Оливер Рейдер

Семь главных игр в истории человечества. Шашки, шахматы, го, нарды, скрабл, покер, бридж

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook, принадлежащие компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена.

Переводчик Елена Смолина

Редактор Вячеслав Ионов

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Т. Подгорная, З. Скобелкина

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

© Oliver Roeder, 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Памяти Ширли Табор (1928–2019), научившей меня играть

Бог умер! И мы его убили! … Какие искупительные празднества, какие священные игры нужно будет придумать? Разве величие этого дела не слишком велико для нас?[1]

– ФРИДРИХ НИЦШЕ, «ПРИТЧА О БЕЗУМНОМ ЧЕЛОВЕКЕ»

Я машина и вы машина, и мы оба мыслим, не так ли?

– КЛОД ШЕННОН, КОГДА ЕГО СПРОСИЛИ, МОГУТ ЛИ ДУМАТЬ МАШИНЫ

Пролог

– Ах, так ты играл, – воскликнул муравей.

– Ну что ж, а теперь попляши!

– ЭЗОП

У Эзопа есть басня о соседях, кузнечике и муравье. Теплым летним днем кузнечик выходит из дому и расправляет крылышки. С наслаждением греясь на солнце, он весело проводит время и встречает муравья, который бегает взад-вперед и что-то бормочет себе под нос. Муравей старательно заготавливает на зиму зерна.

– Эй, муравей! – говорит кузнечик. – Пойдем поиграем!

– Нет, – серьезно отвечает муравей. – Надо работать. Скоро зима, мне нужна еда.

Кузнечик смеется: «Но сейчас-то у тебя полно еды. Пойдем поиграем!»

Муравей снова отказывается и возвращается к работе. А кузнечик скачет дальше – один, но в прекрасном настроении, придумывая все новые игры. Так проходят дни, потом недели и месяцы, и вот наступает зима. Мороз сковывает все вокруг, пищи почти не остается. Кузнечик, который ничего не припас, страдает от голода. А муравей живет припеваючи, пользуясь своими запасами. Вот так.

В басне Эзопа кузнечик – образ-предостережение, а муравей – трудолюбивый положительный герой.

Но в этой книге все наоборот, и положительный герой – это кузнечик, который играет в игры.

Введение

Наше представление, которое будет развернуто далее, таково: культура возникает в форме игры, культура изначально разыгрывается… В этих играх общество выражает свое истолкование жизни и мира.

– ЙОХАН ХЁЙЗИНГА, HOMO LUDENS[2]

В мангровых болотах южной Мексики есть остров, который почти полностью сложен из ракушек. Пять тысячелетий назад, еще до появления мезоамериканских цивилизаций ольмеков, ацтеков и майя, люди на этом острове ловили рыбу и собирали моллюсков. Долгие века люди употребляли в пищу моллюсков, а их раковины просто бросали под ноги. Надо думать, со временем им надоело ходить по острым осколкам, и они стали покрывать их слоем глины. В глину втыкали стойки и вялили рыбу. А грунт вновь покрывался ракушками, и их в очередной раз закрывали глиной, постепенно расширяя остров. В конце концов люди создали нечто озадачившее археологов, которые раскопали это место спустя тысячелетия. Археологи увидели простую вещь: ряд расположенных по дуге маленьких отверстий в глине, покрывающей раковины.

Обычно археологические находки бывают либо утилитарными (глиняный пол, стойки для сушки), либо культовыми (например, храмы). Но цепочка отверстий в грунте озадачила археологов, поскольку, судя по всему, не принадлежала ни к той, ни к другой категории. Это была какая-то древняя загадка – не практическая и не культовая.

А может быть, если задуматься, – и то и другое.

Это была одна из самых древних известных нам игр. «Видимо, для рыболовов Тлакуачеро игра стала одной из жизненных потребностей», – пишет антрополог Барбара Вурхис, которая всесторонне изучила этот раскоп.

Играть любили не только древние мезоамериканцы. В захоронении, обнаруженном в Египте и отнесенном к эпохе неолита (то есть еще до фараонов), археологи нашли игру, которая называется сенет, с фишками из высушенной глины. Кроме того, были также найдены игры, созданные в Древней Персии, Древней Индии и Древнем Китае, – игры становились жизненной потребностью везде, где селились люди.

В каждом из этих далеких друг от друга сообществ игры носили одновременно утилитарный и культовый характер. В Египте в сенет играли и крестьяне, и цари. С мирской точки зрения он требовал стратегического планирования и глубокого понимания вероятности, так как игроки бросали игральные палочки (по сути, древние игральные кости), чтобы двигать фишки по доске. Однако сенет также символизировал связь между жизнью и смертью и перемещение ба (концепция, подобная западной концепции души). «Доска для сенета, по сути, становилась загробным миром», – пишет археолог Питер Пиччионе.

В царскую игру ура впервые начали играть в древней Месопотамии. Это тоже стратегическая игра с использованием игральных костей. У нее имелся как минимум один притягательный земной аспект – возможность делать ставки, но был и неземной: считалось, что квадраты, на которых оказывались фишки игрока, символизируют послания из потустороннего мира, определения судьбы. В одном из недавних археологических исследований тщательно прослеживается распространение этой игры на Ближнем и Среднем Востоке. Было установлено, что ее находили во многих местах археологических изысканий в разных странах, причем в течение сотен лет она практически не изменялась.

Вам наверняка известна современная версия этой игры – нарды. Еще одна древняя игра, которая берет начало в Египте и варианты которой упоминают Платон и Гомер, превратилась в современные шашки. Древняя индийская игра, применявшаяся для обучения воинскому искусству, стала современными шахматами. Использовавшаяся в тех же целях китайская игра трансформировалась в го. Игра в карты и, следовательно, такие игры, как покер и бридж, восходит ко временам тысячелетней давности – к эпохе распространения книгопечатания.

Игры остаются жизненной необходимостью и в наши дни. Во-первых, играть интересно. Игры активируют и удовлетворяют психологические потребности. Люди получают удовольствие, погружаясь в мир игр, совершенствуя свое мастерство или выигрывая в азартных играх, где все зависит от удачи. Реальный мир может время от времени подбрасывать нам возможность решить интересную проблему и получить связанное с этим удовлетворение, но игры предоставляют такую возможность постоянно.

Если другие формы искусства, например живопись или кино, могут запечатлевать визуальные аспекты мира, то игра предлагает набор решений и действий, умещая их на маленькой доске, в карточной колоде или на жестком диске. Иными словами, игры дают возможность получать удовольствие от субъектности. Играя в игры, «мы можем ставить себе временные цели не потому, что реально стремимся достичь непреходящего результата, а потому, что желаем борьбы определенного сорта, – пишет Кристофер Тхи Нгуен, философ из Университета Юты. – И мы можем делать это ради эстетического ощущения изящества нашей мысли, восхитительного совершенства интеллектуального озарения, напряжения борьбы или развития всего действия».

Кроме того, игры – это упрощенные модели обескураживающе сложного мира, динамику которых мы в силах понять. Игра, то есть вступление в пространство, названное историком культуры Йоханом Хёйзингой «волшебным кругом» и возникающее, когда игроки начинают партию, связана с принятием уникального видения окружающего мира и характера действий в нем. Мы можем вводить в этот волшебный круг части своей личности и уносить с собой оттуда части игры. Граница между тем и другим тонка и зачастую проницаема. Изучение премудростей игры и взаимодействие с игроками связывает нас с другими людьми, формируя культуру и точку зрения на «реальный» мир. «Игра способна во все времена полностью захватывать тех, кто в ней принимает участие, – пишет Хёйзинга. – Противоположность игры и серьезности всегда неоднозначна. Недооценка игры граничит с переоценкой серьезности. Игра оборачивается серьезностью и серьезность – игрою. Игра способна восходить к высотам прекрасного и священного, оставляя серьезность далеко позади».

В этой книге обстоятельно рассматриваются семь игр: шашки, представление о которых как о детской игре вуалирует их завораживающую глубину; шахматы – классическая и повсеместно распространенная военно-стратегическая игра; го – утонченная и сложная восточная игра на окружение; нарды – лучшая и самая беспощадная игра из тех, где используются кости; покер – наиболее популярная карточная игра в наш капиталистический век; скрабл – классическая игра в слова; бридж – вершина стратегических карточных игр. Каждая из них имеет собственный, уникальный характер. Благодаря игровым состязаниям появился большой объем литературы по тактике, которую изучают и ценят представители субкультуры мастеров. Игры сами по себе являются удивительными творениями, каждому из которых присущи свои достоинства и недостатки.

Я обожаю игры. В магистратуре я изучал теорию игр, желая постичь математическую основу этой области. На своей первой работе в качестве журналиста я вел еженедельную колонку и писал многочисленные статьи об играх и головоломках в стремлении исследовать и популяризировать открываемые ими неисчерпаемые миры. Чтобы написать эту книгу, я принял участие в самом престижном в мире турнире по покеру в Лас-Вегасе и чемпионате Северной Америки по скраблу в Рино, штат Невада. Я изучал знаменитые шахматные задачи и обширную теоретическую литературу, а также учил своих знакомых играть в нарды, хотели они того или нет. Доводилось мне соприкасаться и с элитой игорного мира. Например, с командой высокооплачиваемых мастеров, которую один богатый бриджист собирал в апартаментах Верхнего Ист-Сайда на Манхэттене, и с группой профессиональных игроков в покер, которая пережила нравственный кризис в пустыне Лас-Вегаса. Я видел, как в банкетном зале гостиницы в Нью-Джерси лучший в мире игрок в нарды сокрушался о том, что злачные времена позади. А в парке «Вашингтон-сквер» седой шахматист-катала пытался вытянуть из меня несколько долларов с помощью игры королей.

Что такое игра? Этот простой вопрос волновал великих мыслителей. Например, блестящий кембриджский философ Людвиг Витгенштейн не смог найти на него ответ и решил, что полноценного определения не существует. По его словам, все, что можно сделать – это признать определенное «фамильное сходство» между играми. «Ведь, глядя на них, – писал он, – ты не видишь чего-то общего, присущего им всем, кроме подобия, родства и целого букета сходных черт».

Других такой анализ не устроил. Пожалуй, первым настоящим философом игры был Бернард Сьютс, сравнительно малоизвестный ученый с подходящей фамилией[3], большая часть карьеры которого прошла в Университете Ватерлоо (Канада). Он отверг позицию Витгенштейна как малодушную и предложил свое определение, основывающееся на психологическом настрое, необходимом для того, кто играет в игру. Сьютс назвал такой настрой игровым состоянием (lusory attitude). Этот термин является производным от латинского слова ludere – «играть» – и обозначает психологическое состояние кузнечика из басни. «Игра, – писал Сьютс, – это попытка достичь определенного положения дел [предыгровой цели], используя только средства, разрешенные правилами [игровые средства], причем в условиях, когда правила запрещают применение более эффективных средств в пользу менее эффективных [конститутивные правила], и принимаются только потому, что обеспечивают возможность такой деятельности [игровое состояние]».

Или, коротко говоря, игра – это «добровольная попытка преодоления ненужных препятствий».

В книге Сьютса, издававшейся главным образом в 1960–1970-е годы, предлагается наиболее ясная из имеющихся моделей, необходимых для понимания того, что такое игры и как их воспринимать. Философ Томас Хурка, добавивший в определение Сьютса обобщающие фразы в квадратных скобках, назвал ее «прицельным пинком по яйцам Витгенштейна». Кузнечик – положительный герой и для Сьютса, рассуждения которого об играх, изложенные в виде пародии на диалог Платона, переворачивают мораль эзоповой басни с ног на голову. Сьютс рисует воображаемый мир, который называет Утопией. В Утопии передовые технологии позволили покончить с нуждой – люди хорошо питаются и одеваются, все обеспечены комфортным жильем. Вероятно, без игр такое будущее было бы довольно приятным, но скучным. «Соответственно, значимыми институтами в Утопии являются не экономические, моральные, научные и эротические инструменты, как сейчас, а институты, содействующие развитию спорта и других игр», – пишет он. Возможно, кузнечик, в сущности, является своего рода муравьем. «Итак, мы называем игры “развлечением” и считаем их несерьезными пустяками, заполняющими пустоты в наших жизнях, – заключает Сьютс. – Однако игры гораздо важнее. Это ключи к будущему. Кто знает, может быть их серьезное культивирование – наше единственное спасение».

Зачем мы играем? Представьте, что вы первобытный человек. Окружающий мир суров, и вам нужно охотиться, чтобы добыть пропитание. У вас есть несколько вариантов. Первый: вы можете охотиться непрерывно. Однако при этом ваша жизнь будет в постоянной опасности, и вы рискуете погибнуть, не оставив потомков. Второй: вы можете охотиться, только когда захочется есть. Но тогда вы не наберетесь опыта и можете умереть с голоду. Третий: вы можете упражняться. Можно придумать игру, позволяющую практиковаться соответствующим образом. Например, выигрывает тот, кто первым попадет камнем вон в то дерево. Такая игра повышает меткость и, в свою очередь, улучшает ваши охотничьи навыки, причем без риска. Согласно этой теории, добавление игры – то есть изобретение игр и участие в них – имеет ключевое значение для развития нашего интеллекта.

Впервые я узнал об этой точке зрения не от антрополога, не от археолога и не от эволюционного биолога, а от ученого, работающего в области компьютерных наук. Если игры имеют ключевое значение для развития интеллекта человека, они должны быть столь же важны для развития искусственного интеллекта – технологии, которая, как надеются ее создатели, когда-нибудь позволит решить некоторые исконные проблемы человеческого общества и сделать Утопию реальностью.

Сколько существуют компьютеры, столько программисты приспосабливают их для игр. В 1956 году группа ученых-компьютерщиков, математиков и психологов собралась в кампусе одного из учебных заведений, входящих в Лигу плюща, для участия в двухмесячном семинаре. Сейчас этот семинар, получивший название «Летний исследовательский проект по искусственному интеллекту», считается основополагающим событием в этой сфере, а заявка на его проведение – хартией ИИ. Авторы запросили финансирование в размере $13 500 и четко изложили свои намерения: «Мы думаем о машинах, способных выполнять наиболее сложную умственную работу человека, такую, как доказывание теорем, сочинение музыки и игра в шахматы».

Игры привлекают исследователей, занимающихся искусственным интеллектом, по той же причине, по которой они привлекают игроков. Играть интересно, но игры – это еще и практика. Они представляют собой квинтэссенцию элементов реального мира. Овладевая этими элементами, компьютеры осваивают аспекты мира людей. В самом деле, игры стали наиболее наглядной историей успеха искусственного интеллекта, включающей серию захватывающих поединков человека с машиной, которые вызывают у представителей нашего вида как смиренное осознание своего места, так и гордость за свое изобретение.

Для некоторых исследователей игры были средством достижения цели – всего лишь экспериментальной платформой для отработки новых методов в компьютерной науке, которые, как они надеялись, позволят преодолеть проницаемую границу и впоследствии пригодятся для «более серьезных» начинаний. Для других игры были самым главным, и они надеялись, что их вычислительные системы откроют новые истины, новые стратегии и тактики, новые способы мышления. Каждый из этих научных лагерей создавал свои творения – разновидности буквально сверхчеловеческого искусственного интеллекта, пусть и ограниченного рамками конкретной игры. В то же время эти образцы сверхчеловеческого интеллекта являлись инструментами для улучшения игрового мастерства. Изобретение инструментов для повышения мастерства является одной из фундаментальных моделей поведения гомо сапиенс. Из этого следует, что состязания человека с машиной являются также соревнованиями человека с человеком.

Мне тоже нравится совершенствоваться в разных играх и узнавать о них новые факты. Поэтому в последнее время я уделял большое внимание игре с этими творениями. Я играл в шахматы, го, нарды, покер и скрабл с противниками, которые не умели говорить, но тем не менее меня обыгрывали. Я знал, что программы основаны на неодушевленных кодах, но обнаружил, что им присуща индивидуальность. А еще я узнал истории их разработчиков. В орегонской глуши астрофизик и программист размышлял над математикой бриджа. В здании IBM, расположенном в сельской части штата Нью-Йорк, небольшая команда специалистов построила суперкомпьютер, который стал, по-видимому, лучшим шахматистом в мире. В холодном кампусе Университета провинции Альберта профессор пожертвовал семейным счастьем ради поиска решения для шашек. А в лондонском отделении Google элитный отряд программистов покорил самую красивую и сложную настольную игру на планете.

Семь игр, которым посвящена эта книга, рассматриваются в условно иерархическом порядке. Каждая из них раскрывает что-то новое в стратегии и, таким образом, сближается с тем или иным аспектом «реального мира». Особенности каждой игры воплощают в себе специфическую и эффективную форму субъектности. В совокупности они составляют приблизительный набор параметров интеллекта. Ученые-компьютерщики и их алгоритмы отрабатывают этот набор, продвигаясь к действительно универсальному искусственному интеллекту. Шашки позволяют упражняться в базовой стратегии, но простор для нее ограничен, а ходы часто повторяются. Если добавить фигуры с более сложными ходами, получатся шахматы – игра, которая веками ассоциировалась с интеллектом как таковым. А если увеличить количество фигур и размеры доски (что можно уподобить управлению не маленьким племенем, а гигантской цивилизацией), получится го – самая изощренная в математическом плане игра среди тех, в которые играют люди. Однако жизнь полна случайностей и вечно подбрасывает вам новые повороты – что ж, попрактикуйтесь справляться с этим, играя в нарды, которые основаны на случайности. Покер моделирует мир скрытого знания и обмана. В скрабле игрок должен балансировать, попеременно делая выбор между удовлетворением своих сегодняшних желаний и сбережениями на завтра. Бридж – пожалуй, наиболее «человечная» игра из тех, что рассматриваются в этой книге, – предлагает игрокам мир развитого языка, альянсов, общения, эмпатии и… мошенничества.

Игры отличаются особой культурной долговечностью. Их можно найти среди древних артефактов и в коде суперсовременного программного обеспечения. Суперкомпьютеры играют в те же игры, что и жители древних городов давно исчезнувших империй. Игры – основополагающий элемент как нашего вида, так и текущего процесса создания существа нового типа. Наверное, Бернард Сьютс был прав – серьезное культивирование игр может стать залогом нашего спасения.

В нашей жизни полно как необходимых, так и ненужных препятствий, а также вольных и невольных попыток их преодоления. Именно поэтому важно то, как человек подходит к преодолению этих препятствий. Нельзя исключать, что игровое состояние – ценный ресурс, а жизнь – игра. А может быть, мы все-таки кузнечики.

Шашки

Птица появляется из яйца. Яйцо – это мир. Кто хочет родиться, должен сначала разрушить мир. Птица летит к Богу.

– ГЕРМАН ГЕССЕ, «ДЕМИАН»

Как-то раз в 1990 году библиофил Джонатан Шеффер стоял в своем кабинете в Эдмонтоне, Канада. В одной руке он держал острый карманный нож, а в другой – чрезвычайно ценную книгу. Шеффер, крепкий мужчина с открытыми чертами лица и густой копной темных кудрявых волос, замышлял расчленение. Поморщившись, он сделал на переплете два хирургических надреза и снял с книги обложку. Теперь он бережно держал в руках 200 страниц. По его воспоминаниям, им двигало нездоровое любопытство.

Шеффер, которому в то время было 33 года, коллекционировал редкие, переплетенные в кожу книги об исследователях Арктики и Антарктиды и катастрофах в тех краях. Его завораживала магия этих книг. Он словно прикасался к истории, читая рассказы «о тщетных, но героических попытках спасти пропавших людей, о храбрецах давно минувших времен». В большой стеклянной витрине, установленной в его гостиной, красовалась модель военного корабля XIX века Erebus, который был затерт льдами в Северо-Западном проходе и покинут экипажем. Крохотные пластмассовые моряки стояли на льду вокруг своего неподвижного судна в сотнях километров от цивилизации. Шефферу отчаянно хотелось быть частью истории.

Но в разоренной книге, которую Шеффер держал в руках, были собраны рассказы о странствиях другого рода. В них описывались путешествия в холодные математические глубины игры в шашки[4]. Книга содержала записи ходов 732 партий, которые сыграл Марион Тинсли, величайший шашист из всех когда-либо живших на свете. Шеффер собирался тщательно проанализировать все эти ходы, один за другим.

Тинсли с его очками, профессорским костюмом и галстуком был легендарной личностью – шашечным Эрнестом Шеклтоном[5]. За сорокалетнюю спортивную карьеру, включавшую более тысячи партий в серьезных шашечных турнирах, он проиграл всего три раза. Тинсли девять раз становился чемпионом США, семь раз – чемпионом мира (а может, и восемь, но об этом позже) и наверняка завоевал бы намного больше титулов, если бы не исчез с турнирного горизонта на очень долгий срок.

А вот Шеффер, по собственному признанию, в шашках мог претендовать лишь на звание новичка, едва продвинувшегося дальше азов. Он был страстным коллекционером книг, а еще профессором компьютерных наук в Университете провинции Альберта и специалистом по искусственному интеллекту. Весь предшествующий год Шеффер занимался разработкой компьютерной программы, способной играть в шашки на профессиональном уровне, и теперь намеревался внимательно изучить ходы Тинсли, чтобы отыскать его скрытые секреты и нащупать слабые места в игре. Этот исследовательский проект вылился в личный крестовый поход и маниакальное стремление победить великого человека за шашечной доской.

Шеффер пропустил расправленные страницы разоренной книги через новейшее устройство оптического распознавания символов, установленное в его университетском кабинете. Система отсканировала печатный текст, оцифровав партии великого мастера. Затем Шеффер загрузил оцифрованные партии в свою систему искусственного интеллекта для игры в шашки. В некоторых регионах мира шашки называют draughts (произносится как драфтс – сквозняки в переводе). Шеффер назвал свою систему Chinook по названию теплого ветра шинук, канадского аналога горячего калифорнийского ветра санта-ана. Chinook проанализировала партии Тинсли – сотни партий. Программа работала две недели подряд на четырех машинах одновременно. Когда она закончила анализ, Шеффер ознакомился с результатами и, похолодев от ужаса, увидел, что Тинсли не допустил ни единой ошибки.

Люди играли в разные виды шашек тысячи лет. На первых страницах книги «Государство» Платона, которая была написана около 380 года до н. э., Сократ направляется в дом философа Полемарха, чтобы подискутировать о справедливости. Разговор переходит на шашки – πεσσός (пессос). Антиковед и переводчик Алан Блум поясняет: «Платон часто использует [шашки] в качестве символа диалектики точно так же, как домостроительство и архитектуру… для обозначения установления законов. В диалектике посылки (подобно фишкам) выдвигаются и изменяются в зависимости от ходов партнера. Партию можно переигрывать, совершенствуя свои ходы с учетом опыта, накопленного благодаря изучению ходов противника. Это и дружеский поединок, и развлечение, имеющее самостоятельную ценность».

Появление дальних родственников этой игры относят ко второму тысячелетию до н. э. Их нашли при раскопках на Крите и Кипре, в Египте, Иране, Ираке, Израиле, Иордании, Ливане, Сирии и Турции. В «Книге песен», двадцатитомном сочинении арабского историка X века, упоминается игра алькерк, предшественница современных шашек. В ней были основные ходы и правила взятия, характерные для современных шашек. В разновидности этой игры, которая описывалась в «Книге игр», составленной по заказу испанского короля в XIII веке, появилась концепция «коронования» (превращения в дамку): такие особые фишки могли ходить как вперед, так и назад. В XVII веке было добавлено правило, согласно которому следовало брать фишки противника при любой возможности. С этого момента современные шашки стали настолько популярны, что нет никакой необходимости подробно разъяснять здесь их правила, так как они, судя по всему, встроены в нашу ДНК. Шашки ходят по диагонали, перескакивая через шашки противника, чтобы их съесть, и превращаются в дамки, если достигают противоположного края доски.

«Играть в шахматы – это как всматриваться в бескрайний океан, – сказал однажды Тинсли. – Играть в шашки – это как глядеть в бездонный колодец».

Марион Франклин Тинсли родился 3 февраля 1927 года в Айронтоне, штат Огайо, промышленном городе, расположенном через реку от округа Кентукки, где его отец служил шерифом. Мать Тинсли была учительницей; у него были два брата и сестра-близнец Мэри. Когда Тинсли был еще маленьким, семья перебралась на ферму, которую вскоре потеряла из-за последствий Великой депрессии. Точный момент, когда Тинсли открыл для себя шашки, уже не установить. Возможно, это произошло дома или в школе (по его собственным словам, он забыл, где именно). Но кажется, будто они всегда были частью его жизни. В конце концов семья очутилась в Колумбусе, штат Огайо, где сдала комнату с пансионом женщине, которую звали миссис Кершоу. Тинсли регулярно играл в шашки с отцом, братом и миссис Кершоу, которая постоянно обыгрывала его, «без конца напоминала об этом и хохотала, – вспоминал впоследствии Тинсли. – Ох, как же она гоготала, когда съедала мои шашки».

Тинсли был развитым не по годам: он проявлял способности в математике, запоминал стихи и перескочил четыре из первых восьми классов. Он связывал это с опасениями своей матери, которая боялась, что в результате «тяжелой фермерской жизни» умрет раньше, чем успеет вырастить детей. Образование рассматривалось как возможность выбраться из нищеты. К 15 годам Тинсли поступил в Университет штата Огайо. В библиотеке его внимание привлекло пособие для начинающих «Как выигрывать в шашки». «Поскольку у меня выработались отвращение к проигрышам и любовь к книгам, это открытие подготовило почву для увлечения всей моей жизни», – вспоминал он[6]. В оставшиеся годы учебы Тинсли посвящал игре по восемь часов в день и представлял, как обыгрывает миссис Кершоу – ее хохот все еще звучал у него в ушах. Но в реальности это было невозможно – к тому времени она уже уехала из их дома. Однако эти мечты подпитывали его одержимость, как подпитывало ее и неотступное ощущение, что из двух близнецов он был менее любимым и родители больше благоволили к Мэри.

Тинсли впервые принял участие в турнире по шашкам (мероприятии местного масштаба в Луизиане) в 1945 году. И победил. В том же году он стал победителем чемпионата юниоров штата Огайо, а год спустя, в 19-летнем возрасте, занял второе место на чемпионате страны. Следующие пять лет ознаменовались десятком побед в разных турнирах и матчах, включая первую победу на чемпионате страны. Еще десяток он добавил за пять лет после этого, причем среди них была первая победа на чемпионате мира. Говорят, в конце 1940-х – начале 1950-х гг. Тинсли провел за изучением шашек 20 000 часов. Это были еще пустяки. Как говорили, его кумир, бывший чемпион мира Аса Лонг, посвятил изучению игры 100 000 часов. «Здесь, возможно, и кроется ответ на некоторые вопросы, касающиеся этой “простой” игры», – писал Тинсли.

В 1958 году, когда ему исполнился 31 год, он стал победителем третьего в своей жизни чемпионата мира, причем с абсолютным преимуществом: 9:1 при 24 ничьих в состязании со вторым среди лучших игроков мира. Это достижение закрепило его репутацию великого шашиста недосягаемого уровня. Однако на пике своих возможностей Тинсли ушел из спорта. К тому моменту он получил докторскую степень и начал преподавать общую алгебру и комбинаторный анализ (раздел математики, посвященный обсчету сложных комбинаций объектов). Кроме того, благодаря миру спортивных шашек он обрел веру. Это новое призвание быстро заполнило время и мысли Тинсли аналогично тому, как их заполняли шашки.

Мать Тинсли была набожной, «крещенной так, как был крещен Исус» – в реке, но ее сын во время учебы в колледже проявил себя как «убежденный и проповедующий атеист». Друг-шашист упорно боролся с его неверием. Он цитировал Тинсли библейские пророчества и спрашивал: «И как ты это объяснишь?» Еще один персонаж из мира шашек, Чарльз Уокер, был секретарем Американской федерации шашек и основателем Международного зала славы шашек в Петале, штат Миссисипи. По воспоминаниям Тинсли, невозможно было провести рядом с ним больше пары минут без того, чтобы он не спросил, спасен ты или нет. Тинсли и Уокер сблизились, они постоянно рассказывали о своей вере другим шашистам и молились за тех из них, кто заболевал. Впоследствии Уокер стал промоутером Тинсли. Как вспоминал Тинсли, когда он впервые приехал в Зал славы, они молились за находившуюся в коме женщину, родные которой ожидали ее скорой смерти. По его словам, вскоре после этого она очнулась, попросила поесть и прожила еще пять лет. Тинсли писал: «Лучшим в победах на турнирах и в матчах было то, что [я мог]… поделиться своими успехами с матерью». Вера превратилась в еще одну точку соприкосновения. Вместе со своей церковью оба жертвовали средства на строительство больницы в Зимбабве. «Всем, что я есть и чем надеюсь стать, я обязан моей дорогой матушке», – писал Тинсли.

Тинсли стал – по совместительству – священником-волонтером Церкви Христа. Он вел посвященную Библии радиопередачу, толковал Откровение Иоанна Богослова на еженедельных занятиях и присоединился к харизматическому движению, близкому к пятидесятничеству. Тинсли занимался глубоким анализом Библии и, как писала газета Orlando Sentinel, «много лет работал над составлением обзора Ветхого Завета с позиции Нового». Он проповедовал в церкви, прихожанами которой были главным образом чернокожие (сам Тинсли белый). После того, как у него выявили редкое заболевание крови, Тинсли узнал, что жить ему осталось недолго. Однако после удаления желчного пузыря и селезенки он поправился и позднее рассказывал друзьям, что его спасли духовные исцеляющие сеансы.

Уйдя из мира шашек, Тинсли также оставил Университет штата Флорида и стал преподавать во Флоридском аграрно-техническом университете, который изначально был учебным заведением для чернокожих. «Я подумывал о том, чтобы поехать в Африку в качестве независимого миссионера, – сказал Тинсли репортеру журнала Sports Illustrated, – пока острая на язык прихожанка не указала мне на то, что большинство людей, желающих помогать чернокожим в Африке, не хотят даже разговаривать с чернокожими в Америке».

В 1970 году, после двенадцатилетнего перерыва в спортивной карьере, Тинсли вернулся к спортивным шашкам. Ему было 43 года. Это возвращение было еще одним актом благотворительности. Тинсли между делом потихоньку поигрывал в шашки и подружился с Доном Лафферти, который тоже был одним из лучших шашистов в мире. Тинсли беспокоило здоровье Лафферти, подорванное многолетним запойным пьянством. Тот поставил ему условие: если Тинсли вернется в игру, Лафферти бросит пить. Тинсли, отец которого тоже боролся с алкоголизмом, согласился и выполнил свою часть уговора. Вернувшись в спорт, он доминировал в шашках так, как, пожалуй, никто не доминировал в соревнованиях за всю историю человечества. Тинсли стал победителем в 28 турнирах и чемпионатах, в которых принял участие, причем никто не смог к нему даже приблизиться. На чемпионате мира он обыграл и самого Лафферти. В его карьере был десятилетний период, в течение которого он не потерпел поражения ни в одной игре.

В период исторического возобновления участия в чемпионатах Тинсли жил с матерью в доме к югу от Таллахасси. На полках в его рабочем кабинете, располагавшемся на втором этаже, стояла пара сотен книг по шашкам. Его вторая библия, «Современная энциклопедия шашек», поля которой он исписал пометками и правками, настолько истрепалась от постоянного использования, что ее пришлось переплести заново. (Похоже, серьезные игроки в шашки испытывают непреодолимую страсть к заметкам. В приобретенном мной подержанном экземпляре, небольшой книжице в синем кожаном переплете с золотым тиснением, оказалось множество заметок на полях; кроме того, в нее были вклеены напечатанные на машинке записи партий.) Помимо этого, комната была заставлена призами, завоеванными на чемпионатах, а на заваленном всякой всячиной столе лежала наготове сделанная на заказ шашечная доска. Тинсли не женился и не завел детей. «Мало какая женщина пойдет замуж за истинного приверженца шашек», – сказал он однажды. Рядом со своей кроватью он держал доску поменьше – магнитную, она была ему нужна для спонтанного анализа игры. Размышляя над шашками, он любил слушать Баха, Брамса и Генделя, однако временами предпочитал спиричуэлс.

Но книги и доски в доме были всего лишь реквизитом – настоящая работа над шашками шла в его голове. Согласно очерку в журнале Sports Illustrated, Тинсли мог сыграть сразу 20 партий с завязанными глазами и без единого проигрыша; в колледже он зарабатывал на жизнь с помощью таких сеансов одновременной игры (по $50 за каждый). Идеи, касающиеся шашек, и мысли по выстраиванию ходов, зафиксированные в собранных им книгах, приходили к нему «откуда-то свыше». Он говорил, что его прозрения, связанные со Священным Писанием, возникали аналогичным образом.

