Теджу Коул

Открытый город

Посвящается Карен, а также Ва-Мин и Бет

A Novel

TEJU COLE

Open City

Random House

New York

2011

Перевод:

Светлана Силакова

OPEN CITY

Copyright © Teju Cole, 2011

All rights reserved

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2022

Часть первая

Смерть – совершенствование глаза [1]

1

Итак, когда прошлой осенью я начал совершать вечерние прогулки, обнаружилось, что выбираться из Морнингсайд-Хайтс в город совсем нетрудно. По дорожке, сбегающей с холма за собором св. Иоанна Богослова и пересекающей парк «Морнингсайд», каких-то пятнадцать минут до Центрального парка. В другую сторону, на запад, – десять минут до парка «Сакура», а оттуда, повернув на север, можно двинуться к Гарлему вдоль Гудзона; правда, шум реки, отделенной от тебя деревьями, тонет в гуле автомобилей. Эти прогулки, служившие противовесом хлопотливым дням в больнице, затягивались, с каждым разом заводя меня всё дальше и дальше, так что поздно вечером я часто обнаруживал себя на немалом расстоянии от дома и должен был возвращаться на метро. Таким вот образом, в начале моего последнего года в психиатрической ординатуре, город Нью-Йорк прокрался со скоростью пешехода в мою жизнь.

Незадолго до того, как начались эти бесцельные шатания, у меня завелась привычка наблюдать за перелетными птицами из окна своей квартиры, и теперь я спрашиваю себя: не связано ли одно с другим? Если я довольно рано возвращался из больницы, то обычно смотрел в окно, словно авгур, гадающий по полету птиц, – надеялся узреть чудо естественной миграции. Всякий раз, когда мне попадались на глаза гуси, строем пикирующие в небе, я задумывался, как выглядит с их точки обзора наша жизнь внизу, и воображал: если бы они вдруг увлеклись такими спекуляциями, небоскребы показались бы им скоплением пихт в роще. Часто, прочесывая взглядом небосвод, я видел разве что дождь или бледный инверсионный след самолета, как бы разрезающий окно по биссектрисе, и тогда в закоулках сознания копошилось сомнение: да существуют ли они в реальности, эти птицы с темными крыльями и шеями, светло-серыми торсами и неутомимыми крохотными сердцами? Они настолько ошеломляли меня, что, когда их не было перед глазами, я просто-напросто переставал доверять собственной памяти.

Время от времени мимо пролетали голуби, а также воробьи, крапивники, иволги, танагры и стрижи – правда, по крошечным, одиноким, в основном бесцветным крапинкам, мелькавшим в небе, как искры, почти невозможно определить, какого они вида. В ожидании редких гусиных эскадрилий я порой слушал радио. Американских радиостанций обычно чурался – на мой вкус, там было многовато рекламы: вслед за Бетховеном – лыжные комбинезоны, после крафтовых сыров – Вагнер; итак, я включал интернет-станции из Канады, Германии или Нидерландов. И хотя слова ведущих я редко понимал, потому что их языками владел слабо, программы всегда абсолютно точно совпадали с моим вечерним настроением. Музыка была по большей части знакомая – я уже больше четырнадцати лет неотрывно слушал радиостанции классики, – но обнаруживалась и новая. А изредка случались минутные потрясения – например, когда на одной гамбургской станции я впервые услышал чарующую пьесу Щедрина (а может быть, Изаи) для альта с оркестром; ее название я до сих пор не выяснил.

Мне нравились полушепот ведущих, звучание этих голосов, спокойно беседующих со мной откуда-то за тысячи миль. Я приглушал звук в колонках компьютера и смотрел в окно, нежась в уюте этих голосов, и с легкостью напрашивалась аналогия между мной в квартире с голыми стенами и ведущим или ведущей в студии в час, когда в Европе, наверное, глухая ночь. Даже сейчас эти бестелесные голоса по-прежнему ассоциируются у меня со зрелищем перелетных гусей. А ведь перелеты я наблюдал нечасто – собственно, три-четыре раза за всё время, не больше: в типичный день видел только оттенки закатного неба: светло-бирюзовые, грязно-розовые и рыжевато-багровые, мало-помалу вытесняемые темнотой. Когда смеркалось, я брал какую-нибудь книгу и читал под старой настольной лампой, спасенной когда-то с университетской помойки; ее лампочка, накрытая стеклянным колоколом, струила зеленоватый свет на мои пальцы, книгу на моих коленях и драную обивку кушетки. Иногда я даже зачитывал слова из книг вслух, самому себе, заодно подмечая, как странно вплетается мой голос в полушепот французских, немецких или голландских радиоведущих или в тонкую текстуру скрипок симфонического оркестра, и эффект усиливался оттого, что текст, зачитываемый мной в эту минуту, в большинстве случаев был переводом с какого-нибудь европейского языка. Той осенью я, как мотылек, перелетал с одной книги на другую: «Camera lucida» Барта, «Телеграммы души» Петера Альтенберга, «Последний друг» Тахара Бен Желлуна [2] и так далее.

В этом состоянии звуковой фуги [3] я припомнил блаженного Августина и его удивление перед святым Амвросием: последний прославился тем, что изобрел способ читать, не произнося слов вслух. А ведь и впрямь кажется странным – сам до сих пор изумляюсь, – что мы можем понимать слова, не выговаривая их. Августин полагал, что весомость и внутренняя жизнь фраз лучше воспринимаются на слух, но с его времен наши представления о чтении существенно изменились. Нам слишком долго внушали, что разговаривать с самим собой – знак чудачества или безумия; звук собственного голоса стал нам совершенно непривычен, кроме как при беседе с другими или в неистовствующей толпе: хором вопить неопасно. Но книга предполагает разговор: человек говорит с человеком; а для такого диалога звучание, различимое слухом, – наоборот, совершенно естественно или должно быть естественным. Итак, я читал вслух, сам себе слушатель, и становился рупором для слов другого.

В любом случае, эти необычные вечерние часы текли легко, и я частенько засыпал прямо на кушетке, лишь намного позже – обычно сильно за полночь – принуждал себя перебраться на кровать. А затем – всякий раз казалось, что удалось поспать лишь две-три минутки, – меня резко будил писклявый будильник сотового, «O Tannenbaum» [4] в диком переложении для чего-то наподобие маримбы. В эти первые мгновения наяву, когда в лицо бьет внезапный утренний свет, мои мысли носились по кругу, выуживая из памяти то обрывки снов, то фрагменты книги, над которой меня сморило. И потому, чтобы нарушить монотонность этих вечеров, я совершал прогулки: каждую неделю два-три раза после работы в будни и как минимум один раз по выходным.

Вначале я находил, что улицы – это нескончаемый гам, настоящий шок после дня, проведенного в сосредоточенности и относительном спокойствии: всё равно, что, врубив телевизор, взорвать умиротворенность тихой домовой часовни. Я лавировал в толпах покупателей и офисных работников, петлял между асфальтоукладчиками и истошно сигналящими такси. Прогулки по оживленным городским кварталам означали, что передо мной мелькало больше людей – на несколько сотен, если не тысяч больше, – чем я привык видеть за весь день, но отпечатки этих бессчетных лиц в моем сознании ничуть не умеряли – какое там, только усиливали – чувство изоляции. Вдобавок от прогулок я стал сильнее утомляться, причем эта измочаленность отличалась от всех разновидностей усталости, изведанных мной с первых месяцев в интернатуре, – то есть за последние три года. Как-то вечером я просто шагал без остановки, дотопал аж до Хаустон-стрит – отмахал около семи миль – и обнаружил, что изнурен до одурения и валюсь с ног. В тот вечер я вернулся домой на метро и вместо того, чтобы немедленно уснуть, просто валялся на кровати – переутомление не отпускало из яви в дрему, так что, лежа в темноте, я воспроизводил в памяти многочисленные происшествия и картины из своих странствий, сортируя поочередно: так ребенок играет с деревянными развивающими кубиками, додумываясь, в какое отверстие вставить тот или другой, что на что похоже. Казалось, каждый район города состоит из своего особенного вещества и в каждом районе свое атмосферное давление, свой уровень нагрузки на психику: яркие огни или скрытые железными ставнями витрины, муниципальные многоэтажки или роскошные отели, пожарные лестницы или городские парки. Я продолжал этот пустопорожний труд сортировщика, пока формы не стали перетекать друг в дружку и приобретать абстрактные контуры, не имеющие ничего общего с реальным городом, – только тогда мой беспокойный ум наконец-то сжалился надо мной и унялся, только тогда меня накрыл сон без сновидений.

Прогулки удовлетворяли определенную потребность; давали передышку от жестко регулируемой ментальной среды в рабочее время и, едва я осознал их целительный эффект, стали для меня нормой жизни, и я позабыл, как вообще жил, пока не пристрастился к ним. Там, где я работал, царили порядки, требующие безукоризненности и компетентности, не допускающие импровизаций, не терпящие ошибок. Мои научные занятия при всей их занимательности (я проводил клиническое исследование аффективных расстройств у престарелых) обязывали с рекордной для меня дотошностью вникать во все мелочи. Улицы стали для меня вожделенной противоположностью всего вышеперечисленного. Любое решение: где свернуть налево, как долго простоять в задумчивости перед заброшенным зданием, полюбоваться ли закатом над Нью-Джерси или лучше пробежаться по тонущему в сумраке Ист-Сайду, разглядывая Куинс на том берегу, – не влекло за собой никаких последствий и в силу этого служило напоминанием о вольной жизни. Я преодолевал городские кварталы, словно измеряя их шагами, а станции метро превращались в опорные точки моего бесцельного продвижения. Зрелище колоссальных людских полчищ, спешащих в подземные залы, непременно казалось мне странным: чудилось, будто весь человеческий род, подзуживаемый алогичным влечением к смерти, торопится в передвижные катакомбы. На земной поверхности я был вместе с тысячами других в их уединении, но в метро, где я стоял рядом с незнакомцами, тесня их и теснимый ими в борьбе за пространство и воздух, где все мы заново разыгрывали травмы, которых упорно не признаем, чувство уединения только усиливалось.

Одним воскресным утром в ноябре, совершив переход по относительно тихим улицам Верхнего Вест-Сайда, я вышел на большую, ярко освещенную солнцем площадь близ Коламбус-Сёркл. Незадолго до этого в районе произошли перемены. Пара зданий, выстроенных здесь для корпорации «Тайм Уорнер», придала кварталу более коммерческий и туристический характер. Здания, возведенные очень быстро, только что открылись для посетителей, и их заполнили ателье по пошиву мужских сорочек, бутики, торгующие мужскими костюмами, драгоценностями, кухонными принадлежностями для гурманов, кожаными изделиями ручной работы и импортными предметами декора. На верхних этажах находились несколько самых дорогих в городе ресторанов, их реклама сулила трюфели, черную икру, говядину Кобэ и недешевые «дегустационные меню». А еще выше располагались квартиры, в том числе самый дорогой в городе пентхауз. Из любопытства я пару раз забредал в магазины на цокольном этаже, но из-за цен и общей атмосферы снобизма, какой она мне показалась, больше туда не стремился, пока не наступило то воскресное утро.

В этот день проводился Нью-Йоркский марафон. А я и не знал. Опешил, увидев, что круглую площадь перед стеклянными башнями запрудили люди: плотная, чего-то нетерпеливо ожидающая толпа располагалась у финишной черты марафона. Людские полчища вытянулись вдоль улицы, ведущей от площади на восток. Чуть западнее находилась сцена, где в эту самую минуту двое мужчин настраивали гитары – звали друг друга серебряными нотами, пропущенными сквозь усилители, окликали и откликались. Всевозможные баннеры, транспаранты, плакаты, флаги и ленты хлопали на ветру, а конная полиция – на лошадях с зашоренными глазами – регулировала движение пешеходов, подспорьем ей были ограждения, свистки и жесты. Полицейские были в темно-синих мундирах и черных очках. А публика – в яркой одежде, и при взгляде на всю эту озаренную солнцем зеленую, алую, желтую и белую синтетику начиналась резь в глазах. Спасаясь от гвалта толпы – он, похоже, только нарастал, – я решил зайти в торговый центр. На втором этаже в дополнение к магазинам Armani и Hugo Boss была книжная лавка. Там, подумал я, удастся перехватить минутку тишины и чашечку кофе перед тем, как отправиться домой. Но у входа была толчея – часть толпы перетекла туда с улицы, а путь к башням перекрыло оцепление.

Я передумал и решил навестить своего бывшего профессора: он жил совсем близко, в неполных десяти минутах ходьбы – на Сентрал-Парк-Саут. Профессор Сайто был самым старым человеком из всех, кого мне довелось знавать, – тогда ему было восемьдесят девять. Он стал опекать меня, когда я учился на третьем курсе в Максвелле. Тогда он уже был почетным профессором, но по-прежнему каждый день появлялся в кампусе. Должно быть, он разглядел во мне что-то, наводившее на мысль, что усилия преподать мне его возвышенный предмет (раннюю английскую литературу) не пропадут втуне. В этом плане я его разочаровал, но человек он был добросердечный, и даже когда я не смог более-менее нормально сдать зачет по его курсу «Английская литература до Шекспира», он несколько раз приглашал меня в свой кабинет поболтать. Незадолго до этого он установил там назойливо громогласную кофемашину, так что мы пили кофе и беседовали: об интерпретациях «Беовульфа», а затем о классиках, о нескончаемости труда ученого, о разнообразных утешениях, даруемых академической жизнью, и о студенческих годах самого Сайто до Второй мировой войны. Эта, последняя, тема была настолько далека во всех отношениях от моего жизненного опыта, что, пожалуй, занимала меня больше всего. Когда он дописывал диссертацию по филологии, вспыхнула война, так что ему пришлось покинуть Англию и вернуться к родным на северо-западное побережье США. И вместе с ними вскорости отправиться в лагерь интернированных Минидока в Айдахо.

При этих беседах, как я теперь вспоминаю, говорил в основном он. Я научился у него искусству слушать, а также умению воссоздавать контур истории по фигурам умолчания. Профессор Сайто лишь изредка рассказывал мне хоть что-то о своей семье, зато поведал о своем пути в науке и об отношении к важнейшим проблемам своей эпохи. В семидесятых он выполнил аннотированный перевод «Петра-Пахаря», сделавшийся, как оказалось, его самым заметным научным достижением. Об этом он говорил с прелюбопытной смесью гордости и разочарования. Намекал, что был еще один крупный проект (на какую тему, умалчивал), так и не доведенный до конца. О битвах за власть на кафедре тоже рассказывал. Помню, однажды весь день напролет делился воспоминаниями о бывшей коллеге, чье имя тогда, когда он его произнес, ничего мне не говорило, а теперь изгладилось из моей памяти. Во времена борьбы за гражданские права она прославилась как общественная активистка и одно время была в кампусе такой знаменитостью, что ее лекции по литературоведению неизменно проходили с аншлагом. Профессор Сайто сказал, что она была умна и проницательна, но принадлежала к числу тех, с чьим мнением он никогда не смог бы согласиться. В нем она возбуждала восхищение и неприязнь одновременно. Помню его слова: «Загадочно, она была дельным исследователем, в конфликтах тех времен стояла за правое дело, но вот как человека я ее не переваривал. Она была резкая и эгоистичная, упокой Господи ее душу. Тем не менее здесь вы не должны говорить о ней ни одного дурного слова. Ее до сих пор считают святой».

Когда мы подружились, я взял за правило видеться с профессором Сайто два-три раза за семестр, и эти встречи сделались для меня драгоценнейшими моментами, одними из лучших в последние два максвелловских года. Я стал видеть в нем этакого названого дедушку, по характеру ничуть не похожего на обоих моих родных дедов (только одного из них я знал лично). Мне казалось, что с ним у меня больше общего, чем с теми, кто по воле судьбы мне кровная родня. После выпуска, когда я уехал вначале в Колд-Спринг-Харбор заниматься наукой, а затем в Мэдисон в медицинскую школу, общение заглохло. Мы обменялись двумя-тремя письмами, но разговаривать в письменной форме оказалось нелегко: ведь истинной сутью наших бесед были не новости, не информация о переменах в жизни. Но, вернувшись в Нью-Йорк, чтобы поступить в интернатуру, я виделся с ним раз за разом. Первая встреча была совершенно случайной – правда, в тот же день, когда я о нем вспоминал, – у продуктового магазина близ Сентрал-Парк-Саут: он вышел прогуляться, опираясь на руку сиделки. А в следующий раз я без предупреждения – как он мне и рекомендовал – заглянул к нему в гости и обнаружил, что он по-прежнему, как и в своем кабинете в колледже, проводит политику открытых дверей. Кофе-машина из этого кабинета теперь простаивала в углу без дела. Профессор Сайто сказал мне, что у него рак простаты. Болезнь не вполне подточила его силы, но он перестал бывать в кампусе и предпочитал принимать посетителей дома. Его круг общения сузился настолько, что профессор наверняка огорчался; гостей – а он встречал их радушно – всё убавлялось, и, наконец, его стали посещать в основном медсестры и сиделки.

В вестибюле – сумрачном, с низким потолком – я поздоровался с привратником и поднялся на лифте на третий этаж. Когда я вошел в квартиру, профессор Сайто окликнул меня. Он сидел в дальнем углу, у больших окон, и указал мне жестом на кресло напротив своего. Его зрение ослабло, но слышал он так же хорошо, как и при нашем первом знакомстве, когда ему было всего-то семьдесят семь. Теперь, укутанный одеялами, в огромном мягком кресле, он, казалось, погрузился в пучины повторного младенчества. Но в действительности – ничего подобного: его ум, как и слух, оставался всё таким же острым, и, когда профессор заулыбался, рябь морщин распространилась по лицу, собирая в складки тонкую, как бумага, кожу на лбу. В этой комнате, которую, казалось, неизменно озарял рассеянный, нежаркий свет с севера, он пребывал в окружении произведений искусства, которые коллекционировал всю жизнь. Полдюжины полинезийских масок, висевших прямо над его головой, образовывали огромный темный нимб. В углу стояла папуасская статуя предка – человеческая фигура в натуральную величину, с деревянными зубами, каждый из которых был изготовлен по отдельности, в травяной юбке, едва скрывающей эрегированный пенис. Об этой фигуре профессор Сайто как-то сказал: «Воображаемых чудовищ обожаю, а вот настоящих боюсь до колик».

Из окон во всю стену комнаты виднелась улица, скрытая тенью зданий. На дальнем плане – парк, огороженный старой каменной стеной. Усаживаясь в кресло, я услышал с улицы рев; поспешно вскочил и увидел в промежутке между толпами одинокого бегуна. Он был в золотистой майке, в черных перчатках, почему-то длинных, до локтя – как у дам на официальных ужинах; подбодренный криками зрителей, поднажал. Понесся, обретя второе дыхание, в сторону сцены, восторженной толпы, финишной черты и солнца.

– Входите, присаживайтесь, присаживайтесь. – Профессор Сайто закашлялся, указывая на кресло. – Рассказывайте, как у вас дела; а я, видите ли, прихворнул; на прошлой неделе было худо, но сейчас намного лучше. В мои годы хворают часто. Расскажите, как вы, как вы?

Шум снаружи снова усилился, затем отхлынул. Я увидел, как промчались двое, нагоняя лидера, – двое чернокожих. Наверное, кенийцы.

– Такая обстановка каждый год, уже без малого пятнадцать лет, – сказал профессор Сайто. – Если в день марафона мне нужно выйти, я иду через черный ход. Но теперь я выхожу редко – ведь ко мне прикреплено вот это, приделано, как хвост к собаке. – Пока я устраивался в кресле, он указал на прозрачный пакет, подвешенный к тонкой металлической опоре. К пакету, до половины заполненному мочой, тянулась откуда-то из недр одеяльного гнезда пластиковая трубка. – Один человек вчера принес мне хурму – отличную, твердую. Хотите немножко? Вам определенно стоит ее попробовать. Мэри! – Из коридора появилась сиделка – высокая, крепко сбитая женщина средних лет, родом с Сент-Люсии, уже знакомая мне по предыдущим визитам. – Мэри, не будете ли вы так любезны принести нашему гостю хурмы? – Когда она ушла на кухню, он сказал: – Мне теперь не так-то легко жевать, Джулиус, и хурма для меня – идеальная пища: сытная, легко глотать. Но довольно об этом – как там вы? Как идет работа?

Мое присутствие придало ему сил. Я рассказал о своих прогулках совсем чуть-чуть – хотел было побольше, но не смог по-настоящему передать словами то, что пытался поведать ему о территории уединения, вдоль и поперек исхоженной моим сознанием. И вместо этого описал недавний клинический случай. Мне пришлось консультировать одну семью – консервативные христиане, пятидесятники, их направил ко мне педиатр из нашей больницы. Их единственный ребенок, сын тринадцати лет, должен пройти курс лечения от лейкемии, что в будущем чревато серьезным риском бесплодия. Педиатр порекомендовал им заморозить сперму мальчика и отправить на хранение: в таком случае, когда мальчик вырастет и женится, он сможет прибегнуть к искусственному оплодотворению и обзавестись своими детьми. Родителей не коробила идея хранить сперму, они ничего не имели против искусственного оплодотворения, но по религиозным соображениям категорически противились одной лишь мысли о том, что их сыну разрешат мастурбировать. Проблема не имела простого хирургического решения. В семье разразился кризис. Родители стали ходить ко мне на психологические консультации и после нескольких сеансов, а также после своих многочисленных молитв решили, что смирятся с риском остаться без внуков. Просто не могли позволить своему мальчику заняться тем, что на их языке именуется грехом онанизма.

Профессор Сайто покачал головой, и я подметил, что эта история доставила ему удовольствие, ее странные и надрывные сюжетные повороты развлекли (и опечалили) его совсем, как меня.

– Люди делают выбор, – сказал он, – люди делают выбор, причем за других. Ну а помимо работы – что читаете?

– В основном медицинские журналы, – сказал я, – а еще кучу интересных вещей – приступаю, но почему-то не могу дочитать. Едва я покупаю новую книгу, она на меня укоризненно поглядывает – мол, что же ты меня не раскрываешь?

– Я тоже читаю мало, – сказал он, – зрение уже не то; но я собрал достаточно большой запас вот здесь. – Он указал на свою голову. – Строго говоря, меня уже распирает.

Мы засмеялись, и тут Мэри принесла хурму на фарфоровом блюдце. Я съел половинку одной – слишком сладкая. Съел вторую половинку и поблагодарил хозяина.

– Во время войны, – сказал он, – я затвердил на память много стихов. Полагаю, нынче в учебных заведениях этого уже ни от кого не ждут. Я стал свидетелем этой перемены на протяжении многолетней работы в Максвелле – пришли поколения студентов, почти не имеющие такой подготовки. Заучивание было для них приятным развлечением, приложением к какому-то конкретному учебному курсу; а вот их предшественники тридцатью или сорока годами раньше сживались с поэзией прочно: так происходит, если хорошенько затвердить несколько стихотворений. В сознании первокурсников успевал пустить корни целый сонм произведений – еще до того, как они приходили на первую в жизни лекцию по английской литературе. Умение запоминать тексты сослужило мне хорошую службу в сороковых, и я держался за него, поскольку понятия не имел, когда вновь увижу свои книги, да и в лагере было особо нечем заняться. События ставили всех нас в тупик: ведь мы были американцы, всегда считали себя американцами, а не японцами. Весь этот период замешательства и ожидания – по-моему, родителям он давался тяжелее, чем детям, – я запихивал в голову отрывки из «Прелюдии», сонеты Шекспира и кучу стихов Йейтса. Теперь я уж не помню их строки дословно, ни одного стихотворения – слишком много времени прошло, но мне нужна только атмосфера, среда, создаваемая стихами. Всего одна-две строчки, как маленький крючочек, – он изобразил его жестом, – всего одной или двух достаточно, чтобы вытащить на свет божий всё: всё, что сказано в стихах, их смысл. Крючком всё вытащишь. «Однажды летней солнечной порою / Облекся я в одежду пилигрима. – / Хоть по делам я вовсе не святой» [5]. Узнаёте? Наверно, теперь больше никто ничего наизусть не учит. А для нас это было частью образования: совсем как хороший скрипач должен вытвердить на память партиты Баха или сонаты Бетховена. Моим наставником в Питерхаузе был Чадуик, абердинец. Великий ученый, учился у самого Скита. Неужели я никогда не рассказывал вам о Чадуике? Неисправимый брюзга, но именно он первым растолковал мне ценность памяти, научил воспринимать это как музыку для мышления, переложение для ямбов и хореев.

Грезы увели его от быта, от одеял и пакета с мочой. Снова был конец тридцатых, и он снова жил в Кембридже, дышал сыростью болот, наслаждался безмятежностью своих научных штудий в молодые годы. Порой казалось, что он говорит больше сам с собой, чем со мной, но внезапно он задавал прямой вопрос, а я, оборвав нить своих ерундовых размышлений, срочно подыскивал ответ. Мы вернулись к прежним взаимоотношениям ученика и учителя, и он продолжал беседу непреклонно, даже если мои ответы были неточны, даже если я принимал Чосера за Ленгленда, а Ленгленда за Чосера. Час пролетел незаметно, и он спросил, не могли бы мы на сегодня закруглиться. Я пообещал скоро зайти снова.

Когда я вышел на Сентрал-Парк-Саут, ветер стал холоднее, небо – светлее, а ликующие вопли толпы – ритмичными и оглушительными. По финишной прямой неспешно струился огромный поток бегунов. 59‑ю улицу перегородили, так что я дошел до 57‑й и, сделав крюк, вернулся на Бродвей. У входа на станцию «Коламбус-Сёркл» была толчея, и я двинулся к Линкольн-центру, решив сесть в метро на следующей. На 62‑й улице нагнал стройного мужчину с седеющими баками; в руке – пакет с биркой, заметно утомлен – еле переставляет кривоватые ноги. Одет в шорты поверх черных трикотажных штанов и синюю флисовую куртку с длинным рукавом. Судя по лицу, родом из Мексики или Центральной Америки. Какое-то время мы шагали молча: не то чтобы специально шли вместе, просто темп и направление совпали. В конце концов я спросил:

– Вы, наверное, только что пробежали марафон?

Он кивнул и улыбнулся, а я его поздравил. Но сам призадумался: значит, после этих двадцати шести миль трехсот восьмидесяти пяти ярдов он просто забрал из камеры хранения свой пакет и пошел домой пешком. Ни друзей, ни родных рядом – не с кем отметить достижение. И тогда мне стало его жалко. Заговорив вновь, постаравшись переключиться с этих тайных мыслей на другие, я спросил, хорошо ли прошел забег.

– Да, – сказал он, – хорошо, для бега условия хорошие, не слишком жарко.

Лицо у него было приятное, но усталое, он выглядел лет на сорок пять – пятьдесят. Мы прошли еще немного – два-три квартала, – пересыпая паузы светскими замечаниями о погоде и толпе.

На «зебре» перед оперным театром я попрощался с ним и прибавил ходу. Вообразил, как, покуда продвигаюсь вперед, он, прихрамывая, остается позади, отдаляясь от меня, неся на жилистых плечах победу, которая никому, кроме него, не видна. В детстве у меня были слабые легкие, и я никогда не занимался бегом, но мне интуитивно понятен прилив энергии, происходящий у марафонца обычно на двадцать пятой миле, когда финиш недалек. Загадочнее другое – что побуждает их не сдаваться на девятнадцатой, двадцатой, двадцать первой миле. К тому времени концентрация кетоновых тел настолько высока, что ноги сгибаются плохо, а ацидоз грозит подавить волю и отключить жизнедеятельность. Первый в истории человек, пробежавший марафон, скоропостижно умер, что совершенно неудивительно. Этот подвиг требует экстраординарной выносливости, доныне представляющей собой нечто из ряда вон выходящее, сколько бы народу ни участвовало в сегодняшнем марафоне. И тут, оглянувшись на давешнего спутника, думая об упавшем замертво Фидиппиде, я увидел ситуацию яснее. Меня – вот кого следовало жалеть: я одинок ничуть не меньше, но сегодня утром потратил время с меньшей пользой.

Скоро я дошел до большого фирменного магазина «Тауэр рекордс» на перекрестке с 66‑й улицей и удивился надписям в витринах: они извещали о скорой ликвидации магазина и стоящей за ним фирмы. В этом магазине я бывал часто, истратил на музыку сотни и сотни долларов, а потому счел, что с моей стороны будет учтиво хотя бы по старой памяти зайти еще разок, пока его двери не закрылись навсегда. Была и еще одна причина – интригующее обещание, что цены на весь ассортимент снижены, – хотя мое настроение не располагало к покупкам. Эскалатор вознес меня на второй этаж, к отделу классики, более оживленному, чем обычно: казалось, его взяли штурмом мужчины средних и преклонных лет, одетые в серо-бурые плащи. Они с терпеливостью, достойной жвачных животных, копались в компакт-дисках; некоторые складывали находки в красные магазинные корзины, другие прижимали блестящие пластмассовые коробки к груди. Из стереосистемы в зале звучал Пёрселл, бодрая торжественная песнь: я сразу узнал одну из од на день рождения королевы Марии. Обычно мне претила любая музыка, которую крутят во всеуслышание в музыкальных магазинах. Она портила удовольствие от мыслей о другой музыке. Музыкальные магазины, полагал я, должны быть пространством тишины; в них более, чем где-либо, требуется ясность мышления. Однако в данном случае, поскольку я узнал пьесу, а также поскольку она принадлежала к числу любимых, я ничего не имел против.

Следующая вещь, зазвучавшая в магазине, была совсем другого рода, но и ее я узнал мгновенно: поздний Малер, первая часть симфонии «Das Lied von der Erde». Я снова стал рыться в дисках, переходя от контейнера к контейнеру, от переизданий симфоний Шостаковича в исполнении давно позабытых советских региональных оркестров к Шопену, сыгранному на сольных концертах розовощекими финалистами конкурса Вана Клиберна, рылся и думал, что скидки недостаточно велики, постепенно терял интерес к процессу приобретения чего бы то ни было и наконец-то начинал акклиматизироваться к музыке, звучавшей сверху, входить в ее мир, отличавшийся необычным колоритом. Это происходило неосознанно, но вскоре поглотило настолько, что я как бы затворился в персональном коконе из уютной темноты. В этом состоянии транса я все еще переходил от одного ряда компакт-дисков к другому, ворошил пластмассовые футляры, журналы и партитуры, а тем временем слушал и слушал: части симфонии, написанной в духе «венской шинуазри», шли своим чередом. Услышав во второй части, песне об осеннем одиночестве, голос Кристы Людвиг, я смекнул: это же знаменитая запись 1964 года, дирижирует Отто Клемперер. Попутно меня осенило: надо лишь потянуть время и дождаться эмоционального средоточия симфонии – Малер поместил его в последнюю часть. Я сел на жесткую скамью рядом с индивидуальными станциями прослушивания и отдался грезам, следуя за Малером сквозь опьянение, тоску, высокопарность, молодость (в процессе отцветания) и красоту (в процессе отцветания). И вот началась последняя часть, «Der Abschied» – «Прощание», где Малер там, где обычно указывал темп, написал «schwer» – «трудно».

Красота и птичьи трели, стенания и залихватское веселье предыдущих частей – всё отошло на задний план, выдвинулось иное настроение, где задавали тон целеустремленность и уверенность в себе. Казалось, нежданно вспыхнул свет, полоснув меня по глазам. Но уйти в музыку с головой было попросту невозможно – по крайней мере здесь, в общественном месте. Я положил на ближайший стол маленькую стопку дисков, которую держал в руке, и вышел из магазина. В последнюю секунду перед закрытием дверей вбежал в поезд метро, идущий на север. Полчища возвращающихся с марафона успели слегка поредеть. Я нашел место, сел, запрокинул голову. Там, откуда я сбежал, продолжала звучать фигура из пяти нот из «Der Abschied», проигрывалась с начала до конца так явственно, словно я по-прежнему был в магазине и слушал ее. Я чувствовал деревянность кларнетов, канифоль скрипок и альтов, вибрации литавр и усилия разума, собирающего все это воедино и нескончаемо гоняющего ноты по нотному стану. Моя память трещала по швам. Песня увязалась за мной до дома.

На следующий день, с утра до вечера, музыка Малера отбрасывала свет на всё, чем я занимался. В больнице, куда ни глянь, даже самое прозаичное обрело некую новую яркость: сверкание стеклянных входных дверей Милстейн-Билдинг, диагностические столы и каталки на нижнем этаже, стопки медкарт в психиатрическом отделении, свет из окон в столовой, склоненные головы – так чудится, когда смотришь сверху – домов на севере Манхэттена; в общем, отчетливость оркестровой текстуры как бы передалась миру зримых вещей, и каждая деталь отчего-то стала многозначительной. Один пациент уселся напротив меня, положив ногу на ногу, и его висящая в воздухе правая ступня – а она, обутая в начищенный черный ботинок, подергивалась – тоже почему-то стала составной частью этого сложноустроенного музыкального мира.

Когда я вышел из Колумбийской пресвитерианской больницы, солнце уже садилось, и оттого небо казалось жестяным. Я доехал на метро до «125‑й улицы», пошел домой пешком, а по дороге – сегодня я утомился гораздо меньше, чем обычно по понедельникам, – сделал крюк, ненадолго завернув в Гарлем. Глазел на уличные лотки, где шла бойкая торговля: сенегальцы предлагали ткани, молодые парни – пиратские DVD, а рядом были столики «Нации ислама» [6]. Книги, изданные за счет авторов, дашики [7], плакаты во славу освободительного движения черных, связки благовоний, флаконы с духами и ароматическими маслами, барабаны джембе и всякие мелкие чочкес [8] из Африки. На одном лотке лежали увеличенные фото линчеваний афроамериканцев в начале ХХ века. За углом, на Сент-Николас авеню, собирались водители черных «ливери-кэбов» [9], курили и разговаривали в ожидании «левых» клиентов. Молодые парни в худи – винтики неформальной экономики – обменивались вестями и маленькими пакетиками в нейлоновых обертках: этакий балет, непостижимый для всех, кроме них самих. Проходивший мимо старик с пепельным лицом и желтыми глазами навыкате вскинул голову, здороваясь со мной, а я (на миг подумав, что наверняка знаком с ним, или когда-то был знаком, или где-то его раньше видел, но, отбросив все эти предположения одно за другим, а затем испугавшись, что от стремительности этих ментальных диссоциаций голова пойдет кругом) ответил на его безмолвное приветствие. Оглянувшись, увидел, как его черная хламида с капюшоном растворилась в сумраке неосвещенного подъезда. В гарлемской ночи не было белых.

Купил в продуктовом хлеба, яиц и пива, а по соседству, в ямайской закусочной, – взял навынос карри из козлятины, жареные желтые бананы и рис с зеленым горошком. По другую сторону продуктового находился «Блокбастер» [10], и хотя я ни разу в жизни не брал там кассеты напрокат, меня ошарашило, что и в его витрине висело объявление о ликвидации. Если «Блокбастер» перестал окупаться в районе, где полно студентов и семей с детьми, значит, его бизнес-модель дышит на ладан, а недавние отчаянные попытки удержаться на плаву – мне запомнились снижение платы за прокат, настырная рекламная кампания и отмена штрафов за просрочку – слишком запоздали. Я подумал о «Тауэр рекордс» – как удержаться от сравнений, если обе компании долгое время лидировали в своих рыночных нишах? Не подумайте, что мне стало жаль эти безликие общенациональные корпорации – ни капельки. Они сделали себе имя и деньги, сживая со свету локальных конкурентов – фирмы поменьше, возникшие чуть раньше. Но моя бурная эмоциональная реакция объяснялась не только исчезновением этих вывесок, прочно угнездившихся в моем ментальном ландшафте, но и тем, как проворно и бесстрастно рынок топит даже самые живучие предприятия. Частные компании, еще несколько лет назад казавшиеся несокрушимыми, исчезали, казалось, за пару недель. Их роль, в чем бы она ни состояла, переходила в другие руки, и эти руки на миг почувствуют себя непобедимыми, а затем, в свой черед, бессильно опустятся перед лицом негаданных перемен. А тех, кто уцелеет, тоже однажды позабудут.

На подходе к дому я, нагруженный пакетами, увидел знакомого – жильца соседней квартиры. Он входил в подъезд одновременно со мной и придержал дверь. Я знал его плохо – собственно, почти не знал, его имя не желало всплывать в моей памяти. Лет пятидесяти с небольшим, поселился тут в прошлом году. Имя всплыло: Сет.

Я немного побеседовал с Сетом и его женой Карлой, когда они только въехали, но с тех пор почти не разговаривал. Он был соцработником, но досрочно ушел на пенсию, чтобы осуществить мечту всей жизни – вернуться в университет и получить второе высшее, по романской филологии. Я видел его раз в месяц, не чаще – где-нибудь около дома или у почтовых ящиков. Карла – она попадалась мне на глаза раза два, не больше – тоже пенсионерка; раньше была директором школы в Бруклине, у них там до сих пор есть жилье. Однажды, когда моя девушка Надеж и я, взяв отгул, проводили день вместе, Сет постучался ко мне спросить, играю ли я на гитаре. Когда я сказал, что не играю, он объяснил, что днем часто бывает дома и ему иногда мешает шум из моих колонок («Наверно, это колонки, – сказал он, – хотя похоже на живую музыку».). Но он добавил с неподдельной теплотой, что они с Карлой всегда уезжают на выходные и мы можем с полудня пятницы без стеснения шуметь, сколько пожелаем. Мне стало неловко, и я извинился. После этого я сознательно напоминал себе, что нельзя причинять им беспокойство, а он больше не поднимал этот вопрос.

Сет придерживал передо мной дверь. Он тоже шел из магазина – в руках пластиковые пакеты.

– Холодает, – сказал он. Его нос и мочки ушей порозовели, глаза слезились.

– Да-да, я даже подумывал доехать от 125‑й на такси.

Он кивнул, и мы немного постояли молча. Лифт подъехал, и мы вошли в кабину. Вышли на седьмом, и, пока шагали, шурша пластиковыми пакетами, по коридору, я спросил, по-прежнему ли они уезжают на выходные.

– О да, каждую неделю, но теперь, Джулиус, я один. В июне Карлы не стало, – сказал он. – Инфаркт.

Я остолбенел – краткое помутнение сознания, словно мне только что сообщили о чем-то совершенно невероятном.

– Примите мои соболезнования, – сказал я.

Он склонил голову, и мы пошли по коридору дальше. Я спросил, удалось ли ему взять небольшой академический отпуск.

– Нет-нет, – сказал он, – я бесперебойно продолжал учиться.

Я на одну секунду прикоснулся к его плечу и снова сказал, что соболезную, а он поблагодарил. Казалось, он испытывает смутную неловкость оттого, что невольно нарвался на мое запоздалое потрясение: то, что случилось, потрясло его до глубины души, но давно перестало быть новостью. Наши ключи звякнули, и он вошел в квартиру номер двадцать один, а я – в номер двадцать два. Я закрыл за собой дверь и услышал, что его дверь тоже закрылась. Я не стал включать свет. В комнате по соседству с моей умерла женщина – умерла по ту сторону стены, к которой я сейчас прислоняюсь, – а я ничего не знал. Ничего не знал все те недели, пока муж оплакивал ее, ничего не знал, когда шел в наушниках и приветственно кивал ему или когда в прачечной нашего дома выгружал белье, а он клал свое в стиральную машину. Мы не настолько близко знакомы, чтобы я взял за обычай спрашивать, как поживает Карла, и вообще заметил бы, что ее больше не видать. Это страшнее всего. Я не подметил ни ее отсутствия, ни перемен – а без перемен никак не обошлось – в его душевном состоянии. И даже теперь нельзя постучаться к Сету и обнять его или спросить о подробностях. Это была бы лишь имитация разговора по душам.

Наконец я включил свет и прошел вглубь квартиры. Вообразил, как Сет корпит над домашними заданиями по французскому и испанскому – спрягает глаголы, оттачивает переводы, зубрит списки слов, пишет сочинения на заданную тему. Убирая продукты в холодильник, я параллельно припоминал, когда именно он постучался с вопросом, играю ли я на гитаре. И в конце концов успокоился, решив, что это было еще до смерти его жены – не после. От вывода мне слегка полегчало, а это чувство почти сразу же вытеснил стыд. Но даже стыд отхлынул; отхлынул чересчур быстро, полагаю я теперь, когда задумываюсь об этом.

2

Спустя несколько дней, вечером, разговаривая по телефону с Надеж, я услышал издали шум – и все эти звуки поначалу были едва различимы, но через несколько секунд приблизились и усилились. Один голос – женский – кричал, а толпа откликалась. Когда это повторилось несколько раз, я заключил, что толпа состоит целиком или преимущественно из женщин. Несколько свистков пронзили воздух, но шум был не праздничный – что-что, а это я почуял еще раньше, чем открыл окно и выглянул. Тут что-то посерьезнее. Звучали барабаны и, когда толпа подошла поближе, принялись отбивать этакую военную дробь (мне почудилось, как охотники выгоняют кроликов из нор). Час был уже поздний, без нескольких минут одиннадцать. В доме напротив несколько моих соседей высунулись из окон; все мы вытянули шеи в сторону Амстердам-авеню. Голос, ведущий толпу за собой, зазвучал еще громче, но слова оставались загадкой, а почти всю толпу, марширующую в нашу сторону, всё еще скрывал сумрак. Затем, когда толпа, состоявшая исключительно из молодых женщин, прошла под фонарями, слова, скандируемые ими, стали отчетливее. «У нас есть сила, у нас есть мощь!» – выкрикнул одинокий голос. И грянул ответ: «Эти улицы – наши, вернем себе ночь» [11].

Толпа – несколько десятков человек, но плотными рядами – прошла под моим окном. Я, со своей точки обзора несколькими этажами выше, смотрел на них: их лица вплывали в круги света под уличными фонарями и снова уплывали в темноту. «Мое тело – мое дело, нас ничем не запугать». Я закрыл окно. Снаружи было ненамного прохладнее, чем в квартире. Незадолго до этого я вернулся с прогулки по парку «Риверсайд» – от 116‑й улицы до 90‑х и обратно. Всё никак не холодало, и в парке я неотступно – пока разглядывал собак и их хозяев, а они, казалось, стекались именно на те аллеи, по которым я шел: нескончаемый поток питбулей, джек-расселов, эльзасских овчарок, веймарских легавых, дворняг – гадал, чем объясняется теплынь в середине ноября. Поднимаясь в горку к своему дому, сразу после того, как на перекрестке со 121‑й я перешел улицу, я увидел моего друга. Он жил неподалеку, в двух-трех кварталах от меня, и как раз шел домой из магазина. Я окликнул его, и мы немного поговорили. Он был молод, преподавал на кафедре наук о Земле, четвертый год пребывал в подвешенном состоянии, продвигаясь к tenure, пожизненному контракту: такой путь обычно занимает семь лет. Его круг интересов был шире, чем можно было бы ожидать от человека его профессии, и подружились мы отчасти на этой почве: у него было собственное, весьма категоричное мнение о многих книгах и фильмах, часто противоположное моим; он прожил два года в Париже, где приобрел вкус к модным философам – Бадью, Серру и иже с ними. Вдобавок он был заядлым шахматистом и любящим отцом девятилетней дочери, жившей в основном у своей матери в Стейтен-Айленде. Мы оба сожалели, что из-за напряженной работы можем проводить вместе меньше времени, чем хотелось бы.

Особой страстью моего друга был джаз. Бóльшая часть имен и стилей, которыми он упивался, значила для меня не очень много (по-видимому, в шестидесятых-семидесятых фамилию Джонс носило неопределенно огромное число великих джазистов). Но я не мог не почувствовать, даже с огромной дистанции своего невежества, что у него ухо тонкого знатока. Он часто говорил, что в один прекрасный день сядет за рояль и покажет мне, как устроен джаз, и вот, когда я наконец-то пойму, что такое блюзовые ноты и свинг, небеса разверзнутся и у меня начнется совсем другая жизнь. Я почти верил ему на слово и иногда даже беспокойно вопрошал себя, отчего этот самый американский из музыкальных стилей не пробуждает во мне, судя по всему, сильной эмоциональной реакции. Слишком часто джаз казался мне всего лишь сладким, даже приторным, а особенно бесил в качестве фоновой музыки. Пока мы с другом разговаривали, на той стороне улицы пел бездомный, и мы улавливали обрывки его песни, когда налетали порывы ветра.

В эти приятные размышления вторглось предчувствие разговора, который в тот вечер состоялся у меня с Надеж. И как же это было странно, когда спустя несколько часов я услышал ее напускной тон, образующий контрапункт со звуками демонстрации под окнами. Несколькими неделями раньше она переехала в Сан-Франциско, и мы говорили друг другу, что в разлуке постараемся поработать над своими отношениями, – но говорили мы одно, а думали другое.

Я попытался вообразить ее в этой толпе, но в голове не всплыл ни один зрительный образ, не смог я и представить себе ее лицо таким, каким видел бы, будь она сейчас со мной, в этой комнате. Голоса протестующих вскоре стихли: участницы марша со всеми своими флагами и свистками двинулись к парку «Морнингсайд». Дробь их военного барабана, сбивающая сердце с ритма, продолжала звучать, пока и она не затихла: теперь мне был слышен только скукоженный голос Надеж на том конце провода. Он причинял боль, этот разрыв, но ни для нее, ни для меня не стал неожиданностью.

На следующий вечер в метро, в вагоне «единички», я увидел калеку: он шел по составу из конца в конец, волоча за собой увечную ногу. Менял интонацию, сбиваясь на какую-то кларнетную тональность, чтобы его тело казалось еще более хилым. Мне не понравилось его притворство, и я не дал ему ни цента. Спустя несколько минут, выйдя на платформу, я увидел слепого. К нижнему концу его длинной белой трости был прикреплен теннисный мяч, и слепой размахивал тростью, описывая перед собой и по бокам небольшие дуги, а когда он, как мне показалось, чуть не свалился с платформы, я подошел и спросил, не могу ли чем-нибудь помочь. «Нет-нет, – сказал он, – нет-нет, я просто жду свой поезд, спасибо». Я оставил его и прошел по платформе до конца к выходу. И опешил, именно в эту минуту увидев еще одного слепого: он тоже был с длинной белой тростью с теннисным мячом на конце и, опережая меня, взбирался по лестнице к свету.

Меня посетила мысль, что кое-что из увиденного вокруг находится под покровительством Обаталы – демиурга, которому Олодумаре поручил лепить из глины людей. Обатала неплохо справлялся с заданием, пока не начал выпивать. Пил всё больше и больше вина, захмелел – и люди, которых он мастерил, стали получаться ущербными. Йоруба верят, что в состоянии опьянения Обатала налепил карликов, калек, безногих и безруких, а также тех, кто страдает изнурительными болезнями. Пришлось Олодумаре самому взяться за работу, которую он необдуманно перепоручил другому, и завершить сотворение человечества собственноручно; поэтому те, кто страдает физическими заболеваниями, говорят, что чтят Обаталу. Интересный тип отношений с божеством – не симпатия, не восхваление, а антагонизм. Они чтят Обаталу в знак того, что его изобличают; ведь именно из-за него они такие. Они ходят в белом: это цвет Обаталы и цвет пальмового вина, от которого он захмелел.

Сколько же месяцев я не ходил в кино? Часов в десять, коротая время перед сеансом, я заглянул в книжный магазин одной знаменитой розничной сети и прямо на пороге вспомнил о книге, с которой давно хотел ознакомиться, – биографии исторического деятеля, ее написала одна моя пациентка. Книгу – «Монстр из Нового Амстердама» – отыскал быстро и присел почитать в укромном месте между стеллажей. В., старший преподаватель Нью-Йоркского университета, принадлежащая к племени делавар, написала ее на основе своей диссертации, защищенной в Колумбийском университете. Первое всестороннее исследование фигуры Корнелиса ван Тинховена. В XVII веке ван Тинховен оставил по себе дурную память на посту «схаута» Нового Амстердама – должностного лица, официально уполномоченного следить за тем, чтобы голландские колонисты на острове Манхэттен соблюдали закон. Прибыл он туда в 1633 году в качестве секретаря Голландской Ост-Индской компании, но, когда пошел в гору, прославился многочисленными зверствами, особенно выделялся набег на Лонг-Айленд, организованный им для расправы над индейцами из племени канарси; ван Тинховен принес головы жертв, насаженные на пики. При другом набеге ван Тинховен возглавлял отряд, перебивший больше сотни безвинных членов племени хакенсак. Чтение книги В. настраивало на мрачный лад. Полным-полна кровавыми событиями, к основному тексту приложены архивные документы XVII века, связанные с рассматриваемой темой. Документы были написаны в флегматичных и благочестивых выражениях, и массовые убийства представали в них лишь досадным побочным эффектом колонизации. То, с каким терпением и тщательностью описывались эти преступления, ставило «Монстра из Нового Амстердама» в один ряд с биографиями Пол Пота, Гитлера или Сталина, почти всегда добирающимися до верхних строк в списках бестселлеров. Наклейка на обложке экземпляра, который я держал в руках, извещала, что книгу выдвигали на соискание Национальной премии Круга книжных критиков. Отзывы ведущих американских историков на форзаце – в ходульно-похвальных выражениях: мол, этот труд проливает свет на забытую главу истории колониального периода. Мне уже года два попадались в газетах отдельные отблески этой благожелательности критиков – так что я знал имя В. и имел некоторое представление о ее профессиональных успехах еще до того, как она стала моей пациенткой.

Когда в начале прошлого года я начал лечить ее от депрессии, меня удивили ее робкая манера держаться и хрупкое сложение. Она была чуть старше меня, но выглядела намного моложе; в то время она занималась своим следующим проектом – как пояснила, взялась шире исследовать контакты коренных племен северо-востока – особенно делаваров и ирокезов – с европейскими колонистами в XVII веке. Одной из причин депрессии В. было тяжелое чувство, остававшееся после этих штудий; однажды, описывая свою работу, она сказала, что как будто смотришь на другой берег реки сквозь плотную пелену дождя – нет ни малейшей уверенности, что происходящее за рекой имеет к тебе хоть малейшее отношение, а строго говоря, нет уверенности, что за рекой действительно что-то происходит. Биография ван Тинховена, хотя издательство рекламировало ее как книгу для широкой аудитории, содержала весь надлежащий научный аппарат и была выдержана в отстраненном, малоэмоциональном стиле, типичном для академической литературы. А вот из разговоров с В. становилось ясно, что она принимала глубоко к сердцу ужасы, выпавшие на долю коренных американцев под властью белых колонистов, ужасы, из-за которых коренные американцы, как полагала В., мучаются по сей день.

«Я не могу делать вид, что это не про мою жизнь, – сказала она мне однажды, – ведь это моя жизнь. Нелегко жить в стране, которая стерла твое прошлое». Она умолкла, и в тишине эффект ее слов – насколько помню, он ощущался как почти неуловимый перепад атмосферного давления в кабинете – стал отчетливее, и до нас не доносилось ни звука, разве что шаги в коридоре, за дверью. Она ненадолго прикрыла глаза, словно в дремоте. Но тут же – и ее сомкнутые веки затрепетали – заговорила снова: «В Нью-Йорке почти нет коренных американцев, да и на всем Северо-Востоке их совсем мало. Плохо, что никто не ужасается, – ведь случилось нечто ужасное, судьба всего этого огромного населения. И это ужасное не осталось в прошлом, оно и сегодня, доныне, с нами; по крайней мере со мной – доныне». Она умолкла, а затем открыла глаза, и теперь, когда я припоминал всю сцену, сидя на ковре между высокими стеллажами в книжном магазине, мне явственно представилось странно безмятежное лицо В. в тот день: единственными физическими признаками страдания были блестящие от слез глаза. Я встал на ноги, прошел к кассе и купил книгу. Я знал, что мне будет недосуг прочитать ее целиком, но хотел побольше поразмышлять над текстом В., а также надеялся, что книга – те места, где В. отдалялась от строгой исторической хроники и ненароком срывалась на субъективные оценки, – поможет мне глубже понять ее психологическое состояние.

Расплатившись, я дошел до кинотеатра, за четыре квартала, пешком; вечер, помнится, был теплый. У меня вновь случился рецидив беспокойства из-за того, какая теплая выдалась осень. Хотя холодные сезоны в их крайних проявлениях не доставляли мне ни малейшего удовольствия, я мало-помалу стал признавать, что есть в них что-то правильное, – именно в таких явлениях состоит естественный порядок вещей. От отсутствия этого порядка, от отсутствие холодов в пору, когда, по идее, должно уже холодать, мне вдруг становилось не по себе. Тревожила одна лишь мысль о существенных изменениях климата, даже если ничто пока не свидетельствовало, что конкретная теплая осень объясняется чем-то посерьезнее, чем простые вариации многовековых закономерностей. В XVI веке в Нидерландах был малый ледниковый период по сугубо природным причинам, почему бы и в наши дни не случиться малой оттепели по причинам, к которым антропогенные факторы непричастны? Но на глобальное потепление я смотрел уже менее скептически, чем несколькими годами раньше, хотя мне по-прежнему претила склонность некоторых к поспешным выводам из несистематических наблюдений: глобальное потепление – это факт, но он не объясняет, почему именно сегодня теплый денек. С бездумной легкостью устанавливать связи между явлениями – верхоглядство в мышлении: модные политические веяния вторгаются в сферу науки, где должна царить непоколебимая логика.

И всё же очередной прилив мыслей о том, что на дворе середина ноября, а я еще ни разу не надевал пальто, заставил призадуматься: уж не превратился ли и я в одного из вышеописанных людей, в одного из гиперинтерпретаторов, выводящих теории из мелочей? Это вписывалось в мои подозрения, что в обществе разлито некое настроение, всё чаще подталкивающее к поспешным выводам и непродуманным оценкам, настроение антинаучное; по моим впечатлениям, к застарелой проблеме математической безграмотности масс добавилось полное неумение анализировать доказательства. На этом бойко делали бизнес те, чья специальность – сулить мгновенные решения проблем: политики, священнослужители всевозможных конфессий. А выгоднее всего эта ситуация тем, кто мечтает собрать других под знаменем какой-нибудь общественной кампании. Сама кампания, ее цели – для них дело десятое. Идея – ничто, идейность – всё.

Публика у кассы кинотеатра выглядела нетипично, но я того и ожидал: сеанс поздний, действие фильма происходит в Африке, громких голливудских имен на афише нет. Билеты покупала молодежь, в том числе много чернокожих, одетая в стиле хипстеров. Попадались и азиаты, и латиноамериканцы, и ньюйоркцы-иммигранты, и ньюйоркцы неопределенного этнического происхождения. Когда я был здесь в предыдущий раз, несколькими месяцами раньше, в зале сидели почти сплошь седовласые белые; сегодня таких намного меньше. В огромной пещере кинотеатра я сидел один. Нет, строго говоря, не один – в обществе сотни других, но все для меня чужие. Свет потух, и, развалившись в мягком кресле, видя на экране первые кадры, я заметил, что в моем ряду, на дальнем конце, есть еще кое-кто: спящий старик, голова запрокинута, рот разинут – похож больше на мертвеца, чем на спящего. Не шевельнулся, даже когда началось кино.

На титрах динамичному зрительному ряду аккомпанировала музыка – той самой эпохи, но не из той части Африки: что общего между Мали и Кенией? Но я заранее настроил себя на то, что фильм мне кое-чем понравится, и заранее ожидал, что еще кое-чем он меня покоробит. После другого фильма, в прошлом году, – о преступлениях крупных фармацевтических компаний в Восточной Африке – я вышел с чувством досады: не на сюжет – он был правдоподобный, а на то, что фильм усердно соответствовал кинематографической условности «хороший белый человек в Африке». Африка застыла в вечном ожидании: она – субстрат для воли белого человека, задний план для его деяний. Вот почему, когда я сел смотреть этот фильм – «Последний король Шотландии», – я был заранее готов возмущаться снова. Уже ожидал увидеть белого, который на родине был нолем без палочки, а здесь, как водится, возомнил, что спасение Африки зависит только от него. Королем, упомянутым в названии, был Иди Амин Дада, диктатор Уганды в семидесятых годах. Награждать себя фиктивными титулами – самое безобидное из его многочисленных страшных хобби.

Иди Амина я, так сказать, хорошо знал, поскольку он был неотъемлемой составной частью моей детской мифологии. Помню, как в доме двоюродных братьев смотрел долгими часами фильм «Возвышение и падение Иди Амина». В нем, не скупясь на подробности, живописали бессердечие, умопомешательство и безудержную неуемность главного героя. Тогда мне было лет семь-восемь, и в мою память впечатались все эти картины: как людей расстреливали и засовывали в багажники машин, или обезглавливали и хранили в морозильниках. Кадры вызывали неподдельный шок, потому что, в отличие от кровавых американских военных фильмов, которые мы тоже упоенно смотрели на тех длинных каникулах, в «Возвышении и падении» жертвы выглядели совсем как наши отцы и дядья: костюмы фасона «сафари», прически «афро», блестящие лбы. Города, где происходила эта мясорубка, походили на наш, а изрешеченные пулями автомобили – тех же моделей, как и машины вокруг нас. Но мы упивались шоковым эффектом фильма, его потрясающей, стилизованной реалистичностью и всякий раз, когда нам было нечем заняться, садились его пересматривать.

В «Последнем короле Шотландии» почти обошлись без визуальной чернухи. Главной сюжетной линией стали взаимоотношения Иди Амина с поначалу наивным шотландцем Николасом Гарриганом, которого Амин, по сути, мобилизовал к себе на службу, сделав своим личным врачом. Это история о человеке, в чьем характере классические признаки диктатора дошли до крайности. За время правления Иди Амин, охваченный безумием, которое свойственно экстравертам, то была смесь ярости с пугливостью, страхом за свою безопасность и живым, как ртуть, обаянием, перебил примерно триста тысяч угандийцев, выдворил из страны многочисленную общину угандийцев индийского происхождения, развалил экономику и прослыл одним из самых гротескных пятен позора, омрачивших новейшую историю Африки.

В кинозале мне вспомнилась встреча с одним человеком, когда мне пришлось поежиться: вечер несколько лет назад, роскошный дом в пригороде Мэдисона. Тогда я учился в медицинской школе, и один хирург, индиец, пригласил меня и еще нескольких моих однокурсников в гости. Когда мы отобедали, доктор Гупта провел нас в одну из трех пышно обставленных гостиных и описал круг, наливая всем шампанское. Иди Амин, сказал он нам, выдворил его и всю семью, отобрав у них дома и земли. «Теперь я успешный человек, – сказал он, – Америка дала мне, моей жене и детям возможность жить. Моя дочь – аспирантка МИТ, инженерное дело, а наш младший учится в Йеле. Но позвольте сказать вам начистоту: мой гнев не остыл. Мы так много потеряли, нас ограбили с ножом у горла, и когда я думаю об африканцах – а я знаю, что в Америке нам не полагается говорить такие вещи, – когда я думаю об африканцах, мне хочется плеваться».

Эта ожесточенность вызывала оторопь. Его гнев – от этой догадки я не мог удержаться – отчасти адресовался мне, единственному, кроме хозяина, африканцу среди присутствующих. Мое происхождение – то, что я нигериец, – ничего не меняло: это была лишь деталь, ведь доктор Гупта употребил слово «африканцы», уходя от конкретики, высказываясь огульно. Но теперь, на киноэкране, я увидел, что Иди Амин тоже устраивал отличные вечеринки, рассказывал по-настоящему смешные анекдоты и красноречиво говорил о необходимости самоопределения африканцев. Эти грани его личности, какими они показаны в фильме, наверняка заставили бы хозяина дома в Мэдисоне почувствовать какой-то мерзкий привкус во рту.

Как бы мне хотелось верить, что всё было не так ужасно, как представляется! Это желание высказывала часть моей души, искавшая развлечений, предпочитавшая не сталкиваться с ужасами. Но эта потребность осталась неудовлетворенной: всё кончилось плохо, как обычно случается. Вслед за Кутзее в «Элизабет Костелло» я призадумался: что толку углубляться в эти укромные закоулки человеческого сердца? Зачем показывать на экране пытки? Может, достаточно лишь услышать, что происходило что-то нехорошее, и никаких тебе выпуклых подробностей? Нам хочется, чтобы наши чувства пощадили, даже если перед нами история Иди Амина или Корнелиса ван Тинховена. Желание это всеобщее, а также глупое: в этом мире ни одного человека не щадят. Маленьких сыновей Иди Амина звали Маккензи и Кэмпбелл, Маккензи страдал эпилепсией; эти два угандийских шотландца стали заложниками кошмаров Иди Амина и халатности Обаталы.

В полночь я вышел из кинотеатра на воздух – теплый воздух. Книга В. лежала в моей сумке, но после свежеувиденного я понимал, что придется надолго убрать ее с глаз долой. В метро, на почти безлюдной платформе, дожидалось поезда семейство – явно не из местных. Тринадцатилетняя девочка присела рядом со мной на скамейку. К ней присоединился ее десятилетний брат. Их слова не доносились до родителей – те стояли слишком далеко и увлеченно беседовали между собой: разве что пару раз беззаботно оглянулись на нас. «Эй, мистер, – сказала девочка, обернувшись ко мне, – алемале!» Стала делать пальцами какие-то знаки, захихикала хором с братом. Мальчик был в шляпе – бутафорский головной убор китайского крестьянина. До того, как усесться на мою скамейку, брат и сестра оттягивали уголки глаз к вискам и с утрированной чинностью кланялись друг другу. А теперь оба обернулись ко мне. «Мистер, вы гангстер? Вы гангстер?» Оба стали гнуть пальцы по-бандитски – точнее, делать жесты, казавшиеся им бандитской распальцовкой. Уже перевалило за полночь, мне было неохота читать кому бы то ни было нотации в общественных местах – настроение неподходящее. «Он черный, – сказала девочка, – но прикид не гангстерский». – «Спорим, он гангстер, – сказал ее брат, – спорим, а? Эй, мистер, вы гангстер?» Они еще несколько минут гнули пальцы в мою сторону. В двадцати ярдах от скамейки их родители болтали между собой, ничего вокруг не замечая.

Я уже подумывал отправиться домой пешком – доберусь за час, – но к перрону подошел мой поезд. Тогда у меня и случился миг просветления – возникло ощущение, что моя Ома (так я привык называть свою бабушку по материнской линии) обязательно должна свидеться со мной вновь, или я должен постараться с ней свидеться, если она еще на этом свете, если она живет в доме престарелых где-нибудь в Брюсселе. Возможно, встреча со мной станет для нее чем-то вроде запоздалой благодати. Что конкретно предпринять для ее розысков, я, честно говоря, даже не представлял себе, но идея внезапно показалась мне осуществимой, и обещанное ею воссоединение – тоже, и с этой мыслью я зашагал по платформе и выбрал вагон в хвосте состава.

3

В день, когда лил дождь и на тротуарах лежали высокие, мне по щиколотку, груды листьев гинкго – казалось, с небес только что свалились тысячи каких-то желтых маленьких существ, – я вышел прогуляться. Всё время, остававшееся от приема пациентов, я посвящал статье, над которой работал вместе с профессором Мартиндейлом. Выводы из нашего исследования неподдельно обнадеживали: нам удалось выявить выпуклую корреляцию между инсультами у престарелых и возникновением депрессии. Но работу над статьей осложнила новость, дошедшая до нас с опозданием: похожие выводы недавно сделала еще одна лаборатория, используя другой протокол исследования. Доктор Мартиндейл собирался на пенсию, и переписывать статью пришлось в основном мне, и делать новые анализы в лаборатории – тоже. С анализами я обошелся несколько небрежно, два раза испортил гель, пришлось начинать сначала. На все это я затратил три изнурительные недели. А потом, за трое суток, мы – в основном я – переписали почти все куски, нуждавшиеся в переработке, отослали статью в журналы и стали ждать ответа. Я вышел из подъезда, прикрываясь зонтом, намереваясь пересечь Центральный парк и углубиться в район, примыкающий к нему с юга, и, когда я оказался в парке, мысли о бабушке вернулись.

Взаимное охлаждение между моей матерью и мной произошло, когда мне было семнадцать лет, незадолго до моего отъезда в Америку. Обычно я провожу параллели с охлаждением отношений между моей матерью и ее матерью. Возможно, причины их ссоры были такими же нечеткими, как и те, из-за которых моя мать и я разошлись своими дорогами. Моя мать не возвращалась в Германию с семидесятых годов, с самого своего отъезда. Однако об Оме я в последние годы думал чаще. Обычно обращаюсь мыслями к ее единственному приезду в Нигерию – а приезжала она повидаться с нами, из Бельгии, куда перебралась спустя некоторое время после смерти моего деда. Ее словесный портрет, нарисованный моей матерью – мол, человек она неуживчивый и мелочный, – оказался недостоверным; ни в коей мере не отражал характер моей Омы, зато отражал, как в зеркале, обиду моей матери на Ому. Когда она нас навестила, мне было одиннадцать, и от меня не укрылось, что родители еле терпят присутствие этой чужой старой дамы (отец встал на сторону моей матери). А еще я знал, что отчасти унаследовал от нее свой характер, и на этой почве возникла своеобразная солидарность. Когда она гостила у нас, – насколько припоминаю, уже незадолго до ее отъезда, – мы всей семьей совершили путешествие по Йорубаленду. Не очень далекое – прокатились по местам в радиусе четырех часов езды или как-то так. Посетили дворец Диджи в Акуре, дворец Оони в Ифе: королевские резиденции, огромные комплексы, они выстроены в традициях местной архитектуры, из глинобитного кирпича, и украшены массивными деревянными столбами с резными изображениями элементов космологии йоруба: мира живых, мира мертвых, мира нерожденных. Моя мать – она глубоко интересуется искусством – разъясняла мне и своей матери эту иконографию. Отец, слегка заскучав, бродил туда-сюда.

Долгими часами мы ехали по грязным, разбитым дорогам через холмистую местность, кое-где выжженную солнцем, кое-где лесистую. Сделали остановку у горячих источников Икогоси и отправились к священным монолитам так называемой Скалы Олумо в Абеокуте: во время междоусобных войн XIX века там, среди скал и под скалами, укрывались представители народности эгба. У Скалы Олумо мы с Омой остались в туристическом городке, а родители совершили восхождение с проводником. С места, где мы стояли, было видно, как родители взбираются зигзагами по крутому склону, то задерживаясь у пещер и обнажений коренных пород, когда гид показывал им исторические и религиозные достопримечательности, то возобновляя восхождение: снизу, откуда смотрели мы, оно казалось крайне рискованным. В тот день я воспринял как дорогой подарок молчание, объединившее меня с Омой (ее рука на моем плече, массирует); родителей не было час, и в течение этого часа мы – я и она – беседовали по душам почти бессловесно, просто ждали, чувствуя дуновения ветра в роще по соседству, глядя, как снуют ящерицы по небольшим останцам (эти камни, похожие на яйца доисторических рептилий, выступали из-под земли); слушая рев мотоциклов на узкой дороге в паре сотен ярдов от нас. Когда мать и отец спустились вниз, обветренные, раскрасневшиеся, довольные, они охали и ахали, делясь впечатлениями. А вот нам с Омой было нечего сказать о своих впечатлениях: что было – то было, и обошлось оно без слов.

