно беспомощный. Мама и бабушка еще долго безмолвно обнимались и плакали. Я посмотрел на свои руки и увидел, что все еще сжимаю ту гирлянду из одуванчиков, с которой пришел на площадь. Не говоря ни слова, я подошел к ним и накинул переплетенные цветы на плечи мамишу, как если бы это был шарф. Она посмотрела на ярко-желтый подарок и улыбнулась. Слезы еще текли у нее из глаз, но я понял, что он ей понравился. Очень понравился.

Прошло еще несколько минут, прежде чем мама и бобеши утерли друг другу слезы и начали тихо переговариваться. В конце концов мы продолжили свой путь. Следующий шок мама испытала в тот момент, когда мы с бобеши прошли мимо нашего прежнего дома и направились прямиком к жившей неподалеку тете Циции.

– Что значит, там теперь живет кто-то другой! Это наш дом! Дора, а где же живете вы с Михаэлем? Где?

Но разговор о курятнике мог подождать. Для начала бобеши объяснила, что наш дом заняла полька, и съезжать она не собирается. А условия в городе таковы, что обращаться за помощью к полиции бессмысленно.

– Софи, послушай меня. Оставь все как есть, – твердо сказала бобеши. – Мы с Михаэлем нашли неплохое пристанище. Давай сейчас просто будем радоваться тому, что мы все снова вместе.

После выплеска эмоций прямо посреди улицы, у мамишу уже не осталось сил на то, чтобы оплакивать утрату собственности. И мы зашагали в сторону двухэтажного кирпичного дома тети Циции и дяди Сэма. Я чувствовал пульс мамишу, пока держал ее за руку: так быстро билось ее сердце. Ей очень хотелось вновь увидеть братьев и младшую сестру. Без стука она повернула ручку входной двери и просунула голову в дверной проем:

– A gutn tag? – спросила она. – День добрый.

В прихожей и гостиной ни души.

– Сэм, Хильда, Муллек? – дрожащим голосом позвала она.

Тишина. Никого не было дома. Разочарованные и обеспокоенные, мы сели на диван в гостиной и стали ждать. Но долго ждать не пришлось. Уже через пять минут мы услышали, как к крыльцу приближается хор знакомых голосов. Мамишу вскочила на ноги и бросилась в прихожую, а по другую сторону небольшого окошка в двери послышался громкий вздох тети Хильды. Сперва то был вздох ужаса. Кто-то пробрался в дом, пока их не было! Но ужас мгновенно превратился в радостное потрясение и удивление.

– Софи! Ты жива! – с этими словами, желая обнять сестру, распахнула дверь тетя Хильда. – Сестра, ты восстала из мертвых?

Позади тети Хильды выстроился настоящий парад из родственников, желавших своими глазами убедиться в истинности услышанного. Моник сказал:

– Софи, мы уже потеряли надежду! Думали, что увидимся только в мире грядущем.

Он закрыл лицо руками и, опустив голову, попытался остановить лавину слез. Давид и дядя Сэм тоже разрыдались. Как я и предполагал. Кристина-Руфь совсем не помнила мамишу, но это было не первое неожиданное воссоединение за последние несколько недель, так что она поняла всю важность момента.

– Твоя мама? – шепотом спросила она у меня.

Я с гордостью кивнул.

Мамишу обняла Хильду, остальных, а потом взяла на руки мою двоюродную сестренку.

– А вот и красавица Руфь, – с нежностью сказала она. – Я так по тебе скучала, малышка. Вы с Михаэлем, наверное, уже вовсю хулиганите.

– А я вас знаю, – гордо сказала Руфь. – Здравствуйте, тетя Софи! Но меня теперь зовут Кристина. Кристина-Руфь Йониш, – решительно проговорила она.

Мамишу озадаченно взглянула на Цицию и Сэма.

– Мы потом объясним, – засмеялись они. – Это история может подождать.

И действительно, ничто уже не имело значения. Когда тети и дяди ворвались в дом, чтобы дотронуться до маминых рук и щек, сжать ее плечи и убедиться, что это не сон, каждый из них нес на себе груз невообразимых воспоминаний и ужаса.

Тетя Хильда до последних дней не забудет безжизненные тела, которые вытаскивала из газовых камер, или пули, что упаковывала, содрогаясь от мысли, что однажды они пронзят сердце такого же еврея, как и она сама.

Руфь несла в себе мучительную боль разлуки с семьей и постоянной необходимости жить среди чужих.

Разлука с дочерью оставила в душах Сэма и Циции болезненные шрамы.

Моник, Муллек, Давид и его жена Гутя долгие годы прятались по темным чердакам без окон, и все спрашивали себя, удастся ли им еще хоть раз без страха пройти по залитым солнцем улицам.

Мамишу пережила ужас осознания того, что ее муж и сын умерли от удушающего газа в камерах Аушвица. Эта мысль мучила и бобеши.

Но тем вечером все мучительные мысли были отброшены, по крайней мере на время. Мы чувствовали то, что можно назвать Божьим светом.

За ужином я сидел у мамы на коленях, хотя был уже совсем большой. Кристина-Руфь сидела на коленях у своей мамы, как, собственно, и всегда. Улыбка не сходила с лица тети Хильды. Смеясь в кругу братьев и сестер, мамишу аккуратно вертела в руках гирлянду из увядших одуванчиков. Загляни кто-нибудь в тот вечер к нам в окна, вполне мог бы счесть нас обычной компанией людей, собравшихся на ужин. Но на самом деле то была невероятная во многих отношениях сцена. Война развела некогда сплоченную семью Йониш, и никто не ожидал, что однажды они соберутся вместе, но это случилось. Я, Руфь, ее двоюродный брат Илай и его родня тоже вернулись домой. На том ужине мы все должны были быть призраками. Но все мы выжили.

До Холокоста в Жарки проживали почти три с половиной тысячи евреев. Домой вернулось меньше тридцати. И почти все они были моими родственниками. Мы были элитным клубом выживших, которым вопреки всему улыбнулась удача.

Глава 26

Американская мечта

– Так, значит, здесь вы и живете?

Мама посмотрела на наш курятник так, словно это была нора в земле. Но у нас была крыша над головой. На участке имелся колодец с водой и небольшой ручеек, где можно было помыть ноги и прополоскать одежду. Вместо мебели у нас стояли перевернутые ящики из-под яиц, а солома, на которой мы спали, была относительно чистой и мягкой. Долгие годы в том курятнике не обитало ни одно животное, а потому внутри было так же свежо, как и снаружи. Я тогда не понял, почему мама пришла в такой ужас от нашего жилья, но она была просто потрясена.

– Как они могли смотреть мне в глаза, каждый из них, смеяться за ужином и говорить, как они меня любят, если позволили моему ребенку прозябать тут, как животному? Сами-то они спят по-королевски, на отдельной постели с одеялом, и завтракают они на настоящей кухне, а Михаэль, значит, здесь? – мама покраснела от злости.

– Нет, Софи. Не сердись на них. Циция и Сэм настаивали, чтобы мы переехали к ним. У Давида и Моника теперь есть квартира в Ченстохове, хотя они каждую неделю приезжают к Сэму по делам. Они умоляли нас поехать с ними в Ченстохову, но нам и здесь неплохо. По ночам тут тихо и спокойно. Мы с Михаэлем просто сидим, болтаем и слушаем ночные песни насекомых, правда же, Михаэль?

Бобеши посмотрела на меня. Я понимал, что она ждет ответ, который бы развеял неприкрытое разочарование мамишу. Она хотела, чтобы я кивнул и сказал маме, как здорово жить в курятнике и наслаждаться долгожданным уединением. Расстроилась ли бабушка, когда я ответил, что был бы совсем не против переехать в дом к Кристине-Руфь?

– Мамишу, может, мы просто вернемся туда и останемся? – спросил я.

Мама осмотрелась по сторонам, вероятно, отметив про себя, что места там и правда было больше, а условия лучше, чем в Аушвице. Она вздохнула.

– Михаэль, мальчик мой. Уже поздно, и день был долгим. Давайте просто ляжем спать, а утром еще раз все обсудим.

Но сказав это, мама продолжала бросать на бобеши гневные взгляды. Я вышел наружу, чтобы облегчиться у дерева. Вернувшись, я увидел, что мамишу уже свернулась калачиком на соломенном матрасе. Я заполз на свободное место перед ней и ощутил бесконечный покой и безопасность. Я задремал, глупо улыбаясь. Но стоило мне разобрать мамины слова, обращенные к бобеши, и сон как рукой сняло. Я продолжал лежать с закрытыми глазами и притворялся спящим.

– Он уже одной ногой в могиле, – шептала мама. – Почему волосы еще не отрасли? Прошло ведь уже 9 месяцев с тех пор, как его обрили в Аушвице!

Бабушка что-то ответила, но я ничего не услышал, потому что укрылся с головой. Через некоторое время мамишу сказала, что мы больше не можем оставаться в Жарки.

– Дора, здесь у нас нет будущего.

Судя по всему, бобеши была несогласна, потому что мама резко перебила ее:

– Нет, Дора!

Она считала, что мы не можем остаться. В противном случае будем влачить жалкое существование, как курицы, место которых мы теперь занимаем.

– Гоям мы здесь не нужны, большинство из них нас просто ненавидят. А я не хочу терять еще одного сына. Не хочу.

Я не понимал, о чем она говорит. Мне все нравилось. Высыпания на ногах и руках никак не проходили, и да, волосы на голове не росли. Но я был здоров и полон сил!

– Мы уезжаем. Это решено, вопрос только, когда. Дора, я не спрашиваю твоего разрешения, я зову тебя присоединиться к нам.

Должно быть, после этих слов я уснул, потому что больше ничего не помню. Утром бобеши выглядела расстроенной, а мама светилась от радости, что вполне соответствовало прекрасной погоде.

– Знаешь, Дора, у этого курятника есть свои плюсы. Останься мы вместе с остальными, то мой братец Сэм съел бы все, что мы купили, до последней крошки. А еще он настаивает на том, что будет дубить кожу прямо дома, в дальних комнатах!

Выйдя из укрытия, братья Йониши достали золото из тайников и на все деньги купили шкуры животных, чтобы подготовить их для перепродажи. Дело уже начинало приносить первую прибыль. Кожа для пошива обуви и пальто нужна была всем. Дяди начали зарабатывать хорошие деньги. Но мамишу относилась к затее вновь основать свое дело с презрением.

– Здесь, в этом городе-призраке? А эти химикаты для дубления… У них за домом пахнет трупом, который долго держали в хлороформе! – сострила мамишу. – Тут хотя бы свежо и тихо. Давайте будем наслаждаться этим, пока можем.

– О чем это ты? – спросил я. – Мы что, возвращаемся в тот дом на Сосновой улице?

– Вовсе нет, – таинственно ответила она.

И я заметил, как мама подмигнула бабушке, лицо которой выражало ярость.

– Неужели, Софи? – гневно спросила бобеши. – Ну ты же всегда была такой осторожной и рассудительной. А сейчас что, сошла с ума?

Я не знал, о чем спорят мама с бабушкой, но они обменивались туманными фразами и глубоко вздыхали. В чем-то их взгляды не сходились.

– Дора, поговорим о будущем, – упрашивала мамишу.

Она отчаянно пыталась уговорить бабушку переехать в Ченстохова к своим братьям. Ненадолго. А потом мы отправимся в Америку! Она говорила «Америка» с тем же выражением, с каким маленькие дети говорят «конфеты». Сказала, что Америка – самая удивительная и гостеприимная страна в мире. Я могу вырасти и открыть там свое дело.

– В Америке никто не может отнять у тебя твои честно заработанные деньги. Если у тебя есть дом, то никто не посмеет вытолкать тебя на улицу и поселиться в нем, Михаэль.

И пообещала, что там у меня будет еще море других возможностей, о которых здесь я могу только мечтать. Главное, достать необходимые для переезда в США документы. Надо отдать ей должное: мама даже суп из скипидара могла превратить в сироп. Если она загоралась какой-нибудь идеей, то ее глаза просто сияли. В ней просыпался «выживший»: стоило ей столкнуться с трудностями, как она, несмотря ни на какие преграды, тут же отправлялась на поиски счастья. Это настоящий дар. Думаю, он есть и у меня.

– Я хочу научиться делать шляпы! – с улыбкой сказала мамиши.

Не обращая внимание на бабушку Дору, она взяла меня за руки и принялась размахивать ими из стороны в сторону, напевая очередную песенку-экспромт. Я не понимал, что все это значит, но ее восторг был заразителен.

– А чему я буду учиться, мамочка?

– Чему захочешь, дорогой. В Америке ты сможешь делать все, что захочешь. Захочешь стать юристом? Станешь! А может, даже сенатором? – расхохоталась она. – Но сначала – в школу! Будешь сидеть там, пока синяки на попе не заработаешь, libling. Тебе выпал второй шанс, которого лишился твой брат.

Должно быть, ей было тяжело даже вскользь упоминать Самюэля. Мне стало жаль маму, потому что я увидел, как боль омрачила ее лицо. Так и закончилось наше веселье.

– Америка!

Мама сказала, что сначала мы на несколько месяцев отправимся в Ченстохову к дяде Давиду и дяде Монику. Она будет помогать им в их деле и немного подзаработает.

– Наконец-то я буду не только усердно трудиться, но и получать за это деньги, – с гордостью заявила она.

