Джон Кеннеди Тул

Неоновая библия

John Kennedy Toole

THE NEON BIBLE

© W. Kenneth Holditch, Marion Toole Hosli, Sharon H. Muniz, Althea Toole Farley, and Mary Toole McGuire, 1989

© Перевод. М. Немцова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Предисловие

Роман, который вы держите в руках, – кульминация странной и парадоксальной череды событий. Почти ровно за двадцать лет до его выхода в свет Джон Кеннеди Тул поставил свою машину подальше от чужих глаз у городка Билокси, штат Миссисипи, на побережье Мексиканского залива, протянул садовый шланг от выхлопной трубы в заднее окно, сам заперся внутри и закрыл глаза, чтобы не видеть больше тот мир, который обостренно воспринимал и чувствовал, но где, очевидно, был не способен выжить. Случилось это 26 марта 1969 года, а уроженцу Нового Орлеана исполнился всего тридцать один год.

Обстоятельства и совпадения, вообще приведшие к публикации «Неоновой библии», по самой сути своей напоминают викторианский роман: трагическая кончина многообещающего молодого писателя; непреклонная решимость скорбящей матери, чьи вера и преданность наконец оправдались, когда ее обожаемый сын снискал посмертную славу; и последовавшая путаница судебных процессов касаемо наследования и прав на публикацию.

После смерти Джона Тула имущество его оценили в 8000 долларов по адвокатской описи, где не упоминались машинописные копии двух романов. Мать его, Тельма Дюкоин Тул – производное типичной новоорлеанской этнической мешанины из первоначальных франко-креольских поселенцев и ирландских иммигрантов XIX века – в свои шестьдесят семь не только безмерно скорбела, но и вела домашнее хозяйство и заботилась о недееспособном муже. Утрата любого ребенка мучительна для заботливого родителя, но от того, что единственный сын покончил с собой, страдания Тельмы были только сильнее.

«Дорогуша», как его называла Тельма, родился, когда ей исполнилось тридцать семь, а врачи уверяли ее, что детей у нее никогда не будет, и с самого начала ребенок был исключительным. Смышленый, изобретательный, одаренный в музыке и искусстве, Джон пропустил два класса начальной школы, а после учился в Университете Тулейн и магистратуре Колумбии по стипендиям. За два года армейской службы в Пуэрто-Рико он завершил «Сговор остолопов» – неистовый роман-пикареску о Новом Орлеане, городе уникально разнообразном и скорее средиземноморском, нежели американском, более латинском, чем южном. В 1963 году он послал свой труд в издательство «Саймон и Шустер», где рукопись обратила на себя внимание редактора Роберта Готтлиба[1]. Два года Джон, поощряемый Готтлибом, правил текст, все более и более впадая в уныние, пока наконец не оставил все надежды.

Меж тем он преподавал в новоорлеанском колледже, трудился над диссертацией по английскому языку и жил дома, где его жалованье облегчало финансовые трудности. Отец его был инвалидом по глухоте, а частные уроки красноречия, которыми Тельма много лет дополняла семейный доход, вышли из моды. Всегда довольно сдержанный и даже скрытный, несмотря на свой отчетливый навык мимикрии и насмешливые замечания, которые отпускал о людях и событиях вокруг, Джон мало рассказывал о своей личной жизни. Лишь несколько близких друзей знали, что он писатель, а еще меньше людей – что он посылал роман издателю. В осеннем семестре 1968 года коллеги заметили в нем возросшую паранойю, а в январе 1969 года Джон исчез из колледжа и из дома. Родственники ничего не слышали о нем до того рокового мартовского дня, когда к ним явился полицейский и сообщил, что их сын покончил с собой. Оставил записку, адресованную «Моим родителям», которую его мать прочла, после чего уничтожила.

Для Тельмы недели мучений от неведения, где Джон, теперь растянулись на годы неотступного материнского горя из-за его самоубийства. Она чувствовала себя брошенной, даже преданной: сын, которому она посвятила три последних десятилетия, умер, муж обособлен в своей глухоте. Казалось, жизнь замерла на месте, увязла в трясине отчаяния – и тут однажды Тельма наткнулась на рукопись «Сговора остолопов» и обрела новую цель. За этой находкой последовали еще пять лет горя и расстройства: скончался муж, ухудшилось здоровье у нее самой, и еще восемь издателей отклонили роман.

– Мне его возвращали, и я всякий раз понемножку умирала, – вспоминала она впоследствии.

Что бы ни написал Джон в своей предсмертной записке, Тельма убедила себя, что для ее дорогуши жизнь стала невыносима из-за того, что роман отвергли.

В 1976 году она, к счастью, случайно узнала, что в Университете Лойолы курс творческого письма преподает Уокер Перси[2]. Однажды она объявилась у него в кабинете, сунула ему в руки роман и театрально объявила:

– Это шедевр.

Сначала, понятно, Перси отнюдь не горел желанием прочесть роман, но на него такое впечатление произвела ее несгибаемая решимость, что он в итоге согласился. В результате Перси был настолько изумлен и доволен тем, что обнаружил на потрепанных и ветхих страницах, что убедил опубликовать «Сговор остолопов» издательство Университета штата Луизиана. В 1981 году роман получил Пулитцеровскую премию и к настоящему моменту переведен более чем на десять иностранных языков.

Слава пришла к Джону Кеннеди Тулу слишком поздно, но когда гениальность сына Тельмы засвидетельствовали официально, она начала встречаться с людьми и давать интервью. Она устраивала публичные представления, в которых показывала сцены из романа, рассказывала о сыне, играла на фортепиано и пела старые песни – «Солнечную сторону улицы», «Аж в Новом Орлеане», «Иногда я счастлива». Где-нибудь посреди программы она неизбежно объявляла с весьма отчетливым выговором – результатом долгих лет изучения и преподавания ораторского искусства:

– Я хожу по земле за своего сына.

Это стало ее визитной карточкой, ее оправданием за радость и удовлетворение, которые она испытывала из этого отсроченного мига в свете прожекторов.

Как раз когда «Сговор» вышел в свет, в результате цепочки совпадений, какими изобилует история Джона Кеннеди Тула, я подружился с Тельмой. В 1976 году я учился у Уокера Перси на курсе творческого письма и слышал его непосредственные первые впечатления от этой замечательной женщины и замечательного романа ее сына. После того как напечатали мою раннюю рецензию на «Сговор остолопов», Тельма позвонила поблагодарить меня за хвалебный отзыв на роман и пригласила навестить ее. Мы выяснили, что живем всего в трех кварталах друг от друга, и как раз когда она выходила из-под тяжкой сени горя, что окутывало ее десять лет, мы с нею встречались раз или два в неделю и разговаривали о литературе, театре, опере, жизни и карьере ее сына и о ее надеждах на экранизацию романа[3]. Убористым старомодным почерком она сочиняла многочисленные письма и писала воспоминания о Джоне, а я их перепечатывал. Хотя из дома она выходила редко – при таких вылазках ей требовались ходунки, – одним памятным вечером мы целой группой сопровождали ее в Батон-Руж на премьеру оперетты по мотивам «Сговора». Она была в восторге от спектакля и того внимания, какое уделяли ей режиссер, актеры и публика.

В те же годы она вспомнила о существовании более раннего произведения и в имуществе Джона отыскала отпечатанную на машинке рукопись, озаглавленную «Неоновая библия». Когда Джону исполнилось пятнадцать лет и он только учился водить машину, он пригласил ее прокатиться с ним на шоссе Авиалиния, чтобы посмотреть кое-что забавное. Машину он остановил перед монолитным бетонным зданием и показал на громадную неоновую вывеску в виде раскрытой книги: на одной странице у нее значились слова «Священное Писание», а на другой – «Баптистская церковь Средьгорода». Вместе они посмеялись над такой вульгарной показухой, но мать еще не знала, что в этом знаке он обрел заголовок и вдохновение для своей первой цельной и продолжительной творческой попытки. Приблизительно в то же время он вместе с одноклассником несколько дней гостил у его родни в сельском Миссисипи, где и происходит действие «Неоновой библии».

Когда Тельма предложила опубликовать «Неоновую библию» – «после того, как “Сговору” выпала его толика славы», – юристы напомнили ей, что по луизианскому законодательству (тому же самому кодексу Наполеона[4], в каком Стэнли Ковальски наставляет Бланш Дюбуа в «Трамвае «Желание»[5]), половина прав принадлежит брату ее супруга и его детям. Перед публикацией «Сговора» они уступили ей свою долю прав на этот роман, но маловероятно, что они откажутся от своей доли, когда речь зайдет о другом возможном бестселлере. Ее возмущенные письма, адресованные губернатору, верховному суду штата и луизианским конгрессменам, проигнорировали, и Тельма наконец – не в силах обойти устарелое и нелогичное наследственное право, со здоровьем, подорванным смертельной болезнью, – приняла мучительно парадоксальное решение: препятствовать выходу в свет того, что она считала еще одним шедевром, созданным ее «дорогушей». Когда она умоляла меня проследить, чтобы ее желание не оказалось нарушено после ее кончины, материнская эмоциональная преданность так меня тронула, что я согласился стать «хранителем» романа, как она это назвала. Незадолго до своей кончины в августе 1984 года она внесла соответствующие поправки в свое завещание.

Когда мне позвонил адвокат и сообщил, что Тельма скончалась, меня также уведомили, что «Неоновую библию» она завещала мне «в опеку». Пообещав не отступать от ее желаний, сколь бы деспотичными и бескомпромиссными они ни казались другим, последующие три года я не вылезал из судебных тяжб, связанных с исками против ее наследования. Окончательным итогом, конечно, стал крах попыток Тельмы Тул с того света контролировать судьбу первого романа ее сына. В 1987 году новоорлеанский судья вынес постановление о разделе романа, каковой, по сути, сделал бы книгу предметом публичных торгов в случае, если бы тяжущиеся стороны не смогли прийти к согласию. Дабы не допустить подобного скандала, я отказался от защиты пожеланий Тельмы и своего стремления уважать их, и «Неоновая библия» освободилась для публикации.

Роман, который вы сейчас начнете читать, – необычайное произведение автора-подростка, чья жизнь, долженствовавшая быть полной и богатой, завершилась по его собственному выбору – по причинам, которых никто из нас, вероятно, никогда не узнает, через пятнадцать лет после того, как «Неоновая библия» была написана. История его, само собой, вызывает размышления и неотступные вопросы. Были ли у Джона Кеннеди Тула другие работы? Что он бы мог свершить, проживи подольше? Вопрос о его невоплощенном потенциале, конечно, остается без ответа – как остаются неведомыми одна или несколько причин его столь расточительного самоубийства. Что же до существования других написанных произведений, то когда мы приводили в порядок имущество Тельмы – ее бумаги, бережно хранимые иностранные издания «Сговора остолопов», подарки и сувениры более чем восьми десятилетий жизни, тщательно сбереженные вещи ее сына и его письма к ней, – никаких рукописей мы не нашли, если не считать внушительной поэмы, написанной им в армии, да множества сочинений и экзаменационных работ в период его работы в колледже. Если Джон и писал какую бы то ни было художественную литературу в то десятилетие между «Неоновой библией» и «Сговором остолопов», все это он, должно быть, уничтожил сам, поскольку невозможно представить, чтобы его мать, учитывая ее преданность любому слову и поступку сына и ее убежденность в его гениальности, погубила или потеряла какой бы то ни было документ.

Тем самым наследие Джона Кеннеди Тула сводится к двум блистательным романам, первый из которых – широкая сатирическая панорама современного мира, а второй – чуткое и примечательное изображение очень юным автором клаустрофобного мирка, подавляемого узкой религиозной нетерпимостью. «Неоновая библия», написанная тридцать пять лет назад, имеет мощное значение для того мира, в котором разум и терпимость так и не смогли одолеть подобную зашоренность; скорее она только окрепла. Всего два романа, но в широте и глубине своей они свидетельствуют о гениальности.

У. Кеннет Холдич[6],

Новый Орлеан, Луизиана

Неоновая библия

Один

В поезде я первый раз. На этом диванчике сижу часа два или три. Мне не видно, что проезжаем. Уже темно, но когда поезд отправлялся, солнце только начинало садиться, и я видел красные и коричневые листья и буреющую траву по всему склону.

Чем дальше поезд от дома, тем мне чуточку лучше. Зуд, бегавший вверх и вниз у меня по ногам изнутри, прекращается, а ступни сейчас такие, как будто они по правде при мне, а не две холодные штуки, отдельные от моего остального тела. Я больше не боюсь.

По проходу идет цветной дядька. Он щелчками выключает все лампочки над сиденьями. Остался только красный огонек в конце вагона, и мне жалко, что около моего диванчика больше не светло, потому что в темноте я начинаю слишком много думать о том, что́ осталось в доме. Отопление, наверное, тоже выключили. Здесь холодно. Жалко, что у меня нет одеяла набросить на колени и накрыть чем-нибудь это сиденье, чтобы плюш мне загривок не царапал.

Если бы снаружи стоял день, мне было б видно, где я. Никогда в жизни еще я не бывал так далеко от дома. Наверняка мы уже уехали миль на двести. Если ничего не видно, приходится слушать щелк-щелк-щелк поезда. Иногда мне слышно гудок далеко впереди. Слышал-то я его много раз, но раньше ни разу не думал, что буду с ним ехать. Да и не против я щелчков этих. Как будто дождь по жестяной крыше ночью, когда все тихо и недвижно, а раздается лишь дождь и еще гром.

Но у меня свой поезд был. Игрушечный, мне его подарили на Рождество в три года. Папка тогда работал на фабрике, и мы жили в белом домике в городке – у того дома была настоящая крыша, под которой можно спать, если дождь, а не жестяная, как в том месте на горке, которая еще и протекала через дырки от гвоздей.

На то Рождество к нам люди в гости приходили. У нас в доме всегда бывали люди – приходили, дуя себе на руки и потирая их, стряхивали свои пальто, как будто снаружи снег. Только снега не было. В том-то году. Но люди были славные, приносили мне всякое. Помню, проповедник дал мне книжку с библейскими рассказами. Но это скорее всего потому, что мать и отец тогда взносы в церковь платили, их имена были в списках, и оба они ходили на взрослые занятия каждое воскресенье в девять, а по средам в семь на собрания. Я был в дошкольной игровой группе, только мы там никогда не играли, хоть в названии и сказано. Приходилось слушать истории – их нам какая-то старуха читала из книжки для больших, а мы их не понимали.

Мама в том году, когда мне достался поезд, была очень гостеприимная. Всем доставалось ее кекса с цукатами, которым она гордилась. Она говорила, что это по старому семейному рецепту, но я потом узнал, что кекс ей присылали почтовым заказом из какой-то компании в Висконсине, которая называлась «Компания “Старинная английская пекарня”». Обнаружил я это, когда научился читать и увидел в почте несколько Рождеств спустя, когда никто к нам не пришел, и есть его оказалось надо самим нам. Только никто так и не узнал, что она не сама его пекла, – только я, да Мама, да, может, еще человек на почте, но он глухонемой и рассказать никому бы не сумел.

Не помню, чтобы в то Рождество приходили дети моего возраста. Вообще-то никаких детей моего возраста у нас вокруг и не жило. После того как Рождество закончилось, я сидел дома и играл с поездом. На улице было слишком холодно, а где-то в январе пошел снег. Сильные снегопады в том году были, хотя все думали, они вообще не начнутся.

Той весной приехала с нами жить Мамина Тетя Мэй. Она была крупной, но не толстой, и лет шестидесяти, а приехала она откуда-то, где есть ночные клубы, не у нас в штате. Я спросил у Мамы, почему волосы у нее самой не блестящие и желтые, как у Тети Мэй, а Мама ответила, что некоторым просто везет, и мне ее стало жалко.

После поезда я лучше всего помню Тетю Мэй. От нее так крепко пахло духами, что иногда и близко не подойдешь, в носу начинает щипать, а воздуху не хватает. Я никого раньше не видел с такими волосами и одеждой, и иногда просто сидел и смотрел на нее.

Когда мне исполнилось четыре, Мама устроила праздник для нескольких жен фабричных рабочих, и Тетя Мэй вошла в общую комнату посреди праздника в платье, которое показывало почти весь ее перед, кроме сосков, а их, как я знал, нельзя показывать ни в коем случае. Вскоре после этого праздник и закончился, и пока я сидел на крыльце – слышал, как женщины, уходя, разговаривают друг с дружкой. Они называли Тетю Мэй по-всякому, я таких слов раньше и не слышал и не понимал, что это значит, пока мне почти десять лет не стукнуло.

– Ты права не имела так наряжаться, – потом сказала ей Мама, когда они сидели в кухне. – Ты навредила нарочно и мне, и всем знакомым Фрэнка. Если б я знала, что ты так себя вести будешь, я б нипочем не позволила тебе приехать с нами жить.

Тетя Мэй крутила пальцем пуговицу халата, который Мама на нее надела.

– Но, Сэра, я ж не знала, что они так это воспримут. Да что там, я это платье надевала на публику от Чарлзтона до Нового Орлеана. Я же тебе вырезки забыла показать, верно? Рецензии, отклики! Они были превосходны, особенно – на это платье.

– Послушай, голубушка… – Мама наливала своего особого хереса Тете Мэй в стаканчик, побаловать ее. – …на сцене твое платье, может, и успех, но ты ж не знаешь, каково жить в таком городишке, как наш. Услышь Фрэнк про такое – он не разрешит тебе тут остаться. Ну не подводи так меня больше.

От хереса Тетя Мэй притихла, но я понимал, что она не обратила ни малейшего внимания на то, что сказала Мама. Однако меня удивило, когда я услышал, что Тетя Мэй, оказывается, бывала «на сцене». Я видел сцену в городской ратуше, но на ней бывали только мужчины, они там с речами выступали, и мне стало интересно, что это Тетя Мэй делала «на сцене». Представить, что она говорит речи, я не мог, поэтому однажды я у нее спросил, чем она занималась, и она вытащила из своего сундука большой черный альбом и показала мне.

На первой странице в нем была картинка из газеты – стройная юная девушка с черными волосами и перышком в них. Мне она показалась косоглазой, но Тетя Мэй сказала, что это просто в газете портрет отретушировали неправильно. Она прочла мне, что говорилось под картинкой:

– «Мэй Морган, популярная певица в “Риволи”». – А потом сказала, что картинка – это ее портрет, и я ответил, что такого не может быть, потому что волосы у нее не черные, а кроме того, фамилия ее не Морган, а Геблер. Но она мне ответила, что и то и другое поменялось «в театральных целях», и мы перевернули страницу. Остальной альбом был такой же, вот только на каждой картинке Тетя Мэй делалась толще, а где-то посередине волосы у нее стали светлыми. Под конец картинок было меньше, да и те такие маленькие, что Тетю Мэй на них я мог узнать только по волосам.

Хотя альбом меня не заинтересовал, Тетя Мэй после него мне понравилась больше – она стала для меня как-то важнее. Я садился с нею рядом за ужином и слушал все, что она говорит, а однажды Папка принялся меня выспрашивать обо всем, что мне сказала Тетя Мэй, когда мы с нею вместе оставались, и после этого спрашивал каждый день. Я говорил ему, как Тетя Мэй мне рассказывала о графе, который, бывало, целовал ей руку и вечно просил ее выйти за него замуж и уехать с ним жить в Европу. И про тот раз, когда какой-то мужчина пил вино из одной ее туфельки. И я сказал Папке, что этот дядька, наверное, пьяный был. И все это время Папка просто отвечал: угу, угу. А поздно вечером я слышал, как они с Мамой ссорятся у себя в комнате.

Но пока я не начал учиться в школе, мы с Тетей Мэй все равно виделись часто. В церковь по воскресеньям она с нами не ходила, зато днем брала меня гулять по Главной улице, и мы разглядывали все витрины, и пускай даже она такая старая была, что сгодилась бы мне в бабушки, мужчины оборачивались и смотрели на нее, да еще и подмигивали. Однажды в воскресенье я заметил, как наш мясник тоже подмигнул, а я знал, что у него даже дети есть, потому что видел маленькую девочку – она у него в лавке играла. Мне так и не удалось ни разу подсмотреть, что делает Тетя Мэй, – у нее боа из перьев было, оно прятало от меня тетино лицо. Но, думаю, она мужчинам в ответ подмигивала. И юбки носила до колен, и я, помню, слышал, как женщины про это разговаривают.

Весь день мы ходили туда-сюда по Главной улице, пока не темнело, но никогда не забредали в парк или на горки, куда мне на самом деле хотелось. Я всегда бывал очень рад, когда менялись выставки в витринах, потому что уставал неделю за неделей смотреть на одни и те же картинки. Тетя Мэй останавливалась со мной на самом оживленном перекрестке, и витрину там мы видели так часто, что из моих снов она чуть поезд не вытеснила. Как-то раз я спросил у Тети Мэй, не надоело ли ей видеть одну и ту же картинку с человеком, который рекламирует бритвенные лезвия, но она мне ответила, чтоб я просто и дальше на нее смотрел – может, научусь бриться, когда стану постарше. Однажды после того, как выставку эту из окна того магазина убрали, я зашел к Тете Мэй в комнату очки ей принести, и там у нее в чулане была приколота картинка мужчины в майке с бритвенным лезвием. Почему-то я так и не спросил, как она там оказалась или зачем.

Но Тетя Мэй относилась ко мне хорошо. Игрушки маленькие мне покупала и учила в разные игры играть, а по субботам водила в кино. После того как мы несколько раз видели там Джин Харлоу[7], я начал подмечать, что Тетя Мэй разговаривает в нос, а волосы заправляет себе за уши, и они у нее на плечи свисают. И живот себе она выпячивала, когда ходила.

Иногда она меня хватала и вжимала прямо себе в бюст, так что я задыхался. Потом целовала меня своим большим ртом и оставляла везде на мне следы помады. А когда я сидел у нее на коленях, она мне рассказывала истории о своих днях на сцене, о кавалерах своих и тех подарках, что ей вручали. Она была единственным моим товарищем по играм, и мы с нею постоянно ладили. Ходили гулять, и она так смешно попу себе втягивала, а живот выпучивала, как беременная Джин Харлоу, а я всегда был такой маленький и болезненный с виду. Никто из тех, кто нас не знал, и не подумал бы, что мы с нею какая-то родня.

Маме радостно было видеть, что мы с нею так хорошо подружились. Ей всегда выпадало больше времени на работу, потому что мы с Тетей Мэй вместе играли. Тетя Мэй еще и подшучивала. Говорила мне, что когда я стану старше, буду ей кавалером. А когда я к этому отнесся всерьез, она как начала смеяться. А потом я и сам рассмеялся, потому что надо мной раньше никто не подшучивал, и я не знал, как это.

Городок наш тогда был поспокойнее, чем сейчас, потому что от войны он стал чуть крупнее. И спокойнее в нем было, чем сейчас, – можете себе представить, до чего там, наверное, было тихо. Тетя Мэй так отличалась от всех прочих, что привлекала внимание просто сама по себе. Когда она у нас только-только поселилась, помню, все у Мамы спрашивали, кем она приходится. Хоть она и была так широко известна, ее никогда никуда не приглашали, и женщины с нею не дружили. А вот мужчины всегда держались мило, только посмеивались про нее, когда ее рядом не оказывалось. Когда они так вели себя, мне становилось нехорошо, потому что не было у нас в городке такого мужчины, кто б не нравился Тете Мэй.

А Папка, если не злился на то, как она одевается или ходит, тоже над нею посмеивался. Мама ему сказала, что Тетя Мэй на самом деле очень жалкая и что ему не резон над нею смеяться. Тут-то я и задумался. Жалкой Тетя Мэй не была. По крайней мере, я так не считал. И сказал Маме, что я так думаю, а Папка от этого только еще сильней расхохотался. И вот тогда я на Папку разозлился и больше не рассказывал ему, о чем со мной Тетя Мэй разговаривает. И тогда мы оба друг на друга разозлились, а я вообще пожалел, что ему что-то говорил. Но все равно я не считал Тетю Мэй жалкой.

Тетя Мэй сказала, что я все бледней и бледней, поэтому гулять мы стали ходить каждый день. Лично я считал, что становлюсь выше и щеки у меня сильно розовеют, но делать мне было нечего, поэтому я с нею и ходил. Мы только что посмотрели кино с Джин Харлоу и Франшо Тоуном, поэтому Тетя Мэй намазала мне волосы маслом, повязала мне галстук и сказала, что я немного на него похож.

Мы стали гулять каждый день, и поначалу мне прогулки нравились, но немного погодя все в городке начали выходить на улицу, чтобы посмотреть, как мы гуляем, и смеяться, когда мы их минуем. Тетя Мэй сказала, что это просто зависть, но все равно прогулки у нас прекратились, мы ходили только по воскресеньям.

Пускай я такого и не подозревал совсем, в городке я стал очень хорошо известен из-за того, что гулял с Тетей Мэй. И люди начали Папке говорить, что его малыш очень знаменит. Еще и поэтому прогулки прекратились.

Пусть даже Тетя Мэй почти ни с кем и не разговаривала, все сплетни в городке были ей известны, и даже Маме могла она рассказать такое, чего та ни разу не слышала.

Где-то в то время Папка решил, что мне следует играть с другими мальчишками, а не с Тетей Мэй. Я про такое не сильно задумывался, потому что не знал, какие они, эти мальчишки. Мальчишек своего возраста я только на улице видел, а вот познакомиться с ними мне не выпало. И вот меня отправили играть с сыном одного Папкиного знакомого по фабрике. Каждый день, когда Папка уходил на фабрику, он отводил меня домой к этому человеку. Когда первый раз увидал этого мальчишку, я не знал, что сказать или что сделать. Ему было лет шесть, чуть крупнее меня, а звали его Брюс. Первым делом он сорвал кепку у меня с головы и кинул ее в ручей возле их дома. Я не знал, как тут быть, и потому заплакал. Папка надо мной засмеялся и сказал, чтоб я дал сдачи, но я не умел. В тот день мне было ужасно, и мне хотелось поскорее домой к Маме и Тете Мэй. Брюс мог что угодно. Лазать, прыгать, драться, бросать. Я ходил за ним хвостом и старался делать то же, что и он. На обед его мать позвала нас в дом и дала нам сэндвичей, и еще сказала, что если Брюс мне что-нибудь сделает, просто сделать ему то же самое. И я кивнул, и сказал ладно, так и поступлю. Когда она отвернулась, Брюс опрокинул мой стакан с молоком, а его мать повернулась снова, решила, что это я сделал, и шлепнула меня по лицу. Брюс засмеялся, а она велела нам идти на улицу играть. Меня тогда первый раз по лицу шлепнули, и мне от этого стало ужасно. После такого я вообще ничем почти не мог заниматься, поэтому Брюс пошел звать каких-то своих друзей играть. Когда он ушел, меня стошнило сэндвичем и молоком в кустах, я сел и заплакал.

– Ты ревел, – сказал мне Брюс, когда вернулся. Двум друзьям, кого он с собой привел, было лет по семь, и мне они казались здоровенными.

– Ничего не ревел. – Я встал с земли и заморгал, чтобы постараться смахнуть слезы с налитых кровью глаз.

– Ты хлюздя! – Один друг Брюса туго схватил меня за воротник. У меня в горле ком встал. Я не знал, что значит это слово, но произнес он его так, что я понял – ничего хорошего. Я перевел взгляд на Брюса, рассчитывая, что он встрянет между мной и этим мальчишкой. А тот попросту стоял себе и всё, и вид у него был до чертиков довольный.

И тут прилетел первый тычок. Мне в голову, прямо над глазом, и я снова заплакал, только теперь сильней. Они все сразу на меня навалились, так мне показалось. Почувствовал, что падаю назад, и приземлился, а они все – на мне сверху. В животе у меня тошно заскрежетало, и я ощутил, как рвота поднимается мне в горло. На губах я уже почуял кровь, а от ступней вверх по моим ногам полз жуткий испуг. Зуд во мне поднимался, чуял я, пока не схватил меня там, где я его по-настоящему почувствовал. И тут пришла рвота – на всё. На меня, на Брюса и на двоих прочих. Они заорали и соскочили с меня. И я остался лежать, а солнце жарило, и я весь был в пыли.

Когда вечером Папка пришел забирать меня, я сидел на переднем крыльце у Брюса. По-прежнему весь в пыли, крови и рвоте, они теперь все спеклись. Сколько-то он на меня смотрел, а я ему ничего не говорил. Потом взял меня за руку. Домой нам нужно было идти через полгородка. Все это время мы не произнесли друг другу ни слова.

Тот вечер я никогда не забуду. Мама и Тетя Мэй надо мною плакали и дезинфицировали меня, и чего только не делали, и слушали, как я им рассказываю, что там произошло, и как мать Брюса не пускала меня в дом, а заставила ждать на крыльце, пока Папка за мной не придет. Я рассказал им, что Папка всю дорогу домой со мной не разговаривал, и Тетя Мэй принялась его обзывать по-всякому, а Мама просто на него смотрела грустно так и очень странно. Он весь вечер не разговаривал, а просто сидел в кухне, читал газету. Уверен, он ее раз десять прочел.

Наконец я лег в постель, весь перевязанный, у меня все саднило и болело. Мама спать легла со мной, потому что я услышал, как она Тете Мэй сказала, что с Папкой спать не может, уж сегодня-то ночью точно. Спросила у меня, не стало ли мне лучше, и мне стало хорошо уже от того, что она рядом. Все болячки у меня от этого забылись, и живот, которому было еще худо, тоже.

После того раза я с Папкой перестал дружить, как мы с ним раньше, да и ему со мной так же было. Мне такое совсем не нравилось. Иногда хотелось, чтоб мы снова дружили с ним, но было в этом что-то неправильное, и ни он, ни я не могли этого изменить. Отчасти я пробовал в этом винить Тетю Мэй. Поначалу думал, что это она заставила его со мной не разговаривать. Но долго считать ее виноватой я не мог, да и никто вообще не умел ей не доверять.

К тому времени мне исполнилось пять. Приближался тот возраст, когда пора в окружную школу, но Тетя Мэй сказала, что еще годик можно подождать, немного сил набраться. Помимо наших воскресных прогулок она принялась играть со мной на улице, и должен признать – она много грубых игр знала. Когда ей немоглось, мы просто сидели в грязи и играли моими игрушечными машинками. Тетя Мэй садилась, скрестив ноги, на землю и возила одну машинку по холмику, который я насыпал. Теперь она носила брючки, потому что в каком-то журнале увидела, как их носит Марлен Дитрих. Джин Харлоу умерла, и Тетя Мэй из уважения к ее кончине больше не ходила, как она. Ну а мне, во всяком случае, от этого стало лучше. Особенно по воскресеньям. Когда мы играли с машинками, Тетя Мэй всегда брала грузовик и изображала водителя. Ездила она кое-как, считал я, и однажды по ошибке врезалась грузовиком мне в руку, да так, что кровь пошла. Поскольку сомневаюсь, что во мне вообще много крови, я ничего не испачкал.

– Дэвид, – говорила мне Тетя Мэй, – на машинке надо ездить бодрее. Ты слишком медленно водишь. Давай я тебе покажу, как надо.

И грузовик у нее мчал так быстро, что вокруг нас только пыль столбом. Под нею погребались кое-какие мои игрушки помельче, поэтому всякий раз, как мы с Тетей Мэй играли в машинки, я терял одну-две. А когда под вечер возвращались, мы всегда были грязными, и ей приходилось мыть голову. Я сидел на стуле около ванны и смотрел, как она гнет шею над раковиной, чтобы вымыть мыло из желтых волос. Однажды она меня услала в чулан принести ей оттуда пузырек. Чем-то из него она себе намочила все волосы, когда их домыла. Я отнес бутылочку на место и поставил на полку рядом с портретом мужчины с бритвенным лезвием – тот уже довольно пожелтел по краям. Крем для бритья на картинке, да и майка тоже очень поблекли, а у него на лице виднелись следы помады – там, где раньше их не было. Отпечатки эти были такие крупные, что я не сомневался – их оставила Тетя Мэй.

Я становился крупнее, и все – благодаря играм с Тетей Мэй на свежем воздухе. Она тоже становилась крупнее. А поэтому села на диету – сказала, что ей нужно беречь «фигуру». Но я не понимал, о чем она, потому что у нее с самого начала ничего особенного и не было. Волосы у нее отросли, и она теперь носила розы за ушами. Впереди же все было высоко и начесано на большой фальшивый валик из ваты. А дальше за ушами и за розами волосы свисали и заканчивались у нее на спине множеством кудряшек. Это привлекало столько внимания, что много молоденьких девушек в городке тоже стали носить такие прически. Тетя Мэй очень этим гордилась и все время заикалась об этом при Маме. Она пыталась заставить Маму тоже сделать себе такую прическу, но это ей так и не удалось.

В общем, я чувствовал, что все становится хуже и хуже. Когда мы ходили гулять по воскресеньям, прическа Тети Мэй и ее брючки привлекали больше внимания, чем когда-то походка Джин Харлоу. Она сказала мне, что, может, теперь, раз у нее новый стиль, она заведет кое-какие новые «знакомства». Я не понял, о чем она, но подмигивать ей теперь стали чаще, а боа из перьев она носила так высоко, что мне ее лица вообще не было видно.

Примерно тогда Тетя Мэй завела себе кавалера. В городке я его и раньше видел – кажется, он работал в какой-то бакалее. Лет ему, наверное, было семьдесят. Впервые он нам попался однажды на прогулке. Смотрели в витрину, и тут Тетя Мэй прошептала, что за нами кто-то следит. Мы двинулись дальше, и я услышал у нас за спинами этакое шорк-шорк-скок. Повернулся и увидел, что за нами идет этот старик. Он смотрел прямо на попу Тети Мэй, которая в то время была довольно рыхлой, потому что она ее больше не втягивала. Заметив, что я его заметил, он быстренько отвернулся и взялся разглядывать какую-то рекламу в витрине. Мне стало как-то забавно, когда я понял, что он смотрит на Тетю Мэй именно в то место. В следующее воскресенье он остановился и заговорил с нами, и Тетя Мэй вела себя так, как я раньше ни разу не видел. Изображала милашку и хихикала в ответ на все, что бы тот ни сказал. Это его и покорило, ну или выглядело так, потому что со следующей недели он принялся навещать ее по вечерам.

Поначалу они сидели в общей комнате, беседовали и пили чай. Папке это, казалось, нравится, потому что старика он знал и говорил, что Тете Мэй он годится. Я не стал Папке рассказывать, на что́ смотрел тогда тот на улице. Тете Мэй я этого тоже не сказал. Похоже, старик ей нравился, и я знал, что расскажи я ей, она мне все равно не поверит. Я не знал, чего ему надо, но понимал, что смотреть кому бы то ни было на это место некрасиво.

Походив так с месяц, он взялся сидеть с нею на крыльце, и я, помню, когда вечером ложился спать – слышал, как Тетя Мэй у меня под окном хихикает. Наутро она спускалась к завтраку поздно и обычно на все сердилась. Такое длилось целое то лето, и старик, которого звали Джорджем, бывал у нас в доме чуть ли не каждый вечер. Пахло от него сиреневым «Вежеталем»[8], и мне было непонятно, как, если взять их обоих вместе, у них получается быть друг с дружкой и не задыхаться. Я не знал, чем они занимаются на крыльце. Нипочем бы не подумал, что они могут там обниматься, как делают молодые люди в кино. Когда вечера с хихиканьем Тети Мэй закончились, эти двое на крыльце вели себя очень тихо. А однажды утром перед рассветом, когда Мама вела меня в туалет, мы прошли мимо комнаты Тети Мэй, и ее самой там еще не было. Я так и не спросил у нее, что она делала на крыльце в три часа ночи, но помню, что меня так и подмывало.