После бабушкиного визита, продлившегося несколько недель, родители о ней почти не говорили. Она и моя мать снова перестали общаться – словно Ома вообще не приезжала в Нигерию; тихая, растерянная нежность ее чувств ко мне поблекла вместе с прошлым. Насколько мне удалось установить, она вернулась в Бельгию. И теперь я вообразил ее живущей именно там, в Бельгии, хотя и не мог уверенно утверждать, что она до сих пор жива. Когда она гостила в Нигерии, я надеялся, что это начало нормальных отношений с остальной моей родней. Но, видно, не суждено; я так предполагаю, что у Омы прямо перед отъездом случился какой-то серьезный спор с моей матерью. Так уж сложилось, что сообщить мне о ее нынешнем местожительстве, сообщить, живет ли она до сих пор на свете, не может никто – кроме того самого человека, которому я не могу задавать никаких вопросов.

В парк я вошел с 72‑й улицы и зашагал на юг, по Овечьему лугу. Ветер разбушевался, вода лилась на раскисшую землю, и липы, ильмы и дикие яблони терялись из виду за завесой дождя – бескрайними рядами тонких иголок. Дождь был такой сильный, что перед глазами все расплывалось: раньше я подмечал такое явление только при снежных бурях, когда вьюга стирала очевидные приметы эпохи – поди догадайся, какое столетие на дворе. Ливень, накрыв парк тентом, создал атмосферу первозданности – казалось, надвигается апокалиптический потоп; в эту минуту Манхэттен выглядел точь-в-точь как, наверное, в двадцатых годах ХХ века, а поодаль от небоскребов – как в намного более давнем прошлом.

Скопление такси на перекрестке Пятой авеню с Сентрал-Парк-Саут развеяло иллюзию. Я шел пешком еще пятнадцать минут, успел вымокнуть до нитки, а потом встал под карнизом какого-то дома на 53‑й улице. Обернувшись, увидел, что стою у дверей Американского музея народного искусства. И, поскольку никогда еще в нем не бывал, зашел внутрь.

Экспонаты в витринах, в основном вещи XVIII–XIX веков – флюгеры, предметы декора, лоскутные одеяла, картины – напоминали о жизни сельских жителей новой страны Североамериканского континента, а также о полузабытых традициях старых европейских стран. В странах, где была своя аристократия, но не было королевских дворов, которые покровительствовали бы художникам, искусство простое, чистосердечное и неуклюжее. На лестничной площадке, поднимаясь на второй этаж, я увидел портрет маслом: девочка в красном накрахмаленном платье, с белой кошкой на руках. Из-под стула выглядывает собачка. Детали слащавые, но все равно не отвлекают внимание от мощи и красоты картины.

Почти все художники, чьи картины собирал этот музей, были далеки от элитарной традиции. Официального художественного образования не получили, но в их работах была душа. На третьем этаже ощущение, что я забрел в прошлое, стало всепоглощающим. Посередине зала – ряд стройных белых колонн, начищенный до блеска паркет – из вишневого дерева. Оба этих элемента – отголоски архитектуры колониального периода, характерной для Новой Англии и Среднеатлантических Колоний.

Третий этаж, как и второй, занимала персональная выставка Джона Брюстера. Этот сын доктора из Новой Англии, тоже Джона Брюстера, имел скромные способности к живописи, но, судя по размаху выставки, был весьма востребованным художником. В зале царили тишина и спокойствие, и, если не считать охранника в углу, я находился в нем один. Поэтому ощущение затишья, излучаемое, как мне казалось, чуть ли не всеми портретами, только усиливалось. Несомненно, его подчеркивали статичные позы моделей и приглушенный колорит всех работ, написанных на деревянных досках, но было и что-то посущественнее, что-то, почти ускользающее от формулировок: дух герметичной замкнутости. Каждый портрет представлял собой изолированный мир – со стороны виден, но внутрь не попасть. Заметнее всего это было в многочисленных детских портретах: с каким самообладанием все держатся; телосложение инфантильное, одежда – часто с причудливой отделкой, но лица, без единого исключения, серьезны, даже серьезнее, чем у взрослых – умудренность, ничуть не подобающая столь нежному возрасту. Каждый ребенок стоял в позе, больше приличествующей куклам, а под пристальным взглядом пробуждался к жизни. Это действовало на нервы. Разгадка, обнаружил я, состояла в том, что Джон Брюстер был полностью лишен слуха, и многие дети, чьи портреты он писал, – тоже. Некоторые из них учились в «Коннектикутском доме воспитания и просвещения глухонемых», основанном в 1817 году, – первой в стране школе слабослышащих. Брюстер сам провел там три года в качестве великовозрастного ученика – как раз когда разрабатывали язык, впоследствии названный «амслен» – американский язык жестов.

Созерцая безмолвный мир перед собой, я припомнил массу романтических домыслов на тему слепоты. Мильтон, Блайнд Лемон Джефферсон, Борхес, Рэй Чарльз – все эти имена ассоциируются с феноменальной остротой восприятия и гениальностью; считается, что лишиться физического зрения – значит обрести способность к ясновидению. Одна дверь закрывается, зато открывается другая, более важная. Многие считают слепоту Гомера чем-то вроде канала связи с астралом, кратчайшим путем к дару памяти и дару прорицания. В мои детские годы в Лагосе был слепой странствующий бард, перед чьей духовной одаренностью люди просто благоговели. Когда он пел свои песни, у всех слушателей оставалось впечатление, что, услышав его, они загадочным образом прикоснулись к чему-то непостижимому – или оно к ним прикоснулось. Я его один раз видел, на переполненном рынке в Оджулегбе, в начале восьмидесятых. Видел издали, но помню (или воображаю, что помню) его большие желтые глаза со зрачками серого – от кальцинированных бляшек – цвета, жутковатое выражение его лица, его одежду – широченную грязную накидку. Пел он жалобным высоким голосом на йоруба – глубокий, изобилующий пословицами текст, уразуметь который я не поспевал. Позднее я вообразил, что разглядел вокруг него что-то вроде ауры, духовную обособленность, побуждавшую всех, кто его слышал, доставать кошельки и класть хоть несколько монеток в миску в руках мальчишки-поводыря.

Такой нарратив сложился вокруг слепоты. С глухотой всё иначе: ее, как в случае одного из моих двоюродных дедушек, часто считали всего лишь несчастьем. Только в этот миг мне пришло в голову, что с многими глухими обращаются, словно с умственно отсталыми; даже английское словосочетание deaf and dumb [12] не только описывает физиологические особенности, но и имеет уничижительный смысл.

Стоя перед портретами Брюстера – мой ум на время притих, – я рассматривал эти картины как свидетельства безмолвного диалога художника с моделью. Кисть, нанося краску на доску или холст, почти бесшумна, и какая великая умиротворенность осязаемо чувствуется на работах великих мастеров недвижного покоя – у Вермеера, Шардена, Хаммерсхёя. «Безмолвие еще глубже», – подумал я, стоя в зале один, «когда в персональном мире художника царит всеохватная тишина». Брюстер – что отличает его от вышеперечисленных художников – не прибегал к таким приемам, как взгляд искоса или светотень, чтобы передать беззвучность своего мира. Лица хорошо освещены, изображены в фас, но всё равно тихие.

У окна на третьем этаже я замешкался, глянул наружу. Воздух стал из серого синим, а день перетек в ранний вечер. Одна картина позвала меня обратно в зал – портрет ребенка с птичкой на синем шнурке. В ее палитре преобладали типичные для Брюстера приглушенные оттенки, но были два исключения – шнурок цвета электрик, перечеркивающий плоскость картины, словно настоящий электрический разряд, и черные туфли ребенка – насыщенно-черное пятно, не имевшее аналогов в этом зале. Птичка символизировала душу ребенка, совсем как у Гойи на портрете несчастного Мануэля Осорио Манрике де Суньиги в возрасте трех лет. А с картины Брюстера ребенок смотрел на нас из 1805 года, безмятежно и с неземной отрешенностью. Он, в отличие от многих других моделей Брюстера, на слух не жаловался. Что, если портрет – талисман, оберегающий от смерти? В те времена каждый третий не доживал до двадцати лет. Уж не попытка ли это навести на ребенка чары, чтобы он цеплялся за жизнь так же крепко, как сжимает шнурок? Фрэнсис О. Уоттс, изображенный на картине, действительно выжил. Пятнадцати лет поступил в Гарвард, стал юристом, женился на Кэролайн Годдард, своей землячке по городу Кеннебанкпорт в штате Мэн, впоследствии стал президентом Христианской ассоциации молодых людей [13]. И, наконец, ушел из жизни в 1860 году, спустя пятьдесят пять лет после того, как художник написал его портрет. Но в мгновение, запечатленное на картине, – а следовательно, вовеки – это маленький мальчик с синим шнурком, привязанным к лапе птички, мальчик в белом платьице с тщательно выписанной кружевной оборкой.

Брюстер, родившийся лет за десять до подписания Декларации независимости, вел жизнь странствующего художника, путешествуя в поисках заказов между Мэном, родным Коннектикутом и востоком штата Нью-Йорк. Умер, совсем немного не дожив до девяноста. Происхождение из кругов федералистской элиты (его предки прибыли в 1620 году на «Мэйфлауэре») открывало перед ним двери солидных и состоятельных заказчиков, но ввиду глухоты он был в обществе чужим, и картины пронизаны тем, чему его научило долгое молчание: в них есть и сосредоточенность на своих мыслях, и умение остановить время, и остроумие без навязчивости. На картине под названием «Одну туфельку сняла», околдовавшей меня с первого взгляда, шнурок правой туфли, аккуратно завязанный бантиком, перекликается со звездочками узора на полу. Другую туфлю девочка держит в руке, а вокруг пятки и пальцев босой левой ножки видны pentimenti [14] красных тонов. Девочка – вся самообладание, как и остальные брюстеровские дети – смотрит на зрителя с вызовом: мол, только посмей усмехнуться.

Перед этими картинами я потерял счет времени, с головой погрузился в их мир, словно вся толща лет, отделяющих меня от них, испарилась; потом-уто, когда охранник подошел сообщить, что музей закрывается, я обнаружил, что разучился говорить, и просто встретился с ним взглядом. А когда в конце концов я спустился по лестнице и вышел из музея, мне казалось, что я вернулся на Землю из каких-то дальних далей.

Дорожное движение на Шестой авеню, где состязались в нахальстве гладиаторы часа пик, резко контрастировало с местом, где я только что побывал. Дождь возобновился и теперь сбегал по отвесным бокам стеклянных зданий могучим потоком – ни дать ни взять жидкое, струящееся зеркало; поймать такси удалось далеко не сразу. А когда наконец-то удалось, передо мной вдруг выскочила какая-то женщина и сказала, что торопится: «Вас не затруднит уступить мне такси?» – «Нет, – почти заорал я (удивившись звуку собственного голоса), – затруднит и даже очень». Я стоял под дождем уже десять минут, и мне было не до рыцарства. Сел в такси, и таксист немедленно спросил: «Куда?» Наверно, по моему лицу казалось, что я заблудился. Я попытался припомнить свой домашний адрес. Со сложенного зонта капала на коврик вода, и я подумал о портрете, на котором Брюстер запечатлел молоденькую девушку по имени Сара Принс, глухую, у пианофорте – инструмента, который не могли слышать ни художник, ни модель: самого тихого на свете пианино. Вообразил, как она проводит рукой по клавишам, но отказывается по ним ударять. Когда адрес, откуда-то просочившись, вернулся в мою память, я назвал его таксисту и спросил:

– Что ж, как у вас дела, брат?

Таксист закаменел, глянул на меня в зеркало.

– Нехорошо, совсем нехорошо, знаете ли, вы не поздоровались, когда ко мне сели, – нехорошо вы со мной. Алё, я тоже африканец, такой же, как вы, зачем вы так?

Его глаза в зеркале держали меня под прицелом. Я растерялся. Сказал:

– Мне очень жаль, что так получилось, я кое о чем задумался, не обижайтесь… эээ… брат, как у вас идут дела?

Он молча уставился на дорогу. Если честно, я ни в чем не раскаивался. Я не собирался общаться с теми, кто мне навязывается, – настроение не то. В такси царило молчание, и, пока мы ехали по Вест-Сайду на север вдоль Гудзона, река и небо слились в сплошную пелену темного тумана, горизонт исчез. Свернув с хайвея, мы застряли в пробке на перекрестке Бродвея и 97‑й. Водитель включил радио – ток-шоу, люди громко спорят на темы, которые меня ничуть не волнуют. Меня переполнял гнев, выбивающий из душевного равновесия, – обида оттого, что мою безмятежность разорвали в клочья. Наконец пробка рассосалась, но радио продолжало извергать вздор. Таксист завез меня не туда – до моего дома оставалось еще несколько кварталов. Я попросил его исправить ошибку, но он заглушил мотор, выключил счетчик и сказал: «Нет, приехали». Я расплатился с ним, прибавив стандартные чаевые, и пошел домой пешком под дождем.

4

На следующий день, снова пересекая Овечий Луг, – направляясь кружным путем на поэтический вечер в «92‑стрит Уай» [15], – я обратил внимание на густую листву: окрасившись в яркие оттенки, она умирала – и услышал, как под ее покровом зовут и ждут ответа воробьиные овсянки-белошейки. Недавно был дождь, и ошметки облаков, насквозь пронизанные светом, отбрасывали тень друг на друга; клены и вязы пока стояли в полном убранстве. Пчелиный рой, зависший над самшитовой живой изгородью, пробудил в памяти некоторые эпитеты Олодумаре, верховного божества йоруба: тот, кто превращает кровь в детей, тот, кто восседает в небе, словно туча пчел.

Из-за дождя многие отказались от привычки бегать по вечерам, и парк почти обезлюдел. Вот природный грот, образованный двумя большими скалами: я зашел внутрь и присел – казалось, меня вела чья-то невидимая рука – на кучу гравия. Улегся, положил голову на скалу, прижался щекой к ее сырой, шершавой поверхности. Кому-нибудь наблюдавшему издали моя фигура наверняка показалась бы нелепой. Пчелы над самшитом поднялись всей тучей и исчезли внутри дерева. Спустя несколько минут дыхание вернулось в норму, межреберные всхлипы прекратились. Я медленно встал, попытался привести в порядок одежду, отряхивая с брюк и свитера травинки и грязь, оттирая с ладоней пятна глины. Небо догорало, и сверху просачивалась лишь единственная струйка синевы – вон там, на западе между домами.

Я ощутил какой-то сдвиг в отдаленной суете города; день подошел к концу; люди разбредаются по домам или выходят на работу в вечернюю смену, в тысячах ресторанных кухонь готовятся к ужину, а в окнах квартир уже замерцали ласковые желтые огоньки. Я поспешил пpочь из парка, перешел Пятую авеню, Мэдисон, Паркавеню, на Лексингтон-авеню свернул и зашагал на север; в лекционном зале, едва мы расселись по местам, нам представили поэта. Он был поляк, одет в коричневое и серое, относительно молодой, но с белоснежными, сияющими, как нимб, волосами. Под громовые аплодисменты подошел к ораторской кафедре и сказал: «В этот вечер я не хочу говорить о поэзии. Я хочу говорить о гонениях, если вы позволите поэту такую вольность. Как нам понять коренные причины гонений, особенно когда объект этих гонений – некое племя, раса или культурная общность? Для начала расскажу вам одну историю». Поанглийски он говорил свободно, но из-за сильного акцента, протяжных гласных и раскатистых «р» казалось, что он запинается, словно перед произнесением мысленно переводит каждую фразу. Он вскинул голову, оглядывая полный зал, рассматривая всех и никого конкретно, и в его очках отразились софиты, создав иллюзию, будто оба глаза заклеены белым пластырем.

На той же неделе, после трудного дня в стационаре – в тот день я обостренно реагировал на больничные флуоресцентные лампы и больше обычного досадовал на бумажную возню и досужие разговоры – меня взял в тиски рецидив хандры, на сей раз более продолжительный. Психиатрическая ординатура считается не самой изнурительной по сравнению с некоторыми другими специализациями – мой опыт это подтверждает, – но у нее свои, специфические сложности. Иногда психиатры переживают из-за того, что у них нет изящных решений, имеющихся в арсенале хирургов и патологоанатомов, иногда утомляешься от того, что в любую минуту обязан проявлять душевную собранность и зоркое внимание к эмоциям – иначе обследование невозможно. «Единственное, что оживляет долгие часы на дежурствах или в кабинете, – заключил я, додумав мысль до конца, – доверие пациентов ко мне, их беспомощность, их надежда, что я помогу им выздороветь».

В любом случае, теперь – в отличие от первых дней работы в больнице – я уже не предавался долгим размышлениям о пациентах: обычно задумывался лишь накануне планового приема, а на обходах часто был вынужден заглядывать в историю болезни, чтобы припомнить хотя бы основные вехи данного клинического случая. В этом смысле мои размышления о М. вне больничного городка были исключением из правил; М., как и В., принадлежал к числу тех редкостных пациентов, чьи проблемы я не убирал в мысленный архив, выходя на улицу. Тридцати двух лет, недавно развелся, бредовое расстройство. В недели обострений медикаменты, по-видимому, почти не действовали.

Намек на зиму просквозил в воздухе, когда я начал было переходить Бродвей и на миг замер под взглядами желтоглазых машин: они, припав к земле, стояли плотными рядами на перекрестке. Было начало шестого, стремительно смеркалось. Здания больничного комплекса высились плечом к плечу на фоне угольно-черного неба, все люди вокруг были в куртках на подкладке и вязаных шапках. На 168‑й улице я спустился в метро, сел в битком набитую «единичку» и поехал на юг. Перед глазами вновь проигрывалось сегодняшнее обследование М., и это так поглотило меня, что, когда поезд прибыл на «116‑ю», я лишь покосился на двери – а они открылись, постояли открытыми и закрылись. Вагон проплыл мимо моей станции, а я немедля попытался сообразить, что случилось. Я ведь не задремал. Наконец я пришел к выводу, что остался в вагоне намеренно, пусть и неосознанно. Это подтвердилось на следующей остановке, когда я снова не стал выходить – остался сидеть с чувством, что сам за собой наблюдаю, дожидаюсь, что же дальше. Казалось, в этом составе все поголовно одеты в черное или темно-серое. Одна необычайно рослая – шесть футов с гаком – женщина была в черной куртке, длинной черной плиссированной юбке и высоких, до колен, черных сапогах, и перепады цветовой насыщенности между элементами ее многослойного ансамбля напомнили мне виртуозные куски некоторых полотен Веласкеса, написанные черным по черному. Чернота ее одежды была так великолепна, что почти успешно отвлекала внимание от ее бледного, изможденного лица. В поезде все молчали и все, похоже, были незнакомы между собой. Казалось, тут все мы только и делаем, что вслушиваемся в лязг поезда на рельсах. Светильники горели тускло. Тогда-то мне стало ясно, что я не поеду прямо домой – теперь уже не поеду.

На 96‑й улице я пересел на «двойку» – экспресс, как раз подошедший к платформе. Этот вагон был освещен ярко. Напротив сидел мужчина в куртке тыквенного цвета, а рядом – женщина в лазурном пуховике и полосатых перчатках. В этом составе некоторые разговаривали между собой – негромко, без тени экспрессивности, но даже это заострило мое внимание на мрачности того, предыдущего поезда. Возможно, яркий свет разрешал людям открыться миру. Мой сосед справа ушел с головой в роман Октавии Батлер «Родня», а его сосед справа, рыжеволосый, сидел выдвинувшись в проход и читал «Уоллстрит Джорнэл». Природа наделила его свирепыми чертами лица, и он походил на горгулью, но, когда выпрямился, оказалось, что профиль у него красивый. На 42‑й улице вошел мужчина в костюме в тонкую полоску, с книгой под названием «Вы ДОЛЖНЫ прочесть эту книгу!». Книга в его руке была раскрыта, но он, войдя и остановившись между лавками, неотрывно уставился в пол, в одну точку. И смотрел на нее долго-долго. Раскрытую книгу держал перед собой, но не прочел в ней ни строчки. В конце концов, выходя на «Фултон», он закрыл книгу, заложив страницу пальцем. На «Уоллстрит» вошла целая толпа – вероятно, поголовно работники финансовой сферы, – но никто не вышел. На этой станции, когда двери уже закрывались, я встал и выскользнул из вагона. Двери за моей спиной закрылись, и, пока перед моим мысленным взором всё еще мельтешила эта выборка типичных зацикленных на себе горожан, я обнаружил, что стою на платформе в полном одиночестве.

Я ступил на эскалатор и, поднявшись на второй ярус станции, увидел, что потолок – высокий, белый, представляющий собой череду соединенных между собой сводов – постепенно открывается взору: точнее, он походил на складной – наполовину сложенный – купол. Раньше я никогда не бывал на этой станции и поразился ее замысловатой отделке – я-то ожидал, что в Нижнем Манхэттене все станции метро убогие, сляпанные наспех, что на них нет ничего, кроме облицованных кафелем тоннелей и узких выходов. На секунду заподозрил, что величественный зал, возникший сейчас передо мной на «Уоллстрит», – обман зрения. Вдоль зала высились двумя рядами колонны, в обоих торцах – стеклянные двери. Стекло, преобладание белого цвета в колорите, разнообразные высокие пальмы в горшках у подножия колонн: похоже на атриум бизнес-центра или оранжерею, но членение пространства на три части, причем центральная шире боковых, больше напоминает собор. Впечатление подчеркивали сводчатые потолки, навевая мысли о поздней английской готике, воплощенной в Батском аббатстве или в соборе в Винчестере, где опоры и колоннады устремляются ввысь, взбираясь на своды. Я вовсе не имел в виду, будто декор станции копировал каменные нервюры таких церквей. Сходство скорее в общем эффекте от тонко проработанной узорчатой поверхности – то ли в шахматную клетку, то ли имитирующей плетение; этакий гигантский ассамбляж из белого пластика.

Когда я углубился в зал, первое впечатление величественности исчезло – правда, впечатление масштабности сохранилось. Колонны, показалось мне теперь, отлиты из сломанных пластмассовых стульев, а потолок как будто бы кропотливо собран из белых деталей LEGO. Иллюзию пребывания внутри циклопического макета усиливали одинокие пальмы в горшках и немногочисленные группки людей, сидящих, как я видел теперь, с правой стороны, в боковом нефе. В этой части зала были расставлены круглые столики, и мужчины, устроившись там, играли в нарды. Стены зала были голые, и пространство – оно ведь замкнутое – полнилось эхом, когда изредка слышались голоса. Я предположил, что в разгар буднего дня здесь разыгрываются совсем другие сцены. А сейчас передо мной предстала панорама вечерней жизни: справа, в боковом нефе пять пар игроков, все чернокожие. По ту сторону, в другом длинном боковом нефе – еще одна пара мужчин, оба белые, играют в шахматы. Я прошел мимо игроков в нарды – почти все, судя по внешности, немолодые, а их апатичные, сосредоточенные лица и медлительность движений нисколько не изменили моего первого впечатления, будто вокруг меня – манекены в человеческий рост. Когда я вернулся в центральный неф, почти свободный от людского присутствия, какой-то мужчина – он в одиночестве бежал к эскалаторам метро – уронил портфель, и тот с оглушительным шумом грохнулся на пол. Мужчина опустился на колени, принялся собирать разлетевшиеся бумаги. Его широкое мышино-серое пальто-тренч раскинуло полы – казалось, он в викторианском платье со шлейфом.

Я вышел в дверь, ведущую прямо на Уоллстрит. На улице люди бродили туда-сюда, разговаривали по сотовым – по идее, собираются домой, но автомобилей не слыхать. Причина выяснилась тотчас: я увидел барьеры поперек улицы в обоих направлениях – то ли безопасность обеспечивают, то ли ведут дорожные работы. На протяжении нескольких кварталов, от перекрестка с Уильям-стрит, где я в тот миг стоял, до самого Бродвея, Уоллстрит отрезали от автомобильного движения и превратили в пешеходную зону; слышались только людские голоса и цоканье каблуков по мостовой. Я двинулся на запад. Прохожие покупали фалафель у торговца, припарковавшего свой фургон на перекрестке, или шагали поодиночке, по двое, по трое. Я увидел чернокожих женщин в темно-серых пиджаках и юбках, а также молодых, чисто выбритых американцев индийского происхождения. Миновав Федерал-Холл, оказался у застекленного фасада Нью-Йоркского спортивного клуба. По ту сторону стекла, в ярко освещенных залах – длинный ряд велотренажеров, и все заняты: мужчины и женщины в одежде из лайкры молча крутят педали и глазеют на тех, кто в сумерках шел с работы. У перекрестка с Нассау-стрит мужчина в шарфе и мягкой фетровой шляпе, перед мольбертом, пишет Фондовую биржу – в технике гризайль, на большом холсте. У его ног – стопка готовых картин, тоже в технике гризайль, – то же здание с разных точек. Я немного понаблюдал за его работой: как он набирает краску на кисть и аккуратно наносит белые блики на листья аканта на шести массивных коринфских колоннах Фондовой биржи. Само здание – а я, покосившись туда, куда смотрел художник, вгляделся повнимательнее – подсвечивала снизу череда желтых прожекторов, и оно словно бы левитировало.

Я пошел дальше, мимо Бродстрит и Ньюстрит, где заметил еще один спортклуб – этот назывался «Равноденствие», – где в окнах можно было увидеть лицом к лицу еще один ряд любителей фитнеса, и, наконец, достиг Бродвея, где Уоллстрит заканчивается и на перекрестке возвышается восточный фасад церкви Троицы. В первую минуту я опешил оттого, что на Бродвее автомобильное движение не прерывается. Перешел Бродвей и направился к входу в церковь: вдруг осенило, что надо зайти внутрь и помолиться за М. Он уже давно не в себе, но в нынешнем году, когда закончился бракоразводный процесс, ему резко стало хуже. Теперь он в полной власти бреда, если и разговаривает, то таким страдальческим голосом, что фразы, выговариваемые с сильным акцентом, словно наперегонки силятся покинуть скорбные катакомбы его сознания.

«Я ее не виню, – сказал он мне в тот день, – любая женщина поступила бы точно так же, я спалился, я спалился. Осторожнее надо было. Сейчас мне это не кажется смешным, но могу себе представить, другим покажется, могу себе представить, мои муки кому-то только смех. Сколько всего для них делаю, а для них мои муки – смех! И всё равно на мне лежит ответственность, больше дисциплины, еще больше, еще больше дисциплины, и если бы я старался соблюдать это правило, до сих пор был бы женат. Нет-нет, я ее не виню, и никого не виню, пусть что хотят, то и делают, но на мне лежит ответственность за весь мир, а никто из них не знает, каково ее нести. Видите ли, если я не наведу порядок, всё погибнет. Понимаете? Я не утверждаю, что я Бог, но я знаю, каково держать на плечах мир. Я – как тот мальчик с пальцем в дамбе [16], – казалось бы, делаю мало, но нужна полная сосредоточенность. От этого зависит всё, даже слов не могу подобрать, и я сам не рад этой ноше, эта ноша – почти как ноша Бога, но ее взвалили на такого человека… понимаете, в чем проблема, доктор? На такого человека, у которого нет могущества, – не то, что у Бога».

Ворота у фасада церкви заперты. Я пошел вдоль забора, вначале в северном направлении, а потом, не найдя входа и там, в южном. По бокам к церкви прилегало большое кладбище: белые могильные плиты, черные могильные плиты и несколько памятников, особо выделяется памятник Александру Гамильтону: «ПАТРИОТ, ОТЛИЧАВШИЙСЯ НЕПОДКУПНОЙ ПРИНЦИПИАЛЬНОСТЬЮ, ВОИН, ОТЛИЧАВШИЙСЯ ПОХВАЛЬНОЙ ОТВАГОЙ, ГОСУДАРСТВЕННЫЙ МУЖ, ОТЛИЧАВШИЙСЯ НЕПРЕВЗОЙДЕННОЙ МУДРОСТЬЮ, ЕГО ТАЛАНТАМИ И ДОБРОДЕТЕЛЯМИ БУДУТ ВОСХИЩАТЬСЯ ВОВЕКИ». Тут же значились дата – 12 июля 1804 года – и его возраст: сорок семь. Кроме Гамильтона – на самом деле он умер сорока девяти лет [17], от пулевого ранения, всего одно ранение получил на дуэли с Бёрром, – на Троицком кладбище погребены и другие известные люди. Рядом – надгробия, установленные в память о Джоне Джейкобе Асторе, о Роберте Фултоне, об аболиционисте Джордже Темплтоне Стронге: мемуары последнего о жизни города в конце XIX века я как-то видел на полке у моего друга. А еще – множество женщин, умерших на протяжении нескольких столетий с тех пор, как европейцы поднялись по Гудзону и обосновались на этом острове, Элиза, Элизабет, еще одна Элизабет – вот имена тех женщин. Одни умерли в преклонном возрасте, другие – в молодости, часто при родах, третьи – совсем маленькими, от детских болезней. Детей там похоронено много.

Свернув на Ректор-стрит, я вышел на Тринити-плейс, где церковную территорию огораживала старинная стена, а студеный воздух пах морем. Королевское разрешение на строительство церкви Троицы было выдано на излете XVII века; когда мореплаватели, особенно китобои, отправлялись в дальние плавания, прихожане церкви молились за них. И в ту же церковь моряки возвращались, если по Божьему благословению путешествие протекало благополучно и приносило барыш. Одной из многих привилегий, предоставленных Троицкой церкви в те годы, было право полной собственности на все суда, потерпевшие крушение близ Манхэттена, и всех китов, выбросившихся на его берега. Церковь стояла недалеко от воды. Вода подступала к ней близко со всех сторон, кроме северной. Я обошел вокруг церкви, разыскивая вход, думая о близости воды. Впоследствии я набрел на историю, поведанную голландцем-колонистом Антони де Хохесом в хронике достопамятных происшествий:

Марта 29‑го лета Господня 1647‑го здесь, в колонии, перед нами появилась какая-то рыба, и была она, как мы узрели, значительной величины. Явилась она из низовий и мимо нас проплыла вверх по реке довольно далеко, до песчаных отмелей, а под вечер вернулась обратно, снова мимо нас. Она была белоснежная, без плавников, круглотелая, изрыгала из головы воду вверх, совсем как киты или тунцы. Явление сие мы сочли престранным, потому что песчаных отмелей между нами и Манхэттеном много, а также потому что она была белоснежная, – таких никто из нас никогда не видал; а в особенности, надо сказать, потому что она проплыла двадцать миль в пресных водах, хотя ее стихия – наоборот, соленые воды. Что это значит, одному Господу Богу известно. Со всей определенностью скажу лишь, что я и почти все остальные жители смотрели на нее с великим изумлением. В тот же вечер, когда сия рыба появилась перед нами, у нас случилась первая с начала года гроза с громом и молнией.

Поселок Форт-Оранж, где де Хохес писал свою хронику, позднее переименуют в Олбани, когда британцы подчинят себе голландские владения в этой части Нового Света. Де Хохес записал, что в апреле того же года люди видели другого морского гиганта. Другой автор, путешественник Адриан ван дер Донк, зафиксировал два случая наблюдений таких существ, а также поведал о ките который в том же 1647 году выбросился на берег выше по течению Гудзона, в районе нынешнего города Трой. Тушу кита ободрали до костей, срезав ворвань, написал ван дер Донк, остов так и бросили вонять на берегу. Впрочем, для голландцев зрелище кита во внутренних водах или туши на берегу, если кит выбрасывался на сушу, было важным предзнаменованием; Де Хохес, проводя связь между присутствием кита и драматичными метеорологическими явлениями, рассуждает как типичный человек своей эпохи. Причем Де Хохес лицезрел редкостно зловещее знамение – ведь описанное им животное было, вероятно, альбиносом.

В XVII веке почти всякий голландский колонист в Новом Амстердаме и факториях выше по Гудзону слыхал, что в родных Нидерландах киты выбрасываются на берег частенько. В 1598 году пятидесятичетырехфутовый кашалот, выбросившийся на песчаную мель в Беркхее в окрестностях Гааги, агонизировал четверо суток, и за этот срок и последующие несколько недель вошел в легенды страны, стоявшей на пороге нового этапа своей истории. Беркхейского кита увековечили для потомков на гравюрах, извлекли из него коммерческую выгоду, а ободрав как липку, превратили в любопытный объект научных исследований. Современники с легкостью видели параллели между этим умирающим чудовищем и зверствами ненавистных испанских войск в герцогстве Клеве в августе того же года. С середины XVI по конец XVII века во Фландрии и на севере Голландии не меньше сорока китов выбросились на берег. В головах голландцев, старавшихся в то время не только разработать концепцию своей молодой республики, но и укрепить власть над Новым Амстердамом и другими зарубежными владениями, неотступно присутствовал образ кита, наделенный духовно-символическим смыслом.

Спустя приблизительно двести лет, когда некий молодой человек из окрестностей Форт-Оранжа спустился по Гудзону и обосновался на Манхэттене, он решил посвятить свое главное произведение левиафану-альбиносу. Писатель, одно время бывший прихожанином Троицкой церкви, дал книге заглавие «Кит»; подзаголовок «Моби Дик» появился только во втором издании. А теперь та самая Троицкая церковь не впустила меня – оставила на улице, на холодном ветру, задувающем с моря, не предоставила мне ни уголка для молитвы. Все ворота закрыты на цепочку, и я не изыскал ни способ попасть внутрь, ни человека, который мне бы помог. И потому, когда морской воздух принес мне успокоение, я решил отыскать дорогу к оконечности острова. «Хорошо бы, – подумал я, – немного постоять у уреза воды».

Когда я перешел улицу и углубился в узкий проулок на той стороне, весь мир как отрезало. Я странным образом утешился, обнаружив себя в полном одиночестве в самом сердце города. Проулок – а он ни для кого на свете, куда бы ни лежал путь, не был излюбленным маршрутом – состоял из кирпичных стен и заколоченных дверей, очертания теней были отчетливы, как на гравюре. Передо мной высилось громадное черное здание. Поверхность этой смутно различимой башни была матовой, черного цвета, всасывающего свет, – один в один цвет светопоглощающей ткани, – а само здание, резко очерченное, как геометрическая фигура, напоминало то ли тень, которая отделилась от отбрасывающего ее предмета, то ли силуэт, вырезанный из картона. Я зашагал по проулку, под строительными лесами, вблизи Темзстрит перешел Гринвич-стрит и дошел до Олбани-стрит, откуда увидел башню яснее, но всё еще в некотором отдалении. Черная плотная сетка закрывала ее целиком. С точки, где эта узкая, тихая улочка пересекается с Вашингтон-стрит, я увидел справа, примерно в одном квартале севернее от себя, громадное пустое пространство. Мне немедля пришло в голову самое очевидное объяснение, но я так же споро его отбросил.

Вскоре я оказался на Вест-Сайдхайвее. На «зебре» я был единственным пешеходом. Задние фонари автомобилей, преследуемые собственными алыми отражениями, убегали к мостам, ведущим с острова; справа был пешеходный мост, соединявший некое здание не с другим зданием, а с земной поверхностью. И снова то же самое пустое пространство, и теперь-то, приглядевшись, я все же признал очевидное объяснение верным: да это же руины Всемирного торгового центра! Место, сделавшееся метонимическим обозначением случившегося с ним несчастья; помнится, один турист спросил у меня дорогу к «девять-одиннадцать» – не к месту событий 11 сентября, а к самому 11 сентября, к дате, которая обратилась в камень, в разломанные бетонные плиты. Я подошел поближе. Это место было огорожено досками и металлической сеткой, но в остальном ничто не возвещало во всеуслышание о его значимости. На другой стороне хайвея мирная улочка с жилыми домами – под названием Саут-Энд, – а на ее углу ресторан. Над входом неоновая вывеска (я запомнил неон, но не название ресторана), и, заглянув в стеклянные двери, я увидел, что зал почти пуст. Посетителей мало, и, похоже, исключительно мужчины, и почти каждый за столиком, видимо, один. Я вошел, присел у стойки и заказал выпить.

Едва я допил пиво и расплатился, подошел какой-то мужчина и сел рядом со мной.

– Вы меня не узнаёте? – сказал он, подняв брови. – Я заметил вас в музее, неделю назад, в Музее народного искусства. – Наверное, я всё еще смотрел озадаченно, потому что он добавил: – Я работаю там охранником, и именно вас я там видел, правда?

Я кивнул, хотя воспоминания оставались смутными. Он сказал:

– Вот я и гляжу: лицо у вас знакомое.

Мы пожали друг другу руки, и он представился: «Кеннет». Темнокожий, лысый, с широким гладким лбом и аккуратно подстриженными тонкими усиками. Плечи и торс могучие, но ноги тонкие, как щепки, – прямо-таки оживший набоковский Пнин. На вид ему было лет тридцать восемь. Мы поболтали о том, о сем, но скоро он завел целый монолог, перескакивая с темы на тему; выговор у него был карибский. Он сказал, что родом с Барбуды, и удивился, что об этом острове я слыхал.

– Ох уж эти американцы, почти все они никаких мест не знают, кроме тех, что у них под боком, – сказал он. – Короче, я тут дожидаюсь друзей. Правда, приятное местечко? Как, вы здесь раньше не бывали?

Я покачал головой. Он спросил, откуда я, чем занимаюсь. Говорил скороговоркой, болтал без удержу.

– Одно время в Колорадо, – сказал он, – один мой сосед по квартире… он был нигериец. Его звали Йеми. Йоруба, по-моему, он был йоруба, а я… короче, я страшно интересуюсь африканской культурой. Вы йоруба?

Кеннет уже мне слегка поднадоел, и я мысленно взмолился: хоть бы отстал! Мне вспомнился таксист, который вез меня домой из Музея народного искусства: «Алё, я тоже африканец, такой же, как вы». Вот так и Кеннет мне тоже навязывался.

– Я раньше жил в Литтлтоне, но в университете учился в Денвере, проходил курс на степень ассоциата [18], – сказал он. – Литтлтон знаете, а? Бойня [19] случилась вскоре после моего приезда. Просто ужас! И то же самое вышло в Нью-Йорке – сюда я приехал в июле 2001‑го. Шиза, правда? Шиза, да и только – надо бы предостеречь следующий город, куда я соберусь переезжать, верно? Короче, эта работа в музее – знаете, работа как работа, просто временное занятие, работа приятная, но на самом деле мне хочется посвятить себя…

Кеннет продолжал говорить быстро, на автопилоте, но сам так и бурил меня глазами – карими с рыжим отливом. И тут до меня дошло, что его глаза задают вопрос. Вопрос сексуального характера. Я пояснил Кеннету, что должен встретиться с другом. Извинился, что не прихватил с собой визитки, сказал, что скоро снова приду в музей, как-то так. Покинул ресторан, снова вышел на Саут-Энд. Оттуда было уже недалеко до воды, и, шагая к береговой линии, я испытывал легкую жалость к Кеннету: такое отчаяние сквозило в его болтовне…

«Самый странный на свете остров, – подумал я, глядя в морскую даль, – замкнувшийся в себе остров, остров, откуда выдворили воду». Берег – всё равно, что панцирь краба, сквозь панцирь можно проникнуть лишь в отдельных, особо выбранных местах. Где в этом городе, стоящем на реках, человек может в полной мере почувствовать, что находится на речном берегу? Всё застроено бетонными и каменными зданиями, а миллионы обитателей крохотного лоскутка суши – без понятия, что там течет окрест. Вода – наподобие постыдной тайны, наподобие нелюбимой, отверженной дочери, зато за парками любовно ухаживают, не знают, чем им угодить, используют на все двести.

Я стоял на набережной и смотрел вдаль, на другой берег, вглядываясь в равнодушную ночь. Всё притихло, с берега Джерси напротив окликали огни. Пара бегунов почти бесшумно приблизилась ко мне и проплыла мимо. Вдоль улицы Саут-Энд, фасадами к воде, выстроились в ряд таунхаусы и магазинчики, и небольшая круглая беседка, заросшая кустами и лианами. Передо мной в отдалении, в глубине Гудзона витало еле слышное эхо старинных китобойных судов, и китов, и целых поколений ньюйоркцев – людей, выходивших на эту набережную то ли посмотреть, как текут в город широким потоком богатства и несчастья, то ли просто полюбоваться игрой света на воде. И сейчас здесь присутствовало каждое из этих былых мгновений – их след не изгладился. С места, где я стоял, Статуя Свободы казалась фосфорно-зеленой крапинкой на фоне неба, а позади нее – остров Эллис, лейтмотив бесчисленных мифов; впрочем, казенные учреждения на нем выстроили далеко не сразу, так что первые африканцы через остров не проходили (да и, в любом случае, они-то не были иммигрантами), а упразднили эти учреждения так давно, что для африканцев нашей эпохи – таких как Кеннет, таксист или я – остров этот уже ничего не значит.

Остров Эллис – символ в основном для европейских беженцев. Черные, «мы, черные», высаживались в более неприветливых портах; вот что теперь, в менее раздражительном настроении, я смог признать это в разговоре с самим собой, подразумевал таксист. Вот что он настырно требовал признать всех «братьев», которые ему встречались. Я пошел по набережной на север, вслушиваясь в дыхание воды. Навстречу шагали двое старичков в глянцевых спортивных костюмах, шаркая ногами и увлеченно беседуя. Отчего мне вдруг почудилось, что передо мной гости с другой стороны времени? Я на миг перехватил их взгляды, но их глаза не говорили ничего – разве только о банальной пропасти, отделяющей молодых от старых. Чуть севернее набережная становилась шире, вереница жилых домов обрывалась, и мне стал виден стеклянный атриум Всемирного финансового центра с разнообразными могучими оранжерейными растениями, придающими ему сходство с гигантским аквариумом. Прямо перед зданием была безмятежная маленькая бухта, где мирно качались на воде несколько яхт, одна – с вывеской «Манхэттенская школа парусного спорта». Я спустился по невысокой деревянной лесенке, вышел на пирс, прошел мимо яхт и дальше, на часть пирса, окруженную водой с обоих боков. По правую руку – бухта, по левую – река, и я повернул голову влево, окинул взглядом черную воду, россыпи огней Хобокена и Джерси-Сити: небо над ними черно. До меня долетали тихие причитания воды, из их шепота возникал жалобный голос М.

«Как я мог быть таким дураком: жена – американская турчанка, любовница – турчанка. Я ей всегда говорил: у меня в Анкаре дела, и это была правда, но она не знала, что у меня там еще и делишки; а той, другой, – ей я каждый месяц посылал по триста долларов; ловко устроился, или, лучше сказать, я раньше думал, что ловко. Я думал… Я вообще не думал. Однажды она написала и попросила прибавку – эти бабы, доктор, они сумасшедшие, сумасшедшие еще хуже меня – она хотела пятьсот. Нет, вы себе представляете? Каждый месяц – пятьсот, а моя жена сказала: письмо из Турции, посмотрю-ка, кто пишет моему мужу. Тут мне и конец пришел. Возвращаюсь домой, а она ждет – в одной руке письмо, в другой палка. Как я могу ее винить? Я думал этим, доктор, даже не знаю чем. И теперь у нас дома все об этом узнали. Я думал яйцами. Я вообще не думал. Из всего хорошего я сделал всё плохое, я разочаровываю Бога».

Его глаза переполнились слезами. Он не впервые рассказывал эту историю, не впервые принимался плакать, но всякий раз – как будто впервые. Всякий раз заново испытывал боль и облекал ее в драматичную форму. И, поскольку одна мысль тянет за собой другую, я, стоя там и глядя на реку, сам пережил какой-то свой, нежданный приступ, внезапный прилив томления и печали, но лицо, пришедшее на ум, лишь промелькнуло перед глазами. Прошло всего несколько недель, но время уже понемногу заживляло даже эту рану. Веяло холодом, но я еще какое-то время простоял на том месте. «Как легко было бы, – думал я, – спокойно соскользнуть здесь в воду и кануть в глубину…» Я опустился на колени, взбаламутил рукой Гудзон. Холодный, как лед. Все мы живем здесь, сознательно не замечая этой воды, стараясь обращать как можно меньше внимания на две черных вечности, между которыми вклинивался наш тусклый проблеск света. Но наши обязательства перед этим светом – что с ними делать? Жить – наша обязанность перед самими собой. И это – то самое, о чем мы, доктора, так много говорим своим пациентам, то самое, о чем можно крайне мало сказать с позиций здравомыслия – распахивается и принимается само задавать вопросы нам. Я вытер руку об куртку, подышал на пальцы, согревая.

В радиусе крика от меня были всего два человека – двое мальчишек наверху, на набережной, подростки лет шестнадцати со скейтами. Увлеченно катались. Один снова и снова спрыгивал с низкого пандуса, причем при взлете и посадке колеса клацали, а другой, тоже на скейте, мчался вслед с видеокамерой, держа ее низко, почти на уровне щиколоток, сопровождаемый лучом света от ее лампочки. Мимо проехал охранник на гольфкаре, сделал мальчикам предупреждение насчет прыжков. Они почтительно стояли перед ним и слушали; казалось, он их пристыдил. Но едва он отъехал, прыжки возобновились.

Поодаль от воды, на площади за Всемирным финансовым центром, был небольшой, наполовину огороженный участок с фонтаном, зарослями декоративного ковыля на клумбах и двумя мраморными стенами – одна выше другой. На стенах какие-то надписи, на той, что пониже, – табличка: В ПАМЯТЬ О СОТРУДНИКАХ ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, РАССТАВШИХСЯ С ЖИЗНЬЮ ПРИ ИСПОЛНЕНИИ ОБЯЗАННОСТЕЙ, СЛУЖА НАРОДУ ГОРОДА НЬЮ-ЙОРК. На другой стене был список: десятки имен. Первая строка – на самом верху: ПАТРУЛЬНЫЙ ДЖЕЙМС КЭХИЛЛ, 29 СЕНТЯБРЯ 1854. И дальше в том же духе, год за годом, запись за записью: звание, имя, дата смерти; осенью 2001‑го – ожидаемое, душераздирающее множество имен, а за ними – еще несколько, имена тех, кто погиб в последующие годы. А еще ниже – огромная незаполненная гладь отполированного мрамора, поджидающая тех ныне живущих, кто умрет в полицейской форме, а также пока не рожденных – тех, кто появится на свет, вырастет, пойдет служить в полицию и погибнет при исполнении обязанностей.

За площадью, на той стороне Вест-Сайдхайвея, огромные здания торгового квартала выстроились у незримой границы, словно животные на водопое, – теснят друг друга, но остерегаются вырваться вперед. Граница обозначала пределы гигантской строительной площадки. Я подошел ко второму надземному переходу – прежде он соединял Всемирный финансовый центр со зданиями, находившимися на том пресловутом месте. До этой минуты я был одиноким путником, но из Всемирного финансового центра толпой повалили люди, мужчины и женщины в темных костюмах, в том числе группа молодых японцев, явно высокооплачиваемых специалистов – они пронеслись мимо, оставляя шлейф из своих быстрых разговоров. Над их головами я увидел – уже в третий раз за вечер – яркие огни спортзала с рядами велотренажеров: в данном случае окна выходили на стройплощадку. Интересно, какие мысли посещают клиентов зала, когда, крутя педали, напрягая силы, они выглядывают наружу? Поднявшись наверх, я смог увидеть то же самое, что и они: вглубь стройплощадки тянулась длинная эстакада, а в котловане было три или четыре трактора вразброс – на этой циклопической площадке они казались крохотными, игрушечными. Чуть ниже уровня мостовой внезапно блеснул зеленый металл – промелькнул поезд метро, не защищенный от стихий в месте, где его маршрут пересекал стройплощадку: колея – гневно набухшая вена на шее 9/11. За стройплощадкой обнаружилось здание, уже виденное мной в тот вечер, – то самое, закутанное в черную сетку, загадочное и суровое, как обелиск.

На мосту было полно народу. На опорах висела яркая реклама всяческих достопримечательностей Нижнего Манхэттена. ПОКАЖИТЕ СВОИМ ДЕТЯМ, ГДЕ ВЫСАЖИВАЛИСЬ ПРИШЕЛЬЦЫ, – зазывал остров Эллис. Музей американских финансов предлагал: ВЕРНИТЕСЬ В ДЕНЬ, КОГДА У ФИНАНСОВОЙ АМЕРИКИ СЛУЧИЛСЯ РАЗРЫВ СЕРДЦА [20]. Музей полиции, не устоявший перед модой на низкопробные каламбуры, приглашал полюбоваться небом в клеточку и завести друзей в полосочку. Вокруг меня офисные работники трюхали своей дорогой, сгорбившись, глядя под ноги, все поголовно в черном и сером. Я чувствовал, что на меня косятся, – во всей толпе я один остановился посмотреть с моста на стройплощадку. Все остальные шли, глядя прямо перед собой, и ничто не отделяло их – ничто не отделяло нас – от тех, кто в день катастрофы находился на рабочих местах тут рядом, на другой стороне улицы. Сойдя по лестнице на Визистрит, мы оказались, как в тисках, между двумя заборами из металлической сетки: в этаком загоне, по которому мы, «совсем как животные», негаданно забрели на бойню. Но отчего даже с животными разрешают так обходиться? В самых неожиданных местах я начинал задаваться вопросами, над которыми билась Элизабет Костелло [21].

Но жестокое обращение – хоть с людьми, хоть с животными – не новость. Разница в том, что в наше время оно беспримерно хорошо организовано: в ход идут загоны, железнодорожные составы, бухгалтерские книги, колючая проволока, трудовые лагеря, газ. Плюс самый недавний вклад в прогресс – отсутствие мертвых тел. В день, когда у Америки случился разрыв финансового сердца, мертвые тела остались за кадром – за исключением тех, которые, пока еще живые, выпадали из окон [22]. Над израненным берегом нашего города реяли плотной стаей истории с беспроигрышным коммерческим потенциалом, но изображения мертвых тел оказались под запретом. Они смутили бы душевный покой. Я шел по загону дальше, вместе с офисными работниками.

Что ж, это было не первый случай, когда в этой географической точке что-то изгладили бесследно. До строительства башен здесь была целая сеть улочек, где кипела жизнь. Робинзон-стрит, Лоренс-стрит, Колледж-плейс: в шестидесятых их сровняли с землей, освобождая место для зданий Всемирного торгового центра, и теперь все они позабыты. Исчезли также старый Вашингтонский рынок, действующие пристани, торговки рыбой, анклав сирийских христиан, возникший здесь в конце XIX века. Сирийцев, ливанцев и прочих выходцев с Леванта вытеснили за реку, в Бруклин, где они пустили корни на Атлантик-авеню и в Бруклин-Хайтс. А еще раньше? Какие тропы племени ленапе погребены под обломками? Стройплощадка – палимпсест, да и весь город – тоже: написан, стерт, переписан заново. Здесь обитали люди задолго до того, как началось плавание Колумба, задолго до того, как в проливах бросили якоря корабли Верраццано, задолго до того, как вверх по Гудзону поднялся чернокожий португальский работорговец Эштеван Гомеш; население жило себе, строило дома и ссорилось с соседями задолго до того, как голландцы придумали, как нажиться на богатствах острова – превосходной пушнине и корабельных рощах, на этой тихой гавани. Целые поколения торопливо протискивались сквозь игольное ушко, и я, один из толпы тех, кто пока разборчиво начертан на страницах города, спустился в метро. Мне хотелось нащупать нить, которая соединяет меня и мою роль во всех этих историях. Где-то близ воды, твердо держась за все свои познания о жизни, мальчик вновь поднялся в воздух, отрывисто клацнув колесами.

5

Еще летом – в день, когда мы ездили в Куинс с организацией из приходской церкви Надеж (организация называется «Гостеприимные» [23]), – я впервые сообразил, что объединяет Надеж с другой, с той, кого я знал когда-то. Та, другая затерялась в моей памяти больше чем на двадцать пять лет; внезапно припомнить ее и тотчас понять, что у них общего, – нешуточное потрясение. Должно быть, я уже несколько дней бессознательно подбирался к разгадке, но общее звено подсказало ответ. О той, другой девочке, чье имя позабылось, чье лицо почти стерлось из памяти, о девочке, от которой в сознании сохранялся только образ хромоты, я так и не рассказал Надеж – даже словом не обмолвился. С моей стороны это не обман: все любящие знают друг друга обрывочно, и им этого довольно.

У той девочки проблема была куда серьезнее, чем у Надеж. Полиомиелит иссушил ее левую ступню, превратив во что-то вроде исковерканной культи, и при ходьбе она подволакивала ногу. Шарнирный стальной ортез облегал ее левый локоть – поддерживал руку при движении. Глядя, как она идет по спортплощадке нашей начальной школы, я испугался, что мальчишки станут над ней насмехаться; такова была моя первая инстинктивная реакция – порыв рыцаря, защитника. Мы учились в одном классе, но теперь я почти не помню, о чем мы разговаривали, – три или четыре раза поговорили. Мне импонировало, что она в ладу с самой собой, импонировало, что в сидячем положении она становилась такой же, как другие дети, – собственно, она была редкостно умна. Возможно, она стала бы лучшей ученицей в нашем классе, если бы в нем осталась, но родители забрали ее из нашей школы и перевели в другую. После первых двух недель я больше никогда ее не видел. И только в той поездке с «Гостеприимными», когда Надеж вышла из автобуса в Куинсе, я разглядел сходство, эхо – так пророк Илья отдается эхом в Иоанне Крестителе: два человека, разделенные временем и вибрирующие на одной частоте; только тогда я вспомнил, что, когда нам обоим было лет восемь или девять, воображал свою будущую жизнь с той, другой девочкой: впервые предавался таким мыслям и, естественно, понятия не имел, в чем на самом деле состоит совместная жизнь.

Тогда я видел себя взрослым мужчиной: видел, что оберегаю ее примерно так, как, допустим, домашнего питомца, что мы обзаводимся кучей детей, – а вот о периоде жениховства не думал. По-моему, я тогда даже не знал такого понятия. Надеж не возбуждала во мне жалости, в отличие от той девочки в былые времена. Хромота была лишь визуальной подсказкой, в случае Надеж – едва заметной, почти не создававшей неудобств, разве что слегка уязвлявшей ее тщеславие. Иногда, по словам Надеж, хромота даже оставалась незаметной, если надеть ортопедическую обувь. Что-то там с бедром, Надеж сделали операцию – лет в семнадцать-восемнадцать, запоздало. Надо было бы сделать намного раньше, но, по крайней мере, операция избавила Надеж от хронических болей.

Мы ехали по мосту Трайборо, назад в Гарлем, когда она рассказывала об этом, опустив голову на мое плечо. У меня мысли разбрелись в разные стороны: я думал о ней, и о той девочке, и о молодом парне, с которым долго беседовал в тот день. С «Гостеприимными» я поехал по приглашению Надеж; она обмолвилась о намеченной поездке, и я подумал, что это интересный способ узнать Надеж получше. Ее церковь два раза в месяц организовывала визиты в центр временного содержания в Куинсе, куда отправляют нелегальных иммигрантов. Я выказал интерес и, когда Надеж позвала меня в следующее воскресенье составить ей компанию, согласился. Встретился с ней и остальными – разношерстной группой правозащитников и набожных прихожанок – в комнате в полуподвале собора. Священник, благословивший наш визит, был босиком: перенял этот обычай на берегах Ориноко, где много лет служил в сельском приходе. Надеж сказала, что он разулся из солидарности с крестьянами, своими духовными детьми, но даже в Нью-Йорке, чтобы не дать себе и всем забыть о лишениях этих крестьян, продолжает обходиться без обуви. Я спросил, уж не марксист ли он, но Надеж сказала, что не знает. Босоногий священник не поехал с нами в Куинс. В день, когда я участвовал в поездке, туда по большей части отправились женщины, у многих на лицах выражалась легкая блаженная отрешенность – типичная мина доброхотов. Мы ехали на арендованном автобусе той же дорогой, которой обычно добираешься с Верхнего Манхэттена в аэропорт Ла-Гуардия, и только через час, потолкавшись в пробках, прибыли в Саут-Джамейку.

Дело было в начале лета, но картина открывалась мрачная: в ландшафте преобладали заборы из колючей проволоки, припаркованные автомобили и покинутые бульдозеры. Примерно в миле от аэропорта мы въехали в промзону, где сорняки прорастали сквозь дорожное покрытие и покрывали, словно косматая шерсть, открытые дренажные канавы, а все здания были, похоже, сборные, обшитые алюминиевым сайдингом – их словно нарочно подбирали под уродливый пейзаж. Проезжая тут раньше по пути в аэропорт, я непременно их видел – все эти постройки на дальнем конце асфальтированного поля: несколько самых больших служили ангарами или ремонтными цехами. Но если я и видел их мельком, то столь же мгновенно позабыл; казалось, они специально спроектированы таким образом, чтобы привлекали поменьше внимания. Как и сам центр временного содержания – длинная серая металлическая коробка, одноэтажное здание, переданное под управление подрядчика – частной фирмы «Уэкенхат», – под юрисдикцией министерства внутренней безопасности. Наш автобус затормозил на огромной парковке позади этого здания.

Тогда-то я и разглядел, что у Надеж неровная походка. В каком-то смысле – впервые разглядел Надеж по-настоящему: косые лучи вечернего солнца, мерзостный ландшафт с колючей проволокой и растрескавшимся бетоном, автобус, похожий на отдыхающего зверя, то, как Надеж изгибала тело, компенсируя свой изъян. Завернув за угол, мы подошли к фасаду железного здания, где увидели большую толпу: все стояли в длинной очереди. Люди держали в руках пластиковые пакеты и небольшие коробки, а у головы очереди охранник громко объяснял супругам, которые, похоже, в английском были не сильны, что для свиданий пока не время – до начала еще десять минут. Охранник делал из своего раздражения целый спектакль, а пара смотрела одновременно пристыженно и недовольно. «Гостеприимные» встали в ту же очередь, состоявшую, похоже, из недавних иммигрантов: африканцев, латиноамериканцев, выходцев из Восточной Европы, азиатов. Иначе говоря, из тех, кто имел причины навещать кого-то в центре временного содержания. Немолодой мужчина кричал в сотовый телефон по-польски. Дул прохладный ветер, скоро превратившийся в холодный. Двадцать пять минут очередь не двигалась, потом стронулась с места, и мы, каждый в свой черед, предъявили документы, прошли через рамку металлодетектора, и нас проводили в зал ожидания. По-видимому, все, кроме «Гостеприимных», пришли повидать родственников. Надзиратели – здоровенные, скучающие, грубые, даже не притворявшиеся, что работа им нравится, – препровождали посетителей, по шесть человек кряду, в двери за постом охраны на сорокапятиминутные свидания. Ожидавшие своей очереди в основном молчали, глядя в пространство. Никто ничего не читал. В зале ожидания – точь-в-точь чистилище – не было окон, горели яркие люминесцентные трубки: казалось, они высасывают из помещения последний воздух. Я вообразил, как снаружи, над бетонной пустошью, заходит солнце.

Надеж уже исчезла за внутренними дверями. Она приехала в центр не первый раз, двух задержанных навещала регулярно – женщину и мужчину. Она попросила о свиданиях с обоими, назвав их имена. Я вошел со следующей группой: нам предстояло повидаться с задержанными, отобранными для нас администрацией. Зал свиданий был обставлен, как и следовало ожидать, кое-как: ряд узких кабинок, каждая посередине разделена листом плексигласа, с обеих сторон стулья, на уровне лица в перегородке – дырочки. Мужчина, усевшийся напротив меня, улыбнулся широко, белозубо. Молодой, в оранжевом комбинезоне, как и все остальные задержанные. Я представился, и он сразу же улыбнулся и спросил, не африканец ли я. Он был хорош собой, выглядел потрясающе – таких красавцев я никогда в жизни не видывал. Изящные скулы, темная, ровная кожа, а белки глаз такие же ослепительные, как и его белые зубы.

Первым делом он спросил (возможно, зная, что я приехал с «Гостеприимными»), христианин ли я. Я замялся, а потом сказал: «Предполагаю, да». – «О, – сказал он, – я рад этому, потому что я тоже христианин, я верующий в Иисуса. Итак, вы будете за меня молиться? Помолитесь, пожалуйста». Я сказал, что буду за него молиться, и начал расспрашивать, как живется в центре временного содержания. «Не так плохо, не так плохо, как могло бы быть, – сказал он. Но я от всего этого устал, хочу, чтобы меня выпустили. Я здесь уже больше двух лет. Двадцать шесть месяцев. Они только что закончили с моим делом, и мы подали апелляцию, но ее отклонили. Теперь меня отправляют обратно, но дату не сказали – всё это ожидание, ожидание».

Говорил он не самым печальным тоном, но был разочарован – это я заметил. Он устал надеяться, но в то же время, казалось, был бессилен погасить свою сердечную улыбку. В каждой его фразе сквозила некая кротость, и он торопливо принялся рассказывать, как так вышло, что он оказался под замком в этой большой железной коробке в Куинсе. Я поощрял его, просил прояснить детали, со всем сочувствием, на какое только способен, выслушивал историю, которую ему слишком долго пришлось держать при себе. Он был хорошо образован, по-английски говорил без заминки, и я его не перебивал – пусть говорит. Он слегка понизил голос, придвинулся к стеклу и сказал, что в детстве название «Америка» никогда не было для него чем-то по-настоящему далеким. В школе и дома его учили, что у Америки с Либерией особые отношения, как у дяди с любимым племянником. Даже у названий было фамильное сходство: Либерия, Америка, по семь букв, три буквы совпадают. Америка твердо угнездилась в его мечтах, была в абсолютном центре его грез, и, когда началась война и всё стало рушиться, он был уверен, что придут американцы и всё уладят. Но этого не произошло; американцы по каким-то своим соображениям не решились прийти на помощь.

Его зовут Саиду, сказал он. Его школу – она была около бывшего отеля «Дюкор» – в 1994 году обстреляли из пушек, и она сгорела дотла. Через год его сестра умерла от диабета: в мирное время эта болезнь не стала бы для нее смертельной. Его отец как ушел в 1985 году, так и не вернулся, а его матери, торговавшей на рынке всякой мелочевкой, стало нечем торговать. Саиду пробирался сквозь мрак войны. Его много раз мобилизовывали носить воду для НПФЛ (Национального патриотического фронта Либерии), или рубить кустарник, или убирать с улиц трупы. Он свыкся с криками ужаса и внезапными клубами дыма, научился прятаться, когда приходили вербовщики от любой из конфликтующих сторон. Они донимали расспросами его мать, а она говорила им, что у него серповидно-клеточная анемия и он вот-вот умрет.

Его мать и тетю застрелили во время второй войны люди Чарльза Тейлора. Два дня спустя эти же люди вернулись и увели его в предместья Монровии. Он взял с собой чемодан. Вначале он думал, что эти люди заставят его воевать, но они выдали ему острую мотыгу, и он стал работать на каучуковой плантации, там работало еще человек сорок-пятьдесят. В лагере он увидел одного своего приятеля, мальчика, который когда-то лучше всех в их школе играл в футбол; правая рука этого мальчика была обрублена у запястья, культя уже зажила. А другие уже погибли, он видел трупы. Но именно вид этой культи на месте, где была кисть руки, потряс его; именно тогда он понял, что у него нет выбора.

В тот день он собрал вещи: футбольные бутсы, две запасные рубашки и все свои деньги – примерно шестьсот либерийских долларов. На дно потрепанного рюкзака положил свидетельство о рождении своей матери. Всё остальное высыпал из чемодана в канаву. Сам чемодан зашвырнул в кусты. Своего свидетельства о рождении у него не было – вот почему он взял свидетельство матери. Сбежал с фермы – в темноте дошел по шоссе один до самой Монровии. Возвращаться домой было нельзя, и он пошел к обгоревшим руинам своей школы около бывшего отеля «Дюкор» и там расчистил себе угол. Он подумал, что, если заснет, то, может быть, умрет. Эта мысль была ему внове и показалась приятной. Помогала заснуть.

Я вздрогнул от внезапного стука по плексигласу. Оказалось, ко мне подошел со спины надзиратель, сотрудник «Уэкенхата», а я, поглощенный историей Саиду, вздрогнул и уронил свою кепку. Охранник сказал: «Ребята, у вас тридцать минут». Саиду глянул на него из-за перегородки, снизу вверх, улыбнулся и поблагодарил. А потом снова понизил голос, подался вперед и заговорил еще быстрее: казалось, слова беспрепятственно хлынули из какого-то водоносного пласта его памяти, раньше не находившего себе выхода.

В ту ночь он спал на ветру, который дул из открытого окна, пока его не разбудило какое-то шипение. Он открыл глаза, но не шелохнулся и увидел в обугленной темноте, на другом конце длинной комнаты, небольшую белую змею. Закаменел, размышляя, увидела ли его змея, но она всё шевелилась, словно разыскивая что-то. Потом из окна повеяло сквозняком, и Саиду увидел, что на самом деле это не змея, а раскрытая тетрадь: ее страницы трепыхались на ветру. Воспоминание об этом видении застряло в голове, сказал он, потому что он часто размышлял – и в те времена, и потом, – означает ли оно что-то для его будущего. Наступило утро, и он просидел в школе весь день, прятался, там же, когда стемнело, остался ночевать. Той ночью тетрадь снова трепыхалась в темноте и составляла ему компанию; он полуспал, полубодрствовал, глядя, как взлетают и опадают ее страницы, и иногда ему представлялось, что это змея, а иногда – что это тетрадь. На следующий день он увидел нигерийских солдат из ЭКОМОГ [24], и они дали ему вареного риса. Он притворился умственно отсталым и попросил, чтобы они его подвезли, доехал на их бронетранспортере до самой Гбарнги – это на севере страны. Оттуда пошел пешком в Гвинею, шел много дней, надевал попеременно то сандалии, то бутсы. И сандалии, и бутсы натирали ноги, но в разных местах. Когда хотелось пить, пил из луж. Голодал, но старался не думать о еде. Он не может припомнить ни как дошел пешком, за девяносто миль, до какого-то захолустного гвинейского городка, ни какими судьбами его потом занесло в Бамако – туда он въехал, сидя на заднем сиденье на мотоцикле какого-то фермера.

Идея попасть в Америку уже крепко засела в его голове. В Бамако, не зная ни слова ни на бамана, ни на французском, он болтался у парковки, питался объедками на рынке, ночевал под рыночными прилавками, и иногда ему снилось, что на него набрасываются гиены. Однажды ему явился во сне школьный приятель с обрубленной рукой: с нее лилась кровь. В других снах появлялись его мать, тетя и сестра: все они сгрудились вокруг прилавка, все истекали кровью.