Но затем я услышал то, что мне совсем не понравилось. Бобеши с нами не поедет. Мое сердце разрывалось на части от мысли, что мне придется попрощаться с женщиной, которая оберегала меня в Аушвице и привезла обратно в Жарки. В лагере смерти мы спали на одной койке, а здесь, в Жарки – на одном соломенном матрасе. Но никакие мольбы не могли убедить бабушку последовать за нами.

– Libling, ты должен поехать с матерью. Я слишком стара для еще одного приключения, Михаэль. У меня нет сил путешествовать, а вы еще молоды и готовы начать новую жизнь.

Бабушка уже все решила.

– Милый, не пытайся меня переубедить. Мой дом в Жарки, здесь я и останусь.

Глава 27

На перепутье

Через несколько дней мы все собрались на ужин у дяди Сэма и тети Циции. На столе была грудинка, квашеная капуста и небольшой пирог с ревенем. Мне сказали, что мы отмечаем мой пятый день рождения, который прошел уже давным-давно, и потому в мою честь звучали песни на польском, идише и иврите. А в остальном это был обычный ужин, до тех пор, пока взрослые не начали рассуждать о планах на будущее.

Мы пережили Холокост. Но что теперь? И вот пришло время маме раскрыть все карты. В Европе война закончилась, но здесь, в Жарки, у евреев нет будущего. Куда бы ни приходили мои родственники, они чувствовали, что им не рады. Помимо тех жителей Жарки, кто с радостью восприняли новость о нашем возвращении, были и такие, которым наше присутствие не давало покоя. Мамишу запустила кампанию по переезду всей семьи в Америку. Теперь у них появилась долгожданная возможность сделать то, что они должны были сделать еще до войны: уехать.

Оказалось, что все мои родственники, кроме бобеши, уже думали об этом. Дяди сказали, что сначала им нужно свести концы с концами. Они успели заложить фундамент для своего кожевенного дела, поэтому нужно было сбыть часть уже готового товара.

– Я помогу! – воскликнула мама, не дожидаясь, когда они сами предложат ей работу.

– Ну, конечно, Софи. Лишние руки нам не помешают. Вы с Михаэлем можете пока пожить у нас с Давидом, в нашей ченстоховской квартире. Будете носить образцы кожи другим торговцам и узнавать, сколько они готовы заплатить, – сказал Моник, словно читая мамины мысли.

– Да, это будет здорово! – восторженно воскликнула она.

Я был с ней полностью согласен. Мы с мамишу вместе отправляемся навстречу приключениям. И тетя Хильда едет с нами. Мы поселимся в Ченстохове, где вся семья попытается сорвать джекпот на продаже небольшого кожевенного производства, чтобы начать все заново. Ченстохова был всего в часе езды на повозке, поэтому мы могли часто наведываться в Жарки.

Тем же вечером, вернувшись в курятник, мамишу упаковала то немногое, что у нас было, и приготовилась отправиться в путь на следующий день. Рано утром мы вместе с тетей Хильдой сели в телегу. Бобеши провожала нас, стоя на обочине, и махала нам вслед до тех пор, пока не превратилась в крошечную точку.

Воздух был влажный, и вся листва вдоль дороги серебрилась росой. Когда телега задевала длинные ветки, нас окатывал прохладный туман. Почти всю дорогу мы молчали, голоса наши еще не проснулись. Наконец лес расступился, и мы увидели впереди Ченстохова. Мне он показался большим городом. Я часто слышал о нем от старших родственников, и даже от Руфь, которая жила в местном приюте во время войны. Как и Жарки, Ченстохова сильно пострадал от нацистской резни и бомбардировок. В том городе был свой вошедший в историю «Кровавый понедельник». Но в отличие от Жарки, где после войны осталось 27 евреев, в Ченстохове выжившие собирались на специальные встречи. Когда мы приехали, в городе уже были зарегистрированы 1300 евреев. Многие оказывались там проездом, но большинство рассчитывали на возрождение еврейской общины, прямо там, в сердце Польши. Моя семья слабо в это верила. Мы просто хотели собрать побольше денег для переезда.

– Ну, вот и приехали, – сказал возница, остановив телегу перед серым бетонным зданием, где жили дяди.

Оба брата выбежали на улицу, чтобы поприветствовать нас.

– Добро пожаловать, сестренки! – сказал Давид и наклонился, чтобы поцеловать мамиши и тетю Хильду в обе щеки.

Он был самым высоким из братьев Йониш.

– Здравствуй, юноша, – с этими словами он протянул мне руку.

Мы поднялись на второй этаж и прошли в трехкомнатную квартиру, которая больше напоминала логово коллекционеров. На столах и стульях были сложены шкуры животных и куски кожи. В открытые настежь окна дул легкий ветерок, но даже он не спасал от резкого запаха дубильных веществ.

– Фу-у-у-у!

Я зажал нос и постарался не закашлять. Мамишу и тетя Хильда недовольно посмотрели на братьев, но что они могли сказать? Давид и Моник давали им крышу над головой и возможность. К тому же, детей у них не было, а потому они даже не подумали о том, какое воздействие на ребенка могут оказать все эти химикаты.

Как правило, еда сглаживает все острые углы, особенно среди людей, привыкших ценить каждую крошку, поэтому после плотного обеда, состоявшего из тушеной говядины и свекольного салата, запах уже не казался таким отвратительным. Взрослые снова заговорили о будущем, а я прилег отдохнуть на диван, все еще утомленный столь ранней утренней поездкой.

Я плохо помню время, проведенное в Ченстохове, но одно могу сказать точно: через несколько недель я заметно окреп. Волосы начали отрастать, потом выпали, и выросли заново. Тело сопротивлялось. Я начал набирать вес, а руки и ноги неуклюже торчали из рукавов и штанин, которые теперь были мне малы. Мамишу и тетя Хильда тоже окрепли: руки и ноги стали плотнее, а бедра снова по-женски округлились. В одном из лагерей тетя Хильда сломала зуб, и теперь у нее были деньги, чтобы его починить. Кожа у нее была здоровой, а волосы у обеих становились все гуще и плотнее.

Тетя Хильда прекрасно разбиралась в математике и бухгалтерском учете, поэтому в свободное время помогала мне с обучением. Они с мамишу по очереди присматривали за мной и помогали братьям в работе. Казалось, еще вчера я был круглым сиротой, а сегодня у меня было сразу две матери.

Не помню точно, сколько времени мы оставались в Ченстохове, с его относительно оживленными торговыми площадями и ателье, но где-то через полгода тете Хильде пришло письмо из заграницы. От старшей из сестер Йониш, Олы. Она с семьей проехала через всю Россию и спустя полтора года после начала войны оказалась в Японии. На самом деле ее спас известный японский дипломат Тиунэ Сугихара[10]. За все время войны этот отважный чиновник, вопреки воле своего правительства, выдал визы более чем шести тысячам евреев. И теперь Ола хотела, чтобы Хильда тоже покинула Польшу. Умная и стоявшая горой за самую младшую из сестер, Ола сказала Хильде ехать в Швецию, где она сможет сесть на корабль до Кубы. Этот путь к лучшей жизни казался Оле кратчайшим.

– Софи, поехали со мной! – умоляла ее Хильда, засовывая открытку в карман платья. – Ты, я и Михаэль! Мы поплывем на Кубу. А оттуда – в Америку!

Но у мамиши были другие планы. Она все время говорила о Мюнхене, где можно было получить визы в Америку.

– Там столько департаментов, – рассказывала она сестре и братьям. – Даже группа профессиональной переподготовки, там мы сможем освоить новые профессии, чтобы потом найти работу. И там есть школы, где Михаэля с радостью примут. Он сможет изучать иврит! Но перво-наперво его нужно показать доктору. Самое главное сейчас – его здоровье.

Наша новая цель привела меня в замешательство. Долгие годы «Германия» напрямую ассоциировалась у меня со «злом». Я не мог понять, как страна, которая развязала против нас войну, всего за какие-то несколько месяцев может стать безопасным местом, где мы обретем мир. Мамишу объяснила, что союзники восстановили разрушенный за время войны Мюнхен, и теперь там размещается множество организаций, готовых нам помочь. Они уже вовсю занимались поисками жилья и работы для перемещенных лиц. Вот так все и решилось. Сестрам вновь пришлось расстаться с надеждой на то, что однажды их пути еще пересекутся.

Но, прежде чем навсегда проститься с Польшей, мы все вернулись в Жарки, чтобы навестить Сэма, Цицию, Маллека и конечно же бобеши. Радость отъезда омрачалась горечью расставания, на этот раз нашего с бабушкой, потому что мы понимали, что больше не увидимся. Мы сидели рядом в столовой тети Циции, и я весь вечер держал бобеши за руку под столом. После ужина мужчины вышли в гостиную и принялись молиться, а я помогал тетям и маме убирать со стола. Я увидел, как мамишу наклонилась к бабушке и прошептала ей что-то на ухо, когда они помогали друг другу убирать стеклянные банки в шкаф.

– Ша! – ответила бобеши, пытаясь отговорить маму от того, что она затеяла.

Но это было бесполезно. Мамишу развязала фартук и положила его на стол.

– Прежде чем мы с Михаэлем покинем эту страну, мне нужно кое-что сделать, – громко сказала она подмигнувшей ей в ответ тете Хильде.

– Конечно, Софи, иди. Мы подождем, – сказала Хильда.

Прошло немало времени, прежде чем я узнал, что же в тот вечер сделала мама.

Глава 28

Все, что осталось

Мамишу набросила на плечи пальто и вышла в прохладную ночь. Быстрыми и легкими шагами она засеменила по улице. Мама бежала прямиком к своему прежнему дому. Он уже даже не был похож на ее дом; пять лет войны оставили свой след. С деревянного обрамления окон облупилась краска, входная дверь обещала сорваться с петель в любую минуту, а стекла на окнах были покрыты толстым слоем грязи.

Тем лучше для меня! – подумала мама, на цыпочках пробираясь по трехметровому проходу между своим старым домом и домом соседей. Сердце бешено колотилось, но она и не думала отступать, по крайней мере, пока не найдет то, зачем пришла. Темпераментная и не очень-то деликатная сторона маминого характера была готова лицом к лицу встретиться с женщиной, укравшей у нас дом, и подталкивала мамишу начать барабанить в заднюю дверь. Но к счастью, практическая сторона ее личности взяла верх, и мама бесшумно прокралась к цели по узкой тропе. Она встала прямо перед крыльцом у заднего входа, развернулась к саду и начала отсчитывать шаги:

– Eyn, tsvey, dray, fir, – проговаривала она про себя.

Когда ее муж только зарыл семейные драгоценности и деньги, найти тайник не составляло труда. Если, конечно, вы знали, где искать. Но спустя пять лет мамишу пришлось полностью положиться на старое доброе измерение. Израиль сказал, что сделал тринадцать или все же четырнадцать шагов? Мамишу сомневалась. Она несколько раз отсчитала шаги, на глаз прикинула расстояние до дома и соседского двора, и попыталась точно вспомнить, где относительно всех этих ориентиров был спрятан тайник.

Понимая, что семья очень волнуется, она опустилась на колени и принялась копать. Мама рыла землю голыми руками. Внезапно ее указательный палец пронзила резкая боль, которая заставила резко вскрикнуть. Ногти у нее до того ослабли от недоедания, что один из них чуть не оторвался. Мамишу крепко зажала палец другой рукой, чтобы остановить кровь. Ноготь причинял ей ужасную боль. Но времени размышлять об этом не было. Усилием воли она превратила боль в тупое оцепенение: то был проверенный способ усмирения агонии в Аушвице и иных сложных положениях. Мама продолжила копать и, хотя палец еще кровоточил, боли она не чувствовала. Она даже не заметила, что в окне соседского дома зажегся свет.

Мама копала все глубже, отбрасывая в сторону пригоршни земли. Наконец из-под земли показалось что-то твердое. При свете луны она разглядела джутовый мешок в импровизированном тайнике, который соорудил папа. Мы спасены. Мама знала, что в тот мешок отец спрятал достаточно злотых, чтобы мы могли начать новую жизнь в новом городе. За хрустальную вазу, золотые украшения, нитку жемчуга и прочие ценности можно выручить неплохие деньги, которых хватит и на мое обучение, и на приличную одежду. И она с новыми силами принялась копать, а потом потянула мешок за край. На очередном рывке ей удалось вытащить его из ямы.

Почему мешок такой легкий? Ее лицо покраснело. Она еще не заглянула внутрь мешка, но уже понимала, что произошло. Ее снова обокрали. Она представила, как находит во дворе своего старого дома большой камень и швыряет его в окно кухни. Затем начнет колотить в дверь, как безумная, с криками: «Воры! Бессердечные воры!» Но тут мама поняла, что украсть ее семейные драгоценности могла не только особа, ныне проживавшая в ее доме. Нацисты и местные вандалы обшарили дворы и подвалы еще до того, как евреев окончательно выселили из Жарки. Хотя, конечно, подобные рейды имели место и после исчезновения евреев.

Нужно было зарыть их под фундамент дома! Подушки безопасности больше не было, равно как и последних материальных напоминаний об их с папой совместной жизни. Очередной осколок ее разбитого сердца превратился в пыль. Она уже была готова швырнуть мешок на землю и уйти ни с чем, но остановилась. Мешок не был пуст. За полчаса работы в темноте у нее обострилось осязание. Она запустила руку на дно мешка и нащупала что-то витое и холодное. Тонкая ножка и широкий ободок – мамишу знала, что это. По правде говоря, в тот момент она бы предпочла золотые монеты. На несколько секунд мама ощутила невыносимую жалость к самой себе. Но тут же поняла, что держит в руках предмет, по ценности превосходящий целую гору банкнот и драгоценностей.