В то время мы с Тетей Мэй виделись очень редко. Спустившись и позавтракав, она равнодушно играла со мной немного, а потом возвращалась к себе в комнату готовиться к вечерней встрече с Джорджем. Из окна у нее пахло духами, когда я сидел во дворе и смотрел, как Мама развешивает стирку. Еще я слышал, как Тетя Мэй поет, – только песен таких вообще не знал. Кроме одной, да и ту я услышал в городке из бара, когда мы с Мамой однажды проходили мимо за покупками. Я так и не выяснил, где ей Тетя Мэй научилась. А как спросил – она ответила, что песню эту ей пела нянька, когда она была маленькой. Но я знал, что няньки так не поют.

С первого же раза, как только я Джорджа увидел, мне он не понравился. Волосы у него были длинные и седые – и всегда сальные. По всему лицу у него виднелись красные отметины, и лицо было очень худое. Держался он довольно прямо для человека лет семидесяти. У него глаза бегали, и прямо на тебя он никогда не смотрел. Перво-наперво я на него злился за то, что он отнял у меня почти все время с Тетей Мэй. На меня он особого внимания не обращал, но, помню, однажды вечером сидел я в общей, а он ждал Тетю Мэй и сказал, что я, похоже, очень нежный – и ущипнул меня за руку так сильно, что синяк остался на неделю. Я всегда его слишком боялся и не заорал, но во сне орал достаточно, когда видел, как он переезжает меня на моем же поезде, а я привязан к рельсам.

С Тетей Мэй у них продолжалось все то лето и часть осени. Тетя Мэй о замужестве не заикалась, поэтому я не знал, зачем он за нею ухаживает: ведь тут все так или иначе ведет к женитьбе. Я понимал, что Маме и Папке с этим уже не так-то легко, как было раньше. По вечерам, когда Тетя Мэй с Джорджем бывали на крыльце или уходили гулять, я сидел вместе с родителями в кухне и слушал, как они беседуют. Мама говорила Папке, что Джордж ей не нравится, что он никчемный и все такое прочее, а Папка ей просто отвечал, что она говорит глупости, но я соображал, что он тоже сомневается.

Однажды вечером Тетя Мэй с Джорджем ушли гулять на горки и вернулись только часам к шести утра. Той ночью я не мог уснуть, поэтому сидел у окна и видел, как они входят во двор. Друг с дружкой они не разговаривали, и Джордж ушел, даже не пожелав Тете Мэй спокойной ночи – а может, и доброго утра. Мама с Папкой об этом так и не прознали. Знал только я, но ничего не сказал. Я видел, как Тетя Мэй прошла мимо моей спальни, когда поднялась, и у нее в волосах на затылке листики запутались. Я решил, что она упала, наверное.

Где-то с месяц после этого мы Джорджа больше не видели, и Мама мне сказала, что он уехал из городка. Я про это ничего не думал. Вообще-то я был счастлив, потому что теперь мы с Тетей Мэй могли бывать вместе побольше. Но с того случая она изменилась. Она больше не брала меня гулять по улице. Она играла только во дворе. Даже по кварталу до аптеки не желала ходить, а посылала меня туда купить то, чего ей надо. Папка с Мамой теперь не особо и знакомых к нам приглашали, а может, это те не хотели приходить. Я привык сидеть прямо во дворе, и у меня с моими машинками получались целые фантазии. Теперь медленной была Тетя Мэй. Иногда она просто подолгу глядела над деревьями, и мне приходилось подталкивать ее и говорить, что настал ее черед ехать грузовиком. Тогда она улыбалась и отвечала:

– Ой, прости, Дэвид, – и принималась толкать его дальше. Только она при этом либо ехала не в ту сторону, либо еще что-то не так делала, поэтому все и заканчивалось тем, что я играл сам с собой, а она просто сидела и смотрела на какое-то ничто в небе. Однажды ей пришло письмо от Джорджа, но она его просто порвала, вытащив из почтового ящика и увидев почерк. Я узнал, что было оно от него, когда стал постарше и научился читать – я его нашел склеенным в ящике ее комода. Я так и не прочел, что в нем было написано, потому что меня учили никогда так не поступать, но мне про него всегда было любопытно. В восьмом классе я выяснил, что́ тогда произошло. Ни из какого городка Джордж не уезжал, а его арестовал шериф по обвинению в аморальном поведении, потому что на него нажаловалась мать какой-то девчонки.

И вот я еду в этом поезде. Снаружи по-прежнему темно, мы только неоновые вывески иногда проезжаем. Последний городок промелькнул мимо слишком быстро, и я не разглядел названия. Рельсы щелкают быстрей, и я вижу, что деревья луну уже перечеркивают тоже быстро. Годы перед тем, как я пошел в школу, промелькнули так же скоро, как эти деревья проезжают луну.

Два

Потом мы переехали. На фабрике что-то не то случилось, и Папка потерял работу, поэтому нам пришлось переселиться в старый дом вроде фермы на горке, прямо там, где заканчивался городок.

Там все было рыжеватым и бурым, но краска так поблекла, что и не скажешь, какой она была вначале. Комнат там оказалось так много, что многие мы заперли и в них не заходили вообще, а все это вообще мне напоминало гостиницу в городке, только не такую большую. Мебель в другом доме включалась в аренду, поэтому своего у нас особо ничего и не было, только, например, туалетное сиденье, какое Тетя Мэй купила, когда сказала, что старое прищемляет.

Самым грустным местом была, наверное, жилая комната, вообще-то – парадная, там только старая кушетка стояла, которую Мама раздобыла у каких-то знакомых, да два старомодных кресла Тети Мэй. Поначалу у нас и занавесок никаких не водилось, но у Тети Мэй остались кое-какие красивые сценические костюмы, и она порвала их на занавески. Но не могу сказать, что выглядели они скверно, пусть даже их ширины не хватало на большие окна. На каждом окне в парадной комнате висела другая занавеска. Большому, смотревшему на крыльцо, досталась сделанная из вечернего платья с крупными розовыми розами и кружевами. На одно окно поменьше Тетя Мэй повесила шторку, сделанную из савана, который она носила в какой-то пьесе про убийство, а на другом окне висел красный атласный костюм из представления менестрелей[9]. Когда солнце светило во все три окна, комната становилась такой красной и яркой, что Папка говорил – она ему ад напоминает, и никогда не соглашался с нами в ней сидеть. Думаю, это еще и потому, что занавески были костюмами Тети Мэй, и он не хотел, чтобы солнце на него через них светило.

Наверху в спальнях кто-то оставил в доме старые кровати, и они были такие жесткие и так воняли, что я не засыпал, пока час не проворочаюсь с боку на бок. Кто б ни приближался к ним, мог сразу определить, что в них, сразу как их построили, спали малыши. Тетю Мэй тошнило от запаха ее матраса в первую ночь, когда мы там спали. Она ночевала тогда на кушетке, а назавтра засыпала кровать всею своей пудрой.

В самом доме больше смотреть было не на что, но с переднего крыльца открывался вид почти на всю окрестность. У подножия горок видно наш городок, а сбоку крыльца в ясные дни просматривался и главный город округа, и можно было понять где он, когда б ни поискал глазами фабричную трубу, потому что выкрасили ее в оранжевый. На ней виднелась большая черная отметина – если подойти ближе, это была здоровенная буква «Р». Она значила «Реннинг» – так звали людей, владевших фабрикой. Я трубу эту всегда помню, потому что Папка сидел, бывало, на крыльце, смотрел на нее и говорил:

– Эти Реннинги – те люди, из-за кого мы все время бедные. Будь они прокляты, богатые засранцы. От них вся наша долина в нищете – от них и от чертовых политиков, кого они выбирают, чтоб нами управлять.

Работа у него теперь была не слишком постоянная, и почти все время он просиживал на крыльце и оглядывал всю округу.

Весь двор наш был просто засыпан шлаком, а вокруг ступенек и крыльца росло несколько сорняков. Там было трудно играть, потому что делать особо нечего, а если я на этот шлак падал, он застревал у меня в коже, и его приходилось вымывать с мылом. На горках мне тоже не разрешали играть, потому что там полно змей, вот я и привык играть только на крыльце и в доме. Со шлаком было здорово, только если дождь шел. Тогда его можно было трамбовать, как цемент, и строить плотины – это легко, раз столько воды с горки лилось, когда шел дождь.

А дождя в домике на горке мы всегда боялись. После того как мы в него переселились, – услышали, что другие люди много лет назад из него выехали, потому что дом был слишком опасный в дождь. Конечно, крыша хлопоты доставляла – за ней так долго никто не ухаживал, – но самая крупная незадача была с фундаментом. Горки – сплошь глина, и когда на них лил дождь, фундамент тонул в мягкой грязи. Потому-то двор шлаком и засыпали – чтобы по нему ходить после дождя. А если после дождя шел на горки, нужно сапоги надевать.

Как только я впервые взглянул на дом, сразу понял, что он перекошенный, а не прямой, но только после первой весны, что мы в нем провели, и после первого настоящего дождя мы поняли, почему. Всю ночь той ночью дом ворчал, а мы считали, что это просто гром. Наутро же кухня просела на одну сторону, и под плитой оказалась мокрая глина. У нас внизу еще много комнат оставалось, поэтому кухню мы устроили в другой, а старую так и оставили проседать дальше на задах дома эдак по-дурацки. Когда же осенью с Атлантики налетели ураганы, мы ту старую комнату совсем потеряли вместе с половиной переднего крыльца.

В одной пустой комнате наверху я расставил свой поезд и построил вокруг разные декорации, через которые проезжать. Сделал тоннель и горку из старых коробок, а из куска шпалеры, приколоченной к переднему крыльцу для плетистых роз, соорудил мост. Кто угодно мог бы сказать, что на той глине и шлаке плетистые розы расти не будут. Но Тетя Мэй на меня за это разозлилась, потому что шпалера ей нравилась, и она говорила, что можно сидеть и воображать на ней розы, пусть даже их там и нет.

А поезд мой красивый был. Он ездил по всей комнате. Сначала заезжал в тоннель, потом переваливал через старую обувную коробку, которую я обернул жатой бумагой, чтоб стало похоже на зеленый холм, затем он спускался с обувной коробки по шпалерному мосту, в точности похожему на тот стальной, который они перекинули через реку в окружном городе. Оттуда начинался ровный участок кру́гом по полу, и дальше поезд останавливался опять возле тоннеля.

Той же осенью, когда налетел ураган с Атлантики, я пошел в окружную начальную[10]. Так называлась школа у нас в городке. От нашего дома она располагалась далеко. По утрам мне нужно было спускаться с горки и идти через весь городок, чтобы в нее попасть, потому что стояла она возле подножия гряды горок напротив нашей. В дождь я надевал сапоги, чтобы спуститься по склону. А потом через весь городок надо нести их с собой, а они всегда мокрые и все в глине, и пачкали меня, и портили мне тетрадки с домашней работой.

Школа находилась в деревянном здании посреди большого двора, на котором не росло никакой травы. В школе было четыре комнаты. Я ходил в первую, вторую и третью, но были еще четвертая, пятая и шестая комнаты, а еще седьмая и восьмая. Не знаю, для чего использовалась последняя комната, но большой мальчишка мне рассказал, что́ порой происходило там по вечерам, когда в ней бывали он и его друзья, и я не понял, о чем он говорит.

Учителей было трое, две женщины и мужчина. Мужчине достались седьмая и восьмая комнаты. Он не из нашего штата был, а обе женщины жили у нас в городке. Одна была нашей соседкой, когда мы в городке жили, и Тетя Мэй ей не нравилась. Ее я и получил себе в первые учительницы.

Она меня тут же узнала и спросила, с нами ли до сих пор живет потаскуха. Я у нее спросил, о чем это она, и она ответила, чтоб я прекратил водить ее за нос, знает она таких умников, как я, и что я вылитый племянник Тети Мэй, пронырливый и коварный. Когда она произнесла «пронырливый и коварный», прозвучало это, как те слова, которые говорит проповедник в церкви, а мне он не нравился. Ее звали Миссис Уоткинз. Мужа ее я тоже знал, потому что он служил дьяконом в церкви. Неизвестно, чем он на жизнь зарабатывал, но фамилия его постоянно печаталась в газете: он то хотел весь округ без выпивки оставить, то старался не допустить цветных до голосования, то пытался изъять «Унесенных ветром» из окружной библиотеки, потому что книгу эту столько людей читает, а он уверен, что она «безнравственная». Кто-то написал в газету письмо и спросил, читал ли вообще сам Мистер Уоткинз эту книгу, и Мистер Уоткинз ответил, что нет, нипочем он до подобного не опустится, что он «просто знает», что она грязная, потому что по ней собираются снимать кино, и поэтому она грязная наверняка, а тот, кто в его деятельности сомневается, – «пособник дьявола». От этого всего население округа его уважало, и перед библиотекой собралось общество в черных масках, они зашли, взяли с полки «Унесенных ветром» и сожгли ее на тротуаре. Шериф с этим ничего делать не захотел, потому что у него тогда оказалось бы слишком много неприятностей с людьми в городке, да и вообще через месяц выборы.

Миссис Уоткинз знала, как отнеслись люди к ее мужу, когда он сделал это для защиты окружной нравственности, и когда б кто-нибудь ни начинал дурака валять в комнате, она говорила, что пойдет и поговорит с Мистером Уоткинзом, и посмотрим тогда, как он поступит, чтобы такую личность наказать. От этого всякие игры в комнате сразу прекращались, поскольку мы боялись, что Мистер Уоткинз сделает с нами то же, что он сделал с книжкой. В общем, однажды за обедом маленький мальчишка, сидевший со мной рядом, сказал мне, что он убежден – Мистер Уоткинз сожжет любого, кто плохо себя ведет в комнате у его жены. После того как это разнеслось, у Миссис Уоткинз в комнате стало тише некуда, и остальные два учителя на это дивились, потому что когда кто-то провел три года в такой тишине у Миссис Уоткинз, он, само собой, гораздо больше шумел в соседней комнате.

Сказав, что я «дурно влияю», Миссис Уоткинз заставила меня сидеть в первом ряду «прямо у нее под носом», как она выразилась. Из-за этого я разозлился на Тетю Мэй, но после сообразил, что я рад тому, что она с Миссис Уоткинз никогда не дружила. Я понимал, что дружить с ней никто не может, если он не дьякон или член «Дамской Помощи»[11], а Тете Мэй подобная публика тоже не нравилась.

Через несколько дней я стал примечать, что Миссис Уоткинз косоглазая. Раньше я на это не обращал внимания, а когда сказал об этом Тете Мэй, она как засмеется – и сказала, что тоже раньше на это не обращала внимания.

В первую неделю я выучил наизусть все туловище Миссис Уоткинз – вместе с несколькими страницами букваря. Там, где я сидел, голова у меня была чуть выше ее колена, и я никогда в жизни не чувствовал колена костлявее. Я просто смотрел ей на ноги и не понимал, отчего она их не бреет, как Мама и Тетя Мэй, и тут она стукнула меня коленом в подбородок и велела не отвлекаться. У меня там передний зуб шатался уже неделю, но я слишком боялся, что Мама или Папка его выдернут. Когда колено Миссис Уоткинз ударило меня, я почувствовал, как он выскочил, и тихонько вскрикнул: «ай», а это ей, наверное, понравилось. Она не знала, что этим оказала мне услугу, а я ей говорить не стал. Зуб я держал во рту до конца урока, а потом выплюнул его и сохранил, а дома посмотрел в зеркало и увидел, как на его месте уже новый лезет.

Мне было интересно, отчего это у женщины такое прямое тело, потому что и Мама, и Тетя Мэй были округлыми, на них можно опереться, и тебе будет удобно. Миссис Уоткинз была прямая вся сплошь, а возле шеи у нее выпирали две большие кости. Нипочем не понять, где у нее талия. Иногда, судя по ее платью, выходило, будто она у нее на бедрах, а потом вдруг талия оказывалась на груди или же там, где талии быть и полагается. Должно быть, у нее большой пупок был, потому что тонкие платья возле ее живота глубоко западали.

Однажды она склонилась над моей партой исправить что-то у меня в классной работе, и я впервые почуял, чем у нее изо рта пахнет. Не знаю, где мне раньше этим пахло, но знаю, что такое я уже нюхал. Я голову в сторону отвернул и попробовал прикрыть себе нос букварем. Но без толку, и по дороге домой мне все еще этим пахло. Такую вонь не забудешь, она тебе что-то или кого-то напоминает, как запах цветов мне всегда напоминает про похороны.

Не знаю, чему я научился за тот год с Миссис Уоткинз, но чем бы ни было оно, его оказалось немного, а то, что и было, мне не понравилось. С тремя классами в одной комнате она могла потратить на каждый совсем понемногу времени. Но знаю, что немного научился читать, потому что следующим летом, когда пошел в кино с Тетей Мэй, я сумел неплохо прочесть название фильма и кто в нем играет. Складывать я тоже мог и умел писать печатными буквами. Папка сказал, что больше мне ничего и не надо, опять идти туда на следующую осень не обязательно. Я не возражал, только Мама не дала мне его послушаться. Папка тогда пытался что-то выращивать на горке над домом, и ему надо было, чтобы кто-то помогал пахать глину, и Мама сказала, что он из-за этого не хочет, чтоб я снова шел в школу.

Услышав такое, я с радостью вернулся осенью в школу, хоть и к Миссис Уоткинз. Папка на горке ничего б не вырастил, и Мама это понимала. Что угодно лучше, чем сидеть, как он, вот так все время на крыльце. На полставки он работал в городке на заправке, но рабочий день у него был короткий, и Папка, возвращаясь домой, просто сидел на крыльце и глядел на городок и горки сзади. Я решил, что он с ума сошел, когда Папка сказал, что начнет возделывать землю на горке. Когда глина после дождя твердела, становилась она как цемент, а кому угодно известно, что тут никакие семена не прорастут. Тетя Мэй пыталась развести огород за домом, но когда у нее не было времени его поливать, грязь затвердела и стала трескаться, в точности как по всем горкам.

Целый недельный заработок, а это было немного, он потратил на какие-то семена и маленький плуг, с каким один человек мог управиться. Грабли тоже купил, и лопату, и небольшой тесак, чтоб рубить сосенки, которыми все вокруг заросло. Я сидел в парадной комнате и занимался правописанием для Миссис Уоткинз в тот вечер, когда он со всем этим вернулся домой. Обычный вечер получки, и у Мамы были только «цыц-пёсики»[12] да жареная рыба, потому что дело было под конец недели, и денег в доме у нас никаких не осталось. У меня в копилке лежали двадцать три цента, но Мама ни за что не желала их брать, хоть я и говорил ей, что можно.

Тетя Мэй еще наверху была, не проснулась, наверное, от послеобеденного сна. Солнце заходило прямо за трубу Реннингов, похожую на черную спичку перед оранжевой лампочкой. От заката вся комната стала оранжевой, если не считать той яркой лампы, под которой я занимался. Слышно было, как снаружи Папка идет по шлаку – он тяжело хрустел им, как это бывало обычно, а за ним слышался еще и хруст полегче. Я увидел, что через плечо он несет какие-то мешки. А за ним шел цветной мальчишка с чем-то крупным, завернутым в промышленную бумагу. Папка у него это взял, и мальчишка пошел по шлаку обратно в городок.

– Мама. – Я отложил карандаш на тетрадку. – Папка пришел.

Я услышал, как сзади на кухне жарится рыба, когда она открыла дверь в парадную комнату.

– Хорошо, Дэвид. – Она вытирала о фартук жирную кукурузную муку. – Он с собой денег принес.

Она поспешила к двери и встретила его, не успел он и внутрь войти.

– Ой, Фрэнк, что это все такое? – Она посмотрела на мешки у него за плечом и большие свертки на ступеньках.

Он прошел мимо нее и швырнул мешки на пол возле двери на кухню.

– Семена, Сэра, семена.

– Семена? Это еще зачем? Фрэнк, ты правда не намерен бросать это сумасбродство и что-то растить на горке? На какие деньги ты все это накупил?

– На те, какие мне выплатили на заправке. Все потратил. – Он отвернулся и пошел вверх по лестнице, но Мама схватила его за руку, и глаза у нее стали жутко испуганные.

– На все? Все деньги с заправки, Фрэнк? Да нет, нет же, ты не мог так поступить – только не на семена, они же все равно никогда не взойдут. Что же мы станем есть эту неделю? В доме еды больше нет.

Он поднялся еще на две ступеньки, но Мама схватила его снова.

– Отпусти меня, к черту. Деньги я могу тратить, как хочу. На горке можно еще заработать, ты меня слышишь, много заработать.

– Но на такое нельзя тратить деньги, на которые мы живем, Фрэнк. Отнеси вечером эти семена обратно и верни деньги. – Мама вцепилась в манжету его рубашки. Теперь она боялась его отпускать.

– Отстань от меня. К чертовой матери, отцепись. На эту неделю всегда можно еды раздобыть. Ступай в бар, продай драгоценности Мэй. Там наверху как раз такие женщины, кому они нравятся. Отпусти меня!

– Фрэнк, дурень ты, глупый ты дурень! Тебе сына кормить нужно. Я приму, что б ты мне ни сказал, так что давай, говори. Обзывай Мэй как угодно. Я знаю, что ты о ней думаешь. А мне просто нужны деньги. Нам надо есть. Мы не можем сидеть и голодать – и дожидаться, когда несколько семечек пробьются там, где и деревья не растут. Еще можно успеть вернуться в город и вернуть твои… наши – деньги. Ох, Фрэнк, прошу тебя, прошу.

Я заметил, как поднимается Папкино колено, и крикнул Маме, чтобы шла с лестницы. Но она плакала и меня не услышала, а Папкино колено уже ударило ей в подбородок. Она закричала и скатилась спиной по лестнице. Я до нее добежал, как раз когда она упала на пол. Из уголков ее рта уже текла кровь.

Когда я поднял голову, Папки там уже не было, а поскольку мимо меня он не проходил, то, должно быть, ушел куда-то наверх. По лестнице к нам с Мамой спускалась Тетя Мэй. Глаза у нее широко раскрылись.

– Дэвид, что стряслось? – окликнула она меня. Ниже спускаться она не стала, и я решил, что ее, должно быть, напугала кровь у Мамы на подбородке. Крови или всякого такого она боялась.

– Тетя Мэй, скорей иди сюда. Мама ударилась, и я не знаю, что делать.

Мама стонала и мотала головой из стороны в сторону. Тетя Мэй уже плакала. Наверное, ее поднял шум, потому что все волосы у нее были распущены и свисали на лицо, а сквозь слезы я видел, что глаза у нее сонные и удивленные.

– Надо вызвать врача, Дэвид, вот и все. Я ума не приложу, что нужно ей сделать.

Она заплакала еще пуще, и я от этого совсем испугался.

– Ты мне только помоги ее перенести, Тетя Мэй, и тогда я врача позову.

– Ладно, Дэвид, я спущусь, только врача все же звать не стоит. По-моему, у нас дома денег нет ему заплатить.

Тетя Мэй тряско спустилась по лестнице. Лицо у нее было белое, а руками она едва могла держаться за перила. Маму она взяла за ноги, а я за голову, и вместе мы перенесли ее на старую кушетку в парадной комнате. Мама стонала и по-прежнему мотала головой.

– Посмотри ей в рот, Тетя Мэй, оттуда у нее кровь идет.

Я удерживал Тетю Мэй за руку, потому что она уже собралась вернуться наверх.

– Нет, Дэвид, не буду. Я не знаю, что делать. Мне страшно. Наверно, она умирает.

– Только в рот ей посмотри, Тетя Мэй. У нее кровь оттуда.

Должно быть, я выглядел очень встревоженным или даже полубезумным, если только возможно так выглядеть в семь лет. В общем, Тетя Мэй прекратила от меня вырываться и сказала:

– Хорошо.

Она открыла Маме рот и медленно сунула в него палец. Тут Мама опять застонала и сомкнула зубы. Тетя Мэй завопила и поскорее выдернула палец. Достаточно успокоившись, она опять его туда засунула и сказала:

– Не знаю, Дэвид, но я вижу и нащупываю только то, что у нее зуб выбит. Давай молиться, что нет ничего хуже.

Потом, когда мы переместили Маму наверх, Тетя Мэй наконец стала расспрашивать меня, с чего все началось. Я начал ей рассказывать, но вспомнил, что Папка тогда не проходил мимо меня по лестнице. Я вскочил и пробежал по всем комнатам наверху. Папки нигде не было, поэтому я вернулся в комнату к Маме и сказал Тете Мэй, что Папки нет.

– Когда услышала все эти крики и шум, я встала с кровати, и меня твой отец чуть с ног не сшиб, он бежал через мою комнату. Вылез в окно на крышу крыльца, – рассказала мне Тетя Мэй, пока сдвигала пузырь со льдом на щеке у Мамы в другое место. В себя Мама уже пришла, но уже бормотала что-то, и веки у нее дрожали.

Тут мне стало любопытно, что случилось с Папкой. Видеть его опять мне не хотелось, но интересно же, куда он ушел. Я спустился и вышел на крыльцо. Всего того, что он купил, там уже не было. Луна сияла таким белым светом на двор, что весь шлак сверкал, как брильянты. В долине у нас стояла тихая ночь, а сосны на горке чуть-чуть покачивались. Внизу в городке огоньки гасли у людей в окнах, и горело лишь немного неоновых вывесок на Главной улице. Я видел, как светится большая неоновая Библия на церкви у проповедника. Может, и сегодня вечером ее тоже зажгли – с желтыми страницами, красными буквами и большим синим крестом посередке. Наверное, зажигают ее, даже если проповедника нету.

Я видел тот старый околоток, где мы раньше жили, даже точно наш дом. В нем теперь жил кто-то новый. Я подумал, как им повезло – у них теперь славный дом в городке без шлака во дворе, без четырех футов глины под ним. По соседству жила Миссис Уоткинз. Там горел весь свет. Она всегда рассказывала нам, до чего рано ложится спать. Никаких ссор у нее в доме не бывает. И от штата она получала приличный чек за преподавание в школе к тому ж, поэтому ей никогда не приходилось из-за этого ссориться с мужем.

Я оперся на крылечный столб и посмотрел на небо. Там выступили все звезды. Такая ясная ночь стояла, что видать даже некоторые из тех, какие замечаешь раз-два за год. От надувавшего воздуха у меня начали мерзнуть ноги, и я пожалел, что недостаточно взрослый, чтобы носить длинные брюки. Я себя чувствовал маленьким и мелким от холода и всех этих звезд, и еще я боялся, что же с нами будет, раз Папка ушел. У меня даже нос на кончике заболел. Все звезды вдруг размазались, потому что глаза у меня наполнились слезами, и тут меня сильно затрясло в плечах, и я уткнулся головой себе в коленки и все плакал и плакал.

А когда встал, чтобы зайти в дом, последняя неоновая вывеска на Главной улице уже гасла. Глаза у меня казались такими чудны́ми, потому что ресницы склеились, а веки саднило. Переднюю дверь я запирать не стал. Никто у нас в долине двери не запирал, ни ночью, ни в любое другое время. Семян возле кухонной двери, куда их Папка кинул, тоже больше не было – значит он, наверное, за ними приходил, когда мы с Тетей Мэй наверху за Мамой ухаживали. Мне стало интересно, не навсегда ли Папка от нас ушел. И где он сейчас может быть. На горках где-то или опять в городок вернулся.

Как вдруг я понял, что проголодался. На кухне в миске лежали «цыц-песики», которые Мама нажарила. Я сел и немного их поел, запил водой. Рыба лежала на сковородке, под которой Мама выключила огонь, когда Папка пришел, но все рыбины были холодные и жирные, совсем неаппетитные на вид. Над головой у меня одна лампочка, висевшая на электрическом проводе, тоже вся была в жире и отбрасывала ото всего длинные тени, а руки мои выглядели под нею белыми и мертвыми. Я сидел, опустив голову на руки и снова и снова водил взглядом по рисунку на клеенке на столе. Смотрел, как синие квадратики переходят в красные, а потом в черные и обратно в красные. Поднял голову и глянул на лампочку – и увидел у себя перед глазами те же синие, черные и красные квадратики. В животе у меня «цыц-песики» лежали тяжестью. Я пожалел, что вообще что-то съел.

Наверху Тетя Мэй, когда я вошел в комнату, укрывала Маму.

– С ней все в порядке, Дэвид, – сказала Тетя Мэй, увидев меня в дверях. Я посмотрел на Маму, и она, похоже, спала.

– А как с Папкой быть, Тетя Мэй? – Я опирался на косяк.

– Ты за него не переживай. Ему некуда больше идти. Нам придется его принять снова, когда явится, хоть и не скажу, что мне этого очень хочется.

Меня удивило, что Тетя Мэй так говорит. Ни разу не слышал, чтоб она так разумно прежде разговаривала. Я всегда считал, что Папки она боится, а тут она решала, что нам с ним делать. Я ею даже загордился. Благодаря ей у меня испуг немного рассеялся. У нее за спиной в комнату светила луна, поэтому вся она выглядела по краям серебристой. Волосы спускались на плечи, а от света каждый отдельный волосок сиял, как паутинка на солнце.

Тетя Мэй теперь смотрелась большой и крепкой. Она стояла и все, а казалась мне при этом большой статуей – серебряной, как в городском парке. В доме только она могла бы мне помочь, она была единственным сильным человеком старше меня. Вдруг я подбежал к ней и сунулся головой ей в живот, а руками крепко обхватил ее за спиной. Была она мягкой и теплой, и ощущалась, как такое, за что можно держаться, чтоб оно обо мне заботилось. У себя на голове я почувствовал ее руку, та меня мягко гладила. Я сжал ее сильней, пока голова моя так не уперлась ей в живот, что ей стало больно.

– Дэвид… – Она провела рукой мне по спине. – …Ты боишься? Все будет хорошо. Когда я играла на сцене, мне бывало больней, чем тебе сейчас. Я никогда не была по-настоящему хороша, Дэвид, как артистка. Всегда это сама знала, но сцену любила и обожала, когда меня ослепляют софиты, а подо мной шумит оркестр. Когда выходишь на сцену, Дэвид, и поешь, и чувствуешь, как от ритма оркестра дрожат подмостки, ощущаешь себя пьяной. Так и есть, детка. Сцена охмеляла меня, как виски или пиво. Иногда она мне вредила, как выпивка вредит пьяному, только больно мне бывало на сердце, в этом-то вся разница. Мне везло, если доставалась работа в каком-нибудь маленьком танцзале где-нибудь в Мобайле, Билокси или Батон-Руже. Сколько мне платили? Как раз хватало, чтоб жить в дешевой гостинице да время от времени покупать себе новый костюм… Бывали такие времена, Дэвид, когда я не знала, где мне еды раздобыть. Тогда я заходила в центовку, в каком бы городишке ни оказалась, и устраивалась на работу. А последние несколько лет даже там мне работу выделять перестали, потому что им подавай молоденьких девушек, и мне приходилось убираться в той гостинице, где я жила, чтоб заработать денег на то, чтоб оттуда уехать. И в следующем городке я обычно проделывала то же самое… Я никогда хорошо не пела, голубчик, но когда была моложе, я хоть выглядела получше. Иногда работа мне доставалась только потому, что я в одежде хорошо смотрелась. Мужчинам я тогда нравилась. Собирались специально поглядеть на меня, и я гуляла много. Что-то они обещали, и первым нескольким я верила, но как потом увидела, что меня дурачат, мне больно стало – так больно, я думала у меня сердце разорвется. А еще я не могла и надеяться, что это честно – позволить какому бы то ни было мужчине жениться на мне, поскольку, видишь ли, ему тогда товар перепал бы траченный, так сказать. И потом уж не осталось ничего, кроме моей карьеры, да и та сбавляла обороты. После тех последних десяти лет я уже больше не могла. Работу мне никто не давал – даже некоторые из тех мужчин, кто мне когда-то что-то обещали. Те, кому я столько всего дала, не подходили к телефону, если я им звонила. Все они женились на других девушках, у них уже завелись внуки. Бывало так, что я сидела у себя в номере и рыдала в вонючую подушку. Прочим моим ровесницам доставалось глядеть в окошко своей кухни и видеть, как белье на веревке сохнет, а мне в гостиничное окно видать лишь грязный переулок, где полно старых газет да битых винных бутылок всякой алкашни, да мусорные баки там, да кошки и грязь. Больно мне тогда было, Дэвид? Мне хотелось с собой покончить старыми ржавыми бритвами в тех дешевых ванных. Но я не желала, чтоб те другие люди меня вынудили к самоубийству… Последняя работа перед тем, как приехать жить туточки с вами, у меня была на настоящей помойке в Новом Орлеане. Даже не знаю, чего ради тот человек меня нанял, потому что был настоящий крутой макаронник, его одна лишь касса интересовала. Было у него девчонок пять из дельты вокруг города, они спектакль и устраивали. Снимали с себя одежду, пока три-четыре марафетчика играют кое-какую музыку. Клиентурой ему были моряки с судов, сходившие на берег в городе. Сидели прямо под сценой и за лодыжки хватали девчонок, пока те танцевали или просто так ходили, потому что девчонки-то простые были, кейдженские[13], они в большой город приехали по обещанию и купились на него, как и я когда-то… И вот настал мой второй вечер там, а выходить на сцену мне совсем не хотелось, потому что музыканты так удолбались, что музыку мою накануне вечером играли совсем неправильно. Но без работы я не могла, поскольку за комнату свою задолжала, и наличка мне требовалась. Когда я вышла, все прожектора на меня устремились, качает музыка, и мне стало получше. Морячье шумело в тот вечер, как всегда, но возле двери сидел один здоровенный, и вот он-то как давай хохотать и орать на меня, когда я запела. Я второй припев начала и тут слышу, макаронник орет из-за барной стойки: «Берегись, Мэй!» И не успела сообразить, о чем это он орет, как меня что-то как шарахнет по голове. Оказалось, моряк тот швырнул в меня пивную бутылку, большую, толстую и коричневую. А те кейдженские девчонки хорошо со мною обошлись, голубчик. Врачу заплатили, кто меня в чувство привел и голову мне подлатал, и за гостиницу мою расплатились, и взяли мне билет на поезд, когда я сказала, что хочу сюда приехать… Больно стало, что все эти годы вот так вот закончились. Хотелось мне счастья туточки с вами, да только люди в городке меня возненавидели, а я ж не хотела, чтоб оно так случилось. Я всегда ярко одевалась и, может, на сцену-то выходила покрасоваться, но в больших городах на меня никто внимания не обращал. А здесь я как белая ворона, Дэвид, сам же знаешь. Мне известно, что́ здесь обо мне думают, а мне самой такого совсем не хотелось… Я об этом никому раньше не рассказывала, Дэвид, даже твоей матери. Может, и хорошо, что сберегла на сейчас, когда можно показать тебе, до чего твоя обида маленькая рядом с теми, какие я пережила.

Я поднял голову и заглянул в лицо Тете Мэй. В сумраке ничего на нем разглядеть не сумел, но лунный свет, сиявший ей на щеки, показывал, до чего они мокрые. Я почувствовал, как на лоб мне упала теплая капля, и мне стало щекотно, когда она сбежала у меня по лицу, но я не пошевельнулся, чтобы ее стереть.

– Пойдем, Дэвид, сегодня можешь поспать со мной. Что-то одиноко мне.

Мы зашли в комнату к Тете Мэй, и она помогла мне раздеться. Я подождал у окна, пока она наденет ночнушку, в которой спала всегда. Почувствовал, как она подходит ко мне сзади.

– Дэвид, а ты молишься каждый вечер перед тем, как лечь спать?

Я ответил Тете Мэй, что иногда да, и мне стало интересно, с чего это ей надо задавать мне такой вопрос. Я не считал, что она вообще когда-нибудь задумывается о молитвах.

– Встань со мной на коленки у окна, Дэвид, и мы вместе помолимся, чтобы твоей маме завтра стало лучше и чтобы с Папкой твоим сегодня ночью ничего не случилось, и чтоб мы с тобой… чтоб нам с тобой не слишком больно было завтра – или вообще когда-нибудь.