Много ли времени прошло? Он точно не знал. Может, полгода, а может, чуть меньше. В конце концов он подружился с одним малийцем, дальнобойщиком, мыл его машину, а тот его кормил. Потом этот дальнобойщик познакомил его с другим – желтоглазым мавританцем. Мавританец спросил, куда он хочет поехать, и Саиду сказал, что в Америку. А мавританец спросил, везет ли он гашиш, а Саиду сказал, что не везет, нет у него никакого гашиша. Мавританец согласился доставить его в Танжер. В дорогу Саиду надел новую рубашку, подарок малийца. В грузовике было полно народу – сенегальцы, нигерийцы, малийцы, и все, кроме него, ехали за деньги. Днем было очень жарко, а по ночам дико холодно, и воду из канистр выдавали строго отмеренными порциями. Пока Саиду рассказывал эту историю, я, естественно, задавался вопросом, верю ли я ему, – может, более вероятно, что он был солдатом? Как-никак, у него было много месяцев, чтобы приукрасить подробности, половчее выставить себя безвинным беженцем.

В Танжере, сказал он, он подметил, что, когда чернокожие африканцы ходят по городу, полиция не спускает с них глаз. Большая группа таких африканцев – в основном мужчины, в основном молодые – разбила свой лагерь у моря, и он к ним присоединился. На холодном ветру с моря они кутались в одеяла. Один, его сосед, сказал, что он из Аккры, а еще сказал, что безопаснее добираться через Сеуту. «Когда мы попадем в Сеуту, – сказал этот человек, – мы попадем в Испанию, выходим завтра». На следующий день они доехали на микроавтобусе до маленького марокканского городка рядом с Сеутой, было их человек пятнадцать, вылезли и пошли пешком к окраинам Сеуты. Забор ярко подсвечивался, но человек из Аккры привел их туда, где забор примыкал к морю. «На прошлой неделе одного застрелили, – сказал он, – но, думаю, нам не стоит бояться, с нами Бог». Там ждала лодка, ею правил марокканец-перевозчик. Они сложили руки в молитве, потом сели в лодку, и перевозчик, работая веслами, перевез их по мелководью. Они добрались до Сеуты за десять минут, никем не замеченные, дошли вброд до берега и рассыпались по камышовым зарослям. Сеута – это Испания, ганец всё сказал правильно. Новоиспеченные иммигранты разбежались кто куда.

В континентальную Испанию Саиду попал через три недели, через Альхесирас, на пароме, никаких документов не потребовалось. Он скитался по югу Испании, прося милостыню на городских площадях, стоял в очередях в благотворительных столовых. Дважды лазал по карманам в людных местах, документы и кредитные карты выбросил, а наличку оставил себе; вот единственные, по его словам, преступления, которые он совершил за всю жизнь. Так он избороздил юг Испании, пересек португальскую границу и зашагал дальше, пока не попал в Лиссабон – печальный и холодный, но в то же время великолепный. И только когда он добрался до Лиссабона, ему перестали сниться плохие сны. Он подружился с местными африканцами, работал сначала помощником мясника, потом мужским парикмахером.

Это были два самых долгих года в его жизни. Ночевал он в чужой гостиной, вместе с кучей других – там было еще десять африканцев. Среди них были три девушки, и мужчины по очереди жили с ними и давали им за это деньги, но он не имел дела с этими девушками, потому что уже почти накопил на паспорт и билет. Если бы он подождал еще месяц, вышло бы на сто евро дешевле, но он не мог ждать; он мог сэкономить, прилетев в Ла-Гуардию, но спросил кассиршу, уверена ли она, что Ла-Гуардия тоже в Америке. Она вытаращила глаза, а он покачал головой и всё-таки взял билет до JFK – так надежнее. Он настоял, чтобы паспорт, который ему сделал один человек из Мозамбика, выписали на его настоящее имя – Саиду Каспар Мохаммед, – но дату рождения мозамбиканцу пришлось выдумать, потому что Саиду не знал, когда родился. Паспорт гражданина Кабо-Верде принесли во вторник; в пятницу Саиду уже сидел в самолете.

Путешествие закончилось в четвертом терминале JFK. На таможне его забрали. В тот день на столе между ним и офицером, сказал Саиду, лежал пластиковый пакет с его пожитками – в основном одеждой – и свидетельством о рождении его матери. К пакету прикрепили бирку. Голоса за перегородкой стали громче. Тогда офицер глянул на него, потом на записи своего коллеги, покачал головой и взялся что-то писать. Потом пришли две женщины, от них пахло хлоркой. Одна была чернокожая американка. Они подняли его со стула и надели ему на запястья резиновый браслет. Браслет врезался в кожу, а когда он встал, черная американка подтолкнула его. Было ли ему страшно? Нет, страшно не было. Он думал, что всё скоро образуется. Ему хотелось пить, и после душного самолета хотелось просто выйти на воздух и вдохнуть запах Америки. Ему хотелось поесть и вымыться; хотелось, чтобы подвернулась работа – может, для начала парикмахером, а потом еще кем-нибудь пристроился. Он собирался во Флориду – возможно, потому, что ему всегда нравилось это название. Его подталкивали вперед, словно вели незрячего, и, когда он обогнул перегородку и заглянул в другую комнату, откуда раньше донеслись громкие голоса, то увидел мужчин в форме, белых и черных, с пистолетами в кобурах.

«Меня привезли сюда, – сказал он, – и всёму пришел конец. С тех самых пор я здесь. Снаружи был только три раза, когда меня возили в суд. Адвокат по назначению сказал, что до 11 сентября у меня, возможно, еще был бы шанс. Но всё нормально, у меня всё нормально. Еда здесь плохая, никакого вкуса, но вдоволь. Единственное, по чему скучаю, – вкус рагу с арахисовым соусом. Знаете его? Другие задержанные – нормальные ребята, люди хорошие. – А потом, понизив голос: – Охранники иногда бывают строгими. Иногда они строгие. С этим ничего не поделаешь, просто приучаешься не нарываться на неприятности. Я тут один из самых молодых, знаете ли. – Потом, слегка повысив голос: – Нам разрешают заниматься в спортзале, и кабельное телевидение есть. Иногда мы смотрим европейский футбол, иногда баскетбол; почти всем нам больше нравится футбол – итальянская лига, английская лига».

Охранник вернулся, постучал по наручным часам. Свидание окончено. Я поднес руку к плексигласу, и Саиду сделал то же самое. «Я не хочу никуда возвращаться, – сказал он. – Я хочу остаться в этой стране, хочу жить в Америке и работать. Я подал прошение об убежище, но мне отказали. Теперь меня вернут в точку въезда, то есть в Лиссабон». Когда я встал, чтобы уйти, он остался сидеть и сказал: «Приходите еще, повидаемся, если меня не депортируют».

Я сказал, что приду, но больше там не бывал.

В тот день, на обратном пути в Манхэттен, я рассказал его историю Надеж. Возможно, она влюбилась в мой образ, который я создал в этой истории. Я был слушателем, сердобольным африканцем, вникающим в подробности чужой жизни и чужих бед. Я и сам влюбился в этот образ.

Позднее, когда наш роман шел к концу, в него вторглось пресловутое затертое клише: «наши пути разошлись». У нее накопился список жалоб на меня, но все они казались мне мелочными придирками – ни в одной я не мог найти логику, ни одну не мог связать со своей реальной жизнью. Но в последующие недели всё равно спрашивал себя, не упустил ли чего-то из виду, нет ли у этого крушения какой-то грани, за которую я в ответе.

В начале декабря в подземных катакомбах вокзала Пенн мне повстречался один гаитянец. Я брел по переходу, где удобно устроились, фасадами к потоку пассажиров и входу на платформы Лонг-Айлендской железной дороги, длинные торговые ряды. Зашел в газетную лавку, купил путеводитель по Брюсселю, так как уже мысленно спрашивал себя, не провести ли там отпуск. Сам не зная почему, в тот день я задержался под одной из вывесок «Чистка обуви». Бизнес чистильщиков обуви меня всегда коробил, и даже в тех редких случаях, когда хотелось, чтобы кто-то навел лоск на мои обшарпанные ботинки, меня удерживал некий дух эгалитаризма; казалось, просто глупо забраться на высокое кресло в одном из этих заведений и вынудить кого-то встать передо мной на колени. «Взаимодействие не того типа, в которое я хотел бы вступить с другим человеком», – частенько твердил я мысленно.

Но в тот раз я помедлил и заглянул в ярко освещенный зал: все эти зеркала и кресла со стеганой виниловой обивкой напоминали безлюдную мужскую парикмахерскую. Чернокожий старик – поначалу я его не заметил – вскочил, поманил меня и сказал: «Заходите, заходите, я их вам очень хорошо почищу». Я торопливо покачал головой, замахал руками – мол, не надо, – но затем капитулировал: не хотелось его разочаровывать. Зашел внутрь, поднялся на невысокую приступку, уселся на один из шутовских алых тронов в дальнем углу. Воздух пах лимонным маслом и терпентином. Волосы у старика были белоснежные и кудрявые, бакенбарды тоже, он был в грязном фартуке, синем в белую полоску. Угадать его возраст оказалось нелегко: в годах, но бодрый. Чистильщик башмаков – похоже, ему больше подходил этот старинный термин. Он сказал: «Не волнуйтесь, я уж для вас постараюсь – сделаю их чернее ночи». И с этим особым ощущением метаморфозы, когда, очнувшись после дневного сна, обнаруживаешь, что солнце уже закатилось, я впервые различил в его негромком чеканном баритоне слабые следы франко-карибского акцента. «Меня зовут Пьер», – сказал он. Водрузил мои ступни на два медных пьедестала, подвернул мои штанины, обмакнул ветошь в банку с гуталином, которую держал в руке, и начал втирать это тусклое красящее вещество в мои ботинки. Сквозь мягкую кожу ботинок я чувствовал, как его твердые пальцы надавливают на мои стопы.

«Я, знаете ли, не всегда был чистильщиком башмаков. Это знак, что времена изменились. Я начинал куафером – и был им в этом городе долгие годы. По мне не скажешь, но я знал все последние моды и всегда причесывал дам так, как они требовали. Сюда я приехал с Гаити, когда там стало совсем плохо, когда перебили кучу народу, и черных, и белых. Убийствам не было ни конца ни краю, на улицах валялись мертвецы; моего двоюродного брата, сына маминой сестры, растерзали со всем семейством. Нам пришлось уехать, потому что будущее было покрыто мраком. До нас почти наверняка тоже добрались бы, и кто знает, что могло стрястись. Когда стало совсем плохо, жена мсье Берара – а у нее здесь жили родственники, – сказала: всё, с нас хватит, мы должны уехать в Нью-Йорк. Так мы и попали сюда: мсье Берар, мадам Берар, мы с моей сестрой Розали и многие другие. Розали была в услужении вместе со мной, в одном и том же доме».

Пьер сделал паузу. В зал вошел еще один посетитель, лысоватый бизнесмен в тесноватом костюме, и тут же, словно из ниоткуда, появился, чтобы заняться его ботинками, угрюмый парень. Бизнесмен тяжело дышал. Пьер глянул на коллегу. Крикнул: «Позвони Рахулу насчет графика на следующую неделю. Я не смогу – у меня завтра выходной». Затем он протер мои ботинки сухой ветошью и взял длиннющую, футовой длины щетку.

«На куафера я выучился прямо здесь. Тогда наш дом был на Моттстрит, между Мотт и Хестер. Там было много ирландцев, и итальянцы тоже появились, попозже, и черные тоже, и все шли в услужение. Тогда дома были большие, и многим требовалась прислуга. Да, некоторые работали в ужасных условиях, знаю, в нечеловеческих условиях. Но это смотря в какую семью попадешь. Потерять месье Берара было для меня как потерять родного брата. Конечно, он сам бы так не сказал, но он выучил меня грамоте. С людьми он иногда держался холодно, но бессердечным человеком не был, и я благодарю Бога: Господь уберег меня от несправедливостей, которые затянулись бы надолго. До нас доходили слухи о том, как всё плохо, сколько народу казнили Букман и его армия, и мы понимали: нам еще повезло, что удалось сбежать. Террор Бонапарта и террор Букмана: жертвы не видели между ними разницы.

Когда месье Берар умер, я мог бы просто уйти, но пришлось остаться там работать, ведь мадам Берар во мне нуждалась. Они были выше, мы ниже, но это воистину была семья, подобная семье Божией, о которой говорит апостол, где каждая из частей играет свою роль. Голова не главней ноги. Вот в чем истина. Благодаря доброте мадам Берар я занялся ремеслом куафера, как я уже говорил, и бывал в домах и квартирах многих известнейших в городе дам, стольких, что не перечесть, и получал деньги за свои услуги. Иногда я ездил к заказчицам далеко, даже на Бронкову речку [25], и мне никто не чинил помех. Так я заработал достаточно, чтобы выкупить свою сестру Розали на волю, и вскоре она вышла замуж, и Бог дал ей красавицу-дочь. Мы назвали ее Юфемия. Со временем денег у меня накопилось столько, что я мог бы и себя выкупить, но вольная жизнь в этом доме и в этой семье мне нравилась больше, чем вольная жизнь без этого дома и этой семьи. Служа мадам Берар, я служил Господу. То, что я повстречал Жюльет, мою любимую жену, царство ей небесное, ничего не меняло. Я был согласен терпеливо ждать. Вижу по вашему лицу: вам не очень-то легко, да, нелегко вам, совсем молодым, понять такие вещи. Мне был сорок один год, когда мадам Берар умерла, и я оплакивал ее так, как раньше оплакивал ее супруга, и только потом стал налаживать жизнь на воле за стенами ее дома.

Став свободным человеком, я женился на моей Жюльет, и милосердие Божие в нашей жизни умножилось. Как и я, она приехала с Гаити, когда начались бои; я сначала выкупил ее, а потом уже себя. Наша совместная жизнь здесь иногда бывала трудной, иногда изобильной, и благодаря заступничеству Пресвятой Девы мы изо всех сил помогали тем, кто был беднее нас. Тяжелее всего было в годы желтой лихорадки. Она косила нас, как казни египетские, и в городе перемерло немало народу. От нее умерла моя дорогая сестра Розали, и мы приняли ее дочь Юфемию в свой дом, как родную. Я не врач и в лекарствах ничего не смыслю, но в те годы мы, как умели, ухаживали за больными. Когда худшее осталось позади, мы с Жюльет основали школу для черных детей при церкви Святого Викентия де Поля [26] на Каналстрит – теперь там живут китайцы. Многие из этих детей остались сиротами, и Господь милосердный вошел в их положение, устроив так, чтобы они выучились ремеслам и смогли ни от кого не зависеть. Господь оказал честь рабу Своему в этих трудах, оказал честь нам обоим, и мне, и моей Жюльет, а самая большая почесть Господня состояла в том, что Он даровал нам богатство, чтобы мы могли способствовать Его делу. Деньги, которые мы дали на возведение собора на Малберри-стрит [27], принадлежали Ему Самому, воистину только Ему, и всё это осуществилось по великой милости Пресвятой Девы. Это Он заложил собор, а мы лишь помогли его построить. В жизни человека ничто не происходит без предначертания свыше».

На улице похолодало – ну наконец-то! Я поплотнее завязал шарф и прошел пешком два квартала до Тридцать четвертой улицы, мимо кирпичного фасада кармелитского монастыря. Мимо сплошной стены, где не было, казалось, ни одной двери. Мои ботинки сверкали, но слой гуталина лишь подчеркивал их дряхлость, пора купить новые – морщины и складки стали только заметнее. На перекрестке мигала вывеска закусочной, неоновые слова крупным шрифтом: ПОДДЕРЖИТЕ НАШИ ВОЙСКА. Первая буква в слове «войска» не горела. Покупатели рождественских подарков рыскали по улицам, кутаясь в черные плащи с меховой оторочкой. Когда я дошел до Девятой авеню, у сквера совсем рядом – в одном квартале южнее, на 33‑й улице – началась какая-то беззвучная заварушка: я увидел, как разлетаются по ветру антивоенные брошюры – казалось, внезапно вспорхнула стая птиц. У меня возникло впечатление, что толпа здесь только что была, но рассеялась, пик активности миновал. Валялось опрокинутое металлическое ограждение – такие устанавливает полиция.

В тот день, когда я с утра до ночи сновал туда-сюда, вылетая из своего «я» и влетая обратно, когда время растягивалось, как резиновое, а голоса прорывались из прошлого в настоящее, сердце города оказалось во власти чего-то наподобие былых уличных беспорядков. Я опасался случайно попасть в эпицентр волнений – мне чудилось, что это бунты против воинской повинности. Все, кто попадался мне на глаза, были мужского пола, и эти мужчины куда-то спешили под голыми деревьями, огибая опрокинутое полицейское заграждение рядом со мной и другие заграждения подальше. Впереди, на расстоянии двухсот ярдов, завязалась какая-то потасовка, тоже странно-беззвучная, а затем тесная кучка мужчин расступилась, и стало видно, что двоих драчунов разнимают, растаскивают. Следующее, что я увидел, повергло меня в ужас: на дальнем плане, позади апатичной толпы, труп повешенного, болтающийся на дереве, – жертва линчевателей. Фигура была стройная, с головы до пят одетая в черное, не отражавшая света. Однако вскоре обнаружилось, что это кое-что менее зловещее: темный брезент, свисающий со строительных лесов, приплясывающий на ветру.

6

Идея поступления в НВШ, Нигерийскую военную школу в Зарии, исходила от моего отца. Это было превосходное учебное заведение, учащихся зачисляли туда на общих основаниях, не делая поблажек детям военных; школа славилась тем, что выпускала в большой мир дисциплинированных подростков. «Дисциплина» – это слово околдовывало нигерийских родителей, словно мантра, и отец, никогда в жизни не имевший никакого отношения к армии, – собственно, он на дух не выносил любого насилия под эгидой официальной власти – купился на это слово. По замыслу родителей, за шесть лет из своенравного десятилетнего мальчика должны были сделать мужчину, мужчину сильного и бравого – со всеми свойствами, звучащими в слове «солдат».

Я не возражал. Кингсколледж в том, что касалось уровня образования, ценился выше, но находился слишком близко к дому, а это не устраивало ни меня, ни родителей; в любом случае, отъезд на отдаленный север страны, в Зарию, сулил определенные свободы. И – в июле 1986‑го, наверное, – родители повезли меня на машине на семидневное собеседование. Я впервые оказался на севере Нигерии, эта обширная, опустыненная территория с низкими деревьями и засохшими кустарниками – прямо-таки другой континент по сравнению с хаотичным Лагосом. Но одновременно – часть единой страны, по которой ветер гонит всё ту же красную пыль из Йорубаленда на север, до самого Хаусского халифата.

На время недельного собеседования я стал частью когорты из ста пятидесяти мальчиков. Они съехались со всех концов страны, почти все впервые оказались вдали от родных краев. Однажды в школьном городке я шел вместе с двумя другими ребятами по сухой траве и увидел черную мамбу. Одну секунду змея оглядывала нас, а затем стремительно исчезла в подлеске. Один из моих спутников немедля обезумел от страха – даже расплакался. Поклялся, что ноги его здесь больше не будет, и в конце концов доучился в школе в Ибадане, где жили его родители. Оно и к лучшему: в Зарии, где ядовитые змеи были самой пустяшной из наших проблем, он ни за что бы не выжил.

Меня приняли, и я отправил по почте анкету для зачисления в число кадетов. В сентябре родители снова повезли меня на север. Насколько помню, во время этого, второго, путешествия по тому же маршруту я, сидя на заднем сиденье, внутренне разрывался между безотчетной преданностью отцу и крепнущей антипатией к матери. Родители заключили что-то вроде перемирия после какого-то разлада, который от меня утаивали, но я взамен отца растравлял в себе обиду. Пока ссора длилась, мать стала обходиться холодно, до ужаса холодно, не только с отцом, но и почти со всеми окружающими. А потом преодолела себя и перевернула страницу. Вновь заинтересовалась миром вокруг – Нигерией, страной, которую любила, но так и не смогла стать в ней своей. Примерно через два года, в 1989‑м, когда мой отец скончался, смутное чувство обиды, зародившееся во мне во время родительской ссоры, превратилось во что-то более свирепое, хотя, насколько теперь припоминаю, я никогда всерьез не считал мать виновной в его смерти.

НВШ стала поворотным пунктом: новый распорядок дня, лишения, дружеские отношения, завязываемые и разрываемые на школьном дворе, а главным образом – нескончаемые учебные занятия, где ты занимал некую ступень в иерархии. Все мы были еще мальчишки, но некоторые мальчишки уже были мужчинами; они обладали врожденным авторитетом, атлетическим сложением или острым умом, или происходили из богатых семей. Чтобы выделяться, какого-то одного качества было недостаточно, но выяснилось, что не все мы равны между собой. Это была диковинная новая жизнь.

Когда я учился на третьем курсе, в феврале у отца обнаружили туберкулез, а в апреле он умер. Наши родственники, особенно с отцовской стороны, истерили, чересчур часто наведывались к нам, чересчур рьяно предлагали помощь и изливали скорбь, но моя мать и я противопоставляли им свой стоицизм. Должно быть, все недоумевали по нашему поводу. Но они не знали, что это стоицизм врозь: мы с матерью почти не разговаривали между собой, и наши глаза были полны темных комнат. Я лишь единожды прервал это молчание. Сказал матери, что хочу увидеть отца, но только не тело в морге. Молил вернуть его мне и вернуть к жизни – изображал простодушие, с которым в свои четырнадцать уже распрощался. «Джулиус, – сказала она, – что это значит?» Ей это показалось жестоким – мое неприкрытое притворство, от него ей было больно вдвойне.

Имя Джулиус связывало меня с другими краями; оно, как и мой паспорт и цвет кожи, подпитывало во мне ощущение, что в Нигерии я отличаюсь от других, стою наособицу. У меня было и второе имя – Олатубосун, традиционное для йоруба, – но я им никогда не представлялся. Это имя слегка удивляло меня всякий раз, когда я видел его в своем паспорте или свидетельстве о рождении, – казалось, оно принадлежит кому-то другому, но передано мне на длительное хранение. Итак, тот факт, что в обыденной жизни я был Джулиусом, упрочивал во мне мысль, что я не вполне нигериец. Не знаю, на что надеялся мой отец, называя сына в честь жены; она вряд ли одобрила его идею, поскольку не одобряла ничего, что делается в приливе сентиментальности. Должно быть, ее собственное имя тоже позаимствовали у кого-нибудь из ее рода: возможно, у бабки, или у какой-нибудь дальней родственницы, у тетушки, некой забытой Юлианны, неведомой Юлии или Юлиетты. В двадцать с небольшим лет она вырвалась из Германии и сбежала в Штаты: Юлианна Мюллер стала Джулиэнн Миллер.

К тому времени, к той весне, когда умер мой отец, в ее ослепительно белокурых волосах уже появилась проседь. Она стала носить косынку, обычно слегка сдвигая ее на затылок, чтобы обнажить блестящий лоб и немножко волосы, – на дюйм, не больше. В день, когда она решила взять меня с собой в свои воспоминания, ее голова была повязана косынкой. В тот день в доме не было никого из толпы наших добровольных помощниц – ни тетушек, ни подруг, готовивших нам еду и делавших уборку. Мы оказались в гостиной вместе – она и я. Я читал книгу, а она вошла, уселась и заговорила – отрешенно, но неспешно – о Германии. Помню, в ее голосе звучали интонации, указывающие на то, что это уже продолжение рассказа, – как будто когда-то нас прервали, и сейчас она лишь подхватила оброненную нить. Когда она произнесла «Юлианна» и «Юлия», не делая уступок английской фонетике, то внезапно показалась мне еще более чужой. В тот миг я почувствовал, что гнев улетучивается из моего организма, и тогда я увидел эту женщину с седеющими волосами и серо-голубыми глазами, с голосом, звучащим издали: поскольку этот голос не мог говорить о смерти, только что разбившей нам сердца, он принялся описывать давнишние события.

Злость отхлынула, но во мне не было ничего, что заполнило бы ее место. Истории, которые рассказывала мать, скрытая за ними тоска – всё это не возбуждало во мне никаких эмоций. Я усилием воли принуждал себя не отвлекаться. Мать рассказывала о Магдебурге, о своем детстве в этом городе, о вещах, о которых я имел в лучшем случае крайне туманное представление, о вещах, которые она теперь неохотно вытаскивала из тумана если не на свет, то в менее плотный туман. Многие детали я пропустил мимо ушей, потому что слушал невнимательно. Отчего я отвлекался – может, испытывал неловкость? Или просто удивлялся, что она вдруг захотела открыть мне свое прошлое? Рассказывая, она слегка улыбалась одному воспоминанию, слегка морщилась от другого. Упомянула о походах в лес за черникой, а еще об упрямом пианино, которое никак не удавалось настроить. Но, покончив с идиллиями, завела речь о мытарствах: о своих мытарствах в детские годы, почти без денег и без отца. С войны, затянувшейся для него на долгие годы, ее отец вернулся домой лишь в начале пятидесятых, когда советский режим все же выпустил его на свободу, – вернулся сломленным, замкнувшимся в себе. После возвращения не прожил и десяти лет. Но история моей матери была историей о еще более глубокой ране, и, рассказывая о ней, она заговорила более уверенно, обращаясь не к сидевшему перед ней ребенку, подростку, а, как мне представляется теперь, к некому воображаемому исповеднику.

Она родилась в Берлине, спустя всего несколько дней после того, как город заняли русские, в начале мая 1945 года. Естественно, у нее не осталось воспоминаний о первых месяцах жизни. Она ничего не могла знать о страшных лишениях, о том, как ее мать просила милостыню и вместе с ней скиталась по Бранденбургу и Саксонии, превращенным в руины. Но она сохранила память о понимании того, каким трудным было начало ее жизни: не память о конкретных мытарствах, а память о том, что она знала, в каком мире появилась на свет. Нищенское существование в Магдебурге, куда они в конце концов вернулись, еще больше омрачали ужасы, пережитые в войну всеми родными, соседями и друзьями. По неписаному правилу, от разговоров воздерживались: о бомбежках – ни слова, об убийствах и бессчетных предательствах – ни слова, о тех, кто во всем этом рьяно участвовал, – ни слова. И лишь спустя много лет, заинтересовавшись такими вещами по своим личным причинам, я заподозрил, что моя Ома на последнем месяце беременности была, вероятно, одной из бесчисленных женщин, изнасилованных мужчинами из Красной армии в том году в Берлине, – это конкретное зверство было таким широко распространенным и повальным, что она вряд ли могла от него уберечься.

Невозможно вообразить, что бабушка и мать хоть единожды обсуждали это между собой, но мать сама должна была бы знать или догадываться. Она родилась в неописуемо ожесточенном мире – мире, где не было ничего святого. Для нее было совершенно естественным спустя несколько десятков лет, потеряв мужа, сместить горе вдовства, наложив его на это первичное горе, и соединить эти две разных боли в единую цепь. Я слушал вполуха: дрожащий голос и прилив эмоций вселяли в меня неловкость. Было невдомек, зачем она рассказывает мне о своей юности, о пианино и чернике. Спустя годы, когда мы давно уже оборвали все контакты, я попытался вообразить эту жизнь в деталях. Целый исчезнувший мир людей, впечатлений, ощущений, желаний, мир, продолжением которого я был неким престранным образом, сам о том не ведая.

Та беседа дома была, насколько я помню, последним случаем, когда мать и я разговаривали в какой-то мере по душам. Те несколько часов представляли собой время, изъятое из хода времени. Потом нас снова окутало молчание, чуть менее напряженное молчание, позволявшее нам обоим отдаться скорби врозь: она – своей, я – своей. Но молчание вновь приобрело нехороший оттенок и по прошествии нескольких месяцев переродилось в разлад, который так и не уладился.

После похорон отца я рвался обратно в школу. Я не строил из себя беспомощного сироту – мне самому было бы противно. Поразительно, сколько моих одноклассников тоже прошли через это – жизнь их родителей оборвала болезнь или авария. А жизнь отца одного из моих близких друзей – казнь после неудачного военного переворота 1976 года. Друг никогда об этом не говорил, но носил в себе воспоминание, как незримый почетный знак. В том учебном году мне именно что хотелось почувствовать себя в школе хоть сколько-нибудь своим среди своих, и утрата, как ни парадоксально, этому способствовала. Я ушел с головой в занятия военным делом, общеобразовательные предметы, физкультуру, в ритмические чередования самоподготовки и ручного труда (мы вооружались мачете и косили траву, трудились на школьных плантациях кукурузы). Не по думайте, что мне нравился процесс труда, – ни капельки, но в работе я обретал что-то неподдельное, что-то впору моему нраву. А затем в этот серьезный настрой, проявление этакого мужества, как я мнил, вторгся один инцидент: в то время он казался несправедливо-трагичным, но с высоты прожитых лет выглядит комично.

Началось всё в столовой, после полдника, когда объявили тихий час. Я, как обычно, вернулся в казарму. Впереди были два часа послеполуденного отдыха, к которому я успел мало-помалу привыкнуть. На первом курсе я в эти часы не находил себе места – не мог понять, как человек может добровольно спать днем, – но к третьему курсу тихий час стал долгожданным штилем, передышкой от напряженных занятий. Спали мы на многоярусных койках без москитных сеток. Младшекурсников, болтавших между собой или не желавших спать, при необходимости наказывали, а одному мальчику, который счел тихий час идеальным временем для мастурбации, вмиг указали на место – староста стукнул его разок тростью, и готово. Все приучились засыпать, когда прикажут. Но в тот день шум поднял меня с койки, когда до конца тихого часа оставалось еще долго. Я услышал, что кто-то выкрикивает мою фамилию, и спрыгнул с койки. Кричал младший уорент-офицер Мусибау. Наш учитель музыки, живший в служебной квартире недалеко от спальных корпусов.

Он схватил меня за воротник и выволок на середину огромной казармы. Он просто очумел от ярости, и я немедля стал мысленно искать причину. Но терялся в догадках: насколько я мог припомнить, неделя была самая заурядная. Вокруг собралась толпа. Мусибау был тщедушный; почти все старшекурсники были выше него, а я, четырнадцатилетний, не уступал ему ни ростом, ни шириной плеч. Он славился припадками ярости, и мы за глаза прозвали его Гитлером. Как получилось, что он стал учить школьников музыке? Наверно, когда-то его прикомандировали к Военно-оркестровой службе нигерийской армии. Элл Кинг, говорил он, – это лидер Франса Шубы [28]. На его уроках никогда не слушали музыку, никогда не играли на музыкальных инструментах, а наше музыкальное образование сводилось к зубрежке фактов: дата рождения Генделя, дата рождения Баха, названия песен Шуберта, последовательность нот в хроматической гамме. Никто из нас не имел ни малейшего понятия, что такое хроматическая гамма и как она звучит, – в лучшем случае мы смутно догадывались, как правильно отвечать на экзаменах.

«Чертов шпак! – сказал он. – Своровал мою газету, бессовестный гаденыш!» Вокруг тихо присвистнули, когда ладонь Мусибау звонко стукнула меня по затылку. Я застыл в немой растерянности. За каждым моим движением следили дюжины глаз, и я осознал всю кошмарность ситуации. Но когда Мусибау сказал оскорбленным тоном, что кое от кого услышал – мол, его проинформировали, что именно я украл из столовой его газету, – колючая боль в груди унялась. Меня с кем-то перепутали. Всё кончится хорошо.

И тут подошел наш староста, только что обыскавший мои вещи, – подошел, размахивая газетой. Он нашел ее рядом с моей сумкой, под моей койкой. Ее мне не подсунули; я сам ее туда положил. Я ее полистал, ничего интересного не нашел и уронил под койку. Под сверлящими взглядами на этом допросе, чувствуя, как врезается в шею воротник, стиснутый пальцами Мусибау, внезапно ощутив, что я совершенно одинок, я только теперь нашел причинно-следственную связь между предполагаемой кражей и своими действиями. В тот день после полдника я увидел на скамейке «Дейли конкорд», кем-то выброшенную за ненадобностью, и принес в казарму. Вот в чем моя промашка. Мысли помутились, и я принялся умолять и оправдываться, пока еще один удар не заставил меня умолкнуть.

Мусибау заставил меня ползти лягушкой из казармы в казарму, во все корпуса по соседству, и староста каждой казармы поднимал товарищей с коек, и Мусибау, снова вцепившись рукой-клешней в мой воротник, отбарабанивал всё ту же речь: «вор, гаденыш, газета, чертов шпак». Старшекурсники острили и фыркали. Младшекурсники держались серьезнее, но глазели столь же упоенно. «Вот что делают с богатеньким ворьем! – говорил Мусибау (его гнев устремился в предсказуемое русло). – Вот они, богатенькие гаденыши, это они пожирают нашу страну не пережевывая, теперь вы своими глазами видите, что это за люди!» Мы обошли все шесть казарм, мои руки были сцеплены за спиной, ноги, казалось, отваливались, и в конце концов меня, воришку, представили всем и каждому кадету. Но все просто не могли не заметить, что Мусибау обижен на свою судьбу; кафедрой искусств заведовал лейтенант, школой руководил полковник, страной правил совет генералов. В этой иерархии Мусибау был одновременно в полной безопасности и совершенно не у дел. Он был уже немолод; скорее всего, так и умрет младшим уоррент-офицером. Глядя на меня – нигерийца наполовину, иностранца, – он видел уроки плавания, летние каникулы в Лондоне, прислугу; вот что его бесило. Но фантазия внушила ему ложное представление о моей жизни.

В тот день моим мучениям пришел конец, я вернулся в свою казарму. Переоделся в чистую форму, начистил ботинки, поправил берет и собрал всё необходимое для вечерней самоподготовки. На следующее утро, когда у нас был урок черчения, Мусибау появился снова. Перекинулся парой слов с учителем и вызвал меня к доске. Несколько секунд простоял безмолвно, лицом к классу. А затем снова отбарабанил свою речь, которую успел отшлифовать, превратить в минималистическое обвинительное заключение: «Этот мальчик – вор. Он украл газету – газету, законным владельцем которой был сотрудник педагогического состава. Он позорит Федеральную Республику Нигерия, и вооруженные силы Федеральной Республики Нигерия, и Нигерийскую военную школу! Он не обдумал последствия своего поступка и теперь будет наказан».

Мусибау жестом велел мне расстегнуть железную застежку на шортах. Я обнажил ягодицы и нагнулся, держась за школьную доску. Он стал бить меня тростью. Ему приходилось напрягать силы, и он потел от натуги, методично хлеща меня тростью. Я вздрагивал, но сдерживал слезы, в то время как рубцы быстро набухали, образуя отчетливые линии. Я предполагал, что он ограничится шестью ударами, но после шестого он лишь помедлил, а затем продолжил и унялся только после двенадцатого. Мои одноклассники молчали. Я пользовался популярностью у ровесников, и меня искренне жалели. Я снова натянул шорты. Сидеть было больно; всё тело горело. Учитель черчения возобновил урок, никак не прокомментировав случившееся.

Когда семестр закончился и я приехал домой, то не стал рассказывать об этом матери – нельзя было рассказывать. Если бы я не заставил себя вернуться к нормальной школьной жизни, то мог бы скатиться на дно. Я приучил себя не вскипать от ярости, когда старшекурсники звали меня «Дейли Конкордом». Младшекурсники мне ничего в лицо не говорили. Я частично восстановил свою честь, и, собственно, мое поведение под тростью само по себе стало небольшой легендой. В некоторых версиях я получил двадцать четыре удара по спине; в других кровь текла рекой, а я сказал Мусибау, что самое лучшее для него – пойти повеситься. Я приобрел репутацию смельчака и – то ли по случайному совпадению, то ли нет – также стал хорошо учиться. На четвертом курсе я обрел популярность у девочек из кое-каких местных школ и выпестовал в себе несколько бессердечную самоуверенность. На последнем году учебы в НВШ меня сделали старшим по медицинской части. Некоторые приятели говорили: если бы не инцидент с Мусибау, меня могли бы сделать даже старостой школы.

Окончание моей жизни в стенах школы совпало с окончанием моей жизни в Нигерии. Мать знала, что я буду сдавать SAT [29], но не знала, что я подаю документы в американские колледжи: я арендовал абонентский ящик на почте, и это помогало заметать следы. Все свои мизерные сбережения я потратил на сборы за подачу документов. В Бруклин-колледже, Хаверфорде (эти названия я выбрал из потрепанного тома в библиотеке Информационной службы США в Лагосе) мне не посчастливилось. В Макалестер меня взяли, но не предложили ни цента; а вот в Максвелл приняли и предоставили полную стипендию. Итак, курс был проложен. Заняв денег у своих дядюшек, я взял билет до Нью-Йорка, чтобы начать жизнь в новой стране всецело по своим правилам.

7

Зима шла своим чередом, но погода не становилась заметно холоднее. Я окончательно решил израсходовать на поездку в Брюссель весь свой отпуск – три недели с небольшим гаком. Отпускных дней накопилось столько, что жить в гостинице или даже в хостеле было бы непрактично, и тогда я зашел в интернет и нашел в центральном округе квартиру, которую сдавали в краткосрочную аренду. Судя по фото, обставлена она была очень просто, почти по-спартански; то есть для моих целей подходила идеально. Я обменялся несколькими электронными письмами с женщиной по имени Майкен и, едва решив вопрос с жильем, взял авиабилет, чтобы вылететь на ближайших выходных.

Моей соседкой в самолете была пожилая дама. Старше моей матери, но, пожалуй, не настолько, чтобы годиться мне в бабушки. Мы заняли места молча, а когда до меня впервые донесся ее голос, прозвучал он из темноты. Я сидел с закрытыми глазами: испытывал облегчение оттого, что закончился долгий день после ночного дежурства и сборов в дорогу. Глядя на мир сквозь пелену переутомления, я укладывал чемодан, ехал на метро в аэропорт Кеннеди, пробивался сквозь сумятицу предпраздничной толпы и подавлял в себе возмущение бестолковыми сотрудниками третьего терминала. Наконец, усевшись в самолете, я откинулся на спинку кресла, чтобы вздремнуть, пока другие пассажиры еще рассаживаются и убирают ручную кладь.

Обычно человек, сидящий рядом, пробуждал во мне любопытство – правда, почти всякий раз оно оборачивалось разочарованием. Я очень скоро обнаруживал, что мне не терпится прекратить разговор ни о чем и, удостоверившись в отсутствии общих интересов, снова уткнуться в книгу. Но в этом случае соседка явилась, когда я уже спал. Я был в маске для сна и только после взлета, услышав лязг тележки с напитками, вернулся к жизни и снял маску. Глаза открыл не сразу; раздумывал, стоит ли прерывать сон ради бортового питания, и склонялся к не решительности. Тогда-то я и услышал ее голос – сдержанный голос пожилой женщины.

– Завидую таким, как вы, – сказала она. – Хотела бы я быть одним из тех, кто без труда засыпает в любой обстановке.

А что же я увидел, открыв глаза? Кого-то с седой шевелюрой, с такими тонкими волосами, словно не только их цвет, но и само их вещество мало-помалу исчезают. Волосы образовывали непрочный венец над узким, сморщенным лицом, кожу испещряла старческая гречка – пигментные пятна. Но рот и подбородок четко очерчены, лоб – выпуклый, взгляд – проницательный. Несомненно, она почти всю жизнь была настоящей красавицей. Когда я снял маску, женщина первым делом подмигнула мне; я растерялся, но улыбнулся в ответ. Одета без изысков: буро-коричневый шерстяной свитер, брюки в шотландскую клетку и кожаные коричневые туфли-топсайдеры. Бусы из двух нитей мелкого жемчуга, жемчужные серьги. На коленях – книга (она придерживала страницу указательным пальцем), «Год магического мышления». Я не читал эту книгу, но знал: это воспоминания Джоан Дидион о попытках смириться с внезапной утратой – смертью мужа. На пальце у доктора Майотт (свое имя она назвала мне только час спустя) было обручальное кольцо.

– В шумных местах мне обычно трудно заснуть, – сказал я, – так что, если честно, тоже таким людям завидую.

Она просияла и сказала:

– Что ж, иногда это абсолютно необходимо. Кстати, вы предпочитаете английский или французский?

Мне вспомнилось, что уже над Лонг-Айлендом объявления в салоне звучали на трех языках; я сказал ей, что французским владею слабо. Она спросила, откуда я.

– А-а, Нигерия, – сказала она. – Нигерия, Нигерия… Что ж, я знакома с множеством нигерийцев, и, должна вам сказать, многие из них спесивы.

Меня потрясло, как она высказывается – напрямик, ни за что не извиняясь, рискуя оттолкнуть собеседника. «Это всё возраст, – предположил я, – ее давно уже не волнует, что подумают другие». Безусловно, подобную прямоту можно неправильно понять, когда ее проявляет человек помоложе, но в ее случае риск неверного истолкования отсутствовал.

– Ганцы – совсем другое дело, – продолжала доктор Майотт. – Они намного спокойнее, и с ними легче работать. Им несвойственны преувеличенные представления о своем месте в мире.

– Нуу, да, наверно, правда ваша, – сказал я, – мы довольно напористые, но, думаю, оттого, что нам нравится во всем быть первыми, оставлять след в мире. В собственных глазах мы – африканские японцы минус сверхсовременные технологии.

Она засмеялась. Убрала книгу, а когда до нас добралась тележка с ужином, мы оба выбрали вариант с рыбой (разогретая в микроволновке лососина, картошка, сухой хлеб) и молча поужинали. Затем я спросил, чем она занимается.

– Я хирург, – сказала она, – теперь на пенсии, но последние сорок пять лет проработала в Филадельфии, мой профиль – хирургия ЖКТ.

Я рассказал ей, что учусь в ординатуре, и она упомянула имя одного психиатра.

– Ну-у, он там работал когда-то, возможно, больше не работает. Всё-таки столько лет прошло. Вы когда-нибудь стажировались в Гарлемской больнице?

Я покачал головой и сказал, что окончил медицинскую школу в другом штате.

– Я упомянула об этой больнице только потому, что недавно была в ней на нескольких консилиумах, – сказала она. – Я на пенсии, но захотелось поучаствовать в каком-нибудь волонтерском проекте, так что в Гарлемской больнице я бывала. – И добавила: – Я только что слегка несправедливо отозвалась о нигерийцах, должна сказать, что ординаторы из Нигерии – превосходные специалисты.

– Ничего, не волнуйтесь, – сказал я, – мне случалось слышать отзывы намного похуже. Но скажите-ка: в Гарлемской больнице среди ординаторов почти нет американцев, так?

– Ну-у, несколько наберется, но в целом вы правы: там много африканцев, индийцев, филиппинцев, и коллектив замечательный, серьезно. Некоторые из них, выпускники зарубежных университетов, подготовлены намного лучше, чем те, кто учился по американской системе; например, диагностикой обычно владеют на высочайшем уровне.

Дикция у нее была четкая, акцент – лишь со смутными нотками чего-то европейского. Она сказала мне, что училась в Лувене.

– Но чтобы стать там профессором, необходимо быть католиком, – сказала она со смешком. – Для атеистов типа меня это не так-то просто; а я всегда была неверующей и навеки ею останусь. В любом случае, он лучше Брюссельского свободного университета, где никто не сможет достичь хоть малейших успехов в своей профессии, если он не масон. Я не шучу: университет основан масонами и до сих пор остается чем-то вроде масонской мафии. Но Брюссель мне нравится, он мне до сих пор родной, даже спустя столько лет. У него есть свои плюсы. Например, расовый дальтонизм, которого нет в Штатах. После выхода на пенсию я каждый год провожу там три месяца. Да, у меня есть своя квартира, но я предпочитаю останавливаться у друзей. Дом у них большой, на юге города, в Юкле. А где собираетесь поселиться вы? А-а, да-да, в принципе недалеко, просто пойдете от парка Леопольда на юг и уткнетесь в тот район. Будь у вас карта, я бы показала.

Затем, как если бы разговор о Брюсселе тихонько приотворил дверь ее памяти, она сказала:

– Во время войны Бельгия повела себя глупо. Я хочу сказать, во время Второй мировой, а не Первой; я родилась, когда Первая уже осталась в прошлом. Первая мировая – это была война моего отца. Но Вторая мировая началась, когда я была на пороге переходного возраста, и эти проклятые немцы – я помню, как они явились в город. В сущности, во всем виноват Леопольд III: заключил альянсы не с теми или, лучше сказать, отказался заключать альянсы – думал, обороняться будет нетрудно. Старый дурак! Был канал между Антверпеном и Маастрихтом, знаете ли, и линия бетонных укреплений, и считалось, что это непробиваемый заслон – та пресловутая линия. Предполагалось, что многочисленную армию слишком трудно перебросить по воде. Но у немцев, естественно, были самолеты и парашютисты! Им понадобилось всего восемнадцать дней, и нацисты пришли строевым шагом и остались, словно паразиты. День, когда они наконец-то ушли, день, когда для Бельгии закончилась война, был самым счастливым днем моей жизни. Мне было пятнадцать, и я помню тот день во всех подробностях, и никогда, пока я жива, не забуду тот день, и никогда не буду счастливее, чем в тот день. – После этих слов она умолкла, протянула мне руку и сказала: – Наверно, мне следует представиться: Аннетт Майотт.

А затем продолжила – как бы нырнула в глубины памяти, рассказала мне о днях своего детства, как трудно жилось в войну, как Леопольд III выторговывал у Гитлера улучшенные пайки, как всё это привело к опустошению сельской местности: по ландшафту рассыпаны фигуры тех, кто отстал от своих частей, они ходили по домам, умоляя накормить и приютить; о том, как она остановилась на медицине и как затем училась на хирурга: в те времена это был необычный выбор для женщины. Не знаю, как это получилось, но, пока она рассказывала, я различал в ней черты той целеустремленной девушки.

– Наверно, вы проявили упорство, – сказал я.

– О, нет-нет, о подобных вещах не думаешь в таких терминах, – ответила она, – просто осознаёшь, что именно должна сделать, идешь и делаешь. В сущности, у тебя нет возможности помедлить и саму себя похвалить, поэтому «упорство» – нет, я бы так не сказала.

Я кивнул. Я слушал ее с ощущением, что объективный факт ее возраста – если в конце войны ей было пятнадцать, значит, она 1929 года рождения – косвенно взаимосвязан с фактом ее огромной умственной и физической жизнестойкости. Тут пришли бортпроводники забрать подносы, и доктор Майотт снова раскрыла книгу. Я притушил лампу над своим креслом и, прикрыв глаза, вообразил, как проносится под нами ледяная ночная Атлантика.

Несмотря на усталость, спал я урывками и через несколько часов проснулся снова, с затекшей шеей. Доктор Майотт, наверно, тоже спала, но, пробудившись, я вновь застал ее за чтением. Я спросил, как ей книга.

– Да, хорошая, – сказала она, кивнув, и вернулась к чтению.

Я намекнул жестом, что мне нужно в туалет, и извинился за беспокойство. Она вышла в проход; вернувшись, я увидел ее стоящей на том же месте.

– Мне нужно поддерживать кровообращение, – сказала она, – в мои преклонные годы оно особенно важно. – Когда мы снова уселись, она сказала: – Знаете Гелиополис? Это в Египте, совсем рядом с Каиром. «Гелиополис» означает «город солнца», «солнечный город». Я вам уже говорила, что в Брюсселе остановлюсь у одного друга. Его зовут Грегуар Эмпен, и мы дружим смолоду – с двадцати лет, наверно; так вот, его дед построил Гелиополис.

Если будет шанс там побывать, не упускайте его. Место просто фантастическое, а Эдуар Эмпен (его еще называют «барон Эмпен») – тот самый инженер, который спроектировал и построил город. В 1907‑м. Это была настоящая столица роскоши: широкие проспекты, большие сады. Там есть здание под названием «Каср Аль-Барон» – «Дворец Барона», – выстроено по образцу Ангкор-Вата в Камбодже и одного индуистского храма – совершенно конкретного, не помню названия. И, знаете, теперь это самый фешенебельный пригород Каира; собственно, теперь он в черте города. Сейчас там живет президент Египта. Но у Эмпенов тяжба с египетским правительством, потому что часть Гелиополиса принадлежит им, и они пытаются восстановить права собственности или хотя бы получить компенсацию. В любом случае семья до сих пор богата, одна из богатейших в Бельгии. Барон Эмпен был великим промышленником – построил не только Гелиополис, но и парижский метрополитен, когда бельгийцы не разрешили ему строить метро в Брюсселе, и его сын тоже был промышленником. Внук, Грегуар, – человек скромный, не любит привлекать к себе внимание. Но у Грегуара есть брат, его зовут Жан, и у него совсем другая история.

Когда-то я до безумия обожала лыжи, и мой муж тоже, и все наши дети, – и мы ездили на Монблан с Грегуаром, Жаном и их сестрами, и катались в Шамони, в Межеве. Не в «Негеве» – это в Израиле, – а в Межеве, рядом с Монбланом, с Швейцарскими Альпами. У Эмпенов там было большое шале, и приезжали самые разные люди, знаете ли: Жан-Клод Аарон, Эдмон де Ротшильд, он из французских Ротшильдов. И… всегда улыбаюсь, когда вспоминаю… как-то приехала шведская королева, и она, бедняжка, приехала с мужем, и, знаете ли, она, по-моему, даже не догадывалась, что он голубой до мозга костей. Это было ясно всем, но она ничегошеньки не замечала, и они продолжали жить вместе. В общем, мы туда ездили, но не потому, что там бывали такие люди, – просто хорошее место для катания. А мне требовалось время от времени сбегать из Америки – этой ужасной, лицемерной страны, этой ханжеской страны. Иногда я ее просто на дух не выношу. Понимаете, о чем я?

Но давайте уж расскажу о брате Грегуара, Жане. Не такой смирный, как Грегуар, совсем наоборот: его страсть – заключать сделки, вращаться среди мировой элиты. Именно он унаследовал титул. Теперь он барон Эмпен, и гоночные машины, королевские семьи, друзья-миллиардеры… в этих кругах он как рыба в воде. Но – вот ведь бедняга – в конце семидесятых про него, знаете ли, писали все газеты. Знаете ли, в 1978‑м, если я не путаю, его похитили и два месяца продержали в плену. Грегуар и вся семья, естественно, переволновались. Похитители были французы, требовали то ли восемь, то ли девять миллионов долларов – сумма невообразимая, но для Эмпенов всё же скорее посильная. Семья соглашалась заплатить. Но в то время, в семидесятых, всё это десятилетие, похищения случались часто, и французские власти вели драконовскую политику: никаких переговоров, никаких выкупов. И тогда похитители… кажется, фамилия одного из них была Дюшато; забавно, что я это помню, но, сами понимаете, мы неотрывно, день за днем, следили за этой историей по газетам… Итак, Дюшато и его дружки заявили: деньги приносят свободу. Ну, скажу я вам, обхохочешься – они заговорили, как философы, но это было сказано всерьез, и, не получив денег, они отрезали Жану мизинец, положили в конверт и выслали по почте его жене. Отрезали кухонным ножом, без анестезии, и пригрозили за каждый день просрочки ампутировать другие пальцы. Но переговорщики ответили отказом, а похитители почему-то не осуществили угрозу. В конце концов полиции удалось заманить их в ловушку, и одного убили, а остальных двоих схватили, и Жан вышел на волю.

Вот что я вам скажу: для семьи эти два месяца были просто адом. А Дюшато, похититель, где-то написал: «Это хлипкие малюсенькие кусочки бумаги, но они значат всё, деньги приносят свободу». Если вы увидите Жана теперь – что ж, у него такая шишечка на месте, где был палец. Но всего страшнее, если спросить у Жана, была не эта ампутация, а холод. Насколько я понимаю, он два месяца ужасно мерз; его заставляли спать в палатке в нетопленой комнате. И держали в темноте, чтобы не опознал тюремщиков. Холод и тьма. Ради этих хлипких малюсеньких кусочков бумаги, так?

Наступило утро. Мы летели, и над нами была пелена облаков, а под нами – другая пелена облаков, и Европа была уже близко. Я попросил доктора Майотт рассказать побольше о ее детях.

– Все они врачи, – сказала она, – все трое, как и мы с мужем. Думаю, так захотели они сами, но как знать? Мой старший… что ж… в прошлом году, тридцати шести лет, он умер. Только что окончил ординатуру, его специальностью была радиология. Рак печени, сгорел моментально. Просто что-то невозможное – пройти через такое, видеть, как умирает твой сын. Он был женат, его дочке тогда было три года. Что-то невозможное; до сих пор кажется невозможным. Остальные двое – один в Калифорнии, другой в Нью-Йорке. Это младшие. А муж со мной в Филадельфии, точнее, мы в окрестностях Филадельфии живем, он кардиолог, тоже только что ушел на пенсию.

На нас навалилось молчание.

– Ну а вы? – сказала она. – Расскажите, почему Брюссель? Странное место для отпуска зимой!

Я улыбнулся.

– Выбор стоял между Брюсселем и Косумелем, – сказал я, – но я не умею нырять с аквалангом.

– Итак, – сказала она, – вот домашний телефон Грегуара. Они, знаете ли, люди доброжелательные, не зазнайки. Я проведу там шесть, а может, и все восемь недель. Заходите как-нибудь, пообедаете с нами.

Я поблагодарил за приглашение и сказал, что подумаю. И, разглядывая листок, на котором она записала телефонный номер, задумался о парижском метро, этом воплощении оптимизма и прогресса; и о древнем египетском городе, который тоже называли Гелиополисом, пока барон Эмпен не выстроил свою версию; и о подземном транспорте: мы, миллионы человек, перемещаемся по подземным городам в толще земли, живем в эпоху, когда преодоление огромных расстояний в толще земли впервые вошло для людей в норму. А еще задумался о бессчетных мертвецах в забытых городах, некрополях, катакомбах.

Пилот объявил – по-английски, по-французски и по-фламандски – о заходе на посадку, и, когда мы рассекли нижнюю пелену облаков, я увидел раскинувшийся на низменности город.

8

Майкен, хозяйка брюссельской квартиры, вызвалась за дополнительные пятнадцать евро приехать за мной прямо в аэропорт. Сказала по телефону, что альтернатива – либо такси за тридцать пять евро, либо общественный транспорт, но там есть риск, что мне обчистят карманы. Итак, когда я прибыл ночным рейсом, она ждала в зоне прилета с табличкой, на которой было написано мое имя. Ее осветленные волосы топорщились, как желтая сахарная вата, – казалось, порыв ветра может сорвать их с головы и унести. Я попрощался с доктором Майотт и, направившись к Майкен, замахал ей рукой, пока она не заметила. Ей было лет пятьдесят с небольшим, держалась она приветливо, но ее цепкая деловая хватка проявлялась отчетливо, и позднее, когда мы просматривали договор краткосрочной аренды – страницу за страницей пустопорожних юридически-правовых подробностей, – это качество оказалось ее единственной, если не считать пышной шевелюры, отличительной чертой, заметной со стороны.

– По первоначальному замыслу, – сказала она на выезде из аэропорта, – Брюссель должен был стать в равных долях фламандским и валлонским. Теперь, конечно же, уже не так, – продолжала она, – теперь он на девяносто пять процентов валлонский и вообще франкоязычный, на один процент фламандский и на четыре процента арабский и африканский. – Она хихикнула, но поспешила добавить: – Это подлинная статистика. А французы – лодыри, – сказала она, – терпеть не могут работать и завидуют фламандцам. Это я вам говорю на случай, если от других вы такого не услышите.

Я посмотрел в окно и мысленно пустился бродить по пейзажу, припоминая ночной разговор с доктором Майотт. Увидел ее в сентябре 1944‑го: ей пятнадцать, сидит на валу, озаренная брюссельским солнцем, ошалевшая от счастья, потому что захватчики убрались восвояси. Я увидел Дзюнъитиро Сайто в тот же день: ему тридцать один или тридцать два, он тоскует в лагере интернированных, в душной комнате за забором в Айдахо, вдалеке от своих книг. Где-то в других точках планеты в тот день находились все мои деды и бабки, все четверо: и нигерийские, и немецкие. Трое из них не дожили до сегодняшнего дня – это я знаю точно. Дожила ли четвертая – моя Ома? Я увидел их всех, даже тех, кого в реальности никогда не видел, увидел их всех в полдень того сентябрьского дня шестьдесят два года назад, и их глаза были открыты, но всё равно, что зажмурены: судьба щадила их, и они не видели ни предстоящих пятидесяти жестоких лет, ни – слава богу – почти ничего из уже происходящего в их мире: ни заваленных трупами городов, лагерей, берегов и полей, ни неописуемого всемирного хаоса, бушующего в ту самую минуту.

В английском выговоре Майкен ощущалось легкое влияние колеблющихся голландских гласных. Пока машина неслась по улицам, я поглядывал то вправо, то влево, и в памяти вновь всплывал Брюссель, каким я его видел раньше. Я оказался здесь в третий раз, но первый и второй визиты были недолгими: впервые я был здесь двадцать с лишним лет назад, семилетним ребенком – мы два дня дожидались рейса, следуя с пересадкой из Нигерии в Штаты. В те дни моя мать даже не заикнулась о своей матери, хотя к тому времени моя Ома уже переселилась в Брюссель. Подробности той поездки прятались в каком-то уголке памяти, пока я не увидел близ аэропорта гостиницу «Новотель», где нас разместила авиакомпания. Каким великолепным казалось всё это в те давние времена: черные «мерседес-бенцы», используемые в аэропорту в качестве такси, странные блюда за шведским столом в отеле! Я увидел одним глазком потрясающие изысканность и богатство – таковы были мои первые ощущения от Европы. За стенами гостиницы подмечал порядок и серый колорит, скромность и регулярность застройки, холодную чинность людей: по контрасту с этим американская жизнь (с ней я впервые всерьез соприкоснулся спустя еще несколько недель) показалась крикливо-пестрой.

О Брюсселе легко составить ошибочное представление. Он часто считается городом технократов, а его важная роль в создании Евросоюза подталкивает к выводу, что город это новый, который возвели или как минимум расширили специально ради этих преобразований. Но Брюссель – город древний в смысле специфически европейской древности, воплощенной в каменных строениях, старина присутствует чуть ли не на каждой улице, чуть ли не в каждом квартале. Брюссельских домов, мостов и соборов не коснулись ужасы, опустошившие пашни и луга в низинах, а также леса Бельгии – ужасы бессчетных войн, терзавших эту территорию. Массовые бойни и разрушения, чья свирепость почти не имеет исторических аналогов, происходили на Сомме, при Ипре, а еще раньше – на полях Ватерлоо. Всё это театры боевых действий, удобно расположенные на стыке Голландии, Германии, Англии и Франции – на пятачке, где происходили кровавые битвы, вошедшие в историю Европы. Но Брюгге, Гент и Брюссель избежали зажигательных бомб. Разумеется, выживание такого типа стало возможно отчасти благодаря капитуляции и переговорам с захватчиками. Если бы во время Второй мировой городская администрация не предпочла бы объявить Брюссель открытым городом, тем самым избавив от бомбежек, его, возможно, сровняли бы с землей. Он стал бы вторым Дрезденом. Но вышло, как вышло, и он остался фантастическим видением средневековья и барокко, и единственные чужеродные вкрапления в этой панораме – образчики монструозной архитектуры, которые в конце XIX века понатыкал по всему городу Леопольд II.

В ту мою поездку мягкая зима и древние камни держали город в меланхоличной осаде. Отчего-то казалось, что он застыл в ожидании или, возможно, помещен под стекло – город внутри диорамы, город с понурыми трамваями и автобусами. А многие люди – в прочих европейских городах я видел таких намного реже – казалось, недавно прибыли из других, солнечных краев. Я видел старух с узорами из черных точек вокруг глаз, с головами, плотно обернутыми черной тканью; видел и молодых женщин в похожих покрывалах. Чуть ли не на каждом шагу попадались зримые приметы ислама – его консервативных течений, и это меня озадачивало: в прошлом Бельгия не имела прочных колониальных связей ни с одной североафриканской страной. Но таковы теперь европейские реалии: границы стали гибкими. В городе осязаемо чувствовалась психологическая напряженность.

Не сомневаюсь, Майкен ерничала, назвав Брюссель «на четыре процента арабским и африканским», но, судя по моим наблюдениям, четыре процента – еще консервативная оценка. Даже в центре города – а может, преимущественно в центре – было полно выходцев из разных африканских регионов: кто из Конго, кто из Магриба. В трамваях некоторых маршрутов, как я вскоре обнаружил, белые составляли мизерное меньшинство. Но этого нельзя было сказать об угрюмой толпе, увиденная мной в метро спустя несколько дней после приезда. Эти люди возвращались из Атомиума, с митинга, где протестовали против расизма и насилия в целом, но в основном против убийства, случившегося относительно давно, в апреле уходящего года. На Центральном вокзале семнадцатилетний парнишка отказался отдать свой MPЗ-плеер, и двое ровесников изрезали его ножами; всё случилось на переполненной платформе в час пик, в окружении десятков людей; в первые дни после убийства бурно обсуждался тот факт, что никто никак не попытался прийти на выручку мальчику. Убитый мальчик был фламандцем; убийцы, по утверждениям прессы, – арабами. Опасаясь ответной вспышки расизма, премьер-министр призвал граждан сохранять спокойствие, а епископ Брюсселя в своей воскресной проповеди сетовал на равнодушие общества: настолько огромное, что все окружающие отказали в помощи умирающему мальчику. «Где вы были в тот день в полпятого вечера?» – спросил он у прихожан, заполнивших собор святых Михаила и Гудулы.

На стенания епископа незамедлительно и страстно откликнулись «Фламандский интерес» (фламандская правая партия) и его сторонники. Известные колумнисты заговорили уязвленным тоном и пожаловались на обратный расизм. По их словам, вину перекладывали на жертв; проблема – не в равнодушии прохожих, а в криминальной деятельности иностранцев. Если ты едешь на велосипеде, вероятность того, что полиция остановит тебя за нарушение ПДД, выше, чем в случае, если тебя заподозрят в краже велосипеда: ведь полицейские боятся, что их сочтут расистами. Один журналист написал в блоге, что бельгийскому обществу надоело терпеть «убийц, воров и насильников – этих викингов из Северной Африки». Эту фразу одобрительно процитировали кое-какие издания далеко не маргинального толка. Попытки брюссельской мусульманской общины залечить рану – например, на публичной гражданской панихиде по убитому мальчику мусульмане раздавали домашние лепешки – возмутили правых. Спустя некоторое время на выборах члены «Фламандского интереса» вновь завоевали еще больше мандатов, упрочив свое положение потенциально крупнейшей в стране партии. Только коалиционные соглашения между другими партиями перекрыли «Фламандскому интересу» путь к власти. Но, как выяснилось, убийцы с Центрального вокзала были вовсе не арабы и не африканцы; они имели польское гражданство. Случилась небольшая дискуссия вокруг предположения, что они ромы, цыгане. Одного из них, шестнадцати лет, арестовали в Польше; его семнадцатилетнего соучастника задержали в Бельгии и экстрадировали в Польшу, и после выдворения раздоры, вызванные этим делом, отчасти прекратились.

Но были и другие некрасивые инциденты. Я приехал в Брюссель на исходе 2006 года – того самого, когда несколько преступлений, совершённых по мотивам ненависти, привели к обострению напряженности, которое ощутили на себе жители, не принадлежащие к белой расе. В Брюгге чернокожий француз впал в кому после того, как его избили пятеро скинхедов. В мае в Антверпене восемнадцатилетний парень побрился наголо и, ругмя ругая «макаккен», отправился в центр города с ружьем марки «Винчестер» и открыл стрельбу. Он серьезно ранил молоденькую турчанку, а также убил няньку из Мали и младенца-фламандца, с которым она гуляла. Впоследствии он заявил, что сожалеет только об одном: о том, что случайно застрелил белого ребенка. В Брюсселе нападение на автостоянке закончилось для потерпевшего – чернокожего мужчины – параличом и потерей зрения. Как ни парадоксально, преступления привели к тому, что даже центристские партии, например христианские демократы, сместились вправо – позаимствовали лексикон «Фламандского интереса», чтобы подольститься к электорату, недовольному иммиграцией. Страну захлестнула неопределенность – атмосфера аномии [30] была заметна даже туристу.

Я пошел в Парк Пятидесятилетия. Он был затянут туманом, но от этого памятники казались даже огромнее. Аркады, сами по себе гигантские, ошеломляюще устремлялись ввысь и теряли верхушки – их скрывали тонкие белые вуали, а ряды деревьев перед аркадами и позади аркад, застывшие, как часовые, простирались до самой вечности. Парк, разбитый по воле бессердечного короля, тоже отличался каким-то бесчеловечным размахом. Несколько туристов, казавшихся крохотными на фоне памятников, издали выглядевших игрушечными, бесшумно бродили туда-сюда, щелкая фотоаппаратами. Когда они подошли поближе, я услышал китайскую речь.

Было полпятого вечера, стремительно смеркалось, воздух был холодный и мглистый; район юго-восточнее парка примыкал к Эттербеку и станции метро «Мерод» – запутанному транспортному узлу, где столько улиц, трамвайных линий и указателей; но в сочельник почти все сидели по домам. В парке, прямо перед Королевскими музеями искусства и истории – зданием, которое я вначале принял за более известный Королевский музей изящных искусств, – стояла широколобая лошадь, запряженная в экипаж с надписью «politie», но полицейских нигде было не видать, а музей не работал. Под аркой была бронзовая табличка с барельефами – портретами первых пяти бельгийских королей: Леопольда I, Леопольда II, Альберта I, Леопольда III и Бодуэна, ниже надпись: HOMMAGE A LA DYNASTIE LA BELGIQUE ET LE CONGO, RECONNAISSANTS [31], MDCCCXXXI. Не триумф, значит, а благодарность; или благодарность за триумфы. Я постоял под аркой и понаблюдал, как китайское семейство садится в машину. Они уехали, и остались только я и терпеливая лошадь. Кроме нас двоих, здесь не было живых животных, а в наши легкие с каждым вдохом проникал холодный туман. Здесь я находился, казалось мне, без какой-либо цели; конечно, если исключить версию, что находиться вместе в одной и той же стране, наподобие того, как я и моя Ома сейчас (разумеется, если она еще жива), – само по себе утешение.

В те первые несколько дней в Брюсселе я предпринял несколько бессистемных попыток ее отыскать. С чего начать, оставалось совершенно неясно. От справочников не было толку: Магдалена Мюллер не значилась ни в телефонной книге, которая нашлась в квартире, ни в другой, которую я перелистал в телефонной будке. Я задумался было над идеей объездить дома престарелых и внезапно, необъяснимо устыдился того, что французский знаю плохо, а фламандского вообще не знаю. В пяти минутах ходьбы от моей брюссельской квартиры, на первом этаже узкого здания, была вывеска «Интернет-кафе. Международный переговорный пункт». Я зашел туда в надежде поискать информацию в Сети.

Там был ряд деревянных будок со стеклянными дверями – для телефонных переговоров – а также полдюжины компьютеров. За стойкой дежурил мужчина, на вид лет тридцати с небольшим. Чисто выбрит, приятное худощавое лицо, прямые черные волосы. Он указал мне на компьютер в глубине зала. Я быстро нашел алфавитный телефонный справочник Бельгии. К моему удивлению, открылась англоязычная версия сайта, и я шустро ввел в окно поиска имя «Магдалена Мюллер». Отыскалось множество особ с именем «Магдалена М.», много других, внесенных в справочник под именем «М. Мюллер», и два точных совпадения – «Магдалена Мюллер», но обе с двойными фамилиями.