Она осторожно запустила руку в мешок и достала оттуда серебряный бокал для кидуша. Любой местный вор или нацистский головорез счел бы иудейский артефакт мусором. Но для мамишу он был величайшим сокровищем в мире. Солдаты Гитлера истребили миллионы евреев, но в ту ночь ей стало ясно, как день, что можно убить людей, но веру уничтожить невозможно. Вспомнив ужины в Шаббат и смех за праздничным столом, мамишу вернула бокал в мешок и, бережно прижав его к груди, с победной улыбкой на устах стала пробираться обратно к дому. Деньги можно заработать. Братья позаботятся о том, чтобы она добралась до Мюнхена. А вот семейный бокал для кидуша ничем не заменишь.

Но стоило ей свернуть за угол дома, как она услышала громкий щелчок. Через несколько мгновений перед ней возникло дуло пистолета.

Глава 29

Встреча на заднем дворе

– Попалась, свинья! – сказал мужчина, который целился мамишу прямо в лицо. – Что у тебя там? – спросил он, пистолетом указав на мешок.

Моли его о пощаде! Выхвати пистолет. Беги! Мама столько раз обманывала смерть: в «Кровавый понедельник», во время селекции у ворот Аушвица, в австрийском трудовом лагере. Она проехала сотни километров и вернулась обратно в Жарки, чтобы воссоединиться с сыном, который, как и она, ускользнул из лап смерти. И теперь она может погибнуть у себя на заднем дворе от рук соотечественника.

– Отвечай, женщина! У меня в обойме три пули, но мне хватит и одной, чтобы прикончить тебя.

Мамишу потеряла дар речи. Она слегка наклонила голову в попытке вновь вернуть телу возможность двигаться. Но и этого оказалось достаточно, чтобы луна осветила ее лицо.

– Софи? Софи Борнштейн? – спросил незнакомец.

Мамишу не ответила. Не могла. Но, должно быть, выражение ее лица подтвердило, что она и вправду Софи Борнштейн.

– Софи, это я. Помнишь? Лукаш Барош.

Она-то помнила. За год до начала войны ее муж, работавший бухгалтером, помог Лукашу выбраться из чудовищной неразберихи с деньгами, когда у его фирмы возникли какие-то сложности с банком. Еще она помнила, что он приходил к ним домой поздно вечером, потому что такому человеку не пристало иметь дела с евреями.

– Значит, ты вернулась, да? – спросил Лукаш.

Тут он понял, что все еще целится в мамишу. Опустил пистолет и извинился:

– Софи, я бы ни за что не вытащил оружие, если бы знал, что это ты. Я думал, это какая-то бездомная беженка ищет, чем бы поживиться.

Наконец-то дар речи и способность двигаться вернулись к маме.

– Лукаш, это мой дом. Ты же это помнишь, да? Я пришла забрать то, что схоронил Израиль. Тут ничего нет. Пустой мешок, – сказала она.

Лукаш казался безобидным, и она больше не страшилась за свою жизнь. Но она боялась, что он отберет ее бокал для кидуша, хотя бы для того, чтобы переплавить его на серебро. Лукаш покачал головой:

– Софи, так мало ваших вернулось. Дома в этом районе долго пустовали, вот некоторые из наших и подумали, что можно заехать и присматривать за домами, а заодно и поддерживать порядок в округе. Я живу здесь уже почти два года, – сказал он, кивнув в сторону дома наших бывших соседей. – Я просто решил помочь Иссе Олковски, – и на этот раз он кивнул в сторону нашего дома. – В войну нам пришлось нелегко, всем нам. Мы заботимся друг о друге. Софи, мне жаль, что твой дом занят.

А следом добавил с намеком в голосе:

– Ты же передашь от меня привет Израилю?

– Конечно, Лукаш, передам. Будь здоров.

Мамишу не хотелось продолжать этот разговор. И она не собиралась посвящать этого человека в обстоятельства своей жизни и свое горе. Ей просто хотелось вернуться к семье, добраться до Ченстохова, собрать вещи и навсегда уехать из этой страны. Она хотела сесть вместе со мной на поезд. Хотела наблюдать из окна вагона, как пейзажи Польши растворяются в дали и мечтала отпраздновать Шаббат в Америке. Однажды она поднимет бокал для кидуша, полный сладкого вина. Будущее виделось ей светлым. Она не понимала, что последней, но ужасающей преградой в жизни для меня станет тихий гул принятого обществом антисемитизма.

Глава 30

Город развалин

У меня в горле стоял ком размером с желудь, и я с трудом сглотнул, но помахал тете Хильде и бобеши на вокзале в Ченстохове. Перед этим мы же успели попрощаться с мамиными деловыми братьями. Бобеши не любила выезжать из Жарки, но согласилась на повозке доехать до города, чтобы проводить нас.

– Держи, zeisele, – со стоическими нотками в голосе сказала она и протянула мне ароматный бумажный сверток. – Откроешь в поезде. Будь осторожен в Германии. А я буду осторожна здесь.

Она, как обычно, была скупа на слова и эмоции. Мне хотелось подпрыгнуть и обнять ее, уговорить ее поехать с нами в Мюнхен. Но бобеши была «серьезной». Она просто хотела пожелать нам «счастливого пути». Тетя Хильда пришла совсем для другого. Она целовала меня в щеки, подбородок и нос.

– Чмок, чмок, чмок… – приговаривала она, осыпая меня прощальной нежностью.

– Куриный суп с lokshen в Америке лет, скажем, через десять? – спросила тетя Хильда у старшей сестры.

– Конечно, meyne lib, дорогая, – ответила мамишу.

И как завещала им мать, Эстер, они поклялись всегда смотреть вперед. Хильде вскоре предстояло отправиться в Швецию, а оттуда – на Кубу. Она надеялась, что финальной остановкой этого путешествия будет Америка.

– Ну что? Пойдем? – взглянула на меня мамишу, дав тем самым понять, что пора.

Я поднялся на платформу и помахал на прощание бобеши и тете с надеждой, что однажды увижу их снова.

– Shalom, zeisele, – прочитал я по губам бобеши.

На иврите у слова «shalom» есть три значения: здравствуй, прощай и мир. Я надеялся, что она имеет в виду последнее. Мысль о том, что она прощается со мной навсегда, была невыносима. Но так и получилось. В тот день я видел бабушку в последний раз. Мы не вернулись в Жарки, пока она была жива, и, насколько мне известно, там она и окончила свой век.

– Можно я открою подарок бобеши? – сказал я сразу же, как нашел в вагоне свободное место.

– Если бабушка разрешила.

Я разорвал сверток и расплылся в широкой и глупой улыбке. Внутри лежали красные, спелые ягоды земляники. Как бы тяжело мне ни было при мысли о разлуке с бобеши, я был в восторге от переезда в Мюнхен.

Мамишу собрала в отдельную сумку орехи, мед и прочие сытные вкусности. В другой сумке лежали все наши пожитки: три пары моих брюк, две рубашки, пять пар носков и белье; мама везла с собой нижнее белье, шляпку, одно хлопковое платье в цветочек, сшитое специально для нее тетей Хильдой. Там же был упакован и бокал для кидуша.

Мы ехали целый день, сначала на юг до Кракова, а потом на запад, в сторону Чехословакии. В конце концов мы пересели на поезд до Мюнхена. Поздно вечером, когда я уже спал, положив голову маме на руку, мы прибыли на вокзал. Она разбудила меня, и я приподнялся на колени, чтобы выглянуть в окно, когда поезд подъехал к станции в Мюнхене. После маминых рассказов об этом городе я ожидал большего. Может, она тоже. Но мы ничего друг другу не сказали. Просто спустились на перрон и по указателям вышли на одну из главных прилегавших к вокзалу улиц.

Мы направлялись к небольшому лагерю для перемещенных лиц. Мама связалась с Обществом помощи еврейским иммигрантам (Hebrew Immigrant Aid Society, ХИАС), одной из организаций, которая помогала выжившим встать на ноги после войны. В лагере нас уже ждали. Эта часть Мюнхена была под контролем американцев. Но чтобы добраться до места, нам пришлось пройти по темным улицам и аллеям, на которых высились шестиметровые горы из кирпича и бетона, кое-где практически перекрывавшие проход. Этот город не был столицей Германии, но он был центром нацистского движения, а потому стал мишенью для бомбежек авиации союзников. Беспощадные ковровые бомбардировки Мюнхена практически не оставили камня на камне от многовековой неоклассической и ренессансной архитектуры. Большую часть исторически значимых зданий города нацисты заняли еще в начале войны. Дворец, где некогда жил король Баварии, был превращен гестапо в тюрьму; как и многие другие великолепные объекты, он был разрушен во время воздушных налетов.

Лязг рабочего оборудования раздавался даже поздно вечером: могучий зов прогресса в городе, что стремился к восстановлению. На всех улицах, по которым мы шли, разрушение оставило свой след. Кое-где еще теплилась жизнь, а некоторые переулки были пугающе заброшены.

И был еще другой звук.

– Es wird spät. Werden wir jetzt nach Hause gehen?[11]

Это был ничем не примечательный диалог случайных прохожих. Но они говорили по-немецки, на языке, который в моем сознании отныне был неразрывно связан с Аушвицем. Уловив звуки немецкой речи, я мгновенно услышал грохот марша начищенных кожаных сапог, которых и поблизости-то не было. Меня затрясло, я принялся оглядываться, опасаясь увидеть позади охранника-эсэсовца. Я не спрашивал, но думаю, мамишу почувствовала нечто похожее. Последний раз немецкую речь мы слышали за несколько месяцев до прибытия в Мюнхен, еще до того, как нацисты бежали из Польши.

Пока мы бродили по улицам, мама развернула карту города.

– Ага! – воскликнула она, указав на здание с огромной вывеской с названием лагеря.

Лагерем руководила Администрация помощи и восстановления Объединённых Наций. На высоком каменном выступе у входа в здание развивался флаг США. Все всякого сомнения, это было то место, куда бездомный иммигрант мог обратиться за помощью. Сам лагерь представлял собой комплекс из четырех или пяти бетонных зданий. Мы вошли в помещение, которое приняли за главный офис, и тут же услышали шум. Учитывая поздний час, это показалось странным. Неподалеку суетились женщины в пальто поверх ночных рубашек. Они выглядели взволнованными. Некоторые оживленно что-то обсуждали, а кто-то плакал. В центре зала за деревянным столом работники тоже разбились на группы и тихо, но оживленно жестикулируя, о чем-то беседовали.

– Она плакала пять дней подряд. Кто-то должен был все время быть рядом с ней! – сказал один из работников.

– Я знал, что она в отчаянии, но я не думал, что она решится на что-то подобное, – добавил другой.

Женщины успокаивали рыдающих детей, которые лучше меня понимали, что там происходило. Мамишу попыталась заслонить мне глаза и закрыть уши, чтобы я не вслушивался в разговоры. Через несколько минут мы услышали вой сирен.

Очень милая сотрудница Службы помощи заметила нас с мамой, сидевших в углу, где меня пытались уберечь от царившей кругом суеты. Она подошла к нам и представилась. Ее звали Талия. Затем она провела нас в приемную и зарегистрировала. Талия ничего не сказала ни о том, что творилось в фойе, ни и о том, что же такое произошло перед одним из зданий, из-за чего пришлось вызывать полицию и скорую. Она просто записала наши данные, сказала, где мы будем спать, и спешно провела в нашу комнату. Девушка сказала, чтобы мы чувствовали себя как дома.

Когда же мы наконец-то легли спать в огромном помещении, где рядами стояли койки на стальных каркасах, наши соседки принялись делиться трагическими сплетнями.

– Она не хотела жить без мужа и детей. Все повторяла и повторяла мне это. Нужно было догадаться.

– Ирит, положа руку на сердце, будь у меня ее отвага, я бы поступила точно так же. Гольда сейчас на небесах, обнимает своих малышей. А где я? На этой печальной земле, совсем одна, схоронив всех родных!

– Шошанна, прекрати немедленно! Как у тебя язык поворачивается говорить о таких жутких вещах. Вот скажи мне, ты пережила два года мучений и издевательств в лагере смерти только для того, чтобы самой лишить себя жизни? Тебе подарили второй шанс! А ты хочешь отказаться от него и сигануть с крыши? – сказала женщина в ночной рубашке в голубую полосочку, которую она явно за кем-то донашивала.

Ее крупная грудь выглядывала из глубокого выреза. Женщина по имени Шошанна засмеялась.

– Ну, я про крышу ничего не говорила! Я бы спрыгнула с моста, может, в какую-нибудь живописную неглубокую речку. Или разжилась бы баночкой снотворного. Это намного более комфортный способ уйти, – ответила она с озорной улыбкой.

Но маме этот разговор отнюдь не показался забавным. Как она рассказала мне позже, в ту ночь она поняла, что ей придется беспокоиться не только о том, как бы заработать денег и достать визы. Она боялась, что и к нам незаметно подкрадется депрессия. Ведь мы оба повидали столько ужасов. Засыпая, она тихо напевала мне на ушко песню, казавшуюся знакомой:

– Не думай, будто это твой последний путь, тропа еще не пройдена…

И то был не конец нашего путешествия. А только начало. Но вот в чем беда: оно не излечило наших разбитых сердец. Огромное количество людей в Германии по-прежнему ненавидели евреев, и день, когда мне напомнят об этом чудовищном и жутком факте, стремительно приближался.