На турниры Тинсли обычно являлся в зеленом костюме, красном галстуке и очках в роговой оправе. На его лысеющей голове торчал хохолок седых волос. На фотографиях, где он запечатлен в молодости, Тинсли похож на молодого Эдварда Марроу[7], с шашечной доской вместо дикторского стола. С годами субтильный профессор, казалось, слился с игрой – его костюм был одного цвета с зелеными квадратами доски, а галстук – с красными шашками. Феноменальный гроссмейстер Бобби Фишер, как известно, возмущался, что призовой фонд чемпионата мира по шахматам, поначалу составлявший $125 000, слишком мал. А Тинсли, отрыв которого от соперников был значительно больше, чем у Фишера, но которого почти не знала американская публика, играл за призовые суммы, не превышавшие $5000.

«Шашисты обычно довольно непритязательны, – сказал Тинсли накануне очередных состязаний за мировой титул, проводившихся, как многие из них, в роскошном Зале славы Чарльза Уокера (здании, которое совершенно не соответствовало уровню известности тех, кому было посвящено, и в котором Тинсли всегда останавливался в королевском номере, зарезервированном для чемпионов мира по шашкам). – Они понимают, что не слишком интересуют окружающий мир».

В 1963 году, то есть в период между двумя легендарными этапами карьеры Тинсли, незрячий мастер по шашкам Роберт Нили в одиночестве сидел за доской в своем доме в Стамфорде, штат Коннектикут. Он десятки лет серьезно занимался шашками, завоевал титул чемпиона штата и в тот момент был поглощен одной из шести партий серии. Нили напряженно анализировал позиции на ощупь. Выбрав ход, он печатал его на открытке и отправлял по почте в адрес IBM, вернее, в Йорктаун-Хайтс, штат Нью-Йорк, в расположенный в 40 км от его дома Исследовательский центр Уотсона. А потом ждал.

Когда открытка прибывала в центр, технические специалисты набивали ход Нили на перфокарту и загружали его в мейнфрейм IBM 7094, который перебирал десятки тысяч шашечных позиций на глубину до 20 ходов вперед и выбирал ответный ход. Этот ход вычислительной машины записывали на почтовой открытке и отсылали в Коннектикут, где Нили делал его на своей доске. Хотя Нили не был особо выдающимся игроком в пантеоне мастеров-шашистов, он отстоял честь человечества, оправляя открытку за открыткой в течение пяти месяцев, с результатом одна победа при пяти ничьих.

И все-таки эта компьютерная программа была достижением и водоразделом. Она впервые умела учиться. В августовском номере журнала Popular Mechanics за 1964 год была опубликована фотография инженера IBM Артура Сэмюэла, изучающего сорокапятиметровый рулон бумаги – распечатку, выданную машиной IBM 7094. Это был перечень команд для разработанной Сэмюэлом программы игры в шашки.

Сэмюэл, который был родом из захолустного городка в Канзасе, в буквальном смысле уговорил руководство Массачусетского технологического института принять его в это учебное заведение, а руководство General Electric – взять его на работу. Получив докторскую степень, он устроился в компанию Bell Telephone Laboratories, где трудился над различными устройствами, включая многокамерный магнетрон и клистрон СВЧ-диапазона. У него было много научных публикаций (например, «Методика получения линейной развертки на электроннолучевом осциллографе») и 57 патентов. Однако в 1946 году в поисках более высокой заработной платы Сэмюэл перебрался в Иллинойский университет.

Получив постоянную профессорскую должность, он занялся интересовавшими его вопросами более теоретического характера, в частности исследованием электрического заряда. Это было связано со сложными математическими вычислениями, для выполнения которых в частном секторе, как рассказывает журнал IEEE Annals of the History of Computing, «требовался штат расчетчиц с электромеханическими настольными калькуляторами». В университете у Сэмюэла не было такого персонала, а сам он не собирался выполнять вычисления вручную. «Нужно было купить или построить компьютер», – писал Сэмюэл. Он остановился на втором варианте. Его декан в Иллинойском университете добился выделения $110 000 на проект, и Сэмюэл поехал по лучшим высшим учебным заведениям страны, где читал лекции и старался привлечь аспирантов к работе над его планами. Но к 1948 году проект застопорился. Поскольку деньги кончились, Сэмюэл решил прибегнуть к пиар-ходу: построить примитивную версию компьютера и заставить ее делать что-нибудь впечатляющее. Ему было известно, что Клод Шеннон, математик из Bell Labs, где он некогда работал, говорил об обучении компьютера игре в шахматы. «Запрограммировать компьютер для игры в шашки наверняка проще», – рассудил Сэмюэл и начал писать программу игры в шашки для грандиозной машины, которой не существовало.

Вскоре после этого Сэмюэл получил место в International Business Machines Corporation. Он начал работать в IBM в 1949 году, когда в компании шла разработка ее первой большой коммерческой цифровой ЭВМ, которая впоследствии получила название IBM 701. Руководство компании обещало акционерам, что эта машина, которую называли «Оборонным вычислителем» (Defense Calculator), станет «самым передовым, самым гибким и быстродействующим компьютером в мире». Одной из первых задач, которые она решала, было исполнение шашечной программы Сэмюэла.

Стоимость аренды машины 701 серии составляла $11 900 в месяц (по сегодняшним меркам – свыше $100 000); она могла выполнять «более 2000» умножений в секунду. Каждую ночь с полуночи до восьми утра Сэмюэл на заводе компании загружал первую версию своей шашечной программы в одну из огромных машин, а вторую – в другую машину, после чего снова и снова заставлял их играть друг с другом. У каждой версии был свой алгоритм обучения, и Сэмюэл, наблюдая за результатами, выяснял, как учатся программы.

«Я стал одним из… первых, кто работал в широкой области, которая позднее получила название искусственного интеллекта, – писал Сэмюэл в неоконченной и неопубликованной автобиографии. – Собственно говоря, я настолько увлекся написанием программы, которая вроде бы проявляет интеллект, что она занимала мои мысли почти в каждый свободный момент в течение всего периода работы в IBM, да и нескольких последующих лет тоже». В своей оценке он был не одинок. Как заметил один из специалистов по истории компьютеров, шашечная программа Сэмюэла, несомненно, была «первой самообучающейся компьютерной программой в мире» и «первым функционирующим искусственным интеллектом».

В IBM не возражали против ночных игр на заводе – на них смотрели как на испытание дорогостоящих машин. Но компания не опубликовала исследование Сэмюэла. Тогда, как и сейчас, многие боялись искусственного интеллекта. Продавцы IBM не говорили своим клиентам об исследованиях в этой области, проводившихся в компании, и не рассуждали о грядущих инновациях. Когда в 1959 году Сэмюэл, наконец, обнародовал свою работу, в ней был такой вывод: «Компьютер можно запрограммировать так, что он научится играть в шашки лучше того, кто написал программу». Сэмюэл мог бы пойти еще дальше. Компьютер можно запрограммировать так, что он будет играть в шашки как сам господь бог.

Так как же играет компьютер? Представьте, что вы стоите у подножия очень высокого дерева и смотрите вверх. Дерево – это совокупность всех возможных вариантов будущего игры. Ствол представляет собой ваш следующий ход, большой сук – какой-то возможный ход после этого, ветви поменьше – дальнейшие ходы, а бесчисленные мелкие веточки и листья наверху – продолжение возможных ходов в отдаленном будущем игры – эндшпили.

Люди смотрят на дерево снизу вверх и вспоминают о деревьях, на которые забирались, которые видели и о которых им раньше рассказывали друзья. У нас есть интуитивное, врожденное понимание того, какие ветви могут легко выдержать наш вес, а какие прогнутся, мы также знаем, какие веточки, судя по всему, крепкие. Мы помним, как падали и как забирались на верхушку. Мы фиксируем, какие ветви надежны, а какие опасны, и делимся этим знанием с окружающими. Мы забираемся на деревья, то есть играем в игры, опираясь на интуицию, опыт, специалистов и литературу.

А вот компьютеры не обладают такой интуицией в отношении дерева. Однако они способны добираться до всех частей кроны, причем очень быстро, точно колония муравьев. Это называется поиском. В каждой точке дерева, куда они попадают, муравьи производят небольшие вычисления, определяя качество этого места и присваивая ему баллы. Это называется оценкой. Перед тем как сделать ход в игре вроде шашек, компьютерные муравьи могут обежать миллионы мест на дереве, накапливая вычисления. Если какой-то путь наверх набирает более высокую оценку, компьютер направится именно туда. Компьютеры забираются на деревья – то есть играют в игры – с помощью поиска и оценки, поиска и оценки, поиска и оценки.

И поиск, и оценка – серьезные технические задачи. Начать с того, что в шашках существует 500 995 484 682 338 672 639 возможных позиций, то есть около 500 миллиардов миллиардов. Шеффер приводит такую аналогию: если бы Тихий океан высох и вам нужно было бы наполнить его с помощью маленькой чашки, то количество вливаемых порций было бы равно количеству возможных позиций в этой игре. Или такую: если бы площадь всей суши на нашей планете представляла совокупность возможных позиций в шашках, то каждой позиции соответствовала бы примерно одна сотая квадратного сантиметра. Таким образом, эффективность поиска имеет важнейшее значение. Если действовать путем простого перебора и смотреть на каждую из позиций в течение тысячной доли секунды примерно так, как машина Сэмюэла, то время, необходимое для просмотра их всех, превысило бы возраст Вселенной.

Оценка каждой позиции, когда мы на нее смотрим, – непростая задача. В шашках определенные особенности позиции являются желательными: хорошо иметь больше шашек, больше дамок, контролировать центральную часть доски и так далее. Есть и нежелательные особенности: расположение шашек по краям доски, незащищенная последняя горизонталь и так далее. Фокус в том, чтобы преобразовать всю эту мозаику особенностей и их сложные нелинейные математические взаимодействия в одно-единственное число, которое будет понятно вашей компьютерной программе.

Марион Тинсли опирался на интуицию и расчет, а также на способность осмысливать и усваивать опыт игры в шашки, накопленный теми, кто играл до него. Он мог взглянуть практически на любое дерево и найти оптимальный путь к его вершине с небольшими затратами энергии, характерными для человеческого мозга. Но в 1970 году, когда он после перерыва возобновил шашечную карьеру, муравьи уже размножались и набирали скорость.

Может возникнуть вопрос: зачем специалисту по вычислительным системам тратить свое дорогое время, энергию и деньги грантодателей на создание компьютерных программ для настольных игр? Специалисты обычно дают один из следующих дежурных ответов: игры – это испытательные стенды; игры обеспечивают контрольные задачи для оценки эффективности систем искусственного интеллекта; игры позволяют легко сравнивать результативность компьютера с результативностью человека; игры – это упрощенные модели аспектов «реального мира». Или (если специалист чуть более откровенен): игры – это увлекательно. Такие ответы хороши, но ни один из них не является до конца правдивым.

Истинная мотивация специалиста по вычислительным системам, разрабатывающего ИИ для игр, не слишком отличается от мотивации родителя, который тратит дорогое время и энергию на воспитание своего ребенка. Это творческий процесс. Придуманный Мэри Шелли доктор Франкенштейн, размышляя о своем творении, говорит: «Новая порода людей благословит меня как своего создателя; множество счастливых и совершенных существ будут обязаны мне рождением. Ни у одного отца нет стольких оснований на получение признательности ребенка, сколько будет у меня». Джонатан Шеффер испытал это чувство, когда одно из его алгоритмических творений впервые одержало над ним победу. «Мне удалось создать разумное поведение, – писал он. – Я испугался».

Шеффер, который родился в Торонто в 1957 году, с детства играл в разные игры. В книге «На шаг впереди» (One Jump Ahead), посвященной его шашечной одиссее и созданию игровой компьютерной программы, он живо рассказывает о своем детском увлечении шахматами с их «фигурами воинов короля Артура, отстаивающими королевскую честь» и «тщательно срежиссированным балетом». Шеффер отмечал сходство между своим пристрастием к этой игре и любовью, испытываемой знатоками «к изящным искусствам или музыке». В 16 лет он завоевал титул мастера спорта по шахматам. В Торонтском университете Шеффер сначала изучал математику, потом занялся физикой, а затем переключился на компьютерные науки, поверив в то, что даже если сам он никогда не станет чемпионом мира по шахматам, ему, возможно, удастся написать программу, которая сумеет завоевать этот титул. Он учился программированию, анализируя существующую шахматную программу, написанную на фортране, одном из первых языков программирования. В Университете Ватерлоо Шеффер тратил так много времени на программирование, стремясь научить компьютеры играть, что «запорол» свою диссертацию. Но это не имело значения. Он оформил в виде диссертации работу в области шахмат, дал ей академически корректное название «Эксперименты в области поиска и знаний» (Experiments in Search and Knowledge) и защитился в 1986 году.

Два года спустя, уже работая преподавателем в Университете провинции Альберта, он решил заняться шашками. По его представлениям, это не должно быть чем-то сложным (так же до него думал Сэмюэл). В конце концов, это всего лишь шашки. Шеффер не испытывал любви к этой игре, и его не трогали таящиеся в ней стратегические сокровища, привлекавшие Тинсли. В основе его интереса лежали приземленные побуждения. «Я мог бы привести множество научно обоснованных причин, но глубоко в душе у меня был настоящий ответ, – писал он. – Я мог победить». Шашки стали главным в жизни Шеффера.

Работа над системой, первоначально носившей название Beast, началась 2 июня 1989 года. Шеффер быстро обзавелся помощниками, подрядив двоих коллег, которые как-то за обедом нечаянно натолкнули его на идею заняться шашками. Он обратился к работам Сэмюэла, написанным три десятилетия назад. Кроме того, он разместил сообщение – по сути, крик о помощи – в конференции Usenet, посвященной шахматам (конференции, посвященной шашкам, не существовало).

Содержание сообщения было следующим: «Требуется функция оценки или рекомендации по ее разработке».

Единственный ответ пришел из Радиоастрофизической обсерватории Доминиона (Британская Колумбия) от Нормана Трелора, который на тот момент был безработным. Шеффер пригласил его в Эдмонтон. Трелор, «низкорослый, типичный англичанин в скромном костюме», внимательно прочитал работу Сэмюэла и заявил, что в ней есть серьезные изъяны, но он знает, как их исправить. Как оказалось, Трелор, в отличие от Шеффера и Сэмюэла, отлично играл в шашки.

Система Beast получила новое название – Chinook. Шеффер взял на себя разработку ее поисковой функции, а Трелор – алгоритм оценки. Они были готовы построить машину, способную взбираться на дерево шашек лучше, чем любой человек, даже сам Тинсли.

В августе 1989 года Шеффер сидел за столиком в лондонской пятизвездочной гостинице Park Lane, он покачивал ногой и грыз ногти. Денег, выделенных ему на исследования в области шашек, не хватало на то, чтобы снять номер в этой гостинице, поэтому, когда нужно было привести себя в порядок, он пользовался туалетом в холле. Каждое утро он вез Chinook на метро в Park Lane и устанавливал рядом с собой все это громоздкое оборудование, которое включало вычислительную машину Sun Microsystems с одним процессором и оперативной памятью 32 мегабайта. Созданная им и Трелором система уже достигла такого уровня, что сам Шеффер не мог ее обыграть.

Люди и машины прибыли в Лондон, чтобы участвовать в первой компьютерной олимпиаде. На десятках столов, расставленных в огромном банкетном зале, компьютеры с помощью посредников вроде Шеффера играли друг с другом в шахматы и шашки, а также в оваре, бридж, китайские шахматы, четыре в ряд, домино, го, гомоку, реверси, рэндзю и скрабл. Разговоры программистов и шорох передвигаемых фишек перемежались клацаньем клавиатур.

Противниками Chinook в категории шашек были такие программы, как Colossus, Sage Draughts, Checker Hustler, Tournament Checkers и, наконец, просто Checkers. Последняя программа заслуживала особого внимания. Ее создателем был разработчик программного обеспечения, концертирующий пианист и редактор журнала Hang Gliding. Тем не менее Chinook оставила позади всех представителей искусственного интеллекта и завоевала в Лондоне золотую медаль.

Шеффер и Трелор праздновали победу, однако не забывали о том, что на лондонской площадке не было самого выдающегося игрока в шашки, Мариона Тинсли. К этому моменту второй этап триумфальной карьеры Тинсли длился уже почти два десятилетия. «Многое смущало меня, – недавно признался мне Шеффер. – Как обыграть Тинсли? Ведь речь идет не об обычном человеке. Речь идет – и я говорю это не в отрицательном смысле – об отклонении от нормы. Речь идет о человеке, наделенном экстраординарными способностями. Сама мысль о нем вселяла в меня ужас».

Помимо быстрого поиска и точной оценки для победы над мастером Шефферу нужно было встроить в Chinook еще два ключевых элемента: дебюты и эндшпили. Каждая партия игры в шашки начинается одинаково: с 24 фишек, расставленных по своим полям определенным образом, иначе говоря, с предсказуемой мозаикой возможностей. Большинство подобных игр заканчиваются тоже одинаково – истощением резервов игроков и победой одного из них или ничьей. Распространенность и типичность этих вариантов порождают обширную теоретическую литературу – горы книг, посвященных дебютам и эндшпилям игр. Типичные дебюты даже получили свои названия: дебют Хендерсона, сицилианская защита, фусэки Сюсаку. Поскольку к концу игры на доске остается очень мало фишек, зачастую можно выполнить всесторонний компьютерный анализ и предсказать итог. Например, в шахматах эндшпиль, в котором слон и конь противостоят слону, теоретически гарантируют ничью, что отлично известно хорошим игрокам. А вот миттельшпиль, чистилище между дебютом и эндшпилем, – это Дикий Запад – много фигур, масса возможностей. Вычисления чрезвычайно сложны, поэтому конкретной теории практически нет.

С точки зрения компьютерных вычислений обсчет каждой позиции эндшпиля в реальном времени обошелся бы слишком дорого. Гораздо рациональнее было обсчитывать корректные розыгрыши эндшпилей заранее и загружать эти знания в Chinook. Поначалу это легко. Если на доске одна шашка (рядовая ситуация для эндшпиля), возможных позиций всего 120: простая шашка может находиться на одном из 28 полей, а дамка – на одном из 32 полей; при этом фишка может быть белой или черной. Однако если шашек две, позиций уже 7000. При трех шашках их больше четверти миллиона. При четырех – семь миллионов, при пяти – 150 миллионов, при шести – два с половиной миллиарда, а при семи – 35 миллиардов.

Иными словами, Шефферу нужно было научить Chinook выполнять с помощью механических операций то, что ведущие игроки делали с помощью интуиции и опыта. Целый месяц Шеффер по два часа в день педантично загружал в компьютер дебютные ходы из семитомного справочника по шашкам. (И это было еще немного. Кен Томпсон, разработчик операционной системы Unix и шахматной машины Belle, три года по часу в день вводил с клавиатуры строки из «Энциклопедии шахматных дебютов».) Что касается эндшпилей, Шеффер запустил на машинах обсчет бесчисленных комбинаций шашек и результатов. Через два с лишним месяца вычислений эндшпили с четырьмя шашками были завершены – как раз к лондонскому турниру 1989 года. В те времена драгоценные базы данных хранили на магнитной ленте – носитель был похож на огромную аудиокассету. С этим необычным предметом Шеффер разъезжал по соревнованиям, проводившимся в разных уголках мира. Даже единственный поврежденный бит информации в его массиве – одна единица вместо нуля – делал всю базу данных бесполезной.

Работа над базой эндшпилей быстро стала приоритетом для Шеффера, и эта обременительная задача не отпускала его долгие годы. Например, во время завершения одного из этапов напряженной работы над базой данных, продолжавшегося 10 месяцев, Шеффер, у которого дома был новорожденный ребенок, проводил каждый вечер не с ним, а со своими машинами, и просыпался среди ночи, чтобы еще раз их проверить, а иногда вообще не ложился спать. Он забыл про День святого Валентина и сокрушался в тот вечер по поводу особенно тяжелого поражения, которое потерпела Chinook. «Трудно совмещать спортивные шашки с романтическими отношениями», – писал он позднее. Хотя Стеф, жена Шеффера, наверное, уже знала об одержимости своего мужа, она, по его словам, не представляла себе, до каких пределов он способен дойти в своем безумии. Chinook была чем-то вроде психического заболевания.

В августе 1990 года Шеффер приехал в гостиницу Trace Motor Inn на чемпионат штата Миссисипи по шашкам, где обнаружил «десяток пожилых граждан, играющих и комментирующих игру друг друга», причем многие из них разделись до нижнего белья из-за ужасной жары. Канадский профессор чувствовал себя чужим в чужой стране. Какой-то тщедушный человек в зеленом костюме неторопливо подошел к нему и сказал: «Вы похожи на шашиста. Могу я вам чем-то помочь?» Шеффер поблагодарил его и извинился за то, что не расслышал имени.

– Меня зовут Марион Тинсли.

Шеффер поставил под угрозу свою карьеру и семейную жизнь ради того, чтобы написать программу, способную победить Тинсли, но даже не знал своего грозного соперника в лицо.

Партии на спортивных турнирах по английским шашкам начинаются с вытаскивания карточки из колоды. Привычная игра, в которую играют в гостиных и школьных кафетериях и в которой шашки в исходной позиции располагаются так, как показано ниже, известна в спортивных кругах как классическая версия. Однако опытные шашисты знают ее настолько хорошо, что могут без особых усилий свести любую партию к ничьей.

Чтобы этого избежать, первые три хода в типовой спортивной партии определяются случайным образом – путем вытаскивания карточки из колоды заранее заданных наборов дебютных ходов. Эта версия шашек известна как игра с жеребьевкой трех первых ходов. Именно так играют при борьбе за наиболее престижные титулы. Шашечные дебюты носят колоритные названия: «Белый доктор», «Осьминог», «Мозголом», «Гремучая змея», «Гремучая змея II». Например, результат жеребьевки перед началом игры может быть следующим: «11–16, 23–19, 16–23». Согласно шашечной нотации, это обозначает начальные и конечные клетки, на которые должны быть перемещены шашки в первые три хода игры. (Эта конкретная последовательность ходов называется «Черная вдова». Она показана на рисунке ниже.) После выполнения трех принудительных ходов партия продолжается как обычно. По окончании партии игроки меняются цветами и вновь разыгрывают дебют. Существуют и другие варианты игры: с жеребьевкой двух первых ходов и с жеребьевкой «11 шашек», при которой перед началом игры каждый шашист убирает с доски выбранную случайным образом шашку.

В английских шашках имеется 174 варианта первых трех ходов, однако не все они входят в комплект для жеребьевки. Дело в том, что некоторые из них обеспечивают слишком большое преимущество той или иной стороне, что делает игру несимметричной и неинтересной. Комплект, на данный момент одобренный Американской федерацией шашек, содержит 156 начал, каждое из которых, точно приправа, придает игре своеобразный вкус. Некоторые из них неизменно остаются пресными и, как правило, приводят к непримечательной ничьей. Однако другие сразу же дают одной из сторон преимущество и привносят в партию остроту. В подобных острых играх одному из игроков следует нападать, а другому – яростно защищаться.

Выдающиеся игроки, разумеется, помнят наизусть как все эти дебюты, так и продолжения партий после третьего хода. Именно их Тинсли изучал по своей зачитанной шашечной библии. Недостаточную сложность шашек по сравнению, скажем, с шахматами ведущие шашисты компенсируют глубиной расчета. Выдающиеся игроки часто мыслят на 20, 30 и даже 40 ходов вперед. Когда Тинсли говорил, что играть в шашки – все равно что смотреть в бездонный колодец, он имел в виду именно это.

Бывает, что отдельные сильные и уникальные ходы выпадают из накопленного людьми массива знаний. Их нет ни в одной книге – это маленькие пробелы в литературе. Когда шашисты находят их в процессе рутинной проработки или благодаря божественному озарению, они относятся к ним как к драгоценным алмазам. Шашисты называют их заготовками, приводящими к победе. Примерно 80 % партий между высококлассными игроками заканчиваются ничьей. Мастера всегда надеются использовать заготовку против ничего не подозревающего соперника и превратить заурядную ничью в уникальную и ценнейшую победу.

Шеффер заставил Chinook выискивать возможности для заготовок – маленькие бреши в человеческом знании, которые мог использовать компьютер.

Чемпионат США по шашкам проводится с 1907 года. В 1990 году в его высшем дивизионе насчитывалось 40 игроков, причем все они (как и Элвис Пресли) были родом из Тьюпело, Миссисипи, где в середине августа проходил чемпионат. Присутствовал и Тинсли вместе со своим тренером Асой Лонгом и человеком, вернувшим его на спортивную арену, – Доном Лафферти. Приехал и Чальз Уокер, промоутер Тинсли и его собрат по вере. А еще в чемпионате участвовала Chinook. Игроки заняли свои места за досками в «помещении, похожем на амбар», как вспоминал Шеффер. Кондиционирования воздуха не было.

Тинсли неизменно побеждал на таких чемпионатах, начиная с 1950 года. После шестого тура Chinook отставала от Тинсли на жалкие два очка. (Турниры по английским шашкам часто проходят как серия матчей, в каждом из которых четыре партии. За выигранный матч присуждается четыре очка, а за ничью – два.) В седьмом туре, впервые за историю официальных турниров, Профессор и Chinook должны были сразиться за доской.

Тинсли и Шеффер пожали друг другу руки и начали игру. Первая партия из четырех была сыграна вничью. Вторая – опять вничью. Третья – вничью. Четвертая – вничью.

Когда компьютерное творение Шеффера играло на турнирах с людьми, Шеффер (или, порой, кто-то из его коллег) выполнял роль опекуна-посредника: вводил с клавиатуры ходы противника, делал ход на доске после того, как Chinook выдавала решение на дисплее, нажимал на кнопку часов, фиксирующих выделенное игрокам время, и отслеживал баги и ошибки. Несмотря на выполнение этих рутинных задач, во время игры у Шеффера оставалось много времени. Чтобы не терять его даром, он сравнивал текущие партии с теми, которые были описаны в литературе, в частности в книге Ричарда Фортмана «Основы игры в шашки» (Basic Checkers) – центральной части канона игры. (Шефферу, в отличие от других игроков, разрешалось пользоваться литературой во время партий, ведь он только повторял на доске ходы, которые выдавала Chinook, независимо от того, какими они были.)

«Основы игры в шашки» – дебютный справочник. Семь его томов содержат главы, посвященные последовательности ходов, которые могут открывать игру. Их названия выглядят как «9–14, 22–17, 5–9», «10–15, 21–17, 6–10» и так далее. В каждой главе рассматриваются продолжения, следующие за первыми тремя ходами, – лучшие варианты игры, выкристаллизовавшиеся за десятилетия практики и анализа. Например, некоторые четвертые ходы являются слабыми. Некоторые пятые – логичными. Некоторые шестые просто необходимы, если вы не хотите, чтобы партия рассыпалась в прах. Они помечены в книге звездочкой – это «звездные ходы».

И вот тут-то и проявлялась глубокая ирония данного проекта. В определенной мере Шеффер хотел, чтобы Chinook делала ходы, перечисленные в этой книге. Это означало бы, что алгоритмические рассуждения машины согласуются с вершинами накопленных людьми знаний. Но все ведущие шашисты знали эту книгу наизусть. Если бы Chinook просто воспроизводила эти ходы, ей бы светила лишь бесконечная вереница ничьих. А Шеффер хотел, чтобы система сделала что-то действительно новое. Нечто нечеловеческое.

Chinook финишировала в турнире второй, потеснив Лонга, Лафферти и одного электронного соперника – программу Checkers Experimental. Тинсли, действующий чемпион мира, финишировал первым (разумеется). Согласно правилу, чемпион США получал право состязаться за звание чемпиона мира. Тинсли не мог состязаться сам с собой. Поэтому летом 1990 года компьютерная программа Chinook по общему правилу завоевала право сразиться с Тинсли за титул чемпиона мира по шашкам.

Шеффер попытался позвонить своему интеллектуальному предшественнику и пионеру ИИ Артуру Сэмюэлу, чтобы рассказать ему новость. Но оказалось, что Сэмюэл умер две недели назад. Шеффер осознал, что в состязании с человечеством преградами для него являются две вещи: интуиция людей и тот факт, что они смертны. Наивернейшим тестом для его шашечной программы был Марион Тинсли. А Тинсли старел.

Однако Chinook зарядила стареющего мастера энергией. Десятки лет ни один игрок не заставлял его бороться так, как Chinook. После трудных ничьих в игре против машины на турнире 1990 года он поднял глаза к небу и громко сказал: «Благодарю тебя, Господи!» Он снова чувствовал себя юным, по крайне мере за доской. Вместо того, чтобы уклониться от, судя по всему, неравного боя с машиной, Тинсли принял его. Возможно, он предпочел бы описать ситуацию следующим образом: «Железо оттачивается железом, а человек – другими людьми»[8].

В силу перипетий, связанных с организацией соревнований по шашкам, до чемпионата мира оставалось еще два года, поэтому времени для дальнейшего анализа, тестирования и совершенствования было предостаточно. В 1991 году один из бывших студентов Шеффера услышал о Chinook и предложил свою помощь. Он работал в Ливерморской национальной лаборатории Лоуренса, которая находилась в 80 км к востоку от Сан-Франциско. В лаборатории имелась машина BBN TC2000 – блестящий черный суперкомпьютер, который, согласно внутренней лабораторной документации, использовался работавшими там учеными для исследования таких вещей, как фотоника холодной темной материи (с использованием метода Монте-Карло), эйлерова гидродинамика смешанных зон и моделирование плазмы для устройств термоядерного синтеза. Десятки лет центральным направлением деятельности Ливерморской лаборатории было ядерное оружие, и ее дорогостоящая вычислительная машина служила этим целям. В документации, однако, ничего не говорилось о следующей задаче компьютера: ему предстояло участвовать в тотальном разгроме шашек.

Шефферу и его команде разрешили пользоваться этой машиной, когда она не была занята сотрудниками лаборатории, причем доступ осуществлялся по сети из Эдмонтона. Час работы на этом суперкомпьютере был бесценным ресурсом. «Вместо велосипеда, – вспоминал Шеффер, – я получил Lamborghini». И он использовал этот ресурс так, что результат оказался неожиданным. Весной 1992 года Шеффер получил от администратора университетского компьютера ошарашивающее уведомление о том, что начато расследование возможной криминальной деятельности в сети их учебного заведения. Добрых 80 % всего западного интернет-трафика между Канадой и США приходились на офис Шеффера. Но за этим стояли всего лишь Шеффер и его команда, которые пересылали шашечные позиции между Университетом провинции Альберта и калифорнийской лабораторией, занимающейся исследованиями в сфере ядерных вооружений.

Шеффера пришлось буквально отрывать от работы с суперкомпьютером Ливерморской лаборатории, чтобы он отвез Стеф, свою жену, в больницу. У нее начались роды. Через несколько недель Шеффер снова оставил жену с новорожденным младенцем в одиночестве. Чарльз Уокер, горячий поклонник шашек из Миссисипи, организовал матч.

Шеффер считал, что его компьютерная программа должна иметь возможность ни много ни мало соревноваться за титул чемпиона мира, придуманный людьми для людей. «Дискриминация людей по расовому, религиозному и половому признаку недопустима, – писал он. – Не следует допускать и дискриминацию вычислительных моделей». На его взгляд, природные способности Тинсли были во всех отношениях такими же человеческими, как и навыки самого Шеффера в области разработки инструмента, обладающего соразмерными способностями. Уокер, секретарь Американской федерации шашек, с ним не согласился. После усиленного лоббирования федерация согласилась на введение четырех категорий титулов чемпиона мира: мужчина против мужчины, женщина против женщины, машина против машины и человек против машины. Был учрежден приз в размере $10 000 и согласованы условия. За шесть лет Тинсли не проиграл ни единой партии в шашки. С 1950 года он потерпел всего три поражения. Матч с Chinook должен был состояться через год.

К лету 1992 года в Chinook были загружены все эндшпили до семи шашек, а также значительная часть базы данных для восьми шашек – десятки миллиардов шашечных позиций, и в каждой из них система гарантированно играла превосходно. (Исправление одной-единственной ошибки в базе данных для семи шашек затормозило проект более чем на месяц.) Кроме того, у Chinook имелась библиотека дебютов, включавшая тысячи ходов, отобранных Норманом Трелором из лучших публикаций. После модернизации аппаратной части Chinook получила восемь процессоров, смонтированных в машине размером с холодильник.

Тинсли, которому было уже 65 лет, выбрал более «человеческий» вариант подготовки. Перед матчем он пригласил Дона Лафферти, своего единственного настоящего последователя, пообещавшего завязать с алкоголем, если Тинсли вернется на шашечную спортивную арену, пожить него и заняться интенсивным анализом и тренировками. Лафферти (ему на тот момент стукнуло 59) привез с собой кучу книг по шашкам, поля страниц которых за годы использования покрылись его аналитическими заметками. Порой Лафферти просыпался среди ночи и, прохаживаясь по дому, видел, что Тинсли все еще бодрствует и работает в постели, вооружившись книгами и миниатюрной шашечной доской.

Матч мирового чемпионата, включавший 40 партий, проводился в той самой лондонской гостинице (Park Lane), где три года назад Chinook успешно дебютировала в игре с электронными противниками. Как писал Шеффер, «впервые в истории человек должен был отстаивать свое превосходство в интеллектуальной сфере в состязании с компьютером».