Я покинул сайт и вернулся к стойке. Заговорив с мужчиной на ломаном французском, оплатил услугу – за двадцать пять минут пользования интернетом набежало пятьдесят центов.

На следующий день я зашел в интернет-кафе проверить электронную почту и, покончив с ней, пошел платить. Но на сей раз перед уходом я удивил мужчину, спросив по-английски, как его зовут.

– Фарук, – сказал он.

Я представился, пожав ему руку, и добавил:

– Как ваши дела, брат мой?

– Хорошо, – сказал он с торопливой, озадаченной улыбкой.

Выходя на улицу, я призадумался, как он воспринял эту напористую фамильярность. А еще задумался, что заставило меня произнести эти слова. Я решил, что взял фальшивую ноту. Но скоро пересмотрел свою оценку. В это интернет-кафе я буду ходить еще несколько недель, так что лучше обзавестись там друзьями; и, как обнаружилось, наш диалог задал интонацию общения на следующий день.

В интернет-кафе дела шли бойко. Фарук, читавший за прилавком книгу, то и дело отвлекался, чтобы обслужить пришедших или уходящих. Все компьютеры были заняты, до меня доносились разговоры из деревянных будок. Я позвонил в Лагос своей тете Тину – сестре отца, – а потом в Огайо, друзьям. А еще в Нью-Йорк, в больницу, завизировать и продлить несколько рецептов на лекарства. В том числе для В.: раньше она принимала паксил и веллбутрин, но оба препарата не помогли, и я недавно прописал ей курс трициклических антидепрессантов. Я дал старшей медсестре надлежащие разрешения, а она сказала, что В. интересовалась, как со мной связаться. «Со мной невозможно связаться, – сказал я, – пусть звонит доктору Киму, ординатору, который меня заменяет». А потом, подбодренный тем, что с частью дел покончено, позвонил в отдел кадров справиться про кое-какие документы насчет отпуска; мне сказали, что сегодня у них был короткий день и на работу они выйдут только третьего января. Раздосадованный этим известием, я вышел из будки и стал ждать, пока Фарук обслужит другого посетителя. Он глянул на монитор с реестром телефонных звонков, потом на меня, а потом спросил:

– США?

– Да, верно, – сказал я, – а вы – откуда вы родом?

– Марокко, – ответил он.

– Рабат? Касабланка?

– Нет. Тетуан. Город такой, на севере. Вот он, на картинке у меня за спиной.

Он указал на поблекшую цветную фотографию в металлической рамке: широко раскинувшееся скопление белых зданий, позади – массивные зеленые горы. Я сказал, что только что дочитал роман одного марокканского писателя, Тахара Бен Желлуна.

– Да, я его знаю, – сказал Фарук, – у него большая репутация.

Хотел было что-то добавить, но тут подошел другой клиент – оплатить интернет, – и, пока Фарук высчитывал плату, получал деньги и давал сдачу, я запоздало уловил в его словах «большая репутация» неодобрительные нотки. Обратил внимание, что книга перед Фаруком – на английском языке. Он заметил мое любопытство, развернул книгу ко мне. Научная монография о работе Вальтера Беньямина «О понятии истории».

– Трудное чтение, – сказал он, – требует большой сосредоточенности.

– С этим здесь туго, – сказал я.

Подошел еще один клиент, и Фарук снова без заминки переключился на французский, а затем обратно на английский. Он сказал:

– Книга о том, как этот человек, Вальтер Беньямин, понимает историю в пику Марксу, хотя многие думают, что он сам – философ-марксист. Но Тахар Бен Желлун, как я уже сказал, – он пишет, исходя из определенного образа Марокко. Бен Желлун пишет не о жизни народа – нет, он пишет истории с элементами ориентализма. Его произведения – мифотворчество. Они не имеют ничего общего с реальной жизнью народа.

Пока он говорил, я кивал, а сам мысленно гадал, как только сочетаются этот запущенный брюссельский район, шумное маленькое интернет-кафе, крикливая пестрота коробок с шоколадом и жевательной резинкой на полках и сидящий передо мной улыбчивый серьезный мыслитель. А чего я, собственно, ожидал? Только не этого. Человек работает в интернет-кафе – обычное дело; человек работает в интернет-кафе, не закрывающемся даже на Рождество, – что ж, это в порядке вещей. Но чего-чего, а четкого, уверенного лексикона интеллектуалов, я никак не ожидал. Я горячо восхищался Тахаром Бен Желлуном как мастером гибкого и несентиментального повествования, но не стал спорить с мнением Фарука. Не стал, потому что слишком удивился, так что я лишь робко высказал мысль, что в романе «Коррупция» Бен Желлун всё-таки, возможно, уловил ритмы повседневной жизни. Книга о чиновнике и его внутренней борьбе, он вопрошает, хорошо ли брать взятки: к повседневной жизни – ближе некуда, верно? Зазвучал английский язык Фарука – череда вразумительных фраз, – и разрушил мои возражения. Я не мог угнаться за его аргументами. Он не утверждал впрямую, будто Бен Желлун пишет в угоду западным издателям, но намекал, что в общественно-социальной функции его прозы можно усомниться. Однако, когда я уцепился за эту мысль, он парировал ее несколькими фразами: «Есть и другие писатели, и их творчество имеет отношение к повседневной жизни и истории народа. Причем это не означает, что их хоть что-то связывает с идеалами националистов. Иногда от националистов им достается даже сильнее, чем другим».

Тогда я попросил его порекомендовать что-нибудь, близкое к правдивой литературе в его понимании. Фарук торжественно взял со стола обрывок бумаги и написал, медлительно, угловатыми, сцепленными между собой буквами: «Мухаммед Шукри „Голый хлеб“ в переводе Пола Боулза». Сам уставился на бумажку, потом сказал:

– Шукри – соперник Тахар Бен Желлуна. У них были разногласия. Видите ли, люди наподобие Бен Желлуна ведут образ жизни писателя-изгнанника, и в глазах Запада это придает им определенную… – тут Фарук помедлил, подбирая слово, – это придает им определенную поэтичность, если можно так сказать. Быть писателем-изгнанником – отлично. Но какое теперь изгнание, когда все беспрепятственно уезжают и приезжают? Шукри остался в Марокко, он жил со своим народом. Мне в нем больше всего нравится, что он был самоучкой, если это слово подходит. Он вырос на улице и сам научился писать на классическом арабском, но так никогда и не ушел с улицы.

Фарук говорил, казалось, без малейшей запальчивости. Я не до конца улавливал различия, которые он проводил, но их нюансированность впечатляла. В Фаруке была юношеская страстность, но его отточенные формулировки отличались простотой и, казалось, исходили от человека, прошедшего долгий путь (такой у меня возник образ). Его невозмутимость ставила меня в тупик. Наконец я сказал:

– Это же всегда нелегко, не правда ли? Я имею в виду, нелегко сопротивляться тяге к ориентализму. А те, кто станет сопротивляться, – кто будет их издавать? Какому западному издательству нужен марокканский или индийский писатель, который не увлекается ориентальными фантазиями или не утоляет потребность в них? Как-никак, Марокко и Индия для этого и существуют – чтобы быть царством ориентализма.

– Вот почему для меня так много значит Саид [32], – сказал он. – Видите ли, в молодости Саид услышал пресловутое заявление Голды Меир – мол, палестинского народа не существует – и, услышав это, занялся палестинским вопросом. Тогда он понял, что никто никогда не мирится с несходством. Ты не похож на других – ну и ладно, но это несходство никогда не считают самоценным. Несходство развлекательное, занимательный ориентализм вполне допустимы, но несходство, обладающее своей, неотъемлемой ценностью, просто неприемлемо. Жди хоть целую вечность – никто не признает, что ты самоценен. Дайте расскажу, что однажды случилось со мной на занятиях.

Фарук раскрыл книгу учета. Я пожалел, что нас то и дело прерывают клиенты. Также мелькнула мысль, что я должен был его поправить, – он процитировал Меир слегка неточно. Но я не был уверен, вправе ли я его поправлять, а Фарук продолжил разговор как ни в чем не бывало.

– Там задали один вопрос, – сказал он, – на дискуссии о политической философии. Нам следовало выбрать между Малкольмом Иксом и Мартином Лютером Кингом, и Малкольма Икса выбрал только я. Вся группа не согласилась со мной, они сказали: «Ааа, ты его выбрал, потому что он мусульманин и ты мусульманин!» Ну хорошо, да, я мусульманин, но причина другая. Я выбрал его, потому что в философском плане соглашаюсь с ним, а с Мартином Лютером Кингом не соглашаюсь. Мартином Лютером Кингом восхищаются все, он хочет, чтобы все объединились, но эта мысль, что ты должен подставить другую щеку, когда тебя бьют, – по мне, полная бессмыслица.

– Это христианская мысль, сказал я. – Он, видите ли, был священником, его принципы вдохновлены христианскими понятиями.

– Вот именно, – сказал Фарук. – Такие мысли я принять не могу. Все всегда ждут, что именно виктимизированный Другой сделает шаг навстречу, что именно у него помыслы благородные; а по-моему, не стоит этого ожидать.

– Такие ожидания иногда сбываются, – сказал я, – но только если твой враг не психопат. Тебе нужен враг, способный устыдиться. Иногда я гадаю, далеко бы продвинулся Ганди, будь британцы бессердечнее. Как бы всё повернулось, прояви они готовность стрелять по толпам демонстрантов? На одном лишь благородном неповиновении далеко не уедешь. Спросите конголезцев.

Фарук засмеялся. Я глянул на часы, хотя на самом деле идти мне было некуда. «Виктимизированный Другой: как странно, – подумал я, – что он употребляет такие выражения в разговорах запросто». Однако, когда он произносил эти слова, они приобретали намного больший резонанс, чем в какой-то ситуации в академической среде. Заодно я сообразил, что наш разговор обошелся без стандартного обмена светскими любезностями. Вопреки всему, он оставался для меня лишь работником интернет-кафе. Да, он еще и студент или раньше был студентом, но на кого учился? Вот он, безвестный, словно Маркс в Лондоне. Для Майкен и бесчисленных ей подобных в этом городе он – лишь очередной араб, на которого в трамвае бросают быстрые подозрительные взгляды. Да и он тоже обо мне ничего не знал – только то, что я звонил в Штаты и Нигерию и заходил в его кафе трижды за пять дней. Подробности наших биографий не имели значения для нашего диалога. Я протянул ему руку и сказал:

– Надеюсь, мы скоро сможем продолжить этот разговор, мир вам.

– И я тоже надеюсь, – сказал он, – мир вам.

Мысленно вернувшись к словам Майкен, я решил, что ошибался. В трамваях на Фарука бросали не быстрые подозрительные взгляды. Нет, на него смотрели с давно уже тлеющим, еле сдерживаемым страхом. Классическая антииммигрантская позиция, когда в приезжих видят врагов, конкурентов за скудные ресурсы, срослась здесь с возобновившимся страхом перед исламом. Когда в тридцатых годах XV века Ян ван Эйк написал свой автопортрет в огромном красном тюрбане, это свидетельствовало о мультикультурализме Гента того столетия, о том, что чужестранец не был необычным гостем. Турки, арабы, русские – все они были частью визуального словаря эпохи. Но чужестранец остался чужим и превратился в козла отпущения, на котором вымещают недовольство, вызванное какими-то новыми причинами. Заодно меня осенило, что мое положение не так уж отличается от положения Фарука. В глазах незнакомцев я выглядел смуглым, неулыбчивым, одиноким чужаком, а значит, наверняка возбуждал смутную ярость защитников Vlaanderen [33]. В неудачный момент в неподходящем месте меня могли бы принять за насильника или «викинга». Но те, кто разносит бациллу этого негодования, никогда не поймут всей его вздорности. В упор не видят, насколько банальны и тщетны насильственные методы борьбы, применяемые ими во имя монолитной идентичности. На всей планете это невежество – общая черта взъярившихся юнцов и немолодых могущественных политиков, которые выгораживают этих юнцов своей риторикой. Итак, после этого разговора я из осторожности отказался от долгих ночных прогулок в Эттербеке. А еще решил отныне избегать баров, где все клиенты белые, и семейных ресторанов в тихих кварталах.

При следующем посещении кафе я надеялся потолковать с Фаруком о «Фламандском интересе», о том, как тут живется после всех этих вспышек насилия. Но когда я зашел в кафе снова, он разговаривал с другим марокканцем – тот был постарше, лет сорока пяти, по моим догадкам. Приветственно кивнув им, я зашел в телефонную будку и позвонил в Нью-Йорк. Когда я вышел из будки, они всё еще разговаривали. Тот, кто постарше, пробил мне чек, а Фарук спросил: «Друг мой, друг мой, как у вас дела?» Но мне внезапно открылось, что даже будь он здесь один, я не захотел бы с ним беседовать. Он тоже в плену у ярости и риторики. Я уяснил это, хотя мне импонировал его сектор политического спектра. Насилие, словно раковая опухоль, проникло во все политические идеи, подчинило их себе, и для многих людей важна лишь готовность действовать – делать все без разбора. Действие влечет за собой другое действие, над которым не властны какие бы то ни было принципы, и если ты хочешь выделиться, завоевать внимание молодежи и поставить ее на службу твоей идее, то просто обязан кипеть яростью. Казалось, единственный способ не поддаться этому искушению насилием – не отстаивать никаких идей, гордо чураться верности любому знамени. Но ведь такая позиция – нравственное падение, она даже хуже, чем ярость, не правда ли?

– Один евро ровно, – сказал по-английски марокканец постарше. Я расплатился и вышел на улицу.

9

Дни шли медленно, и ощущение, что в городе я совершенно один, крепло. Почти все дни я проводил в квартире за чтением, но оно не доставляло удовольствия. А если уж выходил наружу, бесцельно бродил по паркам и музейному кварталу. Камни мостовых пропитались водой и раскисали под ногами, а грязное, уже много дней немытое небо дышало сыростью.

Однажды в Гран Саблоне, ближе к вечеру, я зашел в кафе. Оказалось, там всего два клиента, включая меня: на неделе между Рождеством и Новым годом город погрузился в спячку. Кроме меня, там была только одна немолодая туристка; внимательно – это я заметил с порога – изучала карту. В тесном зале, освещенном рассеянным светом из окон, она казалась бледной, ее седина тускло поблескивала. Кафе было старое, а может, оформленное под старину, со стенными панелями из темного полированного дерева и несколькими картинами в облезлых позолоченных рамах. Полотна маринистов – бурное море, опасно накренившиеся «купцы» да рулевые на палубах. Несомненно, теперь эти моря и небеса выглядели намного темнее, чем задумывал художник, а паруса, когда-то белые, пожелтели от времени.

У высокой девушки, которая принесла мне кофе, выговор был не брюссельский, а парижский. Она поставила передо мной чашку и, к моему удивлению, на минутку подсела ко мне и спросила, откуда я. По моим догадкам, ей было не меньше двадцати двух, но никак не больше двадцати пяти лет, веки у нее были тяжелые, улыбка ослепительная. Мне польстили ее инициатива и явный интерес; она, несомненно, привыкла наблюдать, что на мужчин ее внешность действует сильно и мгновенно. Но меня она не заинтересовала, хоть я и был польщен, и мои ответы на ее вопросы были вежливыми и даже чересчур лаконичными, и, когда она снова встала и забрала поднос, в ее движениях сквозила скорее озадаченность, чем досада.

Минут через пятнадцать я отдал деньги мужчине за стойкой. Одновременно со мной подошла расплатиться бледная туристка. Заговорила на сбивчивом английском с восточноевропейской интонацией. Когда мы оба вышли под дождь, уже превратившийся в ливень, и замешкались под навесом у дверей кафе, я увидел, что она скорее блондинка, чем седая, с мешками под глазами и доброй улыбкой. У меня был зонтик, у нее – нет. В ее манерах сквозило мягкое дружелюбие; в воздухе, возможно, повисло ожидание чего-то. Я обернулся к ней и спросил:

– Вы полька?

– Нет, – сказала она. – Чешка.

К пятидесяти годам – столько я дал бы ей, судя по внешности – женщинам часто приходится трудиться над тем, чтобы хорошо выглядеть. В возрасте той официантки – в двадцать с хвостиком, – достаточно быть хоть немножко смазливой. В этом возрасте всё остальное само собой складывается в гармоничную картину: кожа упругая, спина прямая, поступь уверенная, волосы здоровые, голос не мямлит и не дрожит. В пятьдесят приходится прилагать усилия. Вот почему этот день обернулся сюрпризом: сюрпризом для туристки, когда она почуяла мой явный, пусть и почти бессловесный интерес; и сюрпризом для меня, когда я подивился, какие у нее огромные серо-зеленые глаза, как печально и умно они смотрят, сколько в них страстной и совершенно неожиданной прелести. День приобрел свойства сновидения, и это сновидение теперь распространилось на ее руку – рука легонько, мимолетно прикоснулась к моей спине, когда я приподнял зонт, загораживая спутницу от дождя. Некоторое время мы стояли и созерцали неутомимый проливной дождь. А потом немного прошли пешком вместе по вымощенным булыжником улочкам, по оживленной рю де ля Режанс, почти не разговаривали, используя общий зонтик как предлог для того, чтобы подольше не расставаться. Но когда она предложила пойти к ней в гостиницу и немножко выпить, загадку ее недавнего прикосновения к моей спине вытеснила недвусмысленная ясность, и во мне окрепла решимость, откликнувшись на эту перемену. «Я поддамся этому безумию, – сказал я себе, а сердце тем временем заколотилось, – и зайду так далеко, насколько она согласится поддаться своему безумию». Ясность придала нам обоим смелости. Я поднялся вслед за ней по лестнице, не отрывая глаз от подола серой юбки, обрезанной – словно гильотинированной – чуть ниже колен.

В спальне с поддельным антиквариатом в стиле Людовика XV с нее вмиг слетела робость. Она обняла меня, и объятие перетекло в поцелуй в щеку. Я поцеловал ее в шею – какая же длинная у нее шея, не ожидал – и в лоб (надо лбом возвышалась копна волос, под тусклой гостиничной лампой снова почти сплошь поседевших), и, наконец, в губы. Талия у нее была пухлая, мягкая; женщина тотчас опустилась на колени и вздохнула. Я, помотав головой, – мол, не надо преклонять колени – поднял ее. А затем мы оба, вместе, бухнулись на пол у барочной кровати, оба прислонились к атласному декоративному чехлу, и я задрал ее льняную юбку.

Потом она назвала мне свое имя – Марта? Эстер? я его моментально позабыл – и не без труда растолковала, что отвечает за организацию командировок в Конституционном суде в Брно. У нее есть взрослая дочь, она инструктор по лыжам в Швейцарии. Про мужа – есть он или нет – ничего не говорила, а я не спрашивал. Я назвался: «Джефф, бухгалтер из Нью-Йорка». В этой неизобретательной лжи было что-то жалкое, но был и юмор, в котором я находил смак, смирившись с необходимостью наслаждаться им в одиночку. Затем мы откинули покрывало с непримятой постели и заснули. Когда мы проснулись, часа через два-три, уже стемнело. Не проронив ни слова, я оделся, но на сей раз в молчание вплетались улыбки. Я еще раз поцеловал ее в шею и ушел.

В парке уже горели фонари, а дождь перестал. Люди гуляли парами, семьями, одни направлялись на концерты, другие – в рестораны. Я чувствовал легкость и признательность. Мне редко доводилось видеть Брюссель таким щедрым на ласку. В листьях зашуршал ветер, и я спросил себя, запомню ли ее лицо; нет, вряд ли. Но она постаралась, чтобы всё это далось мне легко, мой первый раз после Надеж, кое-что необходимое, чем я собирался заняться, но медлил. Теперь дело сделано, сделано так, что о лучшем я не могу и мечтать. Самое замечательное, что ей это было в удовольствие, заключил я; мы – просто два человека, которых занесло в дальние края, два человека занялись вдвоем кое-чем, чем им вздумалось заняться.

К чувству легкости и признательности примешалась грусть. До Эттербека оставалось еще несколько миль, и, пока я шел туда пешком, одиночество вернулось. «Это не может случиться снова», – такие слова я собирался ей сказать, но сообразил, что имею в виду что-то слегка иное и, в сущности, никакие слова ни к чему. Я вернулся в квартиру и на следующий день никуда не выходил. Валялся на кровати и читал «Camera lucida» Барта. Под вечер зашла Майкен, и я отдал ей деньги.

То ли на следующий вечер, то ли днем позже я нашел обрывок бумаги с телефоном, написанным рукой доктора Майотт, и решил пойти в интернет-кафе. Фарука там не было. За стойкой сидел тот, постарше, – чинный, с желтушной кожей. Густые, как щетка, усы, глаза навыкате. Я кивнул ему и зашел в телефонную будку. Трубку взял мужчина, но, когда я заговорил по-английски, он позвал доктора Майотт.

Она подошла к телефону и сказала: «Алло, кто это? О да, как ваши дела, но, простите, напомните, где мы познакомились?» Я напомнил. «Ах да, разумеется. Вы приехали в Бельгию на месяц, на три недели? Когда уезжаете? А-а, так скоро? Понятно. Что ж, позвоните-ка мне в понедельник – сходим куда-нибудь пообедать или еще что-нибудь придумаем, пока вы еще здесь».

Когда я повесил трубку и пошел платить, Фарук уже появился, и чинный беседовал с ним. Фарук увидел меня. «Друг мой, – сказал он, – как у вас дела?» Он настоял, что звонок оплачивать не надо, – как-никак, говорил я недолго и по городскому. Напарник Фарука ушел, а в кафе вошла какая-то клиентка. Фарук поздоровался с ней: «Са ва?» [34] – «Альхамдулилля» [35], – ответила она. Фарук обернулся ко мне и сказал: «Вот видите, от клиентов нет отбоя. Сюда идут не только все, кто поздравляет с Новым годом, – очень многие звонят домой на Эйд». Он показал на монитор за своей спиной – на реестр всех звонков из всех двенадцати будок в эту самую секунду: Колумбия, Египет, Сенегал, Бразилия, Франция, Германия. Просто глазам не верилось: неужели всего лишь двенадцать человек действительно звонят в столь разные страны? «Вчера и позавчера было то же самое, – сказал Фарук, – вот почему мне тут нравится работать, помимо всего прочего. Этот контрольный пример подтверждает идею, в которую я верю: люди могут жить вместе, но всё равно сохранять свои ценности в неприкосновенности. Видеть эту толпу индивидов из разных стран мне отрадно – и просто как человеку, и как интеллектуалу.

Я раньше работал уборщиком, – сказал он, – в одном американском университете в Брюсселе. Это был зарубежный кампус одного американского университета, и для них я был только уборщиком, знаете ли, кем-то, кто подметает аудитории после занятий. И я был любезным, тихим, как и положено уборщику; делал вид, что у меня нет своих идей. Но однажды я прибирался в одном кабинете, и туда зашел ректор, глава научного отдела, и мы каким-то образом разговорились, и меня посетила мысль заговорить с ним так, как говорил бы я – не как уборщик, а как человек, у которого есть идеи. И я заговорил и вставил несколько своих профессиональных терминов. Я говорил о Жиле Делёзе, и ректор, естественно, удивился. Но он держался непредубежденно, и я продолжил, и мы обсудили делёзовскую концепцию волн и дюн – ее суть в том, что пространства между этими формами, необходимые пространства, диктуют их определения: волны это или дюны. Ректор среагировал на этот разговор очень живо и сказал с американским радушием: „Заходите когда нибудь ко мне в кабинет, продолжим беседу“».

Когда Фарук произнес эти слова, я вообразил тон ректора. Всё равно, что рука на плече, обезоруживающий жест, заговорщическое обещание: заходите когда-нибудь ко мне в кабинет, будем общаться.

«Но, – продолжил свой рассказ Фарук, – когда я увидел его снова, он не только отказался со мной говорить, но даже притворился, будто никогда в жизни меня не видел. Я – всего лишь уборщик, вытирающий пол, я – не больше чем предмет мебели. Я поздоровался с ним, попробовал напомнить про наш разговор о Делёзе, но он не проронил ни слова. Существовала какая-то граница, и я, пытаясь ее перейти, лишь тратил время зря».

Пока Фарук рассказывал, люди входили в будки и вскоре выходили, а он здоровался с каждым, непринужденно или учтиво – в зависимости от того, предположил я, как часто они бывали здесь раньше. Он говорил на французском, арабском, английском – смотря по ситуации; с мужчиной, звонившим в Колумбию, перебросился несколькими испанскими словами. На каком языке обращаться к каждому, решал без заминки, а держался так приветливо, что я подивился, отчего на первый взгляд он показался мне отстраненным.

«У меня есть два проекта, – сказал Фарук. – Один прагматичный, другой более глубокий». Я спросил, что это за прагматичный проект: работать в интернет-кафе? «Нет, – сказал он, – даже не здесь; прагматичный проект, долговременный – учеба. Я учусь на переводчика со знанием арабского, английского и французского, а еще прохожу курсы – перевод материалов для СМИ и субтитров к фильмам, всякое такое. Таким путем я найду работу. Но мой глубокий проект – насчет того, о чем я говорил в прошлый раз: насчет несходства. Я твердо верю в это – в то, что люди могут жить вместе, – и хочу понять, как сделать это возможным. Здесь это возможно – в малом масштабе, в нашем кафе, – и я хочу понять, как сделать это возможным в большом масштабе. Но, как я вам говорил, я самоучка, так что я не знаю, какую форму обретет этот второй проект».

Я спросил, не думал ли он стать писателем, а он сказал, что даже это ему неясно. Сказал, что сначала выучится и придет к пониманию, и только после этого выберет форму своей будущей деятельности. Меня потрясло благородство его цели, то, сколько в ней идеализма и старомодного радикализма, как уверенно он о ней говорит, словно вынашивал ее много лет; и, хотя мой внутренний голос скептически бурчал, я поверил в цель Фарука. Но в то же время невольно призадумался из-за его пересказа нашего давешнего разговора – его утверждения, что в прошлый раз он назвал себя самоучкой. Мелочь, конечно, но (я был уверен, что память меня не обманывает) тогда он назвал этим словом только Мухаммеда Шукри, не себя. Мелкий образчик не то чтобы ненадежности, но определенного изъяна памяти Фарука, изъяна, который легко прозевать – так уверенно Фарук держится. В любом случае, мне пришлось скорректировать, пусть и слегка, свое былое впечатление, что передо мной вдумчивый человек. После этих мелких промашек – были и другие, но, в сущности, незначительные, не заслуживающие даже клейма «ошибка» – я стал меньше робеть перед ним.

«Случай в американском университете, – сказал Фарук, – наложился в моих размышлениях на идею Фукуямы о конце истории. Нельзя – это, помимо всего прочего, самонадеянно – считать, что текущая реальность западных стран – вершина истории человечества. Ректор употреблял все эти термины: „плавильный котел“, „салатница“, „мультикультурализм“ – но я их не приемлю. Больше всего я верю в несходство. Помните, я рассказал вам историю насчет Малкольма Икса: вот чего не понимают американцы – не понимают, что иракцы никогда не смогут одобрить власть иностранцев. Даже если бы Египет вторгся в Палестину, чтобы спасти палестинцев от Израиля, палестинцы не смогут с этим смириться – им не захочется жить под властью египтян. Никому не нравится иностранное господство. Знаете, как сильно ненавидят друг друга Алжир и Марокко? В таком случае сами можете себе представить, во сколько крат ужаснее было бы вторжение западной державы. Должно быть, Беньямин поможет мне лучше в этом разобраться, должно быть, его неявный пересмотр Маркса поможет мне понять историческую структуру, в которой несходство возможно. Но я также верю в божественный принцип. Ислам может кое-что предложить нашей мысли. Знаете Аверроэса? Не вся западная мысль исходит исключительно с Запада. Ислам – не религия, а образ жизни, и он может кое-что предложить нашей политической системе. Я всё это говорю не для того, чтобы объявить себя типичным представителем ислама. На самом деле я, видите ли, плохой мусульманин, но когда-нибудь вернусь к соблюдению обетов. Сейчас я соблюдаю их не очень усердно».

Он сделал паузу, испустил смешок, поглядывая на меня: какова моя реакция на его слова? Я ничем не выдал своих мыслей. Лишь кивнул в знак того, что слушаю. У стойки собрались три или четыре клиента, а Фарук с улыбкой продолжил: «Но вот в чем штука – я пацифист. Я не верю в насильственное принуждение. Знаете ли, если даже кто-то сюда ворвется и прицелится в моих родных, я не смогу его убить. Я говорю как есть, напрасно вы смотрите так удивленно. Но, друг мой, – произнес он тоном, намекающим на подведение черты под беседой, – давайте встретимся послезавтра. Вы знаток философии, но также вы американец, и я хочу побольше поговорить с вами кое о чем. По субботам я работаю до шести. Может, встретимся вон там напротив? В португальском ресторане „Каза Ботельу“ там на углу, – и он показал на другую сторону улицы – давайте встретимся вечером в субботу».

В субботу я поднялся по крутому склону по Шоссе д’Иксель прямо к Порт де Намюр, пробрался сквозь толпу субботних покупателей, вышел на Авеню Луиз и, сделав крюк, дошел до Королевского дворца. Время от времени, заглядывая в лица женщин, ежившихся от холода на трамвайных остановках, воображал: а вдруг это моя Ома? Всякий раз, когда я бродил по городу, меня посещала мысль, что такое возможно, – может статься, я ее увижу, может статься, я хожу тем же маршрутом, которым много лет ходит она, ею действительно может оказаться одна из этих старушек в ортопедических туфлях, со сморщенной хозяйственной сумкой, порой размышляющая, как поживает единственный сын ее единственной дочери. Но я чуял: это лишь полет ностальгических фантазий, греза про если бы да кабы. Почти никаких зацепок у меня не было, и поиски, если мои жалкие попытки вообще заслуживали такого названия, обратились в пшик и выражались лишь в смутном воспоминании о дне, когда она побывала с нами у скалы Олумо в Нигерии и безмолвно массировала мне плечо. Предаваясь этим мыслям, я задался вопросом: неужто Брюссель заманил меня сюда по загадочным причинам, которых я и предположить не могу, и маршруты, которыми я бездумно хожу по городу, диктует некая логика, никак не связанная с историей моей семьи?

Снова заморосило, но это был скорее сырой туман, чем дождь. Я не прихватил с собой зонт, а потому зашел в Королевский музей изящных искусств, но внутри обнаружил, что мне не до картин – совсем не то настроение. Вышел обратно, в туман. И все остальное время просто бесцельно бродил по парку «Эгмонт» и его угрюмой галерее бронзовых статуй, а потом пришел в Гран Саблон, где антиквары, подозрительно озираясь, тряслись над старинными монетами, которым грош цена, миновал крохотное кафе, куда заходил однажды, второпях заглянул в витрину – там ли моя высокая официантка (нет, ее не видать), – а оттуда дошел до пляс де ля Шапель. Собор на площади напоминал испещренный подтеками корпус затонувшего корабля, а немногочисленные люди вокруг были крохотные и серые, как мошки. Небо, с самого утра хмурое, быстро темнело. Где-то неподалеку находился индийский ресторан – его вывеску я как-то заметил где-то в округе, а теперь вздумал найти его и пообедать. Проходя мимо него в прошлый раз, я обратил внимание на доску с меню, где упоминалось рыбное карри по-гоански, и сейчас мне дико захотелось этого блюда; но я лишь заблудился, скитаясь по району с запущенными муниципальными домами, где граффитисты не пощадили ни одну стену. Мое шерстяное пальто успело намокнуть. Станций метро в непосредственной близости не было, и я вернулся пешком к Порт де Намюр, сел на автобус и доехал до рю Филипп. Сбегал домой, сменил промокшее пальто на куртку и немедленно отправился на встречу с Фаруком в «Каза Ботельу».

Трое мужчин, сидевших в углу зала, играли в карты. Их неряшливая одежда, медлительная выверенность жестов, чаща бутылок на столе – всё это в совокупности создавало впечатление живой картины, точной копии с Сезанна. Совпала даже такая деталь, как пышные усы одного из мужчин: я мог бы покляcться, что уже видал их на холсте в Музее современного искусства. В зале было людно, но, входя, я увидел в глубине, за столиком у окна, Фарука. Он помахал рукой, улыбнулся. Рядом с ним сидел какой-то мужчина, и, когда я подошел, оба встали.

– Джулиус, – сказал Фарук, – я хочу познакомить вас с Халилем. Один из моих друзей – строго говоря, я могу назвать его своим лучшим другом. Халиль, это Джулиус – больше, чем просто клиент.

Я пожал им руки, и мы уселись за стол. Выпивать они уже начали – перед обоими стояли бутылки пива «Шиме», оба курили сигареты. За спиной Халиля, едва различимая в табачном дыму, висела табличка, предостерегавшая, что курить в ресторане воспрещается. К этому обязывал новый закон; он вступил в силу всего несколько дней назад, в начале наступившего года, и похоже, никто – ни посетители, ни хозяева – не настаивал на его соблюдении. Официантка – с ней Фарук и Халиль были, похоже, на дружеской ноге – подошла принять мой заказ.

– Она говорит по-английски, – сказал Халиль по-английски, – а я – нет.

Мы засмеялись, но он сказал правду: из всех английских фраз, произнесенных им в беседе со мной, эта была самой связной. Я заказал бутылку «Шиме».

Халиль – круглолицый, общительный – допрашивал меня на французском. Он спросил, откуда я; я ответил на английском. Он поинтересовался, что я делаю в Брюсселе; мой ответ был правдивым, но не без лукавства.

– Вот этот человек только что женился, – сказал Фарук.

Я поздравил его и спросил, женат ли Фарук. Оба засмеялись, а Фарук покачал головой и сказал:

– Пока нет.

Халиль сказал мне что-то, произнес, если я правильно расслышал, что-то вроде: «Америка – великая страна, которая вовсе не великая страна». Я попросил его говорить чуть помедленнее, потому что французским владею ненамного лучше, чем он – английским.

– В Америке правда есть левые? – спросил он.

– Халиль, видите ли, марксист, – сказал Фарук беззлобно-насмешливым тоном.

– Да, – сказал я, – в Америке есть левые, они очень активны.

Халиль, судя по лицу, неподдельно удивился. И сказал:

– Там левые, должно быть, правее, чем здесь правые.

Эту фразу Фарук был вынужден мне перевести: Халиль так частил, что я не различил ни слова.

– Не совсем верно, – сказал я, – там делают упор на других проблемах. Есть демократы, они делят политическую власть с другими, но есть и настоящие левые – они, вероятно, согласились бы с вами по многим вопросам.

– Какие проблемы там важны? – спросил Халиль. – Какие разногласия у левых с правыми?

Я начал отвечать и, перечисляя поводы для раздоров, слегка устыдился: такими пошлыми они казались. Аборты, гомосексуальность, законы об оружии – этот, последний термин поставил Халиля в тупик, и Фарук сказал:

– Des armes.

– Иммиграция – тоже проблема, – сказал я, – но в ином смысле, чем в Европе.

– Ну а Палестина? – спросил Халиль. – Думаю, по этому вопросу ваши демократы и республиканцы заодно.

Официантка – ее звали Полина – наконец-то принесла мое пиво, и мы подняли бокалы. Пиво легко скользнуло в желудок, и я почувствовал, как оно навевает мне новое, приятное спокойствие. Я сказал:

– Всё не так просто. В Штатах левые энергично поддерживают борьбу палестинцев за их дело. Например, многие мои нью-йоркские друзья считают, что Израиль творит ужасные вещи на оккупированных территориях. Но на практике, в правительстве… в общем, в обеих партиях поддержка Израиля весьма прочна. Думаю, причина в религии, потому что христиане во многом разделяют еврейские идеи насчет Иерусалима, но еще одна причина – могущество израильского лобби. По крайней мере, так утверждают левые журналы и газеты. А еще есть ощущение, что у нас и Израиля есть общие элементы культуры и государственного устройства.

– Вот странная вещь, – сказал Фарук. – Говорят, что в Израиле демократия, но на самом деле это религиозное государство. Оно функционирует на основе религиозной идеи. —Эту фразу он перевел Халилю на французский, и тот кивнул, соглашаясь. Оба дымили, как паровозы.

– Пачка в день? – спросил я.

– Две пачки, – сказал Халиль. – Но погодите, мне интересно вот это, – добавил он, – безумная страсть к коммунитаризму в Штатах.

Я спросил Фарука, что значит это слово – возможно, что-то наподобие политики идентичности? Но он сказал:

– Нет, это, строго говоря, разные вещи.

Халиль заговорил о коммунитаризме – дескать, тот предоставляет несправедливые преимущества интересам меньшинств, дескать, в этом подходе не всё в порядке с логикой.

– Белый – раса, – сказал он, – черный – раса, но испанский – язык. Христианство – религия, ислам – религия, но еврейство – этническая принадлежность. Никакой логики. Суннит – религия, шиит – религия, курд – племя, понимаете?

Он еще несколько минут рассуждал в том же духе, и я потерял нить его аргументов, но не просил Фарука переводить. Я просто сидел и пил пиво. Заговорив на эту тему, Халиль здорово разгорячился. Было проще время от времени кивать и делать вид, что внимательно слушаю.

Я проголодался, и, когда опять подошла Полина, заказал салат и жареные ребрышки. Халиль, похоже, сбросил с души камень коммунитаризма.

– Можно спросить, а? – сказал он с озорными искорками в глазах. – Американские черные – он употребил английское слово, Blacks, – они и правда такие, как показывают по MTV: рэп, хип-хоп танцы, женщины? Потому что здесь мы видим только это. Они такие?

– Нуу, – сказал я медленно, по-английски, – позвольте, я отвечу вам так: многие американцы считают, что европейские мусульмане закутаны с головы до пят, если они женского пола, или не бреют бороду, если они мужского пола, и ничем не интересуются – только протестуют против предполагаемых оскорблений ислама. Человек с улицы – вы понимаете это выражение? – простой американец, вероятно, не может вообразить, что в Европе мусульмане, сидя в кафе, пьют пиво, курят «Мальборо» и беседуют о политической философии. То же самое с американскими черными: они такие же, как все другие американцы; такие же, как все другие люди. У них те же самые профессии, они живут в обычных домах, они отдают детей в школу. Среди них много бедняков – это правда, у причин этой бедности глубокие исторические корни, и многие из них вправду любят хип-хоп и посвящают ему свою жизнь, но правда и то, что среди них есть инженеры, университетские профессора, юристы и генералы. Даже два последних госсекретаря были черные.

– Они жертвы стереотипов, совсем как мы, – сказал Фарук. Халиль согласился с ним.

– Стереотипы одинаковые, – сказал я, – но так уж устроена власть: у кого есть власть, тот и диктует стереотипы.

Оба кивнули. Мне принесли еду, и я пригласил их угоститься. Оба не отнекивались – взяли с моей тарелки немножко картошки фри и заказали еще пива.

– Если мы говорим о стереотипах, – сказал Халиль, – Саддам среди диктаторов Ближнего Востока меньше всего диктатор. Меньше всего.

Я обернулся к Фаруку, проверяя, правильно ли я понял.

– Верно, – сказал Фарук, – я тоже считаю Саддама самым умеренным. Его убили только за то, что он бросил вызов американцам. Но, по моему мнению, он заслуживает восхищения за то, что отстаивал права своей страны в борьбе с империализмом.

– Я смотрю на это совсем иначе, – сказал я. – Этот человек был палач, и вы это знаете. Он убил тысячи человек.

Фарук покачал головой и сказал:

– Сколько еще тысяч погибло теперь, под властью американцев?

– Саддама приговорили за убийство всего ста сорока восьми, – сказал Халиль. – Король Марокко еще хуже, это я вам говорю; Каддафи в Ливии, Мубарак в Египте, вы можете проехать все страны. – Он обвел руками круг в воздухе. – Во всем регионе полно диктаторов, и не просто диктаторов, а страшных диктаторов. И они остаются у власти, потому что продают американцам национальные интересы своих стран. Мы в Марокко ненавидим короля, некоторые из нас ненавидят его очень сильно. Этот человек, когда в семидесятых коммунисты стали сильнее, сделал ставку на исламизм; но когда исламисты приобрели политическое влияние, стал заигрывать с капиталистической и секулярной повесткой. При его власти тысячи человек погибли, и еще тысячи пропали без вести. Чем это отличается от Саддама? Но я могу сказать вам одну вещь: я поддерживаю «Хамас». Я считаю, что они служат делу сопротивления.

– А «Хезболла»? – спросил я. – Ее вы тоже поддерживаете?

– Да, – сказал он, – «Хезболла», «Хамас» – одно и то же. Это сопротивление – всё просто. В Израиле в каждом доме есть оружие.

Я посмотрел на Фарука. Он посмотрел на меня, не опуская глаз, и сказал:

– Для меня это одно и то же. Это сопротивление.

– А что вы скажете об «Аль-Каиде» [36]? – спросил я.

Халиль сказал:

– Да, правда, это был ужасный день, башни-близнецы. Ужасный! Они сделали очень нехорошее дело. Но я понимаю, почему они это сделали.

– Этот человек – экстремист! – сказал я. – Вы меня слышите, Фарук? Ваш друг – экстремист.! Но я оскорбился не так сильно, как изображал. В этой игре, если это была игра, мне предназначалась роль оскорбленного американца, но мои истинные чувства были ближе к печали, чем к ярости. На игранная ярость и полушутливое обвинение в «экстремизме» давались мне легче, чем печаль.

– Вотвот, американцы думают, будто арабы думают именно так, – сказал я. – Меня это искренне огорчает. А вы – ну а вы, Фарук? Вы тоже поддерживаете «Аль-Каиду»?

Он на мгновение притих. Налил себе пива, выпил, и – как показалось мне, это были несколько очень долгих секунд – мы просидели молча. А потом он сказал:

– Позвольте рассказать одну историю из нашей традиционной культуры – историю о царе Соломоне. Однажды царь Соломон сказал нравоучительные слова о змее и пчеле. «Змея, – сказал царь Соломон, – защищается, убивая. Но пчела защищается, умирая». Вы знаете, что пчела умирает после того, как ужалит? Вот так-то. Она умирает, чтобы защитить. Итак, у каждого живого существа есть метод, соразмерный его силам. Я не согласен с тем, что сделала «Аль-Каида»: они применяют метод, который я не стал бы применять, поэтому я не могу употребить слово «поддерживаю». Но я не выношу им приговор. Как я уже говорил, Джулиус, и, думаю, вам следует это понять: по моему мнению, палестинский вопрос – центральный вопрос нашего времени.

Лицо Фарука – казалось, внезапно, но, по-видимому, подсознательно я уже долго бился над этой загадкой – стало понятным, и я обнаружил поразительное сходство: он – вылитый Роберт Де Ниро, особенно в роли молодого Вито Корлеоне в «Крестном отце 2». Брови прямые, тонкие и черные, лицо – словно из каучука, мгновенно меняющее выражение, улыбка кажется маской, скрывающей то ли скептицизм, то ли застенчивость, поджарая статная фигура – всё при нем. Знаменитый американский актер итальянского происхождения тридцать лет тому назад и безвестный марокканский политический философ сегодня, но оба – на одно лицо. Просто чудо – жизнь повторяет сама себя в таких тривиальных деталях; а ведь я разглядел это сходство лишь потому, что он пару дней не брился, на подбородке и вокруг губ проклюнулась щетина. Но едва я это разглядел, мои мысли стали невольно переключаться на это сравнение снова и снова, отвлекаться на этот ничего не значащий визуальный противовес всему, что происходило между нами на этом застолье.

Что значит улыбка Де Ниро? Он – Де Ниро – улыбается, но чему он улыбается, тебе все равно невдомек. Наверно, оттого я и оторопел при знакомстве с Фаруком. Подсознательно принялся гиперинтерпретировать его улыбку, ассоциируя его лицо с лицом совсем другого человека, читая по его лицу, что оно внушает симпатию, но одновременно – страх. Вот пустяшная причина, из-за которой я прочел по его лицу, что передо мной молодой Де Ниро, обаятельный психопат. И сейчас это лицо, не столь непроницаемое, как опасался я прежде, открыло рот и произнесло: «Для нас Америка – своего рода „Аль-Каида“». Утверждение настолько огульное, что лишено смысла. Оно прозвучало совершенно неубедительно, да и он заявил это без убежденности в своей правоте. Я не нашел нужным с ним спорить, а Халиль ничего не добавил к этим словам. «Америка – своего рода „Аль-Каида“». Эти слова поднялись к потолку вместе с дымом и улетучились. Возможно, пару недель назад, когда этот оратор еще был неизвестной величиной, в них содержался какой-то смысл. Но сейчас Фарук слишком переоценил свои силы, и я почуял, что чаши весов в споре сместились, сместились в мою пользу.

Поэтому он сменил тактику.

– Когда мы были молоды, – сказал он, – или, лучше сказать, когда я был молод, Европа была мечтой. Не просто мечтой, а главной мечтой: она символизировала свободу мысли. Мы хотели попасть сюда и упражнять свои умы в этом пространстве свободы. Студентом в Рабате я мечтал о Европе; мы все мечтали: и мои друзья, и я. Не об Америке – насчет нее у нас уже были дурные предчувствия, – а о Европе. Но я разочаровался. Европа свободна только с виду. Мечта была миражом.

– Верно, – сказал Халиль, – в Европе нет свободы. Риторика уверяет: свобода, свобода, но это только риторика. Если ты что-нибудь говоришь про Израиль, тебе затыкают рот, напомнив про шесть миллионов [37].

– Вы же этого не отрицаете? – поспешно спросил я. – Вы вовсе не оспариваете эту цифру, верно?

– Дело не в этом, – сказал Халиль, – дело в том, что отрицать ее – против закона, а даже поднимать этот вопрос на дискуссиях – еще и против неписаного закона. – Фарук согласился с ним. – Если мы пытаемся говорить о положении палестинцев, то слышим: шесть миллионов. Шесть миллионов – да, это, разумеется, была ужасная трагедия, шесть миллионов, два миллиона, одного человека – в любом случае нехорошо так делать. Но какое отношение это имеет к палестинцам? Это и есть свобода, как ее понимает Европа?

Он не повысил голос, но заговорил с осязаемой страстностью.

– Это палестинцы построили концлагеря? – спросил он. – А как насчет армян: может, их смерть значит не так много, потому что они не евреи? Какое число для них – волшебное? Я вам скажу, почему шесть миллионов значат так много: потому что евреи – избранный народ. Забудьте о камбоджийцах, забудьте об американских черных – это уникальные страдания. Но я отвергаю такую мысль. Эти страдания не уникальны. А как же двадцать миллионов при Сталине? Быть убитым по идеологическим причинам ничуть не лучше. Смерть есть смерть, и потому, извините уж, те шесть миллионов – не особенные. Вот что всегда доводит меня до отчаяния: это число, это сакральное число, не подлежащее обсуждению, используют, как сказал Халиль, чтобы прекращать все дискуссии. Евреи используют его, чтобы заставить мир замолчать. Мне, вообщето, всё равно, сколько их там было на самом деле. Любая смерть – страдание. Другие тоже страдали, это и есть история: она – страдание.

Подошла Полина убрать тарелки, и мы заказали еще выпить. Я спросил Фарука, часто ли он сам себе готовит еду или питается в основном в кафе.

– Ни то, ни другое, – сказал он. – Курение отбивает аппетит, и я ем очень мало. – Он улыбнулся своей улыбкой Де Ниро и вернул разговор в прежнее русло. – Вы читали такого Нормана Финкельштейна? – Я покачал головой. – Поинтересуйтесь, если будет возможность; он еврей, но написал сильную научную работу об индустрии Холокоста. И он знает, что говорит, потому что его родители прошли через Освенцим. Он не настроен антиеврейски, но он против того, чтобы из темы Холокоста извлекали прибыль, чтобы ее эксплуатировали. Хотите, запишу для вас его имя? Вы и так запомните? Уверены? Хорошо, прочтите его и скажите мне свое мнение.

Зазвонил сотовый; а-а, в кармане Халиля. Он ответил на звонок, заговорил скороговоркой на арабском. А закончив разговор, сказал, что должен уйти. Они с Фаруком перекинулись несколькими словами на арабском – на этом языке они заговорили в моем присутствии впервые. Когда он ушел, Фарук сказал:

– Он хороший человек, знаете ли. Я могу искренне сказать, что он мой лучший друг. Вообще-то, он хозяин интернет-кафе – этого, напротив, и еще нескольких в городе. Так что он мой начальник. Но он не верит в то, что надо быть начальником или вести себя как начальник. Мы из одного города, из Тетуана. Он очень щедрый, знаете ли; вообщето, он только что, когда уходил, подошел к стойке и заплатил за всё: за наше пиво, за ваш обед. Он такой человек – не задумываясь, всё раздает другим.

– Вот что я думаю, – сказал Фарук, – я думаю, что Германия должна нести ответственность за Израиль. Если кто-то обязан нести это бремя, так это они, а не палестинцы. Евреи приехали в Палестину. Почему? Потому что жили там две тысячи лет назад? Позвольте привести один наглядный пример. Мы с Халилем – марокканцы, мавры. Когда-то мы имели власть над Испанией. И как бы это выглядело, если бы мы вторглись на Иберийский полуостров и сказали: в средневековье здесь правили наши предки, а значит, эта земля наша – Испания, Португалия, вся эта земля? Нелогично, верно? Но евреи – особый случай. Поймите меня правильно: я лично не имею ничего против евреев. В Марокко много евреев, даже сегодня, и к ним относятся радушно, как к части общества. Внешне они не отличаются от нас, хотя, конечно, больше преуспевают в бизнесе. Иногда я думаю, что мне, возможно, стоило бы стать евреем, просто ради моей профессии. Тогда я смогу осуществить все планы. Но я против сионизма и против этих религиозных притязаний на землю, где уже живут другие люди.

Я хотел было сказать ему, что мы в Штатах с особой настороженностью относимся к жесткой критике Израиля, потому что она может обернуться антисемитизмом. Но не сказал, потому что знал, что мой страх перед антисемитизмом, как и мой страх перед расизмом, в ходе долгой практики стал дорациональным. Я навязал бы Фаруку не свой аргумент, а просьбу перенять то ли мои инстинктивные побуждения, то ли добродетели общества, не похожего ни на то общество, где он вырос, ни на то, где он теперь действует. Вряд ли был бы прок от того, что я описал бы ему, какие тонкие смысловые оттенки различает чуткое ухо американца, если слышит Jews вместо Jewish people. А еще мне хотелось отчитать его за нападки на религиозный идеал, поскольку у него тоже главный идеал – религиозный, но подступало ощущение, что плести путаную сеть аргументов – только множить напрасные усилия; силы лучше поберечь. Так что я предпочел расспросить его про родню в Тетуане, про то, как там жилось в его детстве и юности.

В ресторане стало тише – картежники разошлись по домам. Даже дождь, казалось, решил повременить до утра. Оставалось лишь несколько посетителей – как и мы, выпивали и беседовали. Полина, снова подойдя к нашему столику, спросила, не желаю ли я повторить, но я поблагодарил и сказал, что выпил достаточно. Фарук заказал себе еще бутылку.

– Я третий из восьми детей, – сказал он, – мой отец был военным. Наша семья жила скромно. А если говорить без обиняков, очень скромно. Зарплата у военных была невысока, и их статус в обществе тоже. Отец, человек суровый, со мной был особенно суров, считая, что мне недостает мужественности; теперь он отставной военный. Но со старшим братом у меня еще более серьезные раздоры, он живет в Кёльне, и он очень религиозный. Собственно, у нас вся семья религиозная, и, в сущности, только я отдалился от веры; но мой брат относится к религии слишком серьезно. Он, сестра и я – мы старшие из детей. Брат думает, что я напрасно теряю время на учебу. Он бизнесмен, думает только о бизнесе. Ему неясно, почему я считаю учебу важным делом, он не имеет никакого понятия об интеллектуальной жизни, но это не просто непонимание, а что-то большее. Он настроен враждебно. С отцом у меня отношения плохие, но с братом – еще хуже. Мой брат был женат на немке, но, получив вид на жительство, развелся с ней, поехал на родину и привез жену-марокканку. Что же, он так с самого начала планировал? Не знаю. Он лицемер.

С остальными родственниками я общаюсь ближе. Не могу часто ездить в Марокко – слишком мало денег, – но у меня хорошие отношения с матерью. Она – самый важный человек в моей жизни, как и, могу поклясться, ваша мать для вас. Мать есть мать. Моя мать слегка беспокоится за меня; да-да, ей хочется, чтобы я женился, но ее больше тревожит, что я курю, лучше бы я бросил. Она, естественно, даже не знает, что я пью спиртное. Своему младшему брату я пишу длинные письма, ему двадцать лет. В этом учеба мне тоже пригодилась: я не диктую младшим братьям и сестрам, что им думать, а хочу помочь им научиться думать; пусть они знают, что в силах анализировать свое положение и приходить к собственным выводам. Я был странным ребенком, знаете ли: прогуливал школу, чтобы куда-нибудь уйти и в уединении читать книжки. На уроках меня так никогда ничему и не научили. Всё интересное содержалось в книгах; книги открыли мне глаза на многообразие мира. Вот почему я не считаю Америку монолитной страной. Этим я отличаюсь от Халиля. Я знаю, что там есть разные люди с разными идеями, знаю про Финкельштейна, про Ноама Хомского, и мне важно, чтобы мир осознал, что мы тоже не монолитные, – мы, люди из арабского мира, как они это называют, – пусть осознают, что каждый из нас – индивидуальность. Между нами бывают разногласия. Вы только что видели, как я не согласился со своим лучшим другом. Каждый из нас – индивидуальность.

– Думаю, вы и Америка готовы к встрече, – сказал я.

Пока мы беседовали, я не мог прогнать ощущение, что наш разговор происходит во времена, когда ХХ век то ли еще не начался, то ли еще не успел вступить на свой бесчеловечный путь. Мы внезапно перенеслись в прошлое: в эпоху брошюр, солидарности, морского пассажирского транспорта, всемирных конгрессов, молодежи, которая внимательно слушала радикалов. Я подумал о Феле Кути [38] в Лос-Анджелесе спустя несколько десятков лет, о личностях, которые вылепило и ожесточило знакомство с американской свободой и американской несправедливостью, о тех, в чьих сердцах что-то пробудилось при виде того, как ужасно, как преступно обошлась Америка со своими маргинализированными детьми. Даже сегодня – с запозданием, при режиме антитеррора – сошествие в эту преисподнюю всё равно может пойти Фаруку на пользу.

В этой минуте сквозила какая-то наивная воодушевленность, но если бы я всерьез пригласил его в гости, то испугался бы логистической стороны подобного приглашения, согласись он приехать. Но он поспешно сказал:

– Нет, не нравится мне эта страна. Нет у меня ни малейшего желания ездить в Америку, особенно в свете того, что я араб, особенно сейчас, особенно в свете того, чему меня там теперь подвергнут.

Эти слова он произнес, гадливо морщась. Я мог бы сказать ему, что у меня есть друзья-арабы и у них всё в порядке, что его страхи необоснованны. Но это была бы неправда. Будь я одиноким мусульманином левых убеждений и североафриканского происхождения, мне тоже не захотелось бы ездить в Штаты.

– Один ученый, Бенедикт Андерсон, – сказал Фарук, – написал книгу против… как это называется, les Lumières?

– Просвещение? – спросил я.

– Да-да, – сказал Фарук, – против Просвещения. Андерсон писал, что оно возводит разум на престол, но не заполняет пустоту, которая возникла с исчезновением веры в Бога. Я считаю, что эту пустоту должно заполнить Божественное, ее должно заполнить учение ислама. Полагаю, это абсолютно и центрально важно, пусть даже я в настоящее время плохой мусульманин.

– А что вы скажете о шариате? – спросил я. – Я знаю, что шариат не сводится к самым суровым наказаниям, которые в нем предусмотрены; итак, я могу предугадать ваш ответ. Вы скажете, что в действительности всё это существует ради гармоничного устройства общества. Но я всё же хочу знать, что вы думаете о тех, кто отрубает руки или казнит женщин через побивание камнями.

– Коран – это текст, – сказал Фарук, – но люди забывают, что у ислама тоже есть история. Он не статичен. Существует также сообщество, умма. Не все интерпретации – интерпретации обоснованные, но я горжусь тем фактом, что ислам – самая житейски мудрая религия. Ислам печется о том, как мы живем в миру, о повседневной жизни. А знаете, дело в том (и по лицу Фарука вдруг разлилась блаженная улыбка – таким я его никогда раньше не видел)… дело в том, что я испытываю глубочайшую любовь к Пророку. Я искренне люблю этого человека и жизнь, которую он прожил. Один журнал недавно провел опрос: люди голосовали за самого влиятельного человека в истории. Знаете, кто занял первое место? Мухаммед. Скажитека: почему?

– Но как вы сами считаете: смогли бы вы жить в Мекке или Медине? Как в таких местах обстоит дело с личной свободой? Если бы вы переехали в главные города мусульманской веры, что сталось бы с вашими сигаретами и вашим «Шиме»?

– Мекка и Медина – особый случай. Да, я мог бы жить на Святой земле. Я рассматривал бы ее как paysage moralisé [39]. В топографии есть духовная энергия, помогающая человеку мириться с физическими ограничениями. Сейчас я пью вот это, – он указал на бутылку с пивом, – и знаю, что таков мой выбор, и из-за этого выбора мне станет недоступно райское вино. Вы наверняка знаете, что написал Поль де Ман о прозрении и слепоте. В его теории говорится о прозрении, которое в действительности может затемнять что-то другое, оно может быть слепотой. И об обратном: то, что кажется слепотой, может открывать простор возможностей. Когда я думаю о прозрении, являющемся видом слепоты, то вспоминаю про разум, про рационализм – ведь он слеп к Богу, слеп к тому, что Бог может предложить людям. Вот в чем состоит крах Просвещения.

А де Ман, по совпадению, учился в Брюсселе, в том же университете, куда я поступил семь лет назад, приехав из Марокко. Я поступил в магистратуру по критической теории, прославившей тамошнюю кафедру. Это была моя мечта – в молодости мечты совершенно конкретны: я хотел стать новым Эдвардом Саидом! И думал достичь этого, изучая сравнительное литературоведение и практикуя социальную критику на его основе. Мне пришлось приступить к учебе с запозданием, потому что мою студенческую визу долго обрабатывали, и университет заставил меня пройти весь курс обучения за восемь месяцев – с января 2001 года до конца августа того же года. А потом я написал дипломную работу о «Поэтике пространства» Гастона Башляра.

Кафедра отвергла мою работу. На каком основании? Плагиат. Они не привели объяснений. Сказали только, что я должен через двенадцать месяцев сдать другую дипломную работу. Меня это раздавило. Я бросил университет. Плагиат? Возможны только два варианта: либо они отказывались верить, что я настолько хорошо владею английским и теорией, либо – по-моему, самое вероятное объяснение – они наказали меня за глобальные события, к которым я был совершенно непричастен. Заседание комиссии по моей дипломной работе состоялось 20 сентября 2001 года, и они увидели: пока всё это происходит, все эти заголовки в газетах, этот вот марокканец пишет о несходстве и откровении. В том году я утратил все иллюзии насчет Европы. Предполагалось, что Европа – идеальный противовес деспотизму марокканского короля. Я разочаровался.

У меня была глупая детская мечта стать в двадцать пять лет доктором философии. В двадцать один год я получил диплом в Рабате и точно знал, каким путем идти. Что ж, теперь мне двадцать девять. Я перевелся в университет в Льеже и учусь в магистратуре на переводчика, без отрыва от работы. Езжу туда два раза в неделю, иногда три раза, но в глубине души знаю: этот курс обучения мне совершенно не близок. Я создан для науки. Возможно, попробую поступить в аспирантуру по теории перевода. Хочу написать о Вавилоне, о том, как из одного языка получилось много языков, – возможно, это религиозная концепция, но я могу написать о ней научную работу. Это не мой первоначальный выбор, но что я могу поделать? Другая дверь уже закрылась.

Глаза Фарука засияли. Он ранен в самое сердце. Сколько еще потенциальных радикалов, таких, как он, выковали такие унижения?

Пора было уходить из ресторана. Фарук показал мне свою боль вблизи – слишком близко, и я перестал видеть перед собой его таким, каков он есть. Мне чудилось, что на его месте сидит молодой Вито Корлеоне – тот, кто крался по крышам Маленькой Италии, подбираясь к дому местного крестного отца, которого вот-вот победит узурпатор; Вито, чья воля заведет его гораздо дальше, чем он сам мог бы вообразить или пожелать, Вито, чье будущее выглядело несоразмерно грандиозным для молодого атлета, резво скачущего с одной низкой крыши на другую, замышляющего одно-единственное кровавое деяние.

Фарук осушил бокал. В нем была некая мощь, кипучий интеллект, что-то, охотно верящее в свою неукротимость. Но он из тех, чьи планы потерпели крах. Сценарий его судьбы не выйдет за рамки соразмерного.

10

Я бежал по Лагосу вместе с сестрой. Мы бежали марафон, и приходилось отпихивать с дороги бродяг и уличных псов, чтоб не путались под ногами. Но у меня нет сестры; я единственный ребенок. И когда я внезапно проснулся, проснулся я в полной темноте. Глаза попытались привыкнуть к мраку. Из тепла постели – расслышать шум автомобилей откуда-то. Как всегда при таких пробуждениях, совершенно неясно, который час. Но сразу же навалился другой, настоящий ужас: я не мог припомнить, где нахожусь. Теплая постель, темнота, шум автомобилей. Какая это страна? Что за дом и с кем я здесь? Я вытянул руку: нет, со мной в постели – никого. Почему я сейчас один – потому, что мой близкий человек сейчас далеко, или потому, что нет у меня такого человека? Я плыл в темноте, сам для себя – аноним, застигнутый врасплох ощущением, что мир существует, но я перестал быть его частью.

Первым нашел свой ответ вопрос о близком человеке: нет у меня никого, я один. Факт всплыл, моментально меня успокоив. Не знать – вот что было мучительно. Затем в голову хлынула прочая информация: я в Брюсселе, в Бельгии, в съемной квартире, квартира на цокольном этаже, а грохот снаружи – мусоровозы. Мусоровозы приезжают по пятницам, еще затемно. Я – кто-то, а не тело без существа. Постепенно возвращаюсь откуда-то издалека к самому себе. Трудоемкий сбор этого балласта для моего самосознания – балласта вроде бы тривиального, но, не будь его, меня наверняка хватил бы удар – истощил силы. Я вновь провалился в сон без сновидений, а грузовики на улице всё грохотали. Когда, наконец, я опять проснулся, было без нескольких минут двенадцать. Комнату наполнял дневной свет, разбавленный дождем. Уже седьмой день дождя: вот как долго он донимает придирками, каплет, льет без какой-либо библейской грандиозности. Но этот дождь-долгожитель напомнил мне о единственном многодневном дожде, который я смог припомнить. Наверняка были и другие, но теперь в памяти занимал особое место только этот единичный случай. Тогда мне было девять – значит, произошло это за год до моего отъезда в школу-интернат.

Тот день начался с безоблачной погоды, с жары, как любой из неразличимых между собой жарких дней, которые в любом месяце, круглый год были для нас нормой. В два часа я пришел домой из школы, пообедал и, вопреки обыкновению, поспал. Когда я проснулся, матери дома не было – значит, ушла на рынок или в банк. Отец вернется с работы только через несколько часов, дома только моя Мама – мать моего отца. Ее комната была на первом этаже дома, в пристройке позади кухни, в той же части дома, что и кабинет отца. Я пошел к Маме, но она еще спала. Света не было. Было бы электричество, я уселся бы смотреть телевизор. В будни мне это не разрешалось, а по выходным из интересного показывали только спортивные обозрения: вечером по субботам – про английский футбол, по воскресеньям – про итальянскую лигу. Так что, если в будни днем мать отлучалась, я без колебаний нарушал правило насчет телевизора. Мама была глуховата. Если она была на нижнем этаже, я мог сказать ей, что иду наверх делать уроки, а сам преспокойно проводил два часа перед телевизором, пока у ворот не сигналила машина матери. Но если света нет, какой уж телевизор – и я растерялся. Пошел бродить по нижнему этажу, зашел на кухню, открыл холодильник. Он не гудел, лампочка не загорелась. Бутылки в холодильнике постепенно запотевали: бутилированная вода, которую мы пили вместо водопроводной, ферментированный оги [40] для завтрака, кока-кола и другие, как их у нас называли, «минералки» – их берегли на случай, если придут гости.

Минералку держали для вечеринок и особых случаев. У нас их подавали к столу, когда приходили другие семьи с детьми, и дети всегда ссорились из-за того, кому достанется «фанта» – самая желанная, кому – «севенап», а кому – кока-кола: она в этой иерархии занимала нижнюю ступеньку. Крайне абсурдная иерархия. Некоторые дети верили, что от кока-колы почернеют, – точно так же они верили, что почернеют, если будут есть амалу [41]. Самые маленькие рыдали, если всю «фанту» расхватывали и им оставалась только кока-кола. Я, будучи метисом, понятия не имел, каково жить с более темной кожей; чего-чего, а этого не опасался. А поскольку братьев и сестер у меня не было, мои вкусы рождались попросту из моих влечений. Мне нравилась кока-кола, потому что по вкусу она не походила ни на что другое. Шипучесть других напитков никогда не была такой убедительной, как у кока-колы, а «фанту» я находил чересчур приторной. Но в нашем доме кока-кола – как и вообще все хорошие вещи, пока ты маленький, – строго дозировалась. Взять из холодильника бутылку кока-колы – для меня это было бы недопустимо, как и залезть в отцовский сервант, где хранился виски. И вот в тот жаркий день меня начал разбирать соблазн: захотелось кока-колы. Я не стал ни топать ногами, ни стискивать кулаки; ведь рядом никого – истерика разразилась бы без зрителей. Мама спала; и вообще она, в любом случае, не заведовала выдачей кока-колы. Я стал дергать дверцу холодильника – она ходила на петлях взад-вперед, взад-вперед.