Глава 31

Темная сторона Мюнхена

Несмотря на столь неприятное начало, в лагере для перемещенных лиц нам жилось совсем неплохо. Там никогда не переводились чистые простыни и вода в ванных комнатах, где можно было помыться и постирать одежду. Еще там была столовая, где сотни людей питались абсолютно бесплатно. Я ел с жадностью. Мои отношения с едой крепли день ото дня. Увидев на прилавке или в столовой лагеря чашу с фруктами или пачку сладостей, я просто не мог спокойно пройти мимо. Порой живот начинал болеть от того, как много я ел.

Мамишу в первую очередь интересовала учеба, а не еда. Она записала меня в школу при лагере и пересмотрела свои собственные планы. Возможностей было не счесть. Агентство, помогавшее евреям устроиться на работу, предоставило ей множество вариантов: от киномеханика до швеи. В конце концов она вернулась к первоначальной идее делать шляпы. Уже через неделю пробные образцы шерсти, ленты и разноцветные перья у нее в руках стали превращаться в поистине удивительные изделия.

Каждый день рано утром она отправлялась на учебу, а я вместе с другими детьми садился в огромной аудитории, где нас разделяли по возрасту и языку, и учился. Большинство родителей считали, что образование даст нам билет в лучшую жизнь. Я терпел занятия в школе, а мама терпела лагерь, но стремилась встать на ноги.

Чувствую своим долгом еще раз отметить, что даты и время едва ли поддаются запоминанию. Шестилетнему мальчику три для могут показаться тремя месяцами, и наоборот. А потому я не могу точно сказать, сколько времени мы провели в мюнхенском лагере, но помню, как обрадовалась мамишу, когда узнала, что у нас будет отдельное жилье. Мюнхенское отделение ХИАС помогло маме снять однокомнатную квартиру на втором этаже ветхого дома, недалеко от центра города. В ХИАС подготовили все необходимые документы и оплатили первый месяц.

– Она наша! – сияя от радости, воскликнула мамишу, когда мы разложили свои немногочисленные пожитки.

Мы зашли в здание на Агнессштрассе, и впервые оглядели наш новый дом. В углу комнаты стояла небольшая кровать и коричневый диван с протертой обивкой. На нем я и спал, то был мой личный диван.

Одной из сторон в договоре выступала ХИАС, поэтому мы забрали в агентстве ключи, так и не встретившись с хозяйкой. Не уверен, что мамишу отказалась бы от этой возможности, если бы сначала пообщалась с владелицей квартиры, но она точно подумала бы дважды, прежде чем подписать договор.

– Я просто пришла поздороваться и сказать, что живу на первом этаже, на тот случай, если вам что-нибудь понадобится, – сказала женщина, постучавшаяся в дверь через пять минут после того, как мы разложили свои вещи.

Она сказала, что ее зовут Рене Мюллер. У мамишу перехватило дыхание. Хозяйка оказалась стройной женщиной с острым носом и суровым выражением лица. На ней был костюм – бежевый пиджак с юбкой, а каштановые волосы были аккуратно подстрижены под мальчика. Не строгий внешний вид так испугал мамишу, а кулон: на шее у женщины висела золотая цепочка с крупным золотым изображением свастики. Мы с мамой видели этот нацистский символ чаще, чем луну на небе. Любой, кто его демонстрировал, посылал миру недвусмысленное послание: «Я ненавижу евреев».

Фрау Мюллер заметила реакцию мамишу, но не извинилась. Она с нежностью дотронулась до острых краев золотого символа.

– Что ж, как я и сказала, буду за вами присматривать.

– Конечно, очень мило с Вашей стороны, фрау Мюллер. Danke schön, спасибо, – старательно выговаривая немецкие слова, сказала мама.

Она изо всех сил старалась улыбаться, пока не закрыла дверь и не заперла ее на замок.

В квартирке кухни не было. Работники ХИАС сказали, что хозяйка предлагает арендаторам готовить у нее.

– Судя по всему, мы часто будем устраивать тут пикники! – громко сказала мама и широко улыбнулась. – Давай-ка раздобудем коврики, а потом ты поможешь мне помыть окна в нашей новой квартире, Михаэль.

Оставалось неясным, почему фрау Мюллер решила впустить к себе домой евреев-иммигрантов? Зачем ей вообще нужно было сдавать комнаты евреям? Мама не знала. Я не удивлюсь, если у нее в голове пронеслась мысль бежать оттуда немедленно. Дядя Сэм, тетя Циция и Руфь как раз приехали в Мюнхен с деньгами, вырученными от продажи кожевенного предприятия, и сразу же сняли квартиру. Они жили примерно в пяти километрах от Агнессштрассе, и обязательно приютили бы нас. Но, как и всегда, мама решила извлечь из сложных обстоятельств как можно больше пользы. Поэтому мы остались.

Утром мама взяла меня за руку и повела записывать в еврейскую гимназию, располагавшуюся на той же улице. Все учителя там с утра и до обеда говорили только на иврите. Для меня это стало сущим наказанием. Я немного говорил на иврите, но идиш, польский, а теперь даже немецкий были мне ближе. Я умолял мамишу не отправлять меня туда.

– Я буду как дурак! Я ничего не пойму, мамишу! Надо мной все будут смеяться! – говорил я, пока она тянула меня вверх по ступеням к дверям гимназии.

– Михаэль, радость моя, – я знал, что уговоры бесполезны, – ты умный мальчик. Ты быстро все выучишь. А потом тебе самому понравится! Мы будем говорить друг с другом на иврите. Твой папа гордился бы, если бы увидел, как ты входишь в эти двери.

Я ужасно волновался из-за школы, но еще и из-за дурацких волос, которые упорно отказывались расти густыми и красивыми. Почти сразу после приезда в Мюнхен мы отправились к доктору, и он сказал, что я страдаю от серьезной формы авитаминоза, который, в свою очередь, вызвал болезнь под названием цинга. Я хорошо питался и принимал витамины, но тело еще не восстановилось окончательно.

Мамишу, некогда славившаяся своей добросердечностью, теперь сконцентрировалась на переезде в Америку, и времени на сочувствие у нее не осталось. Она просто поцеловала меня в щеку, поправила воротник рубашки и подтолкнула вперед.

– Малыш, все будет хорошо. Ты очень красивый!

Мы прошли через поражающие воображение двери, и открывшийся перед нам коридор немыслимых размеров сразу же нагнал на меня страху. Еврейская гимназия в Мюнхене оказалась просто гигантской! В этот район приехало много евреев, и многие из них надеялись иммигрировать в Палестину. Изучение иврита они ставили во главу угла. Я до сих пор не понял, зачем мне нужно было учить его, если мы собирались иммигрировать в Америку. На мамишу здание произвело огромное впечатление. Когда мы зашли в кабинет директора, женщина откинулась в кресле и с гордостью сказала на прекрасном иврите, что я стану отличным дополнением для их школы. Меня приняли, хотел я того или нет.

Когда же мы вернулись домой, фрау Мюллер сидела на крыльце. Она была там и утром, смотрела, как мы уходили. Мы редко разговаривали. Обычно она только молча кивала, когда мы проходили мимо.

Через два дня был мой первый день в школе, и мы вышли из дома раньше обычного. У мамишу было занятие в группе профессиональной подготовки, а ей еще предстояло отправить меня на учебу. Мы торопливо спустились по узкой лестнице и вышли на улицу. Фрау Мюллер, разумеется, уже ждала нас на своем посту.

– Entschuldigen, прошу прощения, – сказала мама. – Я ужасно неуклюжая. Мы сегодня немного торопимся.

Но фрау Мюллер молча сверлила нас взглядом. По крайней мере, у меня создалось именно такое ощущение. Мы изо всех сил старались не обращать на нее внимания.

– Мама, ну пожалуйста, почему ты не можешь проводить меня до школы? – умолял я.

– Михаэль, мы теперь оба учимся. Смотри, libling, – и она указала в конец улицы. – Твоя школа всего в нескольких кварталах отсюда. А мне тоже нужно на занятия. Они начинаются через пять минут.

И с этими словами она заглянула под поля моей серой шерстяной кепки, поцеловала в щеку и исчезла из виду. До школы мне предстояло дойти самостоятельно. Идти было недалеко. Я шел так быстро, как только мог. Но в нескольких сотнях метров от гимназии, когда прохожим уже стало окончательно ясно, что я направляюсь в еврейскую школу, откуда ни возьмись появились эти два мальчика. Им было лет по двенадцать, и они подбежали ко мне с криками «Еврей!». Они принялись по очереди толкать меня, и мне стоило немалых усилий удержаться на ногах.

– Разве мы не должны мыть подмышки мылом, сделанным из твоего жира вместо того, чтобы смотреть, как ты расхаживаешь по нашим улицам? – издевался первый.

Тут второй сорвал с меня кепку. Осознание, что все вокруг видят мою уродливую голову, оказалось больнее любого удара. Я никогда не забуду, как ядовито они засмеялись и какими словами оскорбляли, когда увидели мои редкие, торчащие во все стороны вьющиеся волосы.

На улицах Мюнхена подобные сцены повторялись с завидной регулярностью. Предугадать, где и когда я нарвусь на неприятности, было невозможно. Даже через год, когда волосы снова отрасли, меня дразнили, потому что я набрал лишний вес. Достаточно было просто открыть рот, и еврейский акцент сразу же меня выдавал. И поблизости всегда оказывались немецкие ребята, чтобы напомнить мне, что я – никто.

Но самый болезненный удар мне нанес взрослый, когда я этого совсем не ожидал.

Глава 32

Фрау с кулоном-свастикой

Иногда мамишу уходила из дома одна на «секретное задание». Она приторговывала на черном рынке: покупала у патрулировавших Мюнхен американских солдат «предметы роскоши» – сигареты и чулки, а потом перепродавала их в местные магазинчики. Чтобы не попасться, она долго делала вид, будто выбирает в лавках товары, а на самом деле просто ждала, когда рядом не будет покупателей. Она часто задерживалась допоздна. Я очень боялся, что ее арестуют, и нас снова разлучат. В такие вечера, когда ее не было дома, я засыпал со слезами на глазах.

Порой, если мама знала, что задержится, она отправляла меня к дяде Сэму и тете Циции. Идти туда было далеко, поэтому я добирался автостопом, не без маминой помощи. Такое случалось часто. Мне больше нравилось проводить время в гостях у семьи, нежели дома в одиночестве волноваться за мамишу.

– Сегодня мне нужно будет уйти. Могу задержаться, – сказала она мне одним весенним утром 1948 года.

Мне было восемь. Над Мюнхеном сияло солнце, и я расстроился, что проведу этот ясный день без мамишу. Я скорчил недовольное лицо и захныкал:

– Ну, можно мне хотя бы пойти поиграть к Руфь?

– Милый, я как раз сама хотела это предложить. Да, ты проведешь с ними день и останешься на ночь. А завтра утром, перед школой, я тебя заберу.

Я сразу же бросился к шкафу, где специально для таких случаев у меня был заранее собран мешок с вещами. Оставалось только положить туда зубную щетку, и готово. Мамишу проводила меня на улицу и помогла поймать машину.

– Entschuldigen, фрау Мюллер, – сказала мама, когда мы спустились по крыльцу.

Хозяйка посмотрела на нас и молча кивнула, как всегда.

Рядом с нашим домом на Агнессштрассе движение было весьма оживленное, и мамишу довольно быстро поймала мне попутку. Машина с открытым верхом, похожая на джип, остановилась у тротуара.

– Подбросить? – спросил дружелюбный водитель-немец.

Он был маминым ровесником и обладал ничем не примечательной внешностью: темные волосы, коричневые глаза, тонкие усики, аккуратно разделенные посередине, как тогда было модно. Мамишу обрадовалась тому, что ей удалось так быстро найти машину. У нее впереди был долгий день.

– Это было бы замечательно, спасибо!

Мамишу подвела меня к пассажирскому сидению машины и помогла забраться внутрь.

– Сегодня поедет только он. Это мой сын, Михаэль. Ему нужно добраться до дома тети и дяди.

И она объяснила, где живут дядя Сэм и тетя Циция, поинтересовавшись у незнакомца, может ли он подбросить меня прямо до их дома.

– Не проблема, – ответил он. – Евреи? – спросил он скорее с интересом, нежели с презрением.

– Да. Мы евреи, – ответила мама без тени сожаления. – Я же могу вам доверять?

– Разумеется, – улыбнувшись мне, ответил он. – Я позабочусь о… Михаэле? Не волнуйтесь. Сегодня отличный день для поездки. Это я должен вас благодарить, за то, что вы меня остановили.

День стоял чудесный. Проехав по усеянным выбоинами улицам Мюнхена, то и дело попадая в ямы и объезжая дорожные работы, мы свернули в совершенно незнакомом мне направлении.

– А разве мама не объяснила Вам дорогу? – с легкой тревогой спросил я.

Внезапно меня пронзило предчувствие грозящей опасности.

– Все это очень подозрительно, – сказал я громче, чем следовало.

Но мужчина не обращал на меня никакого внимания и ехал дальше. Я подумал о том, чтобы выпрыгнуть из машины и со всех ног помчаться прочь. К заднему бамперу крепилось что-то наподобие прицепа. Если бы я в него запрыгнул, то можно было бы отцепить его от автомобиля. Но я этого не сделал. Наконец он заговорил:

– Сколько тебе?

Я молчал.