Я решил, что это красивая молитва, поэтому выглянул в окно и начал, а взгляд мой упал на неоновую Библию внизу, и дальше я уже не мог. Потом я увидел звезды в небесах – они сияли, словно красивая молитва, – и начал сызнова, и молитва полилась сама, я о ней даже не думал, и молился я звездам и ночному небу.

Три

Наутро Тетя Мэй подняла меня и одела в школу. У Мамы все было в порядке, но она еще спала, поэтому Тетя Мэй сказала, что сама приготовит мне завтрак. Я никогда не видел, чтобы Тетя Мэй что-то делала на кухне, поэтому мне стало интересно, что она собирается состряпать. Пока я умывался, слышно было, как она готовится внизу, хлопает ле́дником и ходит взад-вперед по кухне.

Когда я спустился, еда уже стояла на столе. В вазочке лежала горка несладких лепешек, и я взял одну и стал намазывать ее маслом. Снизу все они пригорели, а внутри тесто еще было сырое. Но я проголодался, потому что накануне вечером ужинал только водой и «цыц-песиками». Еще к столу она вынесла сковородку с бурой яичницей, которая плавала дюймах в двух жира. Лицо у нее при этом было такое гордое, что я сказал:

– Ой, Тетя Мэй, как здорово смотрится, – когда увидел. Она обрадовалась, и мы сели и поели яичницу с лепешками, как будто с ними было все как надо.

Я взял свои учебники и обед, который мне Тетя Мэй сготовила, и ушел в школу. Было о чем поразмыслить. Где Папка? Я думал, наутро он вернется домой, но Тете Мэй ничего не сказал, да и она со мной про это не разговаривала. Потом я вспомнил, что не сделал в тетрадке домашнюю работу для Миссис Уоткинз. Неприятностей с нею у меня и без того хватало, поэтому я положил учебники и обед рядом с тропкой, вытащил карандаш и сел. Я чувствовал, как штаны у меня сзади промокают от росы на траве, и думал, до чего подозрительно это будет выглядеть. Тетрадка съезжала у меня с колена, не успевал я в ней и букву написать, и страница стала скверно выглядеть. Буквы «А» походили у меня на «Д», а запятая иногда соскальзывала до следующей строчки. Наконец я дописал и встал, и счистил со штанов маленькие мокрые травинки.

Чтобы попасть в школу, мне все еще предстояло спуститься с горки и пересечь весь городок. Солнце уже поднялось довольно высоко. Это значило, что времени у меня немного. В животе мне стало как-то тяжело, и я был уверен – это из-за яичницы Тети Мэй с ее лепешками. Вкус яиц еще стоял у меня в горле, и я принялся рыгать, притом сильно. Когда отрыжка, в горле всегда становится горячо, поэтому я еще взялся вдыхать ртом прохладный воздух горок. От такого мне полегчало, но глубоко внутри, в груди, еще жгло все равно и никуда не девалось.

Я спустился с горки на улицу и решил двинуться совсем напрямки. Дорога тянулась сразу за Главной, где находились всякие ресторанчики и механические мастерские. Обычно-то я ходил другой дорогой, мимо красивых домиков, потому что мне там больше нравилось.

Здесь в канаве валялись старые коробки и колесные колпаки, а большие мусорные баки все в мухах и так сильно воняли, что я, когда проходил мимо, зажимал себе нос. У механиков было темно, там на деревянных колодках стояли старые машины или на цепях висели корпуса без колес. Сами же механики сидели в воротах и ждали каких-нибудь дел, а в каждом слове, что они произносили, было «Боже» или «черт», или еще что-нибудь вроде. Мне стало интересно, почему Папка механиком никогда не работал, и я подумал, что когда-то, может, и был, а возможно – его отец, потому что Папка совсем ничего не рассказывал мне о своей родне, о моих предках.

Механические мастерские были в основном жестяными гаражами, а перед ними или в переулках стояли старые нефтяные бочки. Когда шел дождь, вода в канавах никогда не бывала чистой, на ней плавали лиловые и зеленые краски, которые сливались в любые рисунки, какие хочешь, если повозить в воде пальцем. По-моему, механики сроду не брились, и я не понимал, как они весь этот тавот с себя смывают, когда по вечерам приходят домой.

Чуть ли не везде между механическими мастерскими торчало по ресторанчику. Назывались они «Шикарная кухня» или «У Джо», «На скорую руку» или «Мама Ева», или какими-нибудь другими похожими именами. Перед каждым стояла черная доска, на которую выписывали, чем сегодня кормят, и это всегда бывало что-нибудь вроде фасоли с рисом или свиных отбивных с фасолью, или фасоли с курицей. Я хоть убей не понимал, как они могут торговать едой так задешево, потому что ни одно блюдо там не стоило больше пятидесяти центов. Должно быть, им не приходилось помногу платить за те здания, в которых сидят.

Бар тоже располагался на этой улице. Спереди весь был в фальшивом мраморе с неоновыми буквами вокруг двери и окон. Я ни разу не видел, как у него внутри, потому что он всегда стоял закрытый, когда я по утрам проходил мимо. Думаю, никому не полагалось туда заглядывать дальше первого этажа. Мрамор и неон там прекращались, а остальное до самой крыши – деревянная обшивка, бурая и серая. Наверху было три окна, больших и высоких, они выходили на деревянный балкон, как в городке было устроено на втором этаже у всех старых зданий. По утрам они обычно бывали закрыты, но иногда открывались, и на балконе что-нибудь сушилось. Наверное – женское исподнее, но только дома я такого не видел. Вещи эти были сделаны из черных кружев со сверкающими красными бутончиками роз, нашитыми на них в разных местах. Иногда вывешивали и простыни, или наволочки, или черные сетчатые чулки, каких не носил никто в городке. Когда я дорос в школе до комнаты Мистера Фарни, я выяснил, кто там наверху жил.

Вдоль улицы и пустырей было много, как и по всему городку. Разница одна – тут их не держали в чистоте, как другие. Они все заросли большими сорняками, подсолнухами и дикими фиалками. Механики выбрасывали на те пустыри свои старые нефтяные бочки и детали машин, когда не хватало места в переулках или канаве. Рядом с баром лежал один такой, полный гниющих стульев и пивных ящиков, и там жило с десяток шелудивых кошек. Кошек тут, конечно, повсюду было много – и на пустырях, и везде. Они бродили у задних дверей столовок и выпрашивали еду, и постоянно видно было, как они забираются в мусорные баки и вылезают из них, а сквозь шерстку у них ребра торчат. Я часто думал, до чего трудная жизнь у этих кошек, и если б люди только получше о них заботились, какими славными домашними питомцами они могли бы стать. Они вечно рожали котят, но я знал, что́ Папка сделал бы, принеси я какого-нибудь домой. Однажды я видел, как он швырнул кирпич в кошку, что забрела к нам во двор, – маленькую, я ей старого мяса хотел дать.

Я дошел до конца улицы, оставалось лишь свернуть налево – и я в школе. Мальчишки и девчонки уже входили в нее, когда до школы оставался где-то квартал, поэтому я побежал, чтоб уж точно не опоздать. Лицо у меня все покраснело, и я запыхался, когда очутился у Миссис Уоткинз. На свое место я сел последним, а оно – в первом ряду «прямо у нее под носом». Она спустилась с помоста и подошла туда, где я сидел. Я не посмотрел на нее, но взглядом следил за рисунком у нее на платье – букетом полинявших цветов.

– Так, класс, сегодня у нас есть тот, кто явился впритык.

Мне казалось, что один из цветков в этом букете – маргаритка.

– Он у нас из бедной семьи, которая живет в холмах, и у них нет денег купить себе будильник.

Кое-кто из ее любимчиков в классе захихикал – дочка проповедника от его первой жены, ее племянница, тот мальчишка, кто оставался после уроков выколачивать мел из стёрок. Теперь я разглядел, что цветок не маргаритка, а вообще-то белая роза. Она меня стукнула коленом.

– Встать.

Я встал, и тут уже все захихикали, а я заметил, как лицо у Миссис Уоткинз стало грозным.

– Над чем все смеются?

Теперь она разозлилась на весь класс, не на одного меня, и тут я вспомнил про седалище моих штанов – как оно, должно быть, выглядит. Все прекратили хихикать и болтать, кроме ее любимчиков, которые и не начинали. Мальчишка, чистивший стерки, поднял руку. Миссис Уоткинз ему кивнула.

– Посмотрите ему на зад. – Он показал на влажное пятно у меня на штанах.

Я чуть попу себе вовнутрь не втянул, когда услышал, как он это сказал, но Миссис Уоткинз уже развернула меня. По-моему, она была счастлива.

– В чем дело? Спал, не раздеваясь?

От этого все просто завопили, даже ее любимчики, а может, надо сказать – особенно ее любимчики. В горле у меня опять горело, и я неожиданно рыгнул так, что громче некуда, ни от кого я такой отрыжки раньше не слышал. Миссис Уоткинз шлепнула меня так сильно, что у меня даже голова на плечах как будто мотнулась. От перстня, что был у нее из ризницы в церкви проповедника, у меня на щеке осталась царапинка. Она вцепилась мне в руку выше локтя.

– У меня никогда таких учеников не было, сынок. Между прочим, штат не обязан всех в свои школы брать. Тебе известно это? Так вот, ты про это все поймешь того и гляди. Идем.

Она схватила мои учебники и обед и повела меня за собой в пустую комнату. От того, как она на меня смотрела, мне было страшно. В комнате стояло два или три старых стула и старый письменный стол. Закрыв за нами дверь, она толкнула меня на один стул.

– Я намерена сообщить о тебе властям штата, ты меня слышишь? Уж они за тебя возьмутся, сынок, уж возьмутся. Надеюсь, Господь будет с тобой милостив за твое поведение к тем, кто пытается наставить тебя на Его путь. Ты и семья твоя – христиане-отступники. В церковных списках вас больше нет. Я это вижу. Мне все это видно. Сиди в этой комнате и размышляй над своими недостатками, и никуда ты не пойдешь, пока я тебя отсюда не заберу.

Она закрыла дверь и ушла. Я знал, что к проповеднику мы больше не ходим, потому что у нас теперь нет денег платить церковный взнос. Интересно, думал я, что намерена она со мной делать у властей штата? Меня выгонят из школы из-за яичницы Тети Мэй? Я пробовал разозлиться на Тетю Мэй, но не мог. Просто надеялся, что когда меня выгонят из школы, Тете Мэй не скажут, из-за чего это. Наверное, у нее дома сейчас у самой отрыжка, уж она-то поймет.

А еще интересно, на сколько Миссис Уоткинз меня в этой комнате оставит. Штаны у меня уже подсыхали, но промочило их насквозь, и мне было неудобно. Хотелось оказаться снаружи на солнышке, где они высохнут на мне до самой кожи. В комнате имелись два окна, но в одном не было стекла. В него немного дуло воздухом, поэтому я попробовал открыть и другое, но оно не поддалось.

Немного погодя я уже привык к запаху в комнате, хоть поначалу и не знал, как его разобрать. Огляделся и заметил в одном углу старые винные бутылки, одну взял и вдохнул ее сладкий крепкий дух. Но вся комната не только от этого пахла так, как она пахла. Старого винного запаха в ней чувствовалось немного, но были там и другие. Пахло в ней затхло и грязно, и все же ощущались те дешевые духи, какими душилась Тетя Мэй, и еще сигареты, и кожаная куртка. У меня под ногой что-то хрустнуло, а когда я поднял, то был зажим для волос. Я знал, что никто из девчонок в школе такие заколки не носит, кроме нескольких больших в классе у Мистера Фарни.

Из-за двери по коридору до меня доносился голос Миссис Уоткинз, и забавный писклявый голос Мистера Фарни я тоже слышал. У классов Мисс Мор была экскурсия на горки за глиной для лепки. На двери была щеколда, поэтому я ее задвинул и разделся, штаны свои повесил сушиться на один стул. Хорошо быть голым, но я понимал, что лучше, если меня в таком виде никто не застанет.

Солнце уже совсем высоко взошло и светило в открытое окно ярко и сильно. Я раньше никогда не стоял голым на солнце, а потому подошел к окну и подставил себя желтому свету. Туловище у меня выглядело белым, если не считать рук и лица, а вокруг меня прохладно вился ветерок.

Я долго стоял, разглядывая деревья на горке и синее небо над самыми высокими соснами, где всего несколько облачков. Те медленно ползли дальше, и я наблюдал за одним всю дорогу, пока оно не скрылось за горкой. Я разобрал, что одно облако похоже на лицо Тети Мэй, потом оно стало ведьмой, а затем превратилось, похоже, в старика с бородой, пока совсем не уплыло.

Вдруг я ощутил на себе чей-то взгляд – на мостовой стояла женщина с продуктовой сумкой и таращилась на меня. Я отскочил от окна за одеждой. Она уже высохла, поэтому я оделся. А когда вернулся к окну, тетка уже ушла, и я весь квартал оглядел, но ее больше нигде не было. Интересно, куда она ушла и хорошо ли меня разглядела. Никто никогда меня голым не видел, только Тетя Мэй, Мама и Папка. Ну, может, еще врач, когда я родился, и нянечки, и еще я однажды ходил к врачу, чтоб он меня осмотрел. Не знаю, почему, но такое забавное чувство, если кто-то тебя видит голым, ты от этого какой-то гадкий, хоть так и не должно быть.

Снаружи во дворе я услышал, как все выходят после урока. Я посмотрел на солнце, и оно стояло прямо над головой, значит, пора обедать. Я вытащил из-под учебников обед Тети Мэй. Она его завернула в кусок газеты, а сверху прихватила резинкой. Там было несколько старых «цыц-песиков», которые Мама жарила накануне вечером, и сэндвич с кусочком ветчины на нем. Маслом сэндвич она не намазала, но в свертке был еще цветочек из садика, который Тетя Мэй пыталась выращивать. Я знал, что других цветков среди всех ее маленьких растений не росло. У него было несколько голубых лепестков, и я не знаю, что это за растение такое, потому что раньше не видел таких хиленьких цветочков. Я его ей обратно отнес, когда пошел в тот день домой. Она так обрадовалась, что он к ней вернулся, и так им гордилась, что я подумал: как это мило с ее стороны – положить его мне в обед, она же им так дорожит.

Во двор вышла Миссис Уоткинз с нашим классом и села на лавочку возле флагштока. Я сидел у окна и жевал сэндвич, но она так и не посмотрела в мою сторону. Интересно, подумал я, она уже вызвала ко мне штат. Если б она только посмотрела на меня, я бы сумел определить, о чем она думает, но она так и не посмотрела, а просто сидела и беседовала с Мистером Фарни, хоть я знал, что он ей не нравится. Мистера Фарни удивляло, что Миссис Уоткинз с ним разговаривает, это было видно у него по лицу. Она всегда с другими людьми его обсуждала. Полезно, чтобы в городке таким людям, как Миссис Уоткинз, ты нравился. Мистер Фарни это знал и соглашался со всем, что бы та ни говорила, – по крайней мере, так это выглядело оттуда, где сидел я. Уж так ему было не по себе, судя по виду, что мне его стало жалко.

Я доел сэндвич и понадеялся, что, когда выйду наружу, у меня не будет неприятностей. Взял цветочек Тети Мэй – пах он приятно, только слабо. Он казался каким-то совсем не подходящим для нее. Мне Тетя Мэй виделась скорее большим ярким и сладко-пахучим цветком. Красным, например, от которого пахнет крепко, словно бы жимолостью, только не так невинно.

Немного погодя прозвонили в колокольчик, и все вновь зашли внутрь. Я слышал, как они идут по коридорам за дверью как бы равномерным таким строем, топ-топ, как всегда ходят классы. Когда все затихло, учительские голоса вновь завелись: Миссис Уоткинз – гнусавый, Мисс Мор, чей класс вернулся, – как бы такой сладкий, а у Мистера Фарни – высокий и тянучий. Солнце опускалось. Мне было интересно, придут ли люди из штата. Вероятно, они в столице, а чтобы добраться до нашего городка, само собой, нужно время.

Казалось, весь день прошел, когда я услышал, что школу распустили. Когда наконец ушел и мальчишка, чистивший у Миссис Уоткинз стерки, я услышал, и как она сама идет по коридору. Интересно, с нею ли люди из штата, но слышны мне были только одни шаги. К комнате она подходила очень медленно, я даже взмолился, чтоб она поторопилась и со всем этим покончила. Как вдруг она задребезжала дверной ручкой, и тут я вспомнил, что забыл отодвинуть щеколду.

– Отопри дверь.

Я подскочил и подбежал, и потянул за щеколду, но Миссис Уоткинз налегла на дверь, и щеколду сдвинуть у меня не получалось.

– Даю тебе секунду, чтобы отомкнул. Одну секунду!

Я так испугался, что и рта не сумел раскрыть – сказать ей, чтобы перестала толкаться в дверь.

– Ты же не думаешь, будто я не смогу выломать эту дверь, чтобы войти, правда, сатанинское отродье? Так вот, я слышу, как ты там с дверью балуешься. Я сейчас войду и доберусь до тебя, чего бы мне это ни стоило!

Должно быть, она отошла от двери, чтобы броситься на нее всем телом, потому что щеколда вдруг скользнула, и я распахнул дверь. Миссис Уоткинз влетела в комнату. Наверняка она рассчитывала столкнуться с запертой дверью, потому что вбежала так быстро и с таким странным лицом, а руки у нее были сложены на груди. Выставить их она не успела, когда запнулась за стул и упала на пол.

Не успел я убежать, как она вскочила и схватила меня за шиворот. Сердце у меня подпрыгнуло к горлу, когда я заметил, как жутко она на меня смотрит. Щека у нее покраснела там, где она ею стукнулась, а из-под волос, упавших ей на лицо, я видел только глаза-щелочки, все в слезах. Целую минуту она меня просто держала и жарко дышала на меня, сопя быстро и тяжко.

Я видел боль у нее в глазах. По крайней мере, именно таким мне казалось выражение ее лица. А когда она открыла рот, то еле-еле разжала губы, такие сухие, что чуть совсем не слипались. Поначалу она тянула меня за воротник, а теперь опиралась мне на плечи всею своей тяжестью. Ее крупное костистое тело едва не сгибалось пополам.

– Веди врача, беги за ним скорее. Скорей, будь ты проклят!

Я выбежал из комнаты и услышал, как Миссис Уоткинз со стоном рухнула на пол. Никогда в жизни раньше не бегал я так быстро. Врач жил на Главной улице в трех кварталах от школы. Я бежал через чужие задние дворы, путался в бельевых веревках и распугивал малышню, игравшую в грязи.

Когда я рассказал врачу, тот сразу же припустил в школу. Мне было жарко, я устал и возвращался туда медленно. Кое-какие дети в округе увидели, как врач стремглав несется в школу, и побежали за ним. Когда я туда вернулся, вокруг толпилось чуть ли не больше народу, чем вообще в городке у нас жило. Те, что учились в моем классе, смеялись и шутили про Миссис Уоткинз, а вот мне шутить совсем не хотелось. Мне было тошно. Некоторые спрашивали, не я ли это натворил, а я им просто ничего не отвечал.

Когда я дошел до пустой комнаты, Миссис Уоткинз как раз клали на носилки. Она все время стонала, а когда ее наконец подняли, просто заорала. Я стоял и смотрел на нее – жалко было видеть, как кто-то такой могучий вдруг стал таким испуганным и слабым. Она заметила меня и поманила ближе к носилкам. Я подошел и увидел, что лицо у нее испуганное, но это не от боли. Она схватила меня за голову и прошептала мне на ухо:

– Только посмей хоть слово об этом кому-нибудь рассказать. Попробуешь – у тебя будет много хлопот. Понял? – Ногти ее впивались мне в загривок. Дышала на меня она жарко, и от нее все так же скверно пахло. – Никому ни слова.

Я кивнул, отчасти – в облегчении, и не понял, почему Миссис Уоткинз велела мне не болтать. Я-то думал, мне придется ее умолять надо мною сжалиться. Только став значительно старше, я понял, что́ Комитет штата по образованию с нею бы сделал, если б я только рот открыл. Как подумаю, до чего я тогда был благодарен, так самому смешно.

Миссис Уоткинз унесли, а я забрал свою тетрадку и цветок Тети Мэй и ушел. По школе еще бродило несколько человек, они обсуждали несчастный случай, который теперь выглядел так, что Миссис Уоткинз просто споткнулась о стул. Горожане поверили бы всему, что б Миссис Уоткинз им ни сказала, – то есть почти все, если не считать редактора газеты, который был довольно сообразительным дядькой из какого-то колледжа на востоке. Когда он написал об этом несчастном случае с тоном какого-то подозрения, пошли разговоры, что Мистер Уоткинз организует против него сбор подписей. Но этого так и не произошло, потому что, наверное, Мистер Уоткинз сообразил, что горожанам себя представлять он может только через газету.

Меня останавливали какие-то старушки и говорили мне, до чего я прекрасный парень, что побежал к врачу и проявил такую заботу о благополучии Миссис Уоткинз. К тому времени как я дошел до Главной улицы, новости обо мне уже облетели весь городок. Те, кто меня узнавал, останавливали и гладили меня по голове, и так они меня задерживали, что когда я добрался до подножия нашей горки, уже стемнело.

Тут я вспомнил про Папку и принялся о нем думать, пришел ли он домой. Высыпали ранние звезды. Луна висела у вершины горки, когда я задрал голову, и была она полной и яркой. От нее тропка и листва выглядели серебряными, как первый снег. Бывали вечера, когда высоко в соснах уже пели птицы. Одна так: «Чи-вут, чи-вут, чи-вут», – долго и затянуто, похоже, будто человек умирает. Я слышал, как эта песенка звенит по всем горкам – ее подхватывали и другие птицы. Две или три пролетели поперек луны в небе на встречу с другими в верхушках сосен на северном склоне долины. Вот бы и мне так уметь и полететь следом за этими птицами, и оказаться в двухстах футах над горками, и заглянуть в соседнюю долину, где я никогда еще не бывал. А потом оглянусь на городок с верхушки трубы Реннингов. И весь новый городок осмотрю, и увижу все новые здания в нем, каких раньше не видывал, и улицы, по каким никогда не ходил.

Ночь была той порой, когда наружу выходят все зверюшки, что живут на горках. То и дело они перебегали тропку, а иногда я через кого-нибудь чуть не спотыкался. Странно, что они так боятся людей, хотя настоящие враги у них – кто-нибудь вроде них самих. На них я не злился, поскольку знал, как это – до самых костей бояться кого-нибудь, – да и жалко мне их как-то было, потому что уж мне-то больше не нужно беспокоиться о своем враге.

Когда я дошел до дома, в нем везде горел свет, а Тетя Мэй сидела на крыльце. Я ее поцеловал и отдал цветочек, а она посмотрела на него так, будто он ее детка. Перво-наперво я у нее спросил, дома ли Папка.

Она оторвала взгляд от цветка и ответила:

– Да, он вернулся домой. Он все еще в темноте за домом, землю пахать пытается. У матери на кухне еда готова.

Тетя Мэй зашла за мной в дом и спросила, почему я так поздно. Правду я ей рассказывать не стал, но ответил, что бегал за врачом для Миссис Уоткинз, когда она зацепилась за стул, и как люди останавливали меня на улице и поздравляли. Тетя Мэй вся расцвела и сказала, что мной гордится, пускай даже Миссис Уоткинз много раз ее обижала.

Мама выглядела немного слабенькой, но, увидев меня, обрадовалась. Я не думал, что в доме найдется поесть – после того, что́ она при мне говорила Папке. Она сказала, что грабли и кое-какие семена он продал, и на это они купили немного еды. А потом умолкла. Когда Тетя Мэй рассказала ей обо мне в школе, она ответила:

– Это славно, – и вновь смолкла.

Все время, пока я ел, она просто смотрела в стену и водила пальцем по клеенке. Тетя Мэй, казалось, понимала, что разговаривать ей не хочется, поэтому и я ничего не стал говорить. Тише я за всю свою жизнь не ел, но грустно мне при этом не было. Я думал, что о властях штата Миссис Уоткинз мне сказала просто для того, чтоб меня напугать, а сама собиралась зайти в пустую комнату, чтобы расправиться со мной единолично. Интересно, что бы она мне сделала, не упади она и не ушибись. Интересно, что она поделывает сейчас в больнице. Ну, во всяком случае, чтоб это разузнать, проведывать ее я не пойду.

Немного погодя я услышал, как по задним ступенькам поднимается Папка. Едва уловив его шаги, Мама вскочила из-за стола и ушла наверх. Как только он открыл заднюю дверь, я услышал, как она другую дверь наверху закрыла. Папка подошел к раковине и вымыл руки, и вскоре весь кран уже был в глине, а в слив текла желтоватая гуща, а не вода. Руки он вытер о посудное полотенце и подошел к плите. Пока заглядывал в кастрюли, я посмотрел на Тетю Мэй, а та пристально глядела в чашку перед собой, и на лице у нее ничего не было написано. Он наполнил себе тарелку, подошел и сел за стол. Посмотрел на меня и поздоровался, а я ему кивнул и попробовал заговорить, но стоило мне открыть рот, из горла ничего не вылетело. Мне стало стыдно и захотелось оказаться наверху с моим поездом или на переднем крыльце, или еще где-нибудь, только не тут, где я был.

Должно быть, Тетя Мэй заметила, какое у меня лицо, потому что сказала:

– Давай выйдем, – и мы ушли из кухни. На крыльце я сел на ступеньки, а Тетя Мэй в кресло – туда же, где она сидела, когда я вернулся домой. Внизу в городке дом Миссис Уоткинз стоял весь темный. Свет в нем не горел, значит, Мистер Уоткинз, должно быть, с нею. Интересно, подумал я, а штат платит учителям, если они болеют? Кроме того, что Миссис Уоткинз не работает, я думал еще о больничных счетах, которые ей придется оплачивать. Подумал, как наверняка станет тревожиться Мистер Уоткинз, раз у него жена не в школе. Интересно, он раздобудет себе работу где-нибудь в городке?

Сегодня вечером было не так, как вчера, когда у нас в долине все было тихо. Поднялся ветерок, и скоро он задул настоящим ветром. Славно было сидеть на ступеньках и смотреть, как перед небом на дальних горках качаются сосны. Я перевел взгляд на Тетю Мэй. Желтые волосы у нее мотались перед глазами, но она не шевельнулась, чтоб их поправить. Свой взгляд она не отрывала от городка – не знаю, от какой именно его части. Глаза ее просто смотрели на городок внизу.

На крыльце стемнело после того, как луну начало заволакивать облаками. Вскоре в небе уже осталось только белое свечение, покрытое серым дымом. Видно было, как тени туч на горках быстро перебегают через всю нашу долину. Скоро небо уже наполнилось серым дымом с юга, и стало похоже, будто нашу долину накрыли серой крышкой. У дальней горки зарокотало и раскатилось по всему небу, пока дом не вздрогнул. Небо освещалось и гасло, словно какая-нибудь вывеска на Главной улице, только без цвета – лишь серебристое свечение. Поднялся такой прохладный ветерок, какой обычно дует перед началом дождя, и скоро уж я услышал первые крупные капли на крыше крыльца, и ощутил, как они бьют мне по коленям. В глину они ударялись с непрерывным топотом, а шлак от них сверкал.

Мы с Тетей Мэй встали и зашли в дом. Я поднялся к себе в комнату и сел на кровать, и стал смотреть, как под дождем качаются сосны, и думать о том, что день начался так скверно, а завершился так неплохо.

Четыре

Война уже сколько-то шла, когда Папка получил свою повестку от призывной комиссии. Воевать ему не полагалось, но его более-менее призвали. Мама, я и Тетя Мэй пошли провожать его к поезду, и когда он уходил – Маму поцеловал и заплакал, и я первый раз в жизни увидел, чтоб мужчина плакал. Поезд тронулся, а мы стояли и смотрели, как он уезжает, и Мама все глядела ему вслед долго, когда он и за горкой уже скрылся.

Почти все парни в городке тоже ушли. Кое-кто из них вернулся, когда война окончилась, а некоторые нет. Вдоль той улицы, что тянулась за Главной, почти все механические мастерские опустели. Много аптек и бакалей забили досками, а на окнах написали: «Закрыто на время». На свою переднюю дверь мы вывесили флаг, у нас-де служат, как почти все. Такие видно было на любой улице, даже на той, что к северу от городка, где жили все богатеи, но там не очень много.

В городке стало ну очень тихо. Потом у реки выстроили военный завод – небольшой, просто фабрику винтов. Многие женщины из городка устроились туда работать, потому что мужчины почти все ушли. Среди них была и Тетя Мэй, и ее сделали контролером секции. Каждое утро, когда я уходил в школу, она шла со мною в городок, в брюках и косынке, с металлической обеденной коробкой. Она была на этом заводе чуть ли не старше всех, но работа ей выпала получше, чем у многих других помоложе.

Мама осталась дома и присматривала за маленьким акром того, что Папка высадил на горке. Она говорила, что он в каждом письме ей про это напоминал: чтоб она об участке заботилась и сообщала ему. У него там было два рядка капусты, размером не больше бейсбольных мячей, а всего остального я так и не разобрал, потому что оно под землей так и сгнило, когда Мама забыла его выкопать.

Теперь я свой четвертый класс закончил и уже почти полтора года учился у Мисс Мор. Миссис Уоткинз вернулась учить с первого по третий классы после того, как ее полгода не было. Мы с нею каждый день встречались в коридоре, но всегда смотрели в разные стороны. Я определял, когда она приближается, по тому, как потешно звучали у нее шаги от того, что она хромала. Когда она только вернулась, одна нога у нее была еще месяц в гипсе. Она и выглядела такой негнущейся, и на нее она старалась наступать легонько.

Мисс Мор дамой была приятной, а описать ее хорошенько не выйдет. Она ничем особенным не отличалась от всех остальных. Но мы с нею ладили, и отметки у меня стали получше, чем когда бы то ни было у Миссис Уоткинз.

Делать никому особо было нечего, раз отцы, мужья и кавалеры ушли, поэтому все ходили в кино. Даже по воскресеньям там было битком, а ведь в это время проповедник собирал свои вечерние встречи. Мистер Уоткинз пытался закрыть кинотеатр по воскресеньям с шести часов, но залом владел брат шерифа, и с прошением мистера Уоткинза что-то произошло. Там показывали много фильмов в «Техниколоре»[14], которые нравились Маме, мне и Тете Мэй. В городок нам кино привозили где-то через месяц после того, как его крутили в столице, и программа менялась трижды в неделю. Черно-белого кино мы тоже много смотрели, но там в каждом, похоже, снималась Бетти Дейвис. Маме и Тете Мэй она нравилась, и я слышал, как они плачут рядом, когда она играла близняшку, которая тонула, а другая близняшка стягивала у нее с пальца колечко, чтобы сделать вид, будто она – та, что утонула, и выйти замуж за кавалера той. Риту Хейворт тоже показывали, но она всегда в «Техниколоре» была, а волос рыжее, чем у нее, я никогда и не видел. Еще мы видели Бетти Грейбл в том фильме про Кони-Айленд. Похоже, что место это было замечательное, и Тетя Мэй мне сказала, что бывала там, это где-то на побережье Залива.

Немного погодя по всему городку стали появляться афиши, что будет бдение[15]. Но организовал его не наш проповедник, как обычно, потому что наш злился из-за того, что к нему в церковь ходят плохо. Мне это показалось ошибкой, потому что горожане у нас бдения любили и ни одного не пропускали. Со всех окрестных горок к тому же собирались и из главного города округа приезжали, когда проповедник какого-нибудь евангелиста каждый год нам выписывал.

Поперек Главной улицы протянули веревку от одного дома к другому. А с веревки свисал большой плакат на полотне, где говорилось:

СПАСЕНИЕ! СПАСЕНИЕ!

Приидите слушать волнующее послание каждый вечер

БОББИ ЛИ ТЕЙЛОР

из Мемфиса, Теннесси

ДВЕ НЕДЕЛИ! ДВЕ НЕДЕЛИ!

Шатер на 2000 мест Пустырь в конце Главной улицы

НАЧАЛО 23 МАРТА В 7.30 ВЕЧЕРА

В витринах магазинов тоже объявления вывесили, поэтому трудно было ничего не знать, если умеешь читать. Проповедник рассвирепел, и весь городок это понимал. Он не замечал плаката, висевшего над Главной улицей. Не смотрел в витрины, если там были объявления. В газете несколько дней спустя напечатали извещение, что с 23 марта и следующие две недели проповедник проводит в церкви Библейские собрания – каждый вечер в 7.30, и посещать их приглашаются все.

Я понимал, что никто в долине у нас не намерен ходить ни на какие Библейские собрания к проповеднику, когда можно послушать хорошую музыку и лучше провести время на бдении. 23 марта наступало недели через две, и проповедник каждый день печатал свое извещение, где говорилось, что к нему съедутся специалисты по Библии отовсюду, чтобы выступать о Библии и объяснять весь смысл Священного Писания. И что ни день по всему городу появлялось еще и еще больших афиш, гласящих о великом бдении Бобби Ли Тейлора.

Однажды на пустыре в дальнем конце Главной улицы появились какие-то цветные и взялись корчевать там пни. Было это совсем рядом со школой, поэтому Мисс Мор, которой всегда нравились экскурсии, разрешила нам выйти наружу и посмотреть то, что она называла «корневыми системами» пней. За цветными мы наблюдали где-то с час, а потом заявился проповедник и велел им убираться с общественной земли, пока он шерифа не вызвал. Те испугались, побросали свои инструменты и ушли. Проповедник посмотрел с минуту, как наш класс сидит под деревьями, и тоже ушел.

Назавтра цветные появились опять, но на сей раз с ними был один белый. Проповедник же не явился вовсе, поэтому когда уроки у нас закончились, все пни оказались выкорчеваны, и пустырь, скорее напоминавший большое поле, стал весь расчищен и выровнен. На следующий день начали подъезжать большие грузовики, и на всех желтыми буквами с черной тенью по одну сторону было написано: «Бобби Ли Тейлор, Мальчик, Узревший Свет, Чудо-Евангелист!» Из грузовиков цветные вынесли шесты и крупные полотна и стали воздвигать шатер. Поднялся он вполне себе высоко и накрыл почти все поле, когда они его достроили. Веревки, какими его привязали к колышкам в земле, аж на школьный двор тянулись, такой он был огромный. А когда поставили его, приехал грузовик поменьше с опилками – засыпать всю землю внутри.

И вот так его оставили где-то на неделю до того, как привезли стулья, и каждый день на обеденной переменке мальчишки ходили в шатер и устраивали там драки, кидаясь друг в друга опилками. Некоторые девчонки тоже ходили, но большие, из комнаты Мистера Фарни – им нравилось, чтоб большие мальчишки швыряли их в опилки, хоть и делали вид, будто злятся от этого.

Уроки заканчивались, и я шел домой, а весь воротник у меня был в опилках, и они мне спину щекотали там, где я их не мог вытряхнуть. Видно было, как все идут из шатра – по нескольку человек за раз, потому что уходить оттуда почти никому не хотелось, – и в волосах у них опилки, а сами изворачиваются спину себе почесать. Большие девчонки выходили, пальцами вычесывая опилки из длинных волос и разглаживая на себе мятые юбки. Всю дорогу домой большие мальчишки их толкали, обычно зажав одну между двумя мальчишками. А те визжали и хохотали, и пытались убежать, но не слишком старались.

Почти настало двадцать третье. К шатру приехал грузовик со стульями – деревянными и складными, и пока их ставили – так шумели, что Мисс Мор не могла урок вести. Из окна мы видели, как они выгружают из кузова стулья тонкие, как доски, а потом раскрывают их до полных стульев.

Сам Бобби Ли Тейлор приехал двадцать второго и выступил по радио, а его портрет напечатали в газете. По этому газетному снимку я не понял, на что он похож, потому что на таких картинках ничего не разберешь, если только это не президент Рузвельт или еще кто-нибудь, кого хорошо знаешь. Они такие темные, что глаза там у человека – большие черные точки, а волосы, похоже, на брови налезают. Все выглядят одинаково, кроме Рузвельта, потому что у него широкая голова, да Гитлера, потому что у него челка на лоб падает, так что не ошибешься.