Разрешение могла дать только мать. Я мог бы подождать до ее возвращения, но мое желание было абсолютно иррациональным; с тем же успехом я мог бы просить, чтобы она разрешила мне положить мою одежду в кучу белья для прачки – ведь я должен был стирать одежду сам. Она взглянула бы озадаченно и сказала бы, что я уже не маленький и должен понимать, как мне повезло в жизни по сравнению с другими детьми. Вздумав попросить мать об этом, я застеснялся бы инфантильности своей просьбы; для такого гордого мальчишки, как я, притворное удивление матери было бы нестерпимо. Но все эти правила ввел мой отец. У него были четкие представления о том, как не дать ребенку избаловаться. А вот за соблюдением правил следила мать, и если я на них досадовал – что случалось крайне редко, ведь я и не догадывался, что детство может быть совсем не таким, как у меня, – итак, в тех редких случаях, если я вдруг начинал досадовать на правила, досада обрушивалась именно на мать, и я никогда не принимал в расчет, что отец тоже имеет какое-то отношение к правилам. Так у меня возникла иллюзия, что отец вроде как ни в чем не виноват. Но мечта обойти родительские правила постепенно выкристаллизовалась в моем рассудке, сделавшись идеальным образом взрослости. У этого бунта не было точки старта, но я мог бы указать любую наугад: взрослый – это прежде всего и главным образом тот, кому можно пить кока-колу, когда только вздумается. Итак, я закрыл дверцу холодильника и открыл ее снова. Взял одну из холодных и мокрых бутылок и поставил в мойку, громко звякнув стеклом о железо, звякнув нечаянно (за стеной была комната Мамы).

Я поставил кока-колу обратно в холодильник и вышел во двор. Стало темнее и прохладнее, облака зашевелились. Я поклялся, что никогда не забуду, как вскипели чувства, распиравшие меня в ту минуту. Торжественно пообещал себе, трепеща, как от электрического разряда, от сознания того, что это клятва: вот вырасту – и стану пить кока-колу безнаказанно. В моем воображении это угощение кока-колой происходило на нашей кухне: я увидел повзрослевшего себя – как преспокойно подхожу к холодильнику, открываю его. И мое взрослое «я» на минуту – как круто – замешкивается, решая, чего ему больше всего хочется, а всякий раз ему хочется кока-колы. Он берет ее, откупоривает открывалкой и наливает шипучую жидкость в стакан, полный льда. Этот выросший «я», этот взрослый проделывает это каждый день, раз в день. Каждый день, вот ведь райская жизнь: мысль о том, что это возможно так часто, окрыляла почти до умопомрачения. При мысли о таком отмщении мое сердце бешено забилось, и я весь истомился – хотелось прямо сейчас, не сходя с места, распрощаться с детством. Тем не менее нарушить правило я не смог. Я побрел на задворки дома.

Снял железный лист – крышку колодца, – заглянул внутрь. До воды было больше девяноста футов. Интересно, духи до сих пор там? Рабочие, выкопавшие колодец, угостили их спиртным, которое оплатил мой отец. Духов просто задобрили или прогнали? Вода стояла так низко, что ее поверхность было не разглядеть. Я всмотрелся, так ничего и не увидел, и тогда взял камень, подержал над серединой колодца, уронил. Он ударился о стенку колодца с глухим стуком, а потом сам возразил этому звуку всплеском. Я подумал, что надо бы, наверно, уйти в свою комнату и позаниматься арифметикой. Взял камень побольше, поднатужился, швырнул. Он несколько раз отскочил рикошетом, пока невидимая вода не проглотила его, громко булькнув. Я снял резиновые шлепанцы и присел на край колодца: сначала ногами наружу, а потом – сначала перекинул одну ногу, потом другую – внутрь, свесил ноги во мрак. Ощутил, как это круто, как опасно; но вдруг какой-нибудь дух подкрадется сзади и толкнет меня? Колодец был почти у забора. Что-то недавно увиденное по телевизору внушило мне, что в углах забора собираются духи: поэтому эти четыре точки были единственными местами в нашей усадьбе, внушавшими мне страх. Я осторожно перекинул обе ноги наружу – так безопаснее, – водрузил крышку на место и вернулся в дом.

Наверху мне стало как-то не до деления в столбик. Я засунул пытливую руку в шорты. Снял шорты и трусы, и футболку тоже. Лег на спину, начал ласкать себя, но мое воображение было слишком бедным, и я понятия не имел, что следует делать. Мои сплющенные гениталии покоились на ладони. И вдруг я припомнил, что когда-то видел один журнал, – наверно, несколько лет назад, когда мне было шесть или семь. От ужасающего упоения перехватило дыхание – как и от предположения, что журнал, возможно, до сих пор где-нибудь у нас валяется. Я второпях снова напялил одежду, побежал в кабинет и принялся остервенело, но бесшумно перерывать стопки старых журналов. Должно быть, в нашем доме его позабыл один из моих беспутных дядюшек, журнал был глянцевый (такую подробность моя память ни за что бы не присочинила), и сейчас мне отчаянно хотелось вновь увидеть то, что в нем изображалось. Я методично пересматривал бумаги в кабинете, старые папки с машинописными текстами по инженерному делу, с графиками – со времен отцовской аспирантуры, – годовые отчеты нигерийских компаний, акциями которых владели мои родители. На это я угрохал почти час. Полистал пыльную книжку в бумажном переплете – «Язык тела», научпоп по психологии семидесятых годов, – но в ней не было ничего на тему, занимавшую меня в эту минуту. Обшарил все папки-скоросшиватели на нижних полках, потом сдался и вернулся наверх. А потом проникся этой мыслью заново: меня подзуживала жажда, которую, почти казалось, нашептывала некая внешняя сила, – и заглянул под все матрасы: под свой, под матрас отца, под матрас матери. Ничего не обнаружил; заново заправил кровати. От всех этих усилий запыхался и разозлился.

Спустился на кухню, взял из холодильника бутылку кока-колы и отправился во двор. Небо, похоже, снова очистилось от облаков. Я сел на железный лист, открыл бутылку зубами и проглотил всё, что в ней было, второпях – даже горло заболело. Утер губы, отнес бутылку в кладовую и взял с полки теплую бутылку кока-колы – поставить в холодильник. День был будний, к урокам я еще не приступал, так что я занялся домашкой и, пока я на верхнем этаже корпел над примерами, с нижнего доносились шаги Мамы. Тогда-то и пошел дождь, а вскоре я услышал автомобильный клаксон. Побежал открывать ворота. Дождь был проливной, и я успел промокнуть, пока отпирал висячий замок и распахивал широкие металлические створки. Машина въехала во двор – привезла мою мать, надсмотрщицу, ту, на кого я молча изливал всё раздражение, накопившееся за день. Я без толку замешкался, закрывая ворота. Запрокинул голову, и дождь разбавил сладкий налет, всё еще облеплявший язык и десны. А потом я подбежал к матери, чтобы отнести в дом сумки с продуктами, закупленными на рынке. Я предпочел бы остаться под дождем, пить дождь, носиться под дождем. Но я пошел в дом и переоделся, стащив с себя промокшую одежду. Электричества всё еще не было, но в конце концов его включили – незадолго до того, как вернулся отец со своим шофером, а вернулись они в восемь.

Дождь, внезапно начавшийся при вышеописанных обстоятельствах, продолжался всю ночь, и весь следующий день, и весь следующий день. Он обескураживал, настораживал своей беспощадностью и мощью. Мы знали, какие бывают дожди, но таких – не знавали. Даже бетонная дорожка между воротами и гаражом, казалось, понемногу размякает от сырости. У нас были широкие дренажные канавы, отводившие воду с участка, но по ту сторону забора, на улице, жизнь увязала в грязи. На затопленных шоссе машины часто ломались, и до школы я добирался вдвое дольше. Я помрачнел. Никому не рассказывал, в чем загвоздка, а меня никто не спрашивал. В колодце, к которому я больше не приближался, вода наверняка поднялась ужас как высоко, и, может статься, на ее темной глади стали видны отражения. Трудно было бы поверить (тогда у меня такой мысли не было, но теперь появилась), что этот потоп – не всемирный. Казалось, нет ему ни конца, ни краю, и судьба отмерила ему длиться целых трое суток, прежде чем он наконец иссяк.

Брюссельский дождь был куда менее сильным, хотя, по прогнозам, к выходным должен был перерасти в крупную бурю. В моих мыслях он стал чем-то вроде далекого, протяжного отголоска того, давнишнего дождя из детства. Но с историей, которая прилагается к тому дождю из детства, давно покончено, и для сегодняшнего дня она совершенно неактуальна. Кое-какие элементы – страсть, которой я воспылал, клятва – сгодятся для шуток в узком кругу: эта мимолетная идея меня позабавила. Кока-колу я теперь на дух не выношу: ни вкус, ни хищнически-алчную компанию, которая ее производит, ни ее вездесущую визгливую рекламу. Много лет у меня был соблазн гиперинтерпретации событий пресловутого дня, но то, что спустя несколько лет случилось между мной и матерью, было следствием любого момента моего отрочества, а не только дня, когда начался дождь.

Глядя из окна квартиры на ту сторону улицы, я увидел разбитую лампочку и газету, валявшиеся в луже. Тротуар пульсировал оттого, что на него падали капли, а на стене кто-то намалевал слово ZOFIA и, буквами поменьше, JE T’AIME [42].

11

В «О катр ван», где мне предстояло пообедать с доктором Майотт, я пришел слишком рано. На восьмой день небо вконец разбуянилось, и я задержался под навесом у дверей, пытаясь починить верхнюю пружину зонтика. Напротив высился западный фасад Нотр-Дамдела-Шапель. Ветер терзал всё на своем пути, опрокидывая мусорные баки, встряхивая голые деревья, сдувая прохожих с курса, но собор противостоял ему непоколебимо. По его каменной громаде молотил дождь, только и всего. До появления доктора Майотт оставалось в лучшем случае полчаса, так что я перешел улицу и направился к церкви.

Двери были не заперты, и первое, с порога, впечатление сводилось к полному безмолвию. Но скоро слух приноровился к тишине в зале, и я различил негромкие звуки органа. Оглядел неф перед собой: никого не видать. Зашагал по боковому проходу вдоль южной стороны собора, под холодными, высоченными пролетами между колонн. Шум дождя вообще не проникал сюда, а музыка по мере моего приближения к алтарю становилась отчетливее. Обычно в таких церквях присутствуют один-два человека из персонала, а иногда еще и кучка туристов. Поэтому я удивился, оказавшись в этом пещерообразном зале в полном, если не считать незримого органиста, одиночестве; даже для дождливой пятницы и послеполуденного часа необычно, собор словно бы забросили. И только в этот миг я заметил диссонанс в звучании органа. Отчетливые ноты-беглянки прорывались сквозь музыкальную текстуру, подобно снопам лучей, преломляющихся в витражах. Пьеса была, несомненно, пьеса барочная – не слышанная мной раньше, но уснащенная всей типичной орнаментикой той эпохи, – и всё же она вдруг заразилась каким-то иным духом – мне вспомнилась «O God Abufe» Питера Максвелла Дэвиса – ощущением, что что-то разбилось вдребезги, разлетелось на части. Звук был настолько тихий, что, хотя я различал, как в пьесе повторяется откровенно нервирующий полутон тритона, уловить саму мелодию было нелегко.

Затем я увидел, что никакого органиста, который играл бы на органе, тут нет. Музыка, записанная на пластинку, просачивалась в зал через крохотные динамики, прикрепленные к массивным пилонам в месте, где проходы пересекались. Увидел я и то, что своим воздействием разбивало звучание вдребезги, – маленький желтый пылесос. Звонкое жужжание его механизма рвалось к сводам и вплеталось в органную запись, создавая diabolus in musica [43]. Женщина, которая пылесосила собор, не подняла глаз – даже не отвлеклась от работы. Женщина в халате до пят, в ярко-зеленом платке. Она сновала между маленькими деревянными стульями в северном приделе. Я не ступил на площадку, где пересекались проходы, направился по южному приделу к алтарю. Женщина сосредоточенно трудилась, а органная музыка оплетала кружевами одинокое, надтреснутое жужжание пылесоса.

Несколькими неделями раньше я предположил бы, что эта женщина – конголезка. В Брюссель я приехал с готовым представлением, будто все африканцы здесь – выходцы из Конго. Я знал, какого рода отношения порождает колониализм. Ознакомился в общих чертах с историей местного рабовладельческого государства, и она вытеснила все прочие версии. Но как-то я пошел в ночной клуб-ресторан на рю дю Трон – он назывался «Ле Пане». Весь вечер просидел за столиком один – выпивал и наблюдал за конголезской молодежью: все нарядные, одеты модно, флиртуют между собой. Женщины – с прическами афро или заплетенными волосами, многие мужчины – в рубашках с длинным рукавом, заправленных в джинсы, характерный африканский стиль – как будто живут здесь совсем недавно. В клубе крутили американский хип-хоп, посетителям было в среднем от двадцати пяти до тридцати лет. Такие картины видишь в любом крупном городе в Африке или в западных странах: вечер пятницы, молодежь, музыка, спиртное. Пробыв там почти три часа, я оплатил выпитое и уже собирался уходить, когда ко мне подошел поболтать бармен. Он спросил, откуда я, и мы перекинулись несколькими словами; сам он был наполовину малиец, наполовину руандиец. «Ну а публика? – поинтересовался я. – Они все конголезцы?» Он покачал головой: «Все из Руанды».

Открытие, что всё это время я провел среди пяти-шести десятков руандийцев, кардинально изменило характер моих субъективных ощущений от того вечера. Казалось, пространство внезапно налилось тяжестью всех историй, о которых посетители помалкивали. «Какие утраты, – спрашивал я себя, – стоят за их хохотом и флиртом?» Во времена геноцида почти все присутствующие были еще подростками. «Кто из тех, кто здесь собрался, – гадал я, – убивал сам или видел, как убивают другие?» Безмятежность их лиц – наверняка маска, скрывающая невидимую мне боль. Искал ли кто-то из них избавления в религии?

Я передумал уходить и заказал еще выпить. Наблюдал за парочками, за компаниями из четырех пяти человек, за молодыми парнями: те стояли кучками, по трое, и явно думали только о движениях красивых девушек на танцполе. Безобидность, излучаемая ими, была непостижимым и непримечательным явлением. Они ничем не отличались от молодежи всей планеты. И я в некотором роде почувствовал, что мне как будто перетянули душу ремнем, – такое ощущение, порой почти неуловимое, но неотступное, возникало всякий раз, когда меня знакомили с молодыми мужчинами из Сербии или Хорватии, из Сьерры-Леоне или Либерии. Неизменное сомнение, нашептывающее: и эти тоже, возможно, убивали, убивали, убивали и только впоследствии научились напускать на себя безобидный вид.

Когда я наконец вышел из «Ле Пане», час был поздний, на улицах – тишь, и три с половиной мили до дома я преодолел пешком.

А теперь, в соборе, глядя на эту женщину, неторопливо складывающую телескопический шланг пылесоса, я подумал, что и ее пребывание в Бельгии – тоже, возможно, попытка позабыть о прошлом. Ее присутствие в церкви – возможно, двойной эскапизм: спасение от требований, налагаемых семейной жизнью, и убежище от того, что она, возможно, повидала в Британском Камеруне или Конго, или даже в Руанде. Да, возможно, это бегство не от чего-то, что совершила она сама, а от чего-то, что видели ее глаза. Могу лишь предположить. Мне никогда не докопаться до правды, потому что она держит свои секреты под неослабным контролем, совсем как женщины, которых писал Вермеер в том же сером освещении на низменностях; ее молчание, подобно их молчанию, казалось абсолютным. Я обошел вокруг хоров, а когда в северном приделе разминулся с той женщиной, лишь кивнул ей, уже направляясь к дверям. Но у выхода внезапно появился еще кто-то. Я опешил. Оказывается, я даже не заметил, как он приблизился со спины: мужчина средних лет, белый, с окладистой бородой. Приходский священник или сторож собора, предположил я. Он же, вообще не обратив на меня внимания, удалился своей дорогой – пошел по южному приделу с хорами, ступая бесшумно.

В вестибюле ресторана работал телевизор с приглушенным звуком: показывали новости. На экране – фото бурного моря с птичьего полета, надпись извещала: Ла-Манш, британцы называют его «Английский канал». Я смог лишь разобрать, что контейнеровоз терпит бедствие во время шторма, все двадцать шесть членов экипажа пересели на спасательные плоты и покинули судно. Корабль, прямоугольный и оранжевый, казавшийся игрушечным, опасно кренился на бушующих волнах, а вокруг его полузатопленной туши, куда ни глянь, подпрыгивали малюсенькие оранжевые плоты. Эту картинку сменил прогноз погоды – весть, что буря захлестывает Европу и быстро смещается на восток. Германия уже серьезно пострадала: рухнувший мост, купы сломанных деревьев, раздавленные машины. Тут кто-то прикоснулся к моей руке. Доктор Майотт. Она поцеловала меня в щеку и сказала:

– Такой жути не бывает никогда, у нас много лет не бывало такой странной зимы; пойдемте пообедаем. – А потом добавила: – Погодите, я забыла: вы предпочитаете английский, так? О’кей, я запомню, будем говорить по-английски.

Мы сели около большого окна, доходящего до пола, и оно было словно бы завешено простыней – снаружи лил дождь. Она сказала, что только что побывала на совещании насчет одного фонда, к которому имеет отношение.

– Ненавижу совещания, – сказала она, – многое намного проще, если решения принимает кто-то один.

Да, несложно вообразить ее стиль общения в операционной или на совещаниях. Она отломила кусок булки и, быстро жуя, вчиталась в меню, а затем сказала – чуть ли не с бухты-барахты:

– В самолете мы с вами разговаривали про джаз? По-моему, разговаривали, так? Но если вы любите джаз, я расскажу вам о Кэннонболле Эддерли. Он был моим пациентом.

Ее руки с изящными жилками вен умело разламывали булку. «Она выглядит намного старше, – подумал я, – чем при первом знакомстве».

– Точнее, – продолжала она, – его брат, Нат Эддерли, был моим пациентом в Филадельфии. Мне пришлось извлечь из его желчного пузыря несколько камней, а через Ната я познакомилась с Кэннонболлом, а потом сам Кэннонболл стал моим пациентом. У него было высокое давление, видите ли. Так или иначе, благодаря братьям Эддерли мы – мой муж и я – познакомились с многими великими джазменами шестидесятых годов. С Четом Бейкером.

Официант, вылитый Обеликс, подошел принять заказ: она выбрала waterzooi  [44], я – телятину. Она спросила, люблю ли я вино, я сказал, что да, и она заказала графин божоле.

– И с Филли Джо Джонсом, ударником, и с Биллом Эвансом. Арта Блейки знаете? Кэннонболл любил всех знакомить, так что благодаря ему мы повстречали самых разнообразных персонажей. А на сколько концертов сходили – не счесть! Потом стали ходить реже, когда в середине семидесятых Кэннонболл умер. У него случился инсульт, а ведь он, как и все ребята, те, остальные, был ужасно молод. Ушел в сорок два, или в сорок шесть, кажется.

Я был счастлив находиться здесь, упивался тем, как она выуживает из памяти каждую словесную виньетку, словно кролика из шляпы. Имена джазистов, которыми сыпала доктор Майотт, для меня ничего не значили, но я понимал, что она почерпнула что-то необыкновенно важное из среды, куда когда-то вошла, а, точнее, попала случайно.

Мне открылось: до чего же мимолетно чувство счастья, как хрупка его основа; теплый ресторан, если ты недавно промок под дождем, ароматы еды и вина, интересный разговор, тусклые блики естественного освещения на полированной столешнице из вишневого дерева. Нужно так мало, чтобы переключить настроение на шкале, – совсем как переставляешь фигуры на шахматной доске. Подметить это на пике счастливого мгновения – значит подвинуть одну из этих фигур, чуть убавляя накал счастья.

– А ваш муж, – сказал я, – он ездит в Брюссель не так часто, как вы?

– Да, – сказала она, – в Штатах ему намного уютнее. По-моему, он постепенно растерял связи с Бельгией. А меня влекут сюда друзья. И тот факт, что я просто не перевариваю американскую общественную мораль. А вы – часто ли ездите в Нигерию?

– Нет, – сказал я. – Последний раз – два года назад, после пятнадцатилетнего перерыва; съездил ненадолго. Все эти годы я был очень занят – вот вам одна из причин, а частичная потеря связей, как вы выразились, тоже играет свою роль. Вдобавок мой отец умер незадолго до того, как я уехал, а братьев и сестер у меня нет.

Подали обед.

– Итак, могу предположить, что английский – ваш второй язык, – сказала она. – А какой первый?

На секунду почудилось, что ей можно рассказать, что мой второй язык – не английский, а немецкий, тайный язык между мной и матерью в первые пять лет моей жизни, язык, позднее забытый мной начисто. Правда, даже теперь, когда я слышал в универмаге детский крик «Mutter, wo bist du?» [45], у меня щемило в груди; должно быть, когда-то, давным-давно, эту фразу произносил и я. Английский вошел в мою жизнь позднее, только в школе. Но мне не хотелось вдаваться в причудливые повороты этого сюжета, и потому я сказал ей, что моим первым языком был йоруба.

– Второй по распространенности среди языков коренного населения Нигерии, – сказал я. – Я говорил только на йоруба, пока не пошел в начальную школу.

– И до сих пор говорите на нем свободно?

– Да, – сказал я, – объясниться могу, хотя в английском теперь силен намного больше. Но я хочу вас кое о чем спросить. Вы долго прожили за границей, так что типичной бельгийкой вас никак не назовешь, но мне интересно ваше мнение о том, что недавно сказал один мой друг. Он охарактеризовал Бельгию как место, где арабам живется непросто. Специфическая проблема моего друга связана с тем, как жить здесь и сохранять свою уникальность, свое несходство с другими. На ваш взгляд, всё так и есть, как он говорит? Не знаю, помните ли вы, но в самолете вы сказали, что Бельгия – страна расового дальтонизма. Однако у Фарука – так зовут моего друга, – по-видимому, совсем другие впечатления от семи лет, проведенных здесь. Насколько я понял, в университете его магистерскую работу даже отклонили, предположительно потому, что ее тема насторожила комиссию.

Она не прикасалась к своему waterzooi. Продолжая жевать хлеб, заговорила, отвечая на мой вопрос, бесстрастным тоном.

– Послушайте, я знаю людей этого типа, – сказала она, – этих молодых, расхаживающих с таким видом, будто весь мир – оскорбление в их адрес. Это опасно. Когда люди живут с чувством, что кроме них, никто на свете не страдал, это крайне опасно. Такая сильная обида плодит смуту. Наше общество открыло двери перед такими людьми, но от них с порога слышишь только нытье. Неужели вы захотите куда-то переселиться, только чтобы доказать свое несходство с другими? И неужели такое общество захочет принять вас с распростертыми объятиями? Но поживите с моё, сами увидите: ассортимент трудностей в мире бесконечно разнообразен. Трудно всем без исключения.

Я кивнул.

– Но если бы вы услышали, как он сам об этом говорит, – сказал я, – то, возможно, восприняли бы его слова иначе. Он не нытик, и, по-моему, в нем не вскипает чувство обиды – по большому счету, нет. По-моему, ему искренне больно.

– Что ж, в этом я не сомневаюсь, – сказала она, – но тот, кто слишком преданно держится за свои страдания, забывает, что другие тоже страдают. У меня была конкретная причина, чтобы поневоле покинуть Бельгию и попробовать наладить жизнь в другой стране. Я не ною и, если честно, не терплю тех, кто ноет. Вы ведь не нытик, а?

Я ел, а в голову забрела мысль о ее сыне – о том, который умер. Захотелось расспросить о нем, о фонде, учрежденном в его память, но я не осмелился. Она, наконец, запустила ложку в стоявшее перед ней густое варево. Зал был почти пуст; для трапезы мы выбрали нетипичное время – для ланча поздно, до обеда еще несколько часов.

– Итак, – сказала она, – сколько вы здесь пробудете?

– Завтра утром улетаю, – ответил я.

Она сказала, что останется еще на несколько недель и собирается купить маленький спортивный автомобиль, антикварный. Для личного пользования – ведь она всё больше времени проводит в Бельгии; а потом снова заговорила о джазе. Нам обоим казалось, что часы текут плавно. Я надеялся, что она не попытается заплатить за мой обед, и, действительно, она даже не попыталась. Сказала:

– Если окажетесь в Филадельфии, обязательно мне позвоните. Наш дом недалеко от леса, в пригороде, летом там чудесно, а осенью еще лучше.

И я опять, в то время как она это говорила, ощутил, как разливается в сердце чувство уюта, чувство, которое даже в ту минуту меня озадачило: я никак не мог понять, как оно уживается с ее пренебрежением к истории Фарука.

– И обязательно отыщите «Somethin’ Else» Кэннонболла, – сказала она. – Настоящий шедевр среди всех его альбомов, просто классика!

Я пообещал отыскать.

Идя пешком от пляс де ля Шапель через Саблон к музеям, я гадал, не повстречается ли мне та чешка, хотя умом понимал: она, скорее всего, уже уехала. Дождь чуть-чуть ослаб, но ветер внезапно разбушевался и вывернул мой зонтик. Одно ребро сломалось, вывихнув верхнюю пружину, которую я недавно пытался починить: зонтик наполовину вышел из строя. И, вопреки своим намерениям поменьше мокнуть и поскорее добраться до дома, я встал как вкопанный перед маленьким памятником в сквере, примыкающем к рю де ля Режанс у пересечения с рю Боденбрек. Памятник я видел его и раньше, в погожие дни, но никогда не задерживался, чтобы взглянуть поближе. Бронзовый бюст поэта Поля Клоделя на пьедестале, установленный, в сущности, на обочине дороги, словно святилище Гермеса.

В тридцатых Клодель был французским послом в Бельгии, а позднее прославился как автор пьес на темы католицизма и сторонник правых. Его обливали презрением за то, что во время войны он поддержал коллаборационистов и маршала Петена, но У. Х. Оден, человек левых убеждений, агностик, нашел для него доброе слово. Оден написал: «Время помилует Поля Клоделя, оно уже милует его за то, что он хорошо пишет» [46]. И, стоя там на пронизывающем ветру, под дождем, я спрашивал себя: может, всё и впрямь устроено так просто, может быть, время так вольно обходится с памятью и так щедро на помилования, что хорошо написанный текст действительно заменит праведную жизнь? Но Клодель, как мне пришлось себе напомнить, – далеко не единственная спорная фигура среди сотен памятников и монументов в этом городе. Это город монументов, в Брюсселе величие запечатлено в камне и металле на каждом шагу – закоснелые ответы на неудобные вопросы. В любом случае, пора домой: пора покинуть Клоделя с мокрой бронзовой головой, покинуть, в музее по соседству, того самого оденовского Брейгеля с падающим Икаром и незабываемую картину неизвестного художника – девочку с мертвым воробьем.

Я подождал на автобусной остановке у Музея музыкальных инструментов – его фасад вычурно отделан чугунным литьем, – и, наконец, подошел автобус, набитый битком. Внутри было тепло и сыро – всем стало трудно дышать. Мы ехали по городу в этой коробке с запотевшими стеклами, едва видя улицы снаружи, где бушевал ветер. Я сошел на площади Флаже. Зонтик окончательно пришел в негодность, и я его выбросил. Повернув на рю Филипп, я обнаружил, что иду вслед за женщиной, толкающей перед собой детскую коляску. Мы шли гуськом между зданиями и какими-то временными загородками, установленными из-за строительных работ, – плоскими панелями из прочного пластика, прикрепленными к бетонным блокам, как к якорям. Внезапный порыв ветра приподнял панели – а все они были сцеплены между собой – и опрокинул прямо на нас. Я не мешкая обогнал женщину и, подставляя руки и торс, не дал панелям повалиться. Зашатался, но не потерял равновесия. Женщина – молодая, средиземноморской внешности, в слишком тесных джинсах – сумела развернуть коляску, избежав опасности. Ребенка я не разглядел: весь закутан, укрыт от дождя прозрачной пластиковой накидкой, закрывающей всю коляску. Молодая мать благодарила меня снова и снова, срывающимся голосом. Похоже, остолбенела от того, как быстро всё случилось. Я отмахнулся от ее излияний, гордясь собой.

Ветер не унимался, яростно выл. Улочка, по которой мы шли, сто лет назад была не улицей, а ручьем. При перепланировке ручей убрали под землю, и прибрежные дома вдруг обнаружили, что их окна смотрят на потоки машин. Но под землей вода всё еще шла своим путем на протяжении всей улицы, а сейчас возвращалась в форме дождя: наверху воды падающие, внизу текучие.

Инстинктивно спасти ребенка – чуточка счастья; побыть среди руандийцев, тех из них, кто уцелел, – чуточка печали; идея нашей финальной анонимности – еще чуточка печали; удовлетворить половое влечение без лишних сложностей – еще чуточка счастья; и так всё идет дальше, меж тем как одна мысль сменяет другую. Каким ерундовым показался мне земной удел человека – ведь нами играет нескончаемая борьба за корректировку атмосферы в нашем внутреннем мире, нескончаемо швыряя нас туда-сюда, как облако в небе. Разум, как и следовало ожидать, взял на заметку и эту мысль, поместил ее на надлежащую полку: чуточка печали. Вода, когда-то струившаяся по улице, по которой мы шли, втекала в искусственный пруд посреди площади Флаже, в пруд, который немного погодя засыпали, чтобы устроить островок безопасности: этакий отголосок древнейших мифов о сотворении земли, сюжета о том, как воду над твердью отделили от воды под твердью.

Уже наступила ночь. Я вошел в квартиру, сорвал с себя одежду и нагишом улегся в постель в комнате, погруженной в сумрак. Тяжелые капли стучались в окно. Метеопрогноз сбылся: дождь, описывая всё более широкие круги с центром в месте, где находился я, хлестал по земле. Ливень накрыл весь португальский квартал, струи стекали по памятнику Пессоа и фасаду «Казы Ботельу». И по витринам интернет-кафе Халиля, где Фарук, возможно, только начинает смену. И по бронзовой голове Леопольда II – по памятнику, который ему поставили, – и по Клоделю – тоже памятнику, – и брусчатке у Королевского дворца. Капли дождя всё падали и падали, на поле битвы при Ватерлоо в окрестностях города, и на Насыпь льва [47], и на Арденны, и на беспощадные долины, усыпанные состарившимися костями молодых мужчин, и на уцелевшие в неприкосновенности города к западу от долин, и на Ипр, и на покосившиеся белые кресты, которыми пестрят поля Фландрии, и на штормящий пролив, и на немыслимо студеное море севернее пролива, и на Данию, Францию и Германию.

Часть вторая

Я искал самого себя

12

Я силился развить в себе зимний ум [48]. Прошлой осенью заявил себе вслух – серьезно, вслух, именно так я даю такие клятвы, – что обязательно научусь принимать зиму как часть естественного цикла времен года. Неприязнь к холодам я испытывал с тех пор, как покинул Нигерию; захотелось пересмотреть свое отношение. Усилия – я и сам подивился – увенчались успехом, и весь октябрь, ноябрь и декабрь я должным образом морально готовился к ветрам и снегопадам. Подспорьем стала моя новая привычка одеваться теплее, чем требуется. Не считаясь с прогнозами погоды, я надевал кальсоны, двойные носки, шарф, шерстяные перчатки, длинное темно-синее пальто из плотной ткани и тяжелые ботинки. Но в тот год обошлось без настоящей зимы. Бураны, к которым я морально готовился, всё не начинались. Несколько дней лил холодный дождь, один-два раза подморозило, но обильные снегопады обходили город стороной. В середине декабря у нас была череда солнечных дней, и эта кротость погоды нервировала меня, а когда наконец-то выпал первый снег, я находился в Брюсселе – мок под тамошним дождем. В любом случае, снежный покров был недолговечен – к середине января, когда я вернулся в Нью-Йорк, успел растаять: и потому впечатление, что погода не по сезону теплая, слегка сюрреалистическая, прочно угнездилось в моем сознании, внося нервозность в мое восприятие окружающей действительности.

Эти мысли вернулись еще до того, как я по-настоящему вернулся в город. Волнение, связанное с возвращением, усилил скрипучий голос пилота из динамиков: мы делаем финальный заход на посадку – потому что в этих совершенно обычных, успевших стать для меня избитыми словах почудилось неуловимое предзнаменование. Скоро мысли в голове образовали такой запутанный клубок, что к обычным нездорово-мрачным мыслям, обычно возникающим у нас на борту самолета, добавились назойливые, причудливые ментальные транспозиции: мол, авиалайнер – гроб, а город внизу – обширное кладбище с разновеликими, разной высоты каменными блоками из белого мрамора и других пород. Но когда мы прорвали последнюю пелену облаков и под нами, на расстоянии тысячи футов по вертикали, внезапно возник город в его подлинном обличье, впечатление оказалось отнюдь не мрачное. Зато возникло ощущение, выбивающее из колеи: вроде бы именно такой вид на город открылся передо мной когда-то раньше; а сопутствующее, столь же отчетливое ощущение говорило, что открылся он не с борта самолета.

А потом осенило: я же припоминаю то, что видел в прошлом году, – обширный архитектурный макет города в Музее искусств Куинса. Макет изготовили, не поскупившись на расходы, для Всемирной выставки 1964 года, а впоследствии периодически обновляли, чтобы угнаться за изменчивой топографией и архитектурной средой города. С умопомрачительной детальностью – без малого миллион крошечных зданий плюс мосты, парки, реки, памятники архитектуры – он демонстрирует подлинный облик города. Внимание к подробностям столь скрупулезно, что невольно вспоминаешь картографов из рассказа Борхеса: одержимо стремясь к полной достоверности, они начертили огромную, такую подробную карту, что она воспроизводила империю в масштабе один к одному, карту, где каждая вещь совпадала со своим обозначением. Что ж, карта эта оказалась настолько громоздкой, что в конце концов ее свернули в рулон и бросили гнить в пустыне. Вид, открывшийся нам с самолета, во время виража, между прочим, над вышеупомянутым Куинсом, всколыхнул всё это в памяти, и в данном случае именно реальный город как бы совпал, тютелька в тютельку, с моими воспоминаниями о макете, который я в музее долго рассматривал со специального пандуса. Даже косые лучи заката, озаряющие город, напоминали о музейных точечных светильниках.

В день, когда я осматривал Панораму, меня потрясли многочисленные мелкие детали, показанные на ней: ручейки – а на самом деле дорожки, змеящиеся по бархатному Центральному парку, – бумеранг Бронкса, искривляющийся к северу, изящный бежевый шпиль Эмпайр-Стейт-билдинг, белые бруски пирсов в Бруклине и пара серых коробок на южной оконечности Манхэттена, каждая примерно фут высотой: в мире макета они символизируют незыблемость башен Всемирного торгового центра, в реальном мире уже разрушенных.

Весь следующий день после возвращения, когда из-за смены часовых поясов голова всё еще была ватная, я, зная, что к семи вечера начну клевать носом, силился не думать о понедельнике. Неприветливый прием со стороны коллег гарантирован, ведь я взял все четыре недели отпуска кряду. Такое использование отпускных дней разрешалось правилами ординатуры, но было необычным и считалось моветоном, поскольку чинило лишние неудобства другим ординаторам. Один из тех поступков, которые, вероятно, впоследствии когда-нибудь всплывут в рекомендательных письмах, замаскированные сдержанными похвалами. За четыре недели моего отсутствия многие пациенты, должно быть, пошли на поправку, кроме самых тяжелых в стационаре. Наверняка будет какое-то количество новых пациентов.

Впереди несколько трудных недель.

Но до этого еще один день. В воскресенье я пошел в Международный фотоцентр на Среднем Манхэттене. Главным соблазном там была выставка Мартина Мункачи. Студентам полагалась скидка, и я пошел на обман, помахав своим просроченным студенческим, оставшимся еще с медицинской школы, и тотчас вспомнил, как серьезно относилась к таким проделкам Надеж. Я всегда парировал ее аргументы словами, что по материальному положению мало отличаюсь от студентов, хотя формально уже получил диплом. И стал пользоваться просроченным студенческим еще чаще – вначале в пику Надеж, а затем просто по привычке. О Надеж мне подумалось, потому что, пока меня не было, она мне написала. В стопке корреспонденции, дожидавшейся меня в квартире, я, войдя, нашел конверт цвета лайма: адрес написан ее почерком. Открытка с приторно-слащавой сценой Рождества Христова, на внутренней стороне Надеж написала рождественское поздравление, ничем не примечательное.

По выставке бродили толпы, снимки – чего я никак не ожидал – были полны жизни. Фотожурналистика Мункачи отличалась динамичностью: он любил позы спортсменов, молодость, людей в движении. На этих кадрах – несмотря на тщательно продуманную композицию, кажется, будто все снимки сделаны мимоходом – чувствовалась зоркость, характерная для других его шедевров, например, фото трех африканских мальчиков в Либерии, бегущих навстречу прибою. Взяв за отправную точку творчество Мункачи, а в особенности эту работу, Анри Картье-Брессон разработал свой идеал решающего момента. В этом белом зале с рядами снимков и теснящимися, перешептывающимися посетителями мне казалось, что фотоискусство – нечто сверхъестественное, стоящее среди остальных искусств особняком. Единственный миг из всей истории – только он выхвачен, а все предыдущие и последующие смыло приливом времени; только этот избранный момент удостоился поблажки, уцелел единственно потому, что его выхватил объектив фотоаппарата.

Из Венгрии Мункачи перебрался в Германию, где прожил до 1934 года. Работал в еженедельнике «Берлинер иллюстрирте цайтунг», изобиловавшем фотографиями и рекламой; именно для этого издания он в 1930‑м сфотографировал либерийских мальчиков. «Иллюстрирте цайтунг» освещала Первую мировую войну, а позднее, уже после увольнения Мункачи, и Вторую мировую. На выставке в МФЦ экземпляры еженедельника с работами Мункачи разместили в плексигласовых боксах на высоте поясницы человека среднего роста. Тот же бокс, что и я, рассматривал мужчина лет шестидесяти пяти, и мы, склонившись над этой прозрачной коробкой, стояли рядом. Мужчина с безмятежным выражением лица, в желтой ветровке. Видя, как пристально я изучаю еженедельник, он сказал, не глядя на меня, что там есть орфографическая ошибка: напечатано illustrirte вместо illustrierte, сказал он, причем так повелось с самого первого номера. В первом номере, сказал этот джентльмен, допустили опечатку, но позднее она стала для еженедельника чем-то вроде логотипа, и редакция не стала ничего менять. Всё это ему известно, сказал он, потому что он помнит еженедельник с детства. Когда он был маленьким, эту газету раз в неделю приносили им на дом в Берлине.

Почуяв мой интерес, мужчина продолжил рассказ, и, пока он говорил, наши взгляды скользили по поверхности фотографий Мункачи. На одной было запечатлено целое поле молодых немцев, валяющихся на солнцепеке, – наверно, съемка с борта цеппелина. Тела, заполнявшие всё доступное глазу пространство, на фоне поля образовывали двумерный абстрактный узор. Мужчина говорил неспешно – так говорят, входя в мир какого-нибудь воспоминания, но это воспоминание не было туманным, и описывал он его четко, словно недавнее событие. «Мне было тринадцать, когда в 1937‑м мы покинули Берлин, – сказал он, – и с тех пор Нью-Йорк – мой дом».

Значит, моя догадка неверна, но ему никак не дашь восемьдесят четыре года. Подтянутый, возраст не сковывает движения. В его рассказе о детстве тоже была легкость – почти казалось, он рассказывает о каких-то иных вещах, не столь жутких, не столь изобилующих катастрофами.

– Лишь много лет спустя, сказал он, – они наконец-то перешли на написание illustrierte с добавочной e. Но это написание – в те времена я запомнил его именно таким. А вы бывали в Берлине?

Я сказал, что бывал и получил большое удовольствие.

– Я не возвращался ни разу, – сказал он, – но, пока я там жил, мне очень нравился этот город.

– Тогда он, верно, был совершенно иным – уму невообразимо насколько, – сказал я.

Я не стал ему говорить, что мои мать и Ома тоже побывали там в качестве беженок на излете войны и сразу после ее окончания, что я и сам в этом весьма косвенном смысле тоже «берлинер». Если бы мы продолжили разговор, я лишь сказал бы, что я из Нигерии, из Лагоса. Но получилось иначе: в эту самую минуту к нему подошла его жена или старая дама, которую я счел его женой. Она выглядела намного старше него и передвигалась с ходунками. Улыбнувшись и кивнув мне, он направился вместе с ней в другую часть выставки.

Настроение на фотографиях Мункачи помрачнело, когда двадцатые годы уступили место тридцатым, а футболисты и манекенщицы – холодной розни в милитаризованном государстве. От этой истории, которую рассказывали столько раз, что и не счесть, всё равно колотится сердце; всякий раз в тебе теплится тайная надежда, что история пойдет другим путем и в хронике тех лет покажут преступления, не столь превосходящие по размаху все прочие злодеяния в истории человечества. Непомерность того, что случилось на самом деле, безотносительно к тому, как хорошо мы знаем эти события, как часто рассказываем о них вновь и вновь, неизменно вызывает шок. Именно таков был эффект, когда среди снимков солдат и парадов на открытии сессии рейхстага в 1933 году обнаружился одновременно ожидаемый и нежданный кадр: на среднем плане, в шеренге военных, новый канцлер Германии. За ним следует – лицо искривленное, как у персонажа кошмаров – Геббельс. По стечению обстоятельств я рассматривал это фото вместе с молодой парой. Я стоял слева, они – справа. Они были евреи-хасиды. Моему уму было непостижимо, что значит для них находиться здесь, в этом зале; неразбавленная ненависть, которую я питал к изображенным на фото, – во что трансмутировалась она у этих двоих? Что еще сильнее ненависти? Я не знал, а спросить не мог. Сообразил, что мне нужно немедленно отойти от этой фотографии, моему взору нужно отдохнуть на чем-то другом, что мне нельзя присутствовать при этой безмолвной встрече, свидетелем которой я стал ненароком. Эти молодые, он и она, стояли близко друг к другу, не говоря ни слова. Мне стало невыносимо смотреть на них и на то, на что они смотрели. После этого выставка как бы сместилась на оси. Стала выставкой про что-то другое, прежнее впечатление уже не уберечь. В залах висели и совсем другие фото – хроника успешной карьеры Мункачи в Голливуде сороковых, стильные портреты светских львиц и актеров: Джоан Кроуфорд, Фреда Астера. Но в мой день проникла какая-то отрава, и теперь хотелось только одного – добраться домой, выспаться и начать трудовой год. Я стал пробираться к выходу сквозь толпу и, проходя мимо музейной лавки, в последний раз заметил старика-берлинера и его жену. История про illustrirte, которую он так долго хранил, нашла подходящее время и место, чтобы слететь с языка; невообразимо, сколько таких маленьких историй носят в себе люди всего города. И только в эту минуту я отдал себе отчет в том, что Мункачи, снимавший так называемый «День Потсдама» [49], припрятавший в своем фотоаппарате для будущих зрителей одно вроде бы обыденное мгновение берлинской жизни в 1933 году, сам был евреем.

По Шестой авеню, двинувшись на север, я дошел до 59‑й улицы. А потом свернул, пошел по Бродвею в сторону Таймссквер, миновал джаз-клуб «Иридиум». Ложиться спать расхотелось, и, преодолевая одурь, которую вызывает смена часовых поясов, я позвонил своему другу – спросить, не пойдет ли он слушать гитариста, который выступает вечером в клубе. Он не без сарказма подивился, что я за свои кровные добровольно пойду на джаз, но сказал, что вечер у него уже занят. Поэтому я пошел домой с мыслью позвонить Надеж: в Калифорнии сейчас четыре часа дня, с мессы она уже вернулась. Но нет, пока не время возобновлять контакты. Даже спустя столько месяцев – пока не время. Как странно подействовали на меня те несколько месяцев с ней! Ее открытка, возможно, означает, что с ее точки зрения лед начал таять, но я, со своей стороны, всё еще не готов. Не был я и готов – как теперь, по зрелом размышлении, понимаю – признаться себе, что придавал слишком большое значение нашему недолгому роману. Добравшись до дома, принял душ, впадая в дрему под теплыми струйками воды, и лег в постель; но тут же снова вскочил и всё-таки позвонил ей.

Мы ощущаем жизнь как неразрывный процесс, и только когда она отодвигается в прошлое, видим разрывы. Прошлое, если такое явление вообще существует, – в основном ничем не заполненное пространство, обширные просторы пустоты, посреди которой парят важные для нас люди и события. Чем-то подобным была для меня Нигерия: в основном позабылась, за исключением нескольких вещей, запомнившихся диспропорционально ярко. Те же вещи прочно засели в моем сознании благодаря повторам, возвращались в снах и каждодневных мыслях: определенные лица, определенные разговоры – в совокупности они были безопасной версией прошлого, которую я выстраивал с 1992 года. Но было и иное, вторгающееся без спроса впечатление от былого. Внезапная новая встреча в настоящем с чем-нибудь или кем-нибудь, давно позабытыми, с какой-то частью моего «я», которую я сослал в детство и в Африку. Из этого, второго прошлого пришла ко мне старая подруга – подруга, а точнее, знакомая, которую мне теперь по наущению памяти было удобнее считать подругой; так возродилось нечто, казавшееся начисто исчезнувшим. Она явилась мне (явилась, как видение – именно это слово всплыло в моей голове) в конце января в продуктовом магазине на Юнионсквер. Я не узнал ее, а она увязалась за мной, некоторое время следовала за мной по торговому залу – хотела дать мне шанс на первый ход. И только когда я заметил «хвост» и моя походка изменилась, реагируя на мою догадку, за мной следят, догадку, которой я не хотел верить, женщина решительно двинулась туда, где стоял я, – к ящикам с морковью и редиской. Бодро поздоровалась, взмахнула рукой и назвала меня моим полным именем, улыбаясь. Очевидно, рассчитывала, что я ее вспомню. А я не вспомнил.

Судя по внешности, она – йоруба: слегка раскосые глаза, лицо изящно сужается к подбородку; по ее акценту ясно, что именно в этом нужно искать точки пересечения. Но я их все равно не находил. Едва я сознался, что начисто не помню, кто она такая, она вслух обвинила меня в беспамятности: обвинение серьезное, но тон шутливый. Она просто не могла поверить, что я ее позабыл, и раз за разом, часто-часто повторяла мое имя, словно укоряя. Я же, беззаботным тоном извиняясь, старался скрыть внезапный прилив раздражения. На секунду испугался, что она чересчур затянет этот балаган и потребует, чтобы я заискивающе упрашивал ее представиться; но она назвала свое имя, и воспоминания всплыли: Моджи Касали. Старшая (на год старше) сестра одного моего школьного друга, Дайо. Я видел ее два-три раза в Лагосе, бывая на каникулах в гостях у Дайо. На младших курсах мы с Дайо дружили довольно близко, но в НВШ он проучился недолго – в начале первого курса старшей ступени ушел, перевелся в частную школу в Лагосе. На следующих рождественских каникулах мы попробовали возобновить контакты, но когда я зашел к нему домой, привратник меня спровадил, а когда через неделю он нанес мне ответный визит, меня не было дома. НВШ больше не объединяла нас, и я был уверен, что он обзавелся новыми друзьями. Наша дружба оборвалась. Примерно годом позже я повстречал его на теннисном корте в Апапе. Он был с девушкой, корчил из себя светского льва, и разговаривали мы деланным тоном.

К тому времени я перерос его на две головы, зато он был плотно сложен, на подбородке пробивалась колючая бородка. Мы снова пообещали не терять связь, и, помнится, я сказал ему, что собираюсь в Америку, если придумаю, как отсюда вырваться; на поверку я уехал лишь несколько лет спустя. В тот день он был в темных очках и не снимал их, хотя небо затянули облака; его девушка, в белой рубашке-поло и облегающих шортах, стояла со скучающим видом, так что мной немедля овладела зависть. То, что у меня была своя девушка, ничего не значило. Девушка Дайо показалась мне невообразимо крутой.

Я взял у него адрес и телефон – помнится, он записал их на изнанке религиозного буклета, прикрепленного к забору, – и спустя недолгое время позвонил ему. А потом была вечеринка у него дома – безумная, выпили много. Той девушки там уже не было – они порвали отношения, – а со своей девушкой я порвал еще раньше. Потом я потерял адрес Дайо и вообще, когда спустя три года оказался в Штатах, даже всерьез не собирался писать письма ему и кому бы то ни было. Обещание написать было лишь жестом уважения, признанием того факта, что когда-то, в раннем подростковом возрасте, мы были близкими, а недолгое время и лучшими друзьями.

Сомневаюсь, что спустя тринадцать лет в продуктовом магазине его лицо показалось бы мне знакомым, – что уж говорить о лице его сестры. Но теперь, наблюдая, как уверенно она выудила из памяти мое имя, связав его с моим лицом, и как непринужденно повторяет это имя, я предположил: она думала обо мне, но никак не ожидала увидеться вновь. А возможно, я, сам о том не подозревая, был предметом безответного девического обожания: друг брата, рафинированный аджебуттер [50], самоуверенный юнец. Когда я заходил к Дайо в начале нашей дружбы, у него сидели еще один-два школьных приятеля, а она, разумеется, нас словно бы не замечала. Возможно, интересовалась нами, но не подавала виду. Возможно, сейчас это воспоминание сохраняется в ее памяти, когда она стоит с упаковкой мюсли под мышкой, и именно тлеющие угли этого воспоминания заставляют ее перехватывать мой взгляд и неотрывно смотреть в глаза, пока она задает ожидаемые вопросы: о браке, детях, учебе и работе. Когда я дал ответы – ответы без выкрутасов, стараясь, чтобы они не звучали слишком отрывисто, – то счел из вежливости задать ей те же вопросы.

– Я инвестбанкир в «Леман бразерс», – сказала она. Я изобразил, что глубоко впечатлен этим, и что-то промямлил: мол, наверно, она очень занята на работе. Но мне не хотелось затягивать обмен любезностями, и время от времени я косился на свою корзинку с продуктами и кивал, а она продолжала рассказ. Ее брат сейчас в Нигерии, сказала она. В аспирантуре учился в Великобритании, в Империал-Колледже, но вернулся на родину и женился. Моджи сказала, что пока он шесть лет жил в Лондоне, общалась с ним ближе.

– Теперь мы разговариваем нечасто, – сказала она, – у него ребенок, и своя строительная компания. Но в его жизни был один странный период. В 1995 году, прямо перед поступлением в магистратуру, он попал в аварию. Мне кажется, это, по большому счету, самое важное событие, которое с ним случилось после твоего отъезда из Нигерии. Тогда он учился на востоке, в Нсукке, и автобус, в котором он ехал, ночью попал в аварию на шоссе. Столкновение с мотоциклистом: тот мчался, не включая фар, – автобус накренился и свалился в кювет. Десять из четырнадцати человек в автобусе погибли мгновенно, еще трое сильно пострадали, один позже умер. И только Дайо ушел с места аварии своими ногами, живой и здоровый. Кажется, вроде бы вывихнул плечо или еще что-то такое, но ничего серьезного. Когда проходишь через такое, – сказала она, – все сразу же решают, что это сделает тебя религиознее. Но на него оно подействовало иначе. Он стал, пожалуй, задумчивее. Следующие года два шел по жизни в каком-то ошарашенном оцепенении. Он завел речь об аварии только один раз, когда вернулся в Лагос, – только тогда мы узнали, что авария вообще случилась. Должно быть, новость о ней затерялась на страницах газет – что-то наподобие «десять погибших в аварии в Нсукке» – мы, возможно, даже слыхали об этом, но даже не догадывались, что оно коснулось Дайо. Он просто держал эту информацию при себе, пока не приехал домой на весенние каникулы; водится за ним такая странность. Родители, естественно, потащили его в церковь на особый благодарственный молебен. Он не стал противиться. А потом выбросил всё это из головы, убрал в архив, словно это лишь дурной сон, и, если и возвращался мысленно к событию, то не прилюдно. Ну я, конечно… во мне взыграло любопытство, и первое время я допытывалась, но он просто замыкался в себе и ни гугу. Я видела мертвецов на местах ДТП – наверно, всякий, кто живет в Нигерии, такое видел, – но, разумеется, совсем другое дело – самому попасть в аварию, если труп на обочине запросто мог бы быть твоим. Итак, долгое время все обходились с Дайо как с самым везучим человеком на свете, но, насколько я понимаю, он считал: настоящим везением было бы не видеть аварию даже издали. В любом случае, теперь он в основном оправился, да и много лет прошло. Наверное, я выложила тебе больше подробностей, чем ты хотел услышать.

Мы исчерпали все точки пересечения, и, казалось, разговаривать нам больше не о чем. Она заверила, что еще даст о себе знать, и снова изумилась вслух – с интонацией, уже начинавшей меня нешуточно бесить, – тому, что мы столкнулись нос к носу.

– Вообще-то, я в случайные совпадения не верю, – сказала она. – Что-то либо происходит, либо нет, совпадения ни при чем.

13

В начале февраля я поехал на Уоллстрит встретиться с бухгалтером Пэрришем, составлявшим за меня налоговую декларацию, но забыл прихватить чековую книжку. А ведь я прямо перед выходом позвонил Пэрришу, спросил, нужно ли что-то принести, и он сказал: нужно принести чек, чтобы я мог с ним расплатиться. Я достал из ящика чековую книжку и положил на стол рядом с ключами и перчатками. Но все равно оставил ее дома, спохватился только в метро – в ту самую минуту, когда к платформе подошла «двойка». Мне стало неудобно перед Пэрришем: я что же – приду на встречу с пустыми руками? Но с меня причиталось всего двести долларов, а кредитную карту я прихватил. Можно снять в банкомате наличные. Померещилось, что в этом есть что-то смутно противозаконное: засунуть деньги в конверт, положить конверт на стол и подтолкнуть в сторону бухгалтера, – но лучше уж так, чем промедлить с оплатой.

Выйдя из станции метро «Уоллстрит», стал высматривать банкомат. В этом районе я не бывал с ноября, с той ночной прогулки. Теперь, при дневном освещении, когда солнце озарило глубокие ущелья между боками небоскребов, улица несколько подрастеряла свой зловещий нрав. Сделалась самой обыкновенной улицей, куда люди ходят на работу, улицей с тривиальными изъянами – заборы стройплощадок, взрыхленный дерн там, где шло благоустройство – ничего общего с дантовским видением скукоженных фигур без лиц, которое развернулось передо мной тогда ночью, несколькими месяцами раньше. Я пошел вперед и скоро, в какой-то аптеке обнаружил банкомат, но не смог снять деньги, потому что набрал не тот пин-код. Попробовал снова – снова осечка. Попробовал пять раз, меняя коды наудачу – ни один не подошел. Я не встревожился; если бы данные карты стали известны посторонним, другое дело, а тут просто огорчился: ничего особенного, я просто позабыл код. Мелькнула мысль: каким кошмаром обернулся бы такой сбой памяти на приеме, когда передо мной пациент! Картой я пользовался уже больше шести лет, пин-код не менял никогда. Расплачивался ею в недавней поездке в Брюссель и, собственно, в путешествии был бы без нее как без рук.

А в эту минуту, когда я стоял в маленькой аптеке на углу Уотерстрит и Уоллстрит, мой ум опустел, капитулировав перед нервным расстройством; именно это выражение всплыло в памяти, пока я там топтался, словно я был не я, а второстепенный персонаж романа Джейн Остин. Это внезапное притупление интеллекта, подумал я (тем временем автомат спросил, не желаю ли я попробовать еще раз, и я попробовал, и вновь неудачно), подстроила мне некая упрощенная версия моего «я», участок сознания, где простоватость потеснила смекалку. То же самое случилось бы, если бы я, например, сломал ногу: внезапно становишься неполноценным, ходишь, но перестаешь понимать что-то важное про ходьбу.

Я уже опаздывал на встречу с Пэрришем: его мне, кстати, порекомендовал коллега. И однако же, выйдя из аптеки, я пустился бродить по району и постарался сам себя успокоить. На улице было холодно, солнце не грело, потому что с Истривер – до нее два квартала – настырно дул ветер. В насыщенно-синем небе висели облака – и были они крохотные, неисчислимые, а также растрепанные, как барашки на волнах. Я ежился, пытался игнорировать нервозность, надеясь, что ее просто унесет ветром. Пошел на Ганновер-сквер и спустя двадцать минут, не держа в уме каких-либо конкретных номеров, подошел к другому банкомату: на сей раз в вестибюле какого-то банка. Снова попробовал снять деньги, надеясь, что меня выручит, как порой бывало с телефонными номерами, память пальцев, их привычка набирать определенную последовательность цифр. Подивился, что банкоматы разрешают делать столько попыток. Ни одна так и не удалась, и в моих руках осталась только стопка распечатанных квитанций. Голову сверлила мысль: мой код – 2046. Но нет: это номер из названия фильма Вонга Карвая. Искомый номер с ним чем-то схож, я выбрал его, когда фильма еще в помине не было, даже съемки не начинались, но именно эхо «2046» звучало в голове снова и снова.

Когда я наконец уселся напротив Пэрриша, то сказал ему, что позабыл прихватить чековую книжку. О банкоматах даже не упомянул. Он держался чопорно, и, пока он поправлял запонки, мне показалось, что я разбалансировал целую любовно отлаженную вселенную. Я извинился и заверил, что без промедления вышлю ему чек почтой. Он пожал плечами, и я подписал бумаги для налоговой, подготовленные им по моему заказу. Во мне возник благоговейный страх перед этим нежданным очагом уязвимости в моем рассудке. Мелкое предвестье старения – одно из тех, над которыми я подсмеивался, подмечая их у других; одно из тех, которые казались мне приметами тщеславия. Я подумал, что у меня уже есть несколько белых кудряшек: они уютно укрылись в черной копне моих волос. Я часто шутил по их поводу, одновременно зная, что когда-нибудь вся шевелюра поменяет цвет, белых прядей будет всё больше и больше, пока они не одержат победу, и, если я, как Мама, доживу до преклонного возраста, черных прядей почти не останется.

Я пошел по Бродвею, мимо Старой таможни, оттуда в Бэттерипарк. День был погожий, и за водной гладью виднелись Бруклин, Стейтен-Айленд и мерцающая зеленая фигурка статуи Свободы. В недвижном послеполуденном воздухе застыла шеренга зданий – вылитый «Тетрис». Парк переполняли голоса детей, совсем маленьких, дошкольного возраста. Вокруг детей на игровой площадке суетились матери. «„Скрипскрип“ качелей – это сигнал, – подумал я, – он должен напоминать детям, что им весело; не будь скрипа, дети не знали бы, что тут чувствовать». В середине XIX века здесь бурлил торговый квартал. С 1820 года работорговля квалифицировалась в США преступлением, за которое полагалась смертная казнь, но Нью-Йорк еще долго оставался важнейшим портом для строительства, оснастки, страхования и отплытия судов работорговцев. Живой груз этих судов следовал в большинстве случаев на Кубу: именно африканцы трудились на тамошних плантациях сахарного тростника.

«Сити-Банк оф Нью-Йорк» наживался на рабстве, чем ничем не отличался от других компаний, основанных в его эпоху купцами и банкирами: из того же сектора вышли фирмы, позднее реорганизованные в AT&T и Con Edison. Мозес Тейлор, один из богатейших людей планеты, стал членом правления «Ситибанка» в 1837‑м, после долгой и успешной карьеры брокера, специализировавшегося на торговле сахаром. В 1855‑м стал председателем банка, каковой пост занимал до кончины в 1882‑м. Во время Гражданской войны Тейлор участвовал в финансировании армии северян; но также, извлекая колоссальную выгоду, был посредником при поставках кубинского сахара в порт Нью-Йорка, при инвестировании доходов плантаторов, помогал растаможивать грузы в Нью-Йорке и привлекать финансирование на закупки «рабочей силы». Словом, создавал возможности для того, чтобы плантаторы могли оплатить приобретение рабов; сам был судовладельцем, что помогало ему оказывать такие услуги. У него было шесть судов, совершавших дальние плавания. Тейлор и другие банкиры его типа прекрасно знали, что делают, и их оптимизм окупался сторицей. Маржа прибыли неодолимо искушала: полностью оснащенный рабовладельческий корабль обходился примерно в 13 тысяч долларов, а за живой груз, доставленный им в пункт назначения, можно было почти наверняка выручить больше 200 тысяч долларов. В 1852 году, когда прибыль «Сити-Банка» достигла максимума, «Нью-Йорк таймс» заметила: если власти жалобно причитают, что не могут остановить эти сверхприбыльные операции, то, не сумняшеся, признают себя никчемными идиотами; а если решающую роль играет политическая воля, то нравственная вина властей, проистекающая из их бездействия, никак не меньше вины самих работорговцев.

Кружной маршрут от Старой таможни до Уоллстрит, а оттуда до района Саут-Стрит-Сипорт и обратно – чуть меньше мили. Фасад Таможни обращен к Боулинг-Грин, в XVII веке служившей для казней нищих и рабов. На асфальтированной площадке в парке «Боулинг-Грин», тянувшейся вдоль аллеи с могучими, большеголовыми вязами, танцевали строем китаянки. Их было восемь, все в повседневной одежде. Одна – молодая, лет тридцати с небольшим. Все остальные – седые, а одна – совсем дряхлая, с мудрым лицом. Своей ритмической гимнастикой они занимались под аккомпанемент поп-музыки из транзистора, смутно напоминающей военные марши. Молодая танцовщица руководила группой. Ее движения были утрированными. Каждый раз, когда она раскидывала руки, длинноватые рукава широкой розовой куртки морщинились, образуя каллиграфические письмена. Остальные плавно повторяли ее движения: на цыпочки, наклон, четверть оборота в одну сторону, полоборота в другую. Она была грациозна и красива. Но когда музыка смолкла и танцующие сделали передышку, она перестала выглядеть красавицей. В ее движениях – вот в чем вся красота.

Благодаря тому, что они сделали перерыв, я различил другой звук, который там тоже присутствовал, – звук какого-то музыкального инструмента в другом конце парка. Захотелось подойти поближе, и я зашагал вперед под сенью вязов, миновал ряды бетонных столиков с шахматными досками – оазисы порядка, приглашавшие уединиться попарно. Но за столиками никто не сидел, в шахматы вообще никто не играл. Вокруг столиков, в местах, где они постепенно погружались в землю, рос мох, расползаясь по бетону и грунту, – шахматные доски словно бы пустили корни. Я шел под деревьями, мимо скрипа детских качелей, и, приближаясь к концу аллеи, понял, что звучит эрху [51]. Звук с придыханием, мелодия живая, причем в этой живости была скрупулезная выверенность: вещица старой школы. Каким кристально-прозрачным был голос эрху в парке – совсем не похоже на визг того же инструмента, когда музыкант наяривает в метро, конкурируя с грохотом поездов.

Дойдя до другой окраины парка, я увидел, что на эрху играли не один, а двое. Играли в унисон, сидя вместе на каменной ограде, лицом к ним стояла молодая женщина и пела. Около музыкантов стояла кучка людей – три женщины и мужчина, все уже очень немолодые: разговаривали и разминались. Одна женщина держала на руках ребенка, играла с ним и, неспешно расхаживая туда-сюда, ставила ноги так, чтобы их мыски указывали на траву впереди по ее курсу: ноги переставляла поочередно. Ее продуманные движения были как бы тенью движений танцовщиц – запаздывающей тенью. Я долго сидел на траве, слушая эрху и певицу. Было холодно. Певица пела тихо, в точности вторя нотам, извлекаемым смычками. В кульминационные моменты исполнители кивали друг другу. Я думал о Ли Бо и Ван Вэе, о произведениях Гарри Парча – его песнях с меняющейся высотой тона, – а также об опере Джудит Уэйр «Утешение ученостью», – о всем, что у меня первым делом ассоциировалось с этой китайской музыкой. Песня, погожий день и вязы – так могло быть в любой день последних полутора тысяч лет.

В «Нью-Йорк таймс», в некрологе, прочитанном мной в тот день, говорилось, что В. писала о зверствах бестрепетно. А могли бы написать «без трепета, который был бы заметен со стороны», ведь всё это на нее действовало, подспудно, на глубоко затаенном – никто бы ни за что не догадался – уровне. Вряд ли я смогу вообразить, как сейчас мучительно больно ее родным – мужу, отцу и матери. Я вернулся к холму в месте, где раньше вошел в парк. Женщины всё еще танцевали. Многие из них – это я подметил только теперь – одеты в красное или розовое. Что-то не припомню, действительно ли в китайской культуре красный цвет приносит удачу. Слабый голос эрху всё равно протискивался между громыханием ударных из магнитофона танцовщиц и, казалось, на его зов мои мысли приходили духи былого, те самые, которым В. так усердно отдавала дань памяти в своих научных работах. Повернувшись спиной к танцовщицам и вновь окинув взглядом ширь залива, я присел на зеленую деревянную скамейку. Любопытный юнко: верхняя половина тела черная, нижняя – белая, – приблизился вскачь прямо к моим ногам. Он был крохотный и вскоре улетел. На скамейке сидел еще один человек – в льняном костюме, тщательно начищенных ботинках и соломенной шляпе: в зимний день одет по-летнему. Рубашка у него была желтая, а галстук – темно-коричневый… тут череду мыслей оборвал внезапный смех китаянок у нас за спиной. А усы у него были белоснежные, аккуратно подстриженные. Мужчина чинно, не спеша читал «Эль Дьарио». Так мы сидели вдвоем, и я разглядывал зелень парка. Мы ничем не давали понять, что замечаем присутствие друг друга, хотя меня внезапно обуяло желание рассказать ему во всех подробностях о жизни В., об огромной значимости ее трудов, о ее трагической смерти. Мы просто сидели, и день скатывался с холма перед нами и уплывал ввысь над травой, над заливом, где сновали взад-вперед паромы, а оттуда на юг, в сторону статуи Свободы.

Когда я вернулся домой, всё еще не помня пин-кода своей карты, то упрямо не стал заглядывать в банковские документы. Уверил себя, что в положенное время номер сам всплывет в памяти. А потом начисто позабыл об этом происшествии. На следующий день из «Ситибанка» позвонили сообщить, что зафиксировали около дюжины неудачных попыток снять деньги с моего счета. С сотрудницей я балагурил, поклялся, что виноват не какой-то вор, а мой зачаточный склероз; карте ничто не угрожает, вам незачем беспокоиться. Но, закончив телефонный разговор, присел на кровать в безмолвии своей квартиры. Я было позабыл о происшествии, но оно вспомнилось ярче и на сей раз расстроило меня сильнее, на сей раз – без свидетелей и регистрации в журналах операций. На сей раз от этого престранного ощущения было труднее отделаться – от воспоминания о том, как я стоял один, стоял на Уоллстрит, обеспамятев, жалкий старик-юнец, топчущийся на месте, снедаемый нервозностью, пока окрест, куда ни глянь, элегантные господа заключают сделки, говорят и по сотовым и поправляют запонки. Мне вспомнилось, что я увидел полицейского: в его кобуре блеснул автоматический пистолет; вспомнилось, как меня разобрала престранная зависть к этому оружию – оружию, начисто лишенному амбивалентности, сулящему опасность. Я вообразил, что позабыл не только этот номер, но и все номера, а заодно все имена, а заодно позабыл, что вообще привело меня на Уоллстрит. Я встал с кровати и проверил духовку.