Событие привлекло множество представителей британской прессы, всех интересовало, сможет ли вновь вернувшийся в спорт американский профессор в зеленом костюме, носивший булавку для галстука со словом Jesus, защитить честь рода людского в поединке с машиной, словно святой Георгий в битве с драконом. Репортеру газеты Guardian Тинсли сказал: «У меня программист лучше, чем у Chinook. Ее программировал Джонатан, а меня – Господь». А общаясь с представителем газеты Independent, добавил: «Я не хочу подвести своего программиста и уверен, что не допущу этого». И несмотря на то, что Тинсли предпочитал общины более евангелической направленности, он провел утро перед первой партией, «перепрограммируя себя» в англиканской часовне неподалеку от места проведения соревнований.

Первая партия, продолжавшаяся пять с половиной часов, закончилась напряженной ничьей. Чтобы добиться этой ничьей, Chinook заглянула на 19 ходов вперед и сделала выбор в своей базе эндшпилей. Во второй партии Chinook разыграла одну из своих заготовок, которую присутствовавшие специалисты по шашкам раскритиковали как «безобразную». Не обращая внимания на эстетическую сторону, Тинсли защищался безошибочно – снова ничья. Третья партия увенчалась «мирной» ничьей. Четвертая тоже была сыграна вничью.

В пятой партии Chinook находилась под контролем Трелора, так как Шеффер сделал перерыв на чай. В дебюте что-то пошло не так – Chinook ошиблась и отстала почти на полшашки в вычислительном эквиваленте. Но программа все же ухитрилась отыграться и сравнять счет. В какой-то момент у нее был выбор из двух ходов в сложном миттельшпиле. Один вел к ничьей, а другой – к неизбежному поражению, но Chinook оценила их как равнозначные. Она была запрограммирована на выполнение случайного выбора между двумя ходами, приводящими к одному и тому же результату. Выбор оказался неверным. Тинсли выиграл партию. Если бы машина могла выполнять вычисления в течение еще пяти минут, она нашла бы правильный ответ, и игра закончилась бы ничьей.

Тинсли пустил дракону кровь. Согласно результатам «вскрытия», Chinook подвела не программа, а база данных. В книге Фортмана «Основы игры в шашки» имелись ошибки. Некоторые игроки о них знали, но первое издание разошлось недостаточным тиражом, чтобы выпустить исправленное издание. Найти уязвимые места можно было, лишь заглянув более чем на 20 ходов вглубь партии. Chinook была продуктом человеческой изобретательности и потому страдала от человеческих ошибок.

Шестая партия закончилась ничьей. В седьмой Тинсли, наконец, сделал ошибку, из-за которой его намечавшаяся победа превратилась в еще одну ничью. В комментариях к матчу Тинсли писал, что не высыпался, и признавал, что «психологическая усталость начинала сказываться всерьез». Chinook выиграла восьмую партию, и счет в матче сравнялся. На 26-м ходу в этой партии Тинсли, который играл белыми (см. рис. ниже), сдался и протянул руку, чтобы поздравить противника. Тинсли настолько редко терпел поражения (нынешнее было первым за семь последних лет), что зрители решили, будто игроки соглашаются на ничью[9]. Якобы праздничный ужин команды Chinook приобрел траурный оттенок. Она получила не только то, чего хотела, но и связанные с этим сожаления. Она победила великого старика. Шеффер вспоминал, как после этого во время интервью журналист христианской газеты спросил: «Вы что, дьявол?».

Следующие пять партий были сыграны вничью. Chinook выиграла 14-ю партию и повела в матче. По воспоминаниям Шеффера, Тинсли впервые выглядел старым. Трелор сказал: «В отличие от других членов команды, мне немного грустно из-за того, что Chinook добилась такого успеха, ведь Тинсли был богом для серьезных шашистов вроде меня. На одну победу над Марионом еще можно было надеяться, но две – это уже слишком». Следующие три партии закончились вничью.

Согласно инструкциям, служащие гостиницы Park Lane должны были после каждой партии, проходившей в эти августовские дни, выключать свет, но оставлять включенным кондиционер. Вечером накануне 18 партии они все сделали наоборот. Наутро партию отложили – предпринимались отчаянные попытки охладить раскалившийся зал, где всю ночь жарилась аппаратная часть Chinook. На 17-м ходу этой партии всевидящее око Chinook обнаружило эту позицию в архиве – Тинсли разыгрывал ее ранее. Помимо этого, программа решила, что у нее есть преимущество. Она стала искать оптимальные варианты дальнейших действий: проверила их на 15 ходов вперед, потом на 17, потом попробовала на 19, для чего выделила себе дополнительное время. А затем вывела на экран Шеффера сообщение: «Время вышло, но поиск нестабилен!».

Chinook продолжала просматривать дерево возможностей и отказывалась ходить. Она снова и снова выводила это сообщение, и у ее оператора засосало под ложечкой. Шеффер с коллегами попытался перезагрузить программу, но она продолжала поиск, заплутавшись где-то в глубинах бездонного колодца. Команде Chinook не оставалось ничего иного, кроме как сдаться. Счет в матче снова сравнялся, а проблему так до конца и не диагностировали – возможно, виной всему был перегрев, а может, просто программные баги. «Версия божественного возмездия тоже выдвигалась», – сообщала Independent. В итоге проблема исчезла. Следующие шесть партий были сыграны вничью.

Отдохнувший Тинсли, который посвятил свободные дни молитвам, теперь вел самую трудную игру в шашки в своей жизни, сидя за столом напротив небритого и неумытого профессора компьютерных наук. Тинсли выиграл 25-ю партию. Следующие 13 закончились ничьей. Когда до окончания чемпионата мира оставалось 10 партий, в Лондон прилетела Стеф, жена Шеффера, вместе с их девятимесячной дочерью Ребеккой, чтобы поддержать мужа. Шеффер даже не смог встретить их в аэропорту. Ему нужно было обслуживать Chinook.

В 39-й партии Тинсли снова победил, и все было кончено: четыре победы человека и две победы машины при 33 ничьих. Несмотря на утомительность и яростный натиск технологии, это, несомненно, были лучшие партии, когда-либо разыгранные людьми. «Да здравствуют люди! – крикнул ликующий Тинсли под аплодисменты, когда Chinook сдалась в решающей партии. – И к Джонатану это тоже относится».

Доля проигравшей стороны в призовом фонде чемпионата составляла $4000 за вычетом $400, потраченных на дорогу, проживание, питание и прочие необходимые вещи. Трелор считал, что оставшаяся сумма причиталась ему. Существенная часть его работы над Chinook не была оплачена – Шеффер подбрасывал ему «иногда по тысчонке». Последовала безобразная ссора, в которой, по воспоминаниям Шеффера, «верх взяли страсти, а здравый смысл был утрачен».

Возможно, истинная причина их разногласий носила философский характер. Трелора, как и Сэмюэла до него, больше интересовало машинное обучение, а не победы в игре. Какой толк был от Chinook как от системы искусственного интеллекта, если она всего лишь перебирала дебюты и предварительно просчитанные эндшпили, введенные в нее людьми, но при этом не могла думать самостоятельно? «Вы, конечно, скажете, что победа над Тинсли что-то докажет миру, – писал Трелор Шефферу в электронном письме. – Только вот я не совсем понимаю, что именно».

Трелор также опасался за сами шашки. «Я боюсь, что такие системы ИИ, как Chinook, уменьшат интерес к этой игре, – сказал он мне. – Как бы хорошо ни играл шашист, он понимает, что обыграть машину невозможно». И Трелор вышел из проекта.

Шеффер, оставшись без партнера-исследователя, взял полугодовой творческий отпуск и отправился в Лимбургский университет (ныне Маастрихтский университет), снова покинув семью. В Нидерландах он нашел академический рай игрового ИИ. Здесь его окружали специалисты по шахматам, международным шашкам и даже по четыре в ряд.

«В Маастрихте я мог часами напролет работать по ночам один в кабинете, не опасаясь, что меня побеспокоят», – писал Шеффер. Подобно Рокки перед боем с Аполло Кридом, Шеффер в Нидерландах тренировался вместе с Chinook. Он занимался спортом и сбросил вес. К лету более 200 компьютеров в университетах Нидерландов, Швейцарии и Канады, а также лаборатория ядерных вооружений в Калифорнии работали над Chinook – над его справочником дебютов, функциями поиска и оценки в миттельшпиле, а также над базой эндшпилей. Доработки чудовища ожидал одинокий профессор из Огайо в зеленом костюме и в очках, которому было уже под 70.

Во время творческого отпуска Шеффер получил очередное письмо от Чарльза Уокера. Уокер передавал ему привет от Тинсли и, между прочим, писал: «Удалось ли вам найти время, чтобы познакомиться поближе с учением Иисуса Христа? Полагаю, вы увидите, что это интереснее рекордов с Chinook».

Шеффер вернулся в Канаду незадолго до запланированного матча-реванша с Тинсли. Но семейная жизнь не стала передышкой в его крестовом походе. «Ты опять о нем думаешь, да?» – сокрушалась его жена, лежа рядом с ним в постели. Конечно, так оно и было.

Матч-реванш чемпионата мира по шашкам между человеком и машиной стартовал летом 1994 года в бостонском Компьютерном музее. Команда Chinook прибыла в штат залива, как неформально называют Массачусетс, с полным набором свежих заготовок – ходов, рассортированных по эффективности: более 40 серебряных, восемь золотых и один плутониевый. Кроме того, было модернизировано вооружение Chinook – компания Silicon Graphics предоставила новую машину специально для матча. Тинсли тоже прибыл в полной боевой готовности. По его словам, он подготовил с десяток ходов, «чтобы создать компьютеру проблемы».

Понедельник, 15 августа. Утром перед первой партией Шеффер с Тинсли встретились и вместе отправились к месту проведения чемпионата, находившемуся в четверти часа ходьбы, – точно два идущих в салун враждующих ковбоя, готовых выстрелить друг в друга в любой момент. По дороге они разговаривали. Тинсли рассказал Шефферу, что с ним произошло накануне ночью.

«Прошлой ночью мне приснился сон, – сказал Тинсли. – Господь сказал мне, что тебя он тоже любит».

Шеффер в растерянности молчал.

«Так вот, – сказал Тинсли, – меня это очень волнует».

Они вошли в музей и направились в игровой зал, в котором почти никого не было, кроме кучки журналистов и зрителей. Здесь они уселись на офисные стулья за небольшим столом у неоштукатуренной кирпичной стены. Игровую зону обрамляли баннеры с брендом Silicon Graphics и надписью «Чемпионат мира по шашкам». Монитор, за которым работал Шеффер, угрожающе громоздился на столе. Игра началась, однако до золотых заготовок дело не дошло. Первая и вторая партии были сыграны вничью. Третья и четвертая оказались «легкими ничьими». Пятая – «скучной ничьей». Шестая партия – ничья. День закончился, а кровь так и не пролилась.

Следующий день соревнований выпал на среду 17 августа. Проекту Chinook было уже почти пять с половиной лет. Тинсли снова занял свое место на офисном стуле за маленьким столом, посмотрел в сторону Шеффера и сказал, что у него что-то с желудком. А также спросил, нельзя ли поручить кому-нибудь другому сыграть остаток матча за него. Удивленный Шеффер не мог понять, почему проблема с желудком должна нарушить ход чемпионата. Он предложил проконсультироваться у врача. В итоге они отправились в Массачусетскую больницу. Тинсли сказал, что если его дела плохи – как говорится, действительно плохи, – то пусть Шеффер свяжется с его сестрой Мэри, той самой, из-за которой он когда-то страдал, считая ее любимицей родителей. Тинсли добавил, что «готов уйти». Доктор дал ему маалокс и тайленол и направил на рентген. Результаты должны были сообщить утром.

В четверг 18 августа Шеффер проснулся рано и позвонил Тинсли – узнать, не смогут ли они снова пойти на чемпионат вместе, и заодно спросить, как у того дела с желудком.

«Я снимаюсь с матча и уступаю титул Chinook», – ответил Тинсли. Шеффер уронил голову на гостиничную подушку и заплакал.

Рентген выявил у Тинсли опухоль поджелудочной железы. Проведенная через несколько дней биопсия показала, что это рак. Тинсли уехал из Бостона и начал химиотерапию. Chinook осталась и закончила матч против Дона Лафферти, срочно заменившего Тинсли. 25 августа 1994 года перед группой зрителей, включавшей менее 20 человек, Шеффер и команда Chinook получили приз как представители машины-победителя чемпионата мира по шашкам между человеком и машиной.

Тинсли умер 3 апреля 1995 года. Его похоронили в Колумбусе, штат Огайо, а на надгробии выгравировали шашечную доску с позициями из его партии с Chinook. А еще на нем выгравировали слова из Послания к Евреям (13:1): «Братолюбие между вами да пребывает»[10].

Шеффер после смерти Тинсли утратил интерес к турнирам. Во время последней соревновательной партии Chinook, проводившейся в ноябре 1996 года, ее оператором была жена Шеффера Стеф. Собирая Ребекку в школу полвосьмого утра, она отправляла по сети из своего дома в Эдмонтоне ходы на турнир по шашкам в Вирджинии.

Слово «решение» имеет специфический смысл, когда речь идет о математике игр. По существу, оно означает, что вы можете играть как бог – знать (и уметь математически доказать, что знаете) оптимальные ходы, оптимальные ответные ходы, оптимальные ответные ходы на эти ответные ходы и так далее – до конца партии. К тому же, если вы решили игру, то знаете, причем с математической достоверностью, как завершится конкретный матч.

Например, крестики-нолики – решенная игра. Можно задать любой вариант на поле и довольно легко доказать, что определенный ход является наилучшим. Разумеется, при оптимальной игре партия в крестики-нолики гарантированно заканчивается ничьей. Игра четыре в ряд была решена двумя исследователями (независимо друг от друга) в 1988 году, один из которых работал в Маастрихтском университете на том же этаже, что и Шеффер. При оптимальной игре партия четыре в ряд заканчивается гарантированной победой того, кто ходит первым. Иными словами, вы можете обыграть бога, если пойдете первым. Оваре, игра из семейства манкала, а также «мельница», старинная стратегическая игра, тоже решены – обе дают гарантированную ничью.

А вот шахматы не решены. Хотя лучшие современные шахматные программы несравнимо сильнее мастеров, даже самая продвинутая из них не может гарантировать победу или хотя бы ничью в партии с богом. Поэтому мы не знаем, какой результат принесет идеально разыгранная шахматная партия, хотя многие полагают, что это должна быть ничья. Взять верх над богом – трудная задача. В 1967 году математик Ханс-Йоахим Бремерманн утверждал, что «ни один компьютер, как бы он ни был сконструирован, никогда не сможет исследовать все дерево возможных последовательностей ходов игры в шахматы».

Хотя Шеффер после смерти Тинсли отошел от соревнований, он не отключил свои машины, которые продолжали работать в поисках окончательного решения шашек. Кое-чего на этом пути он уже добился – у него была полная база эндшпилей. Если на доске оставалось не более восьми шашек, Chinook всегда с математической достоверностью знала, какие ходы являются оптимальными и как закончится игра. Однако расширение этих баз данных для девяти, 10 и, в конечном итоге, для исходных 24 шашек за счет простого наращивания ресурсов было невозможно. По прикидкам Шеффера, при оптимистичных уровнях сжатия данных объем полной базы всех позиций в шашках составил бы один миллиард гигабайт. В то время стоимость хранилища такого размера превышала миллиард долларов. (Даже сегодня, при куда более совершенном оборудовании, хранилище обошлось бы примерно в $20 млн.)

Решение для шашек нужно было искать другим, сравнительно недорогим креативным способом, позволяющим сокращать необходимый объем исходных данных. Представьте себе партию в шашки – то есть любую возможную партию в шашки – как гигантский рожок мороженого. На дне находится одна точка – количество возможных позиций при полном отсутствии шашек на доске, равное нулю. Вверху – широкая горловина, где количество возможных позиций, когда по краям доски располагаются по 12 шашек, равно 500 миллиардам миллиардов. Определенная часть работы на дне конуса уже выполнена с помощью баз эндшпилей. Таким образом, остается доказать, что игрок может, используя определенную последовательность ходов, проложить победную или в худшем случае ничейную трассу от верха рожка через его неизведанную середину к хорошо известным эндшпилям на дне. И Chinook искала эту трассу дни напролет.

Факультет компьютерных наук Университета провинции Альберта, профессиональное прибежище Шеффера, довольно авторитетен в своей области. Несмотря на очевидные сложности с привлечением ученых в его холодный кампус в Эдмонтоне во время традиционной кампании найма специалистов в январе-феврале, факультет предлагает одни из лучших в мире учебных программ в области искусственного интеллекта. У выпускников, прослушавших эти программы, консультируются профессиональные игроки в покер. Несколько профессоров работают над сложным гибридом шахмат и го, который называется Amazons. Другие консультируют компании, занимающиеся разработкой видеоигр. Еще одна группа разрабатывает систему искусственного интеллекта для керлинга, которой в Канаде придается государственное значение.

Не так давно, в один из снежных дней в конце зимы, я посетил кампус. Полки в кабинете одного из профессоров были заставлены разнокалиберными кубиками Рубика. Находившийся дальше по коридору другой кабинет был завален причиндалами для гекса, любимой игры отца-основателя теории игр Джона Нэша[11]. Шеффер, которого в его 63 года можно было запросто принять за Мела Брукса[12] или Ноама Хомского[13], сидел у себя в кабинете среди типичного академического хлама, состоявшего из бумаг, кофейных чашек, коробок и книг, включая зачитанный сборник партий Тинсли, который он изуродовал ножом несколько десятков лет назад. Кроме того, там были бобины с теперь уже старомодной магнитной лентой, на которой хранились первые базы данных Chinook. В углу, в большом синем виниловом пакете, лежали два кубка, когда-то завоеванные на мировых чемпионатах между человеком и машиной, а ныне явно нуждавшиеся в полировке. На одном было написано: «Второе место». На другом (вдвое более крупными буквами): «Чемпион».

В кабинете также стояла стопка экземпляров книги самого Шеффера, в которой он излагал свою интерпретацию истории проекта. Посвящение во втором издании мемуаров о создании программы гласило: «Стеф и Ребекке за их неизменные терпение и любовь. Наконец, все завершено. Честно!». Но пара развелась – человеческие взаимоотношения проиграли шашкам и искусственному интеллекту.

В Эдмонтоне специалисты по компьютерам предостерегали меня от очеловечивания программ ИИ, наделения их неуместной субъектностью и забвения того обстоятельства, что создателями программ всегда являются люди. Мы сидели среди памятных вещей и академической рухляди, и Шеффер вспоминал первые годы работы над Chinook, когда оба его отпрыска были юны. «Мы с женой создали биологическое творение, а теперь я работаю над созданием цифрового, причем главным образом самостоятельно, – сказал он. – К сожалению, я оказался между двумя огнями – моей дочерью и моей программой, и в силу каких-то глубоких психологических причин, которые, наверное, может объяснить только медицина, я отдал предпочтение цифровому творению, а не биологическому. Не знаю, почему это так. Возможно, ответ на этот вопрос таков, что мне не хочется его знать». (Стеф Шеффер отказалась дать мне интервью для этой книги. «Я не думаю, что в книгу про игры нужно включать рассказы о семейных делах», – сказала она.)

Шеффер и Тинсли посвятили свои жизни игре с людьми, однако оба были одиноки. У Тинсли это, судя по всему, был осознанный выбор, у Шеффера – его собственная вина. Шеффер сейчас откровенно говорит о разладе, причиной которого стал его шашечный проект. «Я не пытаюсь выставить себя придурком, – сказал он. – Но если рассказываешь историю, касаясь только хорошей стороны и умалчивая о реальности, то вводишь людей в заблуждение. Одержимость идеей требует от тебя немалых усилий – наука ослепляет. Это как с людьми, помешанными на религии или деньгах. Это деформирует личность».

Шефферу отчаянно хочется, чтобы его проект не забыли. «В области искусственного интеллекта это почти неприметная мелочь», – говорит он о Chinook. Возможно, опасения по поводу забвения созданного им наследия связаны с тем, что он утратил нечто другое. «Легко считать близких чем-то само собой разумеющимся просто потому, что они всегда рядом, – рассуждает он. – А потом наступает день, когда их рядом уже не оказывается. И ты думаешь: “Черт возьми, что же я наделал!”».

У истории Мариона Тинсли есть странное, отчасти трагическое послесловие. Когда в 1979 году Чарльз Уокер учредил Международный зал славы шашек, он открыл его в так называемом Château Walker – особняке в тюдоровском стиле на лесном участке площадью 8 га у города Петал с населением 10 000 человек в штате Миссисипи. У Зала славы имелась семиэтажная башня, стены которой украшали картины, а на книжных полках стояли экземпляры библии. Зал видел несколько побед Тинсли на чемпионатах мира, там установлена статуя этого легендарного шашиста. Шеффер показал мне свои старые фотографии, на которых он сидит на королевской кровати в королевском номере.

По рассказам, Уокер был магнатом в страховом бизнесе, но осенью 2004 года, как следует из судебных материалов, он дважды – в аэропорту и в жилом автофургоне – встречался с человеком, который передал ему крупную сумму в долларах, спрятанную в упаковку от ополаскивателя для белья, что, очевидно, должно было сбить с толку «специально обученных собак». Взамен Уокер отправил этому человеку три чека: один с личного счета, второй от Международной христианской церкви и третий от Международного зала славы шашек на общую сумму $20 000. Уокер не знал, что этот человек был внедренным оперативником Службы иммиграционного и таможенного контроля США. Они заключили сделку по отмыванию $6 млн полученных от торговли наркотиками. Для этого Уокер предоставил своему подельнику фальшивые документы о трудоустройстве, в которых утверждалось, что тот работал в фиктивной компании в качестве пилота и консультанта. В июне 2005 года в федеральном суде Уокеру было предъявлено обвинение в отмывании денег. Он признал себя виновным и был приговорен к тюремному заключению на 63 месяца.

Уокер ушел из мира шашек и закрыл Зал славы. В 2007 году, когда он сидел в тюрьме, особняк, в котором располагался Зал, сгорел вместе почти со всеми памятными экспонатами, включая самую большую в мире и вторую по величине шахматные доски. Как говорили, члены семьи Уокера подозревали, что причиной пожара стало короткое замыкание, произошедшее из-за летучих мышей, поселившихся в башне особняка. Позднее следователи переворошили завалы толщиной около полутора метров, но так и не смогли установить причину возгорания, а прокурор города Петал сказал мне, что материалов по этому инциденту нет ни в пожарном, ни в полицейском управлении. Возможно, гибель этого памятника символически связана с тем, что случилось с самой игрой в шашки в том же году.

В воскресенье, 29 апреля 2007 года, в 17:01 Шеффер, возвращавшийся домой из командировки, сидел в зале аэропорта Сан-Франциско и ел арахис вместе с дочерью Ребеккой, детство которой пришлось на период работы ее отца над проектом в области шашек. В ожидании посадки Шеффер зашел в свой университетский аккаунт, чтобы проверить, как продвигаются дела у его программы (все это время Chinook молчаливо искала решение для шашек). Увиденное обескуражило его. Журналы событий были пусты – машины на другом конце сети не работали. Постепенно до Шеффера дошло: они не работают потому, что у них больше нет работы. Спустя 18 лет он добрался до финала. И только что доказал, что при идеальной игре партия в шашки будет математически гарантированной ничьей. Он отыскал дно колодца.

Шеффер сыграл с богом вничью.

«Шашки решены», – тихо сказал он.

Ребекка улыбнулась и обняла его: «Поздравляю, папа».

Шахматы

Ну, а потом мы в шахматы сыграем

И будем пялиться с тобою друг на друга,

Пока не постучатся в наши двери.

– Т. ЭЛИОТ, «БЕСПЛОДНАЯ ЗЕМЛЯ»[14]

Пятница, вечерние сумерки. В Гринич-Виллидж на Манхэттене весна. Горожане и студенты прогуливаются по парку Вашингтон-сквер, целуются на скамейках, носятся на скейтбордах в пустом фонтане и делают вид, будто не замечают наркодилеров, превративших парк в свою вотчину. «Курево, Курево! Кому курнуть?» – предлагают они.

Этим туманным вечером завсегдатаи парка, седые шахматисты-каталы, сидели за каменными столиками в его юго-западном углу. Перед каждым игроком на поле из 64 клеток в полной боевой готовности стояли 32 фигуры – половина белые, половина черные. По периметру лежали полупустые пачки сигарет с ментолом и недокуренные сигары, а также зажигалки Bic, мятые одно- и пятидолларовые купюры и пустые кофейные чашки. Там также имелись шахматные часы с двумя циферблатами, готовые начать обратный отсчет пяти минут, которые отводятся на блиц – молниеносную игру.

Я подошел к столику, оценивая физиономию потенциального противника – мужчины примерно 50 лет в вязаной шапочке и поношенном твидовом пиджаке, пристально смотревшего на побоище, учиненное на доске в результате его игры.

– Что, хочешь партию сыграть? – спросил он.

– И во что мне это обойдется? – поинтересовался я.

– Да не переживай, брат, договоримся.

В Нью-Йорке много мест, где собираются любители шахмат: от магазина Chess Forum, находящегося в нескольких кварталах к северу, до парка Вашингтон-сквер; от Шахматного клуба Маршалла до парка Юнион-сквер, где играют на старых офисных стульях и перевернутых ящиках из-под молочных бутылок. У шахматных столиков в парке Вашингтон-сквер есть свое музыкальное сопровождение: щелк, шлеп, щелк, шлеп. Эти звуки производят пластмассовые фигуры, касающиеся мраморных столешниц, и торопливые переключения кнопок часов. Здесь в детстве играл Бобби Фишер. Одним из завсегдатаев был Стенли Кубрик. На этих скамьях сиживали бесчисленные гроссмейстеры, зачастую инкогнито. Бытует мнение, что шахматы – неторопливая игра, требующая глубокой сосредоточенности. Переосмысленная уличными хастлерами-каталами, зарабатывающими на жизнь с помощью стратегического манипулирования пластмассовыми фигурками, игра превратилась в бибоп – виртуозный и полный импровизаций.

В 1917 году художник Марсель Дюшан и несколько его друзей забрались на мраморную триумфальную арку парка и провозгласили парк и его богемные окрестности свободной и независимой Республикой Вашингтон-сквер. При себе у них были игрушечные пистолеты-хлопушки, спиртное, закуска и воздушные шары. В подпитии они декламировали стихи и, привязав шары к парапету, палили из пистолетов в темноту. По этому случаю Дюшан написал декларацию, текст которой представлял собой повторяющееся слово «поскольку». После того, как революционеры слезли с арки, власти навсегда заперли ее дверь.

Вскоре Дюшан перебрался из Нью-Йорка в Буэнос-Айрес и объявил, что посвящает свою жизнь шахматам. Он не шутил. В Аргентине Дюшан собственноручно изготовил шахматные фигуры, вырезав их из дерева. На фотографиях можно увидеть монархов в стиле ар-деко, сказочные ладьи и трагически склонивших головы коней. Дюшан был сильным шахматистом. Он представлял Францию на нескольких шахматных олимпиадах и играл бок о бок с чемпионом мира Александром Алехиным.

«Я пришел к выводу, что, хотя не все художники – шахматисты, все шахматисты – художники», – говорил Дюшан.

Другие ведущие шахматисты придерживаются аналогичного мнения. Гарри Каспаров, один из величайших мастеров, полагает, что «шахматы – это уникальное познавательное поле, та сфера, где наука и искусство соединяются в человеческом представлении, а затем оттачиваются и совершенствуются по мере накопления опыта»[15]. Некоторые считают эту игру диалектической. «Шахматы никогда не достигнут своих высот, если пойдут по стопам науки, – сказал однажды бывший чемпион мира Хосе Рауль Капабланка. – Поэтому давайте… превратим противоборство техник в битву идей». Анатолий Карпов, еще один бывший чемпион мира и соперник Каспарова, говорил, что «шахматы – это все: искусство, наука и спорт».

Другие шахматисты более технократичны: их взгляды в значительной степени определяются идеалистическим техническим проектом, уходящим корнями в эпоху Просвещения. Магнус Карлсен, бывший вундеркинд, а ныне действующий чемпион мира, считает шахматы наукой. Как он выразился в разгар недавней защиты своего титула, искусство «нужно искать в другом месте».

Согласно наиболее авторитетным гипотезам, шахматы появились примерно полторы тысячи лет назад в Индии, где их называли чатуранга. Скорее всего, они представляли собой миниатюрный тренажер для отработки военных стратегий. Так, фигуры соответствуют элементам реальной индийской армии тех времен: исключительно важный раджа (или король), колесница (сегодняшняя ладья) и слон. Несмотря на непрекращающиеся споры о происхождении шахмат, некоторые исследователи полагают, что они, в отличие от многих других игр, не являются продуктом эволюции древних игр, длившейся десятки и сотни лет, а были изобретены неким самобытным гением.

«Пожалуй, наиболее удивительным обстоятельством в длительном развитии шахмат является их итоговый триумф в дарвиновском соревновательном процессе, в ходе которого одни игры выживали, а другие теряли популярность и даже исчезали из исторических свидетельств», – пишет историк Ричард Илс. Другими словами, шахматы приспосабливались лучше других и поэтому выжили. К периоду высокого Средневековья в шахматы играли уже по всей Евразии от Китая до Скандинавии и Испании, вплоть до Северной Африки и Исландии. И, несмотря на сравнительно сложные правила, которые вроде бы должны были мешать распространению этой игры, к XII веку ее идентичные версии существовали и в христианском, и в исламском мире. Согласно легенде, король, нанесший визит халифу, спросил его: «Что такое шахматы?» И халиф ответил: «Что такое жизнь?»

В Европе игра превратилась «в картину западного феодального общества в миниатюре»: фигуры вписались в привычную иконографию: король, королева (ферзь), епископ (слон), рыцарь-всадник (конь). Игра распространялась благодаря общению придворных, документам, циркулирующим среди представителей духовенства, а также светской поэзии. В книге «Наставления клирику», датируемой началом XII века, шахматы входят в перечень семи навыков, которыми должен владеть хороший рыцарь.

На Востоке чатуранга разделилась на обособленные современные игры, включая сянци (китайские шахматы) и сёги (японские шахматы). Для каждой из них характерны как явное сходство с шахматами, так и существенные отличия от этой игры. Например, в сянци имеется фигура, которая называется «пушка», а также особые участки на доске: «река» и «дворец». В сёги почти каждая фигура, подобно пешке в западных шахматах, может быть повышена в звании, а взятые фигуры могут быть возвращены на доску захватившим их игроком.

За те века, в течение которых шахматы постепенно превращались из элемента индийской военной подготовки в средство самосовершенствования для европейского рыцарства, игра стала метафорическим олицетворением целого ряда человеческих качеств: хитрости, отваги, мудрости, мужества, настойчивости, проницательности, стратегического планирования и тактической смекалки. Мастерство в шахматной игре стало риторическим синонимом интеллекта как такового.

«Если кому-то удастся придумать машину, успешно играющую в шахматы, – писали в 1958 году пионеры вычислительных систем Аллен Ньюэлл, Джон Шоу и Герберт Саймон, – это будет означать, что он постиг самую суть человеческого интеллекта».

Весной 1770 года в Вене, где находился королевский двор Австро-Венгрии, императрица Мария Терезия и другие зрители собрались вокруг ящика, размеры которого составляли 1,2 метра в длину, 0,9 метра в высоту и 0,8 метра в глубину. Этой демонстрации ожидали с большим нетерпением. За ящиком сидела вырезанная из дерева фигура человека в натуральную величину, одетая в модный турецкий наряд – тюрбан и отороченную горностаем накидку. На верхней панели ящика находилась шахматная доска.

Вольфганг фон Кемпелен, придворный ученый и изобретатель этого устройства, объявил собравшейся публике, что создал шахматный автомат – машину, способную самостоятельно играть в шахматы с человеком. В XVIII веке механические движущиеся фигуры были на пике популярности: существовали знаменитый механический флейтист и механическая утка, которая «умела» есть, переваривать корм и испражняться. Но ни один изобретатель не решался создать что-то настолько человекоподобное. Желая убедить публику в том, что в устройстве все без обмана, фон Кемпелен, точно иллюзионист перед сеансом, раскрыл дверцу в передней части ящика и показал «хитроумный механизм, состоявший из плотно смонтированных колес, шестеренок и рычагов, а также заводного устройства; среди всего этого выделялся большой горизонтальный цилиндр с замысловато разбросанными штифтами на поверхности, похожий на те, что используются в механических музыкальных шкатулках», писал журналист Том Стэндидж в книге об истории этого устройства. Фон Кемпелен зажег свечу, чтобы зрители смогли осмотреть каждый уголок.