В день бдения почти все ушли из школы, как только нас распустили. Все на него собирались, а потому шли домой приготовиться. Мама и Тетя Мэй про бдение не говорили, поэтому я и не думал, что мы туда пойдем. По всей Главной улице, пока я шел домой, магазины закрывались пораньше. Остановился Бобби Ли Тейлор в гостинице, и народ толпился на улице перед ней, стараясь протиснуться внутрь или выбраться наружу. На гостинице висела большая афиша с Бобби Ли Тейлором. Я слышал, живет он в номере за пятнадцать долларов в сутки, а это на третьем этаже – самом верхнем в гостинице. Их сдавать могли, только если через городок проезжал по-настоящему богатый человек, вроде сенатора штата или управляющего военным заводом.

Поужинав, мы вышли и сели на крыльце. Для марта погода стояла славная, и казалось, что у нас настоящий летний вечер. Внизу в долине-то ветра нет, а тут, на горке, сразу понимаешь, когда приходит март. Сосны тогда посвистывают, если солнечно, глина подсыхает, и ее надувает желтоватыми тучками на шлак во дворе, пока уж и не скажешь, что он там есть. А вот когда настает апрель, всю глину смывает, и видишь, что никуда шлак не делся, – и рад, потому что опять можно по нему ходить, а ботинки у тебя не вязнут.

Сегодня вечером большие огни горели возле школы, где стоял шатер. То был первый вечер, а это означало, что почти все там будут. Целый год прошел без бдений, и люди у нас в долине по ним изголодались. По Главной улице машины ехали бампер в бампер до самого ее конца. Я видел, как красные огоньки у них сзади сворачивают на школьный двор, останавливаются, снова выезжают. Стайки горожан шли по улицам, которые вели к шатру, останавливались подобрать другие кучки людей, стоявших под фонарями, и делались все крупнее и крупнее на каждом перекрестке, чем ближе подходили они к самому концу Главной. Там и люди с горок были. Их можно опознать по грузовикам, заляпанным затвердевшей глиной, что пытались запарковаться на обочинах. Я подумал, у скольких из этих грузовиков за рулем женщины, раз большинство мужчин теперь за морем. Водили они их, правда, неплохо, и я невольно подумал, как люди могут иногда делать такое, чего ни за что бы за ними не заподозрил.

Немного погодя машины и грузовики уже перестали подъезжать, а по улицам шло лишь несколько человек. Никогда городок наш раньше я таким людным не видел: столько машин и грузовиков стояло почти на каждой улице – кроме той, что к северу, где богатые живут. Когда б им ни заблагорассудилось, они просто цепь поперек улицы протягивали и никаких машин к себе не впускали. В городке стало так тихо, что на горках у себя мы слышали из шатра, как поют, громко и быстро. Если песню не знать, непонятно, что́ они произносят, но я ее и раньше уже слышал.

Иисус мой спаситель,

Поводырь он мой,

Иисус мой хранитель,

Он всегда со мной.

Я молюсь, Иисус, молюсь, Иисус,

молюсь, Иисус, молюсь.

О Боже, я молюсь, Иисус, молюсь,

Иисус, молюсь, Иисус, молюсь.

Этот последний кусок они повторяли вновь и вновь, и всякий раз быстрее. Песню допели, и снова все стихло, а я посмотрел на дом проповедника. Интересно, как там у него дела, потому что весь городок, похоже, ушел слушать Бобби Ли Тейлора. Столько машин везде стояло, что наверняка нипочем не скажешь. Те, что возле церкви, могли приехать и к нему, и на бдение. Но там стояли в основном грузовики, а я знал, что никто с горок спускаться не станет – и даже из окружного города приезжать, – чтоб только попасть на Библейское собрание.

Тетя Мэй и Мама тихонько беседовали у меня за спиной о работе Тети Мэй на военном заводе. Мама всякие вопросы задавала, а Тетя Мэй отвечала о том, чем занимается, и как она теперь контролер, и как хорошо ей там платят. А Мама ей на это:

– Да что ты? Ну как же чудесно это, Мэй, – и всякое такое говорила. Она Тетей Мэй гордилась, да и сама Тетя Мэй гордилась, думаю.

Потом они заговорили про Папку. Мама сказала, что последнее письмо пришло откуда-то из Италии. Я услышал, как качалка под Тетей Мэй лишь чуть поскрипела, а они обе притихли. Затем Тетя Мэй произнесла:

– Это же там самое пекло, да?

Мама ей не ответила, и Тетя Мэй после этого качалась медленней, чем прежде.

Бобби Ли Тейлор пробыл в городке дней десять, когда Мама решила сходить его послушать. Тетя Мэй сказала, что устала на заводе, поэтому лучше поспит, но Мама боялась спускаться вечером с горки только со мной. Наконец Тетя Мэй сказала, что ладно, она сходит, и после ужина мы пошли.

Уже настал апрель, но дожди пока не начались. Еще дули мартовские ветры, выметали горки и причесывали сосны. Вечер был не погож, потому что весь день в небо нагоняло облаков, а к ночи их не рассеяло. Но на дождь не хватало. Казалось, они никак не могут собраться в одну большую тучу, чтобы что-нибудь смочь.

Люди по-прежнему ходили послушать Бобби Ли Тейлора, и сегодня вечером по Главной улице их шагало довольно много. Мама многих в городке теперь уже не знала, а Тетя Мэй и я были с ними знакомы. Я видел кое-кого из мальчишек и девчонок, которых знал по школе, и здоровался с ними, а люди здоровались с Тетей Мэй и кивали ей. В основном молодые и средних лет, а еще несколько старух с завода, кто работали под ее началом.

Вдоль всей дороги в канавах стояли грузовики, из них выбирались женщины и малышня. К тому времени как мы дошли до конца Главной улицы, мне уже стало хорошо. Я-то сам хотел сходить посмотреть на Бобби Ли Тейлора, только Мама и Тетя Мэй долго тянули, никак не могли решиться. Если не считать кино, это был один из тех немногих разов, когда я вообще куда-то выходил. Видеть столько людей – от этого и Маме, и Тете Мэй тоже стало лучше, и я слышал, как они разговаривают и смеются у меня за спиной. По пути мы много останавливались, потому что Мама давно в городке не бывала, и ей хотелось посмотреть, что показывают в витринах.

Возле шатра люди, сбившись кучками, беседовали, а на школьном дворе мужчина торговал из ларька шипучкой. Те дети, кто весь день просидели в школе, теперь заглядывали в окна. Я было подумал, до чего это глупо, но потом мне и самому стало интересно, как моя комната выглядит вечером, потому я подошел и тоже заглянул: в свете от шатра стояли наши парты, а вся остальная комната смотрелась такой тихой, что класс и представить себе таким не получится. Даже кое-кто из больших мальчишек и девчонок из класса Мистера Фарни заглядывали в окна посмотреть, на что его комната похожа, и говорили друг дружке, что там как будто привидения.

Мы втроем зашли в шатер и уселись спереди. От стульев и опилок пахло, как на лесопилке в окружном городе. На верхушке у каждого столба, что шатер поддерживали, висели сильные фонари, от которых внутри было светло, как днем. Рядах в шести перед нами высился помост. Вдоль одной стороны и на пианино у них размещались большие белые цветы. А перед цветами стояла трибуна вроде той, на какую ораторы кладут свои бумажки, только на ней лежала большая черная книга, надо думать – Библия.

Время близилось к половине восьмого, и люди начали заходить внутрь. Они еще переговаривались кучками, пока садились. Места вокруг нас стали заполняться. Одного-двух мужчин я заметил, но они были старыми и на коленках держали внучат. Когда я повернулся рассмотреть получше, наполнился уже весь шатер, и тут Тетя Мэй толкнула меня локтем. На помост поднимался человек в приличном костюме. За ним вышла женщина и села за пианино. Мужчина, должно быть, руководил спевкой. Я это понял, когда он велел нам открыть вечер «славным бодрым хором» с песней, какой я раньше не слыхал.

Грешники святыми станут, если крест свой понесут,

Грешники святыми станут, если крест свой понесут,

Грешники святыми станут, если крест свой понесут,

Несите – в раю место будет вашим.

Неси, неси свой крест, неси, неси свой крест,

Неси, неси свой крест, неси, неси свой крест за Иисуса.

Сам мужчина пел громко, и люди тоже громко пели. Он видел, что им хочется спеть еще разок, поэтому женщина сыграла первые несколько тактов, и все запели сызнова. Песню легко было выучить, и я с ними во второй раз ее тоже спел. У нее оказался хороший ритм, под него почти любые слова можно подстроить. Вторично женщина играла ее быстрее, и когда допели, все запыхались – хватались за своих знакомых рядом и улыбались.

А на помосте мужчина улыбнулся и воздел руки, чтобы все расселись и успокоились. Люди не сразу прекратили скрипеть стульями, поэтому он выждал. А когда заговорил снова, лицо у него поменялось и стало грустным.

– Чудесно побывать в этом городке с Бобби Ли, друзья мои. Столько из вас приглашало нас к себе домой и делило с нами свои скромные трапезы. Господи благослови всех вас, друзья мои. Да воссияют вам небеса, равно христианам и грешникам, ибо трудно мне провести между ними черту. Все вы – братья мои… Мне уже нет нужды представлять вам всем Бобби Ли. Он стал вашим другом, идолом вашим благодаря своим собственным деяниям. Мне, со своей стороны, не понадобилось вас уговаривать его любить. Преданного христианина любят все. Грешники уважают такого. Надеюсь, что теперь к этому избранному мальчику все питают больше чувства любви, нежели уважения. Друзья мои, я могу честно сказать, что от всего сердца верю – так оно и произошло. Но хватит уже мне тут. Вот ваш Бобби Ли.

Мужчина средних лет перешел к краю помоста, кашлянул и сел возле пианино. Несколько секунд нам пришлось ждать, пока Бобби Ли выйдет. Все молчали, ждали. Смотрели прямо перед собой на помост.

Когда он вышел, стало слышно, как люди между собой переговариваются:

– О, вот и он… Бобби Ли… Да, из Мемфиса… Тш-ш, слушайте.

Я думал, Бобби Ли окажется мальчиком, как сказали, но на мой глаз было ему лет двадцать пять. Я так и не понял, почему он не на войне, раз совершеннолетний. Одежда на нем висела, поскольку был он довольно тощ. Но одежда хорошая – добротный спортивный пиджак и штаны другого цвета, да еще широкий галстук, на котором я насчитал чуть ли не шесть цветов.

Первым делом еще до одежды и какой он тощий, я в нем заметил глаза. Голубые, но такой голубизны раньше я ни у кого не видывал. Ясные были у него глаза – такие всегда выглядят так, будто смотрят прямо на яркий свет и при этом не щурятся. Щеки же не пухлые, какие бывают у мальчишек, а липли к зубам. Верхней губы у него и не разглядеть – не потому, что тонкая, а из-за того, что у него висел длинный узкий нос, как бы поникнув на кончике. И был он светловолос, волосы зачесаны наверх и падали ему на загривок.

С минуту он ничего не говорил, а раскрыл Библию и искал страницу. Найдя ее, кашлянул, а потом еще с минуту смотрел на людей. Вокруг меня все заерзали. Стало слышно, как поскрипывают деревянные стулья там, где люди шевелятся. Пробежав взглядом по толпе еще разок, он откашлялся и заговорил – таким голосом, что звучал далеко, но все равно был громкий.

– Снова мы собрались здесь все вместе еще на один достославный вечер обращения и спасения. Прежде чем подняться сюда, я молился, чтобы свидетельств было много. Молился, чтобы больше заблудших душ отдали себя на милость Йи-суса Христа. В душе своей чувствую я, что молитвы эти не останутся без ответа, что грешники сдадутся Ему сотнями. Ему все одно, кто вы такие. Ему все одно, богаты вы или бедны. Ему все одно, младенчик вы или дедушка. Не все одно Ему только, есть ли у вас душа, чтоб отдать Ему ее. Вот и все, что не безразлично Йи-сусу. Уж вы мне поверьте, друзья мои, это – всё. Чего ж еще Ему желать? Не нужны Ему мирские богатства. Они ведут к похоти. Ему всего достает. Он владеет мирозданьем. Скольким вы все владеете? У вас есть машина, какой вы убиваете, когда выезжаете на дорогу под воздействием вина? Есть дом, какой легко может обратиться в дом греха? Есть дело, каким вы добиваетесь мирских богатств, кои ведут ко греху?.. Нация наша сегодня не на жизнь, а на смерть сражается с диаволом. А в лагерях юные девушки танцуют с моряками и солдатами, и кто знает, что еще. В центрах ОВС[16] в наших городах девушки предаются древнейшей профессии прямо у нас на глазах. Собственная жена президента принимает участие в подобной деятельности. Когда танцуют они, считаете, думают они об Йи-сусе? Жизнь свою на кон можете поставить, что нет. Я так однажды попробовал. Танцевал как-то раз с девушкой, да и говорю ей: «Ты думаешь об Йи-сусе?» – и она меня оттолкнула. Не понимала важности, когда меня отталкивала. Она меня понять заставила, что я выступаю за Йи-суса, а Йи-сусу нет места на танцевальном полу. Нет, судари мои, он есть игрище диавола… На порогах у нас еще одна угроза маячит. Мужчины и мальчики наши улетели на другой край океана. Живут ли они там с Йи-сусом? В окопах ли Он там с ними? Ведут ли они чистые христианские жизни? Потерялись они в землях, где злые правители – враги наши. Живут они в мире бойни и кровопролития, от какого Йи-сус Христос плачет слезами раскаяния за то, что населил некогда эту Землю. Я не утверждаю, что это не есть необходимо. Это весьма необходимо, но какого сорта мужчины вернутся потом к своим домам? Какого сорта мужчины усядутся у огня, станут содержать вашу семью, женятся на вас? Может статься, и не вспомнят они имя Йи-суса. Готовы ли вы к такому – или же прямо сейчас с этим боретесь своими письмами, несущими в себе имя Йи-суса, что наполняют отцов ваших и мужей обновленной преданностью Ему? Ах, женщины Америки слабнут. Каждый день все больше солдат, матросов и морских пехотинцев, полковников, рядовых и лейтенантов сходятся с зарубежными женщинами и даже на них женятся! Хотите ль вы, чтоб сын ваш вернулся домой с заграничной женой, возможно даже – язычницей? Таков крест, какой нести вам, женщины, раз вы проспали все слова Йи-суса. Желаете ли вы, чтоб в доме у вас китаянка воспитывала внуков ваших, вскармливала их грудью? Грехи ваших мужчин могут в будущем стать вашим бременем. Поразмыслите об этом, когда возьметесь сочинять ему следующее письмо. Впишите в него достославные слова из Библии, из Матфея, из Бытия… А теперь могу задать вопрос уже вам. Как вы сами? Верны ли мужьям своим, пока те в отъезде? Отличная возможность быть свободной и поступать, как заблагорассудится, не так ли? Женщин нынче можно увидеть повсюду на заводах, они водят автобусы в городах. Они вольны ходить, куда им захочется, танцевать и куролесить на военных базах, ездить на поездах и по шоссе без сдерживающей руки. Диавол соблазняет этих женщин, заманивает их к себе в паутину. Боретесь ли вы с диаволом – или же подпали под его влияние?

Где-то сзади заплакала женщина, и люди принялись оборачиваться посмотреть, кто это, но вспомнили, что так поступать не следует. Когда стулья перестали скрипеть, он продолжал.

– Ах, вот все мы услышали голос – голос из глухомани. Она не боится Йи-суса, желает она Его сострадания. Сколько из вас, женщины, глотает слезы покаянья? Не бойтесь. Пускай Йи-сус знает, что вам жаль. Плачьте Ему, просите о милосердии.

Заплакала женщина со мною рядом, да и много других женщин тоже. Соседке моей было лет шестьдесят пять, и я знал, что ничего дурного совершить она не могла.

– Йи-сус слышит эти слезы раскаянья. Радуется Он у Себя в царстве. Истинное покаяние – вот единственное, друзья мои, вот единственное. И тогда узрим мы свет, только тогда истинное чувство снизойдет на нас.

В переднем ряду какая-то женщина завопила:

– О Господи, – и рухнула на колени в опилки. Бобби Ли Тейлор уже взмок от пота. В шатре становилось жарко, и, хотя никто здесь не курил, воздух выглядел так, будто накурено. Где-то сзади завопил кто-то еще, но я не сумел разобрать, что сказали. Начался крик высоко и громко, а закончился чем-то вроде стона. По всему нашему ряду глаза у людей сияли. Только одна старуха обхватила себе голову руками. Она плакала.

– Ох, как же славно это, друзья. Слезы Господу. Ему все равно, чем вы были. Он просто желает новую душу Себе в паству. Я молился, чтобы сегодня вечером мы увидели достославные обращения. Как же молитвы мои сбываются, друзья, как они сбываются! Йи-сус сегодня здесь с нами. Чувствует Он, что кучка преданных людей просит о новом рождении. Он готов принять новых агнцев Себе в паству… теперь же, пока поем мы «Твердыню вечную»[17], хочу я, чтобы все, кто ощутил в душе у себя новое рождение, вышли сюда, на этот помост. Йи-сусу безразлично, какой была ваша прошлая жизнь. Он желает простить и забыть. Примет Он вас с распростертыми объятиями. Он хочет вас. Попробуйте жить с Йи-сусом – и сами увидите, до чего достославной может стать ваша жизнь. Что за отрядом крестоносцев станете вы, друзья мои, те из вас, кто не прочь доказать Ему, что броситесь в христианскую битву. Мы не хотим, чтобы сегодня свидетельствовали трусы, мы желаем лишь преданных христиан. Подходите и родитесь заново, друзья мои. Склонимся же и запоем.

Пианистка ударила по клавишам, и все запели. Я глянул на Бобби Ли. Рот его был туго сжат, и он тяжело дышал.

– Твердыня вечная, незыблемый утес…

Я услышал шаги по опилкам. Я слышал Бобби Ли.

– Они идут, поднимаются они с рядов и движутся по проходу. Ступайте же с ними, друзья мои. Что б вам не сбросить бремя со своих заблудших сердец?

Я почувствовал, как встала женщина рядом. По всему шатру скрипели стулья.

– Укрой меня в Себе…

– Ох что за достославный это вечер для Него! Какой разгром для диавола, друзья. Я вижу, как идут они, молодые и старые. Вижу, взгляд преданности у них в глазах. О, почему ж вы не придете с ними? Ну не чудесно ль будет собрать здесь наверху громадную толпу как великое свидетельство Ему?

Заскрипели еще стулья, новые шаги по проходу. Проходя мимо нас, кое-кто плакал.

– Давайте споем еще один припев, друзья. Некоторые из вас еще не приняли свое решение. Не упускайте этой возможности. Решайтесь, покуда мы споем еще раз.

Пианистка вновь заиграла, и все запели спокойнее и медленней. Еще шаги, но не так много, как раньше.

Когда мы допели, Бобби Ли произнес:

– Вот они. Они желают посвятить себя Йи-сусу. Дадим же некоторым из них сказать. О, что за славный поворот сделают их судьбы сегодня вечером.

На помост вышло довольно много народу. Большинство – женщины, но и несколько больших мальчишек из комнаты Мистера Фарни переминались там с ноги на ногу. В общем и целом, я бы сказал, человек пятьдесят.

Бобби Ли взял за плечо одну женщину и подвел ее к микрофону. Она кусала себе губы, до того боялась. Он попросил ее свидетельствовать.

– Я миссис Олли Рей Уингейт, и живу я тут в городке. – Она умолкла, чтобы откашляться и подумать, что ей говорить дальше. – Уже долгое время… уже долго я чувствую, что мне нужна помощь Иисуса. Столько моих подруг сюда ходили и мне потом рассказывали. Я рада, что мне хватило смелости свидетельствовать и… надеюсь, что те из вас, кто еще сюда не вышел, поднимутся, пока Бобби Ли не уехал от нас.

Она заплакала, и Бобби Ли помог ей отойти от микрофона.

– Ну не вдохновенные ли это слова? Давайте-ка послушаем вот эту даму.

Подошла и заговорила старуха, сидевшая рядом со мной.

– Почти все вы меня знаете. Я бакалеей на Главной заправляю. Но я вам вот что скажу, друзья и соседи, – мне так отродясь не бывало. Я безропотно приму то, что Господь станет судить меня и забудет мои былые грехи. Хочу покаяться и обратиться на Его путь. – По ее щекам вновь покатились слезы. – Хочу я пройти по райскому саду с Ним. Наш Бобби Ли вложил в мою жизнь новый смысл. Душе моей сейчас так, как никогда не бывало прежде. Бобби Ли понадобился, чтоб имя Рейчел Картер внесли в списки обращенных. Пятьдесят лет хотелось мне выйти и свидетельствовать, но никто не придавал мне сил до сегодняшнего дня, когда появился вот этот преданный молодой человек.

Бобби Ли отвел ее в сторону.

– Благодарю вас, миссис Картер, за то, что раскрыли нам свое сердце и показали, каково это – когда в него сияет свет. Вот видите, друзья, нету в ней страха перед тем, что теперь она под стать любому христианину.

Следующим шагнул мальчишка из класса мистера Фарни. Он посмотрел на микрофон и шумно сглотнул. Бобби Ли произнес:

– Не бойся Йи-суса, мальчик.

– Меня звать Билли Санди Томпсон, и я тут в школе учусь, в восьмом классе. Э-э, я просто хотел сказать, что очень рад посвятить себя Иисусу, и рад, что наконец вызвался, потому что я уже долго чувствовал, что Иисус мне нужен.

Он опустил голову и отошел назад.

– Друзья, то были слова младенца, а многие из вас, дедов, еще боятся сюда выйти. Это свидетельство должно вдохновить вас, дедушки и бабушки, кто не желает сюда выходить. Разве не стало б вам всем хорошо, если б вы свидетельствовали в таком возрасте? Господь, может статься, заберет вас в любой миг, однако вы не подготовились к такому великому дню.

Выступил еще кое-кто, а некоторые выглядели так, словно они просто не знают, что делать на этом помосте. Заплакали малыши, чьи матери туда поднялись, и стали звать их, поэтому Бобби Ли понял, что со свидетельствами пора кончать. Он подал пианистке сигнал и сказал, чтоб мы не забывали о ящике для пожертвований в глубине шатра, который и есть единственная поддержка этого бдения, а он сам назавтра вернется еще с одним посланием, которое никому не захочется пропустить, а если кому-то не удастся застать его завтра вечером, хоть он и надеется, что получится, он пробудет в городке до понедельника.

Пианистка заиграла какую-то быструю песню, и Бобби Ли с людьми на помосте вышел через небольшое отверстие сзади шатра. Пока они скрывались, публика из зала тоже принялась расходиться. Все останавливались и разговаривали друг с дружкой в проходах, поэтому мы с Тетей Мэй и Мамой выбирались оттуда долго. К тому времени как мы вышли наружу, пианистка уже все доиграла, а запевала, тот мужчина средних лет, уносил с помоста белые цветы.

Снаружи оказалось намного прохладнее. Я поглубже вздохнул. По всему школьному двору и на улице люди беседовали и пили шипучку, которую покупали у человека из ларька. Мы пошли было домой, но какая-то женщина, знавшая Тетю Мэй по заводу, остановилась и заговорила с нами. Нам с нею было по пути, по Главной, поэтому она двинулась вместе с нами.

Вдоль всей обочины женщины с детьми садились к себе в машины и грузовики, заводили моторы, и у них загорались фары. Люди шагали по улице и отскакивали с дороги, чтобы грузовики могли проехать. Иногда детвора просто становилась перед грузовиком и расставляла руки, притворяясь, что не пропустят, но когда грузовик к ним подъезжал, они смеялись и убегали. Жалко, что я не из тех детей, кто может ехать в кузове и сидеть, свесив ноги с заднего борта, и чувствовать, как вокруг несется ветер. Так ездить плохо, только если дождь.

Женщина, заговорившая с Тетей Мэй, была из говорливых. Какое-то время она трещала про завод и о том, что никогда она не думала, будто в таком возрасте пойдет работать, да еще и на завод, ведь работа там мужская. Сказала, что сын ее – где-то на острове в Тихом океане, он ей написал и сообщил, как гордится тем, что мать работает на военном заводе. С довольствием от сына и тем, что она сейчас зарабатывает, у нее впервые в жизни столько деньжищ, да только ее беспокоит то, что говорил Бобби Ли. Еще она сказала, что в следующем письме сыну у нее будет что-нибудь про Бобби Ли, он такой чудесный человек, один из Богоизбранных, и ее сыну следует знать то, что он говорил про мальчиков за морем, чтоб не делал никаких ошибок, потому что, как сообщила она Тете Мэй, не желает она никаких внучат-китайчат у себя на коленках нянчить, пока их опасная с виду мать по дому шастает. Она спросила у меня, понравился ли мне Бобби Ли, и я ответил да, по-моему, он неплохой, раз умеет так выступать да еще и так долго, не останавливаясь и ничего не забывая, как случается с нами на уроках. Она ходила на него еще во второй вечер, как он только приехал. Когда евангелисты в городок к нам приезжают, она всегда на них ходит, потому что, сказала она, их много не бывает. Ей хотелось знать, почему никто из нас на помост не поднялся, и Тетя Мэй ей ответила, что мы пока что не решились. Так вы лучше быстрей давайте, сказала та, потому что Бобби Ли тут всего несколько вечеров еще, к Богу лучше в милость попасть, раз везде столько говорят о том, что Гитлер на нас бомбу нашлет.

Мы с нею расстались на каком-то углу ближе к подножьям. Когда она ушла, Тетя Мэй сказала про нее что-то Маме, а я не расслышал. Мы уже полпути по склону к нашему дому прошли, когда в шатре погасли все огни, а последние грузовики заводились, зажигались и укатывались. В следующий раз Бобби Ли я увидел, когда он уже из городка уезжал, а Мисс Мор повела нас на экскурсию его провожать.

Пять

Раз у многих женщин, кто никогда раньше не работал, теперь имелось занятие на военном заводе и они получали деньги от своих мужей на войне, у большинства людей у нас в долине денег теперь стало больше, чем когда бы то ни было. Тратить их особо не на что, потому что всем выдали пайковые книжки почти на всё. В бакалее видишь, как все в свои книжки смотрят, стараются разобраться, какой талон на что. Никому, похоже, вдосталь не хватало, особенно тем, у кого большие семьи. У нас с Тетей Мэй и Мамой совсем не водилось мяса или сливочного масла, или еще чего-нибудь, потому что на них не оставалось талонов.

И олеомаргарин у нас впервые появился. Увидев его в первый раз, я решил, что это лярд. Мама внесла коробку на кухню и сложила его в миску, а потом бросила туда красную фасолину и стала мешать. Он был густой и мешался трудно. Немного погодя фасолина исчезла, а лярд пожелтел. Теперь уже он стал сливочным и с виду походил на масло. Вкус у него, по-моему, ничего. Мне как бы даже понравилось, хотя поначалу казался соленым. В тот вечер мы впервые жарили в духовке хлеб на олео и ели капусту с маринованным мясом, потому что Тетя Мэй наши талоны на хорошее мясо истратила на что-то другое. Из-за пайковой книжки Мама спускалась теперь в городок чаще, чем раньше. Только она в них и разбиралась.

Однажды вечером тем летом женщины с завода устроили себе праздник. Тетя Мэй стала на том празднике руководителем, потому что у нее должность такая. Весь день на заводе она украшала и помогала им с угощением. А когда вернулась домой, тут же ушла к себе в комнату готовиться. Я тоже собирался с Мамой и Тетей Мэй на праздник, и мне хотелось посмотреть, каково оно будет, потому что ни на какие праздники я не ходил с тех пор, как начал учиться в школе.

Часов в семь мы с Мамой, уже готовые, сидели на крыльце и ждали Тетю Мэй. Мама надела хорошее платье, а на мне был костюм – красивый, габардиновый. Чудесный вечер был для праздника, теплый и ясный, только чуть-чуть дуло теплым ветерком. Я рассчитывал, что там будет пунш и сэндвичи с обрезанными корочками. Дома ужинать мы не стали, потому что нас там накормят.

Немного погодя Тетя Мэй вышла – смотрелась она по правде очень хорошо. Оделась в платье, которое купила в городке. Из крепа свекольного цвета с серебристыми блестками вокруг шеи. В плечах у нее были большие подложки, и Тетя Мэй с ними выглядела сильной, а юбка у нее только до колен доходила. И туфли ее мне понравились, потому что я таких раньше не видел – пальцы наружу торчат, а вокруг лодыжки тонкий ремешок. Я подумал, до чего красивые у Тети Мэй ноги. Мама достала платок и стерла немного красного у Тети Мэй со щек, а та из-за этого возмущалась. Мама закончила, и она вытащила маленькую пудреницу, что лежала у нее в сумочке, и посмотрелась в зеркальце на ней.

Всю дорогу вниз по склону Тетя Мэй просила нас с Мамой идти помедленней – у нее туфли. На тропке хорошо пахло. Не только из-за Тети Мэй, но и потому, что распустились летние цветы, а по старым пням карабкалась жимолость. Хоть и настало уже полвосьмого, пока еще не стемнело, скорее сумерки такие начались, а горки в это время всегда красиво смотрятся.

Внизу же в городке к реке, где стоял завод, шли многие. Когда мы добрались туда, вдоль реки и на заводской парковке уже стояло много грузовиков. Почти все выходившие из них женщины были разодеты, с цветками в волосах. Должно быть – жимолость с горок, потому что пахло ею повсюду, а я знал, что у реки она не растет.

Мы вошли в большой цех на заводе, где они собирали детали воедино. Маленькие станки сдвинули к стене, и на полу осталось много места для танцев. У нас в долине танцев-то не много устраивали. Раз теперь война и все мужчины ушли, их давно не бывало. Тетя Мэй зашла за стол, где у них стояла кое-какая еда, и стала помогать женщинам. А мы с Мамой просто сидели на стуле рядом с большим серым станком и смотрели на людей.

Минут через пятнадцать после нашего прихода явился оркестр. Там были пианино, контрабас, банджо и труба. Музыканты приехали из окружного города, я думаю, и все – мужчины, только на пианино играла женщина. Они завели живенькую мелодию, которую я уже много раз до этого слышал, только не знал, как называется. Некоторые женщины принялись танцевать друг с дружкой. Если не считать Тети Мэй, на них всех были тонкие летние платья, сплошь в цветах. Видно было, как по полу кружатся цветы – розы с гардениями, а фиалки с подсолнухом.

В цеху стало людно. Подходили все новые и новые люди, становились под жестяными стенами и у станков. Кое-кто начал танцевать друг с дружкой, или же они видели кого-то знакомого и заговаривали. Не успели мы и глазом моргнуть, как Тетя Мэй уже танцевала с той женщиной, что шла с нами домой после того вечера, когда мы видели Бобби Ли. Тетя Мэй вела и кружила эту женщину, как хотела. Оркестр играл песню, которую я все время по радио слышал, называется «Чух-чух на Чаттанугу»[18]. Когда другие танцоры увидели, что делают Тетя Мэй с этой женщиной, все расступились кругом и уступили им весь пол. Мы с Мамой встали на стулья, чтобы видеть из-за голов тех, кто столпился на полу. Они переговаривались:

– Глянь на Флору, – так звали другую женщину, и: – Кружите ее, мисс Геблер, – и еще: – Вы смотрите, во дают.

Когда закончилось, все захлопали. Тетя Мэй пробралась сквозь толпу женщин, которые хлопали ее по спине, подошла и подсела к нам. Она пыталась каблук на туфле поправить, он у нее отстал. Но тот вставать на место не желал, и поэтому Тетя Мэй сидела с Мамой, и они разговаривали. Теперь уже на полу стало много танцующих женщин, они старались не зашибить малышей, которые между ними бегали и путались под ногами. Тетя Мэй тоже на них смотрела, и я знал, что каблук ее очень огорчил.

Мимо того места, где мы сидели, прошли женщины с большими стаканами белой пены, которая у них переливалась через край. Ни на каком празднике в городке пиво обычно не наливали, и Тетя Мэй сказала, что его прислал управляющий завода из столицы, где имелась пивоварня. Велела мне сходить и принести ей стаканчик. Мне едва удалось пробиться к столу, где его раздавали, столько женщин и малышни вокруг него толпилось. Тетя Мэй взяла стакан и сделала долгий глоток, а потом взгляд у нее сделался далекий, и она отрыгнула.

Настало уже почти десять часов. Почти все пиво выпили, но многие еще танцевали. Малыши спали на станках, ноги у них свешивались с краев. Женщины останавливались возле нас и говорили Тете Мэй, что это лучший праздник с тех пор, как они были совсем девочками. Немного погодя оркестр заиграл вальс, и Мама спросила, не хочу ли я потанцевать. Я раньше никогда не танцевал, но у нас получилось не слишком худо. Мама умела хорошо, поэтому она вела за мальчика. Я вытянулся уже почти до нее ростом, поэтому не знаю, как мы с нею смотрелись.

Какая-то женщина подошла туда, где играл оркестр, и спросила, умеет ли кто-нибудь петь. В городке у нас не пел никто, кроме одной женщины у проповедника в церкви, но у нее был такой высокий голос, что никому не нравился. Флора – та женщина, что с Тетей Мэй танцевала, – вышла к оркестру с другой женщиной и сказала, что контролер мисс Геблер ей говорила, будто раньше пела. Все посмотрели в нашу сторону. Тетя Мэй ответила: нет, она уж много лет как не поет и они ее за это возненавидят, но все стали ей говорить: да ладно, давайте, а то мы по домам сегодня не разойдемся. Так они ее поуговаривали какое-то время, а потом Тетя Мэй сказала хорошо, и я с самого начала понимал, что она согласится, как только ее в первый раз попросили. Тетя Мэй выпила несколько стаканов пива, поэтому я даже не знал, что́ она станет делать. А она сняла туфли – из-за каблука – и подошла к оркестру, и где-то с минуту с ними поговорила.

И заиграло пианино – несколько нот. Тетя Мэй кивнула. Запумкал большой контрабас, и пианино завелось снова вместе с банджо. Тетя Мэй развернулась.

Сент-луисская деваха – в побрякушках руки все –

Моего парня окрутила фартуком во всей красе…[19]

Труба выдула несколько нот, и прозвучали они очень здорово. Тетя Мэй тоже здорово пела. Я и не знал, что она так умеет. Голос у нее был лучше, чем я вообще когда-нибудь слышал не в кино. Я посмотрел на Маму, а она смотрела на Тетю Мэй, и глаза у нее все намокли. Женщины не спускали с нее глаз. Никто у нас в долине слыхом не слыхивал, чтоб такие песни пели не по радио.

Тетя Мэй допела, и все засвистели и захлопали. Хотели, чтоб она спела еще, но из тех песен, что она знала, оркестр умел играть только «Боже, благослови Америку», поэтому она ее спела. Эту песню тогда все время по радио передавали, и все второй раз ее спели с нею вместе. А когда все кончилось, женщины столпились вокруг Тети Мэй и принялись ее обнимать. Она плакала, когда выбралась туда, где мы были.

Пока шли вверх по тропе домой, опустилась прохладная летняя ночь. Какая бы жара днем ни стояла, по ночам на горке было прохладно. Тетя Мэй не переставала говорить, пока мы шли домой с завода после того, как все закончили с нею разговаривать, и мы наконец оттуда улизнули. Вышли мы уже после полуночи и уходили последними, если не считать ночного сторожа. Времени почти час ночи. Наверху впереди я уже видел наш дом, и в нем горел свет. Мне бы в постель уже, но Тетя Мэй шла медленно. И вот едва мы ступили во двор и у нас под ногами захрустел шлак, Тетя Мэй повернулась и посмотрела вниз на городок, и взяла Маму за руку.