В тот же день пошел снег – первый снегопад, увиденный мной воочию с начала сезона. Обескураживающее ощущение потери равновесия нахлынуло, когда я смотрел, как снежинки сыплются с неба и, соприкоснувшись с землей, исчезают. А потом миновала чуть ли не целая неделя, холодный фронт вновь отступил в темные закоулки нашей зимы-беззимья, а я все еще не мог припомнить четырехзначный код. В конце концов я отыскал его в документах и вернул себе то, что по необъяснимой причине ускользало – вроде близко, а не ухватишь.

14

Нам пришлось несладко, – сказал доктор Сайто, поздоровавшись со мной. – Я сплю здесь, в гостиной, вот на этом топчане. Мы подверглись нашествию клопов. «Красные мундиры» – так их когда-то называли в этой части страны, вам известно это выражение? Мы верили, что дезинсекторы решили проблему, но спустя восемь дней всё началось снова, с удвоенной силой, и мне пришлось выбирать из двух зол: либо эта комната с гремящими вентиляторами, либо эти маленькие твари меня сожрут. – Он указал на филенку над окном. – Они кусаются. Вот так: получают трехразовое питание – завтрак, обед и ужин, – пока взбираются по твоей руке; но, боюсь, теперь у меня не так много крови, чтобы еще и с ними делиться. Затем сложил руки на груди и продолжил: – Надеюсь, со дня на день дезинсекторы посетят нас снова. Но я воспрял духом, так что вы пришли в самый подходящий момент. Сегодня днем я выбрался на концерт Общества камерной музыки в Линкольн-центре. Исполняли кантату Баха – ту, что про кофе. Знаете ее? Так хорошо сыграли, что казалось, она написана сегодня. Она про отца, который беспокоится из-за жизненного выбора дочери. Таким образом, мы обнаруживаем, что как минимум за несколько столетий ничего не изменилось. В ту эпоху кофе был последней новинкой, и старики скептически относились к этому зелью и особенно – к помешательству молодежи на кофе. Вот бы они подивились, узнав, что сегодня пить кофе – в порядке вещей! И, скажу я вам, когда я сидел в зале, меня осенило, что от нынешних проблем с марихуаной это ничем не отличается. «Кофе, кофе, – пела девушка, – я просто не могу без кофе. Три раза в день – иначе я зачахну!»

Я сидел в кресле без подлокотников напротив профессора Сайто. Приятно было видеть его жизнерадостным и полным сил. Для меня это было счастьем. Руки у него были костлявые, холодные, с уродливыми венами, и я, подавшись вперед, взял обеими руками его пальцы в свои, стал массировать. В зимнем желтовато-сером освещении его квартиры, в пору лютой зимы его жизни мой жест был, казалось, самым естественным из возможных поступков.

– Извините, что я так давно не заходил, – сказал я, – пришлось много работать.

Он спросил:

– Вы только что вернулись из Европы?

– Нет, – ответил я, – вернулся в середине января и всё время вспоминал о вас. Но дежурства были на редкость напряженными. В следующие несколько месяцев будем видеться чаще – теперь стабильность восстановилась.

– Как шумно – думаю, сейчас мы можем убавить отопление, если вы не против. – Он окликнул сиделку: – Мэри, как вы думаете, можно убавить отопление? Собственно, полагаю, давайте лучше пока его выключим, – сказал он, поправляя плед на коленях. – Опять стало очень сухо – отопление очень сушит воздух в квартире.

– Как пожелаете, – сказала Мэри.

За несколько месяцев, пока я ее не видел, она, похоже, сильно располнела. Но в следующую секунду я смекнул, что она в положении, и это уже становится заметно. Мне казалось, что она уже не в том возрасте, – я бы дал ей сорок с хвостиком. Но верхний предел всё время сдвигается. Родить в сорок – больше не редкость, и даже в пятьдесят – уже не фантастика. Я перехватил ее взгляд, указал подбородком на ее живот и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

– Мэри, воскресную газету принесли? О, принесли, хорошо – не пожелает ли Джулиус почитать старику вслух?

Я сказал: «С удовольствием!» и подошел к обеденному столу, где на стопке других номеров лежала газета. В квартире теснились бок о бок несколько коллекций: на стенах – бесконечное разнообразие масок с островов Южных морей: некоторые были из темного полированного дерева, другие ярко раскрашенные; на столе и около двери – штабеля газет за несколько месяцев, с нещадно перегруженных книжных полок молили о внимании сотни томов, на столе напротив входной двери сбились в кучу маленькие статуэтки и марионетки. Единственное, чего нет как нет, – осенило меня, – так это фотографий: никаких фото родственников, друзей или самого профессора Сайто.

Я зачитал вслух заголовки из «Нью-Йорк таймс» и первые два абзаца каждой статьи на первой полосе. Почти все статьи были про войну. Подняв глаза от газеты, я сказал:

– Почти невыносимо думать об этом – обо всех чаянных и нечаянных последствиях этого вторжения. По-моему, мы здорово влипли, меня не оставляют мысли об этом.

– Да, – сказал профессор Сайто, – но я испытывал такие чувства по поводу другой войны. В 1950‑м нас сильно тревожило положение в Корее. Напряженность не ослабевала, и мы не сомневались, что ей не будет ни конца ни краю. Очень многих призвали в армию – а ведь Вторая мировая закончилась совсем недавно. Роились подозрения: как далеко всё это зайдет, как долго будет сохраняться патовая ситуация, кто еще ввяжется в конфликт? Был страх перед атомной бомбой – невысказываемый вслух, – а потом, знаете ли, стало еще страшнее, когда в войну вступил Китай. Невысказанный страх стали высказывать вслух. Мы, американцы, призадумались: не применить ли вновь атомное оружие? Но война закончилась, все войны рано или поздно заканчиваются; исчерпала себя. А позднее, когда начался Вьетнам, это был стресс уже другого типа – по крайней мере, у тех, кто когда-то принял близко к сердцу корейские события. Вьетнам был битвой в сознании молодых – поколения, пришедшего после нас. Такой опыт получаешь только раз в жизни – опыт, который учит тебя, что война может быть совершенно напрасной. Берешь на заметку названия всех маленьких городков, вникаешь в каждую новость. В годы Второй мировой я этого не практиковал, ситуация была другая: куда более жесткая изоляция от общества, куда больше трудностей. Но в 1950‑м, будучи свободным человеком, вращаясь в университетских кругах, я пережил опыт корейской войны не так, как Второй мировой, – острее. А в середине шестидесятых сумбурность войны была мне уже не в новинку. И вот теперь эта война – битва в сознании другого поколения, вашего поколения. Названия некоторых городов ужасают вас до дрожи, ведь вы привыкли ассоциировать их со зверствами, но для поколения, идущего вслед за вашим, эти названия ничего не будут значить; всё забывается очень быстро. Фаллуджа будет для них пустым звуком, совсем как для вас – Тэджон. Но, видите ли, я отвлекся от основной темы – у меня вечно так. Наверное, Бах разгорячил мою кровь. Извините, что меня занесло в какие-то дебри. Не могли бы вы прочесть остальные заголовки?

Я сказал, что очарован его экскурсами в дебри. Но, зачитывая вслух статьи о спутниковых радиостанциях и регистрации гражданского партнерства в Нью-Джерси, теперь уже сам мысленно убрел далеко. Мой ум вцепился в одну из недавних нитей нашей беседы. Когда профессор Сайто попросил меня не ограничиваться двумя абзацами и зачитать статью про гражданское партнерство целиком, я бубнил, вполне понимая напечатанные слова, но не усваивая суть. Затем мы обсудили статью, я – несколько отстраненно. Что-то вроде салонного фокуса – поддерживать такой разговор и оставаться цельной личностью, одновременно находясь в полной прострации. Как в кино, когда звуковая дорожка не синхронизирована со зрительным рядом. Профессор Сайто выразил мнение, что продвижение к уравнению гомосексуалов в правах с остальными гражданами следует приветствовать, и в контексте того, что он всю жизнь отслеживает эти подвижки, процесс явно необратимый. Есть что праздновать.

– Но, – сказал он, – дело шло туго. Да, сегодня я очень рад за эти пары, но прекрасно знаю, сколько сил растрачено попусту при этой борьбе. Провести эти законы через законодательные собрания оказалось даже чересчур трудно. Следующие поколения, возможно, подивятся, не поймут, отчего мы так долго копались.

Я спросил, почему штат Нью-Йорк не шел в авангарде принятия таких законов.

– В Олбани [52] слишком много консерваторов, – сказал он, – там нет политической воли, чтобы проталкивать такие законы. Все эти жители сельских округов нашего штата – они, Джулиус, смотрят на такие вещи иначе.

Я знал, что профессор Сайто взял на себя уход за человеком, с которым его связывали долгие отношения; спустя некоторое время тот умер. Эту информацию я почерпнул не из наших бесед, а из биографического очерка в журнале для выпускников Максвелла. Три года я с ним беседовал, ничего не ведая об этой неотъемлемо-важной части его жизни, а когда узнал, повод заговорить о ней все не подворачивался. Но мне никогда не казалось, что профессор Сайто намеренно уходит от разговоров о своей сексуальной ориентации. Собственно, два раза о ней зашла речь. В первый раз – когда он мимоходом упомянул, что с трехлетнего возраста знает о своей сексуальной ориентации. А во второй (как я теперь понимаю, это была концовка, а первый раз – заставка) он сказал мне, что операция по удалению простаты практически пресекла те позывы полового влечения, которые еще не успела погасить старость. Но, добавил он, это, как ни странно, дало ему свободу, стало подспорьем для более нежных, менее запутанных взаимоотношений.

Таким вот человеком был профессор Сайто, особенно после ухода на пенсию: прелюбопытное сочетание замкнутости и прямодушия. Теперь я жалею, что не спросил, как звали его покойного спутника. Он бы мне сказал. Возможно, некоторые вещицы на видных местах в квартире – мейсенский фарфор в «шкафу курьезов», яванские марионетки, часть книг о современной поэзии – достались по наследству от того, другого, от человека, с которым профессор Сайто прожил значительную часть жизни. А может быть, таких спутников была целая череда, и каждый по-своему значимый. Но, как бы мне ни хотелось всецело сосредоточиться на текущем разговоре, мое «я» противилось, а в новом направлении своих мыслей я никак не мог потянуть профессора за собой. Я лишь кивнул, улыбнулся и сменил тему. Возможно, он заметил мою рассеянность и сказал – таким тоном, словно будил от дремоты:

– Вы еще молоды, Джулиус. Будьте осмотрительны – старайтесь не закрывать слишком много дверей.

Я понятия не имел, что он подразумевает, и, когда он произнес эти слова, я лишь кивнул и стал смотреть, как в этой мрачной комнате его руки – лапы паука – медленно танцуют, огибая одна другую.

Мысли о клопах – вот что меня занимало в ту минуту. Последние два года ньюйоркцы стали чаще толковать об этих крошечных тварях. Разговоры – так уж заведено, когда обсуждаются досадные мелочи частной жизни, – не выносили на публику, и клопы, как ни странно, успешно брали новые рубежи. Эти невидимые недруги продолжали делать свое черное дело даже тогда, когда люди били тревогу – на поверку, напрасно – из-за вируса лихорадки Западного Нила, птичьего гриппа и SARS. В эпоху, когда случались драматичные эпидемии, именно со старомодным постельным клопом, крохотным воякой в красном мундире, боролись кое-как. Разумеется, были и другие проблемы санитарно-медицинского толка, намного более серьезные, намного более обременительные для государственных ресурсов. СПИД оставался катастрофической проблемой, особенно среди малоимущих, а также среди жителей бедных стран. Рак, болезни сердца и эмфизема не вызывают пандемий, но все эти заболевания чрезвычайно важны, поскольку смертельны. В тот период в государственном здравоохранении происходили примерно те же перемены, что и на аренах международных конфликтов: противник, с которым борется здравоохранение, тоже стал каким-то расплывчатым, а исходящая от него угроза беспрерывно видоизменялась.

Но укусы постельного клопа не смертельны, и он только рад, что пресса не кричит о нем во весь голос. Вывести клопов окуриванием совсем непросто, а их яйца вообще почти неуязвимы. Клопы нападают без разбора, никого не дискриминируя по социальному признаку, и потому их нашествий стыдятся. Их вторжение в богатый дом не менее вероятно, чем проникновение в лачугу бедняка, а устранить его и там, и там одинаково непросто. Клопы – бедствие для отелей всех категорий, даже для самых роскошных. Если уж у тебя завелись клопы, ничего не поделаешь, от них нелегко избавиться навеки. И тут-то, пока я так и сяк крутил в голове эти мысли, меня внезапно опечалила судьба профессора Сайто. Его недавнее столкновение с клопами огорчило меня сильнее, чем все прочие его мытарства: из-за расизма, гомофобии, а также из-за нескончаемой череды утрат – этой скрытой платы за долгожительство. Клопы затмили все эти проблемы. Такое вот во мне возникло чувство – подсознательное, мерзкое. Если бы в тот миг кто-то откровенно описал мне мое же чувство, я стал бы отпираться. Но оно возникло – образчик того, как при близком соприкосновении бытовое неудобство может стать каким-то гротесковым.

Эти крохотные, сплющенные существа, искавшие способ вкусить человеческой крови во времена, когда Плиний еще не родился, вели своего рода малоинтенсивные боевые действия: войну на периферии современной жизни, всплывающую лишь в неофициальных разговорах.

Под вечер, выйдя от профессора Сайто, я решил пересечь Центральный парк пешком с юга на север. Снег, выпавший тремя днями раньше, до сих пор не растаял. На студеном воздухе затвердел, образовал на лужайках гладкие невысокие холмики. Я не сходил с заснеженной дорожки, идущей вдоль добротного старинного забора. На снегу – отпечатки ног, но в поле зрения – ни души. Освещение рассеянное, практически ничто не отбрасывает тень, и потому чудится, что левитируешь: сверху – бело от света, снизу белизна. Вдали, вокруг дерева, кружит стайка мелких птиц – возможно, скворцов. Полное впечатление, что кружево ветвей и ловко снующие между ними птицы состоят из одного и того же серовато-бурого вещества, причем вторые отличаются от первых лишь тем, что находятся в активном состоянии. С секунды на секунду, подумал я, кривые короткие ветки расправят спрятанные крылья, и вся крона обернется живым облаком. Окрестные деревья тоже потеряют головы, и останутся только пни, застывшие, как часовые, а в небе над парком растянется гигантский балдахин из скворцов. Я долго шел по этой успокоительной белой дорожке, пока мороз, пробравшись под перчатки и шарф, не выгнал меня из парка, заставив проделать остаток пути на метро.

В тот же вечер, перелистывая свои книги по медицине в поисках сведений о клопах, я натыкался лишь на сухие описания этиологии, жизненных циклов и средств борьбы. Пространно описывались прожарка одежды сухим паром и окуривание цианистым кальцием, но всё это не имело отношения к причинам тревоги, которую пробудили во мне эти существа. Мне посчастливилось найти в своей библиотеке сборник полевых отчетов по эпидемиологии начала ХХ века – одну из тех устаревших работ, целую стопку которых доктор Мартиндейл решил выбросить из лаборатории. Тогда я на всякий случай прихватил, не глядя, несколько книжек – и вот теперь набрел на отчет, написанный в 1903 году Чарльзом Э. Р. Кэмпбеллом, и почувствовал между строк, с каким отвращением и трепетом смотрели тогда на Cimex lectularius.

На первый взгляд, отчет доктора Кэмпбелла не отклонялся от стиля медицинских сводок своей эпохи, но подлинную выразительность ему придавала постепенная аккумуляция описаний, создающих яркий и удручающий образ изучаемого насекомого. «Одна из особенностей постельного клопа, – писал Кэмпбелл, – его природная склонность к каннибализму». Он показывал на наглядных примерах, что личинки иногда вспарывают животы своим насосавшимся крови родителям и пожирают их. Описал полдюжины экспериментов, которые провел сам, – с его слов, в интересах науки, но складывалось ощущение, что эту полосу препятствий Кэмпбелл изобрел, дабы доказать живучесть и смышленость постельного клопа. По-моему, Кэмпбелл наверняка огорчился бы, если бы клоп провалил хотя бы одно из этих испытаний.

При экспериментах постельные клопы выжили после четырехмесячной изоляции без корма на «острове» – столе, окруженном «морем» из керосина, их здоровье не пошатнулось после двухсот сорока четырех часов глубокой заморозки, а под водой они оставались живы неопределенно долго. «Хитроумие этих насекомых, – благоговейно писал Кэмпбелл, – просто необычайно, и, по-видимому, они в некотором роде обладают способностями к рациональному мышлению». Он описал эксперимент г-на Н. П. Райта из Сан-Антонио – «почтенного гражданина и зоркого наблюдателя»: чем дальше и дальше Райт отодвигал свою кровать от стен комнаты, тем выше взбирались по стене – но в точности на ту высоту, с которой могли спрыгнуть на Райта, – клопы. Когда он пододвигал кровать ближе к стене, клопы залезали пониже – снова на ту высоту, которая нужна для прыжка. В отчете Кэмпбелла содержалось несколько схожих историй про то, как клопы проявляли определенную смышленость при попытках добраться до кровати, путь к которой им перекрыли.

Я подумал о клопах – о неисчислимых миллионах клопов во всех пяти боро Нью-Йорка, об их яйцах, не различимых невооруженным глазом, об их аппетите – он разыгрывается за час до рассвета. Проблема уже не казалась исключительно научной, и в итоге я стал разделять смутную тревогу Кэмпбелла. То были доисторические поводы для волнения: магическая сила крови, и часы жизни, отданные во власть сновидений, и священность жилища, и каннибализм, и страх, что нападут силы, невидимые глазу. Мое рациональное «я» гадливо морщилось от этих шарлатанских аналогий, от этой неожиданной капитуляции перед нервозностью того рода, которую я высмеивал в других. Тем не менее, когда я дочитал до конца, то снял с кровати простыни, выключил свет и, стоя на карачках, светя фонариком, тщательно осмотрел швы матраса. Ничего не обнаружил, но это, естественно, еще не гарантировало, что ночь пройдет спокойно.

15

На крупнейшем птичьем рынке Басры прогремел взрыв, и вот как выглядела эта сцена: перья попугаев, крики умирающих животных, какие-то кровавые ошметки, искалеченный двигатель, разломанный стул, а также скомканные – чудилось, они не из проволоки, а из шпагата – клетки. По радио госсекретарь заговорил о начинающейся наступательной операции в восставших районах Багдада, контролируемых шиитами. Я пришел на птичий рынок и увидел тушки собак, лежащие рядом с трупами людей. Женщины в черных платьях рыдали, били себя кулаками в грудь. Там был один мужчина – отец, даже после смерти бережно державший в руке ампулу с инсулином, которую нес домой дочке. Я почувствовал, что очень устал; собственно, перед моим мысленным взором проползла строка устал до смерти. Я был в привычном белом халате, в галстуке с приспущенным узлом. На птичьем рынке была моя мать. Она была в парандже, и там же, вместе с ней, была Надеж, в такой же одежде. Мать спросила: «Что хуже бомб?» Надеж сказала: «Клопы!» Между собой они говорили на йоруба. Мать сказала: «Послушай свою сестру, Джулиус». Я собрался было ее поправить.

Час ночи, а я, оказывается, заснул не раздеваясь. Я развязал галстук и переоделся, глотнул воды из стакана на тумбочке. Перед тем, как заснуть, я читал пролог «Петрапахаря». Из всех длинных, аллитеративных описаний в моей голове удержался только образ Уильяма Ленгленда – как он странствует по белу свету, видит разнообразные труды и беды рода людского, а потом присаживается на одном из Малвернских холмов и смотрит на воды ручья. Его сморило, он «стал грезить, засыпая», и в снах ему явилось волшебное видение реальной действительности, и, едва приступив к чтению этой части, я заснул.

По другую сторону штор мигал дрожащий свет уличного фонаря. Я чувствовал голод, но совершенно не чувствовал аппетита. В холодильнике нашлась свиная отбивная, и, пока я ее жевал, стоя перед открытым холодильником, мимо пронеслась в ночи сирена «скорой». Я открыл окно, и в комнату ворвался воздух – один сплошной порыв ветра, словно бы дожидавшийся, пока его впустят. Пульсация моего сознания вторила трепету фонаря за шторой. Мир внизу был гол, почти ничем не похож на «прекрасное поле, полное народа» из видения Ленгленда. Я принял две таблетки ацетаминофена и снова заснул. Завтра суббота, в эти выходные я свободен от дежурств – можно поспать подольше и без беспокойства, причиняемого сновидениями. А, проснувшись, решил сходить по кое-каким делам и после обеда, если день к тому располагает, навестить старого профессора.

Дверь подъезда мне открыл привратник. Воздух в лифте был влажный, с запахом пота. Мэри – какое огромное у нее пузо – впустила меня в квартиру. Внутри всё было темно и серо.

– Он очень болен, – сказала она. – Он в спальне, идите туда, он будет рад вас видеть.

Но когда мы подошли, я увидел, что какой-то мужчина, отбросив тень на дверной проем, вошел прежде меня. Врач. Мэри жестом велела мне обождать. Я зашел в гостиную и присел под кольцом полинезийских масок из коллекции доктора Сайто. Из спальни доносились голоса. Когда врач вышел, его лицо выражало добродушие. Улыбнувшись так, что его лоб и щеки сморщились, он кивнул мне и ушел. Я вошел в спальню, повидать профессора Сайто: он лежал на кровати съежившись, маленький, белый, ослабший – таким слабым я еще никогда его не видел. Одни только глаза – и неважно, что глаза у него слезились, что глаза были полузакрыты – присутствовали здесь, казалось, в полном смысле слова. Его голос исходил, казалось, не из его губ – губы, в любом случае, почти не шевелились, – а из какой-то другой точки комнаты. Голос был придушенный, профессор часто пыхтел. Тем не менее говорил он, как человек в ясном сознании.

– О, здесь еще один врач, – сказал он. – Похоже, я нарасхват. Но, Джулиус, не знаю уж, как принято делать это у вас в Африке, но должен вам сказать: я готов уйти в лес. Я готов туда уйти. Мне пора уйти в лес и прилечь, и пусть за мной придут львы. Я сделал, полагаю, уже достаточно, я прожил хорошую жизнь, а в эту минуту у меня ужасные боли. Кто станет утверждать, что девяносто лет – слишком мало? Пора.

Я сел рядом, подержал в своей руке его маленькую, холодную руку. Он утомился, и я оставил его – пусть отдохнет. Сказал ему, что скоро приду снова.

Под вечер того же дня, не желая оставаться с глазу на глаз с образом Смерти – витавшим в моей комнате персонажем в дешевом костюме, с дурными манерами, – я позвонил своему другу и зашел к нему домой. У него гостила дочь, умненькая девятилетняя Клара, постоянно жившая со своей матерью. «Но она вышла побродить», – сказал он. В его гостиной было два окна: одно на запад, на Амстердам-авеню, другое – на юг, во дворик, огороженный со всех четырех сторон: куда ни глянь, кирпич, бетон да небольшие окна соседних квартир. Эти окна одно за другим засияли теплым вечерним светом. Посередине двора, в остальном пустого, росло высокое дерево – голое, с густой, замысловатой кроной. По моим предположениям, здесь ему не хватало солнечного света, но выглядело оно вполне здоровым.

– Рай-дерево, – сказал мой друг. – Я это знаю, потому что мне тоже стало любопытно, и я порылся в справочниках. Ботаники называют его видом-захватчиком. Но так можно назвать всех нас, верно? Однажды, спустившись во двор, я почуял, как пахнет обломанная ветка – совсем как кофе. Этот вид привезли из Китая давным-давно – наверно, в XVIII веке, – и американские почвы, видимо, пришлись ему по вкусу – он беспрепятственно, безудержно разросся чуть ли не во всех штатах, часто вытесняя коренные виды.

Он пошел на кухню и вернулся с бутылкой «хайнекена» для меня.

– Тень – вот в чем фокус, к твоему сведению, – сказал он. – Оно отбрасывает тень на другие растения, лишая их солнечного света. Рай-дерево может вырасти практически где угодно: на заброшенных пустырях, на задворках, на тротуарах, на улицах, на речных берегах, на бесхозных пашнях, даже внутри зданий с заколоченными окнами, даже в темном дворе, где не продохнуть от ученой братии.

– Ну и что в этом плохого? – сказал я. – Дерево есть дерево, верно? В городе не может быть слишком много деревьев.

– Всё не так просто, – сказал он. – Рай-дерево наносит урон локальному биоразнообразию. Слывет деревом-сорняком: бесполезно и для лесозаготовок, и для фауны, даже на дрова плохо годится.

Пока он говорил, я стоял у несущей стены, где располагался громадный книжный шкаф, и рассматривал бесконечные ряды книг, в том числе богатый отдел африканской и афро американской литературы. Книги выплеснулись на пол, а на журнальном столике я заметил сборник эссе Симоны Вейль. Взял в руки. Мой друг, смотревший в окно, обернулся.

– Она замечательно пишет об «Илиаде», – сказал он. – По-моему, она докопалась, в чем суть власти, которая подталкивает к каким-то действиям и теряет контроль над тем, к чему сама же подтолкнула. Тебе стоило бы когда-нибудь заглянуть в эту книгу.

– Раньше я надеялся на изящество, – сказал я, – а не на бессмертие. Я надеялся, что мой профессор уйдет изящно, красиво, мощно. Как же мне хотелось услышать от старика мудрое слово, а не эту чушь про львов! Есть шанс, что это еще возможно. Есть шанс, что при следующей встрече он прочтет на память кусок «Гавейна» или лирических стихов на среднеанглийском. Но, возможно, я рассуждаю как дурак. Вместо того, чтобы благодарить за дружбу, пытаюсь подогнать ее под собственные мерки. Но, знаешь ли, раньше я надеялся, что, даже когда тело выйдет из строя, его изощренный ум, один из лучших умов, которые я встречал на своем веку, неутомимо продолжит работу.

Мой друг посмотрел на меня и сказал:

– Интересно, отчего очень многие считают болезнь нравственным испытанием? Она не имеет ничего общего ни с нравственностью, ни с изяществом. Это физическое испытание, и мы обычно его проваливаем. – А потом хлопнул меня по плечу и сказал: – Чувак, страдание есть страдание. Ты видел, что оно делает с человеком, – видишь каждый день. Возможно, сейчас это тебя не слишком утешит, но то, что ты только что говорил, – мол, уйти надо изящно и мощно, – вновь напомнило мне об одной мысли. Она меня часто посещает. Я уже много лет убежден: то, какой смертью и в какой час умереть, должно быть вопросом личного выбора. И, полагаю, не только в ситуациях, когда мучения и смерть неотвратимы ввиду неизлечимой болезни. Этот подход следует распространить и на те сезоны жизни, когда здоровье еще крепкое. Зачем ждать упадка? Почему бы не опередить судьбу?

С этими словами друг отошел подальше, встал у окна. Я, по-прежнему сидя на кушетке, смотрел, как низкое солнце превращает моего друга в черный силуэт, – почти чудилось, что ко мне обращается его тень или его будущее «я». На заднем плане носились воробьи, подыскивая место для ночлега, – то вылетали из лабиринта укромных укрытий, образованных голыми деревьями и сросшимися арками университетских корпусов, то влетали обратно. Пока я размышлял над тем фактом, что внутри каждой из этих живых тварей есть крошечное красное сердце, двигатель, бесперебойно поставляющий энергию для изнурительных воздушных маневров, мне вспомнилось, как часто люди находят утешение – сознательно или бессознательно – в мысли, что Господь самолично заботится об этих бездомных странницах, берет их, так сказать, под персональную опеку и, вопреки данным зоологии, оберегает их всех поголовно от голода, напастей и разгула стихии. В глазах многих летящие птицы – доказательство того, что мы тоже под небесным покровительством, а падение малой птицы [53] – и впрямь особое предзнаменование.

Друг ждал, не скажу ли я что-нибудь, но я промолчал, и он продолжил:

– Эта идея противоречит этике и тем более законодательству нашей эпохи, но я не могу прогнать мысль о том, что лет через тридцать-сорок, когда я возьму от жизни ту радость, которую она может мне предложить, и созрею для того самого выбора, такой подход успеет стать не то чтобы популярным или общепринятым, но, по крайней мере, гораздо более распространенным явлением. Вспомни о контрацепции, о препаратах, стимулирующих фертильность, об абортах – всех этих решениях насчет зарождения новой жизни, которые мы так легко принимаем; вспомни, как мы уважаем тех, кто сам выбрал себе смерть – Сократа, Иисуса Христа, Сенеку, Катона. Могу предположить: тебе не нравится, в какую форму твой профессор облек свою фразу про львов, но ты не должен считать ее оскорблением в адрес африканцев. Ты же знаешь, ничего такого он не подразумевал. Повидимому, он хочет сказать, что, будь наш мир лучше, можно было бы избежать беспамятства и боли. Он мог бы уйти в лес, не роняя человеческого достоинства, – так, как сам вообразил, – и его бы больше никогда никто не увидел.

Он опять умолк, стоя совершенно неподвижно и всё еще глядя наружу. Птицы почти слились с темнотой. Затем негромко – казалось, он разговаривает сам с собой или созерцает свое тело со смотровой площадки по ту сторону жизни, – сказал:

– На самом деле, Джулиус, здесь, на голой земле, каждый из нас одинок. Возможно, именно это вы, профессионалы, называете суицидальной идеацией, и, надеюсь, ты не станешь за меня волноваться, но я часто воображаю себе во всех подробностях то, как мне хотелось бы закончить жизнь. Думаю, как прощаюсь с Кларой и вообще со всеми, кого люблю, а затем наглядно представляю себе пустующий дом – возможно, большой, беспорядочно выстроенный загородный особняк неподалеку от моих родных болот; воображаю ванну на верхнем этаже – ее можно наполнить теплой водой; и думаю о музыке, которая звучит во всем этом огромном доме – возможно, «Crescent» или «Ascension» [54], – звучит повсюду, заполняя все пространства, не занятые моим одиночеством, доносится до меня – а я в ванне, и поэтому, когда я просочусь сквозь границу, которую нельзя перейти в обратном направлении, это произойдет под аккомпанемент модальных гармоний, долетающих издали.

16

Со дня, когда я виделся с профессором Сайто, миновало несколько недель. В конце марта я позвонил ему, и какая-то женщина – не Мэри, какая-то другая – сказала, что он умер. «Боже мой», – сдавленно проговорил я в трубку и опустил ее на рычаг. А потом, сидя в своей тихой комнате, почувствовал, как движется по сосудам в моей голове кровь. Шторы были раздвинуты, и я мог видеть верхушки деревьев. Листья только-только начинали возвращаться к жизни после равнодушной зимы, и на всех деревьях на нашей улице кончики веток набухли, и казалось, с минуты на минуту раскроются тугие зеленые почки. Новость потрясла меня, опечалила, но не стала полной неожиданностью. Держаться подальше от драмы смерти, от негативных переживаний – таково было непроизвольное побуждение, руководившее мной всё это время, такова была причина, по которой я туда не ходил.

Я снова позвонил ему на квартиру («Квартира больше не его», – мелькнула мысль), и ответила та же самая женщина. Я извинился за то, что прервал разговор, объяснил, кто я такой, спросил, когда похороны. Она сказала чересчур официальным тоном, что будет маленькая закрытая церемония, только для членов семьи. «Возможно, – добавила она, – будет вечер памяти, но нескоро – вероятно, осенью, его устроят в колледже Максвелл». Я спросил, знает ли она, как мне связаться с Мэри. Женщине это имя, по-видимому, ничего не говорило, и, поскольку ей не терпелось отойти от телефона, на этом наш разговор завершился.

Я не знал, кому позвонить. Он значил для меня очень много, но мне открылось, что наши взаимоотношения оставались чем-то касающимся только нас двоих, а точнее, не пересекались с сетью прочих, взаимопереплетенных, дружеских связей, и потому почти никто не знал о наших отношениях и их важности для нас обоих. И тут же на миг закралось безумное сомнение: а может, я переоценивал значение этой дружбы и она была важна только для меня? Я сообразил: это всё потрясение – оно нашептывает мне такие мысли.

Было полдесятого утра, в Сан-Франциско – на три часа раньше. Я удивился, что Надеж вообще взяла трубку. И несколько раз извинился перед ней, заметив, что голос у нее сонный.

– Я звоню тебе в связи с профессором Сайто, – сказал я, – он умер. Ты его помнишь – мой бывший профессор английской литературы, профессор Сайто. Умер от рака, я только что узнал. Он был ко мне так добр. Извини, для звонка, наверное, час неподходящий?

Она сказала:

– Нет, ничего-ничего, как поживаешь?

И пока она это говорила, я услышал мужской голос – вопрос: «Кто это?» А она ответила ему: «Погоди, я только на секундочку».

В то же утро она перезвонила мне и сказала, что будет лучше, если она скажет мне правду – так всем будет проще: она помолвлена. Он американец гаитянского происхождения, она дружила с ним уже долгое время – дружба семьями. Поженятся они в конце лета. «Будет лучше, – сказала она, – если я воздержусь от звонков. На какое-то время; так лучше».

Ощущение было – как от язвенной болезни: слишком много всего стряслось одновременно. Что она себе навоображала – чего я, по ее мнению, от нее хочу? Но я понял, что она дала мне свободу от робких надежд, которые я таил. Помогла отчетливо подвести черту под историей, которая так или иначе давно закончилась. Вот только досадно, как долго это тянулось, сколько я размышлял об этом понапрасну; и на себя я тоже досадовал, за то, что удивился случившемуся, – отчего я не ожидал, что она так решительно и быстро начнет с чистого листа? Итак, два моих горя мешались друг у друга под ногами. Днем я решил послушать на стереосистеме «Кофейную кантату» Баха и улегся на кровать. Это была запись в исполнении оркестра «Академия старинной музыки». Музыка, ритмичная и оживленная, не находила ни одной лазейки, чтобы проникнуть в мою душу, но я не выключал проигрыватель – видел в ней красоту, даже когда этой красоты не чувствовал. А потом подумал, что, пожалуй, Перселл будет уместнее – лучше успокаивает, – и тогда поставил «Вечерний гимн»: переложение красивое, для тенора и шести виол, но вещь слишком уж заунывная, и к ней я тоже остался равнодушен. Итак, я лежал в тишине, наблюдая за пылинками в воздухе, пока не решил встать и сходить по делу, которое всё время откладывал: отправить посылку, которую давно собирался отправить, – встать и прогнать взашей жалость к себе.

Я вошел в парк «Морнингсайд». На земле до сих пор лежал снег – кое-где, грязные лоскуты. Это был мир бурого и черного, серого и белого. Шел я медленно, словно бы против своей воли. А потом остановился: возникло отчетливое ощущение, что за мной наблюдают. На дереве я увидел сарыча. А точнее, он увидел меня. Его хищный взгляд вонзился в мой затылок, и я обернулся, и обнаружил его – он сидел, весь – решительность, на низкой ветке в двадцати футах, не дальше, от меня. В парке было безлюдно, солнце манкировало своими обязанностями – не показывало носа, пряталось. Сарыч был могучий, крупный, его внушительный вид олицетворял всю изощренную замысловатость эволюционного процесса. «Возможно, – подумал я, – он близкий родственник Бледного Самца – знаменитого сарыча из Центрального парка, гнездившегося на одном из зданий на Пятой авеню, – или даже Бледный Самец собственной персоной». На меня он смотрел скорее безразлично, чем презрительно. Так мы смотрели и смотрели друг на друга, пока мне не стало жутко – и тогда я опустил глаза, повернулся к нему спиной и осторожно, плавно удалился, преследуемый ощущением, что его глаза меня буравят.

Когда я вышел из парка чуть севернее Сентрал-Парк-Норт, народу на улицах было немного. Под аркой рядом с дверями почты устроились двое мужчин; одного из них я видел не впервые. На его лицо ниспадали засаленные каштановые волосы, напоминавшие бечевки. Борода густая, с проседью, а источаемый им запах выдавал, что этот человек не мылся несколько недель; ноги, босые, вытянутые вперед – в такой позе он сидел – пепельного оттенка. Второй мужчина – опрятный, намного моложе первого, никогда не попадавшийся мне на глаза, – опустился на одно колено, держа в руках ступню товарища. Подойдя поближе, я увидел, что они разговаривают, тихо и задушевно, словно сидят за ужином в ресторане. Разговаривают по-испански и время от времени смеются, словно не отдавая себе отчета в том, что беседуют прилюдно, не замечая моего пристального взгляда. Опрятный стриг чумазому ногти на ногах. Так бережно, что я невольно предположил: наверное, тот, кого он обихаживает, – его родственник, скорее всего, отец или дядя.

Я зашел на почту. Было поздно, рабочий день шел к концу. Мне не удалось отыскать бланк таможенной декларации для посылки, и я встал в обескураживающе-длинную очередь, но тут одна сотрудница разделила очереди по-новому: распахнула дополнительное окошко и спросила, кто хочет отправить посылку за границу. Я внезапно оказался в голове очереди. Поблагодарив сотрудницу, подошел к окошку. И сказал мужчине за стеклом – лысому мужчине средних лет, с приятным лицом, – что мне нужен бланк декларации. Указал на бланке адрес Фарука. Воспоминания о наших разговорах убедили меня послать ему «Космополитизм» Кваме Энтони Аппии. Я заклеил пакет, и почтовый служащий показал мне несколько книжечек с почтовыми марками. «Флаги не подходят, – сказал я, – что-нибудь поинтереснее. Нет, эти не нужны, вон те тоже совершенно не годятся». Наконец, я выбрал красивый набор марок с лоскутными одеялами из Джиз-Бенда, Алабама [55]. Сотрудник поднял на меня глаза и сказал: «Я так и знал. – И, помедлив, добавил: – Я так и знал, брат мой. – А потом сказал: – Послушайте, брат мой, откуда вы? Потому что я-то, знаете ли, вижу, что вы из Матери-Африки. А во всех вас, братья, есть кое-что жизненно важное – ну, вы меня поняли, да? В вас есть кое-что жизненно важное для здоровья нас, выросших по эту сторону океана. Позвольте сообщить вам одну вещь: из своих дочерей я воспитываю африканок».

Очередь позади меня никто не занял, а окошко было в закутке, за колонной. Терри (это имя значилось на бейдже на его шее) оформил документы на мою посылку и спросил, как я буду платить – наличными или картой.

– Послушайте, брат…

– Джулиус, – сказал я.

– Ну хорошо, брат Джулиус, вы провидец, вот в чем штука. Истинная правда! Я в вас это вижу. Вы из тех, кто проделал долгий путь. Вы, что называется, прирожденный путник. Так позвольте мне кое-чем с вами поделиться: по-моему, вы в это врубитесь. – Он уперся ладонями в железные весы перед собой, наклонился к окошку и, перейдя на громкий шепот, начал декламировать: – Мы – те, кого прогоняли в три шеи. Мы – живые военные трофеи, это нас сапогами топтали, покоряли – билибили, да не покорили. Просекаешь? Это мы – те, кто несет кресты. Просекаешь? Это я и ты. Наши отцы и дети, как мулы, навьючены, нашим утратам нет числа, наши утраты страшны, сильные нами помыкали, выбора нам не оставляли, рты нам затыкали. Билибили, да всё равно нас не покорили. Улавливаешь мою мысль, нет? Это длится четыреста пятьдесят лет. Пять столетий слез, целая вечность гроз. И все-таки нам хоть бы хны: билибили, нас не покорили, непокоренные – вот кто мы.

Последнюю строчку он прочел, растягивая слова, переходя к многозначительной паузе. А потом спросил:

– Узнаёте?

Я покачал головой.

– Из моих, – сказал он. – Я, знаете ли, поэт. Этому стиху я дал название «Непокоренные». Я записываю эти вещи на бумаге, а иногда хожу в кафе поэтов. Такой у меня дар, ну знаете, – поэзия. Если вам понравилось, – сказал он, – послушайте другое. Каталог страданий, к кокаину прилагаемый, – он идет не от нас. За ним стоят они, это они нахимичили, нас ожесточили враз, это они, разносчики горя, взбаламутили всё там, где было тихо-спокойно. А что нам нужно теперь – сечешь фишку, верно? Нужно сеять, пусть прорастут новые утешения, новая вера. Прорастут изнутри. От наших предков. К нашим детям. В наше будущее загляни.

И вновь, растроганный собственными словами, погрузился в молчание. А потом сказал с чувством:

– Брат Джулиус, вы провидец, не дайте надежде угаснуть! Думаю, нам стоило бы вместе посмотреть что-нибудь такое, из области поэзии. Я же вижу, вы в нее инстинктивно врубаетесь. Мы должны быть светочем для этого поколения. Это поколение во мраке, улавливаете мою мысль? Я знаю, улавливаете. Ну а вы – вы пишете?

Я взял визитку, которую он просунул под стеклянную перегородку. Золотые буквы на кремовом картоне. ТЕРРЕНС МАККИННИ ПИСАТЕЛЬ / ПОЭТ-ПЕРФОРМАНСИСТ /АКТИВИСТ.

– Нет, – сказал я. – Я, строго говоря, не назвал бы себя писателем.

– Что ж, черкните мне как-нибудь словечко, – сказал он. – Можно сходить в «Нюорикан поэтс кафе». Я был бы рад с вами побеседовать.

– Железно, – сказал я.

В таких обстоятельствах проще всего было ответить именно так. Я сделал в памяти зарубку: на эту почту больше не заходить. Выйдя, обнаружил, что один из мужчин, беседовавших по-испански, – тот, что помоложе, – ушел. Бородач сидел с подстриженными ногтями, нежась в золотых лучах солнца: оно вынырнуло из туч, и на улице стало намного теплее, чем я ожидал. С угла здания на другой стороне улицы отвесно падал свет. Бородач полулежал, полудремал в луже света, преображенный. Рядом с ним валялись три пустые бутылки из-под вина. За посылку я заплатил наличными, и мелочь у меня была. Я отдал пьянице два из трех долларов в своем кармане. За его спиной сидела уличная кошка – искала укрытие от внезапного ослепительного света. «Грасиас», – сказал, пошевелившись, мужчина. Отойдя от него на три шага, я вернулся и отдал ему последний доллар, а он улыбнулся мне, показав обломанные зубы. Кошка била лапой по своей тени на бетоне.

На 110‑й улице я спустился в метро. На «14‑й улице» поднялся наверх, пошел коротким путем к Истсайду и добрел аж до Бауэри, без конкретного пункта назначения, мимо бесчисленных магазинов, где продавались осветительные приборы и оборудование для ресторанов, – магазинов, со стороны напоминавших вольеры с экзотическими птицами. Наконец я вышел на людную площадь на Ист-Бродвее. От самой популярной у туристов части Чайнатауна совсем недалеко – несколько минут ходьбы, – но казалось, эта площадь на другом конце света: ни одного туриста не повстречаешь, да, собственно, редко повстречаешь кого-то, не имеющего корней в Восточной Азии. На вывесках магазинов, ресторанов и контор, на рекламных баннерах – повсюду китайские иероглифы, лишь в редких случаях с английским переводом. На середине площади – а она ненамного больше, чем стандартный островок безопасности, и стиснута семью улицами, которые тут пересекаются, – памятник; увидев его издали, я подумал, что это какой-нибудь император или стародавний поэт, а оказалось, Линь Цзэсюй, активист XIX века, борец с наркотрафиком. Суровая фигура, установленная в память об этом герое Опиумных войн (в 1839 году его назначили полицейским комиссаром Гуандуна, и британцы люто возненавидели его, потому что он мешал им торговать наркотиками), теперь была местом сбора голубей. Они испещрили ее потеками серого гуано, обогатив колорит высохшего белого вещества, которым сами же раньше подкрасили темно-зеленую патину на голове и одежде памятника. Несколько человек ели мороженое или хот-доги, сидя на скамейках на островке безопасности или прогуливаясь вокруг памятника, наслаждаясь солнечной погодой. И почти ничто не напоминало об атмосфере этого района в начале XIX века – а тут был рынок под открытым небом, где продавали крупный рогатый скот и лошадей, квартал дешевых постоялых дворов, салунов, ателье татуировщиков.

Все люди окрест, насколько достигал глаз, были, судя по внешности, китайцы либо могли легко за них сойти – все, кроме меня и еще одного человека: голого до пояса мужчины, энергично обтиравшего руки и грудь ветошью. Его тело сияло каким-то запредельным глянцем, словно уже вымазанное маслом, но я никак не мог понять: то ли он умащает себя этим блестящим веществом, то ли пытается его счистить. Он был черный, как силуэт, а его телосложение говорило то ли о многочасовых занятиях на тренажерах, то ли о физическом труде с малолетства. Никто не обращал на него внимания, а он продолжал свою кропотливую работу, но скоро сделал перерыв, чтобы приподнять с асфальта велосипед, лежавший прямо у его ног. Переставил велосипед с солнцепека туда, где его защищала тень от памятника Линь Цзэсюю. А затем снова принялся то ли оттирать с себя это самое, маслянистое, то ли натираться. Блеск тела не усиливался, но и не тускнел, да и сам мужчина был подобен бронзовой статуе. А потом он засунул ветошь в задний карман джинсов и – словно вдруг вспомнив про какое-то неотложное дело – вскочил на велосипед и умчался по узкой улице, юрко снуя между автомобилями, и в конце концов я потерял из виду его сияющую черную спину в потоке машин, озаренном ослепительным солнцем.

Немного погодя я тоже двинулся по одной из боковых улиц – еще более узкой, еще более запруженной людьми; вдоль нее, расталкивая друг друга, тянулись ввысь здания довоенной постройки, и у каждого имелась замысловатая пожарная лестница, которую оно являло миру, словно полупрозрачную маску. Электрические кабели, деревянные столбы, выцветшие флажки, дебри вывесок – всё это облепляло четырех и пятиэтажные дома до самой крыши. В витринах висела реклама зубной пасты, чаев и лекарственных трав. Огромные контейнеры ломились от скрюченных корней имбиря и целебных растений, а мешанина товаров и услуг была настолько пестра, что вскоре соседство витрины, где тесно висели тушки жареных уток, с витриной, полной портновских манекенов, и с другой, сплошь облепленной трепещущими на ветру листовками – выцветшими, полудюжины разных оттенков красного, – и с еще одной, где сбились в кучу бронзовые и фарфоровые будды, начинало казаться естественной последовательностью вещей. В эту, последнюю лавку я зашел, ища укрытие от головокружительной кутерьмы узкого переулка.

Лавка, где я был единственным покупателем, представляла собой микрокосм, копию всего Чайнатауна в миниатюре, с необозримыми грудами занятных вещей: к потолку, словно абажуры, подвешены изящные бамбуковые и металлические клетки для птиц, образующие целые джунгли; на старомодном прилавке, отделяющем покупателя от хозяйских владений, – наборы резных шахматных фигур ручной работы; лаковые изделия – новодел в стиле династии Мин – самой разной величины: от крошечных декоративных горшочков до пузатых циклопических ваз, внутри которых можно спрятать человека; юмористические брошюрки «Конфуций плохого не посоветует», изданные на английском в Гонконге, – советы джентльменам, мечтающим об успехе у дам; тонюсенькие деревянные палочки для еды на фарфоровых подставках; стеклянные миски практически всех цветов и форм, толстостенные и тонкостенные; а высоко над полками с более прозаичными товарами, за стеклом на галерее, казавшейся бескрайней, – ряд ярко раскрашенных масок, коллекция всех выражений лица, возможных в драматическом искусстве.

Посреди всего этого пестрого изобилия сидела старуха; на миг, когда я вошел, встрепенулась и вновь погрузилась в чтение китайской газеты, бережно сохраняя атмосферу полной герметичности, которую – в это поверить было несложно – ничто не нарушало с тех пор, когда из уличных корыт лице поили лошадей. Стоя в этой тихой лавчонке, где в воздухе мельтешили пылинки, на потолке поскрипывали вентиляторы, а на стенах, обитых деревянными панелями, не было ни одной зримой приметы нашего столетия, я испытал ощущение, что скользнул в диковинную расщелину пространства-времени и с равной вероятностью могу находиться в любой из множества стран, куда добирались китайские купцы, куда они возят товары на продажу столько, сколько существует глобальная торговля. В то же мгновение старуха, словно чтобы подтвердить или, самое малое, продлить иллюзию, сказала мне что-то на китайском и указала на окно. Я увидел, что мимо идет мальчик в какой-то парадной форменной одежде, с барабаном – так называемой басбочкой. За ним немедля последовала шеренга мужчин с медными духовыми инструментами: никто не играл, но все чинно шли в ногу, маршируя по узкой улочке, опустевшей, как по волшебству: покупатели уступили дорогу оркестру. Старуха и я наблюдали за музыкантами из лавки, где царило какое-то потустороннее затишье; кроме скрипа вентиляторов, ни единого звука, а мимо тем временем шагают, шеренга за шеренгой, музыканты китайского духового оркестра с тубами, тромбонами, кларнетами, трубами: мужчины всех возрастов, у некоторых щеки отвисли, другие, судя по внешности, только на пороге пубертата – с первым черным пушком на подбородках, – но все с крайне серьезным видом держат на весу свои золотые инструменты, шеренга за шеренгой, и, наконец, словно чтобы завершить процессию в едином стиле, прошествовало трио с малыми барабанами, а за ним проплыл самый последний барабан – басбочка в руках настоящего богатыря. Я провожал их взглядом, пока процессия не скрылась за последним из бронзовых будд, сидевших в витрине и выглядывавших наружу. Будды улыбались этой сцене с привычной безмятежностью, и все улыбки казались мне одной и той же улыбкой – улыбкой тех, кто воспарил над заботами простых смертных, архаической улыбкой, улыбкой древнегреческих куросов над гробницами, улыбкой, свидетельствующей не о наслаждении, а о полной отрешенности. С улицы долетела до нас – до меня и старухи – первая цепочка нот: труба сыграла два такта. Эти двенадцать нот – духовные двоюродные сестры горна, играющего за кулисами во Второй симфонии Малера, – были подхвачены всем оркестром. Хроматическая, приблюзованная музыкальная фигура, которая в прошлой жизни наверняка была гимном христианских миссионеров, погребальной песнью, напоминающей то ли шум далекой бури, то ли рев прибоя, скрытого от глаз какой-то преградой. Песня незнакомая, но во всем созвучная немудрящей искренности песен, которые я в последний раз пел во дворе Нигерийской военной школы, песен из англиканского сборника «Песни хвалы», которые были для нас ежедневным ритуалом много лет назад, в нескольких тысячах миль от этой пыльной, залитой солнцем лавки, где я стоял в то мгновение. Я весь задрожал, когда в помещение прорвался гортанный хор медных духовых, когда туба неспешно перебрала низкие ноты, когда всё это звучание вплыло в лавку, словно потоки прерывистого света. А затем, почти неуловимо замедляя темп, музыка стала тише: оркестр маршировал, уходя всё дальше и дальше, теряясь в шуме мегаполиса.

Я не мог установить, выражала ли эта мелодия некую горделивую гражданственность или придавала торжественность похоронам, но она так четко совпала с моим воспоминанием об утренних построениях в отрочестве, что я внезапно потерял ориентацию в пространстве и испытал блаженство – так кто-то, оказавшись в величественном старинном особняке, заглянув издали в зеркала, сплошь покрывающие стены зала, может отчетливо увидеть мир удвоенным. Я больше не понимал, где кончается осязаемая вселенная и начинается отраженная. Эта копия один в один – копия каждой фарфоровой вазы, каждого тускло блестящего пятна на каждом стуле, сделанном из мореного тика, – простиралась до точки, где мое зеркально отраженное «я», как и я сам, замерло вполоборота. И этот мой двойник ровно в тот же миг начал биться над той же проблемой, что и его в равной степени озадаченный оригинал. Быть живым, как представлялось мне, когда я стоял там, обуянный всеми возможными печалями, – значит быть оригиналом и отражением сразу, а быть мертвым – значит отколоться, остаться только отражением.

17

Весной в тело планеты Земля вновь вернулась жизнь. Я пошел с друзьями на пикник в Центральный парк, и мы уселись под магнолиями, уже растерявшими свои белые цветы. По соседству вишни, перевешиваясь через сетчатый забор позади нас, пламенели розовыми бутонами. Терпение природы неисчерпаемо, и что-то одно начинает существовать после того, как что-то другое уступает ему место; цветы магнолии умирают одновременно с тем, как цветы вишни пробуждаются к жизни. Солнечные лучи, просвечивая сквозь лепестки, расцвечивали пятнами сырую траву, а оттого, что тысячи молоденьких листьев приплясывали на апрельском ветру, деревья за лужайкой время от времени казались призрачными. Я лежал наполовину в тени, наполовину на солнце, наблюдая за идущим ко мне черным голубем. Он остановился, а потом вспорхнул и пропал из виду за деревьями, а потом вернулся неуклюжей, как у всех голубей, походкой, – возможно, искал хлебные крошки. А высоко над птицей и надо мной внезапно возникло видение – три круга, три белых круга на фоне неба.

В последние годы я подметил, что моя коммуникабельность сильно зависит от освещения. Зимой я ухожу в себя. А когда ее сменяет другое время года, долгими солнечными днями в марте, апреле и мае намного чаще ищу людского общества, чаще замечаю за собой обостренное внимание к картинам и звукам, цветовым оттенкам, структурам, движениям и запахам большого мира – не только к тому, что наблюдаю на работе и дома. Холодные месяцы действуют на меня отупляюще, а весну я переживаю как постепенное пробуждение органов чувств. В тот день мы были в парке маленькой компанией, вчетвером, и все полулежали на большом полосатом покрывале, ели питу с хумусом, поклевывали зеленый виноград. Откупоренную бутылку белого вина – вторую за день – прятали в магазинном пакете. Погода была теплая, но не настолько, чтобы Большая Лужайка кишела народом. Мы были частью массовки горожан в тщательно срежиссированной буколической идиллии. Моджи прихватила с собой «Анну Каренину» и, облокотившись, читала этот толстый том – издание в одном из новых переводов – лишь изредка отвлекаясь, чтобы вставить слово в общую беседу. А в нескольких ярдах от нас молодой отец звал малышку, бредущую куда глаза глядят: «Анна! Анна!»

Ах да, над нами пролетел самолет – так высоко, что ворчание его моторов почти растворилось в нашем разговоре. А потом остался только бледный инверсионный след, а едва след растаял, мы увидели, как разрастаются три белых круга. Круги парили, и казалось, что они проваливаются выше и выше, одновременно проваливаясь вниз, а потом всё прояснилось – как в видоискателе фотоаппарата, когда наводишь на резкость, – и мы увидели внутри каждого круга силуэт человека. Каждый человек, каждый из этих летающих людей направлял свой парашют то влево, то вправо, и, наблюдая за ними, я почувствовал, как вскипела в жилах кровь.

Теперь встрепенулись все, кто был на лужайке. Игры в мяч прекратились, голоса зазвучали громче, поднялся лес рук, тычущих вверх. Малышка Анна, ошеломленная не меньше всех нас, вцепилась в папину ногу. Парашютисты были опытные: подлетели друг к другу, образовав фигуру наподобие волана, а затем снова разлетелись и взяли курс на середину лужайки. Они приближались к земле, падая всё быстрее. Я вообразил свист воздуха в их ушах в то время, как они рассекают воздух, вообразил их непреклонную сосредоточенность при подготовке к приземлению. На высоте примерно пятьсот футов мне стало видно, что они в белых комбинезонах и стропы тоже белые. Шелковые парашюты напоминали исполинские белые крылья инопланетных бабочек. Казалось, на мгновение смолкли все звуки окружающего мира. Зрелище того, как люди осуществляют древнюю мечту о полете, предстало взорам в полной тишине.

Я почти мог вообразить, каково сейчас им, когда вокруг – только безоблачная синь, хотя никогда в жизни не прыгал с парашютом. Однажды, таким же погожим днем четверть века назад, я услышал крики одного мальчика. Мы, больше дюжины ребят, были в воде, а он отбился от компании и забрел на глубину. Плавать он не умел. Дело было в большом плавательном бассейне в кампусе Лагосского университета. В детстве я стал умелым пловцом по настоянию матери и к некоторому беспокойству отца, потому что он испытывал страх перед водой. Лет с пяти-шести мать брала меня в загородный клуб на уроки плавания и – сама-то она плавала хорошо – безбоязненно смотрела, как я осваиваюсь в воде; это бесстрашие я от нее перенял. В бассейн я уже много лет не хожу, но однажды мое умение сыграло решающую роль. Было это за год до того, как я уехал учиться в НВШ: я спас жизнь другому человеку.

Этот мальчик – теперь не могу о нем припомнить ровно ничего, кроме того факта, что он, как и я, был смешанной расы (в его случае – наполовину индиец), – оказался в смертельной опасности: чем энергичнее он барахтался, пытаясь удержать голову над водой, тем дальше его затягивало в глубокую часть бассейна. Другие дети – а его смятение потрясло их так сильно, что они и пальцем не могли шевельнуть, – оставались в «лягушатнике» и только смотрели. Спасателей на месте не было, а если кто-то из взрослых и умел плавать, что толку – все находились слишком далеко от глубокой части бассейна. Не помню, взвесил ли я свое решение, прикинул ли, велика ли опасность для меня, – помню лишь, что на всех парах ринулся к утопающему. В моей памяти запечатлен миг, когда я еще не доплыл до мальчика, но уже оторвался от толпы детей. Между их криками и его криками я энергично плыл. Но, затерянный в синеве, синеве вокруг меня и надо мной, внезапно подумал, что мне плыть всё так же далеко, как и несколькими секундами раньше, – казалось, вода нарочно вклинивается между точкой в тени вышек для прыжков, где он находился, и точкой, где в ослепительном сиянии солнца парил я. Я перестал работать ногами, и воздух охладил мое мокрое лицо. Мальчик барахтался, его руки промелькнули над водой, отчаянно дергаясь, но затем его вновь затянуло под воду. В плотной тени мне было трудно разглядеть, что происходит. На миг мне показалось, что я буду плыть к нему вечно, так и не преодолев остаток пути, – наверное, ярдов двенадцать-пятнадцать. Но этот миг миновал, и я стал героем дня. Потом все смеялись, полуиндийца поддразнивали. Однако день запросто мог обернуться трагедией. Запросто могло получиться, что я дотащил бы до ближайшего трамплина не живого мальчика, а щуплое безжизненное тело. Вскоре подробности того дня почти начисто изгладились из моего сознания, а если что и сохранилось отчетливо, так это чувство полного одиночества в воде, абсолютной изоляции, словно меня без подготовки зашвырнули в некое колоссальное и скорее приятное, чем неприятное, замкнутое синее пространство где-то на отшибе, вдали от всего остального человечества.

В восприятии парашютистов расстояние между небесами и землей сокращалось всё быстрее, и внезапно луг подпрыгнул им навстречу. Звуки окружающего мира снова включились, и парашютисты приземлились один за другим, аккуратно, в облаках шелка, вздувшихся волнами, под приветственные крики и свист отдыхающих. Я тоже аплодировал. Парашютисты на четвереньках выбрались из-под своих шатров и помахали друг другу. А потом вскочили, словно матадоры-победители, помахали руками толпе, и мы вознаградили их ликующими воплями и усиленной овацией.

А потом всё это прекратилось. Сквозь шум прорвался вой сирен с восточной границы парка. Прибежали, перепрыгнув через веревочную ограду луга, четверо полицейских, ринулись на середину. Один белый, один азиат и двое черных, степень неуклюжести их движений была сопоставима лишь со степенью балетной грации парашютистов. Мы принялись освистывать их: численное превосходство внушало нам чувство неуязвимости, а они, чтобы задержать удальцов, оттеснили нас, разрушив круг аплодирующих. В дальней части круга какая-то женщина выкрикнула: «Театр правопорядка!», но ее голос потонул в порывах ветра.

Парашютисты не сопротивлялись аресту. Полиция увела их, причем крылья больше не сковывали их движения. Толпа снова издала восторженный вопль, а парашютисты – все, как один, молодые парни – улыбались и раскланивались. Один был выше остальных, его окладистая рыжая борода сияла на солнце. Парашюты – сверкающая груда – остались на траве, и, когда ветер снова разбушевался, стало чудиться, что они, подрагивая, выдыхают. Итак, пока парней уводили, мы какое-то время наблюдали за дыханием парашютов. А затем – но лишь после отрезка времени, показавшегося целой вечностью за пределами будней, – вынырнули из мира чудес, и пикник возобновился. Итак, совсем недавно в небе появилось нечто, бросившее вызов природе. Мой друг, словно бы прочитав мои мысли, сказал: «Надо ставить себе какую-нибудь трудную задачу и найти способ выполнить ее в точности – всё равно какую, будь то парашют, или прыжок с обрыва в воду, или высидеть час, не шелохнувшись, – и, естественно, выполнить красиво».

Моджи, сестра Дайо Касали, лежала ничком, накрыв голову соломенной шляпой. «Лизе-Анн и мой друг – хорошая пара», – подумал я. Я увидел ее впервые, но мой друг уверял, что ему она подходит идеально. У нее неподдельно легкий взгляд на жизнь – противовес его серьезности. Она его уже понимает – не то что несколько его предыдущих подружек. Он одинаково сильно любил философию и усердствовал в «практической биологии», как он сам это назвал в разговорах со мной. Непостоянство часто сходило моему другу с рук; готовность женщин его прощать была неизбежным следствием его обаяния. Но понимание – такое, как, видимо, у Лизе-Анн, – он встречал нечасто.

Рядом с нами свешивались низко ветки глицинии; филигранные лепестки ее лиловых цветков деловито работали над воскрешением мира. Росли тюльпаны – вероятно, «Султаны весны», с длинными шелковистыми лепестками, похожими на уши. Пчелы снова и снова атаковали бутоны, чертя вокруг нас, куда ни глянь, свои воздушные трассы. По дороге в парк Моджи сказала мне, что как никогда сильно обеспокоена состоянием окружающей среды. Серьезным тоном. Когда я ответил, что этим, наверное, обеспокоены мы все, она, покачав головой, поправила меня: «Я имею в виду, что меня оно беспокоит очень глубоко, а про других в массовом масштабе так вряд ли скажешь. Я считаю, что разбазариваю ресурсы попусту, у меня плохие привычки, как и у большинства американцев вокруг. Как, вероятно, и у большинства людей на планете. Последние два месяца я сознаю это всё острее», – сказала она.

Я попытался подступиться к вопросу с правильных позиций. Спросил, беспокоят ли ее такие явления, как воздушный транспорт. Я знал, что она раз в год, если не чаще, летает в Нигерию. Неужели ее не пугает воздействие топлива на экологию и всё такое прочее? Она ответила, что пугает. Затем наша беседа заглохла, когда нас снова нагнали Лизе-Анн и мой друг, отставшие было на несколько шагов, и Лизе-Анн стала рассказывать нам о жизни в Тролльхаугене [56], где выросла. И теперь, наблюдая за парковыми рабочими, сворачивающими парашюты, я припомнил тот краткий диалог с Моджи. О беспокойстве за состояние окружающей среды я слышал достаточно часто, чтобы понимать: для некоторых это первостепенная проблема, но сам пока не принимал ее близко к сердцу. Никогда не кипятился. Не задумывался, какой пакет выбрать – пластиковый или бумажный, – сдавал вторсырье только потому, что так удобнее, а не потому, будто верил, что его переработка переломит ситуацию. Но во мне уже пробуждалось уважение к пламенным борцам. Это была общественная кампания, а к кампаниям я относился недоверчиво, но также это был выбор, а я подмечал, что во мне растет уважение к твердому выбору других людей, потому что сам я был, в сущности, крайне нерешителен.

Моджи приподняла шляпу с лица, и пчела, досаждавшая ей, передумала и ретировалась к ближайшему цветку. Небесная синь стала чуть насыщеннее, а воздух – холоднее. Моджи отряхнула щеку. Я посмотрел на нее и рассудил, что для меня она – загадка. Слишком высокая, глаза маленькие. Лицо темное настолько, что слегка отливает лиловым, но она не красавица в том смысле, в каком, на мой вкус, должны быть красивы темнокожие женщины.

– А знаете, что я знаю про пчел? – сказала она вдруг, ворвавшись в мои мысли. – Название «африканизированные пчелы-убийцы» – расистская брехня. Африканизированные убийцы. Только этого нам и не хватало – чтобы кровожадных подонков называли «африканскими» для краткости. – И потянулась за виноградиной, отломила ее от грозди на тарелке. На Моджи был топ без рукавов, и в вырезе я заметил ее темные округлые груди.

– По всей стране, – сказал я, – пчелы дохнут, а отчего – ученым неизвестно. Я всегда находил пчел непостижимыми. У них есть свои идеи фикс, недоступные человеческому разумению, а теперь пчелы массово вымирают. По-моему, это как-то связано с климатом или пестицидами, а может, первопричина – в генетических мутациях. Каждая третья пчела уже мертва, и этим дело не кончится; процент погибших неуклонно растет. Их так долго, – сказал я, – использовали в качестве машин-медоварок, люди извлекали барыш из их идеи фикс. А теперь они демонстрируют еще и виртуозное умение умирать – умирать от того, что в отряде перепончатокрылых что-то сильно неладно.

Мне кивали, мне улыбались. Лизе-Анн посмотрела на меня не без восхищения, а в глазах моего друга я уловил насмешку. Моджи сказала, что где-то читала об этом явлении, – называется «синдром разрушения пчелиных колоний».

– Оно успело распространиться очень широко, – сказала она, – стало обычным по всей Европе и Северной Америке, дошло даже до Тайваня. И кажется, есть какая-то связь с генно-модифицированной кукурузой, верно?

Мой друг положил голову на колени Лизе-Анн и сказал:

– Звучит как термин из истории империализма – «синдром разрушения колоний»! Среди туземцев зреет смута, Ваше Величество, мы не сможем долго удерживать эти колонии в своей власти.

Лизе-Анн сказала:

– Вы случайно не знаете фильм «Дух улья»? Его снял режиссер по фамилии Эрисе, фильм семидесятых годов. В этом фильме пчелы символизируют не скажу точно что, но в кровавые и тоскливые периоды испанской истории они олицетворяли способность к инакомыслию, другому образу мысли и жизни, который естественнен для пчел, но миру людей тоже не чужд. В этом фильме есть несколько сцен, которые до сих пор задевают меня за живое, правда-правда. Вспоминаю сцены, где отец – у него две маленьких дочки, одну зовут Ана, совсем как девочку, которая только что здесь гуляла… сцены, где отец ведет себя, словно контуженный, или словно он заперт в клетке какого-то воспоминания, о котором не в силах рассказать, вот он и работает на пасеке – больше ничего не делает. Просто потрясающие сцены – без диалогов, без сюжета, но пробирают. Вообще-то, я сама не знаю, к чему это говорю, но, возможно, пчелы восприимчивы, необычайно восприимчивы ко всему негативному в мире людей. Возможно, их объединяет с нами что-то очень важное, что-то, чего мы пока не открыли, а их смерть – своего рода предостережение, они, как канарейки в шахте, чуют стихийное бедствие, которое скоро заметят даже эти туповатые тугодумы – даже мы, люди.