Незнакомец медленно остановил машину у тротуара в тихом районе. Страх сковал меня: интуиция говорила «беги», но тело не слушалось. Мужчина оглянулся по сторонам, проверяя, есть ли кто поблизости. Но в самый разгар дня никого не было видно. И тогда он потянулся ко мне. Этот человек, который всего несколько минут назад разговаривал с мамой и казался таким веселым и добрым, теперь собирался причинить мне вред. Я не кричал и не плакал, я чувствовал свою абсолютную беспомощность. Я бы не хотел проговаривать детали того, что произошло, даже сейчас, когда я окончательно решил поведать свою историю. Поверьте, мне повезло, что вообще удалось вырваться. Как только представилась возможность, я схватил ручку дверцы, со всей силы надавил на нее, и она распахнулась. Я упал лицом на землю, но времени лежать там, корчась от боли, не было. Быстро вскочил на ноги. Дверца машины так и осталась открытой. Он не бросился мне вдогонку, но я бежал со всех ног, пока не выбился из сил. Его нигде не было видно.

Я ненадолго остановился, чтобы понять, где нахожусь, и отдышаться. Мы проехали немного, но достаточно для того, чтобы свернуть на тихую улочку. Я смог найти обратную дорогу к Агнесштрассе 64. Мне так хотелось обнять маму, чтобы она меня успокоила. Но я знал, что ее нет дома. Я решил, что буду всю ночь ждать ее в нашей квартирке со включенным светом. Можно было догадаться, что на ступенях нашего дома я столкнусь с фрау Мюллер, нашей хозяйкой со свастикой на шее. До чего же я ненавидел этот кулон! Я попытался протиснуться мимо нее, но она, как всегда, преграждала мне путь.

Фрау Мюллер ласково остановила меня:

– Не хочешь посидеть со мной? Мы можем вместе подождать твою маму. Ты же знаешь, в рабочие дни она то приходит, то уходит. Думаю, она скоро вернется.

Рядом с ней на ступеньке было совсем немного места, и она подвинулась, чтобы я мог присесть. Я устроился рядом, и мы с ней просидели так не один час. Думаю, я плакал, когда шел к дому, и время от времени слезы текли у меня из глаз, пока я сидел на ступенях. Я старался не думать о том, что произошло. Знал, что, когда мама вернется домой, она очень расстроится. Но затем скажет: «Gam ze ya’avor». Она скажет, что завтра настанет новый день. И это пройдет. В душе я знал, что это так. По правде говоря, в тот самый день я узрел и зло, и милосердие.

Фрау Мюллер обняла меня и, не требуя объяснений, дала мне выплакаться. Я положил голову ей на плечо, в нескольких сантиметрах от той цепочки, на котором висел кулон со свастикой. Она встала пару раз, чтобы принести мне сладости из своей квартиры или подлить лимонада.

Вернувшись, мамишу страшно удивилась, увидев меня на крыльце в компании нашей хозяйки. Она заключила меня в объятия и посмотрела на фрау Мюллер, ожидая объяснений. Но та лишь сказала:

– У Михаэля был трудный день. Почему бы Вам сейчас не привести себя в порядок и не спуститься ко мне? Я приготовлю ужин для вас обоих.

Поднявшись наверх, в нашу однокомнатную квартирку, я рассказал маме, что произошло. Как и ожидалось, ее мой рассказ потряс и привел в ярость. Но она сказала, что в полицию идти бесполезно. Этот человек может быть уже далеко. Мы бы не смогли его опознать или хотя бы доказать сам факт совершения преступления. Больше никаких попуток.

Но это не единственная перемена, которая была уготована нам в тот день. Мы стали осторожнее, а еще узнали, что люди не всегда оказываются такими, какими кажутся. Порой они хуже. Порой намного лучше. А порой – просто полны противоречий. С тех пор фрау Мюллер часто оставалась со мной и разрешала сидеть у себя в квартире, чтобы я не проводил вечера в одиночестве. Ее взрослая дочь давала мне уроки фортепиано на их Бехштейне. Иногда наша хозяйка провожала меня в школу и готовила нам еду. Они с мамишу частенько беседовали и смеялись за чашечкой чая.

Я больше не спрашивал у мамишу, почему она так настаивает на том, чтобы я серьезно относился к учебе, и почему сама ставит образование и работу во главу угла. Мы сделаем все, чтобы поездка в Америку стала возможной. Я так и не научился бегло разговаривать на иврите (языке, который мне казался бесконечно трудным), но хорошо понимал на слух и довольно скоро начал получать отличные оценки в школе.

К концу 1948 года почти все мои дяди и тети жили в Мюнхене. Все мы ждали американские визы. Дядя Давид и дядя Моник оставили свою квартиру и дело в Ченстохове. Ожидая возможности попасть в Америку, они снова начали работать, но уже в Мюнхене. Выжившие члены семьи Зборовских, родственники Кристины-Руфь и наши бывшие соседи в Жарки тоже перебрались в Германию. А потом приехал и дядя Муллек.

Мы по очереди отмечали праздники на квартирах друг у друга: по таким случаям мама всегда доставала наш семейный бокал для кидуша. Однажды мы даже пригласили фрау Мюллер присоединиться к нам. Но она отказалась. Думаю, для нее это было уже слишком. Но мамишу считала ее близкой подругой, и фрау Мюллер делилась с нами всем, что позволяло ее сердце. Она пускала нас к себе на кухню и вела беседы, но появляться с нами на людях ей было некомфортно, это я помню. Она все еще носила кулон со свастикой, но теперь прятала его под блузку, прежде чем постучать в нашу дверь, чтобы забрать арендную плату или просто заглянуть в гости.

Иногда фрау Мюллер забирала посылки, которые приносили, пока нас не было. Больше всего мы ждали почту от организации под названием «Кооператив для американских денежных переводов в Европу». Если кто-то считает пожертвования в такие организации бессмысленными, то спешу сообщить, что мы с мамой танцевали по всей гостиной с шоколадками, банками вишневых леденцов и упаковками травяного пакетированного чая в руках, когда открывали коробки. Оглядываясь назад, я даже не знаю, чему мы радовались больше: самим угощениям или осознанию того, что кому-то небезразлично, через что мы прошли.

Но больше всего мы ждали, когда же наконец принесут бандероль с документами на выезд. Долгие шесть лет после освобождения мы терпеливо ждали бумаги с приглашением в США. И все это время учились, работали. Я завел друзей в гимназии. Выучил, если можно так сказать, иврит. Научился не обращать внимание на хулиганов. Я ел, рос сильным и здоровым ребенком с крупной головой и русыми кудрями. Мамишу стала отличной шляпницей и занялась пошивом корсетов для женщин. Чтобы как-то свести концы с концами, она иногда уходила по вечерам продать что-нибудь на черном рынке.

Одним зимним днем 1951 года фрау Мюллер сказала, что в наше отсутствие принесли посылку. В огромном конверте лежали документы на визу и билеты в Нью-Йорк. Мы должны были отплыть из порта Бремерхафен на американском военном корабле «Генерал Стюарт» вместе с 1293 перемещенными лицами в страну нашей мечты. Мамишу подняла конверт над головой и устремила взгляд в небеса. Затем она поднесла стопку документов к губам и поцеловала. Фрау Мюллер редко выказывала сильные чувства, но в тот момент она подбежала к маме, крепко обняла ее и поздравила нас обоих. Наша хозяйка будет скучать по евреям, к которым она сначала отнеслась с недоверием, но позже прониклась симпатией.

– Ну, zeisele. Вот и все, – сказала мне мама.

У нее по лицу текли слезы счастья, оставляя белые полосы на нарумяненных щеках.

– Наверное, для таких моментов написаны песни, но сейчас мне в голову не приходит ни один куплет!

И по сей день тот миг, когда я узнал, что мы едем в Америку, остается счастливейшим моментом моей жизни. 31 января 1951 года, через 11 лет после появления на свет в еврейском гетто, и через 6 после освобождения из Аушвица, у меня началась новая жизнь.

Глава 33

Бар-мицва

– Мамишу, просыпайся! – умолял я, стоя у ее кровати.

Я знал, что она будет собираться целую вечность, а мне нельзя опаздывать. Дело было 16 мая 1953 года, в день моей бар-мицвы, иудейской церемонии, во время которой мальчики, достигшие 13 лет, становится совершеннолетним. Часы показывали десять минут шестого, но я так нервничал из-за предстоявшего чтения Торы, что хотел попасть в синагогу как можно раньше. Хотел еще раз пройти свой отрывок вместе с раввином. Мамишу натянула одеяло повыше и, не открывая глаз, пробормотала:

– Михаэль, до церемонии еще четыре часа. А синагога открывается через три. Возвращайся в постель, libling.

Я решил дать ей еще немного поспать.

– Хорошо, мамишу, – ответил я. – Но не забывай, что сегодня последний день, когда меня можно называть libling. К вечеру я уже буду взрослым мужчиной. И тебе придется считаться с моим мнением.

Отчасти я сказал это в шутку, а отчасти вполне серьезно. В то утро мамишу превзошла саму себя по количеству потраченного на сборы времени. Она так тщательно накладывала макияж, что можно было подумать, будто еще немного, и ей удастся воссоздать шедевр Ван Гога. Но маме через многое пришлось пройти, а потому, думаю, она заслужила утренний покой.

Пока она дремала, я приготовил себе завтрак в нашей маленькой, но опрятной двухкомнатной квартире на углу Девяносто восьмой и Мэдисон-авеню на Манхэттене. Кухня была до того узкой, что вдвоем там было не провернуться, но в то утро все помещение два на четыре метра было в моем полном распоряжении. Я аккуратно очистил мягкий, спелый апельсин, чтобы сок не брызнул на белую накрахмаленную рубашку. Подумал о том, чтобы приготовить глазунью из двух яиц (моя любимая еда), но риск был слишком высок. Меньше всего мне нужны были пятна от желтка на новом костюме для бар-мицвы! Поэтому я просто взял очищенный апельсин, сел на диван в гостиной и принялся наблюдать за невероятным количеством спешащих на службу ранних субботних пташек.

Мы жили в одном из рабочих районов Верхнего Ист-сайда, где считались меньшинством внутри меньшинства. Нашими соседями были в основном пуэрториканцы, и по субботам в пять утра работяги кивали при встрече молодым прожигателям жизни, возвращавшимся из баров и дискотек. Мы выделялись на фоне остальных, но это был наш дом. Прошло всего два года с тех пор, как мы пересекли Атлантику на борту «Генерала Стюарта». И я бы очень хотел забыть ту поездку. Мы с мамишу и еще несколькими пассажирами теснились в крохотной каюте на нижней палубе медленно плывущего судна. Уже на борту я понял, что страдаю от морской болезни. Боже. Меня рвало семь дней подряд.

К тому моменту, когда мы добрались до контрольного пункта в Нью-Йорке, я уже с трудом держался на ногах, и маме пришлось поддерживать меня, пока мы стояли в очереди. Я выглядел ужасно и чувствовал себя не лучше. Когда подошла наша очередь, офицер пограничного контроля сказал мамишу, что я кажусь больным, а потому не могу попасть на территорию страны, и мы с ней должны вернуться в Европу. Правительство США не хотело, чтобы граждане их страны подхватили от приезжих экзотические болезни. Мамишу просила и умоляла, но все впустую. В Мюнхене я больше года по ночам учил английский, поэтому, постаравшись скрыть акцент, решил вмешаться.

Я и сейчас помню каждое слово:

– Сэр, я абсолютно здоров, клянусь Вам. Меня сильно укачивало на борту. Волны на море были очень сильными.

Мужчина сперва немного опешил. Затем улыбнулся и ответил:

– Парень, у тебя отличный английский. Добро пожаловать в Соединенные Штаты Америки.

Он поставил печать на моих документах, и мы были дома. Ну, конечно, все было не так просто. Мы были дома, но бездомными. Дядя Давид и тетя Гутя предложили нам спать на матрасе у них в столовой столько, сколько будет нужно. Но мне было до того плохо, что первой остановкой стало Общество помощи еврейским иммигрантам. ХИАС разрешило нам с мамишу остаться в их общежитии в Нижнем Ист-Сайде, недалеко от Орчард-стрит, где я смог восстановить силы после сильного обезвоживания и все время находился под наблюдением врачей. Мы пробыли там неделю, а может, две. ХИАС предоставляло нам трехразовое питание и новую одежду. Благодаря этой организации наш переезд в чужую страну был не таким мучительным.

Как только мне стало лучше, а мамишу освоилась в Нью-Йорке, мы переехали в столовую к дяде Давиду. Он переставил тяжелый дубовый стол в гостиную, чтобы мы могли положить на пол матрас и поставить две коричневые коробки, в которых была вся наша одежда и туалетные принадлежности. Мамишу шила корсеты для магазина своей старшей сестры, который назывался «Агнес Малоун». Тетя Ола, во время войны бежавшая в Японию, стала первой из братьев и сестер Йониш, кто добрался до берегов Америки. Она не сразу встала на ноги и поначалу такие организации, как ХИАС, оказывали ей серьезную поддержку, но в конце концов Ола добилась больших успехов, как предприниматель. Мамишу получала 30 долларов в неделю, и иногда подрабатывала няней. После тяжелого трудового дня она приходила домой и ложилась рядом со мной на бесформенный матрас в столовой, где ему было совсем не место.

Дядя Давид любезно пустил нас в свою бруклинскую квартиру, но стоит ли говорить, как мы обрадовались, когда мамишу удалось накопить денег, чтобы снять отдельную квартиру на Девяносто восьмой улице. Благодаря тому, что я был зарегистрирован в квартире тети Олы, меня записали в государственную школу № 6, одну из лучших начальных школ Нью-Йорка. Мамишу хотела, чтобы я получил хорошее образование, и была готова ради этого пуститься на хитрости.