– Знаешь, я никогда не думала, что буду здесь счастливой.

А потом оглядела горки и все ночное небо.

После того вечера мы редко виделись с Тетей Мэй. Один старик из тех, кто играл тогда на заводе в оркестре, спросил, не хочет ли она с ними петь постоянно. У них много работы на горках было, их часто звали играть, а иногда они ездили в окружной город и даже в столицу. Вернувшись вечером с завода, Тетя Мэй надевала платье, в котором пела с оркестром, и уходила. Старик встречал ее у подножия нашей горки на грузовике с контрабасом в кузове. Я, бывало, сиживал на крыльце в сумерках, когда только запевали ночные птицы, и смотрел, как Тетя Мэй спускается по склону в своем хорошем платье и скрывается там, где склон становился круче, и больше мне ее видно не было. Немного погодя грузовик старика возникал уже на Главной улице: рука Тети Мэй лежала на дверце, а в кузове – контрабас.

В газете однажды напечатали про оркестр с портретом Тети Мэй, которая под него поет. Картинка была, как все остальные в нашей газете. Волосы у Тети Мэй выглядели облачком, а за спиной у нее играет кучка цветных мужчин. На всех фотографиях кожа у людей всегда смотрелась темнее, а волосы – белыми, какого бы цвета ни были они на самом деле. В заметке говорилось, что Тетя Мэй некогда была знаменитой певицей, а такие, как она, в долине нам нужны, чтобы люди себя лучше чувствовали. Мистер Уоткинз написал про эту заметку письмо редактору. В нем говорилось, что людям нашей долины нужно гораздо больше всякого другого – прежде Тети Мэй. Потом сама Тетя Мэй написала письмо, где говорилось, что долине нашей нужно гораздо меньше таких, как Мистер Уоткинз, если ей вообще что-то нужно. Больше никаких писем ни с какой стороны в газете не печатали, и я уже решил, что делу конец, но тут вмешался проповедник.

Он разместил в газете объявление, где перечислялись причины из Библии, почему оркестр и Тетя Мэй никому никакой пользы не приносят. После отъезда Бобби Ли Тейлора весь городок раскололся из-за проповедника. Тех, кто не ходил к нему на собрание, пока Бобби Ли выступал в городке, вычеркнули из церковных списков. Вычеркнутые разозлились на проповедника, потому что в церковь ходить нравилось всем, если только они могли заплатить взнос. Конечно, были и те, кто не принадлежал к церкви, когда все это произошло, вроде нас, и проповедник сказал, что таким «все равно, куда дует ветер».

Вычеркнутые скинулись на объявление в газете на следующий день и привели список причин, по каким Тетя Мэй и оркестр – это для нашей долины хорошо. Началось с того, что вечером по субботам кинотеатр стал выпускать Тетю Мэй и оркестр играть перед фильмом на десять центов больше. Во вторую субботу, когда они там выступали, перед кинотеатром по улице стали расхаживать кое-какие личности из церкви с большими плакатами про зло. Когда про такое услышал редактор газеты, он их фотографию напечатал на первой странице. А нашу газету и в окружном городе выписывали, и даже в столице многие покупали. Увидели там картинку людей с плакатами, и, как это у людей постоянно случается, в следующую субботу все пришли посмотреть на Тетю Мэй. В тот вечер в городок как будто Бобби Ли опять приехал. Повсюду грузовики, а в кино тогда попасть сумело очень мало из всего того народу. На Главной улице такая толпа собралась, что людей проповедника с плакатами и не найдешь. Те, кто в первый раз не попали, вернулись в следующую субботу, и тут уже шериф сказал проповеднику, что его люди нарушают общественный порядок и их надо убрать. Кинотеатру его брата они уже принесли всю пользу, какую могли.

После этого проповедник как бы отделился от городка. Мистер и Миссис Уоткинз, да и другие, кто еще остался в списках, старались бороться со всем, что бы городок ни делал, и нескольких из своего числа даже отправили к законодателям штата насчет кинотеатра. Это ни к чему не привело, потому что губернатор дружил с шерифом, зато люди проповедника только еще сильней сплотились, а таких было немало. Они купили время на городской радиостанции, чтобы проповедник мог выступать в воскресенье вечером, когда передают «Эймоса и Энди»[20]. Те, кто к церкви больше не принадлежал, и те, кто не ходил в нее никогда, разозлились, потому что «Эймоса и Энди» все любили. А ловилась тут только еще одна станция – крупная из столицы, но прием у нее всегда бывал хуже.

Меж тем Тетя Мэй каждый вечер ездила со стариком и контрабасом в кузове. Они прославились на всю нашу часть штата. Когда солдаты возвращались домой в увольнительные, они женились на тех девушках, кому в городок писали письма. Многих девушек, кто и не рассчитывал замуж попасть, просили за них выйти солдаты, вернувшиеся на две недели домой, а девушки их еще со школы знали. Тетю Мэй и оркестр много на какие свадьбы звали в нашей округе. На свадьбах люди-то обычно не танцевали, как в кино. Если тебя венчал проповедник, этого нельзя, но всем нравилось просто сидеть и слушать оркестр и Тетю Мэй. Мы с Мамой ходили на многие свадьбы, куда иначе б нас ни за что не позвали. Мама мне сказала, что Тетя Мэй и половины тех денег за пение под оркестр не получает, какие ей бы следовало платить, но я-то знал, что ей такое просто нравится, и она, скорее всего, пела б, даже если ей ничего бы и не платили.

А Мама тревожилась из-за писем, какие ей присылал Папка. Он был в самом пекле боев в Италии. В одном письме сообщал, что живет на старой ферме, которой где-то тысяча лет. Писал об оливах, и я поневоле задумался, потому что оливки я всегда видел только в бутылке, целиком или с чем-то красным посередке, но не подумал бы, что они могут где-то расти. Еще он сказал, что прошел по Аппиевой дороге, а это очень знаменитая дорога, про которую я в учебнике истории читал и смогу теперь об этом рассказать своему учителю. Нигде солнце красивее не светит, писал он, чем в Италии. Здесь оно ярче и желтее, чем он вообще видел, гораздо ярче, чем бывает у нас в долине посреди лета. И еще он видел, где живет Папа, а про него я слыхал много раз, когда по радио проповедник выступал вместо «Эймоса и Энди», которые мне нравились. И пляжи здесь тоже славные, говорил Папка. Когда вернется, он меня возьмет на океан, потому что я никогда туда не ездил, и я тогда сам смогу увидеть, какой бывает пляж, если на него волны накатывают. В конце же он сказал, что скучает по всем нам больше, чем он вообще воображал.

Все его письма Мама хранила в жестяной коробке на кухне над ледником. Тетя Мэй читала их все дважды или даже больше, особенно те, где он описывал, какая Италия красивая. Тетя Мэй говорила, что ей туда всегда хотелось съездить и увидеть Рим и Милан, Флоренцию и реку Тибр. В одном письме Папка прислал несколько фотографий каких-то итальянцев. На вид здоровые, и даже старуха на снимке какой-то большой тюк тащила. На одной картинке Папка стоял между двух итальянских девушек. Ни у кого из девушек у нас в долине таких густых черных волос не было, как у тех. Мама, увидев этот снимок, улыбнулась, да и я тоже. Папка у нас такой серьезный, что смешно видеть, как он стоит и улыбается, обхватив двух девушек руками. А Тетя Мэй рассмеялась, когда тоже увидела, и сказала:

– Ох ты ж, как он, должно быть, изменился.

В школе у Мисс Мор у меня дела шли неплохо. У нее я учился последний год. Весной закончу шестой и пойду к Мистеру Фарни. С Мисс Мор мы везде на экскурсиях побывали. Обойдя всю нашу долину, поехали в окружной город и посмотрели на здание суда. Своего автобуса у нашей школы не было, потому что всем, кто жил у нас в долине, добираться до школы легко. Труднее гонять автобус на горки, так что все просто ходили пешком. Ради той одной поездки в окружной город Мисс Мор заставила штат прислать в школу автобус. Зайдя в него, все сказали: «фу», потому что там скверно пахло. Мне показалось, что я уже знаю этот запах откуда-то, и я призадумался, а потом вспомнил дыхание Миссис Уоткинз. От нее пахло точно так же.

Я всегда считал, что Мисс Мор глуховата. Знаю, что еще кое-кто думал так же, но никому об этом ничего не говорил, потому что разговоры такие до нее постоянно как-то доносились. Когда мы забрались в автобус и все сказали: «фу», Мисс Мор не сказала ничего. Только уселась на переднее сиденье и нос наморщила. Попросила шофера открыть окна, а он ответил, что они запечатаны, потому что какие-то дети пытались из них выпрыгнуть, когда автобус тронулся. Сроду меня так в автобусе не трясло вверх и вниз, как в тот раз. Даже когда малейшая кочка попадалась, всех подкидывало – «эк». Мисс Мор заставила нас там песни петь, которые мы учили в школе. Из-за автобуса все долгие ноты звучали как «эк-эк-эк-эк-эк-эк-эк», а вовсе не гладко, как полагается. Кое-кто из дурных мальчишек, которые сидели сзади, начали петь другие слова, которые они сами сочинили. Где-то весь последний год я уже понимал, про что они поют. А Мисс Мор их не слышала и, когда мы умолкли, сказала:

– Это было славно.

Но от пения дурные мальчишки завелись и принялись рассказывать анекдоты и читать стишки, которые никто вслух не произносит. Из девчонок никто не смеялся, потому что неприлично, а кто из девчонок посмеется, так сама неприличной станет. Но была там одна, Евой звали – та не смеялась, а просто хихикала. Другие девчонки на нее смотрели, а потом, вероятно, все матерям своим рассказали, когда вернулись домой. Впереди, слушая их, смеялся шофер. Мисс Мор ему улыбалась. Наверное, считала, что это славно, если пожилой человек такой жизнерадостный. Я даже не знал, что и думать про дурных мальчишек. Говорили они кое-что действительно смешное, но я сомневался, надо ли смеяться, поэтому просто смотрел вперед, как девчонки, и делал вид, будто их не слышу. Они начали говорить и про Мисс Мор что-то такое, чему я не поверил. Пускай даже она не слишком сообразительная, все равно женщина славная.

В суде стояла статуя голой женщины с большой вазой. Дурные мальчишки собрались вокруг нее, смеялись и тыкали пальцами во всякое. Мисс Мор и все мы даже не посмотрели на нее, когда проходили мимо, но я успел хорошенько себе представить, как она выглядит, краем глаза. Мисс Мор не стала возвращаться за мальчишками, поэтому им дальше велел проходить какой-то дядька, который работал в суде. Но смотреть там было особо не на что, кроме этой статуи. Мы посидели в зале суда и послушали, как судья разговаривает с каким-то цветным про то, как у кого-то мула увели. Потом еще был человек, который напился, и на этом всё.

Мы сели на травку возле суда и поели сэндвичей, которые прихватили с собой, а Мисс Мор нас расспрашивала, как нам это понравилось, и мы ответили, что нормально. Суд был очень старым зданием. На верхушке у него в одном месте вставили цветные стекла вместо крыши. Пока мы ели, дурные мальчишки торчали наверху в окнах, жесты показывали. Мисс Мор их не видела, потому что сидела спиной к суду. Если б она обернулась и там их заметила, их бы, наверное, из школы выгнали. Все знали, что значат эти жесты, и девчонки смотрели в траву и притворялись, будто ищут клевер. Мисс Мор увидела, чем они занимаются, и сама стала искать клевер. Немного погодя я заметил, как к мальчишкам в окне сзади подошел мужчина и отволок их прочь. Где-то через неделю после той экскурсии судья из окружного города написал Мисс Мор письмо, и она прочла его нам – о том, как плохо мы себя вели в суде. Мисс Мор не понимала, о чем он, и разозлилась, и написала ему ответ, который мы все помогали ей сочинять, особенно дурные мальчишки, что судья-де, наверное, школу просто перепутал.

Настала весна, а я уже почти закончил шестой класс. В конце школы мы собирались играть пьесу, которую сочинила Мисс Мор. В тот день, когда мы начали ее репетировать, по домам все разошлись только в пять часов. Славный весенний день стоял, как все остальные у нас в долине. В городке у всех сады зацвели. Трава на газонах зеленела, и в ней было полно одуванчиков. По улицам дул теплый ветерок, который всегда пах соснами.

Весной красивее всего в нашей долине было на горках. Вдоль тропки наверх начали пробиваться полевые цветочки. Если зимой шел снег, земля становилась влажной и теплой. В тот год снега у нас выпало так много, что трудно в школу спускаться, а теперь об этом напоминала только мокрая грязь. Все сосны выглядели такими зелеными, какими давно уже не бывали. Теплый воздух пах ими крепко – гораздо сильней, чем в городке. И птицы все возвратились, и пели они, и перепархивали с сосны на сосну, и слетали вниз, и снова взмывали. Иногда у тропки я замечал разбитое яйцо – оно выпало из гнезда где-то в соснах, и я думал, какая прекрасная из него б вылупилась птица. Иногда птенчик тоже выпадал, и я видел его уже мертвым и посиневшим. Мне не нравилось смотреть на дохлых животных. Сам я никогда не охотился, как это делали другие у нас в долине. Некоторые птичку подстреливали просто для того, чтобы проверить, до чего они меткие.

Как раз весной-то я и радовался, что мы живем на горках. Все шевелилось. От ветерка покачивались сосны, а зверюшки играли в траве и низких кустиках. Иногда по шлаку прямо у нас на дворе проносился кролик. В тот вечер, когда я шел домой, все двигалось. Такое чувство, что на тропке ты не один. От каждого моего шага что-нибудь шевелилось. В жидкой грязи я видел дырки, которые себе рыли черви, и норки побольше – каких-то жучков. Интересно, думал я, как это – жить в этой жидкой грязи, когда мимо тебя вода проносится всякий раз, как дождь пойдет, а дом твой обвалится, если кто-нибудь на него наступит, а то и выбраться не сможешь, если кто-то просто завалит вход, и окажешься в западне. Интересно, что бывает с жучками в такой ловушке, умирают ли они там от голода. Интересно, думал я, каково это – умирать от голода.

Наверху дом наш стоял прямо посреди шлака. В горку он как будто врос – просто большой деревянный ящик, ничем не выкрашенный. Выглядел бурым, как ствол сосны, а плесень на крыше была зеленоватой. Что в нем живут люди, можно было определить только по белым занавескам, хлопавшим на окнах спальни Тети Мэй, да еще со ставни на плечиках свисала и сушилась розовая пара женского белья.

Я подошел к передней двери и положил свои учебники и пьесу Мисс Мор на лестницу. Такими весенними днями Мама обычно сидела на крыльце – ей нравился сосновый ветерок. Но сейчас я ее здесь не увидел. Запахло чем-то горелым, поэтому я зашел на кухню, и там на плите стояла кастрюля, полная дыма, а Мама сидела на стуле, положив голову на стол, и плакала. Сначала я не понял, плачет она или что, потому что время от времени она тихонько вскрикивала да царапала ногтями клеенку. Я взял со стола кусок желтой бумаги. То была телеграмма. Мы таких раньше никогда не получали. Я их вообще только в кино видел. В долине у нас никто не получал телеграммы. Адресована она была Маме. От правительства. В ней говорилось, что Папка погиб. Убит в Италии.

Я держал ее в руке. Папка умер? Мы же только от него письмо получили накануне, и он там говорил, что худшие бои, наверное, уже позади. Я подошел к Маме и попробовал ее выпрямить, но она вела себя так, будто даже не чувствовала моей руки. Все вскрикивала и царапала клеенку. Я потряс ее за плечи, а она только сильней закричала, поэтому я ее трогать больше не стал и подошел к плите, погасил огонь под кастрюлей.

Я вышел наружу, где не так воняло горелым, как в кухне. На заднем крыльце кресла у нас не стояли, поэтому я сел на задние ступеньки и стал глядеть наверх в холмы. Тетя Мэй еще с завода не вернулась. Сегодня вечером ей предстояло петь на празднике в окружном городе – там какой-то солдат вернулся домой на побывку. Я не знал, поедет она или нет. Папка с Тетей Мэй не ладили. У нее не было причин огорчаться.

Я опять посмотрел на телеграмму и подумал, как это чудно́, что всего несколько черных букв на какой-то желтенькой бумажке – и людям становится так, как стало Маме. Я подумал: а что будет, если эти черные буквы немножко поменять, чтобы они сообщали что-нибудь другое, что угодно. Интересно, куда сейчас Папку дели так далеко от дома, где ему и полагалось бы умереть. Никто из моих знакомых раньше никогда не умирал. Это первый раз, и я не знал, как мне себя чувствовать. Я всегда считал, что людям положено плакать, а сам теперь не мог. Просто сидел и думал про то, где сейчас Папка, и пришлют ли его тело домой, как присылают некоторым. Каково это, если могила твоего отца где-то там, где ты и навестить ее не сможешь, как должен, или положить на нее цветов, или знать, что он покоится с миром? Потом я представил себе, как теперь Папка выглядит, раз он умер. За свою жизнь я только на одних похоронах бывал, и человек там весь белый был с виду. Кожа у Папки красная и жирная, и я не мог вообразить, что он какой-то белый и напудренный.

За домом я видел тот клочок, где Папка пытался что-то выращивать, там Мама за ним приглядывала после того, как он уехал, пока все не проросло. Было это где-то год назад. Почва вся мокрая, как любая другая почва в холмах, и там, где он все расчистил, а тени от сосен никакой не было, начала травка пробиваться. Еще видно насыпи, где он устроил грядки, но они стали уже стираться от снегов, а теперь, когда полезла травка, все выглядело почти ровным. Несколько сосновых ростков тоже там пробилось, и я понимал: пройдет еще несколько лет, и они вытянутся, а вся эта росчисть совсем перестанет отличаться от любого другого места на горках, и уже нипочем не узнаешь, что кто-то чуть ли не весь свой недельный заработок истратил на нее, да и времени тоже не жалел. Еще несколько лет – и ни за что не подумаешь, что кто-то чуть из дому не ушел из-за этого клочка глины, и жене своей дал по зубам и напугал своего сына. Но, помимо меня, это – единственное зримое теперь, что Папка сделал, пока был жив. Я вспомнил письмо, где он говорил, что возьмет меня посмотреть пляж и волны, когда вернется домой, и расчищенный Папкин участочек у меня перед глазами весь размазался, и я понял, что плачу.

Шесть

Потом война закончилась. В газете печатали заголовки шести дюймов в высоту, а в аптечной лавке бесплатно раздавали шутихи, которые все запускали с Главной улицы. Стояло лето, и у нас в долине было жарко. Летом тут вообще ни ветерка. Просто тишь и жара. Я сидел на крыльце и слушал шутихи в городке внизу. Слышно их было по всей долине, аж из окружного города. Настал вечер, и весь городок вспыхнул огнями, кроме тех нескольких домов, где мужчин убили, вроде нашего. Я мог их вычислить, не сходя с места. Большой серый на Главной улице, где у женщины убили мужа в Германии, маленький и старый, где жила цветная женщина – у нее сына убило на каком-то острове, один-два чистых белых с той улицы, где жили богатеи, дом на холме напротив нашего, где убили брата старой служанки: он был не женат и жил с нею, – и еще несколько, про которые я ничего не знал, а только видел темное между всеми остальными огнями.

Ночью тогда было так же, как днем, жарко и тихо – даже на горках. Я слышал, как снизу, из городка громко играет радио. Кое-кто слушал бейсбол, но большинство – новости об окончании войны. Наше радио играло наверху – Мама и Тетя Мэй слушали его там, но передавали какие-то вальсы откуда-то из Нью-Йорка. Внизу на улицах люди еще ходили друг к дружке домой или встречались прямо на дороге и смеялись. Библия у проповедника горела, как обычно. Однажды во время войны у нас в долине проводили учения, как при авианалете, и у него были неприятности с шерифом, потому что он ее выключать нипочем не хотел. Проповедник, наверное тоже радовался, что война закончилась. Пока она длилась, к нему мало кто ходил на службы – даже те, кто с ним остался после суматохи с Бобби Ли.

Назавтра бельевые веревки у всех заполнились постельным бельем и рубашками мужей, братьев и сыновей, которые возвращались домой. А к Рождеству многие уже и вернулись. У всех родились детки от тех девушек, на ком они женились в увольнительных. Все новогодние елки себе поставили, кроме нас и тех других домов, где тем вечером, когда закончилась война, не горели огни. У них до сих пор флаги в окне висели, где их не желали снимать или забыли. У нас на передней двери тоже висел. Никому из нас его трогать не хотелось.

К следующей весне сосновые ростки на Папкиной росчисти вытянулись и стали уже походить на настоящие сосны. Внизу в городке первые младенцы уже пошли, а новые были на подходе. Когда я вечером возвращался домой из класса Мистера Фарни, все девушки сидели на парадных верандах там, где жили с родителями или мужниной родней, и мне видно было, что у них всех скоро появятся другие младенчики. Тогда уже почти все солдаты вернулись. Некоторые отправились учиться в колледж в столице со своими женами и детками, а многие остались дома, потому что они даже в среднюю школу в окружном городке не ходили.

Мистер Уоткинз написал в газету письмо: он-де столько беременных на городских улицах отродясь не встречал, и вид их ему отвратителен. А потом газета получила много писем от самих беременных, где женщины интересовались, что им с этим, по его мнению, делать. Одна вообще написала, что ей интересно, почему это у самого Мистера Уоткинза с женой детей никогда не было. В следующее воскресенье вечером Миссис Уоткинз выступила в радиопрограмме проповедника и сказала, что она-де рада, что у нее нет детей – их не нужно растить в этом грешном мире бок о бок с теми, какие родятся у этих женщин.

Некоторые мужчины вернулись к нам в долину с теми, на ком женились в Европе. Городские знать их и близко не желали, поэтому все они собрались и переехали в столицу. По радио проповедник сказал: туда им и дорога, ему-де вовсе не хочется видеть, как добрая американская кровь долины теряет свою чистоту. От такого многие горожане снова перешли на его сторону, поэтому довольно скоро церковные списки опять заполнились и продолжали расти. Некоторые стали собираться в церковном зале и организовали себе общество, чтобы поддерживать кровь долины в чистоте и христианстве, чтобы не было тут языческой крови, от которой наша могла бы испортиться и навлечь на всю долину проклятие. Не все в городе в это общество вступили, но членов там было довольно много. Какое-то время собирались они раз в неделю, покуда все солдаты, кого не убили, домой не возвратились, а потом уже оно стало им и ни к чему.

Кое-кто из убитых тоже начал возвращаться домой. Привозили их на станцию, прямо как почту. Где-то раз в месяц такого доставляли в долину, но за телом приходила только его родня. Никто про мертвых слишком-то и не думал. Повсюду были живые – со своими новорожденными и семействами. Наверное, мало кому хотелось размышлять о тех, кто приезжал на станцию в длинных деревянных ящиках. В общем, никто и не размышлял, кроме разве что редактора газеты, кто всегда печатал у себя что-нибудь, когда такого привозили. Женщины, не плакавшие с тех пор, как узнавали про то, что их сына, брата или мужа убили, начинали плакать сызнова, когда на станцию доставляли тела. А потом их грузили кому-нибудь в кузов и везли на кладбище на горках. Я иногда видел такие грузовики – едут по Главной улице, впереди сидит женщина, плачет, мужчина за рулем, а в кузове громыхает длинный ящик. Маленькая детвора вся разбегалась, завидев такой, потому что они их пугали. Выехав из городка, они сворачивали вверх по северному склону на кладбище. Если женщина эта была в списках у проповедника, останавливались у церкви, подбирали его, чтоб дальше с ними ехал. Потом спускались с горки где-то через час и высаживали проповедника, а женщина все еще плакала.

Папка же домой так и не вернулся. Его похоронили где-то в Италии. Маме прислали снимок того места. Только ряд за рядом белых крестов, и Мама даже не знала, какой из них Папкин. Тете Мэй пришлось снимок от нее прятать, потому что она только сидела и смотрела на него, и говорила:

– Может, этот, – и показывала, или: – А возможно, и вот этот, Мэй, – или спрашивала у Тети Мэй, какой из них, по ее мнению. Когда она не смогла эту карточку найти – очень разозлилась, и Тете Мэй пришлось снимок ей вернуть. Вскоре он уже весь обтрепался и пожелтел, кресты размазались и засалились, потому что Мама по ним пальцем возила. Когда Тетя Мэй уезжала вечером петь, я сиживал с Мамой и смотрел, как она разглядывает картинку. Она вообще не понимала, что я рядом, и просто сидела и карточку щупала, а потом переворачивала ее и смеялась, когда видела, что на обороте ничего не написано. Я знал, что пугаться мне собственной матери не стоит, но все равно боялся и ждал, чтоб домой вернулась Тетя Мэй, и надеялся, что приедет она побыстрее.

Военный завод закрылся, поэтому у Тети Мэй работы больше не осталось. Деньги она зарабатывала только по вечерам, когда оркестр выезжал играть. Она пыталась раздобыть себе работу в городке внизу, но все работы разобрали вернувшиеся мужчины. Оставалось только наняться служанкой к богатеям, жившим на улице к северу, но такой работы Тете Мэй не хотелось. Если б она на такую устроилась, все цветные девушки стали бы звать ее белой швалью, поэтому она и сидела дома, пока я был в школе, и помогала Маме, у которой теперь, похоже, как-то не очень уже все получалось. Начинала Мама уборку, а потом сходит к себе, достанет карточку, сядет и смотрит на нее, или же еда у нее пригорает, когда она попробует готовить, а она даже горелого не чует, чтоб с плиты снять. Однажды Тетя Мэй велела ей пойти сесть на крыльце, пока она в доме поработает. Возвращаюсь я в тот день домой из школы, а Тетя Мэй – мне навстречу по тропке, у самой глаза шальные. Я перепугался, когда ее увидел, и не понимал, что стряслось. Она схватила меня за плечи и сказала, что велела Маме пойти посидеть на крылечке, а теперь не может ее нигде отыскать. Тут такое странное ощущение у меня по ногам пробежало и остановилось, как всегда бывает, если мне страшно. Тете Мэй я сказал, что на тропке ее не встретил. Мы вернулись в дом и везде ее искали, но нигде найти не могли. Уже темнело. Дома Мамы нигде не было, и я подался на горку – пройтись и подумать, где еще она может быть. И двинулся через старую Папкину росчисть. Сосны там уже отличные вымахали. И в них уже так хорошо засумерело. Я остановился и огляделся – показалось, от подножия одной что-то доносится. А там Мама землю копает. Подняла голову и увидела меня, потом опять к сосне повернулась и улыбается.

– Ой, Дэвид, смотри, какая капуста у твоего отца большая выросла! Нипочем бы не подумала, что овощи во всей этой глине хоть как-то вырастут, а ты гляди-ка. Большую, большую капусту вырастил твой папка.

Теперь Тетя Мэй вставала по утрам и готовила мне обед в школу. Стряпать она уже научилась получше, и удавалось ей неплохо. Когда я уходил, она одевала Маму и выпускала ее гулять на улицу.

В школе я уже почти доучился у Мистера Фарни, а это означало – почти закончил восьмилетку. Мистер Фарни отличался от всех людей у нас в долине. Я слыхал, сам он из Атланты, но отличался от всех он не поэтому. Странный он был из-за того, как себя вел. Не ходил, как ходят другие мужчины. Ходил он скорее, как женщина, которая бедрами виляет. Мистера Фарни всегда можно было узнать по походке, как бы ни одевался он, даже если шел к тебе спиной. У него были маленькие стопы, что как бы вовнутрь показывали, когда он ходил. Редкие черные волосы просто мягко лежали у него на голове, как у младенца. А главное, что у Мистера Фарни было другое, если на него смотришь, – это его лицо. Я знал, что ему почти тридцать лет, но кожа вся гладкая, и видны тоненькие синенькие вены на лбу, на носу и на руках. А глаза – чистейшей голубизны, какую только и увидишь, большие и широко распахнутые. Все остальное у него было тоненькое – нос, рот и все тело. Не важно, тепло или холодно, уши у него всегда оставались красные, а местами даже чуть ли не просвечивали.

Не будь он умный, мальчишки у нас в классе над ним бы смеялись. Они про него все время разговаривали, но на уроках ничего не вытворяли. Он мог по памяти читать любую строчку из стихотворения или что-нибудь из какой-нибудь знаменитой книжки, а в городке у нас стихов никто не читал, да и книг вообще немного. Иногда стихи писал он сам. Редактор газеты их печатал, только никто не понимал, о чем они. Ох, кое-кто, считавшие себя умными, утверждали, будто понимают, но я-то знал, что ничего они не понимают. Стихи у него были не в рифму, как, все считали, стихам полагается, поэтому Мистер Уоткинз написал редактору письмо и попросил его прекратить печатать эту дрянь. А редактор сам был с востока и сказал, что стихи это очень хорошие, но лишь немногим дано их понять и оценить по достоинству. Мистер Фарни вырезал это из газеты и повесил на доску в комнате.

Еще ему нравились растения. По всем подоконникам у него в комнате стояли они в горшках и банках. Когда одно какое-нибудь начинало вянуть, он мог его просто потрогать своими тонкими пальцами с голубыми ве́нками, общипать с него все испорченные листики так, что само растение даже не вздрогнет, и за следующие несколько дней растение опять выпрямлялось. Больше всего остального ему нравились фиалки – потому что, говорил он нам, они робкие и нежные. Он умел брать кустики фиалок и сощипывать цветки прямо из-под листиков, где больше никто их найти не мог.

Жил Мистер Фарни в городке вместе с еще одним мужчиной, который давал уроки музыки. Их домик выкрашен в голубой и белый, а шторки в передних окнах – розовые. Оба они так и не воевали. Были из тех немногих мужчин, кто остался в городке. Бравшие музыкальные уроки говорили, что домик внутри очень хорошенький, в нем все светлое и много растений в горшках. Сад у Мистера Фарни был самый прелестный в городке. Женщины обычно спрашивали у него, как им выращивать то или это, и он им всегда помогал, потому что был очень славный человек. Второго мужчину Мистер Фарни разок назвал «дорогуша», когда они вместе зашли в аптечную лавку. Все рано или поздно об этом прознали, и кое-кто смеялся, кое-кто качал головой, а некоторым хотелось, чтоб он уехал из долины. Но лучше учителя наша школа никогда не знала, и из этого ничего не вышло.

Можно было решить, что с Мистером Фарни все в порядке, если не слышишь, как он разговаривает. Он как бы подчеркивал некоторые слова больше других слов, и перед тем, как сказать что-нибудь, делал глубокий вдох. И если он говорил, ты всегда за его руками следил, потому что он много ими поводил.

– А теперь, – говорил он, – надеюсь, вы все способны посидеть тихонько всего лишь маленькую минуточку, пока я поставлю вот эту пластинку. Весьма хотелось бы, чтобы штат нам прислал уже наконец хоть сколько-нибудь пристойный фонограф. Тот, что у меня дома, гораздо лучше. Ну вот. Это одна из моих собственных пластинок, и это квартет Бетховена, опус восемнадцать, номер один. Отметьте гомогенность интерпретации. Ох, весьма хотел бы я, чтобы вон тот мальчик в третьем ряду прекратил мне щериться. Я разговариваю с вами на обыкновенном английском. Завтра непременно нужно устроить проверку вокабуляра. Прошу напомнить мне.

Никто не смеялся над Мистером Фарни, когда он говорил. Он слишком много всего знал про такие штуки, как классическая музыка, о чем не имели понятия мы. Но я правда считал, что в том году музыки у нас как-то чересчур. И еще стихов. Те стихи, что он нам читал, были лучше музыки, потому что почти все красивые, а кое-какая музыка, что он нам ставил, звучала фальшиво или так, словно инструменты в оркестре старались перещеголять друг дружку. Но Мистеру Фарни нравилось, значит, наверняка хорошая. А одно стихотворение, что он нам читал, он заставил весь класс наизусть выучить, и мы его читали на выпускном. Написал его Генри Вордсворт Лонгфелло, а из его стихов я знал только «Скачку Пола Ревира»[21], которую мы учили для Мисс Мор, поскольку она сказала, что это единственное стихотворение из всех, что она слышала, которое бы ей понравилось. Но этот стих был не «Скачкой». Я вообще ничего красивее его не слышал, особенно вот тут:

Но только стихи, дорогая,

Тебе выбирать и читать:

Лишь музыка голоса может

Гармонию строф передать.

Ночь будет певучей и нежной,

А думы, темнившие день,

Бесшумно шатры свои сложат

И в поле растают, как тень[22].

Я прочел его Тете Мэй, и она сказала, что это прекрасно, как я и думал. В школе я вообще-то никому не говорил, что мне понравилось, а то решили бы, что я спятил. Его все учили, потому что их заставили, но считали его дурацким и вместо него лучше бы песню спели. Мистер Фарни ответил, что песню тоже можно, поэтому они обрадовались. Класс проголосовал за то, чтоб петь «Дикси»[23].

Выпускной вечер у нас прошел очень славно. На него меня повела Тетя Мэй, а с Мамой оставила ту свою знакомую с завода по имени Флора. Флора была счастлива, потому что у нее вернулся сын и женился на какой-то девушке из городка, а не на китаянке, как она опасалась. Они жили с нею в городке, и у них родилось двое детей. Один на саму Флору был похож, мальчик.

Выпускной нам устроили в зале на Главной улице, где всегда проводили выпускные и свадебные приемы. Зажгли все огни, а на помост поставили цветы и двадцать стульев, чтобы уселся весь наш класс. После того как Тетя Мэй устроилась спереди, я поднялся на помост и сел туда, куда мне велел Мистер Фарни. Кое-кто из нашего класса там уже сидел, и мы поздоровались. В одном классе мы учились еще с комнаты Миссис Уоткинз. На мне был костюм, который только что купили, и старая Папкина рубашка. У нас в семье я первый закончил восемь классов. Тетя Мэй сидела ряду в четвертом. На ней была крупная шляпа, которую она сдвинула набекрень, и платье – все в желтых цветах. На лоб ей спадало несколько маленьких желтых кудряшек, прямо над бровью. Я подумал, как же хорошо она выглядит для своего возраста. Беда у нее была лишь с глазами. Они выглядели усталыми и грустными.

Там сидели все, кого я знал. Мистер и Миссис Уоткинз – рядом с проповедником, который сегодня должен был возносить молитву, но Миссис Уоткинз посмотрела в потолок, когда заметила, что я на нее гляжу. Мисс Мор сидела в первом ряду, откуда лучше слышно. Рядом – ее старушка мать, и тоже глухая, но у нее из уха торчал слуховой аппарат, который она раздобыла в столице, а шнур от него висел спереди у нее на платье. Сзади сидела женщина из тех, что свидетельствовали у Бобби Ли Тейлора тем вечером, когда я на него ходил, и разговаривала с малышом – наверное, сыном. Брюс, тот мальчишка, к кому в гости меня Папка отправлял, выпускался со мной вместе. Впереди я заметил его мать, и она меня тоже увидела, и мы просто друг на дружку поглазели. Когда Папка работу потерял, отец Брюса перестал с ним дружить. Я опять перевел взгляд на Тетю Мэй и увидел, что к ней теперь подсел старик, чей был оркестр, и они беседуют. Интересно, подумал я, что он делает у меня на выпускном. Тетя Мэй ему немножко улыбалась, и я понял, что он ей, наверное, анекдоты рассказывает. Он всегда рассказывал анекдоты. Мне никогда не нравились те люди, кто вечно рассказывает анекдоты, особенно такие анекдоты, что рассказывает он, которые совсем не смешные, и еще те, где людей передразнивают, как он пытался негров изображать, что совсем не похоже на то, как негры говорят. Я знаю, что Тете Мэй он тоже не нравился. Она мне сама так сказала. Она смотрела на него и слушала, и улыбалась, а потом голову отворачивала и гримаску кроила в другую сторону.