Вытащив из ящика сделанные из слоновой кости красные и белые фигуры, фон Кемпелен расставил их на доске. В качестве первого противника автомата был выбран граф, присутствовавший среди собравшихся аристократов. Фон Кемпелен вставил ключ в заводной механизм автомата и взвел пружину. Автомат с жужжаньем повернул голову, протянул затянутую в перчатку левую руку, схватил фигуру и сделал ход. Граф быстро проиграл партию.

Первые очевидцы были поражены и приняли все за чистую монету. «Кажется невозможным добиться большего совершенства в механике, чем удалось этому господину, – писал автор письма, опубликованного в одной из парижских газет. – Никто не сумел создать столь чудесную машину… автомат, который может играть в шахматы с самыми опытными игроками».

Это хитроумное устройство, известное ныне как Механический турок или просто Турок благодаря турецкому костюму, возили по разным странам с большой помпой. Оно привлекло внимание публики в парижском Café de la Régence, известном в XVIII веке шахматном салоне, куда часто заглядывали Вольтер и Руссо. В 1783 году Турок обыграл фаната шахмат Бенджамина Франклина, только что подписавшего Версальский мирный договор. В 1809 году автомат трижды отказывался продолжать игру с Наполеоном Бонапартом, императором Франции, который, как говорили, привык к тому, что чиновники позволяли ему выигрывать. Турок также сразился с Франсуа Андре Даникан Филидором, выдающимся шахматистом XVIII века, который одержал победу, но описывал этот поединок как одну из наиболее изматывающих шахматных партий в своей жизни. Филидор считал, что машина – настоящий и, следовательно, вселяющий ужас шахматист. Однако иллюзия уже начинала развеиваться. Члены Академии наук опубликовали в Journal des Savants заключение, согласно которому функционирование Турка объяснялось сочетанием подлинной изобретательности в области механики и трюков с магнитами.

Разумеется, Турок был шарлатанством, хотя и весьма впечатляющим в плане механики. Десятки лет в маленьком, хорошо скрытом отделении ящика прятались люди. Механизм заполнял ящик не полностью, благодаря чему тайный оператор мог забраться внутрь и устроиться на выдвижном сиденье. После того как уловка демонстратора успокаивала публику, оператор зажигал маленькую свечу, дым которой выводился через тюрбан Турка. У оператора внутри была небольшая шахматная доска, соединенная с хитроумным механизмом, который управлял движениями руки Турка, а также с кнопкой, благодаря которой тот сжимал пальцы. Кроме того, использовались магниты. Они располагались под видимой публике доской и управляли металлическими дисками, глядя на которые невидимый оператор узнавал, какие ходы делает противник Турка. Личность первого тайного оператора так и осталась загадкой.

Раскрыть обман помог молодой Эдгар Аллан По. Он видел Турка во время турне автомата по Америке (устройство пережило своего создателя и было продано новым владельцам). По, основоположник детективной новеллы, был заинтригован, но при этом у него возникли подозрения. В большой статье, опубликованной в 1836 году, он утверждал, что внутри среди механизмов должен был прятаться человек. Считается, что использованный в этой статье метод стал основой для последующих детективных историй, сочиненных писателем. Он понимал, что Турок совсем не походит на тогдашние механические счетные машины, которые могли складывать, вычитать и умножать. Игра в шахматы не была детерминированной в отличие, скажем, от решения квадратного уравнения. Шахматные партии зависели от ходов противника, а выбор оптимального хода определялся мнением и логикой человека. «Совершенно очевидно, что операции, выполняемые Автоматом, управляются разумом и ничем более», – писал По. Он утверждал, что шахматы являются уникальной сферой человеческого интеллекта, которую машина не может воспроизвести.

Однако мошенничество имело далекое от обмана продолжение. Примерно в 1800 году мальчик по имени Чарльз Бэббидж, которому в то время было восемь лет, посетил лондонский музей, где демонстрировались автоматы. Бэббиджа особенно поразила механическая танцовщица с птичкой, сидевшей у нее на пальце: «Ее глаза, исполненные чувства, были неотразимы». В 1819 году Бэббидж увидел Турка, игра которого восхитила его, хотя он и усомнился в ее подлинности. На следующий год он снова увидел Турка, сыграл с ним и потерпел поражение. Бэббидж был убежден, что Турком управляет человек, однако задумался, нельзя ли построить настоящую машину, играющую в шахматы.

Идея захватила Бэббиджа, и в итоге он придумал первое цифровое программируемое вычислительное устройство, известное как аналитическая машина. Ее предшественница, разностная машина, целиком состоявшая из механических элементов, позволяла рассчитывать данные для актуарных, астрономических, логарифмических и приливных таблиц. Бэббидж стал отцом вычислительных систем. В 1833 году он познакомился на вечеринке с Адой Лавлейс. Демонстрация аналитической машины привела ее в восторг. Она поняла, что машина «может оперировать помимо цифр и другими вещами… машина может сочинять искусные музыкальные произведения любой сложности и продолжительности». Лавлейс стала первым программистом и матерью компьютерных систем. «Другими словами, – пишет Стэндидж, – в результате посещения Бэббиджом Музея механики Мерлина шахматы, интеллект и вычислительные системы очень скоро неразрывно переплелись друг с другом».

Турок сгорел во время пожара в Филадельфии в 1854 году. Но в 1912 году, почти через 150 лет после его первого представления королевскому двору, испанский инженер-строитель и изобретатель Леонардо Торрес-и-Кеведо под влиянием работ Бэббиджа создал первую настоящую шахматную машину. Она получила название El Ajedrecista – Шахматист. И хотя она умела разыгрывать лишь малую часть партии – эндшпили «король и ладья против короля», – это устройство считается первом в мире компьютерным игровым автоматом. Она могла выиграть меньше чем за 50 ходов, независимо от того, какую защиту использовал ее противник-человек.

«Может ли машина думать?» На этот вопрос пытался ответить Алан Тьюринг в работе, опубликованной в 1950 году. Тьюринг, английский математик и специалист по вычислительным системам, получивший образование в Кембридже и Принстоне, разгадал код нацистской шифровальной машины «Энигма» и помог странам антигитлеровской коалиции победить в войне. По одной из оценок, это достижение позволило спасти миллионы жизней. Шахматы были самым мирным видом деятельности молодого Тьюринга, и в особняке Bletchley Park, где он в военное время занимался секретной работой в области криптографии, они стали безопасной темой для обсуждений в свободное время. «В качестве модели математического “мышления” они превратились для Алана чуть ли не в навязчивую идею», – писал его биограф Эндрю Ходжес.

В том же году свою научную работу обнародовал Клод Шеннон, еще одно светило в данной области. Шеннон был прикладным математиком в Bell Labs и двумя годами ранее опубликовал в корпоративном журнале статью «Математическая теория коммуникации». В ней он ввел понятие «бита» и положил начало такому направлению, как теория информации, которая объединяла вычислительную технику, теорию вероятности, статистику и электротехнику. На работе Шеннон отличался экстравагантностью. Он разъезжал по коридорам на одноколесном велосипеде, порой одновременно занимаясь еще чем-то, а то и скакал на тренажере «кузнечик». А еще он разбил лагерь в зоне отдыха, где предлагал всем, кто туда заходил, сразиться в шахматы. В жизни Шеннона, наполненной множеством интересов, порой преходящих, шахматы оставались незыблемой константой. Он играл достаточно хорошо, чтобы заставить попотеть чемпиона мира Михаила Ботвинника. Молва о таланте Шеннона привлекала в зону отдыха Bell Labs все новых желающих бросить ему вызов. По словам Джимми Сони и Роба Гудмэна, биографов Шеннона, «кое-кого из руководителей беспокоило» влияние этой затеи на производительность.

Темой опубликованной Шенноном в 1950 году статьи были шахматы. «Это исследование посвящено разработке последовательности вычислительных действий, или “программы” для современной универсальной ЭВМ, позволяющей машине играть в шахматы, – писал он. – Хотя, возможно, этот вопрос не имеет практического значения, он представляет теоретический интерес, и есть надежда, что его решение послужит толчком для решения других проблем аналогичной природы, но более значимых». В аннотации Шеннона подчеркивается важность шахмат для искусственного интеллекта:

«Шахматная машина – идеальная стартовая площадка, поскольку: 1) проблема четко определена с точки зрения разрешенных операций (ходов) и конечной цели (мат); 2) задача не настолько проста, чтобы быть тривиальной, но и не настолько сложна, чтобы не поддаваться решению; 3) в целом считается, что для мастерской игры в шахматы необходимо “мышление”; решение этой проблемы заставит нас либо признать возможность машинного мышления, либо еще больше ограничить нашу концепцию “мышления”; 4) дискретная структура шахмат хорошо вписывается в цифровую природу современных компьютеров».

В самой статье излагаются математические основы работы реальной шахматной машины. Как и в случае теории информации, эта публикация Шеннона возвела леса, при помощи которых будут создавать свои постройки другие специалисты: согласно Google Scholar, эту статью процитировали более 1600 раз.

Тьюринг был еще одним энтузиастом компьютерных шахмат. К 1952 году он написал программу для игры в шахматы. Но в те времена компьютерам недоставало быстродействия и памяти для выполнения такой программы. Поэтому Тьюринг взялся за ее выполнение сам, просматривая при каждом ходе разрозненные листы с машинописным текстом и выполняя заданные там сложные вычисления вручную. Например, первым действием во многих из них было «извлечение квадратного корня из числа ходов, которые может сделать фигура со своей позиции, с представлением каждого взятия как два хода, не упуская из виду, что короля нельзя оставлять под шахом». Если Турок был человеком в облике машины, то Тьюринг был машиной в облике человека. Первое испытание его программы в игре со студентом заняло много часов. Партия сопровождалась продолжительными периодами молчания, в течение которых выполнялись письменные вычисления, нарушаемыми восклицаниями и ворчанием Тьюринга, который порывался вмешаться, когда видел, что его программа упускает очевидно более выгодные позиции. Человек победил после 29 тщательно обдуманных ходов. Тем не менее этот поединок, проходивший в аскетичном кабинете Тьюринга в Манчестере, был первой полноценной шахматной партией, которую человек сыграл с программой.

Другие первопроходцы решили, что дальше все пойдет как по маслу. «Не пройдет и 10 лет, как чемпионом мира по шахматам станет цифровой компьютер, если, конечно, не примут правило, запрещающее ему участвовать в соревнованиях», – предсказывали пионеры искусственного интеллекта Герберт Саймон и Аллен Ньюэлл в 1958 году. Этот прогноз оказался ошибочным по двум причинам. Во-первых, предсказатели промахнулись лет на 30. Во-вторых, они предполагали, что компьютеры будут «использовать процессы, близкие к подходу человека к решению проблем». Ничто не могло быть дальше от истины.

В своей статье Шеннон описывал две стратегии программирования компьютера для игры в шахматы. Программы типа А использовали перебор и оценку, анализируя каждый возможный ход и все возможные последующие ходы, какими бы бесперспективными они ни казались с точки зрения человека. Другими словами, они задействовали главное преимущество компьютера: вычислительные мощности. Шеннон, однако, полагал, что такой игрок будет «и заторможенным, и слабым». Программы типа В были более избирательными: они исследовали лишь небольшие, но перспективные ветви колоссального дерева шахмат. Иными словами, они задействовали нечто вроде человеческой интуиции. Первые специалисты по вычислительным системам полагали, что успешные шахматные программы будут относиться к типу В, однако с быстрым ростом вычислительных мощностей ученые-компьютерщики не смогли устоять перед соблазном типа А. Конечно, это не первый случай отхода технологии от биологического аналога: тот факт, что птица машет крыльями, не означает, что самолет должен проделывать то же самое.

В середине 1950-х ученые из Лос-Аламосской национальной лаборатории, колыбели атомной бомбы, создали прототип компьютерных шахмат. Но их машины могли справляться лишь с урезанной версией игры на доске 6×6, причем без слонов. Примерно в те же годы компания IBM разместила объявление о наборе программистов, где новые вакансии характеризовались как отличная работа для «тех, кто любит играть в шахматы». В 1970-е Кен Томпсон, разработчик операционной системы Unix, создал Belle, первую шахматную программу уровня мастера. Томпсон понимал, что скорость – это все: чем больше позиций перебирала программа, тем лучше она играла. Другими словами, «поиск – это знание». На рубеже 1970–1980-х годов, в период распространения первых микрокомпьютеров, наибольшую популярность приобрела программа Sargon, написанная Дэном и Кэтлин Спраклен. Когда Кэтлин училась в средней школе, ей попалась книга с описанием работы Клода Шеннона. На крупном турнире ее микрокомпьютер обыграл мейнфрейм стоимостью $6 млн. В 1980-е машины впервые начали обыгрывать гроссмейстеров. Исследователи нацелились на лучшего игрока в мире.

«Чушь! – сказал в 1989 году этот человек, Гарри Каспаров. – Машина всегда будет машиной, то есть инструментом, помогающим игроку работать и готовиться. Машина никогда меня не обыграет! Программу, которая превзойдет человеческий интеллект, никогда не изобретут».

Мюррей Кэмпбелл выглядел как образцовый представитель IBM. Во время моего недавнего посещения исследовательского кампуса корпорации я застал его за столом. Этот лысеющий человек был гладко выбрит, а его классическая голубая рубашка была тщательно заправлена в брюки цвета хаки со стрелкой. На нагрудном кармане красовался именной бейдж его компании. Стол Кэмпбелла занимали замызганные компьютеры и клавиатуры, а полки его кабинета гнулись под тяжестью книг, среди которых были «История шахмат» (A History of Chess) и «Энциклопедия когнитивных наук MIT» (The MIT Encyclopedia of the Cognitive Sciences). В одном углу громоздилась стопка шахматных досок, а в другом стоял большой деревянный приз в виде шахматного коня. К стене была приколота старая карикатура из журнала New Yorker, изображавшая человека за шахматной доской, по другую сторону которой стоит тостер. Надпись под картинкой гласила: «Помнится, были времена, когда шахматную партию можно было проиграть только суперкомпьютеру»[16]. Кэмпбелл был ведущим членом команды, создавшей суперкомпьютер Deep Blue, который обыграл Каспарова. Спустя 20 лет после этого технологического триумфа мы обсуждали его наработки, а также то, к чему привел созданный им суперкомпьютер.

Кэмпбелл изучал компьютерные науки в Университете Карнеги – Меллона в Питтсбурге. В конце 1980-х там одновременно реализовывались два проекта в области компьютерных шахмат. Одним из них под названием Hitech руководил известный профессор Ханс Берлинер. Берлинер был гроссмейстером и чемпионом мира в шахматах по переписке – неторопливой игре по почте. Другой проект, ChipTest, по словам члена его команды Фэн-Сюн Сюя, был епархией «группы независимых и по большей части никем не руководимых студентов магистратуры». Эти самозванцы и смутьяны таскали с факультета элементы оборудования и выклянчивали время для работы на дорогостоящих рабочих станциях. Поначалу Кэмпбелл работал на оба лагеря, однако вскоре понял, что подход, реализуемый в проекте ChipTest, может обеспечивать более скоростной пересчет. Этот компьютер создавался, прежде всего, ради скорости. Поиск – это знание. В 1989 году на состязаниях Чемпионата мира по шахматам среди компьютерных программ смутьяны обыграли штатного профессора. Клод Шеннон, отец теории информации, вручил им почетный приз.

В период между 1985 и 1989 годами ChipTest был переименован в Deep Thought, а потом в Deep Blue. ChipTest получил такое название потому, что представлял собой именно это: тестировщик компьютерных чипов для игры в шахматы. Что касается Deep Thought, то так назывался суперкомпьютер в книге «Автостопом по галактике»[17]. В этом романе представители сверхразумной инопланетной расы создают компьютер, призванный ответить на «главный вопрос жизни, Вселенной и всего такого». После миллионов лет вычислений компьютер отвечает: «42», однако к тому моменту никто уже не помнит вопроса. Сюй и Кэмпбелл пришли в IBM в 1989 году. В названии Deep Blue обыгрывалось прозвище корпорации IBM – Big Blue (Голубой гигант), выбранное по результатам организованного департаментом коммуникаций IBM конкурса.

«У шахматной машины есть три основных компонента, – поясняет Сюй в своей книге, посвященной созданию компьютера Deep Blue. – Это генератор ходов, который находит шахматные ходы, функция оценки, анализирующая качество позиций, перебираемых машиной при оценке будущего, и управление поиском, регулирующее анализ последовательностей ходов, просмотренных шахматной машиной». Помимо высокоскоростного поиска, Deep Blue опиралась на человеческие знания – тонко настроенные параметры, основанные на представлениях людей о шахматах, а также на обширный справочник дебютов. Кроме того, в штате IBM состоял выдающийся гроссмейстер. В наши дни такое сочетание высокоскоростных вычислений и задаваемых человеком параметров иногда называют добрым старым ИИ (good old-fashioned AI, или GOFAI).

В 1988 году Гарри Каспарова спросили, сможет ли компьютер обыграть гроссмейстера к 2000 году. «Это исключено, – ответил он. – А если у кого-то из гроссмейстеров возникнут сложности в игре с компьютером, я с удовольствием его проконсультирую». У Каспарова действительно был опыт игры с машинами. Тремя годами раньше в ходе сеанса одновременной игры он сыграл с 32 компьютерами сразу; восемь компьютеров были названы в его честь. Он выиграл все партии до единой.

Менее чем через 10 лет, в мае 1997 года, машина Кэмпбелла и Сюя посрамила великого Каспарова на мероприятии, которое сегодня воспринимается как переломный момент в долгом сосуществовании компьютеров и игр. К моменту матча, проводившегося в постмодернистском небоскребе в Среднем Манхэттене, Каспаров уже 12 лет был бессменным чемпионом мира. Он достиг высочайшего рейтинга в истории и считался тогда, пожалуй, величайшим шахматистом всех времен. Матч в Нью-Йорке был вторым поединком Каспарова с Deep Blue. Впервые они встретились год назад в Филадельфии, где Каспаров обошел машину в шести партиях со счетом 4:2. Однако победа далась нелегко. По словам компьютерного консультанта гроссмейстера, после одной особенно напряженной партии Каспаров «вернулся в свой номер, разделся до трусов и долго смотрел в потолок». Комментируя прошедший в Филадельфии матч, Каспаров отозвался о машине так: «В некоторых позициях она видит настолько глубоко, что играет как бог».

«В известном смысле это защита всего человечества, – сказал Каспаров. – Компьютеры играют в обществе огромную роль. Они повсюду. Но есть граница, которую они не должны пересекать. Они не должны вторгаться на территорию человеческой креативности».

Работая в помещении IBM, которое называли шахматной лабораторией, Кэмпбелл, Сюй и их коллеги создали не просто программу, а, скорее, специализированный суперкомпьютер, IBM RISC System/6000, оснащенный почти 500 специализированными шахматными чипами. Он сильно походил на очень большой холодильник черного цвета, а его вес составлял 1,4 т. Этот монстр мог анализировать около 200 млн шахматных позиций в секунду, причем теоретический максимум достигал одного миллиарда. Каспаров справлялся от силы с тремя. Еще одна машина IBM с такой архитектурой вскоре стала самым быстродействующим суперкомпьютером в мире и использовалась Министерством энергетики США для моделирования ядерных испытаний.

Матч-реванш, проводившийся в 1997 году в Нью-Йорке, предусматривал серию из шести партий. Победителем должен был стать тот, кто выиграет больше партий. Победа приносила игроку одно очко, а ничья – по половине очка каждому. Команда Deep Blue обосновалась в кабинете на 35 этаже небоскреба Equitable Center. Суперкомпьютер разогревал помещение так, что, по воспоминаниям Сюя, там было невыносимо жарко даже в майке и шортах. У Каспарова была отдельная комната с большим запасом бутылок с водой и бананов.

Сами партии разыгрывались в другом помещении на том же этаже – в студии, обставленной как рабочий кабинет в загородном доме представителя верхнего сегмента среднего класса. На стенах висели репродукции романтических картин в золоченых рамах. Слева от главных действующих лиц располагалась книжная полка, на которой рядом с тиснеными корешками муляжей толстых книг стояла не одна, а целых три декоративных утки из дерева. Справа была еще одна полка с книгами и большая модель парусного корабля. За каждым игроком стояло комнатное растение. Темп игры задавали огромные часы люксового бренда Audemars Piguet. Казалось, все эти декорации были созданы, чтобы, так сказать, смягчить удар – заверить зрителей, что даже если «мы» проиграем, то все равно сможем нежиться под сенью наших парусников и томов в кожаных переплетах. Никаких светящихся красных глаз робота. Со стороны оператора Deep Blue стол нарастили так, чтобы на нем уместились дорогой монитор IBM, клавиатура, мышь и телефон.

В отдельном зрительном зале находились несколько сот зрителей, а также для усиления эффекта стояла уменьшенная деревянная модель компьютера Deep Blue. Снаружи, на Седьмой авеню, перекупщики продавали двадцатипятидолларовые билеты по $500. Опрошенные гроссмейстеры и международные мастера единодушно прочили победу Каспарову. Букмекеры из Вегаса придерживались того же мнения.

Оправдывая прогноз, Каспаров выиграл первую партию на 45-м ходу, причем белые разыграли комбинацию, известную как староиндийское начало[18]. Но по ходу партии произошло нечто странное. К 44-му ходу Каспаров далеко оторвался, и его победа была практически гарантирована. Но затем Deep Blue переместил ладью из центра вниз. Казалось, это был бессмысленный ход – и он действительно был бессмысленным. (Более стандартным был бы ход ладьей на f5 с объявлением белым шаха.) В такой позиции мой теперешний лэптоп, перебирающий около двух миллионов позиций в секунду, находит гарантированный мат для Каспарова за 17 ходов. Но в пылу сражения Каспаров приписал этому бесполезному ходу глубокий смысл, как это свойственно нам, людям. Он его не понял и посчитал, что Deep Blue работает на более высоком уровне. И хотя на следующем ходу машина сдалась, его это не разубедило.

Как выяснилось, причиной этого хода был всего лишь компьютерный баг – даже программа Deep Blue не была застрахована от подобных неприятностей.

Исполнение компьютерного кода застопорилось, но в нем была предусмотрена функция обеспечения отказоустойчивости, в соответствии с которой он должен был сделать случайно выбранный разрешенный ход, если вычисления занимали слишком много времени. Ход ладьей на d1 как раз и был таким рандомным разрешенным ходом. Но наблюдавший за этим человек увидел в случайном глюке «человеческий» умысел. «Каспаров и его команда не совсем понимали, что происходит, – писал в 2012 году журналист и специалист по статистике Нейт Сильвер, – и приняли то, что казалось наблюдателям рандомным и необъяснимым проколом, за проявление высшей мудрости». Это был последний раз, когда Каспаров обыграл Deep Blue.

Во второй партии Каспаров играл черными – черные в шахматах по определению находятся в менее выгодном положении, поскольку ходят вторыми. Мюррей Кэмпбелл сидел среди комнатных растений и играл белыми от имени Deep Blue. Поединок начался испанской партией[19] (ее также называют дебютом Рюи Лопеса в честь священника, который разработал его 450 лет назад на западе Испании). В ходе игры позиция превратилась в запутанное столпотворение на доске – даже после 19 ходов ни одна из сторон не взяла ни одной фигуры. Через 20 ходов, после изощренной борьбы и угроз атаки, Deep Blue сумела глубоко вторгнуться на половину Каспарова на левом фланге. Вскоре после этого Каспаров сдался – его король оказался в открытой позиции под ударом ферзя и ладьи компьютера. Некоторые эксперты полагают, что у него еще мог быть шанс. Но чемпион признал свое поражение. Счет в матче сравнялся – 1:1.

Комментируя завершившуюся партию, Каспаров сердито утверждал, что «Deep Blue не выиграла ни единой партии». Морис Эшли, гроссмейстер и комментатор матча, спросил, не подозревает ли Каспаров «человеческое вмешательство».

Каспаров ответил: «Это напоминает знаменитый гол, забитый Марадоной в матче с англичанами в 1986 году. Он тогда сказал, что это была рука Бога».

Смысл сказанного Каспаровым был очевиден: он обвинял команду Deep Blue в том, что она смошенничала, как это сделал Диего Марадона на чемпионате мира, когда перенаправил мяч в сетку не головой, а кулаком.

«Наверное, [Каспарову] следует признать, что Deep Blue способна делать много такого, что он не считал возможным», – парировал Джоэл Бенджамин, американский гроссмейстер, который консультировал IBM. Каспаров потребовал, чтобы ему показали компьютерные логи. Команда Deep Blue отказалась, однако согласилась передать их на хранение нейтральному арбитру до завершения матча.

Третья, четвертая и пятая партии были сыграны вничью. Третью партию Каспаров начал с хода ферзевой пешкой, переместив ее на одно поле, d3. Столь необычное начало, известное как дебют Мизеса, почти никогда не встречается в партиях высокого уровня. Но это был метагамбит Каспарова – что называется, антикомпьютерная шахматная игра. Идея состояла в том, что, разыграв нечто эзотерическое, человек может выбить компьютер из его справочника дебютов – обширного встроенного объема знаний по теории начал – и получить преимущество. Каспаров сделал нечто подобное и в четвертой партии, избегая характерных для него планов игры. В четвертой и пятой партиях он время от времени предпринимал наступательные инициативы, но ничего ими не добился. Многие отмечали отсутствие в этих партиях привычного каспаровского лихачества. Гроссмейстер был осторожен. Возможно, впервые за всю свою карьеру он играл как более слабый игрок.

Шестая игра началась при равном счете 2,5:2,5 – положение было неустойчивым. Каспаров прибыл в Equitable Center в плохом настроении. Он играл черными и применил защиту Каро – Канна[20]. В книге «Современные шахматные дебюты» (Modern Chess Openings) поясняется, что «эта скромная защита в последнее время стала пользоваться большим уважением». В самом деле, у нее были великие сторонники – чемпионы мира, которые часто разыгрывали ее на соревнованиях: Капабланка, Ботвинник, Карпов, – однако Каспаров никогда не входил в их число.

Возможно, именно сравнительная неопытность в защите Каро – Канна и стала причиной его спорных решений на седьмом, восьмом и 11-м ходах партии. На своем восьмом ходу Deep Blue пожертвовала коня, чтобы инициировать атаку на короля Каспарова – атаку, которая больше не ослабевала. К 12-му ходу (а это пустячное время для высококлассных шахмат) игра была фактически кончена. «Практически невозможно защищать настолько открытую позицию при необеспеченном короле, играя против мощной вычислительной машины, которая действует как акула, учуявшая кровь», – писал международный мастер Карстен Мюллер. Партия закончилась всего через несколько ходов.

Каспаров сидел, обхватив голову руками и уставившись на позицию. В нарушение шахматного этикета он заговорил по-русски со своей матерью, которая сидела в том же помещении. Даже после просмотра видеозаписи матча было непонятно, что он сказал. Возможно, он сказал, что осознал неизбежное и что машина его все-таки обыграет. Наконец он протянул руку и показал, что сдается. Затем Каспаров вскочил, бросился прочь от доски к телекамере, вскинув руки в жесте отрицания и, качая головой, скрылся в полумраке.

Представители PR-подразделения IBM попросили команду Deep Blue хорошо одеться и не улыбаться во время церемонии закрытия – очевидно, из уважения к человечеству. На следующий день после матча акции IBM взлетели до десятилетнего максимума.

Лучшую фотографию матча сделал Питер Морган для агентства Reuters. Она запечатлела зрительный зал во время финальной партии, и ее композиция достойна сравнения с картинами периода Ренессанса. На переднем плане два монитора. На том, что слева, видна шахматная доска примерно на 10-м ходу, когда разворачивается атака машины. На правом – Каспаров, локтями он опирается на стол, а ладонями закрывает лицо. Позади мониторов кадр заполняет примерно сотня зрителей. В центре находится мужчина средних лет в серой футболке, который смотрит вверх, раскрыв рот, точно увидел вознесение Христа. Женщина слева от него прижимает руку к груди, как обычно делают в состоянии глубокой скорби. Два мужчины за его левым плечом улыбаются, словно язвительно радуются. Женщина за его правым плечом выглядит так, будто вот-вот расплачется, а ее спутник прикрыл рот, точно охвачен ужасом. Еще дальше слева безразличного вида мужчина просто ковыряется в зубах.

Таков был спектр эмоций, вызванных победой Deep Blue. Одни приняли сторону своего биологического вида: «Когда-нибудь в далеком будущем нам придется – и не только в шахматах, но и в жизни – столкнуться с машинами, которые не только чудовищно умны, но и полностью лишены чувств, – писал политический обозреватель Чарльз Краутхаммер. – И на чьей, по вашему мнению, стороне будет преимущество? Спросите Гарри Каспарова». Другие встали на сторону машины: это «еще один удар по высокомерной уверенности людей в своем превосходстве», – сказал один из зрителей журналисту Washington Post. Нейт Сильвер писал: «Это напоминало момент, когда точно на 13-й секунде песни Love Will Tear Us Apart синтезатор забивает гитарный рифф, оставляя рок-н-ролл далеко позади».

«Боже мой, а я-то думал, что для шахмат нужно уметь мыслить, – сказал по поводу Deep Blue писатель и ученый Дуглас Хофштадтер. – Теперь я понимаю, что это не так. Это не означает, что Каспаров не является великим мыслителем – просто, оказывается, при игре в шахматы можно обойтись без глубоких размышлений».

Одержанная победа была во многих отношениях воплощением выдумки фон Кемпелена – разумной машины, играющей в шахматы. Но Deep Blue давала еще и надежду на то, что она пригодится в «реальном мире», что она, как предположил Шеннон, станет «трамплином» для решения реальных задач. Но для Мюррея Кэмпбелла сияние этой перспективы потускнело.

В его кабинете в Исследовательском центре IBM было тихо. «В последние годы я начал по-другому думать о таких играх, как го, шахматы и, конечно, шашки, – сказал мне Кэмпбелл, сидевший в окружении реликвий, накопленных за время его карьеры в области игр. – Какими бы сложными они ни были для людей, в ретроспективе понятно, что они не так уж интересны для искусственного интеллекта. Методы, используемые для игр, как представляется, не слишком перспективны в смысле предоставления нам возможности что-то делать лучше. Когда играют люди, они могут сказать: “Учусь ли я чему-то за шахматной доской? Несомненно. Я становлюсь дисциплинированнее, начинаю более системно подходить к выбору вариантов, встречающихся в жизни, мне легче заглядывать вперед на несколько ходов и думать о последствиях, а также мириться с поражениями”. Ну, и так далее… Deep Blue же никогда ничему такому не научится. Она может научиться вот чему: данный вид пешечной структуры очень хорошо подходит для данного вида фигурной игры. На мой взгляд, вопрос стоит так: “Являются ли игры для двоих игроков с нулевой суммой и полной информацией оптимальной областью исследования ИИ?” Думаю, нет».

Он продолжал: «Если вы спросите меня, какой код мы взяли из Deep Blue и применили для решения других задач, ответ будет – никакой».

Покидая IBM, я осознал, что распространенное мнение, будто компьютеры превзошли человечество в тот момент, когда Каспаров признал поражение, было ложным умозаключением. Ничего подобного компьютеры не сделали. Ньюэлл, Шоу и Саймон ошибались. Вместо того, чтобы постичь «самую суть человеческого интеллекта», люди всего лишь построили действующую модель Механического турка. Однако само его создание было процессом постижения интеллекта. И он позволил добраться до сути шахмат.

Я до сих пор помню первую доску, на которой начал играть в шахматы. Это был неровная и тяжелая ореховая доска со сторонами примерно по 35 сантиметров, на которую вручную были наклеены зеленые фетровые квадраты. Ее сделали братья и сестры моей мамы в качестве рождественского подарка своему отцу, моему дедушке Джеку. За десятилетия баталий, проходивших на доске в маленьком фермерском домике в Айове, фетр залохматился по углам. Изящные шахматные фигуры, которые бабушка с дедушкой купили во время свадебного путешествия в Мексику в 1949 году, были сделаны из слоновой кости и черного дерева. К моменту моего появления на свет один из коней уже лишился головы. Мне казалось, что в глазах у остальных коней стоял ужас. Помню острые зубцы на ободках корон ферзей и искусно вырезанные зубчатые стены ладей. Помню стук твердых фигур о дерево.

В детстве я проводил на этой ферме каждое лето: прыгал на стогах сена, плавал и играл в шахматы – партию за партией – при свете вечернего солнца. Дедушка Джек был сильным игроком, мастером консервативного и позиционного стиля. Он принципиально никогда не поддавался детям в игре. Поэтому каждый из тех членов моей семьи, кто играет в шахматы, бережно хранит память о своей первой победе. Когда я, наконец, обыграл дедушку Джека (мне было тогда лет девять), то, помнится, помчался на кухню, чтобы рассказать об этом бабушке Ширли, которая обняла меня и сказала, что очень рада.

Поначалу игра казалась мне механизмом, чем-то вроде Турка, так как ее части двигались и взаимодействовали в соответствии со сложными, но интуитивно понятными принципами. Я разбирал шахматы на части, как ребенок разбирает мотор – с любопытством и азартом, но по большей части бестолково и небрежно. Иногда собранная заново машина работала безотказно, и я побеждал. Но чаще она глохла, и я проигрывал. Если использовать мое любимое шахматное оскорбление, то я «шлепал шахматами»: мне было любопытно, как работают фигуры. Я довольствовался экспериментированием.