Проучившись там два года, я так ни с кем и не подружился, и приглашать на бар-мицва было некого. Меня не обижали, скорее – не замечали. Думаю, одноклассники считали меня странным ребенком с забавным акцентом и причудливой татуировкой на руке. Я очень старался скрывать ее, но они каким-то образом все равно заметили номер. Стоило мне забыться и закатать рукава в жаркий день, «В-1148» был тут как тут. Ощущать себя вечно неприкаянным отщепенцем было тяжело, но я не сильно переживал по этому поводу. Некогда было.

Я устроился на работу: после школы разносил заказы из «Аптеки Фельдмана», что на углу Девяносто шестой и Мэдисон-авеню, всего в двух кварталах от нашего дома. Виктор Оливер, хозяин аптеки, относился ко мне как к родному сыну. Он научил меня смешивать различные ингредиенты и объяснил, как химия помогает лечить болезни и спасать жизни. Мне платили 50 центов в час. Я целый год копил на то, чтобы купить мамишу ее первый в жизни черно-белый телевизор. Но должен сказать, мне тоже очень нравилось его смотреть.

В оставшееся время я, под руководством раввина, изучал Тору для церемонии бар-мицва. Все обещали прийти. Четверо маминых братьев прибыли друг за другом, и каждый из них в дверях синагоги на Парк-авеню пожал мне руку, как взрослому. В США дядя Моник и дядя Давид вновь основали кожевенное предприятие, продукция которого была нарасхват! К сожалению, они не подумали пригласить к себе дядю Муллека, и он организовал свой кожевенный бизнес в Бруклине, тоже добившись успеха.

Тетя Ола по прибытии крепко обняла меня, окутав облаком цитрусовых духов. Ее муж – дядя Александр, пожал мне руку. У него был свой бизнес по импорту-экспорту, и в период летних каникул он позволял мне подрабатывать у него в офисе, упаковывать товары для отправки. Он бы ни за что на свете не пропустил такой важный для меня день. Тетя Хильда прислала поздравительное письмо с Кубы, где теперь жила со вторым мужем, Хосе Робински, который бежал из Белорусии от гонений на евреев еще за десять лет до начала Холокоста. Тетя познакомилась с ним на Кубе и, пока ждала визу в США, влюбилась. Мы все же надеялись на то, что однажды она переедет в Нью-Йорк, но ей нравилось жить на Кубе.

Кристина-Руфь появилась в синагоге на Парк-авеню разодетая, будто на собственную свадьбу. Она и правда любила наряжаться по особым случаям. Теперь она называла себя просто Руфь. Пришла и ее младшая сестренка. После войны, еще в Мюнхене, у дяди Сэма и тети Циции родилась вторая дочь. Ее назвали Эстер, в честь бабушки. Едва вступив в храм, тетя и дядя, державшие Эстер за ручки с обеих сторон, отпустили дочь и похлопали меня по плечу, приговаривая:

– Mazel tov, поздравляем, милый Михаэль!

Даже Виктор Оливер пришел. Аптекарь, который в свободное время обучал меня фармакодинамике и молекулярной диагностике, тоже был там, чтобы послушать, как я читаю отрывок из Торы.

Я никогда не забуду незнакомца, который подошел меня поздравить и вложил мне в руку конверт. Я открыл его уже после церемонии. Без подписи. Но в конверте лежало 25 долларов! Кажется, я упоминал, что в аптеке за час зарабатывал 50 центов. У меня перехватило дыхание; я навсегда запомнил доброту того незнакомца.

А мамишу опоздала на бар-мицва. Чего и следовало ожидать. В пятнадцать минут девятого тетя Циция, зная, как я волнуюсь, зашла за мной, чтобы отвести в синагогу. А мама в это время все еще прихорашивалась. Я знал, что она скоро придет, и стыдно признаться, но, когда раввин сказал, что мы не можем больше ждать, я заплакал, церемония должна была начаться. Как только я вытер слезы салфеткой и взошел на биму (священное возвышение), тяжелые деревянные двери распахнулись и, промчавшись по проходу, мама села в первый ряд.

– Antshuldigt! – беззвучно сказала она мне на идише. – Прости!

Разумеется, с макияжем она, как бы сказать, перестаралась, и к тому же на ней было платье яркого медового цвета и все лучшие украшения. В том числе и обручальное кольцо, которое могло бы поведать много интересных историй, если бы умело говорить. Мамишу послала мне воздушный поцелуй. Я не мог на нее сердиться.

Во время церемонии раввин поднял крошечный серебряный бокал для кидуша, который я принес с собой в синагогу, и громко прочитал молитву над вином. С боку у бокала была крохотная вмятина, но для моей семьи он выглядел превосходно. После церемонии вся большая и шумная семья собралась на праздничный обед в нашей крохотной гостиной. Каждый праздник или религиозное событие воспринималось нами как победа, и тот день был наполнен радостью, к которой стремятся все и которую лелеет выживший, – радости, что противоположна отчаянию.

– Михаэль, libling, – мама отвела меня в сторонку.

– Меня теперь нельзя называть libling, – напомнил я ей.

Мамишу кивнула и с улыбкой ответила:

– Ну, если ты больше не ребенок, то и подарки тебе дарить уже поздно, да?

Я засмеялся и ответил, что, разумеется, это не так.

Она подарила мне золотые часы. Самую дорогую и ценную вещь, которая у меня есть. Она начала копить на них еще задолго до того, как мы приехали в Америку. Мамишу мечтала преподнести мне на бар-мицва особый подарок.

– Переверни, – сказала она.

Взглянув на обратную сторону часов, я приоткрыл рот от неожиданности и удивления. Там крупными буквами было написано: gam ze ya’avor.

– Если однажды вновь настанут тяжелые времена, чего я надеюсь, не случится, просто переверни часы и вспомни, что и это тоже пройдет.

И сказав это, она вернулась к остальным, как всегда, тихо что-то напевая.

Послесловие Майкла Борнстейна

Многие из вошедших в эту книгу историй стали для меня настоящим открытием, пока мы с дочерью разыскивали информацию и беседовали с выжившими, которые знали мою семью.

Мой отец, Израиль Борнштейн, будучи председателем Юденрата открытого гетто Жарки, спас от смерти сотни соотечественников и, когда предоставлялась такая возможность, делал условия их жизни чуточку легче. К сожалению, он не смог спасти ни старшего сына Самюэля, ни себя самого. Я их совсем не помню. Мне бы хотелось, чтобы все было иначе. Их портреты основаны на семейных историях и бесконечных разговорах с теми, кто их знал, начиная с мамы.

Руфь сейчас живет во Флориде. Детские душевные раны, оставшиеся после того, как ее дважды вырывали из материнских рук, так никогда и не затянулись. Она до сих пор помнит тот день, когда родители пришли за ней в сиротский приют. Помнит, как Циция запела песню на иврите и как начало пробуждаться осознание того, что у нее есть семья. У нее трое взрослых детей. И они с Эстер, сестрой, родившейся уже после войны, по-прежнему остаются близки.

Через несколько лет после иммиграции тетя Хильда вышла замуж за Хосе Робински, мужчину, с которым она познакомилась на Кубе, и у них родилась дочка Эсти. Хильда, как и прежде в Польше, предпочитала не замечать признаков политического конфликта и оставалась на Кубе даже тогда, когда это было уже не безопасно. Но ей снова удалось бежать. Через два года после Кубинской революции она собрала два чемодана: один с одеждой, а второй с фотографиями, и уехала в Майами вместе с дочерью. Через месяц ее муж уплыл с острова на лодке. Эсти вышла замуж и подарила Хильде двух чудесных внуков: Энди и Эллисон. О том, что Хильда до войны состояла в браке, Эсти узнала только на похоронах матери. Хильда любила повторять: «Смотри вперед. Всегда смотри вперед». В Майами Хильда открыла магазин женской одежды в Саус-бич. Когда дети были маленькими, мы иногда приезжали к ней, и она всегда задаривала моих девочек шарфами, повязками и украшениями, на которые у них падал глаз. Тетя Хильда умерла в 1998 году.

В Америке дяди заново открыли свой кожевенный бизнес и добились в Нью-Йорке большого успеха. Их всех уже нет на свете, но они стали для меня примером того, как человек может восстать из небытия. Холокост унес жизни жены и двоих детей дяди Моника, но, как и тетя Хильда, он вновь влюбился и вступил в брак.

Тетя Ола, та самая, которая сбежала из Польши до начала войны, нашла убежище в Японии, благодаря стараниям известного дипломата Тиунэ Сугихара. Впоследствии они с мужем и дочерью Сильвией тоже переехали в Америку. Сегодня мы с Сильвией очень дружны, нас объединяет уникальная семейная история и редкое осознание того, как хрупки и драгоценны родственные узы.

Насколько мне известно, бабушка Дора так и осталась в Жарки. Думаю, она нашла там постоянное пристанище, потому что спустя годы после душераздирающего прощания, я регулярно покупал ей в «Аптеке Фельдмана» лекарства для сердца, а мамишу почтой отправляла их в Жарки. Бабушка Дора так и не увидела Америку.

Мамишу умерла в 1988 году в возрасте 86 лет. Она страдала от болезни Альцгеймера, но, как ни странно, этот грабительский недуг, украв у нее помять и достоинство, оставил мелодии и слова той песни из гетто, которую она пела, когда я был маленьким. Даже лежа в постели дома престарелых, она любила петь и тихонько бормотала:

– Zog nit keinmal als du gehnest dem letzen veg… Не думай, будто это твой последний путь, тропа еще не пройдена…

Через семь лет после переезда в Америку мама снова вышла замуж. Тетя Хильда познакомила ее с одним из кубинских друзей Хосе. Его звали Хаим, он был хорошим человеком. Мама уехала к нему на Кубу, а спустя годы вернулась в США и поселилась во Флориде, недалеко от тети Хильды. Сестры оставались лучшими подругами. Но в отличие от Хильды, мама постоянно говорила об отце и Самюэле. Она так и не оправилась от этой потери, но изо всех сил старалась держаться за то хорошее, что было у нее в жизни. В своей любви она стремилась дать мне все, что могла.

Что до меня, то я уже не тот неуклюжий мальчик с забавным акцентом. Я говорил о том, что в первые годы после переезда у меня не было друзей. И это правда. Но перед публикацией этой книги мне позвонили из комитета по организации встречи выпускников школы. Они пригласили меня, и я, сам не понимая зачем, согласился. К своему удивлению, встретив одноклассников спустя 65 лет, я вдруг почувствовал, что стал для них своим.

Более того, я был поражен тем, что кто-то из них вообще меня помнит. После встречи одна из одноклассниц прислала моей дочери Дебби электронное письмо о том, что ей не терпится прочитать «Клуб выживших». Она призналась, что всегда помнила мальчика, который очень плохо говорил по-английски и у которого на руке были «занятные цифры». «Мне и по сей день стыдно, – пишет она, – из-за того, что ни один учитель не отвел нас в сторону и не объяснил, через что пришлось пройти этому мальчику… Мы бы все поняли и, возможно, отнеслись бы к нему лучше». Хотелось бы верить, но я благодарен одноклассникам за то, что на встрече выпускников они встретили меня с распростертыми объятиями. Никогда не поздно.

Я вырос и стал исследователем. Меня приняли в Фордемский университет, но в том же году мама вышла замуж, переехала на Кубу, и я остался на улице. Узнав об этом, монахини из Католического университета Америки предложили ночевать у них в лазарете. И вновь лазарет стал для меня спасительной благодатью! Порой люди спрашивают, почему мама уехала на такой длительный срок. Мне же кажется, что она воспринимала 18-летнего юношу как взрослого самостоятельного человека. Она поставила меня на ноги и дала мне все, что нужно, чтобы преуспеть в жизни. К тому же мамишу встретила Хаима, моего отчима, и вновь хотела любить и быть любимой. Она никогда не оставила бы меня в Америке одного, если бы считала, что я не готов жить самостоятельно.

Виктор Оливер, фармацевт из «Аптеки Фельдмана», оставил огромный след в моей жизни. Занятия с ним пробудили во мне интерес к химии и точным наукам. После колледжа я получил степень доктора фармацевтики и аналитической химии в Университете Айовы. Но моим главным достижением в этом учебном заведении стало знакомство с девушкой по имени Джуди Коан, которая стала моей женой и любовью всей жизни. И то свидание вслепую стало вторым спасительным подарком от судьбы. За годы, наполненные футбольными матчами, днями рождениями и благодатью мы с ней вырастили четырех детей: Лори, Скотта, Дебби и Лизу.

Однажды вечером, то было в середине 1980-х, мы с Джуди и нашими друзьями пошли в кино на фильм «Избранные». Сюжет разворачивался в Бруклине в 1945 году, и два главных героя смотрят кадры кинохроники с освобожденными детьми из Аушвица. Режиссер использовал оригинальные записи, и в тот вечер, сидя в кинозале, я испытал самый настоящий шок. Я узнал себя на кадрах, которые снимали советские солдаты. Никогда прежде мне не удавалось увидеть себя на записях или фотографиях, сделанных в Аушвице. Но я не спешил делиться воспоминаниями о своем детстве. Дети забрасывали меня вопросами, но воспоминания о тех днях обрывочны: благословение и проклятие. И к тому же я и правда хотел сконцентрироваться на положительных вещах. Как и тетя Хильда, я смотрел вперед. И хотел, чтобы мои дети видели и слышали только хорошее.