Уже довольно скоро все собрались, и мы начали. Мистер Фарни сел за пианино. Проповедник встал и принялся читать молитву. Стоял он ко мне спиной, и я заметил, какая она у него теперь круглая. Подумал, до чего он, наверное, уже старый становится. Ему исполнилось почти пятьдесят лет, когда нас вычеркнули из списков, и вот тогда мы на горку переехали. С первой женой своей он развелся перед самым окончанием войны – заявил, что она пьет. А немного погодя женился опять. Второй женой у него была органистка из какой-то церкви в Мемфисе, где священником служил его друг. Ей было за двадцать и хорошенькая, но толстовата. Женил их прямо в радиопрограмме проповедника его друг. Когда все закончилось, друг принялся шутить, до чего хорошую органистку он потерял, и тут я радио выключил. Не знаю, что стало с его первой женой, но Тетя Мэй мне говорила, что та с его дочкой живут сейчас в Новом Орлеане, где дочка ходит в католическую школу.

Проповедник закончил, и все мы сели, а Мистер Фарни стал говорить о том, каким хорошим классом мы были, и еще сказал, до чего он рад тому, что мы его ученики. Все родители захлопали. Потом мы спели «Дикси», и все нам подпевали, а Мистер Фарни за пианино морщил нос. Потом выдал нам свидетельства о том, что мы успешно закончили восемь классов и с этой бумажкой можем поступать в любую среднюю школу штата, и он надеется, что так мы все и сделаем. Мы присягнули флагу и прочли стихотворение. Все его слишком быстро читали и поэтому всё испортили. И вот я закончил восьмилетку.

Спустившись, я прошел мимо Мисс Мор, и она сказала, что гордится мной, а я добрался туда, где меня ждала Тетя Мэй. Она меня поцеловала, и я оглянулся, не заметил ли кто, и почувствовал, что краснею. А Тетя Мэй не заметила, что я оглядываюсь. Она что-то искала у себя в сумочке. Когда вытащила, там у нее что-то было завернуто, как подарок. Я развернул – это оказались часы, настоящие новые часы, что стоили, должно быть, долларов тридцать. Я ей сказал спасибо и подумал, интересно, откуда она деньги на них раздобыла.

Мы вышли наружу, в тихую ночь. Было не слишком жарко, потому что настоящая жара у нас в долине начинается только в августе, а теперь стояла просто тишь, только жужжал какой-то жучок, не знаю, как называется. Из зала выходили люди и кивали Тете Мэй. Все ее знали, потому что она пела. Я двинулся было к нашей горке, но Тетя Мэй сказала:

– Сюда, Дэвид. Клайд отвезет нас домой. – А я и не заметил, что он все время с нами. Стоял рядом с Тетей Мэй. Мне хотелось пойти пешком, но я с ними двинулся к его грузовику. – Вот, Дэвид, залезай. – Тетя Мэй придержала передо мной дверцу, и я уже встал на подножку.

– Нет, Мэй, тут ему не хватит места. Полезай назад, мальчик, только осторожней там с моим контрабасом. – А потом я услышал, как он говорит Тете Мэй: – Готов спорить, он лучше в кузове поедет, чем тут с нами.

– Поезжай тут, если хочешь, Дэвид.

Тетя Мэй высунулась из дверцы. Я понимал, что Клайду не хочется, поэтому ответил: нет и полез в кузов. Мы тронулись, и я сидел, свесив ноги с заднего борта. Со спины у меня наплывала Главная улица. Я смотрел на нее сверху и видел, что она течет, как река текла под мостом у старого военного завода в разлив. Мимо проезжали в другую сторону машины, и я провожал их взглядом, пока их стоп-сигналы не становились маленькими красными точками у подножия другой горки. У грузовика были брезентовая крыша и боковины, поэтому ни звезд, ни домов по сторонам, мимо которых проезжали, я не видел. В спину мне стукался контрабас Клайда. Я рассердился, что не получилось ехать спереди, как предлагала Тетя Мэй. На грузовике прокатиться мне хотелось, но не в костюме и не с большим этим контрабасом. Я поглядел в окошко у кабины сзади, туда, где сидели Клайд и Тетя Мэй. Клайд все время тянулся к ней и старался сунуться лицом Тете Мэй под шляпу. А та чуть в дверцу со своей стороны не вываливалась. Интересно, а за дорогой Клайд следит? Никогда не думал, что старикам женщины еще нравятся. Мальчишки в школе говорили, что они все равно ничего больше не могут, поэтому про Клайда мне снова стало непонятно. Он, должно быть, на несколько лет старше Тети Мэй, а она уже состарилась. Грузовик ехал все медленней и медленней. Голова Клайда спряталась под шляпой Тети Мэй почти на целый квартал. Я услышал, как Тетя Мэй что-то громко сказала, и он вынырнул из-под ее шляпы и снова поглядел на дорогу. И тут мимо грузовика проехала машина – так быстро, что брезент колыхнуло. Я услышал, как Тетя Мэй спереди выругалась по-настоящему.

Грузовик остановился. Мы доехали до подножия нашей горки. Я соскочил и тут же успел подхватить контрабас Клайда, чтоб тоже не выскользнул. Снова впихнув его в кузов, я обошел грузовик к дверце. Тетя Мэй говорила:

– Ладно, Клайд, только недолго. – Я взялся за ручку, чтобы дверцу открыть и ее выпустить, но она мне сказала: – Послушай, голубчик, ты иди подожди меня там у тропки. Я тут с Клайдом немного посижу. Только сам не уходи, слышишь меня? Я не хочу потом одна домой подниматься. Я недолго.

Она еще что-то сказать собиралась, но Клайд оттянул ее от окна, поэтому я пошел к тропке и взялся ждать.

Старые пни там густо оплела жимолость. В тяжком, недвижном воздухе пахла она чудесно и крепко. Запах ее сейчас никакой ветерок прочь не сдувал, как бывало иногда. Он просто висел там повсюду и забирался в нос. Я сел на пень, сорвал несколько меленьких цветочков и понюхал их, только с воздухом вокруг разницы никакой не чувствовалось. Жимолость, меня и грузовик Клайда освещала луна. Я посмотрел на него разок, но Клайд и Тетя Мэй там не сидели. Никого в кабине я не увидел. Заметил только, что у окна торчит краешек шляпы Тети Мэй. Интересно, чем они там занимаются, а затем я подумал о том, как Тетя Мэй ходила на свидания с Джорджем, когда я был маленький. Мне стало интересно, занимаются ли они тем, о чем мальчишки в школе говорили. Но Тетя Мэй же такая старая. Ей шестьдесят стукнуло, не успели мы еще на горку переехать, а это случилось восемь лет назад, когда я только пошел впервые к Миссис Уоткинз.

Я сидел на пне и смотрел на луну, а потом на грузовик Клайда и нюхал жимолость, и мне было так, как никогда в жизни не бывало. Вокруг сплошь теплый воздух, сладкий и тихий. Возле грузовика Клайда стояла тишь и темень. Клайд делал там что-то такое, чего я не делал никогда и даже много про это не думал. Кое-какие мальчишки в школе ходили с девчонками в кино, а я ни разу. Мне даже на ум не взбредало кого-нибудь туда взять. Я и не знал ни одной, потому что жил на горке, далеко от всего остального городка. Интересно, подумал я, а я им понравлюсь, если позову кого-нибудь. Мне было четырнадцать, и я еще не задумывался о том, как выгляжу. Хотя знал, что расту высокий.

Потом я глянул на часы, которые мне Тетя Мэй подарила, и снова посмотрел на грузовик. Теперь слышно было, как она что-то говорит, но я не понимал, что именно. Клайда же я не слышал, только сопел кто-то. Потом Тетя Мэй опять притихла. Часы показали ровно половину двенадцатого. Я поставил их по часам на аптечной лавке рядом с залом, где нам устроили выпускной, и они еще тикали. Мне они терли запястье, поэтому я ослабил кожаный ремешок и задумался, а настоящая ли это кожа. С войны все стало синтетическое. Говорили, что после войны у нас будут пластмассовые дома и вертолеты, но я таких никогда не видел – а интересно, в Нью-Йорке они есть? Там-то у них есть всё.

Я посмотрел на часы. Без десяти двенадцать. В грузовике у Клайда по-прежнему все тихо. Я уже злился на него. Дома нам следовало быть целый час назад, проверить, как там обстоят дела у Флоры с Мамой. И тут шляпа Тети Мэй совсем вынырнула. Я услышал, как она кашлянула. За рулем возник Клайд. Тетя Мэй сказала:

– Спокойной ночи, Клайд.

Она открыла дверцу. Клайд ничего не ответил, а просто завел мотор. Тетя Мэй спустилась с подножки и захлопнула дверцу за собой. До меня донеслось, как Клайд пытается переключить сцепление, но грузовик у него был старый, его еще до войны покупали, и ему это не очень удавалось. Тетя Мэй подошла туда, где я встал. Взяла меня за руку, посмотрела на время и произнесла:

– Ничего себе.

Мы постояли и поглядели, как Клайд старается переключиться на первую передачу. Мотор и скрежет сцепления так портили тишину и жимолость, что хотелось подойти и велеть ему вести себя тихо. Я поглядел на Тетю Мэй, а та смотрела на грузовик, и возле рта у нее была такая складка, какая всегда там возникала, если она злилась. Наконец Клайд тронулся с места. Мы проводили его взглядом, а в кузове у него подскакивал контрабас.

Двинулись вверх по тропке. Тетя Мэй сказала, что жимолость пахнет лучше, чем у Клайда изо рта. Я ей не ответил, потому что не знал, что на такое надо отвечать. Мы еще немного дальше прошли, и я оглянулся на дома внизу – в некоторых, я знал, устраивали выпускные вечеринки. Меня ни на одну не пригласили. Я остановил Тетю Мэй, повернулся так, чтобы свет луны падал мне на лицо, и спросил, как я выгляжу. Она сколько-то смотрела мне в лицо, а потом руку на загривок мне положила и ответила, что через годик-другой я стану просто загляденье. У меня тело черты обретает, сказала она, а лицо тоже уже начинает походить на мужское. Мы пошли дальше. Я осмотрел свой костюм. Луна освещала мне пуговицы на пиджаке. Впервые заметил я, что они не на одной линии с распахом. Костюм этот был двубортный. Тут я вспомнил, что на выпускном ни у кого не было двубортного костюма. Я был там один такой. Большинство мальчишек носили спортивный пиджак и брюки другого цвета, а это денег стоит.

Казалось, мы только пустились в путь, но не успел я оглянуться, как шлак уже захрустел под нашими ногами, и я понял, что мы вошли к нам на передний двор. Тетя Мэй остановилась у калитки передохнуть. Я какое-то время подождал с нею вместе, а затем поднялся на крыльцо посмотреть, как там Мама. Поздно уже, может, Флора ее в постель уложила. Дойдя до двери, я увидел, что она открыта. Интересно, зачем Флора это сделала. Я слышал, как Мама на кухне разговаривает, но никто другой ей не отвечал. Я встал на крыльце и подождал Тетю Мэй, а когда увидел, что отдыхать у калитки она собралась долго, позвал ее, пусть быстрее в дом заходит. Она медленно прошла по шлаку, обмахиваясь своей большой шляпой. Поднявшись ко мне на крыльцо, увидела открытую дверь и посмотрела на меня, а я ей сказал, что так и было. Она сказала, что Флора, наверное, с ума сошла дверь так нараспашку оставлять, сколько всего на горках бродит, что может и в дом забежать. Мама на кухне заговорила громче. Мы оба ее услышали.

Тетя Мэй вошла и швырнула шляпу на стул в парадной комнате, пока я закрывал дверь. Повернулась и сказала мне, что Флоре давно следовало Маму уложить. Единственный голос, что я слышал из кухни, по-прежнему был Мамин. Она кому-то отвечала, похоже, только другого человека я не слышал. Тетя Мэй уже была в кухне, когда я туда вошел, и я услышал, как она спрашивает у Мамы, где Флора. Мама сидела за столом и смотрела на карточку с белыми крестами. Тетя Мэй спросила у нее опять. Мама как будто удивилась, заметив Тетю Мэй.

– Флора? Ах да. Она мне сказала, что я с ума сошла, Мэй. Прямо мне в лицо. Ты можешь себе представить? Прямо мне в лицо. Она тут и полчаса не пробыла. А я тут сижу жду, когда вы вернетесь. Да, Флора тут не пробыла и полчаса.

Тетя Мэй сколько-то смотрела на Маму, и я видел, до чего усталые на самом деле у нее глаза. Потом она посмотрела на меня. И мы с нею так и стояли под единственной электрической лампочкой и смотрели друг на дружку, и ничего не говорили.

Семь

Я знал, что в старшие классы учиться не пойду, поэтому устроился на работу в городке. В аптечную лавку, и платили мне чуть ли не двадцать долларов в неделю. Я доставлял товар и стоял за прилавком, продавал всякое. Повезло, что работа мне вообще досталась, потому что она была совсем неплохая. Тетя Мэй за меня радовалась. Днем она сидела с Мамой, но хлопот у нее было немного. А по вечерам Клайд забирал ее ездить с оркестром. Вот только большинство народу у нас в долине их уже слышали, и теперь их мало куда приглашали играть. А если приглашали, то обычно куда-нибудь дальше столицы, где их не знали. Потом Тетя Мэй возвращалась почти в четыре утра, и я не понимал, действительно ли так долго ехать обратно или же Клайд по дороге опять останавливался. Тетя Мэй, мне казалось, очень устает. Если б нам деньги не нужны были, я б ни за что не отпускал ее с ним на работу. Мы и так не слишком много за это выручали.

А Флора по всему городку растрезвонила про Маму. Тетя Мэй сказала, что сразу совершила ошибку, когда позвала ее тем вечером в дом за нею приглядывать. Я-то понимал, что если Флора китайцев не любит, ей вряд ли понравится, какая сейчас Мама. Никто в городке и не знал бы об этом, если б не Флора. Мама все равно больше в городок не спускалась, да и к нам домой никто не ходил – только Клайд время от времени, но он всегда был занят одной Тетей Мэй, а больше ни на кого не обращал внимания. Многим в городке стало любопытно, что там такое на горке у нас с Мамой творится. У нас в долине больше никто странно себя не вел, за исключением Мистера Фарни, но у него все по-другому. Люди начали у нас вокруг дома шнырять, пока мы не повесили табличку «Посторонним вход воспрещен». Любопытства у них это не уняло, но хоть держаться стали подальше.

Вернувшись вечером из аптечной лавки, я обычно шел за дом на росчисть повидать Маму. Сосновый подрост уже вытянулся, ни за что не подумаешь, что когда-то этот участок расчищали. Иногда под соснами скакали кролики, а по стволам вверх и вниз бегали белки. Мама обычно сидела на земле под деревьями и глядела вверх им на ветки. Я тоже садился и немного с нею разговаривал, только теперь из нее мало что можно было вытянуть. Она просто на меня смотрела, как будто витала где-то далеко, и улыбалась. Она всему теперь улыбалась, что б я ни сказал, поэтому я вскорости перестал с нею разговаривать, и мы просто сидели среди сосенок и смотрели, как солнце садится и все темнеет. Потом к нам выходила Тетя Мэй и тоже немного сидела. После этого мы шли в дом ужинать. Тетя Мэй поднималась к себе и готовилась теми вечерами, когда у нее бывала работа, а я сидел с Мамой на кухне и слушал радио. Мама радио слушала лучше, чем Тетю Мэй или меня. Следила за всеми передачами и порой говорила, пока они шли:

– Только послушай, что он несет, – или: – Как ты считаешь, кто убил, Дэвид? – На кого б я ни сказал, она отвечала: – Нет, мне кажется, ты ошибся. – А когда выбранный мной оказывался нужным, она говорила: – Ох, с ним они обознались.

Однажды вечером, когда я опять вышел на росчисть, она встала с земли, взяла меня за руку, показала на сосны, что там росли, и сказала:

– Видишь, как растут? Они твоего папки.

А потом вывела меня на передний двор, и мы с нею встали на шлаке, а она обвела рукой все горки вокруг.

– Видишь, как растут? – Я посмотрел на тысячи сосен по всей нашей долине. – Из семечка, которое твой папка посеял, они повсюду разрослись, но я первая заметила, как они на росчисти всходят. Я их первой увидела.

Работать в аптечной лавке мне нравилось. Мистер Уильямз, который ею владел, дал мне работу в основном потому, что слышал о Маме. В общем, я так считал. Он в этом отношении был славный, всегда старался помочь людям, кому нужно. С тех, кто жил на улице к северу от городка, брал много, а кое-кому победнее давал в долг чуть ли не на год. Это я знаю, потому что доставлял все, чем он торговал. Жившие на улице к северу на высокие цены ни словом не жаловались, а бедные счастливы были получать в кредит, а стало быть, наверное, это ничего.

Не знаешь, сколько народу встретишь, когда доставляешь товар из аптечной лавки – да, наверное, если доставляешь откуда угодно. Там всякие бывали. Женщины, потерявшие мужей в войну, заказывали что-нибудь вроде «Клинекса», лосьона для рук и мыла «Камэй». Не знаю, почему, но я почти всегда им такое доставлял. Они все еще были тихие, но никто уже не плакал. Всегда говорили:

– Спасибо, сынок, – и, кажется, даже не понимали, что я стою перед ними.

Домой Мистеру Фарни я, конечно, тоже доставлял. Он заказывал дорогие мужские пудры и штуки после бритья, которыми у нас в городке больше никто не пользовался. Мистер Уильямз заказывал их у компании специально для Мистера Фарни и другого мужчины, с кем тот жил, – который музыку преподавал. В аптечную лавку они часто сами заходили, потому что им нравилось все рассматривать, даже женское. Если кто-нибудь что-нибудь видел, говорил, бывало:

– Ох, иди сюда посмотри. Ну не бесценно ли.

Мистер Фарни обычно справлялся о Маме и говорил, что это «трагично», отчего мне становилось скверно. Но я понимал, что Мистер Фарни не знает, что мне от этого так. Знай он, что мне от этого скверно, он бы так не говорил. Казалось, Мистер Фарни знает, когда что-нибудь говорит, от чего тебе плохо или злишься. После этого он обычно такой:

– Ох, ну посмотрите на меня. Поглядите, что я натворил. Сумеете ли вы когда-нибудь меня простить? – И кусал себе ногти или мял лицо.

Одну женщину, кому я доставлял, звали Мисс А. Скоувер. У нее, во всяком случае, это имя значилось на дверном звонке. Ее саму я и раньше видел – она работала на почте, продавала марки. Дом у нее был из тех новых, какие строили на горках. Она жила, насколько я знал, совсем одна, если не считать целой уймы кошек, которые сидели на крыльце и заходили в дом, когда она открывала переднюю дверь. Иногда она и к двери подходила с какой-нибудь на руках. Целовала ее за ушами, дула ей в шерстку и говорила:

– Мы идем на улочку, детка. На улочку, на улочку.

Ей и сорока еще не было. Не поседела, но лицо у нее было худое, с морщинистой такой шеей и длинным носом. Когда б я к ней ни пришел, она открывала мне дверь в халате. Непонятно мне такое было. Ни одна другая женщина городка в халате к дверям не выходила. Я вручал ей то, что она заказывала, а она говорила:

– Зайди, мальчик, пока я достану деньги.

В первый раз я зашел, так она свой кошелек пять минут искала. Я крикнул ей в ту комнату, куда она ушла, что мне нужно возвращаться в лавку. Немного погодя она вышла с деньгами и на меня уставилась. Я вытянул руку, но деньги мне она не отдала. Спросила, сколько мне лет, а я ответил, что пятнадцать. Тогда она спросила, доставляем ли мы по вечерам. Я ответил, что да, по вторникам и четвергам. Она ничего на это не сказала, только отдала мне деньги, и я ушел. Тем же вечером я рассказал об этом Тете Мэй. Она поглядела на меня, широко раскрыв глаза, и велела больше никогда не заходить в тот дом.

Неделю спустя Мисс Скоувер позвонила во вторник вечером и кое-что себе заказала. В лавке трубку снял я. А услышав ее голос, повесил. Она позвонила чуть погодя, и тут уж ответил сам Мистер Уильямз. Я слышал, как он говорит, что не понимает, что произошло, простите, наверное телефонистка виновата. Дал мне заказ, и я помчался, не успел он сказать мне адрес. Только дошел до двери, как он меня окликнул и спросил, знаю ли я, куда ехать. Я остановился, подумал и сказал, что нет, не знаю. Он крикнул мне адрес, который я знал назубок, и вместе с ним фамилию.

Когда я доехал до Мисс Скоувер, все кошки сидели при свете луны на крыльце. Я взбежал по ступенькам и позвонил в дверь, а они разбежались. Довольно скоро к двери вышла и Мисс Скоувер. Как обычно, на ней был халат, вот только этот выглядел шелковым или из еще какой-то дорогой материи. На крыльцо лился свет из ее парадной комнаты. Лицо у нее оставалось в тени, и разглядеть его я не мог, но она пригласила меня в дом, пока она сходит за кошельком. А я ей сказал, что у меня в велосипедной корзинке очень ценное лекарство и я его ни на миг не могу оставить без присмотра. Она ответила, что здесь его никто не украдет, да и все равно на улице мокро. Я опять сказал ей, что нет, и она ушла за деньгами. А когда вернулась – отдала мне и дверь захлопнула. Я сел на велик и поехал в лавку, а про Мисс Скоувер больше и не думал, потому что она потом всегда сама к нам приходила за тем, что ей нужно.

Если я не доставлял, то стоял за прилавком с Мистером Уильямзом. Он из лавки иногда уходил и оставлял меня там всем заправлять. Такое мне очень нравилось. Можно смотреть на то, чем мы торгуем, и делать вид, будто все оно мое. Мальчишки, с кем я в школе учился, в основном пошли в старшие классы. Когда они заглядывали и видели, что Мистера Уильямза нет, то просили меня показать им те штуки, о каких вечно пошучивали, но я не знал, где это или где Мистер Уильямз их держит. Тогда мальчишки смотрели на меня, как будто я дурачок, и спрашивали, почему бы мне это не выяснить, после чего уходили из лавки. Жалко, что я не знал, где те штуки. Мне хотелось не только мальчишкам их показать, но и самому посмотреть, как они выглядят, – я про них так много в школе слышал.

Остальное время к нам в лавку заходили преимущественно старушки. Они не всегда что-нибудь покупали. Просто осматривали всякие лекарства, какие стояли у нас на полках, и читали, что в них содержится, от чего они и сколько надо принимать. Иногда одна покупала пузырек, а потом чуть ли не всегда сразу возвращала на следующий день – говорила, что средство ей нисколько не помогло. Я не мог вернуть деньги, если его уже открывали, а им ведь нужно было открыть, чтобы проверить. Тогда они на меня злились и больше не приходили где-то с неделю.

Журналы мы тоже продавали. Наверное, мы одни в городке ими торговали, если не считать гостиницы. Но те у себя в основном продавали только что-нибудь вроде «Времени»[24]. А у нас были журналы о кино и книжки комиксов, и журналы для женщин, и журнал, что какой-то проповедник издавал в Северной Каролине. Продавался он неплохо, особенно среди людей проповедника. Но лучше всех у нас расходились журналы о кино – и еще романтические. Имелось у нас и много комиксов, но большинство народу их просто разглядывали, а не покупали. Даже старичье рассматривало комиксы, особенно деды. Приходили в субботу днем, усаживались на корточки или прямо на пол и читали их. Когда все уже прочитают наши комиксы от первого до последнего, никому их неохота покупать, поэтому мы на них деньги теряли. Но Мистер Уильямз не очень огорчался. Пока читали, они у него покупали табак, и вот на нем мы получали прибыль, потому что выращивали его неподалеку от нас, и Мистеру Уильямзу он доставался задешево.

С работой в аптечной лавке не нравилось мне только одно – те, кто расспрашивал меня о Маме, а таких оказалось много. Даже те, которые нас не знали, а только слышали о нас от знакомых, спрашивали. Кое у кого был такой вид, словно им ее жалко. Но большинство вело себя так, словно боялись, что Мама когда-нибудь в городок спустится, и они просто узнавали у меня, точно ли на горке с нею все в порядке. Я не знал, что отвечать тем, кому ее жалко, а остальным говорил, что она от дома все равно далеко не отходит и беспокоиться им не о чем. А они говорили тогда, что они и не беспокоятся, просто им хочется наверняка знать, что она счастлива и ей там хорошо. Мне не нравилось слышать, что люди так о Маме говорят, как будто у нее простуда или обычный жар и они надеются, что она не слишком мается. Я не понимал, задумываются ли они, каково мне от этого. Когда у одной женщины в городке дочка выкинула, никто об этом ни словом не заикнулся. Никто не приставал к женщине, как себя чувствует ее дочка. Вот так же мне и с Мамой было, и я рассчитывал, что все перестанут о ней говорить и меня расспрашивать. Кое-кому из Маминых старых знакомых, кого она знавала, когда мы еще жили в городке, я говорил, что Мама, возможно, и будет рада их увидеть, если они придут ее навестить, но все они отговаривались чем-нибудь вроде того, что им на горку взбираться не по здоровью, или за домом присматривать нужно, или еще чем-нибудь. Большинство потом про Маму больше и не спрашивали.

В лавку частенько заходила Флора, покупала что-нибудь для внучков, но всегда звала Мистера Уильямза себя обслужить. Если же его не было, она возвращалась, когда он приходил. Со мной не разговаривала и отворачивалась, если я на нее смотрел. Тетя Мэй мне сказала, что после того вечера, когда я выпустился, она, как только Флору увидала, закатила ей сразу пощечину. А та расплакалась тогда и сказала, что очень испугалась, когда Мама с нею так заговорила, и выбежала из дому, как только Мама показала ей карточку с белыми крестами. Флора показала Тете Мэй место на ноге, где она поскользнулась, когда сбегала по склону. Я на то место смотрел теперь всякий раз, как Флора приходила к нам в лавку. Теперь там был шрам, и он тянулся почти по всей ее левой ноге от колена до лодыжки. Тетя Мэй сказала мне, что Флору она тогда пожалела и перестала держать за кого держала.

Должно быть, Флора все свои деньги тратила на внучат. Игрушки покупала им и маленькие книжки, какие мы продавали, и всякие новые лекарства для малышни. Это все оттого, думал я, что, наверное, она так счастлива, раз они не китайчата. Я же считал, что ей больше бы повезло, окажись ее невестка китаянкой, а не той уродиной, какая была. Невестку Флоры никто не любил, кроме самой Флоры и ее сынка. Она даже восьмилетку не закончила, а когда вышла за Флориного сына, ей исполнилось всего пятнадцать. Мистер Фарни сказал нашему классу как-то раз, что эта девчонка была у него худшей ученицей. С нею я никогда не разговаривал, но вечно видел ее на улице с такими вот красными прыщиками по всему лицу, а кое-где и на руках.

Примерно тогда в лавку стала приходить Джо-Линн. Она была внучкой одного старика, которого я раньше встречал на улице в городке. Мистер Уильямз мне сказал, что она старика навещает вместе со своей матерью, а сами они откуда-то миль в полусотне отсюда, возле границы штата. Стоило мне впервые увидеть ее, я тут же понял, что она не из нашей долины, поскольку была она моих лет, но ни в школе, ни на улице я ее нигде не встречал.

В первый день, когда она зашла в лавку, я поначалу решил, что ее откуда-то знаю. Лицо уж очень знакомое, как будто где-то я ее уже видел. Она посмотрела на меня, а я отвернулся, только не знаю почему. Мне хотелось еще на нее посмотреть и увидеть ее глаза. Были они такие зеленовато-голубые, с серыми черточками вроде как из самой середки. И еще казалось, что сквозь них можно увидеть самое их дно.

Мистер Уильямз как раз ушел в подсобку, поэтому обслуживать ее выпало мне. Я подошел к медицинскому прилавку, где она стояла, и она мне дала рецепт – сказала, ей нужно это для дедушки. Зайдя отдать его Мистеру Уильямзу, я боялся возвращаться в лавку, где была она. Не знаю почему. Мне хотелось, потому что я желал бы, чтоб она еще раз посмотрела на меня этими своими глазами, но я медлил в препараторской. Мистер Уильямз увидел, как я брожу у него за спиной и разглядываю этикетки, что у него там на всех пузырьках, и велел мне возвращаться в лавку и передать этой девочке, что рецепт он немного погодя ей приготовит.

Когда я снова вышел в лавку, девочка читала какую-то книжку комиксов с журнальной полки. Я ей сказал, что рецепт будет готов немного погодя, и она ответила, что ладно, она подождет. Мне хотелось уйти к Мистеру Уильямзу, потому что она то и дело на меня посматривала, где я на табурете сидел за стойкой, и я тогда возил ногами по полу и принимался свистеть, а сам глядел в другую сторону.

Когда она снова погрузилась в комиксы, я на нее глянул. Лет ей было, наверное, шестнадцать, может, чуть старше, я не сумел определить, сколько именно. У очень немногих у нас в долине волосы были черные. Мне такие нечасто доводилось видеть, поэтому я рассматривал их у нее. У нее они были красивее, чем у большинства. Длинные, волнистые и блестящие. На лбу она носила кое-какие кудряшки, а потом волосы опускались ровно до плеч, где опять кое-какие кудряшки вились. Брови и ресницы у нее тоже были черные, а вот кожа – белая. Не только на лице, но и на руках. У многих женщин в нашей долине лица тоже белые, а вот руки все равно красные.

Хорошенькая она была и хоть сейчас на обложку журнала, если б не рот. Он у нее просто был немножко чересчур большой, но мне нравилось, как сами губы изгибаются. Их она накрасила помадой славного такого цвета – когда на губы падал свет, они казались красными, а если в темноте, то багровыми. Мне такое нравилось – вместе с глазами и волосами.

Груди были у нее большими лет для шестнадцати, да и высокие. Она носила платье с цветочным узором – мне он не понравился, но на ней смотрелся неплохо. Еще мне понравилось, как от широкого ремня талия у нее выглядит очень узкой. Как будто ладонями ее обхватишь, и пальцы у тебя сомкнутся. Я присмотрелся к ее сандалиям и увидел, что на ногах у нее кожа тоже белая и мягкая. И тут она на меня глянула. Я отвернулся и снова принялся шаркать ногами.

Чуть погодя в лавку вошел Мистер Уильямз с рецептом. Отдал ей лекарство и что-то сказал насчет того, когда принимать, а я тем временем пробивал его на кассе. Я стоял рядом с Мистером Уильямзом и слушал, что он ей говорит, – и тут заметил такое, чего раньше не замечал: я выше Мистера Уильямза. Я бросил взгляд на девочку. Она смотрела на Мистера Уильямза, но вдруг ни с того ни с сего взяла и посмотрела на меня, и я вновь увидел ее глаза.

После того первого дня я ее часто видал у нас в лавке. Она читала журналы и комиксы, пока Мистер Уильямз готовил по рецептам средства для ее дедушки. Иногда приходила в шортах, и я видел, что ноги у нее еще белее всего остального тела, особенно возле бедра. А коленки вовсе не ободраны, как у других девчонок у нас в долине – у тех они жесткие и серые с виду. У Джо-Линн же они мягкие, белые и всего с одной морщинкой на них.

Ходила так она к нам с месяц, а потом однажды я с нею заговорил. Хотя начала-то как раз она. Я сидел за стойкой, глядел на нее.

– У вас есть «Современная романтика»[25] за этот месяц? – Она просматривала журналы.

Я вышел из-за стойки и приблизился к полке. Начал было ей говорить, что поищу для нее, но голос у меня зазвучал как-то странно, поэтому я умолк и откашлялся. Она посмотрела на меня.

– Я спросила, у вас есть «Современная романтика» за этот месяц.

– Да, я понял. Не знаю, есть она у нас или нет, но поищу.

Я начал перебирать журналы, а она произнесла:

– Спасибо.

Когда б ни смотрели на меня сзади, я, похоже, это понимаю, и теперь я знал, что она на меня смотрит.

– Вы здесь все время работаете?

Рукою она оперлась на полку возле моей головы, и я разглядывал, какая рука у нее белая.

– Да, всё. Пока лавка открыта, все время, и прихожу еще на полчаса раньше.

– А вам сколько лет? Где-то девятнадцать?

Я перестал рыться в пачке журналов. Повернулся и глянул на нее. Стал было говорить ей, что мы с ней примерно сверстники, но подумал, каким я стал дылдой, – и не сумел удержаться и не посмотреть ей в глаза.

– Да, где-то так. Девятнадцать с половиной.

Сколько-то мы смотрели друг на дружку и ничего не говорили. Потом она опять перевела взгляд на кипу журналов. Я отвернулся и вновь принялся в них копаться. После этого она молчала, зато я заговорил.

– А вы не из нашей долины, верно?

– Да, моя мама сюда приехала за своим папой ухаживать, за Дедулей. Ему неможется. Если пойдет на поправку, мы опять домой уедем – в Спрингхилл.

– Вы оттуда, что ли?

– Да. Вы бывали?

– Нет, я ни разу не уезжал из нашей долины.

– Ну, если куда и уедете, туда не надо. Здесь красивее.

Я удивился, что кто-то говорит, мол, долина у нас красивая. Особо о ней не задумывался, но я был счастлив разговаривать с этой девчонкой, а потому соглашался со всем, что бы она ни сказала.

Мистер Уильямз приготовил ей рецепт, не успел я найти журнал, поэтому она расплатилась и ушла. Мистер Уильямз скрылся в другой комнате. Через несколько секунд передняя дверь вновь открылась, и девчонка сунула внутрь голову.

– Я забыла сказать вам до свидания.

– О, до свидания.

– До свидания. Я еще зайду, если Дедуле понадобится новый рецепт.

Она улыбнулась и закрыла дверь. Я тоже улыбнулся – и еще улыбался, когда снова вошел Мистер Уильямз. Спросил меня, что это я улыбаюсь, но я ему ничего не ответил.

После этого я про нее все время думал. Когда по вечерам мы с Мамой слушали радио, я не слышал, что они там говорят, а если она у меня что-то спрашивала о передаче, я обычно не мог ей ничего сказать. Наконец она сообщила Тете Мэй, что стала мне совсем безразлична, и заплакала, и положила голову на кухонный стол. Я не знал, что ответить Тете Мэй, но она не стала по этому поводу поднимать шум, поскольку знала, какая сейчас Мама.

Несколько вечеров спустя мы с Тетей Мэй сидели на крыльце. Мама уже спала наверху. Тот вечер был из тех, когда Тетя Мэй не уезжала никуда с Клайдом. Мы с нею не оставались наедине уже долго, и мне хотелось поговорить. И вот мы сидели и беседовали обо всем – почти что. Городок наш рос, и мы сейчас разговаривали как раз об этом.

По всем гребням горок, где всего лишь год назад росли сосны, теперь строили дома. Некоторые – большие, но в основном – совсем маленькие, похожие на ящики. Все ветераны обзавелись нынче детьми, так что не могли больше жить со своей родней в самом городке и переселялись на горки. Некоторые даже начинали строить у подножия нашей. Когда я спускался по тропке в магазин, видно было, что закладывают маленькие фундаменты невдалеке от улицы, которую там теперь прокладывали. Но наша горка-то не застраивалась так быстро, как некоторые другие. Слишком крутой склон, чтоб на нем хорошо строить, да и глины полно, говорили. Я этим был очень доволен. Мы прожили на этой горке так долго, что мне совсем не улыбалось видеть на ней кучу таких домиков. Интересно, думал я, что с ними станет внизу у подножия, когда хлынет хороший ливень. Вот где глина по-настоящему мягкая, где вода задерживается, когда стекает оттуда, где живем мы.

Тетя Мэй смотрела на другие горки. Те, что от нас по другую сторону городка, были уже почти все в домиках – сплошь одинаковых, белых. Горка сбоку от нашей тоже застраивалась по-настоящему. Даже в темноте виден был маршрут дорог, какие по ней прокладывали, от чего она теперь напоминала крестословицу из тех, какие нас пытался заставить решать Мистер Фарни, да только никто не знал столько слов, чтобы всю ее заполнить.