Став постарше, я заинтересовался теорией шахмат и начал изучать схемы сложной машины, которую бесчисленные умельцы разбирали на части в течение сотен лет. Я нередко засыпал за чтением тяжелого справочника «Современные дебюты», испытывая успокоение и удовольствие от скрупулезной классификации и анализа всего лишь нескольких первых возможных ходов партии, а также от названий: гамбит хэллоуин, зажим Мароци, ускоренный дракон, система еж.

Сегодня шахматы доставляют мне эстетическое наслаждение. Моя соревновательная карьера не была отмечена особыми достижениями, единственное яркое место – участие в чемпионате Гринвудской начальной школы, когда я был в четвертом классе. Мне недоставало мастерства и, что не менее важно, тяги к усвоению и применению содержимого всех этих томов по теории шахмат. Но хотя я никогда не натягивал полотно на подрамник, это не мешает мне наслаждаться работами Ротко или де Кунинга – восхищаться красотой картины. Точно так же можно наслаждаться красотой игры в шахматы – ведь это настоящее искусство, при всем уважении к взглядам действующего чемпиона мира. Продолжительные тактические комбинации, сложные и не встречавшиеся ранее, могут, подобно музыке, развиваться так, будто они предопределены. Сущность напряженных и сложных позиций может быть извлечена и представлена в своей чистой форме, как это происходит в живописи.

Если шахматная доска дедушки Джека отзывается в моей душе прустовским эхом, то одну из досок, на которых я играл в не столь далекие времена, можно было бы начисто позабыть, если бы не антураж. Это была одна из многих досок в конференц-зале штаб-квартиры ООН в Ист-Сайде. Грубые фигуры были сделаны из пластмассы, а сама доска представляла собой гибкий виниловый лист. На ее краях красовался логотип Play Magnus, мобильного приложения, которое раскручивал Магнус Карлсен, самый сильный шахматист в мире на сегодняшний день.

Все это происходило за несколько месяцев до того, как Карлсен вступил в борьбу за новый титул чемпиона мира. По периметру громадного подковообразного стола за одинаковыми досками сидели 15 человек: мэр Осло, постоянный представитель Афганистана в ООН, юрисконсульт представительства Мальдивских островов, другие высокопоставленные лица и, непонятно почему, я. Нас пригласили на сеанс одновременной игры в шахматы по каким-то таинственным соображениям, точно детей на шоколадную фабрику Вилли Вонки. Карлсен, проводивший сеанс, перескакивал от одной доски к другой, редко затрачивая более двух секунд на ход против каждого из своих противников, в то время как мы сидели, сознавая собственную никчемность. Трепеща, я мысленно обращался к простым доморощенным урокам дедушки Джека: ходи, защищай свои фигуры.

Будь это покер, нарды или скрабл, зависящие от случая в виде жеребьевки или выпавшей комбинации костей, я еще мог бы на что-то надеяться. Но это были шахматы, и я готовился к проигрышу. Как я тогда написал, Карлсен должен был сделать с моей психикой то, что Майк Тайсон сделал бы с моей физиономией. Спасения не было.

Мы начали с разменного варианта отказанного ферзевого гамбита[21]. Не успел я осмыслить позицию, как ладья и слон Карлсена уже агрессивно давили на мой королевский фланг. Однако к 12 ходу я ухитрился продвинуть пешку так, что она оказалась в двух полях от противоположной стороны доски, где ее можно было превратить в ферзя. Более того, на следующем ходу эта маленькая пешка защитила моего ферзя, который перелетел через всю доску и объявил шах голому королю Карлсена. Я объявил шах Магнусу Карлсену. Помню, у меня мелькнула шальная мысль: «Ни хрена себе, да я выигрываю!»

Разумеется, этого не произошло. Карлсен просто передвинул своего короля на одно поле, где тот оказался в безопасности. Он с легкостью отразил мое нападение, начал лобовую атаку, возглавляемую слоном и ладьей, в то время как его ферзь обеспечивал прикрытие, и прикончил меня через несколько ходов.

Я спросил Карлсена, считает ли он партию со мной частью своей официальной подготовки к чемпионату мира.

«М-м-м, нет», – ответил он.

Карлсен, которому тогда было 27 лет, впоследствии победил на том самом чемпионате мира 2018 года – его четвертом чемпионате. А на следующий год его спортивный рейтинг, в соответствии с которым он уже был номером один в мире, поднялся выше, чем у кого-либо за всю историю, благодаря подготовке совершенно другого сорта.

Для оценки квалификации игроков шахматные ассоциации используют рейтинговую систему Эло, получившую свое название в честь Арпада Эло, американского физика и мастера по шахматам, родившегося в Венгрии. Чем выше ваш рейтинг по сравнению с рейтингом противника, тем выше вероятность вашей победы. Рейтинг новичка может достигать 1000, шахматиста среднего уровня вроде меня – 1500, мастера – 2300, гроссмейстера – 2500 (их примерно 1700), а у лучшего шахматиста он приближается к 2900. Лучшие современные компьютерные движки имеют рейтинги порядка 3500, и этот показатель растет. Согласно рейтинг-листу компьютерных шахматных программ, в настоящее время существует около 90 компьютерных движков, рейтинг которых выше, чем у лучших шахматистов. Профессионал высшего класса может сыграть сотню партий с топовой программой и радоваться, если добьется одной ничьей. Технология достигла такого уровня, что ни у одного человека нет шансов на успех в игре с бесплатным приложением, установленном на его смартфоне.

Одной из сильнейших программ на сегодняшний день является Stockfish. Программа, выпущенная в 2008 году, является открытой – это означает, что вы можете без затруднений просматривать ее исходный код. Там вы обнаружите такие вещи, как «полиноминальные параметры нарушения материального равновесия», за которыми следуют перечни чисел, аккуратно введенных с клавиатуры человеком. С помощью системы Fishtest кто угодно может улучшить код. Затем усовершенствование тестируется в сравнении со старой версией на десятках тысяч партий, разыгрываемых на компьютерах добровольцев. Если доработка статистически значимо улучшает Stockfish, то ее официально внедряют, и программа становится еще мощнее. Таким образом, Stockfish продукт не только ручной работы, но и краудсорсинга. Подобно пирамидам Stockfish – шедевр коллективных усилий.

Программа стала общепринятым и авторитетным инструментом для шахматистов, включая лучших гроссмейстеров мира. Обычно она не используется в качестве спарринг-партнера (для этого она слишком сильна), а служит анализатором. Ключ к элитным шахматам – подготовка, которую и обеспечивает Stockfish. Она помогает игрокам оттачивать и углублять дебютный репертуар, выявляя ловушки, которые следует перепрыгивать или обходить. Это своего рода канарейка в угольной шахте, обеспечивающая безопасный и надежный анализ потенциально коварной тактической территории. Игроки вроде меня могут использовать ее постфактум для обнаружения и, хочется надеяться, исправления своих (многочисленных) просчетов. Однако соревновательная игра с ней – дело абсолютно безнадежное. Хотя ее управление осуществляется посредством сравнительно несложных вычислений, она непоколебима и, судя по всему, предпочитает нудный, чистый, материалистичный стиль.

Недавно у Stockfish появился соперник, основанный на совершенно иных принципах. Одним из соучредителей компании DeepMind, основанной в 2010 году и специализирующейся на искусственном интеллекте (в 2014 году ее приобрела Google, как сообщалось, за $650 млн был бывший шахматный виртуоз. Заявленная цель компании не отличалась скромностью: она намеревалась «решить интеллект». Бренд компании приобрел широчайшую известность в 2016 году, когда ее компьютерная система AlphaGo обыграла чемпиона мира по го – древней и невероятно сложной игре.

В 2017 году компания DeepMind решила попробовать свои силы в шахматах. Она выставила против Stockfish свою систему AlphaZero, отпрыск AlphaGo. Результаты DeepMind впервые представила в статье, опубликованной на сайте arXiv, репозитории препринтов научных работ. Ученые-компьютерщики заставили программы играть друг с другом. Из 100 разыгранных партий AlphaZero выиграла 28, сыграла вничью 72 и не проиграла ни одной. Результаты показали, что программа, в которой использовался новый подход, стала теперь лучшей шахматной системой во Вселенной. В AlphaZero не предусмотрена подстройка – рука человека не подстраивала ее параметры. В нее не было заложено ничего, кроме правил игры и алгоритма самообучения. Кроме того, для нее использовалось специализированное высокопроизводительное оборудование Google. Система выучилась только за счет того, что сыграла сама с собой, начав с чистого листа, 44 млн раз. Представители DeepMind утверждали, что AlphaZero превзошла Stockfish всего через четыре часа обучения.

В середине этой научной статьи есть потрясающий пример под названием «Таблица 2». В нем представлены последовательности дебютных ходов, которые разыгрывала AlphaZero в процессе обучения. Без помощи людей она находила, один за другим, плоды вековых экспериментов человечества, включая те, о которых я читал в детстве: английское начало, ферзевый гамбит, сицилианская защита, испанская партия.

AlphaZero играет с каким-то устрашающим щегольством. Взгляните на пример из одной партии, который опубликовала DeepMind.

Кажется, что у старой Stockfish, играющей черными, перевес. Ход черных. Их две лишние пешки и ладья сильнее белого слона. Но взгляните на позицию Stockfish, прикиньте стратегические варианты. Их нет. Stockfish здесь, как принято говорить, находится в цугцванге. Это немецкое слово обозначает «вынужденный ход» – экзотическую ситуацию, редко встречающуюся за пределами книг по шахматной теории. Что бы ни делала Stockfish, она ухудшает свое положение. Ей бы лучше вообще не ходить. Но она должна, на свою погибель.

Торд Ромстад, разработчик Stockfish, не согласился с опубликованными DeepMind результатами матча, назвав их сравнением «яблок с орангутанами». Но профессиональные игроки уделили им пристальное внимание. В интервью Chess.com один ведущий гроссмейстер сказал, что заплатил бы, «пожалуй, $100 000» за доступ к AlphaZero, а другой заявил, что она «запросто потянет на семизначную сумму».

Независимо от конкретного результата эта партия была столкновением не просто двух сильных шахматных программ, а двух конкурирующих подходов к искусственному интеллекту. Черными играла программа из разряда «доброго старого ИИ». В Stockfish была предварительно загружена вся сумма знаний человечества об игре, и программа очень-очень быстро перебирала имеющиеся возможности. А вот белыми играла представительница новой школы на основе глубокого обучения, не имевшая человеческих знаний и постигавшая вселенную шахмат самостоятельно. И хотя в вычислительном смысле процесс обучения невероятно затратен, с самой игрой машина справляется легко: AlphaZero просматривает всего лишь около 80 000 позиций в секунду, тогда как Stockfish – 70 млн.

В 2018 году исследователи из DeepMind опубликовали расширенную версию статьи, на этот раз в журнале Science. В ней они представили отчет о матче против Stockfish, включавшем тысячу партий. Разумеется, AlphaZero выиграла 155, проиграла шесть, а остальные сыграла вничью. Первые идеологи шахматных программ полагали, что компьютеры должны подражать людям. Следующее поколение стремилось использовать преимущества компьютеров. А разработка AlphaZero ознаменовала появление шахматной программы нового типа. Она играла не как человек с его интуитивным пониманием стратегии. И не как компьютер с его холодным тактическим мастерством и далеким расчетом. Скорее, она играла в шахматы совершенно другого вида. Демис Хассабис, бывший шахматный виртуоз и один из сооснователей DeepMind, говорит, что эта программа играет «почти инопланетным» образом.

Проблема в том, что мы не владеем языком инопланетян. Несмотря на странную красоту партий AlphaZero и астрономическую мощь ее игры, она не может объяснить нам свои действия. Еще в 1991 году Тим Краббе, голландский журналист, писал о некоторых позициях в эндшпиле, при которых компьютеры находили гарантированные маты на сотни ходов вперед:

«Ходы находятся за гранью понимания. В таких эндшпилях и гроссмейстер окажется не сильнее того, кто научился играть в шахматы только вчера. Это тип шахмат, который не имеет ничего общего с шахматами, – игра, которую без компьютеров мы бы и вообразить не смогли. Ходы потрясают, даже пугают, потому что вы знаете: они – истина, алгоритм Господа. Точно вам говорят, в чем смысл жизни, но вы не понимаете ни слова».

Магнус Карлсен захотел понять.

Карлсен, бессменный первый номер в шахматах с 2011 года, принял участие в чемпионате мира 2018 года (где его соперником был американец Фабиано Каруана), обладая самым высоким в истории человечества рейтингом Эло. Чтобы помочь мне осознать уровень Карлсена и получить количественное представление об истории искусственного шахматного интеллекта, Мюррей Кэмпбелл прислал данные по сравнительным оценкам шахматистов и компьютерных шахматных программ, начиная с 1980 года.

График свидетельствует о нескольких вещах. Первая и наиболее очевидная из них – резкий рост производительности компьютеров, которая за 40 лет скакнула от «хорошей» до «фантастической». Вторая – существенный разрыв между лучшим игроком и десяткой других лучших шахматистов, существовавший в течение большой части данного периода. С 1984 по 2005 год этим лучшим игроком был Гарри Каспаров.

Теперь, когда Каспаров оправился от депрессии, в которую его повергло поражение 1997 года, он говорит, что ему «посчастливилось принять участие в этом великом эксперименте». Он признал, что его проигрыш является человеческой победой другого рода, смотрит на ИИ с оптимизмом и называет его разработку «чудесным достижением человечества, позволяющим улучшать наши машины и нашу жизнь». Что касается машин и шахмат, то Каспаров, как известно, пропагандировал идею «продвинутых шахмат», то есть совместную игру компьютера и человека, утверждая, что такой симбиоз сильнее, чем машина сама по себе.

Появление своего рода шахматного кентавра, тесной связи между человеком и машиной, также может способствовать объяснению третьего тренда, просматривающегося в данных Кэмпбелла: наблюдающегося в конце 2010-х резкого роста эффективности нового лучшего шахматиста – Магнуса Карлсена. Каспаров был прав, утверждая, что компьютеры станут инструментом для шахматистов. Это инструмент в том же смысле, в каком оружие является инструментом в гонке вооружений. Раз он у кого-то есть, то вам тоже нужно его иметь, если вы хотите участвовать в соревновании. И лучший в мире игрок овладел новым, мощным инструментом.

Напряженность, присущая гонке вооружений, привела к драматическому моменту за кулисами состязания Карлсена и Каруаны в 2018 году. На YouTube был выложен, а затем удален рекламный ролик, созданный шахматным клубом Сент-Луиса (этот клуб фактически был офисом Каруаны). На видео, судя по всему, были показаны предматчевые тренировки Каруаны, и заинтригованные зрители обратили внимание на несколько кадров, где был виден экран лэптопа. На экране отображался ряд идей, касающихся шахматных дебютов: варианты с такими названиями, как фианкетто в защите Грюнфельда, отказанный ферзевой гамбит и защита Петрова. С учетом важности компьютеров для современной игры взгляд на экран лэптопа Каруаны был равносилен разгадыванию его замыслов.

На чемпионате мира 2018 года случилось еще кое-что любопытное: беспрецедентным образом все 12 партий подряд закончились ничьей. Для определения победителя чемпионата пришлось прибегнуть к тай-брейку – дополнительным партиям с укороченным временем. Отчасти в этом виноват компьютер. Гонка вооружений, которой он, как и его ядерный аналог, способствует, часто приводит к бескровному противостоянию.

«Это похоже на игру с призраком», – сказала сильнейший гроссмейстер Юдит Полгар в своем официальном комментарии к матчу. В сущности, это похоже на игру двух призраков друг против друга.

Некоторые известные шахматисты сопротивлялись соблазну использовать программы и даже боролись с ними. В 1996 году тяжеловес Бобби Фишер, скрытный и неуравновешенный экс-чемпион мира, появился в Буэнос-Айресе, где пропагандировал вариант шахмат Фишер-рэндом, в котором белые фигуры на первом ряду расставляются случайным образом, а черные ставятся зеркально по отношению к ним. (Этот вариант называют также шахматы-960 – по количеству возможных начальных позиций.)

Для Фишера шахматы стали выработанным дочиста рудником, который был некогда богатым. Он утверждал, что все больше ведущих шахматистов носят очки из-за того, что часами просиживают перед компьютерными мониторами. Washington Post называла Фишер-рэндом «попыткой гроссмейстера спасти шахматы от помешанных на компьютерах игроков, которые превратили эту игру в смертную тоску», и отмечала, что при использовании этого варианта почти исчезают похожие партии, а тщательная компьютерная подготовка и анализ теряют актуальность.

Однако большинство игроков продолжают идти по пути кентавра. После чемпионата 2018 года Карлсен только усовершенствовал свою игру. Он изучал партии AlphaZero, пытаясь разобраться в ее инопланетном языке. Мюррей Кэмпбелл, сам сильный игрок и четырехкратный победитель шахматного турнира, проводимого исследовательским подразделением IBM, отозвался о Карлсене так: «В течение прошлого года он играл намного лучше, чем за год до этого».

Карлсен сказал, что прочитал книгу Мэттью Садлера и Наташи Риган «Изменившая правила игры» (Game Changer), сборник партий программы, и назвал ее «вдохновляющей». В другом интервью он назвал AlphaZero одним из своих «кумиров», заметив, что она помогла привнести в его игру уверенность и агрессивность. По его словам, «с точки зрения стиля он стал совсем другим игроком по сравнению с тем, каким был чуть раньше».

Не так давно автор шахматной колонки в Guardian сравнил специфическое использование Карлсеном ферзя с аналогичной тактикой AlphaZero. «Ферзь в его атаке был генералом, который действует издалека», – писал колумнист, называя технику Карлсена оригинальной и похожей на маневрирование нейросетевой программы. Кэмпбелл ему вторил: «Он был готов играть немного в стиле AlphaZero, что означает меньше заботиться о материале и больше – о долгосрочном давлении и позиционных козырях, которые просто никуда не денутся».

Совершенно ясно, что превосходство шахматных машин, обладающих сверхчеловеческими качествами, дает некоторое представление о нашем будущем, когда технологии ИИ проникнут в частную и профессиональную жизнь и когда во многих областях единственной возможностью получать средства к существованию станет совместная работа с машиной, имеющей искусственный интеллект. В шахматах это будущее уже наступило. Компьютеры «расширили простое понимание игры в ущерб ее креативности, таинственности и динамике», – заявил писатель Йони Вилкенфелд в своем недавно вышедшем очерке, озаглавленном «Смогут ли шахматы пережить искусственный интеллект?». Ушла в прошлое бесшабашная «битва идей» Капабланки. В течение нескольких секунд компьютер скажет вам, верны ваши идеи или нет. Единственным источником оригинальности в шахматах стала теперь машина, а люди всячески пытаются ее направлять или по меньшей мере имитировать.

Машины затрагивают не только профессионалов. Наблюдатель, фанат шахмат (включая, конечно же, меня) воспринимает современные шахматы глазами компьютера. При трансляции матчей на таких сайтах, как Chess.com, Chess24 и Lichess, рядом с шахматной доской отображается простая черно-белая диаграмма, похожая на термометр. Она показывает компьютерную оценку позиции, измеренную в эквивалентах пешки. Например, значение +2,3 свидетельствует о том, что у белых явное преимущество, а –0,5 – что у черных, возможно, незначительный перевес.

Это сделало сообщество болельщиков более демократичным. Без компьютера у меня мало шансов разобраться в сложных линиях игры двух гроссмейстеров или понять точные последствия какого-нибудь хода в сравнении с другим. А с компьютером я получаю количественную лупу, сквозь которую могу рассматривать игру. Я отлично вижу нависшие угрозы и понимаю, кто с точки зрения компьютера побеждает. Я могу видеть, как столбик термометра с каждым ходом прыгает вверх или вниз, и выношу определенное квазикомпетентное суждение о профессионалах. Но зачастую такое понимание является поверхностным. Уберите компьютер с его термометром, и я могу запутаться сильнее, чем когда-либо.

Я все еще склонен соглашаться с Карповым в том, что «шахматы – это все: искусство, наука и спорт». Мое собственное восприятие шахмат эволюционировало от механического к теоретическому и далее – к эстетическому. По случайному стечению обстоятельств эта эволюция совпадает с тем, как мы обучали наши компьютеры. Первые программы – неуклюжие коды, исполняемые громоздкими мейнфреймами или вообще без помощи компьютеров, просто «шлепали» фигурами: технически они были способны играть в шахматы, однако не умели делать это хорошо. Их преемники, работающие на более изящных суперкомпьютерах или высокоскоростных современных десктопах, освоили теорию – дебюты и эндшпили, а также сложную тактику миттельшпилей – и стали играть лучше людей. А следующее поколение преемников – последние разработки, богопротивные шахматные творения, вышедшие из закрытых лабораторий при компаниях стоимостью в триллионы долларов, играют в гиперпродвинутые инопланетные шахматы, экзотические и прекрасные, которые не может понять до конца ни один человек, но которым присущ потрясающий стиль.

Найдите в своем браузере сайт tcec-chess.com, на котором располагается онлайн-арена под названием Top Chess Engine Championship. Здесь круглосуточно без перерывов играют друг с другом элитные шахматные программы с названиями вроде Ethereal, Fire, Fizbo, Komodo, Laser, Winter и Xiphos, и можно понаблюдать, как они это делают в реальном времени. Каждый из движков работает на четырех высококлассных процессорах Intel Xeon, анализирующих десятки миллионов позиций в секунду. Вы можете видеть, как они обдумывают линии игры на десятки ходов вперед и оценивают позиции с точностью до сотых долей пешки. Как результат, постоянно появляются лучшие шахматные партии за всю историю этой игры. При желании можно даже почитать чат беспардонных обозревателей, комментирующих партии программ в реальном времени:

– Легкая ничья.

– Зевнула хорошую позицию.

– Убогая игра.

Но машинам это безразлично, и они никогда не перестают играть.

Перед глазами встает картина не слишком отдаленного будущего: после того, как температура на планете и уровень океана поднялись, а приморские города мира опустели и ушли под воду; после того, как засуха сгубила урожаи, а биологические виды стали вымирать; после голода и экономического коллапса, – после всего этого, пока не отключилось питание, высшие достижения человеческой культуры, наши последние произведения искусства создаются где-то на давно забытом сервере в шахматных партиях, безмолвно разыгрываемых при полном отсутствии зрителей.

В вечерней дымке, окутавшей парк Вашингтон-сквер, человек в твидовом пиджаке пошел первым. Игра началась вполне невинно. Королевские пешки встретились на середине доски, и наши кони быстро их поддержали. Твидовый пиджак переместил своего слона в атакующее положение, а я вывел второго коня. Он продвинул своего коня дальше на фланг, на мою территорию, а я ответил ходом пешки в центр. Мы разменяли пешки, а затем он снова двинул коня, взяв пешку рядом с моим королем. Он пожертвовал коня, но мой король оказался под ударом. Пиджак объявил ему шах ферзем, и мой король был вынужден занять опасную позицию в центре. Я не помню точную последовательность дальнейших ходов, достаточно сказать, что моему королю пришлось как следует попотеть и что в итоге я попался в расставленные пиджаком силки и получил мат.

Дебют твидового пиджака носит название, отражающее мое тогдашнее состояние: «Атака жареной печени» (еще его называют атакой фегателло)[22]. Впервые его использование зафиксировано более чем 500 лет назад: его применил итальянский шахматист, принадлежавший к герцогскому двору и являвшийся автором книги о шахматах. Я достал еще одну пятидолларовую купюру, и мы снова расставили фигуры.

Го

Го по сравнению с западными шахматами – то же самое, что философия по сравнению с бухгалтерией с двойной записью.

– ТРЕВАНЬЯН, «ШИБУМИ»

Мастер размышлял над следующим ходом час и 46 минут, пока на дворе собиралась гроза. На этом этапе, в запутанном миттельшпиле, любая игра была трудной. Предыдущий ход его противника был дьявольски ловким – черный камень, загнанный между двумя белыми камнями Мастера точно клинок кинжала, грозил отнять контроль над доской. Это был один из тех безжалостных ходов, каких Хонинбо Сусаи уже привык ожидать от своего молодого противника. Через час и 46 минут Мастер поставил белый камень так, как нужно, укрепив свою позицию. Это был блестящий ответ, точный оборонительный ход.

Но теперь разразилась гроза. Ее рев в садах, окружавших здание, только подчеркивал тишину в комнате. Двери были плотно закрыты. Хотя Мастер сидел на чем-то вроде жреческого трона, он выглядел истощенным и больным. Веки и щеки у него отекли, его мучили боли в груди; недавно он лежал в больнице в связи с болезнью сердца. Он прихлебывал крепкий чай.

Мастер Сусаи был двадцать первым и последним главой дома Хонинбо, самого сильного среди домов го, элитарных школ этой игры, основанных японскими военно-феодальными правителями в XVII веке, в первые годы существования сёгуната Токугава. Дом Хонинбо был назван в честь монастырского павильона в буддийском храмовом комплексе Киото. Мастер был игроком в го девятого дана, благородной вершины системы разрядов, аналогичной той, что действует в карате. Но он любил все игры и между партиями в го играл в сёги, рэндзю, маджонг и бильярд.

Поединок, разворачивавшийся, пока на улице шел ливень, был последней партией Мастера перед уходом на покой – прощальным сеансом, а также одной из всего двух официальных партий в го, которые он сыграл за последние 10 лет своей жизни. Ему было 64 года. Партия продолжалась больше пяти месяцев – с конца июня по начало декабря 1938 года. Игроки совершали турне по городам Японии, ежедневно делая всего по несколько ходов, за ними внимательно следили репортеры, материалы которых выходили сериями в ведущих газетах.

«Гроза? Буря?» – сказал противник Мастера, молодой виртуоз седьмого дана по имени Отакэ. Потоки дождевой воды катили валуны в реку рядом со зданием, где проходил поединок, грохот мешал играть.

На данный момент, примерно к 80-му ходу, то есть, судя по всему, в середине игры, оба игрока выстроили длинные стены из камней вдоль западной стороны доски, а с северной стороны разгоралась схватка. С каждым днем Мастер выглядел все более истощенным. Игру ограничили двумя часами по утрам. На обед он ел кашу и соленые сливы.

По традиции к старшему из игроков всегда относились с глубоким почтением. Обычно такой игрок решал, когда сделать перерыв в игре данного дня, чтобы, например, получить возможность провести вечер за обдумыванием следующего хода или даже украдкой посовещаться с другими членами своего дома, хотя это было против правил. Но в старинную игру начали проникать современные реформы. Отакэ пригрозил, что откажется играть, если не будут приняты некоторые изменения. В этом матче игра прерывалась в соответствии со строгим графиком, а последний ход каждого дня запечатывался в конверт и обнародовался следующим утром. Мастер неохотно согласился, но реформы раздражали. Даже путь вверх по легендарной лестнице рангов теперь регулировался сложной системой очков, тогда как Мастер унаследовал свой титул в соответствии со старинной системой дома, как и его предшественники, начиная с 1612 года. Игра, которую некогда регламентировали обычай и уважение, теперь управлялась, по мнению приверженцев традиций, «вычурными правилами» и «современным рационализмом».

«Все превратилось в науку и регулирование, – написал Ясунари Кавабата, один из газетных репортеров. – Игроки сражаются только ради победы, а благородству и аромату го как искусства не осталось места». А в продолжение отметил, что Хонинбо Сусаи был, пожалуй, «последним из истинных мастеров, почитаемых в традиции го как искусства и образа жизни», и «стоял на рубеже между старым и новым». Порядок определения его преемника как Мастера не был установлен – в любом случае этот титул был обречен на опошление и превращение в коммерческий капитал, обозначение силы и ничего больше, ведь старые идеи превратились в феодальные пережитки.

Темп игры был неспешным, и всего через несколько десятков ходов сменилось время года – на улице стало холодно. Мастера знобило, он сидел за доской в пальто и шарфе, а на стоящей поблизости жаровне кипел чайник.

«Мы уже можем назвать это зимней бурей или еще рано?» – спросил молодой виртуоз.

Позиция Мастера на доске, как и его самочувствие, ухудшалась. Сусаи, раньше красивший седые волосы в черный цвет, теперь сбрил их наголо. Однако на 130-м ходу игры Мастер продемонстрировал свою жесткость, контратакуя группу черных на восточной стороне доски.

«Хорошенькое дело, – побормотал молодой талант. – Судьбоносный ход». Хотя поначалу 130-й ход выглядел отлично, но привел к падению Мастера. Тот пытался повернуть ход событий в игре, в ее модернизации, но его контратака все равно захлебнулась. То, что некогда было перспективным, оборачивалось неудачей. Это стало ясно после следующих 100 ходов, в результате которых его позиция развалилась и результат сделался неизбежным. Мастер проиграл с разницей в пять очков. «Да, пять очков», – пробормотал он после того, как почти через шесть месяцев после начала игры произвели подсчет. Его молодой соперник был «представителем современности», «влекомым течением истории». После этого Мастер продолжал немного играть ради практики с друзьями, но камни выскальзывали из его пальцев. Год спустя он умер.

Эта история, а также комментарии по поводу волны перемен изложены в романе-хронике Ясунари Кавабаты «Мастер игры в го», основанном на его репортажах для газеты Mainichi и вышедшем в 1954 году[23]. Кавабата, впоследствии получивший Нобелевскую премию по литературе, заключил: «Можно сказать, что в итоге этот матч унес жизнь Мастера».

Го часто называют самой сложной настольной игрой среди всех, в какие играют люди. С точки зрения вычислений это, возможно, и так, но в другом смысле она самая простая. Правил в го мало, они элементарны и однозначны. Их можно выучить за одну-две минуты. Сложность вносит интерпретация этих правил. В своей нобелевской речи Кавабата рассуждал о дзэне и японской поэзии. «В моих собственных произведениях усматривали пустоту, но ее не следует принимать за нигилизм Запада», – сказал он. Го – тоже игра пустоты, но не бессмысленности: она начинается с одного камня, который кладут на пустую доску. А дальше – еще и еще. «Мастер игры в го» – небольшая книга, чего не скажешь о рассказанной в ней истории.

Хонинбо Сусаи, Мастер, умер в январе 1940 года. В апреле 1972 году Кавабата был найден мертвым в своем кабинете, где он писал. Во рту у него был газовый шланг, а рядом с телом – пустая бутылка из-под виски. Он не оставил никаких объяснений.

«Я хочу извиниться за свое бессилие».

Это сказал Ли Седоль, восемнадцатикратный чемпион мира по го, обладатель девятого дана, после того как в марте 2016 года он потерпел поражение от компьютерной программы.

Ли, худой мужчина с битловской стрижкой и редкими усами, родился в 1983 году на крошечном островке в юго-западной части Южной Кореи, известном тем, что там добывают морскую соль. В западной прессе его часто сравнивают с Роджером Федерером – ведущим теннисистом эпохального значения, обладателем классического спортивного стиля. Как и Гарри Каспаров 20 годами ранее, Ли был выбран гигантской корпорацией в качестве объекта тестирования в грандиозном эксперименте с искусственным интеллектом. Как и Гарри Каспарову, Ли предсказывали победу. Но, в отличие от Каспарова, ему прочили легкую победу. Его игра не подвергалась такому натиску, как шахматы. Говорили, что для го требуются не вычислительные мощности, а человеческая интуиция. Когда мастера игры в го спрашивают, почему он сделал тот или иной ход, он часто отвечает, что ему это «показалось правильным». Даже в 2016 году убедительная победа компьютера в го считалась возможной не ранее, чем через «десятки лет».

Возможно, предсказатели не уделили вопросу достаточно внимания. В 2015 году компания DeepMind пригласила в свою штаб-квартиру чемпиона Европы Фань Хуэя с целью тестирования своей разработки, программы AlphaGo. Когда Фань получил это приглашение от бывшего выдающегося шахматиста и сооснователя DeepMind, он подумал, что его хотят поместить в особое помещение, подключить провода к голове и просканировать мозг во время игры в го. Возможно, это позволит узнать что-то. Однако руководство сообщило ему, что у них есть мощная программа и они хотят, чтобы он с ней сыграл.

В одной из сцен документального фильма об AlphaGo Фань рассказывает, как он тогда засмеялся и подумал: «А, всего лишь программа! Это проще простого». Программа обыграла его во всех пяти партиях. Это был первый случай, когда профессионал проиграл машине на равных условиях.

«Я испытываю очень странные чувства, – сказал потом Фань. – Я проиграл программе и сам себя больше не понимаю».

Правила игры го, которую в Китае называют вэйци, в Японии – и-го, а в Корее – падук, просты и изящны, точно их не изобрели, а нашли. Доска для го, или гобан, представляет собой поле с нанесенной на него сеткой из 19×19 линий. Все фишки одного типа; используется только один тип ходов. При начале игры рядом с одним игроком ставится чаша с черными камнями, а рядом с другим – с белыми. Игроки по очереди ставят эти камни на точки пересечения линий сетки. Поставленные камни больше не перемещаются.