Дети выросли и создали замечательные семьи. Они подарили нам с Джуди целый выводок безмерно любимых внуков, которых пока двенадцать. Повторюсь, наша жизнь заполнена футбольными матчами и вечеринками по случаю дней рождений – неисчерпаемый запас невыразимой радости. На свадьбах детей и обрядах обрезания внуков в знак благодарности мы поднимали тот самый бесценный бокал для кидуша. Семейная реликвия, некогда захороненная на заднем дворе родительского дома в Жарки, теперь стала символом непоколебимой веры, которой не страшны никакие испытания. Выживший дал жизнь уже двум поколениям: четырем детям и двенадцати внукам. Еще сотни и тысячи народились от других выживших и тех, кому удалось сбежать. Гитлер не уничтожил религию. И сегодня наше самосознание сильнее, чем когда-либо.

Как я это понял? Сразу же после публикации «Клуба выживших», по электронной почте мне пришло письмо от человека, который утверждал, что на фотографии, ставшей обложкой книги, позади меня стоит он. И в тот же день пришло еще одно письмо. Женщина по имени Това Фридман тоже узнала себя на той фотографии. Това была знакома с другой выжившей, «девочкой» моего возраста. На фотографии она стоит слева от меня, а теперь живет в часе езды от моего дома в Нью-Джерси. В июне 2017 года мы с Сарой и Товой вновь встретились в студии программы Nightly News канала NBC. То утро обещало быть безрадостным. В детстве мы пережили ад. Но все прошло очень хорошо. Это было торжество жизни. В окружении поколений детей и внуков, высыпавших из дома моей дочери Дебби на задний двор, мы подняли тот самый бокал для кидуша за память, традиции, процветание и счастье. И как потом сказала Сара Людвиг: «Мы все теперь одна большая семья».

Родственники говорят, что с тех пор, как я начал рассказывать о своем прошлом, во мне что-то изменилось. Говорят, что я выгляжу более умиротворенным, и думаю, что они правы. Когда Дебби предложила нам всей семьей побывать в Польше, я, к своему удивлению, согласился. Сильвия, еще подростком бежавшая из Варшавы, решила отправиться с нами. Дочери тети Хильды и Руфь – Эсти и Яффа – купили всем билеты. Перед поездкой я спрашивал себя, не ошибка ли это. Но я даже не мог предвидеть, какие сюрпризы готовило нам путешествие. Во время посещения мест восстания в Варшаве, мы познакомились с группой из девятнадцати израильских подростков, которые узнали, что я один из выживших. Они попросили меня рассказать свою историю и после этого, не сговариваясь, положили руки на плечи друг другу и, раскачиваясь, запели на иврите «Yerushalayim Shel Zahav» («Золотой Иерусалим»), песню надежды. На том самом месте, где погибло столько евреев, мечтавших о свободе, в окружении цветущей молодежи из свободного государства Израиль, гордо стоял бывший узник Аушвица. Я никогда не забуду тот миг.

Как не забуду и то, что мы с детьми и двоюродными сестрами взялись за руки, прежде чем заставили себя пройти под печально известной аркой ворот Аушвица. Мы сделали то, зачем приехали. Прочитали кадиш за Самюэля, папу и миллион убитых евреев. Дети были свидетелями. Для меня это был трудный день.

Мэр Жарки, где сегодня не осталось евреев, вывесил в честь нашего приезда флаг Израиля и огорошил нас известием о том, что скоро в местном музее откроется постоянная выставка, призванная рассказать о евреях, живших в городе. Мы надеемся, что это были не пустые слова. Спустя год дело все еще не сдвинулось с мертвой точки. Но несмотря ни на что, находка двух сотрудниц, занимающихся организацией выставки, вдохнула в меня великое умиротворение.

Вскоре после публикации «Клуба выживших» со мной и Дебби связались Люция Моравска, историк из Британии, и польская активистка Каролина Яковенко. Они видели сайт, посвященный книге, и хотели поговорить. Оказалось, что у них есть доступ к сокровищнице ранее неопубликованных фотографий, сделанных до, во время и сразу после войны. В этом тайнике они нашли единственный сохранившийся снимок Самюэля. Он сидит на дереве в парке неподалеку от нашего дома в Жарки, а рядом стоит наша мать. До чего же он похож на моего сына и некоторых из внуков. Мысль о том, что теперь его лицо не будет забыто, вселяет в меня огромную радость.

Недавно я вышел на пенсию и перестал заниматься исследованиями в области фармакологии. В промежутках между балетными постановками и «Детскими Шаббатами», которые проходят в школе, где учатся мои внуки, я начал выступать в учебных заведениях, синагогах, церквях и музеях страны. После одного из таких выступлений ко мне подошел мужчина. Сол Шульман сказал, что прежде не посещал мероприятия, посвященные Холокосту, но он почувствовал, что обязан приехать на мое выступление. Сол прилетел из канадского Торонто в Детройт, штат Мичиган, чтобы послушать нас с Дебби. Как оказалось, Сол тоже скрывался в лазарете Аушвиц-Биркенау. Ему было шесть, а мне – четыре. Мы не помнили лиц друг друга, но, как и я, Сол выжил благодаря тому, что нацисты не стали эвакуировать лазарет. Он сказал, что не рассказывает о днях, проведенных в Аушвице, но нам Сол поведал свою историю. Я понимаю его нежелание вспоминать то время. Надеюсь, однажды он присоединится ко мне, а пока, я продолжу говорить.

Куда бы я ни пришел, закатываю рукав и показываю татуировку. Рассказываю десятилетним детям, через что мне пришлось пройти. Когда они вырастут, их собственные дети уже не встретят ни одного выжившего. Но я надеюсь, что однажды мои слушатели расскажут эту историю следующему поколению. Я надеюсь, что читатели, увидев несправедливость, восстанут против нее, даже если она будет направлена против них. Я надеюсь, что эта книга вдохновит их быть добрее к одноклассникам, которые могут чем-то от них отличаться. Но больше всего я надеюсь, что мир никогда не забудет жертв Холокоста.

Кто есть кто в семье Борнштейнов

Дора Борнштейн: мать Израиля Борнштейна, бабушка Михаэля Борнштейна, которую он называет бобеши или бабушка Дора. Дора была рядом с внуком на протяжении всех лет Холокоста, а после окончания войны благополучно привезла его обратно в Жарки.

Израиль Борнштейн: отец Михаэля Борнштейна. Израиль в разгар Холокоста занимал должность председателя Юденрата города Жарки. Ему удалось спасти от смерти многих родственников и облегчить жизнь членам еврейской общины. Его жене Софи и младшему сыну Михаэлю удалось выжить, но сам Израиль вместе со старшим сыном Самюэлем погиб в Аушвице.

Михаэль (Майкл) Борнштейн (Борнстейн): родился 2 мая 1940 года в открытом гетто города Жарки в Польше, через восемь месяцев после вторжения нацистской Германии; освобожден из Аушвица в возрасте четырех лет в 1945 году. После войны Михаэль и оставшиеся в живых члены его семьи иммигрировали в США, где он получил докторскую степень и работал в области фармацевтических исследований. Сегодня Майкл выступает в школах и рассказывает о Холокосте.

Самюэль Борнштейн: старший брат Михаэля, убитый в Аушвице в 1944 году. Он умер задолго до того, как ему исполнилось 13 лет, а потому он так и не участвовал в церемонии бар-мицвы. 18 июля 2016 года Мэдди, внучка Михаэля, во время своей церемонии решила поставить на биму второй стул. Это было место для Самюэля, двоюродного дедушки, которого она не знала. В тот день она разделила с ним свое благословение.

Давид Йониш: дядя Михаэля, женат на Гуте. Они приютили у себя Михаэля с матерью, когда те только приехали в Нью-Йорк.

Софи Йониш-Борнштейн: жена Израиля, мама Самюэля и Михаэля. Сыновья звали ее просто мамишу. Софи сумела уберечь Михаэля и пережила Холокост. После войны она начала шить шляпки и корсеты, а затем иммигрировала с сыном в Америку.

Эстер Йониш: мама Софи, бабушка Михаэля. Эстер научила Софи «всегда смотреть вперед». Во время зачистки гетто Жарки была отослана в концентрационный лагерь Треблинка, где и погибла. У Эстер и Мордекая было семеро детей: Ола, Софи, Хильда, Моник, Давид, Сэм и Муллек.

Хильда Йониш: младшая сестра Софи. Первый муж Хильды, Йозеф Выгоцка, уехал в Америку еще до начала войны, а Хильда осталась в Варшаве и работала в банке. Ей удалось пережить заключение в нескольких концентрационных лагерях, последним из которых стал Бухенвальд. После войны она уехала на Кубу, где вышла замуж за Хосе Робински, в браке с которым родила дочь Эсти. После Кубинской революции Хильда с семьей перебралась в США.

Руфь («Кристина») Йониш: дочь Циции и Сэма Йониш, двоюродная сестра Михаэля. Руфь родилась 1 августа 1939 года. Скрываясь от нацистов, Сэм и Циция отдали дочь в приемную семью, где ее нарекли Кристиной. Чуть позже девочку оставили перед сиротским приютом и, до конца войны, пока за ней не пришли родители, Руфь воспитывалась католическими монахинями.

Мордекай Йониш: муж Эстер, отец Олы, Софи, Хильды, Моника, Давида, Сэма и Муллека; дедушка Самюэля и Михаэля. Мордекай был убит в Треблинке вместе со своей женой Эстер.

Ола Йониш-Хафтка: старшая сестра Софи Борнштейн. Во время войны она с мужем Александром и дочерью Сильвией бежали в Японию. Японский посол Тиуне Сугухара выдал им транзитную визу и, после долгих скитаний, Ола вместе с семьей добралась до Америки. Когда Софи с сыном приехала в Нью-Йорк, она работала в принадлежавшем Оле магазине «Агнес Малоун».

Илай Зборовски: двоюродный брат Кристины-Руфь и сосед Михаэля в Жарки. Ему удалось скрыться от Холокоста вместе с матерью, сестрой и братом. После войны в лагере для перемещенных лиц в Германии Илай познакомился со своей будущей женой Дианой, которая, как и он, тоже пережила ужасы нацистского преследования. Они вместе иммигрировали в США, где в 1964 году Илай организовал первый в истории Америки Yom Hashoah (День катастрофы) и основал в Нью-Йоркском университете Йешивы кафедру по изучению Холокоста. Он трудился над восстановлением отношений между поляками и евреями, встречался с их лидерами, среди которых был и Папа Римский Иоанн Павел Второй, а затем стал председателем Международного и Американского общества Йом ха-Шоа при Израильском музее Холокоста. Адвокат, предприниматель, муж, отец и дедушка Илай Зборовски умер в 2012 году в возрасте 86 лет.

Моше Зборовски: дядя Руфь. Моше платил учителям, и благодаря этому дети в гетто Жарки могли продолжать образование во время войны. Моше умер при попытке сбежать перед тем, как последних евреев гетто отправили в концентрационный лагерь. Его жена и трое детей выжили, а истории его сыновей Илая и Марвина вошли в эту книгу. Марвин Зборовски рассказал о взятках Юденрата и о том, как Израиль Борнштейн спас ему жизнь, когда его посадили в тюрьму за неявку на обязательные работы. Этот случай подробно описан в седьмой главе.

Словарь

Антисемитизм – проявление враждебности или дискриминация евреев.

Аушвиц – крупнейший нацистский концентрационный лагерь, в котором за время Второй мировой войны погибло более миллиона узников. Располагался неподалеку от польского города с тем же названием.

Бобеши – в переводе с идиш «бабуля» или «бабушка».

Герр – вежливое обращение к мужчине в Германии.

Гестапо – сокращение с немецкого «Geheime Staatspolizei» или тайная государственная полиция, действовавшая в Германии и на оккупированных территориях, таких как Жарки.

Гетто – закрытый район, в котором проживают представители меньшинства. Зачастую насильственным образом отрезан от остального города.

Гой – не еврей.

Жид – польское обозначение еврея. (В современном русском языке не употребляется).

Злотый – польская валюта.

Идиш – язык, распространенный во многих странах Центральной и Восточной Европы. Представляет собой смесь иврита и средневекового немецкого.

Кошерный – «чистый». Понятие, относящееся к еде, приготовленной согласно иудейским предписаниям.

Люфтваффе – военно-воздушные силы нацистской Германии.

Мамишу – один из вариантов ласкового обращения «мама» на идише.

Паек – фиксированный объем продуктов, которые выдаются гражданам в условиях военного времени, чтобы избежать дефицита еды.

Раввин – иудейский религиозный лидер.

Свастика – крест с загнутыми концами, ставший символом нацистского режима.

Синагога – центр религиозной жизни евреев.

Советский Союз (Союз Советских Социалистических Республик, СССР) – государство, образованное в результате консолидации союзных республик с единым органом политической власти и столицей в Москве. Просуществовало с 1922 по 1991 года.

Союзники – государства антигитлеровской коалиции, во время Второй мировой войны противостоявшие странам «оси» (Германии, Италии и Японии). В число союзников входили США, Великобритания и Советский Союз.

СС – сокращение от немецкого Schutzstaffel (отряды охраны), военизированные формирования, выполнявшие задания Нацистской партии Германии.

Тора – одна из самых почитаемый и священных книг для иудеев, в которой изложены законы веры.

Фрау – вежливое обращение к женщине в Германии.