Как вдруг я сказал Тете Мэй, что познакомился в лавке с девчонкой и она мне очень понравилась.

– А я уже себя спрашивала, когда же ты мне что-нибудь такое сообщишь, голубчик.

Тетя Мэй перестала покачиваться в кресле, и я не понял, рассердилась она или нет.

– Так и позвал бы ее на свидание, Дэйв? Все остальные мальчики и девочки, кого я в городке вижу, уже давно друг с дружкой ходят. Не сидеть же тебе каждый вечер тут с Мамой, как ты сидишь.

– Да я-то не прочь, а кроме того…

– Понимаю, голубчик. Но погляди, какой ты уже большой. Неестественно каждый вечер тут с нею сидеть. Мне бы не следовало этого допускать, но Клайд нам устраивает выгодные приглашения, сам понимаешь. А мы не можем ее одну дома оставлять.

– Я понимаю, Тетя Мэй, так…

– Нет-нет. Послушай меня. Тебе ж известно, что бывают вечера, когда я дома. Позови эту девочку на свидание, а уж я постараюсь в этот вечер быть дома и приглядеть за Мамой.

Тогда я ей на это ничего не сказал. Она снова принялась покачиваться.

– А если она со мной никуда не пойдет?

– Не переживай, Дэйв, пойдет. Ты мальчик пригожий. Высокий – это уж точно. Гораздо лучше выглядишь, чем те пацаны, кого я вижу в придорожной таверне, когда там пою.

– У меня денег нет, как у них, Тетя Мэй. В таверну ходить дорого. Там надо пиво брать, а чтоб туда доехать, нужна машина.

– Ну так сходи тогда в кино в городке. Сколько стоит? Тридцать центов за билет? Ну вот. Шестьдесят центов, а это же немного. Даже у меня столько есть.

Она рассмеялась, а вот мне смеяться с нею совсем не хотелось. Я же не знал, захочет ли Джо-Линн просто сходить со мной в кино.

– Ты считаешь, она со мной пойдет, если я ее приглашу, Тетя Мэй?

– Думаю, пойдет. Как бы то ни было, за спрос в лоб не бьют.

Со слов Тети Мэй получалось легко, но Джо-Линн я какое-то время никуда не приглашал. Выждал, пока она еще пару раз в лавку не зайдет, а потом позвал. Она ответила, что могла бы, и я удивился.

Тем вечером, когда мы с нею отправились на свидание, Тетя Мэй осталась дома с Мамой. Я знал, что в тот вечер у Клайда для них была хорошая работа, но Тетя Мэй сказала, что до этого места почти семьдесят миль ехать, поэтому она б лучше не стала. Я надел цветастую рубашку, которую купил себе в городке, и Папкины хорошие штаны, что он покупал еще до войны. Когда из дому уходил, Мама их на мне заметила и сказала, что, кажется, их где-то уже видела. Но Тетя Мэй ей ответила, что они новые, и я им обеим пожелал спокойной ночи.

Джо-Линн ждала меня в городке на Главной. Сказала, лучше будет, если мы с ней где-нибудь встретимся, а заходить за нею к дедушке не стоит. Он не хочет, чтоб я куда-то ходила, сказала она, и так могут быть неприятности. Мне-то без разницы. Я был рад, что не нужно с ним знакомиться – да и с ее матерью.

Она стояла на том углу, где и обещала. Мне показалось, что выглядит она очень хорошо. Волосы себе перевязала сзади зеленой лентой, а сама надела платье в цветочек и сандалии. От помады, какой она накрасилась, губы у нее вечером смотрелись темными, багровыми. Вечер стоял жаркий, и по Главной разгуливало множество народу. Некоторые мужчины, проходившие по тому перекрестку, где она стояла, оборачивались, миновав ее, и смотрели на нее. Женщины тоже на нее глядели, потому что была она не такая, как они, – и еще они знали, что она в городке чужая, и, наверное, не понимали, откуда она. Ветерок, налетавший по Главной, немного колыхал ей юбку и ленту в волосах. Мне понравилось, как у него это получается.

Увидев меня, она улыбнулась. Мы постояли немного и поговорили, а потом двинулись в кинотеатр, в двух кварталах оттуда. С некоторыми людьми, кого знал, я здоровался, в основном знал их по аптечной лавке, а вот Джо-Линн ни с кем тут знакома не была. Но все на нас смотрели, поскольку считали, что я все время сижу на горке с Мамой.

Не помню, что за кино показывали. Из тех дешевых, какие всегда крутят по вечерам в субботу, с гангстерами или ковбоями. Некоторые, кто со мной учился в школе, а теперь поступил в старшие классы, сидели в зале тоже с девчонками. Я знал, что они всегда ходят сюда по субботам, а потом едут в таверну, где танцуют и пьют. Увидев их, я пожалел, что у меня нет машины, чтоб и мы тоже могли туда поехать. Все рассказывали, как там здорово.

В кино было жарко, а пахло как всегда. Старые вентиляторы, которыми охлаждали зал, так шумели, что иногда не было слышно артистов. Вся мелкая детвора заняла там первые два ряда и сидела шагах в трех от экрана. Никогда про них особенно не задумывался, а сегодня они мне мешали – вечно бегали взад-вперед по проходу, болтали и швырялись всяким в экран. Жалко, что брат шерифа не придет, не заберет их и не выставит, но по субботам он вечером брал больше за билет, и если он их выгонит, придется им деньги возвращать.

Предплечьем Джо-Линн касалась меня. Я никак не мог сосредоточиться на фильме, но все время смотрел на экран. Артисты двигались по нему и разговаривали, и стреляли друг в друга, но я не понимал, о чем вообще это кино. Разок посмотрел на Джо-Линн. На губы ей падал белый свет с экрана, и они были влажными – я не знал почему. Она не заметила, что я на нее гляжу. По-прежнему смотрела кино. Я перевел взгляд с ее лица туда, где ее предплечье касалась моего. Оно было белым и на ощупь – мягким и гладким. Немного погодя я взял ее за руку, висевшую с подлокотника кресла, и стал держать. Она даже на меня не взглянула, но сжала мою кисть пальцами, и я удивился.

Кино закончилось, и все принялись вставать. Только детвора на первом и втором рядах осталась на своих местах, но они всегда приходили на два фильма сразу. Они лупили друг дружку и орали, и я не понимал, куда смотрят их матери. Мы с Джо-Линн встали. Рука у меня была вся влажная от того, что я так долго держал ее руку. Я вытер ладонь о Папкины старые штаны, и на них осталось пятно, поэтому я его прикрывал рукой, пока мы наружу не вышли.

Оказавшись на улице, Джо-Линн сказала, что кино, по ее мнению, хорошее. Я ответил, что мне тоже понравилось, и спросил, куда она теперь хочет пойти. Мне хотелось отвести ее в ресторан, но она ответила, что ее дедушке не нравится, если она возвращается домой слишком поздно. Сказала, что лучше уж мы просто прогуляемся.

Ветерок еще дул по-прежнему, и стало чуть прохладнее. Мы двинулись туда, где она жила. Я держал ее за руку, а она ничего не говорила. Только опять сжала мою ладонь, как делала в кино. Мы с ней поговорили немного про фильм. Почти ничего из него я не помнил, а потому просто кивал всему, что она говорила, и со всем соглашался. Поговорив про это, она сказала, что рада тому, что я ее пригласил, поскольку она уже устала сидеть каждый вечер у дедушки. Я не стал сообщать ей, как удивился, когда она ответила, что пойдет, и не стал дальше распространяться.

Я не знал, почему мне страшно. Просто так оно было. Мы шли, долго ничего не произнося, и я не мог придумать, что бы такого сказать, чтоб у нас завязалась беседа. Мне как-то глупо было держать ее за руку и ничего не произносить, но и Джо-Линн не пыталась разговаривать. Может, ей тоже сказать было нечего. Не знаю. Понимал я только то, что мы с нею приближаемся к дому ее деда. Тот стоял неподалеку от подножия горки напротив нашей.

Свернув на ту улицу, где он стоял, Джо-Линн подняла голову и поглядела в горку. Там у них тоже строили новые дома. Сколько их там уже стояло, видно было по крышам, потому что те сияли под луной. Я разобрал, что построили их уже штук пятнадцать, но знал, что у некоторых там одни стены, а крыш нет. Не успели мы дойти до дедова дома, Джо-Линн остановилась и сжала мою руку покрепче. Я посмотрел на Джо-Линн. Она глядела на сияющие крыши на холме.

– Давай поднимемся поглядеть, что за дома они там строят, Дэвид.

Я снова посмотрел на нее, только теперь и она смотрела на меня.

– Я думал, дед ждет тебя домой.

Она еще сильней сжала мою руку – так, что я даже подумал, в ней кровь остановится. Я посмотрел на ее багровые губы. Они все еще были влажны, и мне про них опять стало непонятно.

– А мы туда ненадолго. Я просто хочу взглянуть, что там творится.

Я ответил ладно, и мы двинулись вверх по тропе, где ходили рабочие и ездили тачки. В ней было много выбоин, и Джо-Линн иногда спотыкалась и чуть не падала, но я всякий раз успевал схватить ее за талию и не дать ей упасть. Меня очень удивило, когда я понял, до чего талия у нее мягкая. У Тети Мэй она была твердая и все время одних и тех же очертаний.

Мы дошли до первых домиков и огляделись. Джо-Линн держалась ко мне поближе, потому что, сказала она, боится оказаться ночью на горках, и если б не я, сама она нипочем бы сюда не пошла. От того, что она так сказала, мне стало хорошо.

Забавно было видеть все эти домики пустыми, окна и двери нараспашку. Через несколько дней все их закроют деревом и стеклом, и входить в них станет преступлением. Я подумал о том, какая все-таки разница между этими маленькими деревянными ящиками сейчас, когда луна освещает проемы, где должны быть двери, и тем, чем они станут немного погодя, когда в них поселятся люди и полюбят их как свой дом.

Мы сели на ступеньки одного такого домика. Все пахло свежесрубленной сосной, сырой древесиной и штукатуркой – этот чудной сухой запах штукатурки, какой, думаешь, тебя задушит. Сосны тут почти все расчистили, и повсюду вокруг нас торчали буреющие пни, что прочесывали ветерок, дувший нам в волосы.

Джо-Линн притихла. Ветерок шевелил ей волосы, и я слышал, как она вдыхает крепкий сосновый воздух. Я обхватил ее рукой. Она подняла на меня взгляд, и я рассмотрел ее влажные багровые губы даже в темноте. На влаге их я видел блики лунного света, а между ними – морщинки тьмы. Смотрела на меня она иначе – так я ни разу не замечал, чтоб она смотрела, и я понял, что́ нужно сделать. Я поцеловал ее.

Восемь

Потом Джо-Линн уехала. Ее дедушка поправился, и мать сказала, что можно возвращаться в Спрингхилл. Помню тот день, когда она пришла в лавку и сообщила мне об этом. Как раз тогда Мистер Уильямз в очередной раз куда-то ушел, а я переставлял под прилавком бутылки шампуня, стараясь прибраться. Услышал, как закрылась дверь, шаги по старым плиткам пола. Как бы такая плещущая походка, и только один человек из всех моих знакомых так ходил. Я выпрямился и увидел Джо-Линн – она озиралась, искала меня.

Увидев, какое у нее лицо, я понял: что-то не так. Но она не стала ждать, а просто взяла и сразу вывалила, что они с матерью собираются уехать. Я ей не ответил. Когда со мной что-нибудь подобное случается, я просто не говорю. Не знаю, что сказать. Я просто посмотрел на полку рядом и немного подумал ни о чем. Взгляд мой некоторое время читал надпись на какой-то этикетке. Потом я услышал, что Джо-Линн снова что-то говорит. Я удивился, что она так – как будто тут что-то обыкновенное, о чем можно поговорить, вроде погоды или новых домов на горках. Мне на ум пришел тот вечер среди новых домиков, когда губы у нее багровые были, а луна сияла на их влаге, и я видел на них морщинки тоньше булавки.

Когда она договорила, я сообразил, что она уезжает на поезде завтра. Я вышел из-за стойки и схватил ее за руку, но сейчас все было не так, как в тот другой вечер, когда моей ладони стало так жарко, что вся она вспотела. Мне в лицо Джо-Линн не смотрела. Глаза ее глядели куда-то вбок, и она рассматривала людей на улице, проходивших мимо большого листового стекла витрины, даже не думая о том, что творится внутри аптечной лавки. Я надеялся, что никто не зайдет, потому что мне хотелось с нею поговорить, когда я буду готов и смогу придумать, что сказать.

Она выпростала руку и сказала, что, ну, сказала все, что было сказать. Мне оно показалось чем-то из кино – такое произносят по вечерам в пятницу в этих дешевых киношках с актерами, о которых не слышал ни разу. Я снова схватил ее за руку, увидев, что она собирается уйти. Спросил у нее, приедет ли она к нам в городок еще или можно мне писать ей домой письма. Она отвернулась от окна, посмотрела на меня и сказала, что, возможно, еще раз сюда приедет. Я спросил, когда.

– Не знаю. Может, если дедушка опять заболеет, – ответила она и снова постаралась выпростать руку, но я удержал.

– Ну а куда мне тебе можно писать? У меня тут бумажка есть. Давай запишу.

– Нет, Мама не потерпит, если я стану получать письма от какого-то мальчика. Да что с тобой вообще такое? Мы всего раз вышли с тобой погулять. Отпусти мою руку. Ты себя ведешь так, как будто вообще ни с какими девчонками не знаком. Я вижу…

– Я не знаком ни с какими девчонками, вот правда. Ты единственная, кого я знаю. Я не…

– Ой, да тише ты. И отпусти меня. Ты говоришь так, будто хочешь жениться.

– Мы б могли жениться, Джо-Линн. Нас штат распишет. Тебе почти семнадцать, а я взрослый…

Свободной рукой Джо-Линн стукнула меня по лицу. Сама она вся покраснела, а глаза у нее были дикие, и я увидел, что пугаю ее, поэтому я ее отпустил. Она упала на плитки пола, и я дернулся было ее поднять, но она выскочила за дверь, не успел я даже над нею нагнуться. Она плакала и кричала, что я чокнутый, когда хлопала дверью. Я наблюдал за нею в окно, пока она бежала по Главной, волосы растрепаны. Потом мимо витрины прошла женщина и посмотрела на меня пристально. Я не понял, почему она не уходит. Она показала себе на щеку, но я ее не понял, поэтому сделал шаг от окна и прошел мимо зеркала. А увидев свое лицо, понял, на что она показывала. Из моей щеки начинала кровь течь – из впадинки, куда меня ударили.

Я забежал за стойку – туда, где Мистер Уильямз держал в коробке бинты, вытащил клочок марли и прижал к щеке, где остались царапинки от ее ногтей. Лицо горело. Я чувствовал, как глаза у меня бьются в веки, словно хотят выскочить наружу, а волосы – как вата, которую хотелось выдрать, чтобы стало прохладнее.

Но вот в голове у меня все улеглось, и я стал думать о том, что произошло. Сидя на высоком табурете за стойкой, я оглядывал всю лавку и смотрел на яркую улицу. Интересно, где сейчас Джо-Линн, дома ли. Потом я подумал о себе и о том, какой же я бестолочь. Выставил себя дураком в тот вечер, когда мы ходили в кино, а ей было даже без разницы. Вечер наверху среди новых домов был без разницы. Целоваться с ней – тоже без разницы. Она не знала, о чем я думал, когда видел лунный свет у нее на лице, или когда рука моя касалась в кино ее руки, или даже когда я слышал чуть раньше, как она входит в лавку. Она не знала, что она – единственное, чего мне когда-либо хотелось, и я думал, что оно мне достанется.

Я снял марлю и посмотрел на красные полосы у себя на щеке. Похоже на решетку крестиков-ноликов, какую мы, бывало, чертили на доске в классе, когда я был маленький. Мне стало стыдно, когда я на нее посмотрел. Меня стукнули. Я никогда ничего такого не делал, чтобы кто-то меня бил, разве что Брюс, еще когда я и в школу-то не ходил. Интересно, что люди решат, если узнают, что меня стукнули, тем паче – стукнула девчонка. Всякие гадости небось подумают, как оно у людей всегда бывает. А то и удивятся, потому что они же считали меня таким тихим мальчиком, который работает в аптеке и живет с тетей и матерью на горке в старом доме, и сидит там со свой матерью каждый вечер и ухаживает за ней, и слушает с нею радио каждый вечер.

Я встал и снова сходил посмотрел на себя в зеркало. На щеке, сразу выше того места, где я брился, остались две красные черты. Кровь уже остановилась, поэтому я знал – все равно так они и будут выглядеть сегодня весь остаток дня. Потом я попробовал придумать какое-нибудь оправдание для тех, кто может меня увидеть, но ничего не сумел так, чтобы похоже было на такое, чему поверят. Да и все равно.

За стойкой Мистер Уильямз держал спички, поэтому я взял одну, поджег бинтик и бросил его в мусорную корзину. Смотрел, как курчавится вверх дым, поначалу – серый и быстро, потом белый и медленно. А когда он перестал, я ощутил запах горелого. Вдохнул этот запах поглубже, сел на табурет и ни о чем не думал. На уме у меня было пусто.

Работа в аптечной лавке продолжалась как обычно. Мистер Уильямз снес старый фасад и сделал полностью стеклянную стену там, где были старые кирпичи. Торговля от этого пошла чуть шустрее, как он и предвидел. Наверное, он не думал о том, как станет в лавке, когда солнце будет садиться и сиять внутрь прямо сквозь все это стекло. В такое время все лавка внутри становилась оранжевой, и глазам больно было на все смотреть. Тогда ему пришлось потратить гораздо больше денег на покупку жалюзи, а они испортили общий вид, каким ему полагалось быть.

Где-то в то же время стала меняться и Тетя Мэй. Она всегда хорошо ко мне относилась, а теперь стала еще лучше. Я так и не рассказал ей, что у нас произошло с Джо-Линн, поэтому жалеть меня ей не понадобилось, но мне все равно казалось, что она жалеет, и я не понимал, с чего бы.

Думать, будто люди тебя жалеют, – это, наверное, нужно ценить, но я не ценил и до сих пор не ценю. Я злюсь, если вижу, как кто-то ведет себя так, словно считает меня жалким, вечно расспрашивает, как у меня дела, готовит мне что-нибудь особенное, разговаривает со мной, как с каким-то младенцем, а глаза у нее делаются такие жалобные, когда она на меня смотрит. Мне хотелось сказать Тете Мэй, что этим она меня злит, и еще я хотел у нее спросить, почему она ко мне стала так по-другому относиться, но, как ни крути, я этого не сделал. Просто было любопытно и дальше – я ждал, когда станет понятно, отчего она держится со мной так, точно я увечный горный кролик, ничего не евший целую неделю.

Иногда я по вечерам возвращался домой и просто поднимался к себе в прежнюю комнату, где у меня стоял поезд. Там я мог открыть окно, подпереть его шваброй и смотреть сверху на звезды и верхушки сосен. Я ощущал, как в комнату задувает ветерок, теребит слой пыли на всем и перемешивает старый застойный воздух. Тети Мэй рядом не было, чтобы гладить меня по голове, кормить чем-нибудь особым ее собственного приготовления и смотреть на меня такими глазами, что меня злило. Там я и размышлять мог.

А размышлял я там о многом. Все, учившиеся со мной в восьмилетке, теперь уже поступили в университет штата – хотя бы те, кто закончили среднюю школу, а большинство закончило. Заходившие в аптечную лавку всегда о них говорили: как-де им сейчас здорово, они вступили в землячества и сестринства, если у них деньги были, как тот вон учится на врача или еще что-нибудь, для чего нужно ходить в колледж. Сам я думал о том, чем же вообще стану. Не всю жизнь ведь в аптеке работать, а в долине я мало чем другим мог заниматься. Чтоб чем-то стать, нужно поступить в колледж. А я и старших классов не закончил, хотя почти все через этот рубеж перевалили.

И о Джо-Линн я тоже размышлял. Не нравилось мне об этом думать, но я думал. Тот вечер, когда я пошел с нею на свидание, был лучшим у меня после школы или за всю войну – после праздника на заводе винтов. Когда же я думал про тот день в аптеке, лицу моему становилось жарко, а в глазах снова принималось колотиться. Как стучит у меня сердце, я ощущал всем телом. Тот день мне вспоминать не хотелось, но стоило подняться в ту комнату и пустить ум ворошить всякое, тот день ко мне возвращался так же ясно, как будто вот он я и меня бьют.

Может, и стоило рассказать Тете Мэй про Джо-Линн. Но она со мной так себя вела, что я просто вынужден был молчать. Если б Тетя Мэй оставалась такой же, как раньше, я б ей все и выложил, но сейчас мне совсем не хотелось, чтоб она про это знала, как-то во все это лезла. Я и так устал теперь от всего, что она делала, и нисколько не хотелось мне, чтоб она становилась хуже, если я ей расскажу, как скучаю по Джо-Линн, как мне жалко, что нельзя написать ей и оправдаться перед ней, извиниться за то, что я тогда сказал и сделал, и попросить, чтобы она мне написала в ответ, даже если злится на меня до сих пор, лишь бы мне получить от нее хоть что-нибудь, написанное ее рукой. Я хотел даже зайти домой к ее деду и взять адрес, но так и не решился. Может, поговори я с Тетей Мэй, она бы мне посоветовала, как правильно поступить, но я не желал прямо сейчас разговаривать с ней ни о чем таком.

Поэтому я просто сидел в старой комнате и разглядывал верхушки сосен, торчавшие рядом со звездами, или свой старый поезд, который больше не ездил, а стоял себе просто, весь потемнев от ржавчины, и ржавел до самых рельсов под протекавшим потолком. Я сидел и думал, что однажды хорошенько примусь за него, все счищу и смажу, и он, возможно, поедет снова.

Когда я сидел в той комнате по вечерам, слышно было, как подо мной играет радио и Мама задает вопросы, а Тетя Мэй ей отвечает. Сейчас Тетя Мэй вечерами бывала дома. Клайд уехал в Нэшвилл повидаться с каким-то человеком, который мог бы дать ему там работу на радио, в музыкальной программе. Каждый день где-нибудь в доме мне попадалось письмо, которое он присылал Тете Мэй. Я сразу определял, что это письма от Клайда, потому что писал он их печатными буквами. Писать Клайд не умел – по крайней мере, я так считал, потому что никогда не видел ничего им написанного иначе как печатными буквами. Тетя Мэй не говорила, когда он вернется, а мне было до лампочки. Я радовался, что по вечерам она дома и сидит с Мамой, пусть нам даже деньги были нужны.

Но и Мама менялась, по-моему. Выглядела она уже не так, как прежде. Все больше и больше худела, у нее начали впадать щеки. На носу кожа натянулась так, что кость обтянуло, как будто луковой шелухой. Потому-то я и радовался, что Тетя Мэй дома, а я могу быть наверху. Не нравилось мне сидеть с Мамой в полутьме и слушать радио. На нее страшно было смотреть и видеть, как в ответ она смотрит на тебя всей этой чернотой под глазами. Если я бывал рядом, она лишь глядела на меня, а мне от этого становилось неловко. Даже когда мы ели. Она ничего не ела, если с нею за столом был я. Лишь сидела с едой на тарелке перед собой и пристально смотрела на меня. Какое-то время так продолжалось, а потом Тетя Мэй стала нас кормить в разное время, чтоб уж ели мы оба, потому что я есть тоже не мог, когда она так на меня пялилась.

Я злился на себя за то, что у меня такие чувства к собственной матери, но потом я обо всем этом поразмыслил и сказал себе, что она мне больше не настоящая мать. Она просто чужая женщина, с которой мне страшно, и, судя по всему, она вообще не знает меня. Она и не походила больше на мою мать. Я знал, как моя мать выглядит. Я помнил ту женщину, которая укладывала меня спать и танцевала со мной на заводском празднике, и стояла со мной, когда Папка мой на войну уезжал. Я помнил женщину, которая смотрела вслед поезду еще долго после того, как он скрылся вместе с Папкой. А эта – не она. Это женщина, с которой я боюсь остаться дома один на один. Теперь она уже со мной не разговаривала. Просто сидела и смотрела, и мне от нее было страшно.

И я знал, что происходит в городке. Восьмилетку я давно уже закончил, и много времени прошло с тех пор, как мы просили Флору посидеть с Мамой. После этого все в городке про нее и узнали. Вели они себя в этом смысле довольно мило и больше ничего мне про это не говорили, когда видели, что и я не намерен болтать. Но я знал, как в городке о всяком думают. В жизни у них, похоже, всегда остается время, чтоб совать нос к другим людям и в их дела. Они считали, что просто обязаны собираться вместе и кому-нибудь подсоблять – как в тот раз, когда собрались насчет женщины, которая дала цветному попользоваться своей машиной, и посоветовали ей, что лучшее место для нее будет где-нибудь на севере, вместе со всеми остальными любителями негритосов, или когда они выживали ветеранов с заграничными женами. Если от всех остальных в городке отличаешься, тебе полагается пойти вон. Вот поэтому-то все здесь так и похожи. Как разговаривают, чем занимаются, что им нравится, что не любят. Если кто-то что-то ненавидит, а человек он правильный, всем это тоже нужно ненавидеть, а не то начнут ненавидеть тех, кто это что-то не ненавидит. В школе нас, бывало, учили думать своей головой, но в городке так было невозможно. Тут надо думать то, что всю свою жизнь думал твой отец, – как раз это-то все и думали.

Я знал, что́ все думают про Маму. Подруг в городке у нее больше не осталось, кто мог бы что-то другое сказать, поэтому слух, пущенный Флорой, все разрастался и расползался. Я знал что Флора вернулась к проповеднику и даже стала главной в воскресной школе для больших. Скверно это, что проповедник во всем становился вожаком. За исключением того случая с Бобби Ли Тейлором, все, что планировал, всегда выходило так, как он того и желал. Хотелось ему выслать кого-нибудь из городка – и они уезжали, особенно если не принадлежали к его церкви.

Проповедник был главным у тех, кто решал, кого отправлять в государственные учреждения, вроде дурдома или приюта для бедных. Каждый год он отправлял хотя б одного старика или старушку в дом престарелых, но те ехать туда не хотели. Все говорили, что там довольно быстро умираешь, а если даже люди по-настоящему старенькие, умирать они не желали и плакали, когда проповедник сажал их в поезд. Если они не слишком ерепенились, он сам их отвозил туда на своей машине, но это тех, кто ему верил и считал, что там все так славно, как он им и говорит, или же они были глухими и вообще не понимали, что тут происходит. Однажды я видел старушку, которая совсем двигаться не могла – она не могла уже даже говорить. Возвращался я домой из аптечной лавки и увидел, как проповедник сажает старушку к себе в машину возле того древнего дома, где старушка жила. Ни двигаться, ни говорить она не могла, зато глаза у нее были ужаснее некуда, я в жизни таких не видал. Иду я мимо машины, а она как посмотрит на меня – да с таким испугом, как у горного кролика маленького, когда он понимает, что ему не сбежать от того, кто на него охотится. Даже не знаю, почему, но я так и встал там, и стоял долго после того, как машина проповедника уехала с этой несчастной старушкой, и провожал ее глазами по улице. Наверное, она до сих пор там, в этом приюте для бедных.

Жена Мистера Уильямза ходила в церковь к проповеднику – вот так-то я о Маме и узнал. Мистер Уильямз мне сказал, что проповедник и Флора стараются добиться, чтобы Маму к себе принял дурдом. Услышав такое, я не поверил, потому что Мама ни с кем в городке даже не встречалась, да и ее никто не видел, кроме тех дядек, что поднимались к росчисти за кроликами. Я пытался придумать, с чего бы им хотеть такое провернуть, но ни единой причины не выдумал. Мистер Уильямз мне велел рассказать об этом Тете Мэй, потому что ничего они сделать не смогут, если им не позволят родственники. Мне хотелось сказать Тете Мэй, но я в последнее время с ней особо не разговаривал, поэтому так и не собрался. Но, сидя наверху, я много про это думал. О том, как некоторые могут поступать с другим человеком так, как им заблагорассудится, и шериф их в тюрьму не упрячет, и о том, как Мама сядет в машину проповедника и уедет прочь. У меня от такого весь ум распирало. Ни о чем больше думать не мог, как представлю себе, как эти двое уезжают, а проповедник всем рассказывает потом, как он помог городку и выручил несчастную женщину. Но, говорил бы он, это же просто по-христиански, а любой добрый христианин с радостью бросится делать что-нибудь подобное.

Мне уже стало надоедать все, что проповедник называл христианским. Что б ни делал он, все было христианским, и люди у него в церкви тоже в это верили. Если он крал из библиотеки книжку, которая ему не нравилась, или вынуждал радиостанцию выходить в эфир лишь часть дня в воскресенье, или забирал кого-нибудь в приют для бедных, он называл это христианским деянием. Меня-то религии не сильно обучали, и в воскресной школе я не появлялся, потому что мы уже отпали от церкви, когда я достаточно повзрослел, чтобы туда ходить, но мне казалось, я знаю, что означает верить в Христа, а это и вполовину не то, что делал проповедник. Тетю Мэй я считал доброй христианкой, но в долине у нас ее так больше никто бы не назвал, потому что она никогда не ходила в церковь. Однажды я сказал кому-то, что считаю Тетю Мэй такой же христианкой, какой себя мнит Миссис Уоткинз. Та женщина часто заглядывала к нам в аптечную лавку. И разговорилась разок о некоторых в городке, и тут добралась до Миссис Уоткинз и сказала: вот-де истинная, преданная христианка. Когда я ответил, что Тетя Мэй тоже, она сказала, что я младенец, не смыслящий в слове истины, или что-то еще такое теми словами, какими церковные люди пользуются.

Потом Мистер Уильямз больше не заговаривал о Флоре, проповеднике и Маме, и немного погодя из мыслей у меня это выскользнуло. А вот Джо-Линн и то, как держалась теперь Тетя Мэй, – нет. Я по-прежнему думал о Джо-Линн, пока сидел наверху. Не из окон в той комнате, где стоял поезд, а из окон у меня в спальне можно было увидеть домики на той горке, где я ее поцеловал. Теперь их все уже достроили, там поселилось много народу. По вечерам теперь горели огоньки. Из-за света их еще легче было отыскать, и я иногда по вечерам сидел на подоконнике и смотрел на них вдали. Только не нравилось мне видеть, что та часть горки вся освещена. А нравилось мне думать о том, какой она была в тот вечер, когда мы туда пришли: все дома пустые, а на горке никого нет, кроме нас, да еще в темноте только луна светит. Мне даже было интересно, кто живет сейчас в том домике, где мы сидели на ступеньке.

А потом я перестал беспокоиться из-за Тети Мэй. Однажды я вернулся из аптеки, а она сидит на кухне и руками по клеенке на столе возит.

– Иди-ка сюда, голубчик, – сказала она, заслышав, что я уже дома. Мне хотелось сразу в комнату с поездом подняться, потому что не очень улыбалось мне сидеть под ее жалостливым взглядом. Она услыхала, как я по лестнице иду, и опять позвала: – Сюда зайди, голубчик. На кухню.

Я вошел, а у нее взгляд какой-то нездешний. Она смотрела в заднюю дверь на росчисть, где Мама, наверное, блуждала где-то среди сосен: те уже стали такие большие, что сравнялись со всеми остальными на горках.

– Сядь. Вот здесь, у стола. Мама там. – Ногой она подвинула мне стул. – Ну, как на работе сегодня?

– Никак, Тетя Мэй.

– Что такое?

– Ничего. Просто все вяло. Почти никто и не заходил, только старушка одна, которая всегда заходит и просит чего-нибудь за полцены.

Какое-то время она на меня смотрела – вот потому-то мне и не хотелось подходить и разговаривать с ней. Я глядел в другую сторону, чтобы не видеть ее глаз.

– Мне тебе кое-что нужно сказать, Дэйв.

Я увидел, как рука ее проползла по столу к какой-то бумажке, которой раньше я не заметил. То было письмо – скорее всего, потому что лежало оно в конверте.

– Сегодня я получила письмо от Клайда и собираюсь сейчас его тебе прочесть.

Я ничего не сказал, и она протянула письмо мне.

– На, сам читай, голубчик.

Я открыл конверт и вытащил письмо. Печатными буквами красным карандашом на желтоватой линованной бумаге, на какой мы в начальных классах писали у Миссис Уоткинз.

Дорогая Мэй,

У меня для нас хорошие новости. Билл тут говорит, что возьмет нас к себе в радиопередачу. Если мы ему понравимся. Думаю, Мэй, что да. Спешить сюда не нужно. У тебя на все про все неделя. У меня здесь славная комнатка. Билл говорит, может, мы и пластинки запишем. Это много денег приносит. Я знаю. Нэшвилл тебе понравится. Ты говорила, что никогда тут не была. У них всякие радиопередачи. Напиши мне письмо, любовь моя, и скажи, когда приедешь. Это большая возможность.

Целую

Клайд

Добравшись до конца, я перечитал его еще раз. Говорилось в нем то же самое, а мне казалось, что это какое-то безумие. Я посмотрел на Тетю Мэй, только ее за столом больше не было. Она мыла посуду в раковине. А немного погодя обернулась.

– Ну, голубчик, что ты на это скажешь?

– Не знаю, Тетя Мэй. А что это значит?

– Клайд считает, что может найти нам хорошую работу, постоянную – в Нэшвилле, на радио или в пластинках.

Нэшвилл. Странно как-то звучит. Тетя Мэй в Нэшвилле.

– А как же я и Мама?

– В том-то и дело, голубчик. Этого-то я и боялась, но если мы получим работу, я могу вас обоих туда выписать. Этот человек Билл сказал Клайду, что подыщет нам что-нибудь совсем скоро. Разве непонятно? Я могу заработать кучу денег.

Все это мне казалось каким-то курьезным. Тетя Мэй в Нэшвилле с Клайдом. Она не знала, насколько там задержится. А еще Мама. Что я стану с нею делать? Я ее боюсь, даже когда Тетя Мэй рядом. А что мы станем есть? Но я по-прежнему еще ничего Тете Мэй не сказал.

– Послушай, голубчик, я уезжаю отсюда автобусом послезавтра. И не беспокойся. Совсем недолго пройдет, и вы с Мамой от меня билеты на поезд получите, слышишь?

Все вдруг сразу по мне ударило так, как ему и следовало с самого начала. Она действительно собирается оставить меня с Мамой. Ум мой вновь весь расперло, я поднял голову и посмотрел на Тетю Мэй.

– Но что же я буду делать с Мамой? Я весь день работаю, а она тут одна, и что мы будем есть? Если б я…

– Не о чем волноваться, голубчик. Я же с нею целыми днями была. Она просто сидит на старой капустной грядке твоего Папки или еще где-нибудь в доме. Нет от нее никаких хлопот. Ты ее тут на весь день можешь оставлять совершенно точно, и никаких неприятностей не будет.

Я попробовал думать о том, что говорит Тетя Мэй, но не мог. Только и понимал, что она не шутит – она уедет. Знай я про это неделей раньше или как-то, может, я б и сумел придумать, что делать по дому, пока ее нет, а вот так все слишком вдруг. Меня взаправду оставят дома одного с Мамой, все для нее делать. Тетя Мэй в Нэшвилле, Папка в Италии, а я тут с Мамой. Все это вместе бежало у меня в уме так быстро, что я не мог ничего придержать, чтоб успеть об этом подумать. Я просто не отрывался от клеенки. Та же самая лежала на кухонном столе, сколько мы в этом доме жили, но блестящий верхний слой у нее уже стирался трещинками и складками по всей поверхности, и проступала жесткая ткань из-под низу. Я водил пальцами по этим маленьким клочкам тканевой основы и чувствовал, как грубо они мне трут пальцы. Совсем не то, если возить по скользкой клеенке.