Шахматы и шашки – игры на уничтожение: игроки бьют фишки своих противников в войне на истощение. Армии игроков начинают борьбу на противоположных концах доски и движутся друг на друга, причем их многочисленные фишки перемещаются только в одном направлении. Здесь господствует полярная гравитация. Картина финальной позиции в шахматной партии, как правило, не представляет интереса: несколько уцелевших фигур – король, немного пешек и, возможно, случайная ладья – обозревают опустевшее поле битвы. Го – игра креативная и искрометная. Камни создают свою собственную лучистую гравитацию, распространяющуюся во всех направлениях по пространственно-временному континууму доски. Финальная позиция игры го – это содержательная повесть о результате, достижении.

Ниже приведено наглядное графическое представление. Слева – пустая доска до начала игры; справа – законченная профессиональная партия (в данном случае это финальная партия Хонинбо Сусаи, Мастера).

В отличие от игр на уничтожение, в которых нужно защищать определенные клетки в какие-то моменты состязания, го целиком является сражением за контроль над территорией, ее китайское название переводится как «игра на окружение». Основная цель – окружить своими камнями больше пустых пересечений в сетке (они называются пунктами), чем противник. Например, в приведенной выше партии черные огородили территории на северо-востоке и юго-западе, тогда как белые контролируют зоны на западе и юго-востоке. Центр представляет собой более соревновательное поле сражения.

Камни ставятся на доску, чтобы заявить права на территорию. Их правильное размещение имеет критическое значение, так как позиции являются фиксированными. Камни двигаются только в одном случае – если их берут и убирают с доски. Камни считаются взятыми, если они полностью окружены врагом. Дружественные соседние камни, связанные друг с другом по вертикали или горизонтали, работают совместно как группа. Все незанятые пункты, прилегающие к такой группе, называются степенями свободы. Степень свободы – это пункт дыхания, все камни со степенями свободы остаются на доске. Все камни, у которых нет степени свободы, задыхаются, и их сразу убирают с доски. Ниже приведены четыре наглядных примера, поясняющих, как работает захват (взятие). У всех белых групп есть только одна степень свободы, из-за чего они находятся под угрозой захвата. В таком случае говорят, что они находятся в атари – это примерно как шах в шахматах. После того, как отмеченный черный камень сделает ход, и они окажутся в полном окружении, их берут в плен и убирают с доски.

При желании игрок может пропустить ход, игра заканчивается, если оба игрока пасуют один за другим. Очки, набранные игроком, равны числу незанятых пунктов, которые он окружил, плюс количество захваченных им камней-пленных[24]. В простом примере маленькой партии, финальная позиция которой приведена ниже, белые контролируют 27 пунктов территории, а черные – 28. Поскольку пленных захвачено не было, черные выигрывают с перевесом в одно очко.

Хотя правила го можно почти полностью объяснить на паре страниц, игра содержит целую вселенную возможностей. Хуан Тинцзянь, поэт эпохи Сун, работавший в период около 1100 года, писал, что при игре в го «наши умы уподобляются паутинкам, пронизывающим мировое пространство» – нитям, протянутым среди звезд. Даже Конфуций нехотя соглашался, что играть в го лучше, чем сидеть без дела.

С математической точки зрения го на много порядков сложнее шахмат – в значительной мере в силу своего коэффициента ветвления, то есть количества путей, по которым может пойти игра при каждом следующем ходе, и, соответственно, количества возможных вариантов, которые должен рассматривать человек или компьютер. В шахматах каждое изменение позиции дает игроку в среднем 35 возможных ходов, в го их число возрастает примерно до 250. Умножьте 35 на 35 четыре раза, чтобы подсчитать, например, количество четырехходовых последовательностей в шахматах, и вы получите около полутора миллионов вариантов. Умножьте 250 на 250 четыре раза, и вариантов окажется почти 4 миллиарда. Далее разрыв только нарастает. Усложняет ситуацию и то, что в отличие от шахмат, где за время средней партии игроки делают примерно 40 ходов, среднестатистическая партия го – это почти 100 ходов. Даже точное число возможных позиций в го удалось подсчитать лишь в 2016 году, причем для получения результата понадобился мощный сервер и несколько месяцев вычислений. Оно составляет приблизительно 2^10170, то есть содержит 171 цифру. Примерное количество атомов во Вселенной оценивается всего лишь восьмидесятизначным числом. Даже если бы мы задействовали все компьютеры на планете и они работали бы ежедневно и круглосуточно в течение миллиона лет, их вычислительных мощностей все равно не хватило бы, чтобы проанализировать все эти позиции.

Стандартная версия истории го основана на легенде о мифическом императоре по имени Яо, который правил 99 лет в XXIV и XXIII веках до н. э. Говорят, он изобрел го, чтобы учить своего беспутного сына Дан Чжу. Именно с этой легендой связано часто цитируемое утверждение о том, будто игре го 4000 лет. Однако дошедшие до нас археологические свидетельства куда скромнее. Самая древняя из известных досок хранится в одном из пекинских музеев. Она датируется примерно 200 годом н. э.

По словам современного исследователя истории го Джона Фейрберна, литературные источники свидетельствуют о более раннем появлении этой игры. Легендарный философ Инь Си, писавший примерно в третьем столетии до н. э., отмечал ее глубину: «Взгляните на навыки, необходимые для стрельбы из лука, управления колесницей, музицирования на цитре и игры в го: для всего этого необходимо постоянно учиться».

В I веке н. э. историк Бань Гу писал о символизме игры так: «Доска должна быть квадратной и представлять земные законы. Линии должны быть прямыми как божественные добродетели. Черные камни отличаются от белых, точно инь и ян. Их расположение на доске подобно модели небес».

А поэт Ма Жун написал во II веке н. э. поэму под названием «Рапсодия го»:

Скажу вам вкратце, что есть го:

Игра – модель войны искусства.

Ведь на доске в три чи всего

Войска царей друг с другом бьются.

Пусть вам откроют эти строки

Ее законов смысл глубокий.

Далее детально описываются технические стратегии и идиомы, связанные с го, которые используются и по сей день: «бей в слабое место», «жадно стремись захватить добычу», «если прорвана плотина, потока не остановить». Фейрберн отмечает, что эта поэма была написана «в те времена, когда другие цивилизации едва поднялись выше уровня азартных игр».

К VIII веку го считалась в Китае одним из четырех благородных искусств, которым, наряду с каллиграфией, живописью и игрой на цитре, следовало владеть знатным людям. На одном из четырех датируемых XVI веком великолепных вертикальных свитков, составляющих серию, посвященную этим искусствам (сейчас они находятся в Национальном музее императорского дворца в Тайбэе), изображены два игрока периода династии Мин за партией в го. Игроки гораздо крупнее, чем восхищенные зрители; один из них опустил руку в чашу с камнями.

К этому времени игра уже попала в Корею и Японию, где приобрела популярность среди высших классов и представителей императорского двора. Эстеты пришли к выводу, что лучшие черные камни для го получаются из сланца натигуро, добываемого в горах Кумано на юге Японии. Лучшие белые камни изготавливались из ракушечника, добываемого в маленькой бухте города Хюга на острове Кюсю. Появились и другие изыски. Размеры белых камней уменьшили (по сравнению с черными), чтобы скомпенсировать оптическую иллюзию, из-за которой белые камни кажутся крупнее, чем на самом деле. Хотя ячейки сетки оставались квадратными, доски стали прямоугольными: их длину увеличили примерно на дюйм по сравнению с шириной, чтобы учесть перспективное сокращение, возникающее, когда сидящие игроки смотрят на доску со своих обычных позиций. Изготовители досок предпочитали древесину кайя и использовали мечи, чтобы наносить линии сетки (кайя – это торрея орехоносная, дерево, которое может жить до 500 лет, однако оптимальные условия для его произрастания имеются только на одном холме к юго-западу от Токио). К XVII веку правящие сёгуны начали проводить в своих замках престижные турниры. Они также основали четыре школы го, включая Хонинбо, дом Мастера Сусаи.

Комната отдыха в здании математического факультета Принстонского университета – легендарная игровая площадка. Конечно, она не столь авторитетна, как великие дома го в Японии, но, тем не менее, почитается в университете, который играет ведущую роль в развитии современной теории игр. Здешние игроки поднаторели в нардах, покере, бридже и кригшпиле – сложном варианте стратегической игры, также называемом слепыми шахматами, для которого необходимы три шахматные доски и арбитр. По словам авторов журнала выпускников этой школы, из стен Fine Hall (здание математического факультета) «может выйти чемпион в любой игре, в которую играют сидя». В 1940-е годы Ральф Фокс, математик и пионер теории узлов, приобщил местную публику к го. Он называл эту игру «самой интересной в мире». Страстное увлечение Фокса вскоре перекинулось на соседний Институт перспективных исследований. В го играл гений теории игр Джон Нэш, а также сам Альберт Эйнштейн. Рассказывают, что Эйнштейн подружился с мастером по шахматам и энтузиастом го по имени Эдвард Ласкер. В Принстоне Ласкер подарил Эйнштейну свою книгу о го с автографом, а Эйнштейн подарил Ласкеру одну из своих работ по теории относительности – тоже с автографом. Позднее подписанный экземпляр книги о го обнаружился в букинистическом магазине. Кто-то сообщил об этом Ласкеру, а тот сказал: «Да ничего страшного. Я его работу по теории относительности в метро оставил».

Глядя на го и плитки на полу в ванной, Нэш изобрел занимательную и интересную в математическом плане игру, которую поначалу называли «Джон» или «Нэш», а теперь – гекс. Джон Хортон Конвей, выдающийся математик, специализирующийся на играх, придумал философский футбол[25], в котором используются доска для го и камни. Изучая эндшпили в го, Конвей случайно выработал концепцию сюрреальных чисел, которые помимо всех действительных чисел включают в себя бесконечно большие и малые числа. «Числа – это игры», – сказал он.

На другом берегу Атлантики в го играл Алан Тьюринг – он был знаком с этой игрой как минимум с 1930-х. Тьюринг пристрастил к ней Джека Гуда, математика и своего коллегу, вместе с которым в годы войны он занимался в Bletchley Park криптографией. Гуд был горячим сторонником развития искусственного интеллекта. Он выдвинул гипотезу интеллектуального взрыва – ситуации, когда сверхинтеллектуальная машина создает еще более сверхинтеллектуальную машину, а та – еще более… и так далее, и охарактеризовал ИИ как «последнее изобретение, которое человеку вообще нужно сделать». Позднее он утратил свой энтузиазм и стал консультантом Стенли Кубрика, когда тот работал над фильмом «Космическая одиссея 2001 года», в котором фигурировал пресловутый бесчеловечный компьютер, играющий в шахматы, HAL 9000.

Однако в 1965 году Гуд сумел найти лишь несколько книг на английском, посвященных го. Популяризации этой игры в Европе способствовала его статья под названием «Тайна го», написанная для журнала New Scientist. В ней он размышлял о проблемах обучения компьютера игре в го. «Ее принципы имеют более качественный характер и являются более загадочными, чем в шахматах, а также больше зависят от оценочных суждений», – говорил Гуд и делал вывод, что людям придется «разрабатывать обучающуюся программу».

Гуд видел в го элегантность, которая может сделать эту игру доставляющей удовольствие и занимательной для любого интеллекта – искусственного или иного. Он писал: «По сути правила настолько просты, что в игру, очень похожую на го, возможно играют во множестве уголков за пределами Земли, даже в нашей собственной галактике».

Гуд был не единственным, кто выдвигал подобные гипотезы. Ласкер, человек, научивший играть в го Эйнштейна, отмечал: «В то время как барочные правила шахмат мог придумать только человек, правила го настолько элегантны, органичны и строго логичны, что, если где-то во вселенной существует разумная жизнь, то ее представители почти наверняка играют в го».

В основе западающей в душу красоты го лежит концепция эмерджентности – идея о том, что из простых элементов могут возникать сложные системы, что целое – больше, чем сумма его частей. Из сухой молекулярной химии возникает жизнь. Из сгустков серого вещества возникает сознание. Из отдельных индивидов складывается общество: культура, наука, политика и война.

Все, что есть интересного в го, является результатом эмерджентного поведения. Посмотрите, например, на эту группу черных камней. У нее есть пять степеней свободы по краям и две – внутри, включая одну степень свободы в углу доски. Эти внутренние степени свободы называются глазами. Чтобы захватить группу, белым нужно занять все степени свободы вокруг нее, а также две степени свободы внутри. Но у любого белого камня, поставленного внутрь черной группы, не будет степеней свободы, и его немедленно возьмут черные. Следовательно, данную маленькую группу черных камней нельзя захватить. Она будет жить вечно.

В правилах го нет прямо сформулированного положения о том, что нельзя захватить группу камней с двумя глазами. Это обстоятельство выявляется исключительно в ходе тонкого взаимодействия атомарных частей игры. Поэтому не случаен тот факт, что ключевыми концепциями игры являются жизнь и смерть. О камнях говорят, что они живые, если их невозможно захватить. О камнях говорят, что они мертвые, если у них нет возможности избежать пленения. Не всегда легко понять, что живо, а что мертво. В сущности, это предмет фундаментальных исследований.

Эмерджентность представляет собой серьезную когнитивную задачу для игрока в го: стратегия и тактика не просто реализуются – их нужно открывать по ходу игры. Го – своего рода интеллектуальная химия, атомарные правила которой объединяются в молекулярные формы и добавляются в ходе столетий в периодическую систему игры.

«Она глубоко созерцательна, – сказал Фрэнк Ланц, директор Игрового центра Нью-Йоркского университета, в недавно выпущенном документальном фильме Грега Коса об этой игре. – Она оказывает почти гипнотическое воздействие. Это как положить руку на контактный рельс вселенной. Го уносит вас туда, где вы всегда оказываетесь на пределе своих возможностей. Люди неспроста играют в го тысячи и тысячи лет. Они хотят понять не только го. Дело в том, что они хотят понять, что такое понимание. Возможно, именно это и значит быть человеком».

Но что же тогда значит ситуация, когда компьютер понимает в этой игре больше, чем любой из нас?

Студеным днем мы с Мартином Мюллером сидели друг против друга за большим переговорным столом в здании факультета информатики Университета провинции Альберта. Кабинет Джонатана Шеффера, человека, решившего шашки, располагался чуть дальше по коридору. Аура факультета и его история как института определяются ревностным служением профессорско-преподавательского состава делу изучения искусственного интеллекта и игр. Мюллер, огромный, дружелюбный и широколицый австриец в очках, изучал гекс (игру Джона Нэша), амазонок (своего рода гибрид шахмат и го) и клоббер (игру, для которой используется прямоугольная шашечная доска), а также го, которой он посвятил не одно десятилетие.

Мы обсуждали продолжительную, сложную и в значительной мере безуспешную работу по созданию сильной компьютерной программы игры в го. Эта игра попросту не поддавалась испытанным методам применения искусственного интеллекта. Первую диссертацию по компьютерному го написал студент Висконсинского университета в 1970 году. «Судя по всему, та программа действительно могла иногда обыграть абсолютного новичка, – со смехом сказал мне Мюллер. – Такой у нее был уровень». Дело продвигалось медленно. В 1980-е и в начале 1990-х компьютеры проигрывали юным игрокам, несмотря на огромную фору 15 и даже 17 камней. В 1992 году компьютерным чемпионом была программа Go Intellect, которая соревновалась со школьниками после того, как получила свой титул в игре с машинами. «Компьютер каждый раз думает целую вечность, а потом делает дурацкие ходы», – сказал репортеру Associated Press одиннадцатилетний игрок из Тайваня. В 1998 году сам Мартин Мюллер обыграл программу Many Faces of Go даже после того, как дал ей колоссальную фору 29 камней.

Трудности в создании игровой программы, превосходящей человека, объяснялись вовсе не отсутствием стимулов. Инг Чанци, тайваньский промышленник и страстный любитель го, настолько хотел оставить свой личный след в этой игре, что настойчиво пропагандировал свой собственный свод правил – правила Инга – и предлагал переименовать игру в гое, чтобы избежать путаницы из-за наличия глагола go в английском языке. В 1985 году он учредил серию денежных призов, присуждавшихся в ходе соревнований на кубок Инга. Согласно информации, выложенной на сайте computer-go.info, эти соревнования проводились «в 11-й день 11-го месяца в соответствии с нумерологическими принципами господина Инга». Приз в размере $100 000 (в тайваньских долларах) присуждался за победу компьютера над профессионалом при форе 17 камней, а с уменьшением форы приз возрастал вплоть до TWD$40 млн (около US$1,3 млн на сегодняшний день) при ее отсутствии. Призовой фонд был ликвидирован в 2000 году; за все это время были получены только призы за игры с форой не менее 11 камней.

Что касается Мюллера, то он занялся игрой го не ради денег, а из желания понять, что такое понимание. Он сильный игрок, но даже сильные игроки затрудняются объяснить, как они делают то, что делают: как осмысливают сложные комбинации на доске и как переключаются между локальными и глобальными сражениями, одновременность которых является уникальной особенностью го. Мюллер надеялся, что компьютер поможет ему в этом разобраться. Он сказал, что вначале они «попытались запрограммировать правила». Программирование правил было основой игрового искусственного интеллекта. Именно это делал Шеффер, когда потрошил сборник шашечных партий Мариона Тинсли, именно ради этого IBM наняла гроссмейстера, который консультировал команду Deep Blue. Под «правилами» Мюллер подразумевал то, как люди постигают и выражают сложные и абстрактные идеи го. Например, игра известна характерными поговорками вроде «Большие драконы никогда не умирают», «Богачу не следует затевать ссоры», «Пожертвуй сливами ради персиков» и «Не ходи на рыбалку, когда в твоем доме пожар». Первые программисты го пытались перевести эти максимы на язык машин; New Yorker назвал этот процесс «вычислительной экзегезой». Это был аналог того, что, по представлениям Фань Хуэя, собирались сделать с ним в компании DeepMind: ученые поместили профессионалов го в устройство сканирования мозга и обнаружили, как пишет журнал Cognitive Brain Research, «активизацию… многих зон коры головного мозга, например префронтальной, теменной, затылочной, задней височной, а также первичной соматосенсорной и двигательной зон». Кроме того, ученые установили, что го, в отличие от шахмат, активирует область Брока – часть мозга, связанную с речевой функцией. Но с тем, что обычно легко дается людям, компьютеры справляются плохо, и наоборот. Это наблюдение известно как парадокс Моравека[26], и Мюллер так и не достиг своей цели – понять понимание.

Философы и эпистемологи, за несколькими исключениями, не слишком много размышляют об играх, однако начиная с середины XX века косвенно признают их значение, в основном в связи с искусственным интеллектом. Дженни Джадж, философ из Нью-Йоркского университета, сказала мне: «История ИИ свидетельствует о давно сложившемся признании философами эпистемологического значения игр».

Нельзя сказать, что все философы единодушны в вопросе важности искусственного интеллекта. Некоторые полагают, что ИИ действительно может стать реальным выражением человеческого понимания в смысле интеллекта или познания. Их следует отнести к сторонникам «сильного ИИ». Другие относятся к этой идее без энтузиазма, но поддерживают концепцию «слабого ИИ», состоящую в том, что ИИ может имитировать ограниченные аспекты человеческого понимания. Есть и такие, кто отвергает обе идеи и утверждает, что ИИ вообще никогда не станет полноценной материализацией человеческого понимания.

Разработчики ИИ по большей части солидаризуются с лагерем сторонников «сильного ИИ» и считают, что успехи ИИ в играх помогут доказать их правоту. «Такое решение разработчиков основано на предположении, что игра в определенные типы игр является явным проявлением человеческого понимания, – говорит Джадж. – Коль скоро это так, вы, заставив ИИ играть в игры нужного типа, успешно воспроизведете человеческое понимание и, как часто полагают, начнете понимать его природу». В этом и заключались проект Мюллера и его проблема.

Аргумент, состоящий в том, что игры – полезное средство для понимания понимания, справедлив не только для ученых, но и для обычных игроков. «Можно утверждать, что игра дает проницательному игроку возможность наблюдать за собственным интеллектом в действии, причем с такой ясностью, какая редко возникает в повседневном контексте», – отмечает Джадж. Таково искусство игр: очищенное, выкристаллизованное ощущение человеческой субъектности. Игра в го поистине дает возможность наблюдать за собственным разумом, занятым сложной работой.

Но играющая компьютерная программа, которая воспринимала бы игру го с какой-то ясностью, никак не удавалась разработчикам. В 1997 году, вскоре после того, как программа Deep Blue обыграла Гарри Каспарова, газета New York Times процитировала одного астрофизика и игрока в го из Института перспективных исследований, который сказал: «В игре го компьютер возьмет верх над человеком лет через 100, а может быть, еще позже».

В решении проблемы го, дерево которой было по большей части недоступно для цифровых муравьев, почти не было прогресса, пока бывший профессор информатики Лилльского университета (Франция), Реми Кулом, не добился прорыва. Опираясь на свой опыт в компьютерных шахматах, он создал программу Crazy Stone, дебютировавшую в 2005 году. Это была одна из первых программ, в которых успешно использовался алгоритм поиска по дереву методом Монте-Карло (этот термин придумал Кулом). Эффект казался чудесным.

В общих чертах метод Монте-Карло, получивший свое название в честь знаменитого казино в Монако, предполагает использование результатов случайных событий для решения детерминированных, то есть имеющих фиксированный истинный ответ задач. Современная версия этой концепции была разработана при осуществлении Манхэттенского проекта. Данный метод часто полезен при громоздких вычислениях. Допустим, вы хотите вычислить значение числа π. Один из способов заключается в точном измерении окружности и диаметра идеального круга, если вам удастся найти такой, и подсчитать отношение этих величин. Другой, более занятный метод – рассыпать коробок спичек по дощатому полу. Каждая спичка соответствует диаметру воображаемого круга. Вероятность того, что один из этих кругов пересечет любую линию стыка досок пола, является величиной, содержащей π[27]. Чем больше спичек вы набросаете и чем больше проведете экспериментов, тем точнее будет вычисленное значение π. Так из случайности рождается изящество.

Поиск по дереву методом Монте-Карло, или MCTS (Monte Carlo tree search), задействует случайность для создания эффективного упрощения. В большинстве шахматных программ алгоритм перебирает многочисленные возможные позиции и оценивает качество каждого потенциального хода – главным образом путем подсчета стоимости фигур на каждой стороне доски[28]. В го подсчет стоимости фигур практически не имеет смысла. У обоих игроков приблизительно равное количество фишек на доске, причем все они одинаковые. Это все равно что пытаться сравнивать две картины Ротко по количеству мазков. Более того, игра разворачивается на всей доске. Мелкие стычки могут перерастать в полномасштабные сражения, и какой-нибудь камень в углу доски может оказывать влияние на камень в другом углу, отделенном от первого сотней ходов. В своей статье 2007 года Фэн-Сюн Сюй, ученый, работавший над Deep Blue, описал это следующим образом: «В типичной партии [го] у нас на доске запросто может одновременно возникать более 10 подобных проблем, и состояние одной группы может оказывать воздействие на ее соседей, как бывает, когда один ковбой направляет револьвер на другого и затем осознает, что на него самого нацелено ружье стрелка на крыше».

Другими словами, шахматная программа начинает с основания ствола дерева и лихорадочно оценивает сучья и ветки, пока не найдет перспективный путь в кроне. В го, где «дерево» до неприличия замысловато, MCTS пропускает нудное восхождение и просто сканирует случайную ветвь дерева. Алгоритм многократно проигрывает партию до конца, используя случайные ходы, и фиксирует результаты. Некоторые из этих рандомных ходов ведут к победам. Понятно, что такие ходы являются удачными, и программа присваивает им больший вес, когда рандомно воспроизводит игру в следующий раз. Многократно проделав это, MCTS генерирует карту удачных и неудачных ходов, хотя партия ни разу не разыгрывается традиционным образом. В самом деле, го – настолько сложная игра, что компьютеру легче играть в нее наугад, чем использовать традиционный подход поиска и оценки. Это так же удивительно и прекрасно, как найти значение π с помощью рассыпанных спичек.

Вооруженные до зубов интеллектуальными ресурсами и «железом» DeepMind и AlphaGo довели метод MCTS до сверхчеловеческого уровня. Они взяли алгоритмы глубокого обучения вроде тех, которые используются для распознавания лиц, и запрограммировали их на распознание сильных ходов в го. И в результате – быстрее, чем кто-либо мог ожидать, – программы го перешли от плохой игры к фантастической.

Мюллер посвятил свою карьеру изучению го. Его факультет выделил на решение этой проблемы уйму времени. А команда DeepMind за исключением пары заумных статей даже не намекала на то, что именно разрабатывается. И вдруг проблема го оказалась решенной. Стало ли это неожиданностью?

«О да, – сказал Мюллер, торжественно кивая. – О да».

Так как направление его исследований было узурпировано одной из крупнейших в мире технологических компаний, Мюллер переориентировался на изучение мышления таких систем глубокого обучения, как AlphaGo, а также того, чему мы могли бы у них научиться (эта область называется объяснимостью). AlphaGo может выигрывать в го, но она неспособна объяснить, почему играет именно так, а не иначе. Она может делать, но не умеет учить. Возможно, для машины, играющей в го, это не имеет значения. Но вообразите инженера-строителя или врача, получающего советы от самообучающейся системы. С их стороны вполне резонно требовать от системы каких-то подтверждений, каких-то обоснований. Таким образом, Мюллер превратился из специалиста, изучавшего человеческое мышление с помощью компьютерных моделей, в того, кто изучает компьютерное мышление с тем, чтобы создавать модели для людей.

«На наш век хватит интересных исследовательских проектов, и это хорошо», – сказал он. Мы вышли из конференц-зала, чтобы пройтись по факультету и сыграть несколько партий. Когда мы зашли в его кабинет, на огромном компьютерном мониторе появилось изображение белых и черных камней, цифровая игровая доска тусклого желтого цвета и яркие красные и зеленые результаты анализа позиции, выполняемого глубокой нейросетью.

«Это только начало революции, – сказал Мюллер. – Она только что произошла, поэтому уровень неопределенности высок».

Матч между AlphaGo и Ли Седолем, официально представленный как Google DeepMind Challenge Match, проводился в гостинице Four Seasons в Сеуле, Южная Корея. Он начался 9 марта 2016 года, включал пять партий, а победителем должен был стать тот, кто победит в большинстве из них. По оценкам, трансляцию матча смотрели 80 млн человек в разных странах. Его показывали на маленьких экранах клубов любителей го по всей стране, а также на гигантских наружных экранах Финансового центра в Сеуле. Когда матч начался, онлайн-комментаторы заклинали Ли «спасти мир».

«Тебе не кажется странным, что твой папа сражается с машиной?» – спросил один из репортеров дочь Ли, Хе-Лим, девочку в блестящем свитере.

«Мне не хотелось бы, чтобы машина обыгрывала человека в го», – ответила она.

И так думала не только она. Эксперты и фанаты прочили Ли победу, причем большинство предполагали, что он победит с разгромным счетом 5:0. Сам Ли тоже был уверен в своей победе со счетом 5:0. На предматчевой конференции он сказал: «Я считаю, что человеческая интуиция пока еще слишком совершенна для того, чтобы ИИ мог с ней тягаться. Я собираюсь сделать все для защиты человеческого интеллекта». Через несколько минут Ли уже стоял у двери маленькой игровой комнаты в сопровождении мужчин в красных галстуках и агентов секретной службы, стоящих по обе стороны от него, точно наушники. Он закрыл глаза, как будто медитировал.

Первая партия сразу началась с борьбы. Удивленные эксперты быстро и единодушно отметили, что AlphaGo играет «как человек». Но затем столь же быстро и дружно пришли к выводу, что в ее игре не было вообще ничего человеческого. В течение следующей недели мнения колебались между этими двумя полюсами. Припомнив матч Каспарова, корейские комментаторы почувствовали, что Ли сомневается в себе. По привычке Ли поглядывал на оператора AlphaGo, лицо которого, разумеется, нечего не выражало. В отсутствие эмоциональных подсказок со стороны противника Ли мог заглядывать лишь внутрь самого себя.

На 102-м ходу AlphaGo ринулась в атаку, вторгнувшись в один из черных лагерей Ли со стороны плотной вертикальной стены из белых камней. Ли уставился на камень, раскрыв рот.

«Посмотрите на его лицо, посмотрите на его лицо!» – воскликнул Дэвид Силвер, руководитель проекта AlphaGo, наблюдавший за игрой по телевизору из оперативного центра DeepMind, который был организован в другом помещении той же гостиницы (этот момент тоже попал в документальный фильм AlphaGo).

«Его это порядком шокировало», – сказал Демис Хассабис, один из сооснователей DeepMind.

Фань Хуэй, официально комментируя партии от имени DeepMind, писал: «Должно быть, 102-й ход, похожий на удар клинка, стал очень болезненным для черных». И действительно, примерно через 80 ходов после вторжения игравший черными Ли положил на доску белый камень, показывая, что сдается. Комментаторы смогли лишь нервно усмехнуться как люди, когда они потрясены, когда невозможно реагировать как-то иначе, а плакать неуместно. Сооснователь Google Сергей Брин и председатель совета директоров компании Эрик Шмидт периодически заглядывали в оперативный центр DeepMind во время матча и спрашивали, каковы шансы машины на победу. Почти все новости были хорошими.

Отрезвленный поведением машины, Ли сильно сбавил темп игры во второй партии. Сотрудники гостиницы приносили ему кофе на серебряных тарелочках. В самом начале человек и алгоритм обменялись ударами, разыграв традиционный дебют дзёсэки, при котором ведется борьба за захват углов доски. Поскольку Ли курит, ему предоставили приватную террасу с охранниками, чтобы во время партий у него была возможность перекурить. Пока он расхаживал по террасе, выкуривая сигарету и созерцая горные вершины, AlphaGo сделала ход 37.

Сначала все решили, что это ошибка. Возможно, камень был поставлен в некорректный пункт случайно. Коллективная мудрость подсказывает, что просто нельзя наносить «удар в плечо» на пятой линии. Это просто неудачная идея. Комментаторы заявили, что ход был «удивительным» и «немыслимым».

Ли вернулся в игровую комнату и увидел новый черный камень, бесстрастно поставленный на свое место ведущим программистом и оператором AlphaGo Аджой Хуаном. Не прошло и нескольких мгновений как его лицо изменилось: страдальческая гримаса на нем перешла в понимающую улыбку, а затем появилось выражение задумчивости в духе роденовского «Мыслителя». Хотя 37-й ход шел вразрез со сложившимися у людей принципами го, он был неплох. Честно говоря, он был великолепен. Он учитывал скрытое влияние всех частей доски го друг на друга. По мере того, как делались новые ходы, камень 37-го хода замечательно объединял остальные черные камни, помогая им сформировать изумительную по красоте сеть – межзвездные нити.

AlphaGo содержала три основных компонента. Это сеть политики, обученная на десятках тысяч высококлассных партий, загруженных из интернета с целью имитации элитных игроков; оценочная сеть, которая анализирует позицию и определяет вероятность победы; и механизм поиска по дереву, который пытается предугадать будущее партии. Каждый из этих компонентов является всего лишь компьютерным кодом, математикой. Но из сочетания этих трех частей рождается творческая красота так же, как она рождается из простых правил го.

«Я думал, что AlphaGo основана на вычислении вероятностей и что это просто машина, – сказал Ли после окончания партии. – Но когда я увидел этот ход, мое мнение изменилось. Несомненно, AlphaGo креативна. Этот ход был по-настоящему изобретательным и красивым». Он также сказал, что этот ход заставил его увидеть го в новом свете. Ли сдался на 211-м ходу. В тот вечер он в компании нескольких друзей, профессионально играющих в го, анализировал партию до глубокой ночи.

Когда Ли начал ставить первые камни в третьей партии, руки у него дрожали. Он начал с высокого китайского фусэки – дебюта по всей доске, демонстрируя, что намерен биться не на шутку. Но уже на 18-м ходу машина рвала его позицию в клочья. Лицо Ли стало наливаться краской, он начал вздыхать. После 33-го хода он снова вышел покурить, но это не помогло. К 77-му ходу партию, судя по всему, было уже не спасти. Ли прибег к отчаянному средству – игре в стиле «зомби», безрассудно шарахаясь по доске в надежде сбить машину с толку. Но это не удалось. Отчаявшийся Ли сдался на 176-м ходу. Результат матча был решен.

Один из профессионалов заметил, что «игра с AlphaGo может быть удручающе похожа на эвтаназию: к моменту, когда начинаешь осознавать, что происходит, ты уже покойник».

Ветреным осенним днем, в маленькой стеклянной комнате, находящейся в Гарвардской медицинской школе, я встретился с Мохаммедом Аль-Кураиши, научным сотрудником, специализирующимся на системной фармакологии. У Аль-Кураиши длинное и впечатляющее резюме, где перечислены его позиции в качестве генетика, биофизика, программиста, цифрового художника и дотком-предпринимателя. Мы с Аль-Кураиши, лысеющим худощавым человеком в кроссовках, синих джинсах и оранжевом свитере, сидели за маленьким столом. На одной стене комнаты была закреплена белая доска, испещренная разноцветными математическими каракулями, – ряды графиков и уравнений, самые старые из которых сильно выцвели, но не были стерты до конца. На другой стене висела пестрая абстрактная картина, яркая и броская.