Примечания к источникам

Помимо воспоминаний Майкла, мы в значительной степени опирались на истории, которые нам рассказали свидетели тех событий и некоторые члены семьи, например, его мама, Софи Борнштейн. С ее слов описан процесс принудительного сбора пожертвований в Жарки, запугивание и грабежи со стороны нацистских солдат, ее старания по спасению Михаэля в Аушвице и то потрясение, которое она испытала, узнав, что ее младший сын выжил в концлагере даже после того, как ее увезли. Она часто рассказывала о том дне, когда встретила Михаэля в Жарки после войны. Она также описала, каким потрясением для нее стала новость о том, что кто-то чужой занял их семейный дом, а родной сын живет в курятнике. Она была бесконечно благодарна свекрови за спасение жизни Михаэля.

Рассказы Хильды Йониш-Робински, в том числе и аудиозапись для семьи от 28 августа 1991 года, также стали бесценным источником информации. Хильда рассказала о своем возвращении в Жарки и побеге из Варшавы, о том, как выжила в лагерях Майданек и Скаржиско, и об освобождении из Бухенвальда. Однако возвращение в Жарки и беседа с хозяином телеги, описание которой вошло в шестую главу, запомнилось ей как одно из самых неожиданных мгновений в жизни.

Мы безмерно благодарны потомкам одного из членов еврейской общины Жарки, которые передали нам дневник своего дедушки. Он избежал депортации только потому, что с 1942 по 1945 год прятался в тайном бункере. Этот бесценный документ повествует о том, какому обращению подвергались евреи в гетто, и рассказывает о деятельности Израиля Борнштейна в должности председателя Юденрата, а также проливает свет на обрывочные истории жестоких убийств, произошедших в «Кровавый понедельник» и первые дни войны.

Еще один выживший из Жарки, Марвин Зборовски, знал Йонишей, семью матери Михаэля, почти так же хорошо, как он знает нас. Марвин – бесценный свидетель, он рассказал нам много историй о том, что родители Михаэля делали во время войны. Он считает себя одним из тех, чья жизнь была спасена Израилем Борнштейном. В седьмой главе описан случай, произошедший накануне ликвидации гетто: Марвин, будучи подростком, был приговорен к смерти за неявку на работы, но благодаря взятке Израиля нацисты его отпустили. Марвин был там, когда родственники Михаэля друг за другом возвращались в Жарки.

Марвин Зборовский записал свидетельство в рамках проекта Фонда «Шоа» (Shoah) Университета Южной Калифорнии, который собирает истории тех, кто пережил Холокост. В том интервью он рассказывает, через что пришлось пройти его семье, и упоминает важные детали вторжения и ликвидации гетто в Жарки. Оно доступно по ссылке youtube.com/watch?v=7Zd9Eh-5m6Y.

Илай Зборовски был подростком, когда началась война. Минули десятилетия, и его воспоминания о жизни до, во время и после Холокоста, запечатленные в книге «A Life of Leadership – Eli Zborowski: From the Underground to Industry to Holocaust Remembrance» (Rochel and George Berman)[12], описывают невероятную картину угнетения в Жарки. Мы опирались на этот источник, чтобы подтвердить рассказы других родственников.

Мы благодарны Маргалит Эдельсон за помощь в переводе воспоминаний Якова Фишера, выжившего члена еврейской общины города Жарки, которые вышли в свет на иврите. Фишер хорошо знал отца Михаэля и в подробностях рассказал о том, какое влияние он имел на определенных нацистов. Он также подтвердил и то, что у Юденрата существовала система подкупов, объяснил, как она работала, и в мельчайших подробностях описал события Кровавого понедельника в Жарки. Эссе Фишера были включены в сборник «Kehilat Żarki: Ayara be-Hayeha U-Ve-hilyona» (Разрушение в Жарки) под редакцией Ицхака Ладора и опубликованы в Тель-Авиве в 1959 году одним из наших земляков. Отсканированный текст доступен по ссылке at yizkor.nypl.org/index.php?id=1328.

Мы были поражены, обнаружив в варшавском Центре еврейской генеалогии и семейного наследия письма Израиля Борнштейна от 1940 года, в которых он просил помощи для гетто.

Основным источником о жизни в трудовом лагере Пионки, который помог заполнить лакуны в рассказах матери Михаэля и его собственных воспоминаниях, стало видеосвидетельство Сэма и Регины Шпигель, хранящееся в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне, округ Колумбия; а также книга Мании Сэлинджер «Looking Back» (от издательства Northville, Mich.: Ferne, 2006); и свидетельства анонимного узника Пионок, записанное на[13]аудиопленку в шведском Треллеборге 22 мая 1946 года, ныне хранящееся в архивах Польского исследовательского института при Лундском университете.

История спасения Руфь Йониш-Харт была записана в личном дневнике, а также дополнена рассказами Илая и Марвина Зборовски. Кроме того, многое мы узнали из историй, которые на протяжении многих лет рассказала сама Руфь, Циция Йониш и Эстер Йониш-Флинт. Для нас было огромной честью включить историю Руфь в эту книгу.

Из следующих источников мы почерпнули дополнительную информацию о том, что происходило в Аушвице, в том числе и о том, как жили дети, как и Михаэль, избежавшие газовых камер. К примеру, Михаэль точно не помнит, что он ел или как выглядел барак, так что ценная информация из этих источников помогла нам воссоздать достоверную картину:

Dlugoborski, Waclaw, and Franciszek Piper, editors. Auschwitz 1940–1945: Central Issues in the History of the Camp, Volume 2. Translated by William Brand. (Auschwitz, Poland: AuschwitzBirkenau State Museum, 2000).

Langer, Emily, and Ellen Belcher. “Sisters Live to Tell Their Holocaust Story,” a lengthy article in the Washington Post, April 7, 2013.

Megargee, Geoffrey P., and Martin Dean, editors. The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945, Volume II: Ghettos in German-Occupied Eastern Europe (Bloomington, Ind.: Indiana University Press, 2012).

Mozes Kor, Eva, and Lisa Rojany Buccieri. Surviving the Angel of Death: The True Story of a Mengele Twin in Auschwitz (Terre Haute, Ind.: Tanglewood, 2009).

Spector, Shmuel, and Geoffrey Wigoder, editors. The Encyclopedia of Jewish Life Before and During the Holocaust. Three volumes. (New York: New York University Press, 2001)

Благодарность

Может, мы и коллектив авторов, состоящий из отца и дочери, но эта книга стала результатом усилий всей нашей семьи. Сколько ночей Джуди Борнштейн сидела у компьютера до трех утра в поисках новых сведений. Ее навыки исследователя и несгибаемая решимость заслуживают всяких похвал. А ее любовь и поддержка бесценны. Лори Борнштейн-Вульф шла с нами этот путь до последней страницы и делала намного больше, чем велит долг дочери и сестры. Стив Холинштат после долгих часов работы на поприще юриспруденции, спортивных тренировок с тремя энергичными детьми и ужина никогда не отказывался высказать свое мнение или отредактировать ночью отрывки. Лиза Борнштейн-Кон и Скот Борнштейн с первого дня поддерживали наше начинание. Пусть мы с Марвином Зборовски и не двоюродные братья, но он всегда был и останется частью нашей семьи. Он один из последних оставшихся в живых представителей еврейской общины Жарки, и он уделил нам долгие часы своего времени, рассказывая о том, что тогда произошло. Невозможно подобрать слова, чтобы выразить благодарность и глубокое уважение этой отважной, доброй и щедрой душе. Двоюродные сестры Сильвия Смоллер, Эстер Флинт и Эсти Пикенс предоставили имеющиеся у них фотографии и поделились бесценными знаниями. Мы безмерно благодарны за то, что у нас такая семья.

Хотите верьте, хотите нет, но агента, который помог бы нам справиться с трудностями, мы тоже искали всей семьей. Мы многим обязаны своему литературному агенту Ирен Гудман, но в первую очередь нам следует поблагодарить ее мужа. В конце 2015 года Алекс Камароф разбирал огромную стопку материалов, присланных его жене. Что-то в нашем отрывке привлекло его внимание, а когда он прочел его, то сказал Ирен: «Отложи все, это очень важно». Алекс проникся нашей историей, и за это мы ему безмерно благодарны.

И появилась Ирен Гудман. Она попросила нас прислать ей рукопись целиком и, еще не дочитав ее до конца, позвонила сказать, что, хотя некоторые произведения никогда не находят издателя, она до последнего будет бороться за нашу книгу. Она бесстрашная, умная, добрая, заботливая, и мы благодарны ей за неустанный труд.

Уэсли Адамс, наш редактор в Farrar Straus Giroux, заслуживает отдельной благодарности. До чего же страшно доверять незнакомцу бесценные семейные воспоминания. Но Уэс не просто отредактировал книгу, но продвигал ее с того самого момента, как Ирен отправила ему текст. Уэс подталкивал нас к тому, чтобы мы искали дополнительную информацию, копали глубже и писали лучше. То, что книга попала к нему и его коллегам из детского отдела Macmillan Publishing Group и Macmillan Audio, стало настоящим подарком. Благодаря редакционному директору Джой Пескин, которая заведует детской литературой в издательстве Farrar Straus Giroux, художественному редактору Карлу Реганольду, редактору Джанет Ренар, помощникам редактора Мариэль Даусон, Молли Бруйет, Люси Дель Прайор, Моргану Дубину, Кэтрин Литтл и Джереми Россу, мы чувствовали, что находимся в надежных руках. Огромное спасибо Селесте Касс, Софи Эрб, Перри Минелле, Вэлу Отаро, Мелиссе Уартен и Илане Уоррен за помощь в подготовке издания книги в мягкой обложке.

Мы также хотим выразить благодарность самым первым редакторам – нашим друзьям, которые тратили время на то, чтобы прочитать первые версии текста и высказать свои замечания: Сара Уолд, Эллисон Ньюман, Сью Херманс, Эду Дикеру, Ронне Шекман, Ронне Вулф, раввину Сэнди Сасо и Барбаре Шоуп. Кроме того, Маргалит Эдельсон посвятила много времени переводу с иврита важных документов, которые помогли пролить свет на историю семьи; как и мы, она вложила в эту книгу всю душу. Автор со стажем, Сара Млиновски, с первых строк поддерживала наше начинание и представила нас своим коллегам из издательского дела.

Мы ценим то, что израильский музей Яд ва-Шем предоставил документы и уникальные источники. Мы также благодарны Мемориальному музею Холокоста за их помощь в поиске фотографий, но позиции или мнения, нашедшие выражение в этой книге, а также контекст, в котором эти изображения используются, могут не совпадать с позицией музея и не должны восприниматься как его официальная позиция.

И наконец, Майкл хотел бы отдельно поблагодарить Джуди Борнштейн за бесконечное терпение и за то, что она всегда сопровождает его в поездках на выступления и следит, чтобы презентации в PowerPoint открывались, а Wi-Fi-соединение было стабильным. Она успевает делать несколько дел сразу, и жизнь без ее поддержки просто немыслима.

Дебби хотела бы отдельно поблагодарить Стива, своего супруга, и троих детей: Джека, Кэти и Элли, которые любят маму, даже когда она с головой погружается в свой ноутбук и, барабаня пальцами по клавишам, пытается завершить проект. И наконец она хочет поблагодарить отца за то, что он доверился ей и позволил помочь написать «Клуб выживших». Она считает этот совместный труд самым значительным в своей карьере.

Примечания

1

С ид. – Один, два, три, четыре, пять, шесть… (здесь и далее прим. переводчика)

2

Семейная трапеза в праздник Песах.

3

Стоять! (нем.)

4

Нет! Вместе вы не пойдете! (нем.)

5

Пошел!

6

Биркенау, или Аушвиц II – один из трех основных лагерей комплекса.

7

Один! Два! Три! (нем.)

8

Одна, две, три, четыре, пять (нем.).

9

Алеф, бет, гимель, далет, хе.

10

Тиуне Сугихара (1900–1986) – японский дипломат в Литве. Отмечен наградой «Праведник народов мира» за вклад в спасение евреев от нацистов.

11

Уже поздно. Пойдем домой? (нем.)

12

«Жизнь лидера – Илай Зборовски: из подполья к производству и памяти о Холокосте» Рошель и Джорджа Берман. Не переведена на русский язык.

13

«Оглядываясь назад». Не переведена на русский язык.

Content

Майкл Борнстейн, Дебби Борнстейн Холинстат
Клуб выживших. Реальная история заключенного из Аушвица

Предисловие Пришло время говорить

Глава 1 Не забудь про бокал

Глава 2 Кровавый понедельник

Глава 3 Общий сбор

Глава 4 Что можно спрятать среди простыней

Глава 5 Юденрат

Глава 6 Всегда смотри вперед

Глава 7 Язык денег

Глава 8 Предсказания из подполья

Глава 9 Руфь

Глава 10 Последние решения

Глава 11 Ловушка захлопнулась

Глава 12 Прощальный подарок

Глава 13 В-1148

Глава 14 Наказание в Аушвице

Глава 15 Новости из-за колючей проволоки

Глава 16 Неожиданное расставание

Глава 17 Счастливый недуг

Глава 18 У Руфь посетители

Глава 19 Историческая фотография

Глава 20 Дом

Глава 21 Тетя Хильда

Глава 22 Призрачное лицо

Глава 23 Стук в дверь

Глава 24 Желтая вспышка в Жарки

Глава 25 Клуб выживших

Глава 26 Американская мечта

Глава 27 На перепутье

Глава 28 Все, что осталось

Глава 29 Встреча на заднем дворе

Глава 30 Город развалин

Глава 31 Темная сторона Мюнхена

Глава 32 Фрау с кулоном-свастикой

Глава 33 Бар-мицва

Послесловие Майкла Борнстейна

Кто есть кто в семье Борнштейнов

Словарь

Примечания к источникам

Благодарность

Примечания