Фильма Эрисе я не видел, но разрушение пчелиных колоний напомнило мне кое о чем другом, и я нашел общее звено с рассказом Лизе-Анн. То, что люди больше не соприкасаются близко с массовой гибелью собратьев, чумой, войной и голодом, – по-моему, нечто новенькое в истории человечества.

– Последние несколько десятилетий, – сказал я друзьям, – когда войны – лишь вспышки ограниченного масштаба, а не всепоглощающий пожар, когда с сельским хозяйством больше не сопряжен первобытный страх перед стихиями, а сезонные вариации погоды перестали предвещать недоедание, – аномальный период в истории человечества. Мы – первые homo sapiens, совершенно не готовые к катастрофам. А между тем в безопасном мире жить опасно. Возьмем для примера этот фортель парашютистов, безобидный и красивый. Мы знаем, что они имели право его проделать: они правы, потому что ценой некоторого риска для себя показали нам кое-что впечатляющее, но полиция обязана круглосуточно обеспечивать нашу безопасность, уполномочена применять оружие для нашей защиты и оберегать нас даже от удовольствий. Я часто думаю о долгом XIX веке [57]: во всех частях света он был беспрерывной кровавой баней, оргией неутомимого смертоубийства, хоть в Пруссии, хоть в Штатах, хоть в Андах, хоть в Западной Африке. Кровопролитие было нормой, и государства ввязывались в войны под самыми ерундовыми предлогами. И так тянулось нескончаемо, с краткими перерывами на перевооружение. Вспомним об эпидемиях, губивших то десять, то двадцать, то даже тридцать процентов населения Европы: недавно я где-то вычитал, что в тридцатых годах XVIII века Лейден за пять лет потерял тридцать пять процентов жителей. Каково жить со знанием, что такое возможно, что вокруг тебя ежедневно мрут люди всех возрастов? В том-то и дело, что нам это невдомек. Причем я это вычитал в подстрочном примечании к статье на совершенно другую тему – то ли про живопись, то ли про мебель.

В том, что семья из семи человек лишилась троих, не было ничего необычного. Ситуация, при которой какая-то болезнь за пять первых лет тысячелетия выкосила три миллиона ньюйоркцев, у нас просто в голове не укладывается. Нам кажется, что это форменная антиутопия; в смысле, такие исторические факты мы обнаруживаем разве что в примечаниях к чему-то более существенному для нас. Мы склонны забывать, что в других городах в другие времена бывало и похуже, что ничто не гарантирует нам иммунитет от всех возможных инфекций, что от мора мы защищены никак не лучше, чем цивилизации прошлых эпох, а вот готовы мы к нему крайне плохо. Даже по нашей манере говорить о тех немногочисленных несчастьях, которые с нами всё-таки стряслись, заметно: запас гипербол мы уже исчерпали.

Я разошелся не на шутку. И только Лизе-Анн, сменив тему, спасла меня от меня же самого. Сказала:

– Но, Джулиус, ты же психиатр. А меня это всегда интриговало. Я явно ненормальная – иначе не жила бы с этим вот персонажем. Оставим в покое пчел, чуму и всё остальное. Расскажи нам про самого чокнутого из тех, кого ты недавно лечил. Спорим, тебе попадаются пациенты с феерическим прибабахом. Или с тебя взяли подписку о неразглашении? Обещаем: мы никому не расскажем.

Я согласился их побаловать и стал рассказывать истории про своих пациентов, про визиты пришельцев и слежку властей, про голоса в стенах, про заговоры родственников. Ужасы психических заболеваний, особенно у параноиков, всегда содержат целый кладезь забавных баек. И теперь я черпал из этого запаса, даже заимствуя некоторых пациентов у коллег, – выдавал их за своих. Друзья смеялись, когда я делился воспоминаниями о том, как пациентка «успешно» заглушила сигналы с других планет: аккуратно заклеила алюминиевой фольгой все окна в квартире, к подошвам туфель прикрепила приемники, искусно сплетенные из скрепок, а во все карманы, даже в карманы пижамы перед отходом ко сну, клала кусочки свинца. Самый выигрышный материал дает параноидальная шизофрения, а люди с этим диагнозом – великолепные рассказчики: ведь они, подобно писателям, строят собственные миры. Если оперировать законами их внутренней реальности, эти миры чрезвычайно логичны и только со стороны кажутся бредом психа.

– А доктора правда называют психов «психами»? – спросила Моджи.

– Безусловно, – сказал я. – Собственно, попадаются психованные на всю голову – так мы и записываем в истории болезни. Я и сам сделал на прошлой неделе запись в таком духе. Агент по продажам, сорока девяти лет: я поговорил с ним несколько минут и, не дослушав, записал: у пациента исполинские тараканы в голове. А еще одному как-то поставил диагноз «безумен, как Мартовский Заяц». Вы бы подивились, услышав, как выражаются доктора, когда их не слышат посторонние!

– Знаете тот магазин недалеко от Трайбеки, – спросила Лизе-Анн, – «Безумное чаепитие», со слоганом «От всех безумцев мы без ума»?

– Нуу, – сказал мой друг, – я знаю одно: я от них и сам определенно без ума. В этом городе вообще полно тронутых – пожалуй, среди ньюйоркцев большинство такие. То есть, на самом деле нет, – добавил он, – шучу. Но, в сущности, каждый просто находит свой способ притереться к жизни, и никто до конца не застрахован от проблем с головой, вот я и говорю: дайте всем свободу самим разбираться со своими тараканами. Версию о сумасшествии используют как предлог для гонений на инакомыслие – всегда использовали. Джулиус, это ты наверняка знаешь досконально: в средневековой Европе существовали плавучие тюрьмы, корабли дураков – шли от порта к порту, забирая всех нежелательных. А из людей, у которых мы бы теперь предположили легкую депрессию, изгоняли бесов. Всё это делалось, чтобы очистить общество от заразных элементов.

Если же говорить о настоящем умопомешательстве, – продолжал мой друг, – а я не буду делать вид, словно его не существует, если говорить о глубинном, интуитивном разладе между объективной реальностью и некой персональной реальностью собственного сочинения, – что ж, в моей семье примеров было хоть отбавляй. Ты говорил о Лейдене – ну-у, моя семья тоже в некотором роде Лейден. Мой отец лишился рассудка и подсел на кокаин. А может, в другом порядке – с кокаина началось. В любом случае, в эту самую минуту он где-то в Южной Каролине, шляется по улицам в поисках порошка. В этом его цель жизни. Учтите: слово «отец» я употребляю в отвлеченном смысле. Этого субъекта я уже четыре года не видел, а лучше бы никогда не видал. Пример номер два: моя мать – шестеро детей от пяти разных мужиков. Тоже своеобразное безумие, верно? Сами посудите: почему бы не остановиться после третьего или четвертого ребенка? У меня есть старший брат – сидит за торговлю дурью. А о дяде Реймонде я вообще молчу. Дядя Рей работал механиком в пригороде Атланты. У него были жена и трое детей. Он был, как говорится, соль земли – никогда не ходил налево, не употреблял наркотики. А потом – мне тогда было одиннадцать – помешался, отчего, одному Богу известно, пошел на задний двор и выстрелил себе в лоб. Его нашла младшая дочка – моя двоюродная сестра Иветта, тогда ей было семь.

Вся компания погрузилась в молчание. Я знал эту историю. Кошмарная обстановка в семье, из которой моему другу пришлось как-то выбираться, чтобы поступить в университет, а потом в аспирантуру, а потом стать младшим преподавателем в университете, входящем в Лигу плюща. Теперь, завершив свой рассказ, он сидел с умиротворенным лицом. На лужайке перед нами, где тени становились всё длиннее, вечерело, свернутые парашюты увозили на машинах Управления по делам парков и зон отдыха. Вероятно, удальцам впаяют обвинения в безрассудном поведении, создающем угрозу для жизни окружающих, и приговорят к штрафу.

– Могу предположить, – сказала после долгой паузы Моджи, – что то, с чем в этой стране были вынуждены сталкиваться и до сих пор сталкиваются черные, – я говорю не о себе и не о Джулиусе, а о таких, как ты, чьи деды и прадеды уже жили здесь… то, с чем вы вынуждены сталкиваться, кого угодно довело бы до умопомрачения. Расистский строй этой страны штампует психов.

– Ох ты, – сказала Лизе-Анн, – не подсказывай ему оправдания!

Мы все не без облегчения рассмеялись. Лизе-Анн моментально располагала к себе. По контрасту с ней меня поразила колючесть Моджи, ее готовность включать защитные механизмы чуть ли не в любую минуту. Рассказывая о своем мужчине – я до сих пор его в глаза не видел, – она требовательно спросила у меня:

– Пытаешься вычислить, черный он или нет?

Я опешил. Заверил ее:

– Нет-нет, меня такие вещи вообще не интересуют.

Это было бы пошлостью – в ее обвинении сквозил намек, что ум у меня пока незрелый. Но я нашел это обвинение прелестным и даже эротичным, и внезапно вообразил нас вместе в эротических обстоятельствах. Между ней и Надеж не было ничего общего; это влечение имело другую валентность. Я даже сомневался, что могу назвать его влечением. Но в настроении, в которое она куталась, как в плащ, было что-то интригующее. Она была прямодушна, высказывалась свободно, в любую минуту рвалась в бой, но всё же оставалось впечатление, что она занимает позицию наблюдателя, зорко следит за людьми и словами.

Когда мы направились к выходу из парка, мой друг и его девушка откололись от нас и поехали на такси в Верхний Манхэттен. Я шел с Моджи по Сентрал-Парк-Уэст. И вновь говорил в основном я. Еще разок попробовал ее разговорить, затронув тему переработки вторсырья. Она отвечала только «да» или «нет», словно прекрасно понимала, что я всего лишь попусту мелю языком, заполняю паузы. Голубь с темным оперением – возможно, тот же, которого мы видели несколькими часами раньше, хотя я не был в этом уверен – передвигался вприпрыжку вдоль каменной стены, огораживающей парк с запада, словно следил за нами, а затем внезапно взлетел и окончательно пропал из виду среди деревьев. Я снова задал вопрос про ее мужчину, изображая интерес.

– Его зовут Джон Массон.

Она ничего не имела о нем сказать. Весенний вечер умалял смысл наших слов, высасывал из нас энергию, и спустя недолгое время оказалось, что мы просто молча идем рядом – только-то. Пару раз я поглядывал на ее лицо – в эти минуты оно казалось крайне сосредоточенным, и совсем некрасивым, и пленительным во всех отношениях. Я находил, что никак не могу разгадать, что у нее на уме. Рядом с нами ворчали басом автомобили – звучали голоса моторов, нетерпеливо работающих поршнями, выхлопные газы вносили нотки угрозы в ароматный мир парка. У входа в метро на 86‑й улице я отпустил ее.

Быть практикующим психиатром – значит, помимо всего прочего, воспринимать мир как пестрый набор разных племен. Рассмотрим подмножество индивидов, более-менее одинаковых в том, какие схемы реальности сложились в их головном мозгу: различия между строением головного мозга в этой группе, группе тех, кто считается нормальными, контрольной группе, включающей большую часть человечества, окажутся мизерными. Психическое здоровье – тайна за семью печатями, но эта группа людей довольно предсказуема, и к ней более-менее применимы уже добытые наукой крупицы знаний о функциях мозга и механизмах химических сигналов. Правое полушарие обрабатывает информацию параллельно, левое – последовательно, и оба более-менее эффективно обмениваются сообщениями через мозолистое тело. Головной мозг как единое целое, уютно разместившись в черепной коробке, неуклонно прогрессирует в выполнении целого спектра поразительно сложных задач, но некоторые другие теперь даются ему хуже. Такова наша картина нормального состояния психики. В житейской практике различия между индивидами обычно преувеличивают – человеку, по немаловажным социальным причинам, нравится думать, будто другие совершенно на него не похожи, – но в действительности для большинства функций мозга различия довольно малы.

А теперь возьмем другую группу индивидов, более отдаленное племя: мозг его представителей имеет существенные химические и физиологические отличия от мозга первой группы. Это душевнобольные. Безумцы, психи; те, у кого шизофрения, невроз навязчивых состояний, паранойя, маниакальное влечение, социопатия, биполярное расстройство, депрессия или какая-то роковая комбинация двух или нескольких вышеперечисленных болезней: все эти люди должны быть вместе, их следует отнести к некой отдельной категории. По крайней мере, так полагаем мы – и эти рациональные соображения стали основой практической психиатрии. Если эти люди серьезно больны, их госпитализируют с их согласия или принудительно, и дают им лекарства, с их согласия или насильно. Но внутри этого племени – вот что меня частенько ошеломляло – различия настолько глубоки, что на самом деле перед нами целый сонм племен, и каждое отличается от прочих не менее выпукло, чем от племени нормальных.

Выполняя свои обязанности в качестве выпускника медицинской школы и ординатора, специализирующегося на психиатрии, я был лицензированным целителем и вел менее нормальных, чем я, к некой воображаемой среднестатистической нормальности. У меня была форменная одежда, диплом, подтверждающий, что я не ряженый, на моей стороне было DSMIV [58]. Моя задача, если сформулировать ее максимально высокопарно, – излечить безумцев. Если я не мог их излечить – а так оказывалось в большинстве случаев, – то изо всех сил помогал им адаптироваться к жизни. С начала до конца учебы в медицинской школе я силился не терять из виду эту благородную цель, мечту, стоявшую за нашей теорией и практикой. Разумеется, этими размышлениями я ни с кем не делился, а один из первых уроков, скоро усвоенных мной в качестве студента-медика, гласил, что целостным видением пациента жертвуют – скорее по привычке, чем по необходимости – ради частных подробностей. Нам прививали недоверие к философии; наши учителя отдавали предпочтение сильнодействующим нейромедиаторам, уловкам психоанализа, хирургическим вмешательствам. Многие профессора пренебрежительно смотрели на холистический подход, и лучшие студенты брали в этом с них пример.

Мы все относились к страданиям своих пациентов очень чутко, но я, насколько могу судить, принадлежал к крайне узкому меньшинству тех, кого неотступно одолевали мысли о душе и опасения, найдется ли душе место среди всех этих скрупулезно выверенных познаний. Интуиция нашептывала мне сомнения и вопросы. После трех лет в ординатуре меры, которыми можно держать болезнь в узде, в большинстве случаев стали для меня нехитрым делом. А ведь поначалу всё озадачивало: бескрайний океан непостижимых познаний, изобилующий опасными проливами и потенциальными подвохами. Но – как мне показалось в одночасье, – я обнаружил, что стал компетентным психиатром. Вдобавок я теперь более четко представлял себе дальнейший путь: куда стоит подавать заявление на стажировку, у кого лучше попросить рекомендацию. Мало-помалу я расстался с идеей посвятить себя науке и практиковать в университетских клиниках, так что мое будущее, вероятно, связано с крупной городской больницей, не входящей в университетскую систему, либо, может статься, с небольшой частной практикой в пригороде. Меня это устраивало: я, в сущности, никогда не испытывал тяги к той конкуренции, без которой не обходится карьера в академическом мире.

В середине апреля наш завкафедрой уволился и занялся частной практикой. Его преемница – пригласили ее со стороны, из Джонса Хопкинса, – Хелена Болт, крупнейший специалист по СДВГ, была человеком сердечным, и работалось с ней намного легче. Ее присутствие изменило жизнь всего отделения. Этой перемене предшествовал скандал: завкафедрой, профессора Грегориадеса, в прошлом году обвинили в том, что он употреблял уничижительное выражение в адрес некоторых пациентов азиатского происхождения. Обвинения не выдвигали ни публично, ни в официальных жалобах, но те, кто обсуждал эту историю, говорили, что свидетели заслуживают доверия. Правда, мало кто из нас дознался, какое конкретное слово он употреблял, если и употреблял, но атмосфера стала тягостной, особенно для горстки американских интернов корейского и китайского происхождения. Обвинения были серьезные и, несомненно, повлияли на решение завкафедрой уйти в частную практику. Когда он уволился, негативная энергетика и мятежные настроения на кафедре отчасти испарились.

Сказать по правде, со мной Грегориадес неизменно был учтив. Он был блестящий ученый, фигура общенационального масштаба, финалист премии Ласкера, член Американской академии искусств и наук, лауреат премии Американской психиатрической ассоциации; профессиональные достижения свидетельствовали, что в нем есть кое-что, контрастирующее с его нравом, кое-что, достойное уважения. В любом случае, меня никогда не коробило, что с людьми он несколько холоден, и первое время я даже подумывал познакомиться с ним поближе, найти способ ему понравиться – из тех соображений, что это потенциально поможет мне в карьере. Эту идею я отбросил, но все же она меня посещала. Высокое положение, громкие имена, хорошие связи – будь я ко всему этому безразличен, вряд ли поступил бы в ординатуру Пресвитерианской больницы. И все же Грегориадес был человеком другого поколения – по крайней мере, так о нем поговаривали. Не очень тонко чувствовал новые нюансы политкорректности. Несомненно, на ситуацию смотрели бы не столь невозмутимо, если бы его обвинили в расистских оскорблениях в адрес чернокожих студентов или студентов-евреев.

Профессор Болт, сменившая его на этом посту, проявляла не просто учтивость, а кое-что получше. Благодаря ей мы, молодые врачи, по-настоящему поняли, что такое практическая медицина, основанная на сопереживании, когда пример подает специалист с двадцатипятилетним стажем работы в университетах и больницах. Список публикаций Болт занимал несколько страниц, в профессии она достигла почти таких же блистательных успехов, как Грегориадес, а вдобавок слыла дельным администратором. Но всего заметнее была ее неподдельная забота о том, как правильно поставить уход за пациентами. Она стремилась строить политику кафедры вокруг того, что можно сделать, чтобы повысить шансы на выздоровление. Вначале изменения казались неуловимыми, но на втором месяце под руководством Болт в ординаторской обсуждалось только то, как изменилась обстановка на кафедре. Изменилась к лучшему. Для меня это было особенно отрадно: ведь даже заканчивая учебу, я не отступался от своих стойких, несколько наивных представлений о правильном психиатрическом лечении: считал, что оно должно быть ограниченным во времени, осмотрительно-нерешительным, максимально добросердечным.

В парке, беседуя с моим другом и остальными об ординатуре, я сделал акцент – контекст обязывал – на комические сценки. Комедия и людские страдания давно идут рука об руку, а сумасшествие – вообще умора, шутить о нем легко. Но я перевидал десятки клинических случаев, которые для таких целей мало годятся, и порой трудно избавиться от чувства, что – шутки в сторону – наш мир и впрямь захлестывает эпидемия печали, полную силу которой пока изведала на себе лишь горстка бедолаг.

Фрейда я читал только ради истин литературного свойства. В конце концов, его слабые места настолько досконально изучены, что в профессиональной психиатрии и столь же широко в массовой культуре усваивают не столько его идеи как таковые, сколько их преломление в выводах критиков: Ганс Юрген Айзенк отчитал Фрейда за подход к психотерапии, Поппер – за научные аспекты, Фридан – за отношение к женщинам. И критика эта, вообще говоря, обоснованная. Итак, я читал Фрейда не глазами профессионала, черпающего идеи для профессионального роста, а так, как читал бы роман или стихи. Его работы – хороший противовес современной практической психиатрии, которой свойственен перекос в сторону фармакологии. Манила меня и аура эпохи: как-никак, попасть на прием к Фрейду стремился даже Малер. Пожалуй, можно утверждать, что Фрейд, даже с поправкой на его чересчур смелые выводы и ошибочные оценки, озарил путь для развития психоанализа – а, не будем забывать, психоанализ изобретен им самим – ярче, чем сумел бы самый педантичный современный психоаналитик.

Его работы о скорби и утрате, как я обнаружил, до сих пор полезны. В «Скорби и меланхолии», а позднее в «Я и Оно» Фрейд выдвинул гипотезу, что в состоянии нормальной скорби человек интериоризирует умершего. Живой вбирает в себя умершего в его целостности – этот процесс Фрейд назвал «интроекцией». Но если скорбь не идет своим чередом, если в этой скорби что-то пошло не так, благотворная интериоризация не начинается. Вместо нее происходит инкорпорация. Умерший занимает только часть выжившего; он отгорожен, заточен в склеп и, находясь в этой камере в зашифрованной форме, тревожит оттуда покой живого. По-моему, этому типу отгораживания соответствует аккуратная черта, которой мы обвели катастрофические события 2001 года. Да, бесспорно, люди проявили беспримерный героизм, хотя со временем выяснилось, что некоторые его аспекты преувеличены. Была также целеустремленная твердость в речах президента, определенно были политические склоки, было и решительное стремление немедля восстановить разрушенное. Но процесс скорби не довели до полного завершения, и в результате город заволокла пелена нервозности.

На фоне этой общей картины контрастно выделялись частные случаи, и было их много: весной я осматривал одного джентльмена преклонного возраста. Мистер Ф. из округа Уэстчестер, восьмидесяти пяти лет, физическое здоровье на редкость хорошее, если не считать катаракты. Несколько месяцев назад родственники предположили, что к нему подкрадывается болезнь Альцгеймера: внимание стало рассеянным, память слабела, и частенько казалось, что он смотрит отсутствующими глазами. Он стал несловоохотлив, а если и поддерживал разговор, то, похоже, интересовался только давними воспоминаниями, причем некоторые путались. И всё же в итоге невролог заключила, что медицина не видит оснований предполагать у него болезнь Альцгеймера; направила его к нам в Милстейн-Билдинг, и ее подозрения подтвердились: мистер Ф. страдал депрессией.

Он был ветераном Второй мировой – военный моряк, участник боевых действий на Тихом океане. Вернулся домой, женился на своей невесте, обзавелся большой семьей – пятеро детей, – и всех вырастили на свою зарплату: он работал на фабрике в Олбани, а жена – то санитаркой, то помощницей учительницы. В 1999 году жена умерла, и через год он переселился к средней дочери; и, живя у нее в Уайт-Плейнс, стал терять аппетит и страдать бессонницей, терять в весе, хандрить и чувствовать, как роятся в голове мысли, которые с трудом описал – по натуре он был замкнут – как попытки не утонуть. Когда он вошел: в кепи с эмблемой, какие носят ветераны войн, в синей ветровке, – вид у него был отрешенный, словно у тех, кто, нечаянно защелкнув замок, оказался взаперти внутри своей печали.

Я видел его всего два раза (его перенаправили на психотерапию), но помню, как после второго сеанса – к тому времени я собрал почти всеобъемлющую историю его болезни – объяснял ему нюансы действия разных препаратов. Говорил, что в первый месяц он вряд ли заметит улучшения настроения, и тут он прервал меня, учтиво подняв руку. Я умолк на полуслове, и мистер Ф. сказал с внезапным умилением в голосе: «Доктор, я только хочу вам сказать, как горжусь тем, что пришел сюда и увидел черного юношу – вас – в белом халате, потому что нам всегда жилось нелегко и никто никогда ничего не давал нам просто так, пока мы не добивались этого с боем».

18

У перехода на 124‑й мне попались двое парней лет двадцати с небольшим, и, пока все мы переходили улицу, вокруг меня кружились обрывки их разговора.

– Ваще лох, а? – сказал один.

– Лох, йоу, – сказал другой, – я думал, ты этого ниггу знаешь.

– Не пизди, – сказал первый, – не знаю я этого уёбка.

Они кивнули мне, а я им, а потом они повернули направо, в южном направлении, и удалились. Шли легкой походкой, словно бы не затрачивая сил, вальяжно – на манер спортсменов, – и я на миг подивился их феерическому сквернословию, а потом начисто про них забыл.

Минут через десять, выйдя на узкую улицу на возвышенности над парком «Морнингсайд» (подальше эта улица становится Морнингсайд-драйвом в строгом смысле слова), я заметил впереди, в сумраке, какое-то внезапное движение. Вздрогнул – безосновательно, а потом заулыбался и успокоился, разглядев, кто там: двое парней, это им я недавно кивнул. Они не улыбнулись в ответ, но ринулись ко мне, и каждый их шаг казался скрупулезно рассчитанным, энергоемким. Разминулись со мной: один прошел слева, другой справа, не разговаривая между собой и словно меня не замечая. Казалось, оба были заняты своими мыслями. Несколькими минутами раньше, смекнул я, мы установили контакт лишь на самом зыбком уровне: переглядывание незнакомых людей на перекрестке, обоюдный уважительный жест на основании того, что все мы молодые, темнокожие и мужского пола; иными словами, на основании того, что мы – «братья». Такими взглядами обменивались темнокожие мужчины повсюду в городе каждую минуту, день-деньской: мгновенная солидарность, вплетенная в ткань повседневных забот каждого из них, кивок, улыбка или лаконичное приветствие. Скромный способ выразить: я тоже знаю, каково тебе здесь приходится. Они уже прошли мимо меня, отчего-то не пожелав повторить этот секундный жест.

День догорал, и почти всю улицу скрывала тень. Они вряд ли узнали бы меня вновь, даже на ярком свету. Тем не менее я насторожился. И, не додумав мысль о своей настороженности, ощутил первый удар – в плечо. Второй, посильнее, пришелся ниже спины, и мои ноги подломились, как тростинки. Я упал на землю. Не помню: то ли вскрикнул, то ли разинул рот, но не смог выдавить из себя ни звука. Меня стали пинать куда попало: по щиколоткам, по спине, по локтям – проворный, загодя спланированный балет. Я завопил, умоляя их перестать, понять, что они бьют лежачего. А потом утратил желание говорить что бы то ни было, терпел побои безмолвно. Способность чувствовать боль отключилась, но ее место заняло предчувствие того, как тяжко будет немного погодя, как назавтра всё станет ныть: и тело, и душа. Голова опустела, за исключением этой единственной мысли – мысли, от которой набегали жгучие слезы: эта перспектива казалась еще более мучительной, чем побои. Мы находим удобным описывать время, словно нечто материальное: мол, «теряем» время, «тратим» время. Но когда я там валялся, время стало материальным в престранном новом смысле: фрагментированное, раздерганное на бессвязные пучки, оно заодно растекалось, словно его кто-то расплескал, словно клякса.

Страха смерти не было. Что-то отчетливо подсказывало, что убивать меня они не собираются. В их рукоприкладстве сквозила некая беззаботность, и, хотя стволами они не размахивали и пояснений не давали, я понимал: они себя контролируют. Меня избивали, но не жестоко – определенно не настолько жестоко, как могли бы избить со зла. Вопреки первому впечатлению, «их» было не двое: к ним присоединился третий, и слышался смех – беззаботный, вперемешку с нецензурной бранью. Сфокусировав взгляд, я увидел – или, возможно, получил впечатление, – что они гораздо младше, чем я предположил в первый момент, – лет пятнадцати максимум. А слова – бойкие, торчащие острыми шипами из их смеха – казались несколько дистанцированными от происходящего, словно мальчишки обращались к кому-то другому, словно этот случай ничем не отличался от всех прочих, когда до меня доносились эти слова; слова эти никогда не были враждебными, никогда не звучали в мой адрес, оставались такими же безобидными, как в миг, когда их предвестье прозвучало на пешеходном переходе. Теперь их произносили с намерением унизить, и я старался от них увернуться. Загораживался, вскинув руку, еще и от брани, а тем временем на меня снова и снова – правда, уже реже – сыпались удары. Мальчишки смеялись без умолку, а один напоследок наступил на мою руку еще разок, особенно сильно. Перед глазами потемнело. Они умчались стремглав, их баскетбольные кроссовки глухо, с тихим писком, колотили по асфальту.

Они умчались, и время восстановило прежнюю форму. Они забрали у меня телефон и бумажник. Я сидел на асфальте молча, в растерянности, думая, что могло быть и хуже, а заодно думая, что избежать случившегося никак не смог бы. Надо мной, в квартирах, зажигали вечерний свет, а свет в небе еще не вполне погас; наступающая ночь мешкала между дневным освещением и электрическим; свет, льющийся из видных мне, но недоступных недр домов, как бы заверял: жизнь продолжается. Люди возвращались домой с работы, или готовили ужин, или завершали последние обрывки дневных дел. Люди; но на улице – никого, только ветер-суховей продирался сквозь вереницу деревьев. Я сидел на улице, заглядывая в канаву, заросшую крапивой. Замысловатость сорняков потрясала.

Могло быть и хуже: эта мысль бесила, эта мысль была полна фальши, ведь то, что случилось, и есть «хуже – хуже, чем безопасность и непоруганное тело. Затем накатилась боль, физическая боль, словно температура воздуха внезапно повысилась, по всему телу расползся сухой жар. Из глаз потекли слезы. Дышать было больно. Я заподозрил у себя перелом одного или двух ребер, но в итоге подозрения не подтвердились. Костяшки пальцев левой руки облеплены песком и кровью, на левой ладони – царапина, пересекающая запястье; этой рукой я загораживал голову, когда лежал на асфальте в позе эмбриона, прижав колени к груди, втянув голову в плечи. Во рту всё онемело, словно после визита к зубному. «Это не мой рот», – подумал я, ощупывая языком полость рта – непослушного, чуждого, безобразного рта.

Я кого-то увидел – наконец-то – на дальнем перекрестке. Нет, не на самом дальнем – в двух кварталах. Человек был щуплый, медлительный, похожий на подступающее воспоминание. Я встал на ноги, отряхнул одежду и зашагал, слегка хромая, скрипя зубами, чувствуя, как расплывается по лицу уродство. Но этот человек купился на мою маскировку. Старик, одетый в комбинезон. Прошел мимо и не заметил или из безразличия предпочел не заметить, что меня только что избили.

Возвращаясь пешком, я по возможности держался в тени. Идти было недалеко. Мальчишки растворились в парке и теперь, вероятно, уже далеко, где-то в дебрях Гарлема. В вестибюле нашего дома никого не было, лифт оказался свободен. Я вошел в свою квартиру и долго стоял перед зеркалом в ванной. Дотронулся до подбородка, осторожно провел пальцем снизу вверх по щеке. Лицо болело, распухало, яростно лиловело. Я снял одежду: сначала испачканное черное пальто, потом незапятнанную, измятую зеленовато-голубую рубашку. Рубашку – я ее надевал редко – подарила Надеж. Здравомыслие вернулось: надо промыть раны (я рассудил, что в больницу обращаться необязательно) и заявить в полицию. А еще мои кредитные карты: насчет них позвонить в первую очередь, свести к минимуму финансовый урон. А потом уже в полицию кампуса: полицейские вывесят у лифта объявление (так уже было много раз, во всех предыдущих случаях, когда жертвой был не я), что в нашем районе недавно совершено нападение, подозреваемые: пол – мужской, цвет кожи – черный, возраст – молодежь, рост – средний, телосложение – среднее.

Я открыл окно и выглянул. Уже совсем стемнело, и небо было угольно-серым, а ближе к уровню земли тьму разрубали лучи далеких галогенных фонарей. Здания на другой стороне улицы представляли собой многоквартирные дома, населенные в основном студентами и преподавателями нескольких учебных заведений неподалеку: Педагогического колледжа, Объединенной теологической семинарии, Еврейской теологической семинарии и Юридической школы Колумбийского университета. В одной из квартир, почти вровень с моей по высоте, сидела лицом к стене молодая женщина. Она была в шали и раз за разом склоняла голову – молилась, «давен» [59], в желтом свете торшера. Несколькими этажами выше, на плоской крыше здания, большая труба изрыгала широкий столб серого дыма. Дым походил на замедленный взрыв, беззвучный, вздымающийся волнами, его края перетекали в более насыщенный мрак небосвода. В моей же квартире было темно. Я еще раньше заварил себе чаю и теперь пил его, наблюдая, как молится женщина. «Другие – не такие, как мы, – мысленно сказал я себе, – их формальности отличаются от наших». Но я тоже молился, я был бы рад сидеть лицом к стене и давен, если бы мне досталось именно это. Молитва, как я давно для себя заключил, никоим образом не обещание, не способ получить от жизни то, чего хочешь; она – всего лишь практика присутствия и только, терапия путем того, что присутствуешь в мире, даешь имена заветным желаниям – как вполне сформированным, так и доселе аморфным.

Миновало всего два часа. Я содрогался от шока, всё еще мысленно изумлялся внезапности случившегося; но в каком-то смысле оно уже казалось мне чем-то типа потасовки на школьном дворе. Пережил ли я мимолетно то краткое мгновение, когда, словно старик, которому смерть отрадна, смирялся с очередным, а затем и с последующим ударом? Нет, такого не было. Я разве что страшился боли и боготворил состояние, когда ничего не болит. «Как я только мог упустить самое главное в жизни?!» – подумал я тогда, валяясь в грязи. Как я мог не сознавать всеми клеточками мозга, как замечательно оставаться невредимым?

И тут нахлынули, торопясь застолбить место в мозгу, все речевые клише, способные преуменьшить важность нападения. Ничего, бывает, рано или поздно всё равно стряслось бы, тебе, считай, еще повезло, и – ну, естественно – могло быть и хуже… и какой комок желчи подступил к горлу при этих мыслях. «Три дня отпуска за свой счет – вполне достаточно на восстановление душевного равновесия, – подумал я, – и смотри, рассказывай всем без утайки, что заставило тебя взять этот отпуск, некоторое время не показываться на глаза». А пока придется обратиться к моему другу – нужна помощь с кое-какими практическими вопросами. Он, по крайней мере, не станет делать из мухи слона, преувеличивая значение происшествия.

Я выслушивал рассказы других об ограблениях. У коллеги из «скорой» вырвали сумочку. Одному медбрату – интеллигентному здоровяку, американцу португальского происхождения – сломали челюсть члены уличной банды, причем ни бумажник, ни часы, ни золотую цепочку не тронули – отняли только айпод. Хирург, зашивая его лицо, наложил семнадцать швов. В этом городе рукоприкладство из спортивного интереса – далеко не странность; но теперь вот… я. Я промыл раны на плечах, руках и ногах – по большей части ссадины, много, но небольшие, заживут быстро. Больше всего меня тревожили обезображенный рот и кисть руки. Пока я рассматривал синяки, нагрянуло, стуча копытами, стадо мыслей: «Почему то же самое крепкое тело так часто торопилось уйти от влюбленных в него?»

Женщина перестала молиться. Пригладила пальцами светло-русые волосы и стянула с плеч талит, на миг замешкавшись – точно припоминая что-то позабытое. А потом свернула талит и выключила лампу.

Девушка держалась неуверенно, глубоко задумывалась перед тем, как выговорить каждое слово. Сидевший рядом мужчина – она поглядывала на него, дожидаясь подтверждений или возражений – качал головой и поправлял ее. «Нет, это Всемирная организация здравоохранения. Попробуйте еще раз: видите? Вот „Всемирная“. „Торговая“. „Организация“. Да, это „торговая“. Помните, как будет „торговая“»?

Он показал на листок, выстучал на нем аккорд двумя пальцами. Она долго размышляла, а затем дала на китайском другой ответ, на слух почти неотличимый от первого. Этот ответ понравился мужчине больше, и он спросил: «Не хотите ли повторить весь список с начала?» Я сидел за маленьким столиком, один, пил кофе, вылавливал звуки их разговора из общей фуги голосов в закусочной. Они сидели у стойки напротив моего столика, пили кока-колу. Ученица была азиатка. Ее лицо пересекала по горизонтали черная, как смоль, челка; ученица перекладывала с ладони на ладонь карточки со словами – места себе не находила. Учитель, ненамного старше нее, был светловолосый, в спортивном костюме.

Я притворился, что смотрю в окно. Тени были длинные, свет – желтоватый, а на тротуаре обнимались две женщины на шпильках, с большими хозяйственными сумками. Блондин и ученица беседовали, словно влюбленные, чей роман завязался недавно: распределение ролей уже сложилось, но определенная чинность пока сохраняется. Ученица время от времени смеялась, а он исправлял ее произношение. Похоже, ей было нелегко выудить из памяти скудные познания в китайском. Она что-то искала глазами, не сознавая, что это заметно со стороны. Мужчина держался более скованно. Сознавал несоответствие своей внешности и работы, сознавал, что занимается этой работой прилюдно. И как бы предъявлял миру верительные грамоты – обращался не только к девушке, но и ко всем окружающим, которые могли бы недоверчиво вытаращиться, уставиться на белого мужчину, обучающего азиатку китайскому языку. В его голосе звучало легкое самодовольство. Он еще раз повторил словосочетания вслух и, быстро подняв глаза, перехватил мой взгляд в стеклянной витрине закусочной.

Закусочная находилась на Бродвее между Дуэйнстрит и Ридстрит, недалеко от станции метро «Бруклинский мост – Мэрия», окнами на тихий по меркам Нижнего Манхэттена парк. В то утро он кишел офисными работниками, садовниками и случайно забредшими туристами, но гул голосов редко перерастал в гвалт. Люди, поднявшись по лестницам, выходили из метро и направлялись на работу; а те, кто трудится в раннюю смену, сейчас уже в парке – первый на дню перерыв на кофе. Над входом в кафе моталась выключенная неоновая вывеска: COMIDA LATINA, а внутри сотрудники отмывали мармиты с паровым подогревом. Их скоро наполнят желтым рисом, жареными плантанами, лапшой чоумейн, свиной грудинкой в соусе барбекю и различными блюдами доминиканской, пуэрториканской и китайской кухни, которые в таких заведениях подают в час пик на ланч. Закусочная была небольшая, но, сразу видно, процветала – несомненно, благодаря тому, что со всех сторон ее окружали гигантские здания, куда ежедневно текли рекой неисчислимые чиновники.

Прошло уже две недели, и всё остальное зажило. Состояние рта не потребовало вмешательства врачей. Но кисть левой руки меня беспокоила. То, что ощущалось как небольшой синяк, теперь представлялось чем-то вроде ушиба кости – нажимать на дверную ручку или приподнимать полную чашку кофе было больно. В основном я держал руку в кармане пальто. На другой стороне улицы, перед самым громадным из федеральных административных зданий, выстроилась очередь, вьющаяся, как змея. В будни спозаранку никто не стоит в очереди в федеральное учреждение, если ему туда не нужно позарез. Выйдя из закусочной, я увидел, что это, похоже, толпа потенциальных иммигрантов; альтернативным вариантом была бы толпа потенциальных присяжных заседателей: в таких зданиях – одно из двух. В воздухе висело нервозное предвкушение, осязаемо чувствовалось, что люди стараются продемонстрировать готовность к предстоящим допросам.

Я пересек улицу, чтобы прогуляться прямо вдоль очереди. Группа бангладешцев: крошечная седовласая мать семейства в шальвар-камиз, молодой мужчина в шерстяном пальто и коричневых брюках, молодая женщина в юбке до щиколоток, тепло закутанные маленькие дети – и все, похоже, в очередной раз проверяли, в порядке ли у них бумаги. Мне показалось, что в очереди необычайно много пар смешанной расы. Одна пара состояла, по моим догадкам, из афроамериканки и вьетнамца. Охранники, судя по их форменной одежде, работали во всё той же «Уэкенхат» – той самой частной фирме-подрядчике, которая стерегла иммигрантов в центре временного содержания в Куинсе. Когда подходила очередь очередной семьи, надеющейся на лучшее, всем приказывали снять украшения, обувь и ремни, вынуть из карманов ключи и монеты; так страх властей перед терроризмом аккомпанировал, словно басовая партия, тайному страху перед тем, что, когда ты поднимешься наверх, чиновник иммиграционной службы взвесит тебя на весах и найдет слишком легким.

С места, где я стоял, открывался вид на массивное здание AT&T Long Lines  [60] на Чёрчстрит позади закусочной. Башня без окон, вознесшаяся до небес циклопическая бетонная плита, и только несколько вентиляционных отверстий, напоминавших перископы, подсказывали, что перед тобой архитектурное сооружение, а не сплошной блок, отштампованный какой-то исполинской машиной. Каждый этаж был как минимум вдвое выше, чем в стандартных офисных зданиях, так что в башне, при всей ее грозности, было лишь двадцать девять этажей. Милитаристский стиль «Лонг лайнс» подчеркивают массивные углы и продолговатые шахты, ни дать ни взять – главная башня сторожевого замка, к которой притулились по бокам надвратные башенки (в шахтах спрятаны лифты, воздуховоды и канализация). Я нафантазировал, что немногочисленные работники, обслуживающие это здание, спустя несколько лет наверняка превращаются в кротов: их циркадные ритмы идут вразнос, а кожа от депигментации становится совершенно прозрачной. «Лонг лайнс» – я всё глазел и глазел на него, словно в завороженном трансе, – если и на что похоже, так на памятник или стелу.

От мыслей меня пробудил голос охранника: «Здесь нельзя стоять, проходите, не задерживайтесь, сэр». Я прошел, не задерживаясь, дальше и оказался у устья переулка. Очередь тянулась до этой точки, до дальнего угла здания. Неподалеку еще один человек, с виду дворник, пришел на выручку семье – матери с двумя детьми, судя по внешности, латиноамериканцам: они, видимо, спрашивали дорогу. Пытаясь понять их вопросы, он повторил за матерью, так, как она выговаривала это слово: «пассипорт». «Паспорт». У старшего из ее мальчиков только-только пробивался на подбородке первый, непослушный пушок. Судя по лицу, мальчик скучал – а может, испытывал неловкость. Там, где топтались первые в очереди, из стеклянных дверей выбежала молодая женщина и бросилась к целой группе ожидающих – обнимала их и плакала. Вместе с ней вышел молодой мужчина – вероятно, муж, а те, кто дожидался их снаружи, просияли, положили друг другу руки на плечи, триумфально «дали пять» друг другу. Одна немолодая женщина расплакалась, а молодая сказала во всеуслышание: «Теперь вы видите, от кого у меня эта привычка, – от мамы». Другие люди в очереди, надеясь на такую же удачу и, возможно, вконец разнервничавшись от чужих проявлений душевного облегчения и, может статься, смущаясь из-за всей этой бури эмоций, глазели, отводили глаза и снова глазели. Дворник, стоявший неподалеку от меня, улыбнулся, покачал головой и объяснил семье латиноамериканцев, как пройти в паспортный отдел.

Посреди переулка был небольшой островок безопасности, а напротив него, в окружении гигантских офисных зданий, – поросший травой клочок земли. Я и внимания бы не обратил, если бы не заметил посреди участка нечто прелюбопытной формы: скульптура или архитектура, сразу не поймешь. Надпись на памятнике – а это оказался памятник – извещала, что передо мной мемориал на месте кладбища, где хоронили африканцев. В наше время этот крошечный участок оставили незастроенным, чтобы он указывал, что находилось здесь раньше, но в XVII–XVIII веках кладбище было обширное, площадью приблизительно шесть акров, простиралось на север до нынешней Дуэйнстрит, а на юг – до нынешнего парка «Сити-Холл». Вдоль Чемберс-стрит и в самом парке даже в наше время частенько обнаруживают человеческие останки. Но почти всё кладбище теперь погребено под офисными зданиями, магазинами, улицами, закусочными, аптеками – всем этим неумолчным гулом банальной коммерции и административно-управленческой деятельности.

В эту землю опускали тела чернокожих – было их не меньше пятнадцати тысяч или все двадцать, в большинстве своем рабы, – но затем участок застроили, и жители города позабыли, что тут было кладбище. Земля перешла в частную и в муниципальную собственность. Увиденный мной монумент спроектировал некий гаитянский художник, но рассмотреть памятник поближе я не смог: посторонним вход воспрещен на время реконструкции, – выяснил я, прочтя табличку, – идут приготовления к летнему туристическому сезону. Стоя на зеленой траве, под ярким солнцем, в тени правительственных и торговых кварталов, в нескольких ярдах от памятника, огороженного лентами, я не имел способа дознаться, кто они были – люди, чьи мертвые тела погребали здесь с девяностых годов XVII века вплоть до 1795 года, эти люди, упокоившиеся прямо у меня под ногами. Значит, здесь, за тогдашней городской чертой, севернее Уоллстрит – то есть в тогдашнем понимании, вне цивилизованного мира – черным дозволяли хоронить их мертвецов. А впоследствии мертвецы вернулись – в 1991‑м, когда на стройке на углу Бродвея и Дуэйн экскаватор извлек из недр человеческие останки. Их хоронили в белых саванах. Почти все найденные гробы – около четырех сотен – лежали изголовьем к востоку.

Препирательствами вокруг устройства мемориала я не заинтересовался. Шансы на то, что шесть акров фешенебельной недвижимости на Нижнем Манхэттене сровняют с землей и вернут им сакральный статус, определенно равны нулю. В это теплое утро я окунулся в отголоски существовавшего в Нью-Йорке рабства, долетевшие за несколько столетий. Тела, эксгумированные на Негритянском кладбище, как оно в свое время называлось, и в других похожих местах в приморской части на востоке острова, несли на себе следы мучений: травм от ударов тупыми предметами, тяжких телесных повреждений. У многих скелетов переломы костей – улики прижизненных мытарств. Болезни тоже были обычным явлением: сифилис, рахит, артрит. В складках надгробных покровов иногда находили раковины, бусы и полированные камни, и ученые нашли связь с африканскими религиями, обрядами, которые, возможно, бережно сохранили, принесли из Конго или с побережья Западной Африки – из краев, где столько людей схватили и продали в рабство. Оказалось, одного покойника положили в гроб в форме британского морского офицера. А некоторых мертвецов откопали с монетами на глазах.

В восьмидесятых годах XVIII века чернокожие, отпущенные на волю, подали петицию в защиту своих мертвых. За телами чернокожих часто охотились похитители трупов, поставлявшие их хирургам и анатомам. Авторы петиции – их душевная боль чувствуется в языке, которым она написана, – жалуются на тех, кто под покровом ночной тьмы «откапывает мертвые тела друзей и родственников просителей, уносит сии тела, не проявляя уважения ни к возрасту, ни к полу, кромсает, движимый праздным любопытством, их плоть, а затем выбрасывает останки на поживу диким зверям и птицам». Местная администрация признала жалобу справедливой, и в 1789 году в городе Нью-Йорк был принят «Закон об анатомии». Отныне в целях хирургической анатомии полагалось использовать – так, как уже обстояло дело в Европе, – исключительно тела казненных преступников: убийц, поджигателей и грабителей. К смертному приговору преступникам «Закон об анатомии» добавил искупление содеянного, приносящее пользу медицине; а погребенные тела чернокожих, не совершивших ничего дурного, оставил покоиться в мире и небрежении. Как же трудно, глядя из двадцать первого века, в полной мере поверить, что эти люди, обреченные на столь тяжелую жизнь, были самыми взаправдашними людьми, такими же сложными и многогранными натурами, как мы с вами, что они любили удовольствия, старались избежать страданий, были привязаны к родным! Сколько раз в жизнь каждого из них врывалась смерть, унося мужа или жену, отца или мать, брата или сестру, дитя, дальнего родственника, возлюбленного? И всё же Негритянское кладбище не было братской могилой: каждое тело погребали отдельно в соответствии с теми обрядами, которые чернокожие могли беспрепятственно отправлять за городской чертой.

На островке безопасности около памятника никто не дежурил. Я перешагнул через ленту, ступил на участок, поросший травой. Наклонился, поднял с травы камушек, и при этом движении левую ладонь пронзила боль.

19

В мае 1989 года мне понадобилась одежда для церемонии похорон отца. Поскольку в те дни эта задача, как и многие другие несложные дела, ставила мою мать в тупик, моя тетя Тину, сестра отца, взяла на себя заботу чуть ли не обо всех обрядах и практических вопросов. За несколько недель до похорон она повезла меня к портному в район Аджегунле – бескрайние трущобы с ржавыми крышами и сточными канавами, где все дети живут в нищете, а некоторые заметно истощены. Эти дети таращились на нас, когда мы с тетей вылезли из тетиной машины: в их глазах мы олицетворяли невообразимое богатство и привилегии, а моя «белизна» только усиливала впечатление. Но местные портные, похоже, свое дело знали: в ателье, хотя его освещал только дневной свет, было чисто, пахло синим мелом. На полу лежали образцы голландских восковых набивных тканей [61] – полуматовые квадраты крикливых оттенков, нарушавшие монотонность глянцевитого серого бетона, – а портной говорил мне льстивые слова, пока, прытко развернув сантиметр, снимал мерку: казалось, нет ничего естественнее, чем хвалить человека за длину шагового шва его брюк или ширину его плеч. Возможно, он пытался меня утешить – ведь вначале он пошушукался с тетей, известившей его о цели нашего визита. Он громко диктовал помощнику таинственные числа, числа, которые впоследствии трансмутировались в одежду: для похорон предназначались белая рубашка и темный костюм, для поминального застолья – буба и сокото [62] из сотканной вручную, окрашенной в цвет индиго материи.

Невзирая на обстоятельства, находиться в ателье было приятно. Мне понравилось, как пахнет новехонькая ткань, а интимное чудо снимания мерок было для меня явлением того же порядка, что и ощущения от стрижки в парикмахерской, или от того, что к твоему горлу ласково жмется теплая ладонь доктора, измеряющего тебе температуру. Всё это те редкие случаи, когда ты допускал постороннего в свое личное пространство. Ты доверял его предполагаемому профессионализму и предвкушал, что таинственные манипуляции постороннего увенчаются успехом. Портной утешил меня уже тем, что в такой день делал свое дело.

Похороны состоялись после полудня в солнечную погоду – не дождливым утром, не в жуткое ненастье, то есть, предполагаю, оказались не такими, какими я ожидал – и даже сейчас ожидаю – видеть похороны. Теперь я припоминаю, что Малеру – а его предали земле в Гринзинге в 1911‑м, – устроили тихие, без посторонних, похороны, как он и желал: никаких речей над могилой, никаких чтений религиозных текстов, никаких цветистых стихов на надгробии – только имя: Густав Малер. И, как по заказу, с самого начала похорон лил дождь, продолжавшийся, по словам Бруно Вальтера, пока тело не зарыли: только тогда выглянуло солнце.

Отца хоронили в редкостно знойный день, абсолютно не похоронный. Новая одежда – вовсе не черная, а темно-синяя – была мне тесновата, особенно воротник, и на жаре под открытым небом доставляла двойное неудобство. На кладбище Атан собралась большая толпа, толпа печалилась, но оказалась столь многочисленной, что к скорби примешалось смутное ощущение праздника. Кажется, среди присутствующих было много друзей и деловых партнеров моего деда, энергичного политика. Многие приехали аж из Иджебу-Ифе и других городов штата Огун, в знак почтения к деду: он на тот момент не занимал официальных политических постов, но в семидесятых был в администрации штата уполномоченным по каким-то там делам и всё еще слыл «воротилой», влиятельным человеком.

По части смерти мой личный опыт был скудным, более чем скудным. Все, кого я хорошо знал, на тот момент были живы. Но, пока в тот день хоронили моего отца, я думал о еще одном человеке, который умер – ну, или вряд ли выжил. О девочке, которая, как мне показалось, была примерно моих лет. Я сидел на переднем сиденье – ехал в школу, когда наш шофер эту девочку сбил. Дело было в бедняцком районе – вероятно, в том, где она и жила, или в соседнем, если в тот миг она направлялась в школу. Девочка лет восьми-девяти, в школьной форме, запомнившейся мне отчетливо: в светло-зеленом, цвета лайма, платье. Прекрасно помню, что мы видели, как в пробке она один раз перешла дорогу перед нашей машиной, – худенькая такая, но не болезненно-худая, просто голенастая. Потом она попыталась перейти дорогу еще раз, и мы ее сбили. Положение – наше положение – на минуту стало небезопасным: сбежались мужчины, местные жители. Шофера выволокли из машины после того, как он в растерянности просидел несколько минут за рулем, и поначалу казалось, что избиения не миновать. Но затем – возможно, смекнув, что ситуация серьезная, – он приосанился, велел всем расступиться, подхватил девочку на руки, уложил на заднее сиденье. Она была в сознании, но молчала – как будто немая. Мы отвезли ее в ближайшую больницу, лихачили так, что подвернись нам на пути другой ребенок, мы бы и его сбили. Шофер весь вспотел, хотя утро было прохладное, дул харматтан [63]. Больница представляла собой жилой дом – либо ее недавно перестроили из жилого дома; на тротуаре перед входом торчал неоновый крест. К тому времени девочка уже лишилась чувств, и у меня сложилось впечатление, отчетливое, до сих пор не могу его объяснить, – впечатление, что она не просто спит, не в коме, а умерла. Страшно взволнованный шофер понес ее на руках в больницу. «Спасите меня, пожалуйста!» – умолял он, помнится, медсестер, выбежавшим навстречу. Я остался в машине. Насколько я помню, ожидание было недолгим – наверно, минут двадцать, – а затем появился шофер, очень мрачный, и мы в полном молчании продолжили путь к школе.

Я не думал о той маленькой девочке ни остаток того дня, ни на следующий день, ни когда-либо впоследствии. Не разговаривал о ней ни с родителями, ни с кем бы то ни было. Шофер тоже не упоминал об этом эпизоде. Мысли о девочке вернулись только спустя четыре или пять лет, на похоронах моего отца, у могилы, пока священник читал молитвы над его гробом, а я предался отвлеченным размышлениям о смерти. К тому времени мне казалось, что маленькая девочка в светло-зеленой школьной форме, умершая в одно прохладное утро, похоронное утро, как бы приснилась мне во сне или промелькнула в истории, услышанной мной от кого-то другого.

После похорон состоялось застолье у нас дома. Не то многолюдное, жизнерадостное застолье, которое могло бы состояться, умри мой отец в семьдесят пять лет, но и не беспросветно-угрюмый обряд поджаривания акары [64], который устроили бы, умри он в сорок. Мой отец умер сорока девяти лет и во всем, что действительно важно, достиг успеха: блестящая карьера инженера, жена и сын, добротный дом. Итак, застолье устроили во славу прожитой им жизни и приготовили обед для нескольких десятков членов семьи, а также близких друзей, коллег, прихожан церкви, куда он ходил, и соседей, но цветовая гамма была невеселая, обошлись без живой музыки, спиртное не подавали. Люди сидели в гостиной и во дворе дома, под взятым напрокат тентом.

Некоторые гости пришли с маленькими детьми, и те со смехом бегали вокруг столов, пока взрослые разговаривали вполголоса и выражали соболезнования. Память меня подводит, но, кажется, мать почти всё время сидела в своей комнате в одиночестве, а гостей принимали в основном дед, бабушка, дядя и тетя. «Тебе тоже отведена определенная роль», – сказала мне тетя, и это значило, что я тоже должен оставаться в душной гостиной, изнывать в бубе и сокото, сшитых из колючей материи, и обходиться как можно учтивее с многочисленными стариками и старухами, уверявшими, что я их, конечно же, узнал, с многочисленными стариками и старухами, которые, пытаясь утешить сиротку, выдумывали какие-то узы между нами, едва ли подкрепленные фактами и после церемонии не возымевшие никакого неподдельного продолжения. От многих из них я снова и снова слышал сентенции, что я должен заботиться о матери, что теперь я – мужчина в доме, и эти фразы даже тогда показались мне банальными до нелепости.

Дети – в тот день с ними почему-то не было никакого сладу – всё больше распускались, а когда, заигравшись в салочки, один ребенок, взмахнув рукой, случайно опрокинул на бетонный пол полное блюдо джолофа [65], еще трое малышей неудержимо захохотали. Никакое шиканье, никакие угрозы на них не действовали, и их смех, воспарив к потолку, журчал над скорбным сборищем, к немалому смущению их рассерженных родителей. Пару раз смех затихал, но затем кто-то из детей снова прыскал, а остальные трое, не в силах удержаться, подхватывали, и их резкий, волнообразный гогот затянулся надолго. Кому-то из слуг велели увести их на задворки, но и оттуда до нас еще минут пять, не меньше, доносилось их похохатывание – в них точно бесы вселились. Это происшествие заметно покоробило взрослых гостей, зато меня позабавило, и даже теперь, когда я думаю о событиях того дня, то все равно, хотя они подернуты горестной мглой, невольно благодарю ребятишек – а старшему из них не было и восьми, – за то, что в скоротечном приступе веселья они проветрили комнату, из которой чуть-чуть не высосали воздух погребальные обряды.

На момент похорон отца мне было четырнадцать – уже не ребенок. Воспоминания о том дне ненадежны, ведь это было публичное мероприятие, а значит, подчинялось интересам других людей. Но смерть отца публичной не была: кровать, на которой он лежал, всерьез называли «смертным ложем» (в ту минуту я поразился, ведь раньше мне казалось, что это чисто образное выражение). Но именно похороны я вспоминал больше, чем смерть. Только у открытой могилы меня накрыло это абсурдное ощущение завершенности, догадка, что он не выздоровеет, не вернется спустя несколько месяцев: ощущение, опустошившее меня. И, меж тем как я предавался возвышенным мыслям, приличествующим мальчику, который вот-вот станет мужчиной, меж тем я пестовал в себе стоицизм и решимость преодолеть горе, как подобает настоящему человеку, я заодно уступал и более ребяческим инстинктам: вот почему в мои воспоминания о том, что происходило у вырытой могилы, в фильм, крутившийся перед моим мысленным взором, пока над телом отца читали молитвы, просочились вурдалаки и зомби из «Триллера» Майкла Джексона.

Впоследствии именно дату похорон, а не смерти отца я отмечал как годовщину. Именно о первой из этих дат я почти всякий раз припоминал вовремя, и 9 мая текущего года в метро, в вагоне «единички», по пути на работу меня осенило, что он покоится в земле ровно восемнадцать лет. За истекший период я затейливо оформил воспоминание о том дне, объединив не с другими похоронами – с тех пор я присутствовал лишь на нескольких других, – а с изображениями похорон («Погребением графа Оргаса» Эль Греко, «Похоронами в Орнане» Курбе), и потому реальное событие, вобрав в себя детали этих картин, сделалось расплывчатым и недостоверным. Я не мог быть уверен в подлинном цвете земли, – была ли это, как мне вроде бы запомнилось, ярко-рыжая глина; сомневался, не позаимствовал ли я с картин Эль Греко или Курбе форму саккоса на священнике. Длинные печальные лица из моего воспоминания вполне могли быть круглыми печальными лицами. Иногда, в снах наяву, я воображал отца с монетами на глазах и чинного лодочника, который забирает эти деньги и разрешает ему переправиться на другой берег.

Какой-то человек – мне это запомнилось – в тот день восемнадцатой годовщины ходил в метро из вагона в вагон. Осматривал вентиляционные отверстия над автоматическими дверями. Он был в темно-синей форме Управления городского транспорта и нес в руках что-то наподобие счетчика: вводил какие-то цифры, и прибор попискивал. Я не сводил с него глаз, воображая, что это вестник из мира духов, в некотором роде ангел – правда, оставалось неясно, к добру или к худу его видеть, – а он выполнял свою работу так сосредоточенно, что его манера методично осматривать каждое отверстие ничем не опровергала мою завиральную гипотезу. Я смотрел вверх, на отверстия, пока мы неслись мимо станций Верхнего Манхэттена – «125‑й улицы», «137‑й», «145‑й», – и думал о последних страшных мгновениях в лагерях, мгновениях, после которых никто не вышел живым, никто не смог поведать по личному опыту, каково было, когда подавали «циклон-Б» и все люди, уведенные в неволю, вдыхали свою смерть, а пока всё это происходило в первой половине сороковых, моя Ома пробиралась в северном направлении, в Берлин, беженка, растерянная и перепуганная, как и все вокруг. Вот какие разговоры мне хотелось бы с ней вести: о молодых парнях из ее города, которые ушли маршевым шагом на войну и больше не вернулись, или о тех, кто в конце концов вернулся, – как мой Опа, о котором мне почти ничего не рассказывали, – или о тех, кого схватили и отправили в Маутхаузен-Гузен.

На «157‑й» девушка азиатской внешности, только что дремавшая, внезапно вскочила – сделавшись похожа на испуганную газель, – и успела выбежать до закрытия дверей. Другие пассажиры вошли, и на одно краткое, ошеломительное мгновение я подумал, что опознал одного из ограбивших меня мальчишек. Но я обознался. Конечно, они то и дело заплывали в мои сновидения, а мысль, которая поначалу мне претила, – мысль, что могло быть и хуже, – теперь казалась верхом благоразумия. Но в тех сновидениях я давал отпор. Получал более серьезные травмы, но и сам избивал нападавших до крови. Один из них падал, и я нависал над ним, колотя по лицу, пока под ударами оно не превращалось во что-то вроде скомканной красной бумаги, пока он не терял глаз. При пробуждении боль, вызванная тем, что я его колотил, совпадала, тютелька в тютельку, с ноющим ощущением в левой ладони.

Я встал с сиденья и пошел поговорить с сотрудником метро, когда он уже собирался распахнуть дверь между нашим вагоном и соседним. Судя по внешности, он был индиец из Гайаны или с Тринидада, – по моим догадкам, среди его предков были и африканцы, – но вполне мог оказаться выходцем прямо с Индийского субконтинента. Я спросил его о работе. Специалист по кондиционерам, сейчас проводит замеры температуры в вагонах. Держится приветливо и, казалось, удивляется, что хотя бы один человек его заметил.

– Поразительно, – сказал он, – что легкие перепады – слишком жарко или слишком холодно – вызывают жалобы. Наши системы ВОК – это значит «вентиляция, отопление и кондиционирование воздуха» – работают эффективно, и летом мы стараемся, чтобы у нас было прохладнее на десять-пятнадцать градусов [66], чем на улице. Проверяем их постоянно, так что фронт работ гигантский. Но, естественно, никто не замечает температуры воздуха, пока не почувствует дискомфорт – ну там выпускные отверстия засорятся или в системе точечная поломка. А ведь, – добавил он со смехом, – кислорода в воздухе тоже не замечаешь, пока он не иссякнет; если система ВОК барахлит, даже каких-то пятнадцать минут, люди уже готовы устроить уличные беспорядки.

20

Меня пригласили на вечеринку к Джону Массону. Он жил в Вашингтон-Хайтс, чуть севернее больницы. «Квартира окнами на Гудзон, – сказала мне по телефону Моджи, – вид потрясающий: вода, деревья и мост Джорджа Вашингтона, ты просто обязан это увидеть!» Она жила отдельно – у нее была своя квартира в Бронксе, в районе Ривердейл, – но говорила, что часто ночует у Массона, а эту вечеринку они устраивают сообща. После пикника в парке я с ней не виделся, но три или четыре раза она мне звонила, разговоры были непродолжительные, обычно поздними вечерами. Однажды она внезапно спросила, как поживает моя мать. Я помолчал, а затем ответил, что не знаю – мы не поддерживаем контактов. «Ой, какая жалость! – сказала она на удивление бодрым голосом. – Помню, я с ней как-то встречалась. Такая милая женщина».

За несколько дней до вечеринки я, как сам теперь предполагаю, пытался как-то извернуться, чтобы тактично отклонить приглашение, но когда день настал – было это в середине мая, – обнаружил, что благовидного предлога нет, придется пойти. В тот день закончил работу пораньше, в полшестого. Времени было хоть отбавляй, и я решил не спускаться в метро, а пойти пешком. Сделав крюк, дошел от Харкнесс-центра до перекрестка Бродвея с Сент-Николас-авеню; как и следует ожидать в этот час, все полосы в обе стороны – битком, автомобилисты изнывали от нетерпения. У перекрестка этих двух транспортных артерий, в парке «Митчел-Сквер» – площадью меньше акра, но плацдарм выгодный – возвышалась скала – обнажение коренной породы, – откуда удобно обозревать градостроительные наслоения, придающие медицинскому городку его современный вид. Новые корпуса росли даже не бок о бок со старыми, а во многих случаях прямо на них, как привой – на ветках плодовых деревьев; результаты этой трансплантации выглядели броско и чужеродно, словно протезы. В Милстейн-Билдинг – главном корпусе больницы – к викторианской каменной кладке прикрепили новомодный треугольный фасад из стекла и стали: получилась этакая мишурная пирамида в угрюмо-величавом окружении.

Для многих зданий района такие наслоения стилей – обычное явление, и схожая многослойность свойственна их названиям – получается настоящая летопись истории учреждений, которые изначально были муниципальными, но постепенно впали в зависимость от спонсоров – благотворительных организаций и крупных частных компаний. На каменной, с пышными резными украшениями арке одного из старейших зданий значилось: МЛАДЕНЧЕСКАЯ И ДЕТСКАЯ БОЛЬНИЦА 1887; а у соседней двери – современным рубленым шрифтом, глянцево-синими буквами: ДЕТСКАЯ БОЛЬНИЦА «МОРГАН СТЕНЛИ». Из парка «Митчел-Сквер» – его разбили в честь ветеранов Первой мировой войны и назвали в честь мэра Нью-Йорка, погибшего в ту войну, – моему взору открывались Медико-биологический научный корпус имени Мэри Вудард Ласкер, Ирвинговский центр исследований рака, Слоановская женская больница и Павильон медицинских исследований «Расс-Берри». Перед Детской больницей стоял еще один дар филантропов – «скорая» Семейного транспортного фонда Нью-йоркской противопожарной службы. Некоторые пожертвования поступили довольно давно, многие – совсем недавно, но каждое упрочило связи между современной медициной и увековечиванием памяти, с одной стороны, и увековечиванием памяти и деньгами – с другой. Больница – не нейтральное пространство: она не принадлежит к сфере чистой науки, но более не принадлежит к сфере религии, к каковой относилась в средневековье; современные реалии – в том числе коммерческая деятельность и прямая корреляция между крупными денежными пожертвованиями и решениями называть корпуса в память о таком-то и таком-то. Имена много значат. У каждой вещи есть имя.

На гигантской скале в парке развлекались мальчишки – катались на скейтах вверх-вниз по пологому, но крайне неровному склону и хохотали. Я прочел текст на мемориальной доске Митчелу у входа со 166‑й улицы. Самый молодой мэр в истории Нью-Йорка: тридцати четырех лет, в начале войны победил на выборах, а спустя четыре года, когда он погиб в Луизиане, будучи на тот момент летчиком Авиационных сил армии США, – проявления скорби были публичными и яркими. Пока я читал текст, гадая, что значит диковинное второе имя Митчела – Пуррой, – в парк вошел мужчина в слишком длинной куртке с эмблемой «Янкис». Встал рядом со мной и попросил два доллара на автобус, но я безмолвно отказал и снова вышел на Бродвей. Севернее парка, за памятником из бронзы и гранита – мемориалом Первой мировой войны с навеки застывшими в разгаре боя тремя героями: один стоит в полный рост, другой на коленях, третий, смертельно раненный, оседает на землю, – темперамент района менялся, и больничный городок – казалось, прошлое внезапно перерождается в настоящее – уступал место баррио [67].

Почти сразу поубавилось медиков белой расы, которых у дверей Милстейна, наоборот, хоть отбавляй; здесь же на улицах полно доминиканцев и других латиноамериканцев: одни приехали за покупками, другие тут работают, третьи живут. Кто-то, идя мне навстречу, радостно замахал рукой. Женщина, высокая, средних лет, с младенцем, но лицо незнакомое.