В конце 2018 года, после победы AlphaGo, компания DeepMind выставила еще одну компьютерную систему своей разработки – AlphaFold – на соревнования другого типа. Раз в два года, начиная с 1994 года, проводится конкурс по критической оценке технологий предсказания структур белков (Critical Assessment of Techniques for Protein Structure Prediction, CASP). Это соревнования по прогнозированию сворачивания белков. Молекулы белков являются основой жизни, а сворачивание белков – сложный процесс, в ходе которого цепочки аминокислот складываются, подобно микроскопическим оригами, в высокоспецифичные трехмерные формы. Эти формы позволяют белкам делать полезные вещи, например передавать информацию и транспортировать ионы. Понимание процесса сворачивания – важнейшая научная задача, оно может способствовать открытию новых лекарств, например низкомолекулярных средств, которые связываются с белками, активируя, ингибируя или как-то иначе меняя их поведение. Математика укладки белка затмевает даже математику го: белок, состоящий из сотни аминокислот, может образовывать огромное число различных структур – если говорить точнее, это число содержит около 300 знаков.

«Это знаковый проект, наша первая крупная инвестиция с точки зрения кадров и ресурсов в фундаментальную, чрезвычайно важную, практическую научную задачу», – сказал журналисту газеты Guardian Хассабис, сооснователь компании DeepMind.

Около 100 исследовательских групп из разных стран представили десятки тысяч моделей на конкурс CASP13, проходивший в 2018 году. Задача моделей состояла в предсказании, каким образом определенные белки будут сворачиваться в трехмерные структуры. AlphaFold, разработанная компанией DeepMind, разгромила всех наголову. Она предсказала точнейшую структуру для 25 белков из 43. Команда, занявшая второе место, предсказала структуру всего для трех. Я узнал о работе Аль-Кураиши после конкурса, когда он выложил в своем блоге исполненный изумления пост под названием «Что это означает?».

В этом посте Аль-Кураиши заклеймил и академическую науку (поскольку она не сумела адекватно подойти к решению жизненно важной проблемы), и фармацевтическую отрасль (которой не удалось превзойти стороннюю лабораторию, где ничего не знали о лекарственных препаратах). Чужак, не имевший отношения к данной сфере и вооруженный не знаниями, добытыми ценой больших усилий, а передовой технологией, посрамил их всех. «На CASP13 исследователи, включая меня самого, во многих отношениях испытали экзистенциальную тревогу, – писал он. – Ведь перед научными работниками, особенно молодыми, встал вопрос, разумно ли с точки зрения карьерной стратегии продолжать работу над предсказанием структур». Его слова сильно напоминали то, о чем говорил Мартин Мюллер после дебюта AlphaGo.

«Это вам не го, где над проблемой работала горстка исследователей и где у решения не было прямого применения в других областях, – продолжал Аль-Кураиши. – Сворачивание белка – ключевая проблема биохимии, имеющая огромное значение для биологических и химических наук».

Но я задавался вопросом, не связаны ли эти два проекта теснее, чем кажется, и не слишком ли поспешно го сбрасывается со счетов как всего лишь игра. В конце концов, реакция на AlphaGo была такой же, как реакция Аль-Кураиши на AlphaFold: «Что это означает?». В обоих случаях возникло оцепенение, а также чувство утраты, будто с трудом построенные человеком леса, по которым можно было взбираться, повалены и заменены непроницаемым монолитом. Не повторилась ли, на этот раз в «реальном мире», история из мира игр, то есть устранение очень трудных, очень человеческих задач?

«Многие жалуются, что утрачивается искусство науки, – сказал мне Аль-Кураиши. – Есть люди, гордившиеся своими умозаключениями относительно этих биологических систем и попытками создать модели, которые включают в себя что-то от основополагающего феномена, требуют определенной доли человеческих суждений и каких-то экспериментов». «Однако, – продолжал он, – теперь нужно только собрать данные, взять готовую модель машинного обучения, пропустить через нее эти данные и посмотреть, что получилось. Пожалуй, будет преувеличением сказать, что это лишает науку всех позитивных эмоций, но я думаю, что какую-то часть искусства наука теряет».

Это тоже было знакомо. В 1954 году Ясунари Кавабата писал, что го пала жертвой науки и регулирования. Что игроки «сражаются только ради победы, а благородству и аромату го как искусства не оставалось места». В 2018 году гарвардский биолог Марк Киршнер сказал: «Я полагаю, что наука в ее наиболее креативных проявлениях имеет больше сходства с обществом охотников и собирателей, чем с жестко регламентированной индустриальной деятельностью, и больше похожа на коллективную игру, чем на корпорацию». Возможно, определенные виды научных изысканий являются играми в том смысле, в каком это сформулировано в определении, данном Бернардом Сьютсом: добровольная попытка (разработка теорий) преодоления ненужных препятствий (соответствие некоему специфическому набору эмпирических наблюдений). Возможно, игровое состояние и сопутствующие ему креативность и изобретательность являются находкой для ученого. Тем не менее этот дух коллективной игры начал пропадать. «В последние три-четыре года произошла революция, в результате которой все эти разработанные вручную модели стали сметаться моделями машинного обучения», – сказал Аль-Кураиши.

Даже такие игры, как го, бесконечно упорядочены по сравнению с хаосом реального мира. Однако некоторые из этих отличий могут исчезнуть по мере совершенствования технологий, приводящих ко все большему сближению игр и реального мира.

«Один из факторов, сделавших возможным появление AlphaGo, состоит в том, что она играет в игры, а игры поддаются моделированию», – добавил Аль-Кураиши. «Вы можете генерировать данные путем вычислений, можете превращать вычисления в данные», в том смысле, что компьютер может играть сам с собой много раз и изучать результаты. «В некоторых аспектах науки именно здесь возникает фундаментальный разрыв. Невозможно проводить медицинские испытания на компьютере. Вы не можете моделировать людей – пока не можете. Однако имеются области науки, которые подходят именно для этого. Собственно говоря, квантовые компьютеры могли бы быть очень хорошими химическими симуляторами. Если это произойдет, то вычисления смогут преобразовываться в данные для некоторых применений. Это было бы очень, очень интересно и похоже на ситуацию с AlphaGo».

К утру 13 марта 2016 года результат матча, в котором победителем становился выигравший большинство партий из пяти, был математически решен, так как AlphaGo могла похвастаться превосходством 3:0 над Ли Седолем. Но соперники продолжили игру из гордости, а также ради потомков и пиара (и денег: если приз победителя размером $1 млн компания Google, по словам ее представителей, намеревалась пожертвовать на благотворительность, то Ли должен был получить $150 000 за завершение матча и $20 000 за каждую выигранную партию). Когда началась четвертая партия, Ли был спокоен, ведь бремя защиты своего биологического вида больше на него не давило. Официальный комментатор партии отметил, что «Ли, наконец, обрел уверенность, необходимую для того, чтобы вести собственную игру независимо от чьего-либо одобрения. Это был тот самый Ли Седоль, которого я знал: волк, голодный и продрогший от зимних ветров, все еще ждал, когда добыча подойдет поближе».

По мере развития партии на улице собиралась толпа. Распространился слух, что Ли скоро сдастся. Но он не сдавался.

По традиции камни в го ставят на доску определенным образом. Их берут не большим и указательным пальцами, как поначалу представляется естественным, а указательным и средним, захватывая камень сверху и снизу, после чего аккуратно опускают на доску со щелчком на нужное место в гуще сражения. У этого маневра в японском языке даже есть специальное название: тетсуки. Бывает, например, «красивый тетсуки» или «неуклюжий тетсуки». Ли взял камень и щелкнул им по деревянной доске.

«Точно землетрясение, клин, забитый на 78-м ходу (он показан выше – недалеко от центра доски), пробил брешь в твердыне черных!» Это был божественный ход Ли, заставивший AlphaGo запнуться. Компьютер заметался, пытаясь спасти камни, которые уже были мертвы, совершая промах за промахом. В течение следующих 25 ходов он вел себя будто сумасшедший. Комментаторы и зрители начали смеяться над машиной. На 180-м ходу AlphaGo сдалась. Ли слышал, как люди на улице кричали от радости.

Позднее инженеры «заглянули под капот» своей системы, чтобы выявить проблему. Прежде всего они установили, что AlphaGo не включила 78-й ход в лучшие пять ходов позиции. Она решила, что его может сделать только один игрок из 10 000. Ли оказался как раз таким игроком.

«На этой стадии игры я не видел другого хода, кроме 78-го», – сказал он.

Ли еще никогда так не поздравляли с победой в одной партии – он вошел в пресс-центр под гром аплодисментов. Возможно, это был единственный недостаток в оборонной системе машины – нечто вроде ахиллесовой пяты или вентиляционного отверстия «Звезды смерти» из фильма «Звездные войны», однако победа имела большое значение.

«Было ощущение, что этой одной победы достаточно, – сказал Ли. – Одного раза хватило».

По плану перед пятой партией Ли и AlphaGo должны были тянуть жребий, чтобы определить, кто будет играть белыми, а кто черными. Но Ли попросил Хассабиса и Силвера позволить ему играть черными. Другими словами, он попросил поставить его в самые трудные условия. (В силу почтения, с которым к нему относились, Мастер не играл черными последние 30 лет.) Хассабис и Силвер согласились.

Поначалу казалось, что AlphaGo все еще сбита с толку, и эксперты отдавали преимущество Ли. AlphaGo решила атаковать небольшую группу камней Ли, позволив при этом крупной группе собственных камней погибнуть, что выглядело как промах. Это впечатление было ошибочным. Судя по всему мы, люди, просто не разбираемся в го достаточно хорошо для того, чтобы судить о замыслах машины. Как отмечал в своем комментарии Фань Хуэй, «согласно представлениям людей о поиске оптимальных ходов, выбор AlphaGo был глупым. Однако с глобальной точки зрения белые ни в коей мере не отстали». «Ошибки» программы вовсе не были ошибками. В сущности, они могут повлиять на то, как будут играть в го в течение будущих веков. Они показали, как много есть такого, о чем мы не знали, а также как много есть такого, о чем мы даже не знали, что не знали. Последняя партия была самой продолжительной в матче – 280 ходов, однако Ли проиграл.

Итоговый счет составил 4:1. Южнокорейская ассоциация го присвоила AlphaGo почетный разряд – девятый дан, такой же, как у Ли Седоля и Хонинбо Сусаи. Программа заняла второе место в перечне научных прорывов 2016 года, выбранных журналом Science. Она уступила лишь открытию возмущений в структуре пространства-времени, вызванных столкновением двух черных дыр, находящихся в миллионе световых лет от нас.

Ни у вас, ни у меня нет доступа к AlphaGo. Мы не можем купить проприетарное программное обеспечение, сыграть с ним и извлечь полезные уроки в комфортной домашней обстановке. Но один увлеченный любитель и масса его последователей, потратив около года компьютерного времени, разблокировали его возможности и выпустили их в мир. Они освободили AlphaGo.

Джан-Карло Паскутто говорил со мной из своего дома в Бельгии. Паскутто занимался компьютерными шахматами, но стечение обстоятельств, кульминацией которых стала компьютерная олимпиада 2008 года в Пекине, привело его в го. «Я подумал: “Что ж, раз мы едем в Китай, можно заодно и в соревнованиях по го поучаствовать”», – сказал он мне. Его программа Leela заняла достойное третье место.

Однако через несколько лет ситуация в этой области радикально переменилась. «Как и все, я услышал новости о том, что компания DeepMind разработала новую программу го, которая была значительно мощнее всех, что создавались ранее, а также сильнее любого человека, – сказал Паскутто. – Конечно, это было любопытно».

Когда эти новости только появились, технические подробности в пресс-релизах DeepMind освещались скупо. Позднее DeepMind раскрыла информацию о том, что в их разработке помимо стандартных процессоров, которые можно встретить в обычных компьютерах, использовалось такое аппаратное решение, как тензорные процессоры – специализированные чипы Google, предназначенные специально для машинного обучения[29]. DeepMind включила 5000 таких чипов в свой игровой компьютер. Паскутто сел и подсчитал: выходило, что ему со своим персональным компьютером потребуется 1700 лет для воспроизведения исследований DeepMind. Требовалась помощь.

«Я подумал, что подавляющую часть этих вычислений, ту, что выполнялась специализированными чипами, можно запросто распределить, – сказал Паскутто. – Так родилась идея найти в интернете достаточное количество заинтересованных людей и попробовать сообща воспроизвести результаты».

По аналогии с прошлыми знаменитыми проектами SETI@home (проект Калифорнийского университета в Беркли по поиску внеземной жизни) и Folding@home (проект Стэнфордского университета по изучению укладки белка) Паскутто прибег к возможностям интернета, чтобы решить немыслимо сложную задачу. Он обратился к заинтересованным добровольцам с просьбой предоставить личные компьютерные ресурсы, то есть свободное время на их машинах, чтобы всем вместе осилить гигантский объем работы. Затея стартовала в ноябре 2017 года. Меньше чем за год программа стала «очень, очень мощной». Leela Zero, являющаяся ныне одной из лучших программ для игры в го в мире, находится в свободном доступе и имеет открытый код.

«Я просил всех этих людей предоставить в мое распоряжение свои компьютеры, и теперь они получили достойную компенсацию», – сказал Паскутто. И хотя он фактически выпустил сверхъестественного игрока DeepMind из его корпоративной клетки, по его словам, это произошло без какого-либо взаимодействия с самой DeepMind и с Google[30]. В совокупности поиск по дереву методом Монте-Карло, разработанный Реми Куломом, AlphaGo и Leela Zero произвели революцию в древней игре.

Я спросил Мартина Мюллера, использовал ли кто-нибудь из профессионалов до появления AlphaGo и Leela Zero компьютеры для тренировок, как это десятки лет делали шахматисты.

«Нет, они были слишком слабы», – ответил он сухо.

– А теперь?

– О да, теперь их все используют. Вся молодежь ими пользуется, а есть еще и такие (их немного), знатоки техники, которые учат и даже продают свои услуги другим профессионалам.

Через несколько месяцев после триумфа AlphaGo на волне вызванного этим энтузиазма программы, играющие в го на беспрецедентном, сверхчеловеческом уровне, начали выходить из других корпоративных лабораторий. Tencent, транснациональный китайский холдинг, разработал Fine Art. Китайская компания Thinker Technology, специализирующаяся на искусственном интеллекте, создала Golaxy. А корейская ИТ-компания NHN Entertainment выпустила HanDol. Сегодня в учебных аудиториях азиатских школ го, современных преемниц знаменитых домов, таких как Хонинбо, можно видеть ряды студентов с лэптопами, пристально смотрящих на экраны: они учатся у машины.

В 1938 году Хонинбо Сусаи, Мастер го, которому в то время было 64 года, проиграл свою прощальную партию молодому виртуозу. Его вытеснила со сцены волна современных реформ, переформатировавших игру, которой он посвятил всю жизнь. Тот матч, по словам его знаменитого хроникера, унес жизнь Мастера. Рано ушедший из жизни японский романист Сандзюго Наоки (Кавабата написал траурную речь по случаю его кончины) оставил автобиографическое произведение, в котором размышлял о своем интересе к игре. «Если считать, что го – бесполезная вещь, то она абсолютно бесполезна, – писал он. – А если смотреть на нее как на ценность, то она – абсолютная ценность».

В конце 2019 года тридцатишестилетний Ли Седоль внезапно перестал играть. Как и Сусаи за несколько десятков лет до него, Ли «оказался на границе между старым и новым» и, как это случилось с Мастером, новое ознаменовало его конец. «Когда искусственный интеллект дебютировал в партиях го, мне стало ясно, что я больше не выше всех, даже если вылезу из кожи и стану лидером, – сказал он корейскому новостному агентству. – Даже если я стану лидером, есть некая сущность, которую невозможно победить».

Человеческий мозг – ваш, мой, Ли Седоля – невероятно сложен. В нем около 100 млрд нейронов, имеющих порядка 100 трлн связей. Кроме того, человеческий мозг чрезвычайно эффективен. Его энергетические потребности не превышают 20 ватт – этого едва хватит на то, чтобы запитать маломощную лампочку. Для работы AlphaGo нужно заметно больше ресурсов.

В последние годы ученые-компьютерщики, такие как Эмма Струбелл из Университета Карнеги – Меллона, изучают вопрос о том, какие экологические последствия влечет за собой обучение моделей искусственного интеллекта. В мире, где происходит потепление в результате выброса парниковых газов человечеством, высокоуровневый искусственный интеллект может вызывать сомнения в экологическом плане. «Обучение передовой модели требует сейчас существенных вычислительных ресурсов, а вместе с ними значительных энергозатрат, финансовых вложений и издержек, связанных с защитой окружающей среды», – пишет она вместе с соавторами в статье, опубликованной в 2019 году. – Мы рекомендуем индустрии и научным учреждениям форсировать исследования, направленные на разработку более эффективных алгоритмов, а также оборудования с меньшим энергопотреблением».

Айдан Рок, специалист в области прикладной математики, подсчитал, что обучение всего одной версии AlphaGo приводит к выбросу 96 т углекислого газа, что примерно эквивалентно авиаперелету продолжительностью 1000 часов или годовому энергопотреблению 23 американских домов. По оценке инженера Дэна Хуана, воспроизведение одного сорокадневного эксперимента DeepMind по обучению AlphaGo обошлось бы в $35 млн. Другими словами, это эквивалентно непрерывной работе мозга почти 13 000 человек. Да, машина, может, и победила. Вот только этот поединок с самого начала был неравным.

Нарды

Удача – это не везенье,

А тяжкий, бесконечный труд.

Снискать судьбы благоволенье

Дано лишь тем, кто спины гнут.

Отец сокровищ в глубине земли –

Тот грош, которым мы пренебрегли.

– ЭМИЛИ ДИКИНСОН

Девяносто лет назад команда археологов и топографов, а также несколько десятков рабочих плыли вниз по Нилу на двух дахабие – больших, самобытных и великолепных парусных судах, на борту которых находились документы, оборудование и жестянки с провизией. Недавно было принято решение о наращивании высоты большой Асуанской плотины, расположенной на юго-востоке Египта, а это означало затопление земли Нижней Нубии. Команда отправилась производить раскопки объектов древней цивилизации и каталогизировать находки, пока они не ушли под воду. Три зимы подряд (чтобы избежать жары) они отправлялись на раскопки. Однако первые два сезона кропотливой работы оказались удручающе бедными на открытия – не было найдено ничего, что могло бы затмить археологические находки, сделанные ранее к северу от этих мест. Но в 1931 году, в ходе третьего сезона, группа нашла Кустул – царский некрополь.

В безлюдной пустыне, среди раскиданных там и сям одиноких пальм и акаций, участники экспедиции увидели несколько курганов, некоторые из них были выше 12 м. Поднявшись на один из курганов и поняв, что его форма идеально круглая, члены команды «задумались, не являются ли эти холмы творением человеческих рук». Курганы, похожие на эти, встречались и раньше, однако ни на одном из них раскопки не проводились. Средства у команды заканчивались, но она пошла на риск, выделила 200 фунтов и начала копать.

На склоне одного из курганов был обнаружен ход высотой всего 60 см, оставленный грабителями, возможно, 1000 лет назад. После того как ход освободили от обломков и мусора, археологи, преодолев на четвереньках около 15 м, пробили стену и проникли в гробницу. Это была одна из 61 гробницы, найденной ими под курганами Кустула, причем самая большая и начиненная предметами, точно «булка изюмом».

Команда нашла кожаный щит с замысловатым тиснением, копье из дерева и железа – «чрезвычайно грозное оружие» и нож из слоновой кости, украшенный изображением Бэса – египетского бога плодородия. Внизу обнаружили еще один объект, который вначале показался похожим на раму от картины. Искусно сделанная нижняя сторона была инкрустирована слоновой костью, по углам закреплены серебряные скобы. Кроме того, на ней были размечены ряды по 12 квадратов в каждом и имелась серебряная ручка для переноски. Под этим артефактом археологи нашли кожаный мешочек, в котором лежали 15 фишек из слоновой кости, еще 15 – из черного дерева, а также набор игральных кубиков из слоновой кости.

«Ценность находок, спрятанных в кургане, заставила наших рабочих трудиться с еще большим энтузиазмом», – писал египтолог Уолтер Эмери, возглавлявший экспедицию. Но нужно было работать очень быстро. Через два года высота плотины была увеличена, и уровень воды в водохранилище начал повышаться. Сегодня Кустул находится под водой, на глубине 76 м.

Игра, найденная в той нубийской гробнице, сейчас известна как дуодецим скрипта, или игра двенадцати знаков. Она является прямой предшественницей сегодняшних нардов. Ученые датируют этот артефакт IV веком н. э., хотя его предшественники могут быть куда древнее. В нардах имеются ряды по 12 пунктов. В них используются по 15 фишек двух цветов. И, что самое главное, в нардах есть игральные кости. Непредсказуемые отскоки простой пары кубиков, которые игроки поочередно бросают перед каждым ходом, позволяют отнести нарды к играм с элементом случайности.

Так же, как и человеческая генеалогия, родословная игры непроста. Следы теряются и петляют. Игры придумывают и изобретают заново, они эволюционируют, распространяясь благодаря торговле и дипломатии, миграции и колонизации, войнам и завоеваниям. Нам известно, что у игры, найденной Эмери в Кустуле, римские корни. Римляне завоевали Египет в 30 году до нашей эры. Они прибыли на военных кораблях и свергли Клеопатру. По одной из гипотез именно центурионы привезли с собой игральные кости. Сторонники конкурирующей гипотезы доказывают, что нарды появились в Индии примерно во II веке до н. э. Исследователь Микаэла Сор пишет, что «в индийской традиции они ассоциируются с понятиями обновления и двустороннего движения, лежащего в основе возрождения, космических циклов и царских жертвоприношений».

Несмотря на исторические дебри, современные исследователи выявили достоверные факты и даже полные своды правил для горстки других старинных игр. Все они, как и нарды, основаны на случайности, и все, как и нарды, по сути, являются гоночными: нужно довести свои фишки до финиша раньше другого игрока. В игре «58 лунок», старейший экземпляр которой был найден в Азербайджане и датирован XVIII веком до н. э., тонкие игральные фишки сделаны в форме гончих псов и шакалов. Древние нарды, еще один предшественник современных нардов, родом из Персии, где они появились примерно во втором тысячелетии до н. э., причем первые упоминания этой игры встречаются в Вавилонском Талмуде. В некоторых странах в нее играют по сей день. Еще в XXVI веке до н. э. древние египтяне играли в сенет (в нем использовалась доска с сеткой из 30 квадратов), а также мехен (где гоночное поле сделано в форме бога-змея). В захоронении фараона Тутанхамона было несколько досок для сенета, а на одной из древних фресок изображена царица Нефертари, играющая в эту игру. В этот же период жители Месопотамии играли на досках в царскую игру ура (известна также как игра двадцати квадратов), используя кости пирамидальной формы. Игра ура, являвшаяся одной из наиболее популярных игр на Ближнем Востоке в течение 2000 лет, была, судя по всему, забыта в позднеантичный период. В 1980-е годы филолог Британского музея разгадал ее правила после того, как перевел текст на вавилонской клинописной табличке.

С учетом мест, где их находят (зачастую в могилах), древние игры связывали с космологией, религией или ворожбой. Говорят, что сенет, например, символизирует ритуалы и препятствия на пути к загробной жизни. Однако истинная причина распространенности и долгой жизни игр, возможно, более прозаична. Как однажды сказал журналисту New Yorker филолог Ирвинг Финкель, в древнем мире «случались продолжительные периоды, когда было совершенно нечего делать».

В часе езды к северу от Манхэттена, врезавшись в густой лес на границе с заповедником, стоит гигантское чудо архитектуры, очевидное творение рук людских. Стеклянное офисное здание, спроектированное пионером модернизма Ээро Саариненом, широкой дугой возникает из окружающего ландшафта, точно восходящая луна. Исследовательский центр IBM – место работы примерно полутора тысяч высококвалифицированных специалистов, в его стенах были заложены основы многих секторов современной компьютерной индустрии. Внутри изогнутой стеклянной конструкции, на третьем этаже, находится тесный кабинет без окон, в котором работает Джеральд Тезауро, человек, покоривший нарды[31]. Этот лысеющий мужчина 60 лет, одетый в зеленую рубашку в мелкую клеточку и черный флисовый жилет, украшенный логотипом IBM, сидел за своим рабочим столом. Я расположился на стуле рядом с ним. Было так тесно, что мне с трудом удалось положить ногу на ногу. Это было место триумфа Тезауро. Я принес с собой доску и предложил ему сыграть – человек против человека. Я также предупредил его, что в последние 72 часа очень серьезно изучал стратегию нардов. Он согласился сыграть после интервью.

«Превращение физика-теоретика в игрока – вещь довольно необычная», – со смехом сказал мне Тезауро. Он скромничал. Сегодня для любого сильного игрока в нарды Тезауро – крестный отец современной игры. Его исследовательский проект в области ИИ, а также созданные на основе этого проекта коммерческие программные продукты стали одновременно стимулятором развития и барометром человеческих умений, а также ответом на все сложные стратегические вопросы нардов – «И цзин» («Книга перемен») этой игры, ее Deep Thought.

Тезауро защитил докторскую диссертацию по физике в Принстоне 1986 году на тему «динамики устойчивого состояния и принципов выбора в неравновесных системах, формирующих структуры». Переключение Тезауро на компьютерные науки, а следовательно, и судьба спортивных нардов, были окончательно предопределены благодаря всего одной лекции, прочитанной несколько десятков лет назад в Bell Labs Джоном Хопфилдом, еще одним физиком из Принстона. Лекция посвящалась экзотической идее из области физики плотных сред – спиновым стеклам. Упрощенно говоря, спиновые стекла состоят из крохотных магнитов, полюса которых произвольно «развернулись» в разные стороны. Хопфилд разработал математическую модель, с помощью которой можно было использовать этот материал и неупорядоченные воздействия его магнитов друг на друга, чтобы хранить воспоминания.

«Я просто круче этого в жизни ничего не слышал, – сказал Тезауро. – С этого момента я начал размышлять о мозге и нейросетях».

Вдохновившись и увидев новую область исследований, Тезауро начал подбирать тему. На семинаре, проводимом Институтом Санта-Фе, некоммерческой организацией, занимающейся в основном изучением комплексных систем, он случайно столкнулся с Хансом Берлинером, ученым-компьютерщиком из Университета Карнеги – Меллона, который был известен своей работой в сфере шахмат. Незадолго до этого Берлинер заинтересовался нардами и теперь возился с новым творением. «У него была маленькая, сделанная вручную программа, которая играла в нарды, – вспоминал Тезауро. – Я сыграл с ней две партии, оба раза обыграл компьютер и сказал: “Все, хватит. Я заканчиваю, пока веду в счете”».

Однако Тезауро, который называл себя «очень-очень поверхностным» игроком в нарды и играл в колледже по маленькой в пределах 25 центов, не бросил игру окончательно. Дело в том, что он увидел в ней потенциал с точки зрения применения нейросетей. В некоторых играх, например шахматах и шашках, основное преимущество компьютера состоит в способности осуществлять глубокий поиск, перебирая множество потенциальных вариантов, отыскивая и оценивая позиции куда быстрее, чем это может сделать человек. Но этот подход не годится в нардах, где невозможно планировать далеко вперед. Каждый ход зависит от случайно выпавших очков при броске костей[32], причем каждый вариант может привести к совершенно иному положению дел.

Другими словами, коэффициент ветвления в нардах, то есть количество изменений, которые могут происходить в игре от хода одного игрока до хода следующего, намного больше, чем в шахматах, а именно в 10 раз. Это остро чувствуется во время игры. Когда игрок в нарды строит планы, он смешит бога. Выигрыш, деньги и титул чемпиона мира – все это безумно зависит от того, как лягут кости. Удачливые игроки принимают то, что выпадает на костях, а затем ведут игру как можно лучше и двигаются дальше. Это еще и ценный, хотя и трудный, жизненный урок.

Игроки в нарды ищут и используют паттерны: как на доске расположены фишки? В чем их слабые стороны? В чем преимущества? «Нейросети очень, очень сильны в распознавании паттернов, и это весьма похоже на то, как человек играет в нарды, – сказал Тезауро. – Вы смотрите на конфигурации на доске и на основе них у вас возникает представление о том, какой ход будет лучше других».

Когда Тезауро охарактеризовал первоначальную программу Берлинера как сделанную вручную, он имел в виду, что она была создана на основе исключительно человеческого знания, то есть ее математические настройки определялись накопленными людьми знаниями об игре. Степень блокировки фишек игрока, относительная безопасность этих фишек, а также то, насколько игрок опережает противника в гонке, – всему этому присваиваются определенные баллы, которые программа включает в свою функцию оценки, в итоге формирующую ход. Задача Тезауро, над которой он начал работать в 1980-е, была глубже и изящнее: он хотел, чтобы компьютер придумывал свою собственную игру.

Чтобы чему-то научить нейросеть, нужны данные. Одним из возможных источников данных могли быть записи партий опытных игроков. Тезауро корпел над книгами по нардам, но полные записи реальных партий были весьма немногочисленны. Поэтому он сам создавал данные для обучения. Он играл в нарды в одиночестве – сам с собой, причем сотни раз, и подробно записывал ходы и очки, выпадавшие на костях. Затем он закладывал эти записи в свою программу, которая впоследствии получила известность как TD-Gammon[33]. К 1988 году Тезауро разработал программу, способную обыгрывать своего создателя – единственного человека, с которым она когда-либо контактировала. К 1989 году он стал победителем в секции нардов компьютерной олимпиады. Такова сногсшибательная мощь машинного обучения.

Следующая версия программы, появившаяся в начале 1990-х, даже не располагала данными Тезауро, от которых могла бы оттолкнуться. Она обучалась, разыграв сама с собой более 300 000 партий за месяц процессорного времени. После того как она разгромила две существующие программы – Gammontool, разработанную компанией Sun Microsystems, и более раннюю разработку самого Тезауро, Neurogammon, – в 73 и 60 % случаев соответственно, Тезауро решил, что пришло время выставить TD-Gammon против лучшего игрока среди людей. Тезауро раскопал номер телефона Билла Роберти, двукратного чемпиона мира и автора книг о нардах, который жил в Бостоне. Роберти согласился приехать на день в Нью-Йорк и сыграть матч из 31 партии с программой в кабинете Тезауро в Исследовательском центре IBM – том самом помещении, где мы с Тезауро теперь сидели.

Те, кто родились после 1970-х, золотой поры нардов, возможно, узнают их лишь по непонятным узким черным и красным треугольникам, которые они видели в детстве на оборотной стороне своей шашечной доски. Эти узкие треугольники называются пунктами, которых всего 24, по 12 с каждой стороны. Игроки начинают партию, имея по 15 фишек, определенным образом расставленных на некоторых пунктах. Начальная позиция показана на рисунке, приведенном ниже. Цель состоит в том, чтобы снять все свои фишки с доски. Для этого игроки по очереди кидают по две кости и перемещают фишки вдоль С-образной траектории, причем пункты на ней являются остановками. Числа, выпадающие на костях, показывают, на сколько пунктов вы можете передвинуть фишку. Например, если вам выпало пять и два, вы можете передвинуть одну фишку на пять пунктов, а другую – на два (или только одну фишку на семь пунктов). Дубли дают бонус: если, допустим, вам выпали две пятерки, вы можете сделать четыре хода по пять пунктов каждый.

Однако вы не можете остановиться на пункте, который уже занят более чем одной фишкой противника, – это пространство является вражеской территорией. А вот на пункте, занятом только одной фишкой противника, останавливаться можно. В этом случае ваша фишка занимает этот пункт, а вражеская снимается с траектории и кладется на бар (планку в середине доски), после чего она должна начать все сначала и вновь получить место на доске. Только тогда игрок, которому она принадлежит, сможет делать что-то еще.

Один игрок двигает фишки по часовой стрелке, а другой – против часовой стрелки; одна сторона доски выполняет функцию финишной черты. На приведенном рисунке белые фишки двигаются по часовой стрелке от нижнего правого угла к верхнему правому углу (пункты 1–24), тогда как черные двигаются против часовой стрелки от верхнего правого угла к нижнему правому углу (пункты 24–1). Когда все ваши фишки окажутся в последней четверти траектории (этот сектор доски называется вашим домом), вы можете начать переводить их через финишную черту и снимать с доски согласно выпавшим на костях очкам. Это называется сбрасыванием фишек. Выигрывает тот, кто первым сбросит все свои фишки.

(Если один игрок выиграет прежде, чем другой сбросит хотя бы одну из своих фишек, то такую ситуацию называют «марс», а ставки удваивают. Если фишки другого игрока все еще находятся в начальной четверти доски или на баре, то такое положение называют «кокс», а ставки утраивают.)