– Послушай, голубчик. Может, мне и не следует так поступать, но раньше мне такой возможности не открывалось ни разу, даже в молодости. Я могу попасть на радио и пластинки. Ты меня слушаешь, Дейв? Не похоже, чтоб ты вообще слышал, что я тебе говорю. Посмотри. Брось работу в аптеке. Тогда сможешь целый день тут быть с Мамой, слышишь меня? Через неделю, может две, вы от меня получите билеты до Нэшвилла. А когда доберетесь до Нэшвилла, Дэйв, может, сможешь опять в школу пойти, там же хорошие есть. В больших городах школы хорошие, Дейв, а зарабатывать я стану столько, что тебе хватит бросить эту работу и доучиться. Вот и скажешь завтра Мистеру Уильямзу, что хочешь уволиться.

Меня подмывало спросить Тетю Мэй о многом, но я не спросил. Хотелось знать, что я буду есть, Мама тоже, когда Тетя Мэй сбежит. Да еще и в Нэшвилл с Клайдом. Я понимал, что Клайд уже старый, но про него я больше ничего не знал. Когда я его с нею видел, вел он себя совсем не как старик, и только это тоже я и знал, больше ничего. Бросать работу у Мистера Уильямза мне совсем не хотелось. Пойди я и брось ее – потеряю лучшую работу, какую мне где бы то ни было дадут. А Мистер Уильямз станет считать, что я неблагодарный – за то, что он сделал, вообще дав мне эту работу.

Тетя Мэй обошла мой стул и поцеловала меня в макушку. Я ничего не делал – лишь смотрел в заднюю дверь туда, где Мама была где-то среди сосен. Уже начинало темнеть, и обычно она в это время возвращалась домой. Совсем скоро я увидел, как она подходит под светло-зеленой хвоей в сумраке: юбку поддерживает повыше, словно корзинку, у нее там шишки, каких набрала, наверное, под соснами. Я посмотрел, как она приближается к задним ступенькам, и попробовал подумать, как одному мне с нею жить, пусть даже всего две недели. Тот чудной зуд опять побежал у меня по внутренним сторонам ног от пяток, и я просто сидел и тер пальцем сношенные клочки на клеенке.

Когда Мама зашла, Тетя Мэй протянула руку и зажгла свет. Потом закрыла старую сетчатую дверь, потому что у Мамы руки были заняты шишками. Мама приблизилась к столу и вывалила на него шишки горкой, прямо посреди клеенки. Все руки у нее были в глине оттого, что шишки она выковыривала из земли, а к юбке пристали какие-то листики.

– Вот, – произнесла она.

Я посмотрел на нее, а она посмотрела на меня и улыбнулась. Я улыбнулся ей в ответ, но меня удивило, как она сейчас выглядела. Казалось, всего за день она состарилась – даже по сравнению с тем, какой я видел ее утром. Я знал, что она по-прежнему на меня смотрит, поэтому выглянул в заднюю дверь, уставился в темноту, что опускалась между сосен, но думал я о том, как Мама выглядит – это лицо у нее как шкура, когда ее натягивают, чтобы сделать барабаны, а волосы – все равно что белая проволока. Подумал про ее глаза, с этим чудны́м взглядом, а потом – о том времени, когда она была хорошенькой и мягкой, и я ее, бывало, целовал и за нее держался, а теперь вот я ее боюсь и не хочу к ней даже близко подходить.

Тетя Мэй подала мне знак, чтоб я вышел из кухни, а Мама смогла бы поесть.

Назавтра я пошел в аптечную лавку и сказал Мистеру Уильямзу, что мне надо уволиться. Сперва он подумал, что я над ним смеюсь. Потом я ему сказал, что не шучу – я вынужден, потому что Тетя Мэй меня на некоторое время с Мамой одного оставляет. Он посмотрел на меня так же грустно, как и Тетя Мэй смотрела, а мне захотелось, чтоб он уже бросил это и меня отпустил. Он сходил к кассе, вытащил оттуда денег, сложил их в конверт и отдал мне. Я не знал, что ему сказать, да и он сам, наверное, тоже, поэтому я просто ушел, но его поблагодарил и был этому рад. Потом по пути вверх по склону я подумал, что, может, неправильно мне было брать у него деньги. Но возвращаться я не стал.

А следующий день уже был тот, когда Тетя Мэй уезжала. Денег на поезд ей не хватало, поэтому ехала она автобусом. Я посмотрел, как она складывает вещи у себя в комнате, и помог ей закрыть крышку старого чемодана, какой у нее был. Очень осторожно, чтобы альбом не помять, – тот лежал прямо сверху всей ее одежды, – когда я наконец нажал на замок, чтобы щелкнул. Тетя Мэй надела большую шляпу – ту же, что на ней была, когда она только приехала жить с нами, – и даже не подумала про это, зато я подумал.

Когда она уже совсем собралась, мы поискали Маму, но той нигде не оказалось. Наверное, где-то сзади гуляла, но времени ее искать у нас не оставалось. Автобус проезжал наш городок через полчаса.

Я взял чемодан Тети Мэй и посмотрел на его наклейки из Нового Орлеана, Билокси и Мобайла, а она волосы себе булавкой скалывала. Когда мы вышли на крыльцо, похолодало, поэтому я закрыл за нами переднюю дверь. Спускаясь по тропке, Тетя Мэй говорила, что́ мне делать с едой, где искать в кухне банки и где лежит сковородка яичницу жарить, и когда она мне напишет про билеты, да только я не слушал, что там она мне говорила. Я думал о том, как мы, бывало, ходили с ней вместе, когда я был маленьким мальчишкой. Тетя Мэй тогда носила ту же самую шляпу, но та смотрелась новее и ярче, а я вряд ли где видел такие большущие шляпы, как у нее. Но вот сама Тетя Мэй выглядела примерно так же, только одежда на ней теперь была такая же, как у кого угодно у нас в долине, а не те другие вещи, какие она сперва носила. Тогда-то я и подумал о том, насколько Тетя Мэй, по-моему, старая. Наверное, я никогда крепко не задумывался про ее возраст, потому что она такая здоровая была, раз все сама делала. А на самом деле Тетя Мэй очень старая, подумал вдруг я и посмотрел ей на волосы. Те были желтые, как обычно. И мне стало ее жалко. Даже не знаю, с чего это. Может, подумал о том, что ей столько ехать аж в Нэшвилл и быть там с Клайдом.

На все горки вокруг уже и впрямь пришла осень. Сосны хлестали друг дружку на ветру в вышине, а возле самой земли оставалось как бы покойно, и все равно было так же ветрено, но все ж не так, как наверху, где сосны заканчивались. Вокруг наших ног заметало кое-какую листву с кустов, росших на просторе, несло ее по тропке в городок. Я пожалел, что не надел пальто, потому что на руках у меня уже высыпали мурашки, как бывает всегда, если холодно. На Тете Мэй тоже пальто не было, а я знал, что в Нэшвилле будет еще холоднее, но когда я ей про это сказал, она ответила, что у нас нет времени возвращаться в дом за пальто.

В городок мы спустились под ярко-голубым небом. Листва, что не отставала от нас вниз по склону, смешалась с какой-то другой листвой на улицах, и ее сдувало по канавам, вздымало во дворы и окна ехавших машин, и листики оставались там на стеклах, как приклеенные, пока машина не переставала двигаться. Автобус останавливался перед цирюльней, поэтому мы дошли до нее по Главной улице и принялись ждать на обочине. Чемодан у Тети Мэй был тяжелый, и я радовался, что теперь его можно поставить.

Тетя Мэй вгляделась вдаль улицы, не идет ли автобус, а когда вновь повернулась ко мне, я заметил, что глаза у нее снизу мокрые.

– Это ветерок холодный, голубчик. От него у меня вечно глаза слезятся.

Ждали мы там, казалось, целый час, пока автобус не пришел. Потом я услышал, как он ревет где-то вдали, и вышел на середину улицы подать знак водителю, когда он подъедет ближе. Остановился он чуть ли не в квартале от нас. Я подхватил чемодан, и мы оба побежали туда, где уже дверь открывалась. Тетя Мэй встала на первую ступеньку, а потом снова спустилась и поцеловала меня, а я поцеловал ее. Хотелось сказать ей, чтоб никуда не ехала, но я отдал ей чемодан, и дверь закрылась. Где-то из темноты внутри, видел я, она мне махала. Я помахал в ответ и улыбнулся. Потом завелся мотор, и автобус тронулся. Вонь от него попала мне в нос, поэтому я шагнул на тротуар и смотрел ему вслед, пока он не скрылся за дальней горкой, и после этого Тетю Мэй я больше не видел.

Девять

Уже темнело, когда я вернулся домой. Всю дорогу наверх по тропке я думал о том, сколько мне ждать, пока не получу от Тети Мэй билеты, и что же нам делать, пока они не придут. Ветер уже поднялся сильный. И холодно стало, поэтому ближе к дому я уже побежал. Закрыл глаза, потому что дорогу знал наизусть, и не открывал их, пока не услышал, как под ногами у меня хрустит шлак.

Вернувшись в дом, я закрыл все окна, потому что каждую комнату продувало ветром, как на улице. Разжег старую печку на кухне, открыл банку кукурузы и вывалил в кастрюльку. Потом мне стало интересно, где Мама. Я открыл заднюю дверь и позвал через ветер, но потом вспомнил, что она никогда не отвечала, если ее кто-нибудь звал, да и все равно домой приходит сама, когда темнеет. Пугала ее темнота.

Наверное, она где-то наверху, поэтому слишком уж тревожиться я не стал. Когда кукуруза подогрелась, я ее вывалил на тарелку и положил в нее масла, взял хлеба и поел. Из-за угла кухни свистел ветер, и я слышал, как сосны у Папки на росчисти хлопают друг дружку с этим своим резким шелестом. Я уже видел, какой горка будет наутро – везде хвоя и мелкие веточки, а сдутую листву от кустов наметет повсюду. Весь шлак будет покрыт зеленью отовсюду, а зверушки сдуреют. У них так от ветра всегда.

Доев, я поставил тарелку в раковину со всей остальной посудой. Посмотрел на все грязные тарелки и стаканы и подумал, как мне все это придется мыть, – скорее бы уже Тетя Мэй написала про билеты. Затем постоял и подумал о том, как она взяла и уехала, а не позаботилась о том, как я Маму стану везти на поезде, и еще подумал, как же я буду уезжать из нашей долины. Покинуть ее я собирался впервые, но Тетя Мэй так и не рассказала мне, как поступить со всем, что оставалось у нас в доме, а еще ведь нужно сделать много всякого, прежде чем просто взять и съехать отсюда, а я не знал, куда написать ей письмо о том, что мне нужно. Поднял голову и посмотрел на засаленную лампочку на шнуре. Похоже, она никогда не перегорала, но включали-то мы ее постоянно. Вообще не помню, что видел, чтобы ее кто-то менял. И еще я подумал о том, что остался по-настоящему с Мамой один, как эта вот лампочка, висящая на шнуре, с которого ей никак не спрыгнуть.

Когда я вышел в коридор, ветер дернул и распахнул переднюю дверь, и снова ею хлопнул. Мимо меня обратно в кухню пронесся холодный сквозняк. Нужно щеколду на двери задвинуть, чтоб ее на ночь запереть, потому что раз новые дома понастроили, на горках теперь еще люди есть, и я подошел и попробовал ее зацепить, но там винтик разболтался или еще что-то, и задвижка не работала, поэтому я просто понадеялся, что ветер больше внутрь не ворвется.

Вся лестница у нас так стерлась, что нужно ставить ногу туда же, куда их ставили все прочие, когда поднимались. На каждой ступеньке было два таких места, оба – по краям, где дерево где-то на дюйм ниже, чем посередине и в самом конце ступеньки. Иногда, чтобы выделиться, я шагал прямо посередке, где вообще никто не ходил. И сейчас так пошел. По самой середине, где дерево казалось новым. До верхней площадки там шестнадцать ступеней. Поднимаясь, я их считал. Тринадцать. Четырнадцать. Интересно, что я стану делать дома, пока буду ждать письма от Тети Мэй. Поговорить мне тут не с кем, а я вообще не читал книг, хоть Мистер Фарни и утверждал, что людям нужно этому научиться, чтоб стать смышленее, и у них тогда что-нибудь хорошее будет на тот случай, если им одиноко и они не знают, как с собой поступить. Пятнадцать. На ступеньке, прямо лужицей в протертой ямке сбоку лежало что-то влажное. В потемках я не слишком хорошо различал, но из кухни сюда дотягивалось немного света, и я понял, что это не вода. Слишком темное и густое. И на верхней ступеньке его немного было, поэтому я сунул в него руку и потер между пальцами, но не понял, что это. В сумраке оно выглядело каким-то бурым.

Я поднялся на самый верх и двинулся по коридору, но споткнулся о что-то жесткое, как мне показалось через ботинок. Я остановился и попробовал рассмотреть, что там лежит, но в темноте уже ничего не мог разобрать, поэтому на ощупь я добрался до лампочки, которая была там у нас на стенке. Дернул за шнурок и оглянулся – и увидел такое, что мне показалось, оно не настоящее. В коридоре лежала Мама, а у нее изо рта текла кровь. Вытекла она на ступеньки, потому что пол так наклонялся, и вот ее-то я нащупал рукой. Я посмотрел на пальцы. Кровь въелась в трещинки и уже подсыхала там, где размазалась тонко. Я вытер руку о штаны и подошел туда, где лежала Мама. Страшно было даже посмотреть на нее. Я подумал, что она умерла, но присел и потрогал ее за руку – та была еще теплой, и я слышал, как громко она дышит. Кровь налипла ей в волосы и растеклась вокруг мелкой лужицей. Я положил руку ей на рот, чтоб больше не выливалось, но когда убрал руку немного погодя, все, что я удерживал, сразу вылилось и плеснуло волной ей на сторону лица и шею, и граница лужицы на полу расползлась еще шире.

Ум вроде как не мог мне подсказать, что делать. Я подумал было, что у меня подбородок начинает впадать, как бывало, когда я был маленький, но я знал, что сейчас я слишком взрослый, чтобы плакать. Нужно было постараться и придумать, что мне полагается делать с нею в таком состоянии. Где-то я слышал, что когда у людей так, их нельзя передвигать, но я же не мог оставить ее на полу, потому что становилось холодно. Я склонился к ее лицу и начал произносить:

– Мама, Мама, – но она не шевельнулась, поэтому я подсунул под нее руки, одну под спину, другую под ноги, и перенес в комнату, где она спала. Хотя Мама была такая худенькая, а кожа у нее на вид так растянулась, она была тяжелой, и один раз я побоялся, что уроню ее. Всю дорогу до комнаты кровь капала у нее с платья и не переставала литься изо рта. Волосы у Мамы висели, и у самой головы они были совсем белые, но там, где они полежали в лужице на полу, теперь покраснели, и кровь капала с их кончиков тоже.

Я положил ее на кровать и накрыл ей рот одеялом, чтобы оно впитывало кровь. Справившись со всем этим, я сел на краешек кровати и стал смотреть на Маму. Рука ее была совсем рядом с моей, поэтому я провел по ней пальцами и взял ее ладонь, подержал. Интересно, что с нею стряслось? Теперь я впервые по-настоящему задумался об этом. Изо рта идет кровь. Я немножко покачал кровать и позвал Маму по имени, но она не ответила. Ветер все дул и дул вокруг дома, а передняя дверь снова хлопала и гремела где-то вдали.

Теперь вот я испугался и не знал, что мне делать. Где искать врача и чем я буду ему платить? Те деньги, что были у меня в доме, нужны нам на еду. А врачи недешевые, особенно для чего-то такого, что, похоже, дорого обойдется. Домой к себе мы врача не вызывали, и я не знал, где его берут. Может, подумал я, если подержу Маму в покое, утром ей станет лучше. Кровь у нее течь перестала, поэтому все вроде бы ничего, но теперь в крови оказалась вся постель, и простыни начали слипаться. Я сбегал за мокрой тряпкой и вытер ей лицо и шею, убрал с нее всю кровь, которая не слишком прилипла.

Вытирая Маме вокруг рта, я посмотрел на нее. Это была не Мама, вся бурая и высохшая, вся в липкой крови. Я провел рукой ей по лбу, как делал, бывало, когда тот был белый и мягкий, но сейчас он был сухой, твердый и темный. Дышала она с трудом, а иногда звук раздавался, словно вздох, как будто она давилась. Кровать казалась теперь велика для нее, такой маленькой и сухонькой при свете, что падал в дверь из коридора, при тусклом желтом свете, от которого она выглядела еще хуже.

Потом я заплакал, а не хотелось. Нужно было придумать, как с нею тут поступить, а Тети Мэй нету. Моя мать умирала. Я это знал и ничего не мог с этим поделать. Ветер лишь дул холодом и сильно бил в окно комнаты. Тут на горке кроме нас с Мамой был только он. Я закрыл глаза руками, будто боялся, что меня кто-нибудь увидит и решит, что я для такого уже слишком вырос, и плакал так, как не плакал за всю жизнь, даже когда был маленький. Никак не мог остановиться и все пытался отдышаться, но на ум мне пришло все, что стало не так, и я уткнулся головой в Маму на кровати и обнял ее и плакал у нее на жесткой груди, как случалось, когда та была полной и круглой.

И почувствовал, как она дрожит. Что-то вынудило меня поднять голову и посмотреть ей в лицо – губы у нее шевелились. Я попробовал понять, что она произносит, но они просто немного подвигались, не издавая ни звука, сухие и потрескавшиеся, кровь на них запеклась. Ветер задул сильней и громче, поэтому я придвинул голову поближе к ее лицу, чтоб услышать, и она сказала:

– Фрэнк, – и дыхание остановилось, и она притихла у меня под руками.

Всю ту ночь я провел в комнате, где у меня стоял поезд. Ветер выл и свистел, и тряс весь дом, а я боялся. В соседней комнате моя мать мертвая, на ней одеяло. В доме было холодно – и в комнате, где я сидел, и в соседней тоже, только я думаю, что в той холоднее.

Ночь казалась такой, что никогда не посветлеет, а ветер никогда не стихнет. Я сидел на полу рядом со своим ржавым поездом и чувствовал, как ветер задувает в щели в стене и дырки вокруг окна. Руки у меня все стали в мелких пупырышках, на ногах я их тоже ощущал. Не знаю, почему, но я все время думал про Джо-Линн и тот вечер среди новых домов, и вот интересно, что она сейчас поделывает и где она. Но все время я еще и боялся, еще и думал, что же мне теперь делать.

Как же похоронить Маму? Я не знал, куда писать Тете Мэй. Она бы сказала мне, как поступить, но я не мог до нее докричаться. Еще я думал о том, сколько стоит кого-нибудь похоронить. Денег у меня почти совсем никаких, кроме тех, что дал мне в конверте Мистер Уильямз, а на них ничего не сделаешь. Если нет денег кого-нибудь похоронить, о таких заботится штат и хоронит их где-то в столице безо всякого имени на камне. Маме туда отправляться нельзя, а неделю ждать, пока не получу весточку от Тети Мэй, я тоже не мог. Так или иначе нельзя ждать неделю, чтобы кого-то похоронить.

Наконец возник свет – сперва жидкий и розовый, потом красный и сильный. Я встал и спустился, потому что проголодался. В кухне еще оставалось несколько яиц, поэтому я одно поджарил и съел, но оно пролежало на сковородке слишком долго и снизу стало бурым и жестким. Желток на вкус был сливочным и хорошим, а вот белок мне пришлось жевать долго, пока он не прожевался и я не сумел его проглотить.

Когда день весь разгорелся, я понял, что будет он ранним зимним – с ярким синим небом и холодным ветерком, дующим по горкам. Вышло солнце, поэтому я надел пальто, вышел и сел на задние ступеньки. Не хотелось мне сидеть в доме, а тут я, может, придумаю, что мне делать дальше, да только ум у меня никак не успокаивался на чем-то одном. Пока я там сидел – думал о целой куче разного, и только одно стало мне ясно.

Я достал лопату, которую покупал еще Папка, когда начинал засаживать росчисть. Лежала она под домом, вся заржавленная, а рукоять в паутине, поэтому я ее протер куском бумаги перед тем, как взяться. Выйдя на росчисть, я никак не мог решить, где начинать копать. Там много мест хорошо смотрелись. Наконец я выбрал участок между двумя красивыми соснами, где было темно, а ветер вычесывал так, что от него осталось лишь легкое дуновение. Глина оказалась мягкой, поэтому копать было легко. Трудность у меня возникла только с корнями, но выяснилось, что их не так уж много, и обламывались они довольно чисто, когда я рубил их лезвием лопаты. В яму ветерком сдувало хвою и шишки, а еще немного листвы с кустов. А на кучку глины, росшую там, где я ее наваливал, их наносило еще больше. И камни мне попадались, но небольшие, просто мелкие серые осколки.

К тому времени когда я докопал, потеплело, но ветерок все равно дул в соснах. По солнцу я понял, что время к полудню. В яму не падало теперь никаких теней, кроме тех, что отбрасывали сосновые ветви сверху, а у стволов не было никакого темного близнеца, какой за ними таится. Утро закончилось. Я снова проголодался, поэтому зашел в дом и отыскал в кухне еще банку. Там оказались одни помидоры. Я их съел из банки, не разогревая, а их надо бы посолить.

В доме было холоднее, чем снаружи. Окна я оставил закрытыми, и холодный воздух после ночи задержался на всем. Схожу наверх немного погодя, подумал я, и заберу ее, а пока лучше просто на кухне посижу. И как раз когда я допивал воду из стакана – услышал, как что-то движется по переднему крыльцу, открылась дверь. Тетя Мэй держала на кухне старое Папкино ружье – вдруг кто-нибудь или какой зверь зайдет, когда она там одна с Мамой. Я так и не понял зачем, потому что на горках никаких таких больших зверей не водилось, а люди к нашему дому и близко не подходили, но теперь я взял из-за плиты ружье, хотя ни разу в жизни из него не стрелял.

По шагам в коридоре я понял, что это мужчина. Затем он кашлянул и тем нарушил тишь и холод в доме. Ружье я поставил у кухонной двери, а сам вышел в коридор.

– Здравствуй, Роберт.

То был проповедник.

– Меня зовут Дэвид. – Интересно, что он делает у нас дома?

– Дэвид. Прошу прощения. Просто я давно уже не вижу вашу семью в церкви.

Я ничего на это не сказал, а когда он увидел, что разговаривать с ним я не намерен, – продолжил:

– Что ж, я вижу, сынок, твоя тетя уехала, а потому не стану ничего откладывать в долгий ящик, как говорится. Я здесь от имени штата, сынок. Ты ведь знаешь, что твоей матери нужно местечко получше, а сам ты о ней тут заботиться не сможешь. Когда здесь жила твоя тетя, все было иначе, но раз ее теперь нет…

– Вам чего надо? – Я не сводил с него глаз, а он осматривал все вокруг, а на меня даже не глядел.

– У меня сейчас машина стоит у подножия холма, и я готов отвезти ее в очень славное местечко неподалеку. Ты знаешь, о чем я говорю. Она там будет счастлива, сынок. А здесь ей не место быть одной с мальчиком и больше ни с кем. Так что будь добр, собери несколько ее чистых платьев. Так, а сама она сейчас наверху? Проводи-ка ее сюда вниз. А я пока посижу в передней комнате, подожду.

– Никуда она с вами не поедет. Ее тут нет, – сказал я, когда он уже направился к старой кушетке. Он развернулся.

– Так, сынок, возможно, ты не понял. Это для твоего же собственного блага – и для блага всего города. Как христианин, я желаю проследить, чтобы все делалось к общему благу. Я поднимусь и сам ее приведу.

Он двинулся к лестнице и принялся подниматься, но я его окликнул.

– Ее там нет. Да и вообще вам сюда так приходить нельзя. Идите вон. Вы меня слышите, убирайтесь отсюда. Слазьте же с этой лестницы, черт бы вас побрал, пока я вас сам с нее не стащил и не позвал шерифа. Убирайся к черту из этого дома, сволочь, знаю я, что ты…

– Не потерплю я от тебя больше сквернословия, мальчик. Сиди смирно и будь благодарен, что кому-то достало интереса стараться для тебя и помогать тебе во имя Господа!

Он вновь двинулся вверх по лестнице, а я забежал на кухню и схватил ружье. Прицелился и выстрелил, как раз когда он дошел до верха. Ружье отбросило меня к стенке, а когда я вновь вернул себе равновесие – увидел, как он заваливается вперед. Он не закричал, ничего такого, как я по кино ожидал. Просто упал там наверху лестницы и лежал тихо.

Я выронил ружье и уставился на верхнюю площадку. Он не шевелился. Растянулся головой и руками в верхнем коридоре, а туловищем на ступеньках. Затылок у него начинал краснеть, ярко так.

Когда мне достало храбрости посмотреть поближе, я поднялся по ступенькам туда, где он лежал. Застрелил я его в затылок, как раз там, где начиналась шея. Кровь толкалась оттуда маленькими всплесками и стекала из коридора на верхнюю ступеньку, где сливалась в новую лужицу в одной протертой ложбинке поверх Маминой крови, запекшейся там с предыдущей ночи. Я держался поближе к перилам по другую сторону ступенек и близко к нему не подходил, а потому не знал, живой он или мертвый. Кровь не останавливалась, и я отвернул голову и посмотрел вниз, в коридор, где на полу возле кухни лежало ружье. Потом снова взглянул на него. Кровь остановилась, а мне в животе стало тошно. Я кого-то убил.

От холода в доме я дрожал, хоть на мне и было пальто. Я пробежал по верхнему коридору в ту комнату, где был поезд, и захлопнул за собой дверь. Попробовал открыть окно, чтобы впустить внутрь немного наружного теплого воздуха, но окно не поддавалось. По ногам у меня вверх и вниз зудело изнутри, а потом схватило прямо между ног. Сосны снаружи трепало ветерком. Все освещало солнце, а небо было такой яркой чистой синевы, что посмотришь – и заболят глаза. Но в доме было холодно и темно, и мне хотелось выбраться наружу, в тепло и на солнышко. Но сперва надо кое-что сделать.

В комнате, где лежала Мама, было холодно и еще темней, как мне почудилось. Под одеялом я различал ее очертания, но не очень-то хорошо. Торчали только стопы ее и голова. Остальное ввалилось и походило просто на часть матраса, но я-то знал, что она там, а потому испугался. Не сняв прежнего одеяла, я сунул под нее руки и приподнял ее. Она оказалась тяжелее, чем я думал, она будет, и холодной и жесткой до того, что мне больше всего захотелось снова опустить ее, вымыть руки и убраться из дому.

Пока я нес ее мимо того места, где лежал проповедник, одеяло тащилось по крови и оставляло след на ступеньках вниз, а потом я дошел до двери на кухню, где оно перестало тянуть за собой красный след, а просто мочило пол. Маму мне пришлось опустить, чтобы открыть заднюю дверь, и одеяло упало у нее с ног, и я их увидел – жесткие, холодные и бурые. Перед тем как снова ее поднять, я вернул одеяло на прежнее место, чтоб ничего у нее больше не видеть. От жесткой бурой плоти у меня в желудке переворачивалось.

Когда снова засыпал яму на росчисти, сверху я накидал листвы и хвои, и еще всякого разбросал, чтобы никто не знал, где это, и не потревожил. Но потом заметил, что холмик все еще виднеется, а поэтому опять взял лопату и выровнял его, и весь закидал грязью. Затем сверху набросал еще веток и всякого и решил, что по виду лучше у меня и не получится.

Я сходил и закинул лопату обратно под дом, и уже совсем было ушел, но вернулся на росчисть и встал на колени там, где всякое было раскидано, и помолился, а от сосен повсюду протянулись тени подлиннее. Тогда я понял, что дольше тут задерживаться не могу.

Конверт, который мне дал Мистер Уильямз, лежал у меня в кармане пальто, поэтому я вышел с росчисти, обернулся еще разок и двинулся вниз по тропке. Прошел через весь городок и поздоровался с теми, кого знал, но на горку нашу или на дом, или на то, что в нем осталось, больше не оглядывался. Выстрела никто не слышал. Дом стоял слишком далеко от чего угодно, а по горкам всегда бродят охотники.

Человек на станции сказал, что один поезд прибывает где-то через полчаса, но он не знал, куда тот идет. Я сел на лавку и стал ждать.

Десять

И вот я в поезде. Занимается заря. Мне ее видно в окна с другой стороны вагона – они розовые и немножко желтые сверху, а внизу темно-красные. Вагон почти пустой, в нем только я да какая-то старуха впереди и еще солдат через проход от меня. Всю ночь мы останавливались и люди выходили.

Теперь я уже не могу сказать, насколько далеко я уехал от нашей долины, но, должно быть, порядочно. Ехал я с тех пор, как еще толком не стемнело, и мчались мы довольно быстро, хоть и не так быстро, как могли бы, потому что поезд, судя по его виду, старый. По крайней мере сиденья в нем старые и неудобные, и я на них так и не уснул.

Это плоская местность. Никаких приличных горок тут не видно. Раньше я никогда не бывал в плоских местах, а интересно, как тут жить. Привык я к горкам, наверное, и к соснам, да только тут таких деревьев нигде нет, одни плоские с виду – похоже, ни от какого ветерка они даже не шелохнутся.

Я не спрашивал у кондуктора, куда идет этот поезд. Знаю, что нужно было, но я просто отдал ему конверт Мистера Уильямза и сказал, чтоб высадил меня там, докуда мне за проезд хватит. Ко мне он пока еще не подходил, хотя уже пару раз за последнее время шел по проходу, и я думал, он ко мне, сейчас по плечу меня похлопает, но он мимо, поэтому, наверное, мне можно еще немного дальше проехать. Надеюсь, что выйду я в городе – большом. Я всегда хотел посмотреть на большой город, и там можно себе работу раздобыть, а люди слишком много вопросов не задают, как в таких маленьких местах, как у нас в долине.

Может, они уже в доме, к тому ж. Жена проповедника отправит кого-нибудь искать его, наверное, но мне уже не так страшно, раз поезд меня увозит в такую даль.

Хочу написать письмо Тете Мэй. Когда выясню, где я, и найду себе работу, может, отложу немного денег и поеду в Нэшвилл ее искать. Наверное, они считают, что я как раз там – что я ее искать поехал.

Солнце уже совсем поднялось над низкими деревьями, и я вижу, что небо – такой же чистой синевы, как было вчера у нас в долине.

Примечания

1

Роберт Готтлиб (р. 1931) – американский писатель, журналист и редактор, впоследствии – главный редактор издательств «Саймон и Шустер» и «Алфред Э. Кнопф» и журнала «Нью-Йоркер».

2

Уокер Перси (1916–1990) – американский писатель, «южный регионалист».

3

«Сговор остолопов» несколько раз ставили на различных сценах, но роман не экранизирован до сих пор и считается одним из «про́клятых» проектов Голливуда. На разных этапах фильм собирались снимать Херолд Рэймис, Джон Уотерз, Стивен Фрай, Дэвид Гордон Грин (по сценарию Стивена Содерберга), а Игнациуса Ж. Райлли должны были играть Джон Белуши, Джон Кэнди, Крис Фарли, Божественная (Хэррис Глен Милстед), Стивен Фрай, Джон Гудмен, Уилл Феррелл и Зак Галифианакис. «Неоновую библию», напротив, в 1995 году снял английский режиссер Теренс Дэвис с американской актрисой Джиной Роулендс в роли Тети Мэй.

4

Кодекс Наполеона (1804) – французский гражданский кодекс, разработанный и принятый по инициативе Наполеона Бонапарта, представляет собой масштабную кодификацию гражданского права, изначально состоял из трех (в настоящее время из пяти) книг, содержащих выстроенные по институционной системе правовые нормы о статусе физических лиц, семейных отношениях, вещах, наследовании и обязательствах. Справедливости ради следует отметить, что во Франции он был принят через год после «покупки Луизианы»; Гражданский кодекс Луизианы разработан на основании не самого Кодекса Наполеона, а его проекта 1800 года и испанского законодательства того времени.

5

«Трамвай „Желание“» – пьеса американского драматурга Теннесси Уильямса.

6

Уильям Кеннет Холдич (р. 1933) – американский преподаватель, литературовед и новоорлеанский краевед, специалист по творчеству Теннесси Уильямса.

7

Джин Харлоу (Харлин Харлоу Карпентер, 1911–1937) – американская киноактриса, секс-символ 1930-х годов.

8

Lilac Vegetal (с 1880) – мужские духи производства парфюмерного дома Эдуара Пино (1810–1868).

9

Жанр развлекательного представления, распространенный в США с середины XIX в. до 1920-х гг. В нем выступали загримированные под негров белые актеры и музыканты, которые пели под банджо, танцевали, показывали акробатические номера и разыгрывали сценки из негритянской жизни Юга на «негритянском диалекте».

10

В системе американского образования «начальной школой» считается восьмилетка.

11

«Общества дамской помощи» организовывались женщинами (в том числе черными) в США во время Гражданской войны (1861–1865) для помощи солдатам на поле боя и для ухода за ранеными.

12

Hushpuppies – кукурузные клецки, блюдо южных штатов: шарики из кукурузной муки, жаренные во фритюре; обычно подаются с жареной рыбой. Как говорят южане, название возникло в связи с тем, что когда надо было заставить замолчать лающую собаку, хозяин обычно бросал ей такой шарик.

13

Кейджены (каджуны) – потомки акадийцев (колонистов из поселения Акадия во французской Канаде), которые в XVIII в. во время войны с французами и индейцами и после нее были сосланы англичанами в разные колонии Юга.

14

Technicolor – технология получения цветного кинематографического или фотографического изображения, изобретенная в 1916 г.

15

Молельные бдения – собрания «возрожденцев», сторонников и последователей «духовного возрождения» евангелизма, ставшие популярными в период Второго великого пробуждения (Великого возрождения, 1787–1860). На собрании разъездной проповедник призывал слушателей принять прощение грехов через веру в Иисуса Христа, совершить духовное очищение молитвой, чтением Библии и пожертвованиями в пользу церкви. Такие собрания были распространены по всему Фронтиру от Джорджии до Мичигана, и в начале XX в. по стране еще разъезжали до 700 бродячих проповедников-евангелистов. К приезду проповедника в район, где иногда до года не было священника, на них собирались поселенцы со всех окрестностей, проходя иной раз для этого до 40 миль. На удобном месте разбивался лагерь, где бдение продолжалось по три-четыре дня кряду: проповедь перемежалась общей молитвой и пением гимнов.

16

(Объединенные организации) Обслуживания вооруженных сил (осн. 1941) – независимое объединение добровольных религиозных, благотворительных и других обществ по содействию вооруженным силам США, которые участвуют в организации досуга военнослужащих, прежде всего – созданием клубов.

17

Популярный христианский гимн.

18

Chattanooga Choo Choo – песня из музыкального фильма «Серенада Солнечной долины».

19

Строки из песни композитора и трубача Уильяма Кристофера Хэнди Saint Louis Blues (1914) – одного из первых блюзов, ставших популярными песнями.

20

Американский комедийный радио– (впоследствии теле-) сериал из жизни черного Гарлема в Нью-Йорке.

21

Стихотворение американского поэта Генри Вордсворта Лонгфелло (1807–1882), воспевающее подвиг американского патриота Пола Ревира, проскакавшего всю ночь в апреле 1775 г., чтобы предупредить американских колонистов о приближении британских сил.

22

Из стихотворения Г. Лонгфелло «Дня нет уж…», пер. И. Анненского.

23

Популярная на Юге США песня.

24

Time (с 1923) – американский еженедельный общественно политический журнал.

25

Американский популярный женский журнал издательства «Делл» «для приличных девушек», выходил до 1960-х гг.

Content

Джон Кеннеди Тул
Неоновая библия

Предисловие

Неоновая библия

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Примечания