– Мэри, это Мэри, – сказала она. – Я работала у вашего старичка, помните? – Покачала головой, изумляясь нашей встрече. Я напомнил ей свое имя. Да, она самая; теперь живет в Вашингтон-Хайтс и поступит учиться на медсестру, в училище при Колумбийском университете, как только отдаст мальчика в ясли. Я поздравил ее и почувствовал, как шевельнулось в душе изумление тому, как стремительно жизнь идет своим чередом. Мы немного поговорили о профессоре Сайто.

– Он был хороший человек, знаете ли, – сказала она. – И всегда так радовался вашему приходу. Не знаю, говорил он вам об этом или нет. Тяжело было смотреть, как он уходил, – видеть, как тяжело ему под конец приходилось.

Я поблагодарил ее за заботы о нем. Ее ребенок заплакал, и мы распрощались.

С перекрестка 172‑й улицы впервые становится виден мост Джорджа Вашингтона – тускло-желтые точки огней в серой дымке. Я шел мимо сувенирных лавок, длиннейших витрин универмага «Эль-Мундо» и неизменно популярного ресторана «Эль-Малекон» – там я иногда ужинал. Напротив «Эль-Малекона» находилось массивное здание диковинной архитектуры. Возвели его в 1930 году, и тогда оно называлось «Театр Лоу на 175‑й улице». Здание, выстроенное по проекту Томаса У. Лэмба, по всем меркам шикарное: люстры, красные ковровые дорожки, обилие архитектурных украшений внутри и снаружи, на фасаде – терракотовые вставки, навеянные сразу несколькими стилями – древнеегипетским, мавританским, персидским и арт-деко. Лэмб уверял, что его цель – околдовать «западный ум» чарами таинственности, пустив в ход «экзотический декор, колористические и композиционные решения». Теперь на здании была вывеска наподобие театральных, со сменными буквами; на ней, белым по черному, надпись: ЗАГЛЯНИТЕ К НАМ ИЛИ УЛЫБНИТЕСЬ, ПОКА ИДЕТЕ МИМО. Здание стало церковью, но запредельный шик позолоченного века сохранился доныне. Культовым сооружением оно служило с 1969 года, и в театральном зале, переименованном в «Юнайтед-Палас», до сих пор собирались несколько общин. Пастырем самой известной и долговечной из них был высокопреподобный Фредерик Айкеренкёттер. Преподобный Айк, как звали его в народе, проповедовал материальное благосостояние и жил на широкую ногу, не сомневаясь, что так и подобает верному служителю Слова Божия. Перед церковью, странно гармонируя с ее ложноассирийскими зубцами и деконтекстуализированной помпезностью, стоял его зеленый «роллс-ройс» – собственно, у преподобного имелось еще несколько сверхдорогих автомобилей. Когда-то у его церкви – Института «Наука жизни» Объединенной церкви – были десятки тысяч прихожан. Теперь их ряды поредели. Но жертвуют они так же щедро, чем в шестидесятых или позднее.

Этот зал – на момент открытия третий по вместимости в Америке: три с лишним тысячи зрительских мест – с самого начала служил как для киносеансов, так и для эстрадных концертов. В нем выступали и Эл Джолсон, и Люсиль Болл, вокруг были дорогие рестораны и шикарные магазины. А сейчас, вечером в пятницу, в сумерках, если посмотреть от дверей «Эль-Малекона», театр словно затаился. За семьдесят пять лет калейдоскоп его архитектурных стилей так и не смог сложиться во что-нибудь осмысленное. На фоне остального квартала театр наверняка выглядел чужеродно даже в свой звездный час. А теперь смотрелся еще чужероднее: до сих пор более-менее опрятный, но тут – ни к селу ни к городу, в архитектурном отношении бесконечно далек от окрестных лавчонок, его пышные колонны и арки неинтересны усталым иммигрантам, редко поднимающим глаза кверху. Чары рассеялись.

Дверца минивэна, припаркованного у тротуара, распахнулась. Высунулся маленький мальчик, и его стошнило на канализационную решетку, а из минивэна его окликнула, успокаивая, женщина. Мальчика стошнило еще раз, а затем он с ангельским видом поднял глаза и перехватил мой взгляд. Я пошел дальше, дальше по Бродвею, и меня просто-таки заворожил стремительно меняющийся облик района. На углу со 181‑й улицей стояло еще одно пышно украшенное здание. А-а, это же былой конкурент «Лоу на 175‑й улице» – «Колизей»: именно он до строительства «Лоу» был в стране третьим по вместимости киноконцертным залом. Какая жалкая и бренная претензия на славу – «-когда-то был третьим по вместимости»! Теперь после основательной реконструкции он стал киноконцертным залом «Новый Колизей» и делил кров с большой аптекой и пестрым набором других магазинов; только выше второго этажа сохранились намеки на архитектуру двадцатых годов ХХ века.

На 181‑й я свернул налево и дошел до Форт-Вашингтон мимо станции, откуда идут экспрессы маршрута «А», и Форт-Вашингтонской коллегиальной церкви, а затем дотопал до Пайнхерст – с 181‑й улицей она не пересекается, их соединяет длинная, узкая лестница, ведущая в дебри – в небольшую рощу, а та уже примыкает к 181‑й. Лестницу – головокружительно-крутую, похожую на куда более высокую лестницу, по которой взбираешься к церкви Сакре-Кёр на Монмартре, – затеняли кроны деревьев, с обеих сторон окружали заросшие – сплошные сорняки – участки, а посередине, деля лестницу надвое, громоздились двойные чугунные перила, ни дать ни взять – рельсы фуникулера; я почти ожидал, что, пока я поднимаюсь справа, слева с горки скатится пыхтящий вагончик. Лестница привела меня в тупиковый конец Пайнхерст – в иную вселенную, если сравнить с оживленной улицей в нескольких десятках ярдов ниже: в район, застроенный жилыми домами, район побогаче, район «побелее». Итак, я продолжил свой путь в окружении белых, окунулся в их менее шумную уличную жизнь, так что мне несколько минут казалось, что я один-одинешенек брожу по обезлюдевшему миру, и успокаивали только спорадические признаки жизни: на дальнем перекрестке старушка несет сумку с продуктами, у многоквартирного дома беседуют два соседа, а в окнах прелестных кирпичных домиков, возведенных поодаль от первой линии, один за другим загораются мерцающие огни. Справа от меня был парк «Беннет», застывший, примолкший: его неподвижность лишь изредка оживляли два реющих на ветру флага: государственный флаг США и, чуть ниже, черный флаг солидарности с американцами-военнопленными. У 187‑й улицы Пайнхерст заканчивается, так что маршрут вывел меня к бульвару Кабрини, идущему вдоль реки.

Пройди я по Кабрини еще несколько сотен ярдов, до самого конца, бульвар привел бы меня в парк «Форт Трион», посреди которого, как бриллиант на бархате, уютно разместился музей Клойстерс. Я вспомнил о своем последнем посещении этого музея – туда я ходил с моим другом. Мы стояли в огороженном саду, откуда виден Гудзон. Там было большое грушевое дерево, выращенное на шпалере: ему придали форму наподобие зеленого подсвечника, оно отчетливо выделялось на фоне каменной стены, и его ветки, развесистые, как Древо Иессеево, поневоле, после многолетних принуждений садовников, изгибались перпендикулярно, вписывались в одну плоскость. Под ногами у меня росли разнообразные травы, типичные для монастырских угодий: майоран, петрушка, алтей аптечный, щавель, лук-порей, центрантус, шалфей. Росли они на воле и так здесь благоденствовали, что мы заговорили о том, как здорово было бы обзавестись таким огородом.

Помню, в тот день я опустился на колени и вдохнул слабый аромат трав. Там росли мыльнянка и печеночница, обязанные своими именами древней мудрости траволечения – симпатического лечения растениями, квазимистического искусства, находившего связь между целебными свойствами растений и их внешним видом. Тогда считали, что печеночница помогает от болезней печени, так как форма ее листьев напоминает доли печени; согласно тому же принципу, легочная трава, она же медуница, помогает от одышки, так как ее листья имеют форму легких; а мыльнянку ценили используя в дерматологии. Вот к чему привели наших средневековых предков поиски смысла – к убежденной вере в то, что Господь, творец всего сущего, разбросал по миру подсказки о полезных свойствах своих творений, сокрыв в самих этих вещах намеки, которые уловит хоть сколько-нибудь наблюдательный человек. Траволечение – лишь самая примитивная разновидность подобной учености; дальнейшее развитие та же идея получила в поисках Знаков, предпринятых Парацельсом, немецким гуманистом XVI века. Парацельс полагал, что свет природы интуитивно ведет к прозрению, но жизненный опыт всё же обостряет проницательность. Если правильно истолковать свет природы, он расскажет нам через форму вещи, какова ее внутренняя реальность; итак, внешность человека в некотором роде правдиво отражает его подлинный характер. Собственно, внутренняя реальность столь глубока, что просто не может не выразиться во внешней форме, полагал Парацельс. И наоборот, в творчестве художников, если произведение не обращается к вопросу внутренней жизни, его внешние Знаки будут пустышками. В итоге Парацельс разработал теорию из четырех частей, объясняющую, как свет природы проявляется в конкретном человеке: в облике рук и ног, в форме головы и чертах лица, в общем телосложении и фигуре и, наконец, в осанке – в том, как человек держится.

С этой теорией Знаков мы знакомы по ее выродившимся разновидностям – френологии, евгенике и расизму. Но зоркое внимание к перекличкам между внутренним духом и внешним, физическим обликом – еще и секрет успеха многих художников, живших в одно время с Парацельсом, особенно южногерманских скульпторов, резавших по дереву. Дотошно изучая свойства древесины и способы воспользоваться этими свойствами, чтобы придать скульптурам особые качества, они создавали произведения искусства на веки вечные – именно такими вещами изобилуют залы и коридоры Клойстерса. Рименшнейдер, Штосс, Лейнбергер и Эрхарт обрабатывали дерево липы, опираясь на свои глубочайшие технические познания, и их усилия подружить дух материала с его зримой формой хоть и проходят по разряду художественных ремесел, но в конечном итоге не так уж отличаются от усилий врачей-диагностов. Особенно в случае нас, психиатров: мы пытаемся отыскать во внешних Знаках намеки на факты внутреннего мира, даже когда взаимосвязь крайне туманна. По этой части мы добились лишь скромных успехов, и напрашивается сравнение, что сегодня наша ветвь медицины столь же примитивна, как во времена Парацельса – хирургия.

В тот день, обуреваемый этими мыслями о Знаках и симпатическом траволечении, я попытался изложить моему другу, как изменился мой взгляд на практическую психиатрию. Я сказал ему, что для меня каждый пациент – темная комната, и когда я, обследуя пациента, вхожу в эту комнату, то считаю наиглавнейшим действовать неспешно и вдумчиво. Я всегда держал в голове требование «Не навреди» – древнейший принцип медицины. Когда имеешь дело с болезнями, заметными извне, свет ярче, Знаки выражены более выпукло, а значит, их не так-то легко прозевать. В случае проблем с психикой диагностика – более лукавое искусство, поскольку даже ярчайшие симптомы иногда незримы. Диагноз ускользает в основном потому, что информацию о психике мы черпаем из самой психики, а она способна на самообман. «Мы, врачи, – сказал я моему другу, – зависим – причем куда сильнее, чем специалисты по лечению физических болезней, – от того, что нам расскажет пациент. Но что поделаешь, когда призма, сквозь которую мы смотрим на симптомы, часто – сама себе симптом: психика индивида непроницаема для его же внутреннего взора, и поди разберись, где именно расположены слепые пятна человеческого сознания. В офтальмологии описан отдел позади глазного яблока – диск зрительного нерва, где из глаза выходят ганглии зрительного нерва: их примерно миллион. Именно там, где теснится слишком много нейронов, отвечающих за зрение, само зрение не работает». Помнится, в тот день я объяснял моему другу, что долгое время мне казалось: значительная часть работы собственно психиатров и вообще всех специалистов по психическому здоровью – на самом деле слепое пятно, такое огромное, что застит почти весь глаз. «Наши познания, – сказал я ему, – лишь малая толика по сравнению с тем, что все еще покрыто мраком, и именно ввиду этой крайней узости возможностей наша профессия одновременно влечет к себе и разочаровывает».

Я нашел нужный дом, Джон поговорил со мной по домофону и впустил меня. Я поднялся на лифте на двадцать девятый этаж. В дверях меня встретил Джон; на нем был фартук.

– Входите, – сказал он, – очень рад наконец-то лично познакомиться.

Народу было уже довольно много. Джон работал трейдером в хедж-фонде и уже сколотил немаленькое состояние, судя по его жилищу – просторному, обставленному не без шика: мебель в стиле модернизма середины века, целая коллекция ковров-килимов и рояль «Фациоли». По моим прикидкам, Джон был старше Моджи лет на пятнадцать. В его словоохотливости чувствовалась легкая натужность, а румяные щеки и козлиная бородка с проседью выглядели, как я нашел, отнюдь не привлекательно. Ко мне подошла Моджи, и мы обнялись.

– А почему на руке бинт? – спросила она. – Боксом увлекся, что ли?

Я что-то промямлил – споткнулся, мол, о порог, – но Моджи уже скрылась в кухне. Оттуда окликнула – спросила, что я буду пить. В ответ я выкрикнул какие-то слова, какие именно – запамятовал еще раньше, чем смолк отзвук моего голоса: ведь я мог думать только о том, какая она красивая, как манит к себе и, разумеется, совершенно недостижима.

К двум часам ночи многие уже ушли, и на вечеринке наступило затишье. Вместо электронной танцевальной музыки, звучавшей из стереосистемы весь вечер, кто-то поставил диск Сары Воэн с аккомпанементом струнных. Гости – оставалось человек двенадцать – развалились на кушетках. Некоторые курили сигары; пахло приятно, соблазнительно, этот аромат баритонального тембра вселил в меня чувство душевного равновесия. Одна пара спала в обнимку, а рядом с ними, на ковре, свернулась калачиком девушка с черными – такой вот макияж – веками. Моджи и Джон увлеченно беседовали с итальянским физиком. Он был из Турина. Его жена, родом из Кливленда, тоже физик – с ней я познакомился еще раньше. Ее замедленная реакция при беседе и чуть странная манера говорить отчего-то побудили меня предположить, что она глухая. Разумеется, спросить об этом я не мог и решил, что не стану ломать над этим голову. Я успел недолго побеседовать с ней и ее мужем. Она с удовольствием обсуждала со мной Итало Кальвино и Примо Леви; он, похоже, соскучился и, найдя отговорку – мол, пойду опять наполню бокал, – ретировался.

Я вышел на террасу, куда меня тянуло весь вечер: вид был великолепный, обещание Моджи оправдалось. Терраса примыкала к квартире с двух сторон, и с нее, с двадцати девятого этажа, я мог охватить одним взглядом, свысока, жилища миллионов человек. Подмигивание крошечных огоньков, отделенных от меня толщей воздуха – просторами в несколько миль, навеяло мысли обо всех компьютерах во всех этих жилищах: сейчас почти все обитатели спят, и только одинокая лампочка бесшумно моргает, колеблясь между режимами «вкл.» и «выкл.». Я пил уже третий бокал шампанского. Казалось, прошедший день отодвинулся вдаль, и сердце успокоилось. Плюс приятное ощущение от флирта с Моджи – без тени надежды, нет-нет, чисто ради удовольствия. Причем на этот раз я заметил, что мы общались не так напряженно, не так сварливо. Я был рад, что пришел.

За моей спиной щелкнула, открываясь, стеклянная дверь, и на террасу вышел Джон. Тоже с полным бокалом шампанского. Раскрасневшийся, хмельной. Я сделал комплимент, похвалив его гостеприимство и замечательную квартиру. В гостиной вдоль окна с толстым витринным стеклом стояли в ряд бонсаи, штук двенадцать. С обыкновенными комнатными цветами – ничего общего. Каждое деревце бонсай – приземистое, древнее, покрытое наростами, – пошло в рост, когда мы еще не родились, в корнях и стволе каждого таятся генетические секреты, гарантирующие, что оно всех нас переживет.

– Да, я ими уже любовался, – сказал я ему.

Он спросил, обратил ли я внимание на тот, что с табличкой «Acer palmatum».

– Этому крохе сто сорок пять лет, – сказал он. – Некоторые называют его «японский клен», и он может вымахать, даже не знаю, до высоты семидесяти или восьмидесяти футов. Но в нынешних играх мы берем не размером, верно? Заметили – его листья точь-в-точь как у марихуаны? – Он хихикнул. Меня передернуло, но даже он не смог испортить мне настроение.

Покинув квартиру Джона, я зашел выпить кофе в закусочную на углу 181‑й и Кабрини. Выпил одним глотком, прошел по Кабрини дальше, до 179‑й, а оттуда, петляя, выбрался к мосту Джорджа Вашингтона. Мне хотелось посмотреть поближе, как встает над Гудзоном солнце. Город еще спал. В закусочной я видел мужчину с татуировкой чуть ли не во всё предплечье: он сидел упершись лбом в свой кулак. Выйдя на улицу, увидел еще одного – то ли доминиканца, то ли пуэрториканца – в припаркованной машине: этот то ли спал, то ли тупо смотрел на навигатор перед своим носом. Отражение солнца превратило половину лобового стекла в блестящее металлическое поле. Поднявшись на мост, с тротуара на той стороне, где машины едут к Форту Ли, я увидел впереди, за разделительной полосой, заглохший бордовый автомобиль. Большой, американского производства, какой-то марки, популярной в конце восьмидесятых, – возможно, «линкольн-таункар»; врезался в ограждение. Авария случилась, наверно, лишь за пятнадцать-двадцать минут до моего появления; пожарная машина и несколько полицейских фургонов только-только подъезжали. Они затормозили в тишине, припарковались всем скопом на мосту; дороги почти свободны, включать сирены не обязательно. Я увидел, что обе передние дверцы автомобиля распахнуты, боковые стекла разбиты. Капот – всмятку, на мостовой – стекло, а также кровь: на асфальте лужа, как будто бы вытекло масло. Я прошел еще несколько ярдов и теперь смог рассмотреть автомобиль с восточной стороны.

Неподалеку, на бетонном парапете – за их спинами восходило, плавно воспаряя в небо, солнце – сидела пара. Безмолвные, ошарашенные, мало-помалу осмысляя кошмар, настигший их субботним утром. Похоже, они родом с Филиппин или из Центральной Америки – издали я не смог определить точнее. Когда я вышел на эстакаду, к ним еще только приближались деловито-бесстрастные пожарные. Пожарная машина алела, словно царапина, поперек пустой мостовой. Откуда взялась вся эта кровь около машины? И у мужчины, и у женщины травмы ног, но профузного кровотечения вроде бы нет. Сюр какой-то, самое сюрреалистичное – так я вспоминаю теперь, – что я повидал за всю жизнь. Эта картина напрасных страданий стала объективом, сквозь который я смотрел на последующий час своей жизни – час, за который я, спустившись с моста, успел дойти по Форт-Вашингтон до перекрестка с 168‑й у медицинского городка, оттуда по Бродвею через замусоренный спящий баррио, затем пройти прямиком через Гарлем, выйти на Амстердам-авеню и оказаться в тихом кампусе Колумбийского университета. Я увидел своего соседа Сета (спустя сколько месяцев, интересно? Пожалуй, впервые с того дня, когда он сообщил мне о смерти своей жены) – и остановился поздороваться. Он вытаскивал наружу второй из двух больших матрасов, ему помогал комендант дома.

– Придется купить новые, – сказал Сет. Казалось, он что-то читает на поверхности матраса, прислоненного к стене. Потом обернулся и пояснил свое решение: – В этих завелись клопы.

Сет спросил, не видал ли я их в своей квартире, и я сказал, что не видал. Но потом припомнил, что перед отъездом, пару недель назад, мой друг упомянул, что пытался вывести клопов в своей. Заявление на бессрочный контракт с Колумбийским университетом отклонили, и он бросил Нью-Йорк и всё, что в нем есть, включая клопов, ради места преподавателя в Чикагском университете. К моему немалому удивлению, его новая девушка, Лизе-Анн, уехала с ним. И именно в этот миг, пока я разговаривал с Сетом перед матрасами, в которых завелись паразиты, мне впервые открылось, как остро я буду чувствовать отсутствие моего друга.

Всякий человек должен на том или ином уровне считать себя реперной точкой при оценке психической нормальности, должен предполагать, что комната его собственного внутреннего мира не непроницаемо-темна – никак не может быть непроницаемо-темна для его собственного взора. Возможно, именно это мы подразумеваем под здравым рассудком – тот факт, что мы, несмотря на все странности, которые сами за собой признаём, в истории своей жизни мыто – не злодеи. Собственно, всё обстоит совсем наоборот: мы играем положительных – и только положительных – героев и в замысловатых перипетиях чужих историй, если те нас вообще затрагивают, ведем себя только геройски, никак не хуже. Кто в эпоху телевидения не стоял перед зеркалом и не мнил свою жизнь сериалом, который, возможно, уже смотрят миллионы? Кто, исходя из этого соображения, не вносил в свое поведение в быту толику актерства? Нам дана способность делать добро и причинять зло, и в большинстве случаев мы выбираем добро. А если не выбираем, это не коробит ни нас, ни наших воображаемых зрителей, потому что мы способны внятно объяснять себя самим себе, а также потому, что порой принимаем решения, которыми заслужили сочувствие зрителей. Они готовы верить в лучшее, что о нас говорят, верить не беспочвенно. Осмысляя историю своей жизни, глядя на нее со своей личной точки зрения, я хоть и не претендую на обладание каким-то обостренным нравственным чувством, но удовлетворенно заключаю, что в основном держался праведного пути.

В таком случае, если я оказываюсь злодеем в версии другого человека, что с того? Я даже слишком хорошо знаком с плохими историями – плохо нафантазированными или плохо рассказанными, – поскольку частенько слышу их от пациентов. Умею распознать по мимике и жестам того, кто во всем винит других и не может понять, что он сам, а не другие – общая нить всех незадавшихся отношений в его жизни. Бывают симптоматичные нервные тики, разоблачающие глубинную фальшь таких рассказов. Но то, что сказала мне Моджи в то утро, прямо перед тем, как я ушел от Джона, поднялся на мост Джорджа Вашингтона и добрался до дома пешком, преодолев несколько миль, не имело ничего общего с такими историями. Она произносила свои слова так, словно всеми фибрами души была уверена в их правдивости.

Из десятка гостей, оставшихся после вечеринки на ночь, я проснулся первым. Было часов шесть, солнце уже встало. На цыпочках, перешагивая через сонные тела на полу гостиной, я пробрался на кухню. Заварил чаю, вернулся на цыпочках обратно и уселся на застекленной террасе с видом на Гудзон. Моджи вышла составить мне компанию, села на другое низкое, мягкое кресло.

– Как спалось? – сказал я и хотел было расспросить о физике из Кливленда – действительно ли она, как я подозреваю, глухая? Но Моджи уставилась вдаль, на реку, сощурив глаза. А потом обернулась ко мне и сказала тихим и ровным голосом (он доносил что-то вроде эмоции только посредством того, что интонирование начисто отсутствовало), что есть одна вещь, которую ей хотелось бы мне рассказать. А затем, всё с тем же плоским аффектом [68], сказала, что в конце 1989 года, когда ей было пятнадцать, а мне на год меньше, в их доме в Икойи, на вечеринке у ее брата, я взял ее силой. А потом, сказала она, не отрывая глаз от сверкающей реки под нами, в последующие недели, месяцы и годы я держался так, словно знать ничего не знаю и даже ее, Моджи, позабыл – даже не узнал при встрече – и никогда даже не пробовал сознаться в содеянном. Этот мучительный обман длится доныне. Но для нее всё было по-другому, сказала она, для нее отрицание фактов было недостижимой роскошью. Более того, я присутствовал в ее жизни неотступно, словно пятно или шрам, и она думала обо мне, то мимолетно, то с затяжной изнурительной болью, почти каждый день своей взрослой жизни.

В таком духе Моджи продолжала еще, наверно, минут шесть-семь. Перечислила, кто еще был на той вечеринке, и изложила свои четкие воспоминания о случившемся: мы оба пили пиво, она была почти в отключке, а я отвел ее в другую комнату и взял силой. Следующие несколько недель у нее было желание уйти из жизни, сказала она. Я не хотел даже взглянуть на нее, сказала она, а ее брат Дайо знал, что всё это произошло, – нет, с ним она об этом не разговаривала, но просто невообразимо, что той ночью – вся эта темнота, и заметно было, кого за столом нет, – Дайо ни о чем не догадался, и она его возненавидела, сказала она, за то, что он никак не попытался ее уберечь. И вот теперь мы сидим тут, уже взрослые, а она до сих пор носит в себе эту рану, и когда она увидела меня вновь, и увидела, что я всё такой же бессердечный, это растравило и заново всколыхнуло боль, такую же сильную, как и в те мучительные недели, но на сей раз, сказала она, она пыталась, сама не понимая почему, таить боль и искать в ситуации хорошие стороны. Попыталась простить, сказала она, и позабыть, но ни то, ни другое не получилось.

В голосе Моджи – а всё это время она не повышала голос – прорезались напряженные, надрывные обертоны: казалось, она вот-вот охрипнет.

– Ты не скажешь ни слова, – сказала она. – Я знаю: ты не скажешь ни слова. Я – лишь очередная женщина, чьему рассказу о надругательстве не поверят. Сама знаю. Послушай, все эти годы ожесточение пожирало меня изнутри, потому что дело давнее и доказательств нет, – мое слово против твоего, и ты скажешь, что всё было по обоюдному согласию или что вообще ничего такого не было. Наперед знаю все твои потенциальные ответы. Вот почему я никому ничего не рассказывала, даже своему близкому человеку. Но он всё равно видит тебя насквозь – тебя, психиатра, всезнайку. Я знаю, ты думаешь, что он просто шут. Но он хороший человек, получше тебя. Он мудрее, глубоко понимает жизнь – где уж тебе! Так что мне даже не нужно ни о чем ему рассказывать – он сам знает, как пагубно ты повлиял на мою жизнь.

Не думаю, Джулиус, что ты хоть чуточку изменился. Ничто на свете не изглаживается только потому, что ты предпочел об этом забыть. Восемнадцать лет назад ты взял меня силой, потому что это могло сойти тебе с рук, и, я так понимаю, действительно сошло. Но только не в моем сердце – ничуть! Я проклинала тебя не счесть сколько раз. И, не спорю, сегодня ты, возможно, такого бы не сделал, – а впрочем, я и тогда не думала, что ты способен на такое. Одного раза достаточно. Ну а теперь ты скажешь что-нибудь? Что-нибудь скажешь?

Проснулись другие, начали расхаживать по квартире. Моджи замолчала, по-прежнему не отрывая глаз от блеска Гудзона. Мне показалось, что она вот-вот заплачет, но, к моему облегчению, этого не произошло. Любому, кто вышел бы в тот миг на террасу, не пришло бы в голову, что мы не просто так сидим и любуемся игрой света на речной глади.

Солнце, только что поднявшееся над горизонтом, освещало Гудзон под таким острым углом, что река сияла, словно алюминиевая крыша. В тот миг – помню совершенно отчетливо, словно вся сцена сейчас заново разыгрывается перед мысленным взором – я вспомнил, что Камю рассказывает в своих дневниках двойную историю про Ницше и Гая Муция Сцеволу, древнеримского героя, жившего в VI веке до новой эры. Когда Сцевола пытался убить этрусского царя Порсену, его схватили, а он, отказываясь выдать сообщников, в знак бесстрашия сунул правую руку в огонь и не отдергивал, меж тем как рука обгорала. Так он и заслужил свое прозвище Сцевола – «левша». Ницше, как рассказывает Камю, возмутился, когда его одноклассники не поверили в правдивость истории о Сцеволе. И тогда пятнадцатилетний Ницше выхватил из камина горящий уголь и стиснул в руке. И, разумеется, обжегся. У Ницше на всю жизнь остался рубец.

Я ушел с террасы и поздоровался с теми, кто проснулся. И еще через пять минут откланялся. И только несколькими днями позже, проверяя эту историю по другим источникам, обнаружил: чтобы выразить презрение к боли, Ницше воспользовался не углем, а несколькими горящими спичками, положив их на ладонь; когда они начали жечь руку, староста, следивший за порядком на школьном дворе, переполошился и, стукнув его по руке, сбросил спички на землю.

21

В понедельник я отработал первый полный день в частной практике. Кабинет психиатрической помощи, которым уже четырнадцать лет владеет мой старший партнер Дэвид Нг, находится на Бауэри. Помещение отличное, на четвертом этаже довоенного здания, из окон прекрасно просматриваются магазины светильников напротив и ничем не загроможденное небо над ними. Перелетных птиц текущего сезона пока не видать, но я знаю: рано или поздно появятся. Если выдастся передышка на работе, смогу гадать по полету птиц, сколько душе угодно. Целый месяц прошел в хлопотах: только на прошлой неделе я всё-таки переехал на новую квартиру – небольшую, на Западной 21‑й улице. Из ее окон вид не самый лучший, но район востребованный (как напоминал мне ad infinitum мой риэлтор), а дом в шаговой доступности от кабинета. Пару недель назад мне сделали операцию, с которой я долго тянул, – на кисти руки. Боль прошла.

Ординатура закончилась вместе с летом, и я выбрал совместную работу с доктором Нг, хотя поступали и более выгодные предложения из мест в отдалении от города, самое заманчивое – из частного медицинского центра городка Хакенсак в Нью-Джерси. Доходы были бы повыше, плюс тишина и спокойствие пригородов, плюс всё, что тебе по карману, когда твои доходы выше; но в итоге сделать выбор оказалось нетрудно. Остаться здесь, в городе, – единственный вариант, в котором я нахожу смысл, когда доверяюсь своим эмоциям; принять решение мне помогли моя интуиция и советы нашей завкафедрой, доктора Болт, по части профессионального роста. Доктор Мартиндейл, мой соавтор по паре статей, уговаривал не бросать науку, но я давно уяснил, что университетская среда не по мне.

Я начал обставлять свою рабочую комнату. Пока в ней почти голо, но я принес несколько книг, и компьютер мне уже установили, с двумя маленькими аудиоколонками: в перерывах между пациентами можно слушать музыку. Я уже добавил в закладки браузера одну нью-йоркскую радиостанцию классики – к радиоведущим теперь отношусь терпимее. В пятницу доставили новую кушетку, и в комнате царит запах ее обивки – любопытный букет лимона и пыли, – но пациенты пока не жалуются. На наружной стороне двери висит медная табличка с моим именем – Нг заказал ее даже раньше, чем я приступил к работе.

К пробковой доске позади моего кресла пришпилена открытка с видом Гелиополиса: случайно попалась в букинистическом магазине недели две-три назад. Пожелтевшая от времени, с видом городской улицы, на которую отбрасывает тень здание в правой части кадра. К зданию пристроено что-то вроде средневековой европейской колокольни с парными колоннами по бокам. Мимо здания идут двое – крохотные такие фигурки. Одеты в белые хламиды. Еще один, почти такой же малюсенький, стоит на середине пустой улицы, глядя на фотографа. Он тоже в белой хламиде до щиколоток, но поверх надет черный пиджак. Справа от него улицу расчерчивают серебристые трамвайные рельсы, сходящиеся в одной точке, а чуть ли не на горизонте маячат два трамвая. Несоразмерно-огромные элементы конструкции, воздетые кверху, касающиеся проводов, придают трамваям легкое сходство с мухами. На левой стороне улицы, в остальном пустынной, – здание поменьше (а может, просто расположено подальше), на башне – луковичный купол. Никакие даты на открытке не указаны, только прямо на фото надпись мелким шрифтом – белые буковки «9108 Le Caire, Heliopolis». Вид ни в коей мере не живописный. Небо пересвечено, тени черные, композиция не особо интересная. Казалось бы, такое никто не вывесит целенаправленно на видном месте – больше похоже на картинку, которую кто-то позабыл. Но я не могу избавиться от чувства, что человечек в черном пиджаке и белой хламиде, человечек, чье лицо неразличимо в накрывшей улицу тени, играет роль свидетеля и наблюдает за мной, когда я работаю; собственно, именно эта маленькая фигурка в первый момент словно позвала меня выдернуть из пачки эту открытку. Лишь позднее я заметил, что на ней запечатлен Гелиополис барона Эмпена.

Вчера днем, в «окошке» между приемами новых пациентов, я слушал радио, и ведущие ознакомили меня с программой Карнеги-холла на этой неделе. Три концерта даст Берлинский филармонический оркестр под управлением Саймона Рэттла. Я зашел в интернет и взял один билет на концерт на тот же вечер. Финальный из трех концертов – «Das Lied von der Erde» – будет сегодня, но его мне придется пропустить: все билеты проданы. Малер вечно думал обо всем последнем: «Das Lied von der Erde» с ее щемящими нотами прощания, с звуковым миром, где у радости привкус горечи, написана в основном летом 1908 года. Годом раньше, в 1907 году, грязные политические игры с антисемитской подоплекой вынудили Малера покинуть пост директора Венской оперы. Это огорчение обрушилось на него вслед за шокирующим ударом: в июле 1907 года умерла от скарлатины старшая из двух его дочерей, пятилетняя Мария-Анна. Когда Метрополитен-опера заключила с Малером контракт на сезон 1908 года, он взял с собой в Нью-Йорк жену Альму и младшую дочь. Это была передышка, миг славы и некоторой удовлетворенности собой. Он чаровал аудиторию своим искусством дирижера и новаторскими программами, пока совет театра не отстранил его, отдав предпочтение Тосканини.

Вчера вечером я ходил слушать Девятую симфонию – то самое произведение, которое Малер написал после «Das Lied von der Erde». У Малера так сильно развито чувство конца, что его многочисленные музыкальные повествования о финалах почти затмевают всё, что им предшествует. Он мастерски овладел искусством заканчивать симфонии, весь корпус произведений и собственную жизнь. Даже Девятая – не самое последнее его произведение; сохранились фрагменты Десятой симфонии – и похоронного в них еще больше, чем в предыдущих. В шестидесятых годах британский музыковед Дерик Кук завершил эту симфонию, основываясь на черновиках Малера.

Вчера вечером, в метро, в поезде маршрута «Н», идущем на север, я поймал себя на размышлениях о последних годах Малера. То, что вокруг него было мрачного, разнообразные напоминания о хрупкости и бренности сущего – всё это ярко озарял некий неведомый источник света, но даже к этому свету примешивалась тьма. Я думал о том, как по солнечным каньонам между отвесными стенами небоскребов иногда несутся облака, и тогда четко разграниченные свет и тень мимолетно расцвечиваются прожилками из света и тени. Все произведения, написанные Малером на закате дней, – «Das Lied von der Erde», Девятая симфония, наброски Десятой, – были впервые исполнены только после смерти автора; все они – исполинские, отличающиеся яркой освещенностью и живостью произведения, а их обрамлением служит трагедия, в то время бушевавшая в его жизни. Главное впечатление, остающееся от них, – ощущение света: света страстной жажды жизни, света удрученного ума, размышляющего о неотвратимом приближении смерти.

Одержимость всем последним заметна не только в стилистике позднего Малера. Она присутствовала с самого начала его творческого пути, еще во Второй симфонии – обширном музыкальном исследовании таких понятий, как смерть и воскресение. Если бы на закате дней он написал только «Das Lied von der Erde», ее сочли бы уместным прощальным высказыванием, одним из величайших, того же уровня, что и «Реквием» Моцарта, Девятая симфония Бетховена и последняя фортепианная соната Шуберта. Но написать вслед за «Das Lied», летом следующего, 1909 года такую же неохватную Девятую симфонию – значило сделаться благодаря своей силе воли гением долгих прощаний.

Концерт входил в цикл, посвященный городу Берлину. Я взял билет на вчерашний концерт слишком поздно и оказался на четвертом ярусе, если считать от цокольного этажа. Зал – очаровательная раковина с потолком, инкрустированным софитами и встроенными светильниками, – был переполнен. От моей соседки, красавицы в дорогом жакете, воняло; запах был сильный, нечто среднее между слюной и спиртом, и я предположил, что причина – не пренебрежение гигиеной, а слишком усердное использование парфюмерии. Я подумывал пересесть на другое место, но оказалось некуда. Женщина принялась энергично обмахиваться веером, и запах рассеялся. Скоро появился ее спутник – высокий, загорелый, в синем костюме и белой рубашке в клетку, мужчина европейской внешности с веселыми серыми глазами. Из-за кулис вышел под аплодисменты публики первый скрипач, и оркестр приступил к настройке: сначала гобоист выдул четкое «ля», а затем звуки струнных, выпутавшись из очаровательной какофонии, грянули в унисон.

В Карнеги-холле в феврале 1911 года состоялся последний концерт, которым Густав Малер дирижировал сам. Его вещей в программе не было: он дирижировал Нью-Йоркским симфоническим оркестром, впоследствии переименованным в Нью-Йоркский филармонический, на мировой премьере «Berceuse élégiaque» Бузони. В тот день его лихорадило, и он вышел дирижировать вопреки рекомендациям личного врача, доктора Йозефа Френкеля; наверно, в тот вечер лихорадка сжигала его нестерпимым пламенем, когда он дирижировал музыкой Бузони, написанной на такие слова: «Колыбель ребенка качается, превратности его судьбы кружатся, жизненный путь тает, тает в вечной дали».

Гобоист снова взял «ля», и на сей раз настроились деревянные духовые, а к ним присоединился шквал струнных. Наконец со сцены сделали знак, и зал примолк. Почти все в зале, как почти всегда на подобных концертах, были белые. Такие вещи я невольно замечаю; замечаю всякий раз и силюсь не придавать значения. Это сопровождается срочными сложнейшими переговорами с самим собой: делаю себе выговор за то, что заметил это хоть краешком глаза, огорчаюсь напоминанию о том, что в нашей жизни всё еще много сегрегации, досадую, что до конца концерта такие мысли появятся неизбежно. Вокруг меня в тот вечер почти все были средних или преклонных лет. К этому я привык, но никогда не устаю удивляться, как легко выскользнуть из гибридного мегаполиса и войти в пространство, где находятся исключительно белые, причем, насколько могу судить, у белых эта гомогенность не вызывает ни малейшего дискомфорта. Единственное, что некоторые белые находят странным, – мое присутствие, присутствие кого-то молодого и чернокожего, в концертном зале или буфете. Порой в антрактах, стоя в очереди в туалет, ловлю на себе такие взгляды, что понимаю, как чувствовал себя Ота Бенга из племени мбути, которого в 1906‑м выставляли в обезьяннике зоопарка в Бронксе. Я устаю от таких мыслей, но свыкся с ними. Однако музыка Малера – не белая и не черная, не стариковская и не молодежная, и даже вопрос о том, сугубо человеческая это музыка либо она созвучна неким вселенским колебаниям, остается открытым. Под аплодисменты на сцену вышел Саймон Рэттл, улыбаясь, потряхивая кудрями. Приветственно кивнул оркестру, и свет в зале погасили. Воцарилась полная тишина, и после секундного предвкушения Рэттл сделал жест, обозначающий сильную долю такта, и музыка зазвучала.

Первая часть Девятой симфонии – словно огромный корабль, плавно покидающий порт: при всей ее весомости всегда остается грациозной. В руках Рэттла она началась со вздохов, с череды запинок, с повторяющейся нисходящей фигуры: она растягивалась и одновременно становилась всё неистовее. Я, как всегда, слушал и разумом, и телом, окунаясь в знакомые подробности музыки, открывая для себя незнакомые подробности партитуры – особо подчеркнутые или раскрывшиеся по-новому места: одних я раньше не замечал, другие впервые выдвинулись на первый план благодаря дирижеру. Я смотрел, как Рэттл дирижирует симфонией Малера, но вдобавок он вел телепатический диалог – по крайней мере, так казалось мне, давнему горячему поклоннику этой музыки – с другими исполнителями этого произведения: Бенджамином Цандером, Яшей Горенштейном, Клаудио Аббадо, Джоном Барбиролли, Бернардом Хайтинком, Леонардом Бернстайном, Германом Шёрхеном, Отто Клемперером и, не в последнюю очередь, с Бруно Вальтером: последний впервые исполнил эту вещь в Вене спустя год после смерти Малера и за два года до начала Первой мировой войны. Всё это были имена мужчин, по большей части европейцев, во многих случаях уже покойных, – имена, которые за пятнадцать лет моей жизни в Штатах приобрели для меня огромное значение, и каждое ассоциировалось с конкретным настроением и интонацией: душевным равновесием, крайностями, сентиментальностью, страданием, утешением – на широчайшей шкале эмоций, которые выражает эта симфония. Саймон Рэттл плел звуковые кружева первых двух частей, вел оркестр то через буйство, то через колыбельные – претендовал на место среди титанов, исполнявших это произведение мастерски. Третья часть, рондо, прозвучала громко, непочтительно и настолько бурлескно, насколько это вообще возможно.

Затем из затишья, заставившего чуть ли не всех присутствующих затаить дыхание, выплыло, заполняя зал, нежное, подобное церковному гимну, начало последней части: в ней ведут струнные. Я поразился: раньше никогда не замечал, как схожа мелодия этой части с «Abide with Me»  [69]. И это открытие погрузило меня в глубокую печаль длинной, но лучезарной малеровской элегии, и казалось, во мне пробудилось особое чутье – умение уловить полную сосредоточенность и сотни тайных мыслей людей, находившихся в зале вместе со мной. Как странно, что без малого сто лет назад прямо здесь, в Манхэттене, в нескольких минутах ходьбы от Карнеги-холла, в отеле «Плаза» на углу Пятьдесят девятой улицы и Пятой авеню, работал над этой симфонией Малер, уже зная о болезни сердца, которая вскоре оборвет его жизнь.

В сиянии последней части, но задолго до окончания, в первом ряду встала престарелая женщина и направилась через весь зал к выходу. Шла неспешно, и все глаза уставились на нее, хотя все уши продолжали внимать музыке. Казалось, она услышала зов и уходит в смерть, увлекаемая какой-то невидимой нам силой. Старушка была хрупкая, с жидкими седыми волосами: свет софитов за ее спиной превратил их в нимб, ее движения были настолько заторможенными, что она казалась пылинкой, застывшей в потоке медленной музыки. Одна рука была немного приподнята, словно старушку вел какой-то помощник, – словно это я иду там внизу со своей Омой, и волна музыки ласково подталкивает нас, пока я провожаю ее к выходу, во тьму. Когда она доплыла до дверей и скрылась из виду, ее грация напоминала не что иное, как яхту на буколическом озере, спозаранку отходящую от причала: тем, кто пока стоит на берегу, кажется, что она не уплывает, а растворяется в веществе тумана.

Малер работал не щадя себя, с начала до конца развития болезни, изведав ее каталог мучений от «А» до «Я», и в своих гаргантюанских композициях филигранно вставлял одни элегии в другие. Любил с характерным для него юмором висельника повторять «Krankheit ist Talentlosigkeit» («Болезнь – это бездарность»). Своей смерти придал такую весомость – на это, как и на многое другое, у него был большой талант, – что о нем наверняка можно сказать «умер, словно дракон, ломающий стену»: так отзывались о ком-то из великих китайских поэтов. Похоронить его должны были в Вене на кладбище Гринцинг. Потому-то, услышав о неотвратимом смертном приговоре (стрептококковая инфекция крови, осложнение ранее диагностированного у него инфекционного эндокардита – болезни, пожирающей клапаны сердца) из уст доктора Френкеля, поставившего диагноз на консилиуме с доктором Эмануэлом Либманом, главным врачом больницы «Маунт Синай», Малер предпринял утомительное последнее путешествие на родину. Вначале добрался морем из Нью-Йорка в Париж, где в Пастеровском институте опробовал на себе экспериментальную сыворотку – опробовал безрезультатно, а затем, терпя крайние неудобства, доехал поездом до Вены, где толпа ликующе приветствовала и превозносила его – того самого человека, которого прежде жестоко третировала; толпа шла за его автомобильным кортежем, словно Малер был Вергилием, возвращающимся умирать в Рим. И он действительно умер, через неделю, в полночь 18 мая 1911 года.

Музыка смолкла. В зале царила идеальная тишина. Саймон Рэттл на подиуме замер, воздев дирижерскую палочку; замерли и музыканты, не опуская инструментов. Я оглядел зал, лица в свете люстры – прилив безмолвия захлестнул всех. Секунды тянулись. Никто не кашлянул, никто не шелохнулся. До нас доносился слабый шум автомобилей вдали, за стенами концертного зала. Но внутри зала не было ни звука; остановились даже сотни быстролетных мыслей. Затем Рэттл опустил руки, и зал взорвался аплодисментами.

Только после того, как за моей спиной щелкнул замок, до меня дошло, что я наделал. Я воспользовался запасным выходом, ведущим с четвертого яруса прямо на пожарную лестницу снаружи здания. На тяжелой железной двери, которая только что захлопнулась, с этой стороны не было ручки – я оказался взаперти. От дождя и ветра нечем защититься, ведь зонтик я забыл в зале. И в довершение ко всему нахожусь не на той лестнице, на которую надеялся попасть, – той, что ведет в фойе, – а на хлипкой пожарной лестнице, да еще и за запертой дверью, вечером, в непогоду, причем лестница на той стене Карнеги-холла, где нет подсветки. Ситуация из комедии – нарочно не придумаешь.

От тротуара – до него было футов семьдесят по вертикали – меня отделяли лишь скользкие железные конструкции. Между ступнями виднелись уличные фонари: они располагались прямо подо мной, а голова и пальто уже намокли. Мои сотоварищи, посетители концерта, жили своей жизнью, не подозревая о моей беде. Даже в более милосердную погоду я не смог бы докричаться до людей – слишком высоко; а ненастной ночью, когда по мостовым хлещет дождь, от крика вообще не будет никакого толку. А несколькими минутами раньше я был в объятиях Бога и в обществе многих сотен других людей, пока оркестр плыл к коде, доводя всех нас до невероятного воодушевления.

Теперь же на меня навалилось полное – редкостной, чистейшей пробы – одиночество. В сумраке над отвесной стеной мне были видны огни 42‑й улицы – мерцание, уходящее вдаль, насколько достигал глаз. Перила пожарной лестницы – не слишком надежные, вероятно, даже в более благоприятных условиях – от воды стали скользкими, неприветливыми на ощупь. Я перемещался осторожно, шаг за шагом, наперед обдумывая каждое движение. Вокруг здания, пихая меня в бока, шумно носился ветер, и я находил определенное угрюмое утешение в мысли, что, свалившись с такой верхотуры, ни при каком раскладе не останусь калекой – смерть наступит мгновенно. Эта мысль успокоила меня, и я стал спускаться, то шагая, то соскальзывая по железным ступенькам, за один раз преодолевая скромное расстояние – по несколько дюймов, не больше. Мой номер эквилибриста всё длился и длился в темноте, шли минуты. А затем я увидел, что пожарная лестница резко заканчивается площадкой у другой закрытой двери, под которой еще пол-здания. Ниже, где могли бы разместиться, наверно, еще два лестничных пролета, – ничего, между мной и тротуаром – только пустой воздух. Но удача улыбнулась мне: на второй двери ручка была. Я наудачу повернул ее, и дверь отворилась внутрь, в коридор.

Перед тем как войти в эту дверь, я, с облегчением и признательностью держа ее распахнутой, вздумал посмотреть вверх и, к моему немалому удивлению, обнаружил звезды. Звезды! Я и не думал, что смогу их увидеть, – ведь город вечно застилает пелена светового загрязнения, а вдобавок вечер ненастный. Но, пока я опасливо спускался, дождь прекратился, предварительно очистив воздух. Отблески электрических огней Манхэттена достигали не очень высоко, и безлунной ночью небосвод напоминал крышу, кое-где продырявленную светом, мерцал сам рай небесный. Чудесные звезды, далекое облако светлячков: но телом я чувствовал кое-что неразличимое глазом: по своей истинной природе звезды – уцелевшее визуальное эхо чего-то, уже отступившего в прошлое. За невообразимые мириады лет, пока свет преодолевал все эти расстояния, некоторые источники света давно успели погаснуть и их темные останки, расползаясь, всё быстрее отдаляются от нас.

Но в темных промежутках между мертвыми, сияющими звездами были звезды, увидеть которые я в тот миг не мог, звезды, все еще существовавшие и дарившие свет, который пока до меня не добрался, звезды, живые и дарящие свет прямо сейчас, но в моем восприятии присутствующие лишь в качестве пустых прогалов. В конце концов их свет доберется до Земли, когда я, всё мое поколение и следующее поколение давно уже выскользнут за дверь времени, когда, может статься, весь человеческий род давно угаснет. Вглядываться в эти темные прогалы – считай, заглянуть прямо в будущее. Одной рукой я вцепился в ржавые перила пожарной лестницы, другой покрепче ухватился за открытую дверь. Ночной воздух холодил уши. Посмотрел вниз: отвесная стена, и в эту минуту мимо пронесся размытый желтый прямоугольник такси, а за ним – «скорая»: ее вой донесся до меня, на высоту семиэтажного дома, и вытянулся струной, меж тем как сама машина удалялась в направлении неонового ада Таймссквер. Меня опечалило, что нельзя полететь навстречу незримому свету звезд, встретить его на полдороге: до света звезд не дотянуться, потому что всё мое бытие приковано к слепому пятну, а свет спешит сюда изо всех сил, преодолевая за час без малого семьсот миллионов миль. В положенное время он прибудет и озарит своими лучами других представителей человеческого рода, а может, какие-то иные формы мироустройства, потому что невообразимые катастрофы перекроят нашу планету до неузнаваемости. Мои руки цеплялись за металл, а взгляд – за свет звезд, и казалось, я подступил к чему-то близко-близко – так близко, что глаза на нем не сфокусируешь, не разглядишь; либо, возможно, я упал и настолько отдалился от этого «-чего-то», что оно растворилось в дымке.

Двинулся вдоль Центрального парка, удушливо провонявшего конским навозом, миновал дом профессора Сайто, дошел до Коламбус-сёркл, а там сел в метро, на «единичку», и доехал до «23‑й улицы». Выйдя из метро, не пошел прямо домой, а перешел Вест-Сайдхайвэй. Я намеревался увидеть воду и потому двинулся к комплексу Челси-Пирс. Обходя его справа, направляясь к причалам для яхт и туристических катеров, увидел мужчину в форменной одежде. Он отсалютовал мне в знак приветствия. И сказал: «Скоро отчаливаем». Я предположил, что он старший на каком-то кораблике, и разъяснил, что меня нет в списках приглашенных. «Ничего-ничего, – сказал он. – Места пока есть. И платить вам не придется ни цента, всё уже оплачено. – Он улыбнулся, добавил: – Я же вижу, как вам хочется прокатиться. Не стесняйтесь! Вернемся меньше, чем через час». Я последовал за ним на причал номер 66 и ступил на борт длинного белого корабля, где уже шумели гуляки студенческого возраста. Было без нескольких минут одиннадцать, дождь не возобновился. В ярко освещенном крытом салоне кто-то в униформе официанта требовал документы и только после проверки разрешал студентам брать пластиковые фужеры с шампанским. Один он предложил мне, но я отказался. Большинство любовалось видами прямо из салона, потому что ветер усилился. Я пробрался на кормовую палубу. Там были немногочисленные парочки и несколько одиночек, и я нашел у поручней сидячее место.

Двигатель тихо заворчал, и корабль, слегка качнувшись на киле, затрясся, словно набирая в грудь воздух перед тем, как нырнуть. А потом как бы оттолкнулся от причала, и полоса воды между нами и пристанью скоро расширилась, и из застекленного салона всплыл гвалт гуляк. Мы шустро описали дугу в южном направлении, и по левому борту скоро показались, нависая над нами, высоченные здания в окрестностях Уоллстрит. Ближе всех к воде – Всемирный финансовый центр с двумя башнями, соединенными полупрозрачным атриумом, в голубом сиянии ночной подсветки. Корабль подскакивал на гребнях речных волн. Сидя на палубе, созерцая белую пену кильватерного следа на черной воде, я чувствовал, как меня то поднимают в воздух, то спускают обратно, словно на невидимом канате корабельной рынды.

Войдя в Аппербей, мы через несколько минут увидели статую Свободы: зеленый призрак во мгле, очень быстро сделавшийся материальным и нависший над нами; памятник, достойный своего звучного имени; массивные складки одеяния статуи величественны, как колонны. Кораблик приблизился к острову, и многие студенты – они уже высыпали на палубу – указывали на него руками, и их голоса, заполняя воздух окрест, падали в воду без отзвука. Организатор круиза подошел ко мне: «Ну как – рады, что поехали?» Я дал понять слабой улыбкой, что услышал его приветливые слова, и он, почувствовав мое уединение, снова удалился. С осени 2001 года на корону статуи никого не допускают, и даже тем посетителям, которые приближаются к статуе, остается лишь глазеть на нее снизу; никому не дозволяется преодолеть триста пятьдесят четыре узких ступеньки и обозреть из оконных проемов в короне панораму залива. В любом случае, монументальная статуя Бартольди не так уж долго была туристическим объектом. Правда, символическое значение ей придавали изначально, но до 1902 года она была действующим маяком, самым большим в стране. Тогда огонь ее факела указывал кораблям путь в гавань Манхэттена; и тот же свет, особенно в ненастье, роковым образом сбивал с пути птиц. Птицы – а у многих из них хватало ума огибать скопление небоскребов в городе – по неизвестной причине теряли ориентацию в пространстве, увидев один-единственный монументальный факел.

Так рассталось с жизнью очень много птиц. Например, однажды утром в 1888 году после крайне бурной штормовой ночи было собрано больше тысячи четырехсот мертвых птиц – их нашли на короне, на балконе факела и пьедестале. Чиновники, управлявшие островом, сочли, что на этом можно нажиться, и, по своему обыкновению, сбыли тушки задешево в нью-йоркские шляпные мастерские и модные магазины. Но эта сделка оказалась последней, так как вмешался некий полковник Тассэн, военный комендант острова, и стал решительно добиваться, чтобы мертвых птиц, всех до одной, передавали на нужды науки, а не продавали. Тушки – всякий раз, когда наберется не меньше двухсот, – следовало отправлять в Вашингтон, в Национальный музей естественной истории, Смитсоновский институт и другие научные учреждения. Движимый порывом гражданственности, полковник Тассэн наладил государственную систему учета: следил, чтобы отчеты составляли регулярно, как полагается у военных, и вскоре смог подробно рапортовать о каждом случае смерти, указывая видовую принадлежность птицы, дату, время столкновения со статуей, количество столкновений со статуей, общее число погибших птиц, направление и силу ветра, характер погоды, а также делая разнообразные примечания. Например, в рапорте полковника от 1 октября того же года сообщалось, что погибли пятьдесят водяных пастушков, а также одиннадцать крапивников, два дрозда и один козодой. На следующий день были зарегистрированы два мертвых крапивника, а еще через день – восемь крапивников. В среднем, по подсчетам полковника Тассэна, каждую ночь гибло около двадцати птиц, хотя результат сильно зависел от погоды и направления ветра. И всё же сохранялось стойкое ощущение, что тут действует какая-то более зловещая сила. Например, утром 13 октября было собрано сто семьдесят пять крапивников – все погибли при столкновении со статуей, хотя минувшая ночь не была ни особенно ветреной, ни особенно темной.

Об авторе

Теджу Коул (род. 1975) – американский писатель, фотограф, художественный критик. Родился в США, где в то время учились его родители-нигерийцы. Вырос в Нигерии, высшее образование получил в США, пишет по-английски. Ворвался в литературу с романом «Открытый город» (2011), лауреат нескольких литературных премий. Автор двух романов, а также сборников эссе и нескольких книг, где текст и художественная фотография выступают в симбиозе.

Примечания

1

В оригинале: Death is a perfection of the eye. Этой фразе посвящена объясняющая статья автора, напечатанная в New York Review of Books, в которой Коул приводит свою переписку с переводчицей романа на немецкий. Смысл эпиграфа в том, что столкновение героя со смертью делает его зорче, поэтому «глаз» можно заменить на «зрение», а в «совершенствовании» кроется оттенок завершенности, финального совершенства, как в немецком слове Vervollkommnung. Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Тахар Бен Желлун – известный марокканский писатель, пишет на французском языке. В изданиях на русском его фамилию также транслитерировали как Бенджеллун и Бенжеллун.

3

Повидимому, здесь автор употребляет не музыкальный термин «фуга», а термин психиатрии. Фуга в авиационной медицине – приступ двигательного возбуждения с помрачением сознания и нарушением памяти. Диссоциативная фуга – редкое диссоциативное психическое расстройство, характеризующееся внезапным, но целенаправленным переездом в незнакомое место, после чего человек полностью забывает всю информацию о себе, вплоть до имени.

4

«О, ель» (нем.) – знаменитая немецкая рождественская песня.

5

У. Ленгленд. Видение о Петре-Пахаре (пер. Д. Петрушевского).

6

«Нация ислама» – религиозно-политическое движение афроамериканцев, основанное в 1930 году в Детройте.

7

Традиционная африканская одежда.

8

Чочкес (американский сленг) – «безделушки». Восходит к идишскому слову, заимствованному из славянских языков (ср. рус. цацки).

9

«Ливерикэб» в Нью-Йорке – автомобиль с водителем, официально арендуемый только по предварительному заказу, с фиксированной стоимостью поездки. Мэрия запрещает ливери-кэбам брать пассажиров без заказа, но водители часто нарушают запрет.

10

«Блокбастер» – американская сеть, где можно было взять напрокат видеокассеты с фильмами. Ушла в небытие благодаря распространению стриминговых сервисов.

11

«Вернем себе ночь» (или «Освободим ночь», англ. Take Back the Night/Reclaim the Night) – международные акции протеста против изнасилований и других форм сексуального насилия.

12

«Глухонемой» (англ.). Dumb также значит на английском «глупый», «тупой».

13

Она же, по латинской аббревиатуре, YMCA – Young Men’s Christian Association, всемирная организация, основанная в 1844 году в Англии.

14

Pentimento, во множественном числе pentimenti (итал.) – букв. «раскаяние», «сожаление»; след правки, заметный на завершенной картине (возможно, из-за дефектов красочного слоя). В данном случае можно предположить, что Брюстер вначале нарисовал девочку обутой, а затем переделал картину, но рядом с изображением босой ступни видны фрагменты ранее написанной туфельки.

15

«92‑стрит Уай» (92nd Street Y, сокращенно 92Y) – общинный и культурный центр в Нью-Йорке. Полное название «Центр Иудейской ассоциации молодых людей и молодых женщин». Организует разнообразную культурную программу, в том числе литературные и музыкальные вечера.

16

Герой истории, которую обычно называют голландской легендой (хотя, возможно, это позднейший вымысел профессиональных литераторов). Мальчик заткнул пальцем течь в дамбе, чтобы предотвратить наводнение. Он оставался у дамбы всю ночь и в итоге замерз насмерть, но спас город.

17

Сам Гамильтон утверждал, что родился в 1757 году, но некоторые историки, опираясь на документы, заключают, что он родился в 1755‑м. Погиб он в 1804 году.

18

В США степень ассоциата можно получить после двух лет учебы в высшем учебном заведении. Засчитывается как первые два года учебы в бакалавриате, но для трудоустройства в некоторых сферах достаточно иметь степень ассоциата.

19

В Литтлтоне, штат Колорадо, находится печально известная средняя школа «Колумбайн».

20

Согласно сайту музея, его создание вдохновлено биржевым кризисом 1987 года в США.

21

Главная героиня одноименного романа Джона Максвелла Кутзее, лауреата Нобелевской премии по литературе.

22

Отсылка к знаменитой фотохронике. Снимки людей, которые выбрасывались из башен ВТЦ, чтобы избежать мучительной смерти при пожаре или обрушении, разошлись по миру. Американские СМИ воздерживались от распространения фотографий мертвых тел.

23

Англ. Welcomers.

24

ЭКОМОГ – Группа наблюдателей Экономического сообщества западноафриканских государств. Так назывались вооруженные силы, сформированные Экономическим сообществом западноафриканских государств для урегулирования конфликтов.

25

Река Бронкривер была названа в честь голландского колониста Йонаса Бронка, жившего в XVII веке. Затем название реки стало звучать как «Бронкс». От реки имя получил город Бронкс, ныне один из пяти боро Нью-Йорка.

26

Приход римско-католической церкви, основанный в 1841 году. Эта община объединяла франкоговорящих католиков, живших в Нью-Йорке.

27

Базилика Старого Собора Св. Патрика (Старый Св. Патрик) – католический храм, возведенный в Нью-Йорке в 1809–1815 годах.

28

Так Мусибау пытается читать по бумажке немецкие слова – Erlkönig (название баллады «Лесной царь» на стихи Гёте), lieder («песни», множественное число от Lied; в узком смысле – особый музыкальный жанр, вокальное произведение на стихи немецких поэтов-романтиков) и имя Франца Шуберта.

29

Scholastic Assessment Test, дословно «Академический оценочный тест» – стандартизированный тест для приема в высшие учебные заведения в США.

30

Аномия в теории Дюркгейма – потеря человеком самоидентификации, разрыв социальных связей; состояние индивидуального и общественного сознания, для которого характерен распад системы ценностей и этических норм.

31

В знак почтения к династии Бельгии и Конго, признательные (подданные) (франц.).

32

Эдвард Вади Саид (1935–2003) – американский интеллектуал арабского происхождения. Литературовед, теоретик культуры, в своей книге «Ориентализм» жестко раскритиковал представления Запада о Востоке и обвинил западную науку в духовной поддержке и оправдании колониализма.

33

Vlaanderen (нидерл.) – Фландрия: Фламандский регион Бельгии.

34

Как дела? (франц.)

35

Здесь – арабская формула вежливости, произносимая в ответ на вопрос «Как дела?». Эквивалент выражения «слава Богу, хорошо».

36

Организация, запрещенная в Российской Федерации.

37

Общепринятая статистика о количестве евреев, которые стали жертвами Холокоста.

38

Фела Кути (полное имя: Олуфела Олусегун Олудотун Рансоме-Кути; 1938–1997) – нигерийский мультиинструменталист, музыкант, композитор, один из основателей жанра афробит.

39

Морализированный пейзаж (франц.), дословно, а также название поэмы-секстины У. Х. Одена 1933 года.

40

Оги – традиционное нигерийское блюдо-полуфабрикат из кукурузы, сорго или пшена. Крупу выдерживают несколько дней, чтобы перебродила, затем из нее готовят что-то вроде каши либо пудинг.

41

Амала – нигерийское блюдо из измельченных клубней маниока или ямса. В готовом виде имеет темный цвет.

42

Я тебя люблю (франц.).

43

Diabolus in musica (лат. дьявол в музыке) – средневековое название тритонового музыкального интервала. Такие интервалы считались некрасивыми и даже непристойными.

44

Ватерзой – похлебка, традиционное блюдо фламандской кухни.

45

Мамочка, где ты? (нем.).

46

Слегка переиначенная цитата из стихотворения Одена «Памяти Йейтса». В русском стихотворном переводе Иосифа Бродского:

Время, коему вольно

смыть с Р. Киплинга пятно

и простить Клоделя в срок,

всё, за что прощает слог.

47

Насыпь льва (она же Курган льва или Холм льва) – искусственный холм в Бельгии, отмечает место на поле битвы при Ватерлоо, где был ранен и упал с лошади принц Оранский. Также служит мемориалом битвы при Катр-Бра, произошедшей незадолго до битвы при Ватерлоо.

48

Отсылка к началу стихотворения Уоллеса Стивенса «Снежный человек»: «Нужен зимний, остывший ум…» (пер. Г. Кружкова).

49

«День Потсдама» – организованная НСДАП торжественная церемония 21 марта 1933 года в Потсдаме по случаю сессии рейхстага нового созыва.

50

Избалованный, сын богатых родителей (нигерийский сленг).

51

Эрху – традиционный китайский смычковый музыкальный инструмент.

52

То есть в Законодательном собрании штата Нью-Йорк (Олбани – столица штата).

53

Отсылка к Евангелию от Матфея, 10:29: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего».

54

Альбомы Джона Колтрейна.

55

Лоскутное шитье – один из традиционных народных промыслов США. В городке Джиз-Бенд сохраняется традиция изготовления лоскутных одеял, которые считают одним из важнейших вкладов афроамериканцев в историю искусства США. Серия почтовых марок, посвященная этому народному промыслу, действительно была издана.

56

Тролльхауген – местность вблизи Бергена, где жил Эдвард Григ и находится его вилла-музей.

57

«Долгий XIX век» – исторический период, длившийся, по мнению британского историка-марксиста Эрика Хобсбаума, который и ввел этот термин, с 1789 по 1914 год.

58

DSMIV (Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders IV – диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам IV издания) – использовавшаяся в США с 1994 по 2000 год многоосевая нозологическая система. Строго говоря, в период, когда происходит действие романа Коула, использовалась уже следующая версия – DSMIVTR.

59

Давен (иврит) – молиться. Слово широко употребляется англоязычными религиозными евреями даже в английской речи.

60

Название Long Lines – «дальние линии» – связано с тем, что первоначально в этом здании размещался отдел дальней связи AT&T Communications, подразделения корпорации AT&T.

61

В Африке так называют набивные ткани. Их рисунок обычно похож на традиционные африканские узоры, но технологию и стилистические элементы в Африку когда-то привезли голландцы. Всё началось с того, что голландцы увидели индонезийский батик и наладили производство ситца с рисунком «под батик». Поэтому такой ситец называется «голландская восковая ткань» (при изготовлении настоящего батика используется воск). Ситец приобрел популярность в Африке и украсился уже африканскими узорами. В наше время «голландские восковые набивные ткани» также называют «африканские восковые набивные ткани» или «ткани Анкара».

62

Традиционная одежда в Нигерии. Буба – длинная рубашка свободного покроя. Сокото – брюки.

63

Северо-восточный ветер и сезон, когда такой ветер дует в Западной Африке (примерно с ноября по март).

64

Акара (в Бразилии – акараже) – блюдо западноафриканской, карибской и бразильской кухни: шарики из гороховой пасты, обжаренные во фритюре. Используется в том числе в обрядовых целях: на поминках свежеприготовленной акарой угощают друзей и соседей покойного.

65

Блюдо западноафриканской кухни: рис с помидорами, мясом или рыбой.

66

Имеются в виду градусы Фаренгейта.

67

«Район» (исп.). В Нью-Йорке – места компактного проживания испаноязычных американцев и недавних иммигрантов из испаноязычных стран и территорий.

68

Плоский, или уплощенный, аффект – расстройство аффективной сферы, ограниченность в выражении эмоций, их слабая выразительная интенсивность. В западной психиатрии «плоским аффектом» называют крайнюю степень притупления аффекта.

69

«Abide with Me» («Останься со мной») – христианский гимн, написанный англиканским священником Генри Фрэнсисом Литом предположительно в 1847 году. Текст гимна отсылает к Евангелию от Луки 24: 29: «Но они удерживали Его, говоря: останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру. И Он вошел и остался с ними».

Content

Теджу Коул
Открытый город

Часть первая Смерть – совершенствование глаза

Часть вторая Я искал самого себя

Об авторе

Примечания