Наконец, чтобы подогреть азарт и подстегнуть игру, в комплекте предусмотрен еще один элемент – кубик удвоения («даве»). На его стороны нанесены числа 2, 4, 8, 16, 32 и 64. Выглядит он как обычная игральная кость, но функция у него другая: это счетчик и символ бросаемого вызова. На определенном ходу, перед тем как бросить кости, игрок может предложить удвоить ставку данной партии. Кубик используется для того, чтобы отслеживать удвоение. Противник может либо принять новую увеличенную ставку («взяв» кубик, который в этом случае переворачивается двойкой вверх), либо сразу же сдать эту партию со старой ставкой («отказавшись» от кубика). Это похоже на рейз в покере. Если противник принимает новые ставки, кубик переходит к нему, и он получает эксклюзивное право предложить еще раз удвоить ставку в дальнейшем – в этом случае право следующего удвоения переходит к другому игроку и так далее. В вышеупомянутой египетской гробнице кубика удвоения не нашли – история его происхождения остается тайной. Согласно наиболее вероятной версии, он был изобретен неизвестным гением в одном из игорных клубов Нью-Йорка в 1920-е годы.

Кубик удвоения имеет ключевое значение в современной игре и представляет собой величайшее испытание мастерства игрока. В некотором смысле это простейшая проверка хладнокровия. С другой точки зрения – это метатест способности игрока оценивать свое положение. Зачастую мы склонны к оптимизму, к рискованному поведению или к уверенности в победе. Именно поэтому мы участвуем в лотереях, именно поэтому существует Лас-Вегас. Но для успеха в нардах нужно избавиться от этой склонности. Иногда следует отказываться от кубика.

К тому моменту, когда Билл Роберти приехал в IBM в 1991 году, он уже прочно обосновался в списке «Гиганты нардов», куда входили лучшие игроки по результатам голосования, проводимого раз в два года среди участников соревнований мирового уровня. Я встретился с Роберти в один из дней 2019 года. За окнами его апартаментов в фешенебельном пригороде Бостона валил снег. Скоро должен был прийти один из его учеников, которым он давал дорогостоящие уроки игры в нарды. Рядом на стене висели обрамленные винтажные рекламные вырезки из журналов – пепси, Playboy, ликёр Kahlúa, сигареты Kent, – на каждой из которых присутствовали нарды. На другой стене красовался гарвардский диплом в рамке. На широких книжных полках стояли книги не только по нардам (понятное дело), но и по шахматам и покеру, а также подборка книг Айн Рэнд, детективные романы и триллеры.

Роберти сидел напротив меня за огромным столом рядом с гостиной. Он был одет в толстый коричневый кардиган и брюки цвета хаки, над очками в тонкой металлической оправе возвышалась копна по-эйнштейновски лохматых волос. На дальнем конце стола лежала стопка папок всех цветов радуги с законченной рукописью его последнего опуса, трехтомного трактата о дебютах в нардах. Первый том назывался «Новый образ мышления».

«Это будет откровение, – сказал мне Роберти. – Такая книга еще не выходила».

У новой книги Роберти, которую должно было выпустить издательство Gammon Press (штаб-квартира учреждения находится в его апартаментах), есть безымянный соавтор. Во время работы над книгой Роберти активно использовал нейронную сеть и пытался навести мосты между искусственным и биологическим интеллектом. Роберти давно был посредником между этими двумя мирами. В 1992 году после матча в Нью-Йорке он первым стал пропагандировать программу TD-Gammon в журнале, посвященном нардам, а в 1993-м опубликовал книгу под названием «Учиться у машины» (Learning from the Machine), в которую включил протокол этого матча с комментариями. «TD-Gammon интересна не только как программа, играющая в нарды: она представляет собой поразительное достижение с точки зрения нейросетевого подхода к искусственному интеллекту, – писал Роберти. – Не забывайте о том, что в эту программу не встроены знания людей. Все, что она знает, было вынесено ею из игры с самой собой и модификации тактики и стратегии после каждой партии». В вышедшей в 2001 году книге «Современные нарды» (Modern Backgammon) он продолжил изучение уроков, которые люди могли извлечь из игры искусственного интеллекта на основе нейронных сетей.

Для многих любителей игр нарды – второй дом, а то и второй шанс. Чаще всего они переключаются на нарды после шахмат, бриджа или джина, привлеченные денежной стороной этой игры. Роберти не исключение. Он познакомился с шахматами в 19-летнем возрасте, а позднее работал в магазине шахмат в Бостоне. Какое-то время на волне бума, связанного с матчем между Фишером и Спасским, ему удавалось зарабатывать на хлеб игрой на шахматных турнирах. Еще до прихода компьютеров в игровую сферу он перешел на нарды.

«Я начал играть в них в 1976 году, – сказал Роберти. – Могу рассказать, почему – история забавная. В то время я еще играл в шахматы, но уже достиг своего потолка. Я не мог стать более сильным игроком и зарабатывать шахматами на жизнь не хотел. Я был готов переключиться на что-нибудь другое, но не совсем понимал, на что именно». (Вопрос о том, чтобы перестать играть, даже не рассматривался.) «Я работал программистом в Кеймбридже и однажды вечером ужинал с другом, который был более сильным шахматистом. Он рассказал мне, как его подруга, слабо игравшая в шахматы, пришла недавно вечером домой, уселась на постели и стала пересчитывать стопки купюр, которые она только что выиграла в нарды в бостонском Кавендиш-клубе. Я быстро сложил два и два: слабая шахматистка, стопки денег. А что если сильный шахматист возьмется за эту игру? Так у меня появилась идея. Я сказал: “Окей, я освою эту игру”».

Роберти скупил все, что нашел по нардам в книжных магазинах Бостона. Он научил своих друзей по шахматному клубу играть в эту игру и сколотил небольшую команду. Он играл или изучал игру по 25 дней в месяц, бросил работу и пару лет вообще ничем не занимался, кроме нардов. Он читал старые книги, потом новые, как только они выходили, и все время играл и играл.

Но самая суть его исследований требовала определенного ручного труда. Когда Роберти играл в клубе и натыкался на особенно интересную или заковыристую позицию, он записывал ее и брал записки домой. На следующий день он воспроизводил эту позицию на доске и начинал бросать кости. И бросал их снова и снова, разыгрывая позицию раз за разом и нарабатывая представление о том, какова тенденция ее развития, о том, какие ходы были удачными, и как все это ощущается. Для каждой записанной позиции он повторял все это сотни раз, выполняя процедуру, известную как роллаут. «Иногда для этого приходилось по два вечера играть в одиночестве, – рассказывал Роберти. – Такая домашняя работа, которой я занимался месяц за месяцем, постепенно позволила мне повысить уровень мастерства. И наконец, посещая турниры и видя, как играют другие игроки – известные мастера экстра-класса, я стал говорить себе: “Ого! Да они же играют примерно так, как и я. Я двигаюсь в правильном направлении!”». Сегодня роллауты – стандартная опция выпадающего меню любой программы игры в нарды. Результаты, выдаваемые через миллисекунды, являются основой теории игры.

С точки зрения Роберти, нарды напоминали финансовую деятельность. Он объяснил мне это так, как объясняет своим ученикам: «У вас есть позиция. У вас есть активы и пассивы. По сути, вы стараетесь увеличить свои активы и сократить имеющиеся пассивы в той степени, в какой вам позволяют выпавшие очки». По его словам, после каждого броска костей игрок должен оценивать свои потенциальные ходы и задаваться вопросом: «Так, что дает такая игра? Появляются ли у меня новые активы? Избавляюсь ли я от старых пассивов? Улучшается ли баланс моих фишек в концептуальном плане?»

Благодаря тренировкам и новому мировоззрению Роберти вскоре начал делать деньги в городских клубах. После семи лет работы и бессчетных бросков костей он победил на первом в своей жизни чемпионате мира. Это было в Монте-Карло в 1983 году. «В течение всего [финального] матча я добивался самых сложных позиций, какие только были возможны», – вспоминал Роберти. Через несколько лет после этого ему позвонил Джеральд Тезауро.

В октябре 1991 года Роберти прибыл в кабинет Тезауро на тот самый матч, включавший 31 партию. Они играли почти весь день, и Роберти тщательно конспектировал поединок. TD-Gammon захватила лидерство со старта, победив в первых двух партиях. Роберти ответил победами в шести партиях подряд. Состязание пошло.

Поворотный момент в матче наступил в 16-й партии. На этом этапе у Роберти было преимущество в 15 очков. После того как на начальной стадии поединка тьма фишек была выбита и снова возвращена на доску, игра приняла характер нападения против защиты. TD-Gammon удерживала большой отрыв в гонке, а Роберти выстроил баррикаду в секторе своего дома на доске. На 10-м ходу машина удвоила ставку, и Роберти принял удвоение. Игра все больше обострялась. Баррикада Роберти стала уже почти идеальной, однако TD-Gammon запирала три его фишки, находившиеся далеко от дома, и их нужно было высвободить. На 23-м ходу Роберти, уверенный в надежности своей защиты, повысил ставку вдвое еще раз, то есть учетверил ее. TD-Gammon приняла вызов. «Компьютеры не пугаются», – отметил Роберти в своих заметках. После еще четырех бросков костей в позиции, приведенной ниже, компьютер на своем ходу еще раз удвоил ставку, так что она возросла в восемь раз, поскольку полагался на скорость своих наступательных действий. Столь драматичная эскалация встречается нечасто. Роберти проводит свои белые фишки по часовой стрелке от нижнего правого угла доски к правому верхнему (TD-Gammon совершает то же самое черными в обратном направлении), и ему нужно решить, принимать такой огромный куб удвоения или потерять четыре очка. На первый взгляд ситуация для человека представляется безнадежной: компьютер ведет в гонке с отрывом в 29 шагов (пунктов на доске, которые нужно пройти). Три фишки Роберти под угрозой, причем одна из них увязла глубоко на территории противника.

«Опасно, но у меня много возможностей победить прямо на следующем броске», – записал Роберти. Если компьютер не сможет вывести из-под угрозы свою фишку, находящуюся на 18-м пункте, Роберти получит множество бросков, которые выбивают ее. А поскольку домашняя зона Роберти полностью защищена, эта фишка не сможет вернуться на доску, компьютер на какое-то время увязнет и почти наверняка проиграет. Роберти принял удвоение. Современные программы говорят, что это был правильный ход, и дают Роберти сорокапроцентную вероятность выигрыша. В итоге нечто вроде этого и произошло. Благодаря нехарактерной ошибке в вычислениях компьютер не смог сбросить свои фишки целыми и невредимыми, попал под удар и увяз. В создавшейся ситуации Роберти еще раз удвоил ставку – до шестнадцатикратного уровня, и компьютер потерял восемь очков. Такова природа нардов. Сильные позиции могут развалиться за один-два броска костей – если они вообще были сильными.

После 31 сыгранной партии Роберти опережал машину на 19 очков – в среднем 0,6 очка на партию. В своих заметках он записал: «В конечном счете мне повезло». И заключил, что выигрывай он со счетом около 0,2 очка на партию, это «сделало бы TD-Gammon сильнейшей среди всех программ игры в нарды».

«Она была неплохой, – сказал мне Роберти недавно. – Не такой сильной, как лучшие игроки, но ходы делала адекватные. Она ни разу не допустила глупости. Это, в общем-то, впечатляло». На следующий год он играл с ней снова. Программа была значительно усовершенствована и теперь называлась TD-Gammon 2.0. «Эта штука играла в нарды на мировом уровне, – говорил Роберти. – Я добился ничьей, но мне, можно сказать, повезло. Она играла очень хорошо. Я взял домой распечатку матча и, если честно, поменял кое-что в своей игре, особенно в дебюте, с тем чтобы она больше соответствовала тому, что делала TD-Gammon».

TD-Gammon не вышла на рынок, однако послужила стимулом для создания некоторых популярных, доступных для приобретения программ. Две из них, JellyFish и Snowie (Тезауро назвал их «клонами» своей разработки), доминировали в 1990-е и 2000-е годы. Сегодняшняя программа-чемпион, eXtreme Gammon, известная среди всех серьезных игроков как XG, стоит $59,95. Хотя Тезауро, по-видимому, бесили розничная цена XG и то, какие деньги должны были получить ее разработчики, он признавал: «Я немного видел ее в действии, и она поражает. Она просто убийственно совершенна».

Во многих сферах новые технологии встречают сопротивление, но в нардах их внедрение было молниеносным. Вот что сказал Роберти: «Существовала группа твердолобых мастеров, которые не хотели, чтобы компьютер их превосходил. Они находили причины и ошибки, позволявшие заявлять: “Ну нет, мне не нужно менять стиль, потому что, смотрите-ка, какую глупость он допустил в такой-то сложной партии”. Но другие игроки просто пытались копировать JellyFish. “Если я смогу так играть, то стану хорошим игроком”. И они были правы. Они действительно стали хорошими игроками. Спустя 20 лет сама мысль о том, что можно учиться нардам без использования XG, стала нелепой. Я не смог бы написать книгу без бесконечных роллаутов. Игра людей улучшилась на всех стадиях».

Наше интервью закончилось, так как вот-вот должен был прийти ученик Роберти. Мне было интересно, чему он учил своих подопечных, учитывая тот факт, что XG могла обеспечить бесконечное, превосходное обучение. Какими будут плоды усилий учеников с компьютером и без него? Как они могут совершенствоваться? И что оставалось в этой игре для Билла Роберти? Почему он продолжал играть?

Несмотря на свое древнее и запутанное происхождение, в наше время нарды обязаны своей популярностью одному человеку – князю Алексею Оболенскому, русскому эмигранту и светскому льву, семья которого бежала из России во время революции. Он научился играть в нарды, когда был еще ребенком, предположительно у турка, служившего садовником. Нарды стали делом его жизни. Оказавшись в США, он делил свое время между Манхэттеном и Флоридой и ставил на первый план две вещи: свою репутацию плейбоя и стремление пропагандировать нарды. Оболенский был соучредителем и президентом Всемирного клуба нардов, автором одной их первых и авторитетных книг об этой игре, а также (и это имеет ключевое значение) организатором первого в мире чемпионата по нардам в 1964 году – великосветского мероприятия неподалеку от побережья Палм-Бич.

Нарды, однако, и раньше были частью культуры. Английское слово backgammon (нарды) уходит корнями в середину XVII века: оно встречается в письмах выдающегося британского памфлетиста и писателя Джеймса Хауэлла. Что касается Соединенных Штатов, то в них играл Томас Джефферсон, который фиксировал свои победы и проигрыши в журнале, относящемся к периоду до принятия Декларации независимости[34]. Играл в них и Чарльз Дарвин со своей женой Эммой – они вели подробные записи партий. В опубликованном в 1936 году рассказе Эрнест Хемингуэй писал: «Богатые – скучный народ, все они слишком много пьют или слишком много играют в триктрак»[35] (триктрак – разновидность нардов).

Оболенский привнес в игру шик выходных костюмов и блеск дискотечных шаров, чего ей остро недоставало. До появления Оболенского «это была азартная игра с высокими ставками, в которую играли в эксклюзивных мужских клубах, – рассказывал Роберти. – В Нью-Йоркском Racquet and Tennis Club можно было видеть людей, которые играли по полсотни баксов за очко. Но они играли только друг с другом. Не было ни основной турнирной арены, ни сопутствующих турниров. Оболенский решил: “Я сделаю все это популярным, я устрою турнир, я приглашу всех, кого знаю в других клубах, и отправлюсь на Багамы, чтобы классно провести время”».

Так он и поступил. Совместно c Grand Bahama Development Company Оболенский закупил 150 комплектов нардов в одном из специализированных магазинов Нью-Йорка и отправил их на остров Большой Багама. На первом Международном турнире по нардам соревновались 48 игроков, собравшихся в фойе роскошной гостиницы Lucayan Beach Hotel. Среди них были бароны, графы и князья, брокеры с Уолл-стрит и чикагские миллионеры, члены клуба Racquet и герои светской хроники, а также наемные игроки – Оболенский (для друзей просто Оби) созвал всех. На турнире был даже собственный букмекер, распоряжавшийся тысячами долларов на сателлитных соревнованиях, – игрок «ростом 165 см и весом 121 кг» по имени Джелли, одетый в зеленые брюки и зеленую рубашку, так что выглядел он, по мнению журнала Sports Illustrated, освещавшего турнир, «как салат из авокадо». «Нарды – игра для придурков и богачей», – сказал Джелли. Победителем стал Чарльз Вакер III, миллионер из Чикаго, который увез домой Кубок Оболенского. (Много лет спустя Вакер был обвинен Налоговым управлением США в организации «международной схемы по обману правительства Соединенных Штатов».)

Однако Оболенский нацеливался не только на сливки общества. Богатые были всего лишь приманкой. «Я заставил людей думать, что они обязаны это делать, что этим только лучшие занимаются, – сказал однажды Оболенский корреспонденту журнала Time. – Мы сыграли на снобизме. Только в Америке можно проделать такое с настоящим размахом». В журнале сообщалось, что у Оболенского был трехэтапный план по распространению его любимой игры. Первый этап: заманить бомонд. (Есть.) Второй: организовать роскошные турниры. (Есть.) Третий: вовлечь массы. (Есть – по крайней мере, с точки зрения автора этой книги.)

Свидетельством успехов Оболенского в последующее десятилетие служит простой перечень выдающихся игроков. Хью Хефнер был заядлым игроком – в его особняке Playboy Mansion проводились вечеринки с игрой в нарды, продолжавшиеся ночи напролет. Плейбойские зайчики десантировались в госпиталях, распространяя наборы для игры и правила нардов. И сегодня на онлайновых аукционах может встретиться какой-нибудь из многочисленных наборов Люси Болл, выставленный на продажу. Нарды были непременным атрибутом в баре знаменитого диско-клуба Studio 54. В фильме «Осьминожка» в нарды играет сам Джеймс Бонд: он лихо использует кубик удвоения, ставит на кон яйцо Фаберже в качестве обеспечения и выбрасывает две шестерки, тем самым выигрывая партию. За игрой в нарды видели Мика Джаггера, Пола Ньюмана и членов рок-группы Pink Floyd. Для обложки посвященного нардам журнала Las Vegas Backgammon Magazine позировала Тина Тернер.

За ними потянулись другие. По информации New York Times, с 1969 по 1974 год количество игроков в Соединенных Штатах выросло в 10 раз, достигнув двух миллионов. В 1973 году один нью-йоркский изготовитель продал столько же наборов для игры в нарды, сколько за все предыдущие 20 лет. Газета называла Оболенского «русским аристократом-тусовщиком-торгашом», однако воздавала ему должное как основному инициатору бума. Но при этом Times отмечала, что шахматное цунами, поднятое Бобби Фишером, накрыло другую игру.

«На периферии» нардового бума, по словам Роберти, «столпилось множество алчущих молодых шахматистов, которые думали: “Я сумею кое-что заработать на этой игре. Я могу обыграть всех этих клоунов”».

Среди атрибутов игры – дискотечного блеска, алкоголя, сигарет, кокаина и эффектных турниров – скрываются омуты отчаяния. В 1972 году, когда игра почти достигла в Америке своего апогея, журналист и эксперт по нардам писал в Harper’s: «Я видел [игроков], склонившихся над доской, точно они слышали в игральных костях обрывки музыки… В воздухе витает неуловимое обещание, смутное предчувствие того, что удача не ускользнет, что господь справедлив, что рассвет никогда не наступит». В ходе исследования мне не раз доводилось слышать, что нарды – одна из двух вещей в жизни, которые никогда не надоедают. Обозреватель Harper’s Джон Брэдшоу был соавтором авторитетной книги по нардам «Самая жестокая игра» (The Cruelest Game). Она жестока потому, что все правильное всегда может сделаться неправильным. Она затягивает потому, что все неправильное всегда может сделаться правильным. Именно книга Брэдшоу завлекла в нарды Билла Роберти.

Оболенский умер в 1986 году, и примерно тогда же поднятая им волна пошла на спад. Некоторые приписывали этот упадок рецессии 1980-х, утверждая, что у людей стало меньше денег на ставки. Но и здесь элемент случайности в нардах играл важную роль. Циклы подъемов и спадов в играх в значительной степени связаны с тем, насколько силен в них элемент везенья: чем больше в них случайности, тем длиннее цикл, то есть тем дольше люди убеждают себя в том, что у них есть шансы на выигрыш. Шахматный бум, спровоцированный победой Фишера в 1972 году, был мощным, но непродолжительным – через пару лет он сошел на нет. В шахматах очень быстро сталкиваешься с холодными и суровыми истинами. Покер, игра с сильным элементом случайности и авантюры, переживал продолжительный бум после победы никому не известного бухгалтера Криса Манимейкера на мировом турнире 2003 года. Манимейкер получил тогда приз в несколько миллионов долларов. С точки зрения баланса везенья и мастерства нарды занимают промежуточное положение между шахматами и покером – по мере того, как уходили 1980-е, их популярность угасала.

Примерно в это же время начали появляться мощные вычислительные машины. На обложке июньского выпуска журнала Scientific American за 1980 год красовалось пиксельное изображение доски для нардов и игральных костей. Статья, иллюстрацией к которой оно являлось, была написана Хансом Берлинером, ученым-компьютерщиком из Университета Карнеги – Меллона. В ней рассказывалось о программе BKG 9.8, играющей в нарды. Берлинер писал, что недавняя победа этой программы в Монте-Карло стала знаменательным «первым случаем, когда компьютерная программа обыграла чемпиона мира в какой-либо настольной или карточной игре».

В Монте-Карло BKG 9.8 приняла физический облик метрового робота по имени Gammonoid, у которого вместо лица был экран, подключенный через спутниковый канал к мейнфрейму в Питтсбурге. Чемпионом мира на тот момент был итальянский игрок Луиджи Вилла. Он и Берлинер договорились провести матч до семи очков со ставками $5000, который должен был стать дополнительным аттракционом после настоящего (для людей) чемпионата мира. Во время церемонии открытия чемпионата зажегся прожектор, а оркестр заиграл музыкальную тему из «Звездных войн», предваряя торжественный выход Gammonoid на сцену. И тут маленький робот запутался в занавесе.

Несмотря на столь неудачный выход, Gammonoid появился на чемпионате, чтобы играть. Матч начался в 23:00 в присутствии небольшой группы зрителей, которые слонялись без дела и потягивали шампанское. Комментировал игру Пол Магриэль, один из величайших игроков в нарды всех времен, который какое-то время был научным сотрудником известного Института математических наук Куранта при Нью-Йоркском университете. Именно его книгу, которая по сей день является библией этой игры и называется просто «Нарды» (Backgammon), я прочел первой в стремлении разобраться, что к чему. В робота был, помимо прочего, загружен и его опыт.

В финальной партии, уже набрав железные пять очков против одного, робот, кубик удвоения которого лежал двойкой вверх, выбросил две шестерки, что позволило ему снять с доски свои последние четыре фишки и выиграть матч. «Gammonoid-победитель», – гласил заголовок в Washington Post. В газете сообщалось, что после поражения раздосадованный, а затем приунывший Вилла «топнул ногой». Новостные агентства также сообщали, что «это разочарование разделили несколько его соотечественников, которые по окончании игры окружили его, негодуя, жестикулируя и осыпая машину бранью». Однако, по общему мнению, программе BKG 9.8 повезло. Даже члены команды Университета Карнеги – Меллона оценивали свои шансы на победу на уровне 20 %. Берлинер писал, что «BKG 9.8, несомненно, играла хорошо… Вилла играл лучше». Но фортуна оказалась на стороне робота.

Версию именно этой программы Берлинер показал Тезауро в Институте Санта-Фе, что в итоге привело к появлению современных программ, которые ныне определяют облик игры. Но Тезауро не интересовали методы Берлинера. И уж конечно, его не интересовали победы, завоеванные благодаря везенью, и опыт Магриэля в нардах. Ему была нужна машина, которая могла самообучаться игре. Выработанный им в итоге нейросетевой подход, отличный от всего, что использовалось в предшествующих игровых программах, сделал TD-Gammon трамплином для решения других задач реального мира, как говорил Шеннон по поводу шахмат.

Нейросеть – это вычислительная система, созданная по образцу человеческого мозга в надежде воспроизвести, хотя бы отчасти, его поразительные возможности. Мозг состоит из миллиардов взаимосвязанных нейронов, нейросеть – из множества взаимосвязанных математических функций. Эти искусственные математические нейроны связаны друг с другом в граф с рядом слоев – от входного слоя до определенных скрытых слоев и выходного слоя, имеющих разные численные веса, подобно синаптическим связям в настоящем мозге. Искусственные нейроны передают числа между функциями аналогично тому, как реальные нейроны передают химические сигналы через синапсы. В соответствии со сложными алгоритмами многочисленные соединения нейронной сети укрепляются или ослабевают по мере того, как она обучается на все большем количестве данных, совершенствуя путь от входа до выхода. Точно так же, как ребенок в итоге понимает, что нужно сказать «собака», когда он видит собаку, нейронная сеть в итоге может научиться выдавать слово «собака», когда ей предоставляют цифровой образ собаки.

Классическим примером того, что хорошо умеет делать нейросеть, является распознавание цифр, написанных вручную. Эта задача актуальна, например, для почтовых отделений, где нужно быстро и точно маршрутизировать письма с использованием почтовых индексов. Каждая из рукописных цифр – 2 с плавными обводами, 4 с косой линией, 7 с перечеркиванием – поступает в компьютер в виде цифрового изображения. Поступившие во входной слой данные изображений просеиваются через многочисленные соединения и вычисления в скрытых слоях и в итоге попадают в выходной слой из 10 нейронов, каждый из которых соответствует определенной цифре. Чтобы считать рукописную 5 и выдать 5, машина должна научиться распознавать паттерны. Вначале программа почти ничего не может и предсказывает цифры не лучше, чем если бы делала это наугад. Однако она обучается и совершенствуется посредством так называемого алгоритма обратного распространения ошибки. Всякий раз, когда срабатывают сетевые синапсы, проводя числа через различные слои, и компьютер выдает неверную цифру, он несет определенные издержки. Мы велим программе гордиться своей работой и делать все возможное, чтобы минимизировать издержки. Это тоже своего рода игра. Сеть начинает реорганизовывать синаптические соединения соответствующим образом. Скрытые слои могут приобретать определенное назначение, независящее от программиста. Возможно, один слой начинает распознавать рукописные кривые, тогда как другой – косые линии. Так как эти связи изменяются, вычисления, выполняемые данной нейронной сетью, когда она видит следующую цифру, тоже меняются. Со временем точность прогнозирования возрастает. Попрактиковавшись в достаточной мере, нейронная сеть распознает цифры с поразительной точностью.

Она может делать практически то же самое, если ее задачей будет игра в шашки и кости. Такая нейронная сеть, как TD-Gammon, берет позицию в нардах, выполняет расчеты в скрытых слоях и включает «нейрон» на выходе, представляющий собой, как можно надеяться, оптимальный ход. Такие системы могут работать с биометрией, иностранными языками и городским ландшафтом: в наши дни нейросети являются «мозгом», стоящим за распознаванием лиц, машинным переводом, фильтрацией спама в электронной почте, беспилотными автомобилями и значительной частью того, что мы называем искусственным интеллектом. В подходе Тезауро к нардам явно имелся потенциал для универсального использования, который отсутствовал в более ранних исследованиях, посвященных шашкам и шахматам.

Тезауро стал публиковать результаты работы своей нейросети для нардов в научных журналах. В 1994 году он сообщал, что TD-Gammon стала играть на уровне мастера и что вместо создания бота, играющего все лучше, стоит пойти дальше. «Другие области применения могут включать стратегии торговли на финансовых рынках, стратегии боевых действий, а также такие управленческие задачи, как управление движением роботов, навигация и разработка траекторий движения», – писал он в журнале Neural Computation. Однако при этом добавлял: «На данный момент нам все еще во многом непонятно, почему TD-Gammon так хорошо умеет самообучаться». Как и человеческому мозгу, системам машинного обучения присуща проблема «черного ящика»: они могут работать хорошо, но мы точно не знаем, каким образом. В последующие годы исследования Тезауро распространились на алгоритмы ценообразования, обнаружение компьютерных вирусов, аукционные торги и энергопотребление в центрах обработки данных.

В соответствии с корпоративной политикой IBM Тезауро не опубликовал свою программу нардов и ее исходный код. Он, однако, был готов раздавать записи партий, которые она сыграла. Кит Вулси, игрок мирового уровня как в нардах, так и бридже, нанес ему визит. Тезауро дал ему «большую пачку» записей партий, которые TD-Gammon сыграла сама с собой. «Он изучил все ходы до единого и, просто глядя на то, что делала программа, смог освоить новый подход к игре в нарды, который был лучше, чем все, что люди делали раньше», – сказал Тезауро.

После того как TD-Gammon доказала мастерство в своей «родной» игре, заложенные в ней идеи начали применяться и в других, порой неожиданных областях. В Массачусетском университете тот же подход стали использовать для управления движением лифтов. Способность снимать фишки с доски привела к эффективному моделированию вертикальных пассажиропотоков в высоком здании. В NASA это использовали при так называемом оптимально минимизированном производственном планировании для космического шаттла. Минимизированное производственное планирование – классическая проблема оптимизации в информатике, когда имеется определенное количество заданий, которые нужно выполнить на некотором количестве машин. Как спланировать их выполнение, чтобы минимизировать время реализации всего проекта? Спустя годы TD-Gammon нашла применение в процессе разработки агрессивной стратегии ставок Daily Double для компьютерной системы Watson в телевикторине Jeopardy! Аналогичная стратегия использовалась с отличными результатами профессиональным игроком Джеймсом Хольцхауэром во время его рекордного участия в серии выпусков этой телевикторины в 2019 году[36].

В мире игрового ИИ исследования Тезауро привели к появлению историй беспрецедентного успеха, однако во время нашего интервью он порой казался настороженным. Я чувствовал, его беспокоит, что профан вроде меня может счесть созданное им не интеллектуальным. Он подчеркивал, например, будто «знающие люди, технические специалисты» говорили, что программа TD-Gammon является интеллектуальной, а вот Deep Blue, шахматный суперкомпьютер, – нет. (Кабинет одного из создателей Deep Blue находился чуть дальше по коридору. Тезауро робко спросил сотрудницу IBM по связям, которая сидела в помещении, согласна ли она с ним. Она ответила, что не может сказать, так как «не разбирается в технике».) С точки зрения Тезауро, разница была связана с элегантностью. «Элегантность важна», – несколько раз повторил он. Deep Blue была всего лишь большим калькулятором с кучей написанных вручную узкоспециализированных частей, несущим постыдное клеймо заранее запрограммированных, сублимированных людских знаний. TD-Gammon все делала самостоятельно. Она самообучалась. Разве это не элегантно? Разве это не интеллект?

Позднее в тот же день Тезауро прислал мне пояснительное электронное письмо. Он писал, что имел в виду так называемый эффект ИИ – идею о том, что критерии, определяющие «фактический интеллект» машины, постоянно меняются. Как говорит писательница Памела Маккордак в книге «Машины, которые мыслят» (Machines Who Think), «Сфера искусственного интеллекта такова, что всякий раз, когда кто-нибудь додумывался, как заставить компьютер что-то делать – хорошо играть в шашки, решать простые, но сравнительно неформальные задачи, – поднимался хор голосов, утверждающих, что это не мышление». Или, как сказал однажды журналу Wired Родни Брукс, специалист по робототехнике из Массачусетского технологического института, «всякий раз, как мы что-то постигаем, это перестает быть волшебством, и все говорят: “А, да это же просто вычисления”».

Это перестает быть волшебством. Тезауро не хотел, чтобы нейронные сети, породившие TD-Gammon, перестали быть волшебством.

Я решил испытать на собственном опыте точность, с которой созданный человеком мозг может играть в нарды. И вот, в приступе любопытства или мазохизма, а может, того и другого, я засел за лэптоп, чтобы сразиться с BGBlitz – еще одной нейросетевой программой, являющейся прямым потомком программы Тезауро, а также трехкратным чемпионом компьютерных олимпиад, проводившихся в 2000-е годы.

Что касается процесса игры, то рассказывать особо не о чем. Сразу же стало понятно, что программа куда сильнее меня. Сильнее всех. Умом я это понимал. Но интересным элементом репортажа об этом событии была моя реакция на то, как я снова и снова проигрывал компьютеру – не мог завершить блокады, проигрывал гонки на сброс фишек с доски, без конца лишался фишек, которые выбивал противник. Первая и самая сильная реакция гомо сапиенс на поражение, нанесенное компьютером в игре с элементом удачи, – недоумение и недоверие: «Эта штуковина просто не может играть настолько хорошо (или, точнее, не может играть настолько лучше меня). Ей просто везет. Она мошенничает!» Я угодил в ловушку нардов, а вернее, в ловушку азартных игр. Я играл, играл и играл. И иногда выигрывал. Упомянутая реакция настолько сильна, что на сайте BGBlitz есть специальный раздел под названием «Она мошенничает?» Ответ, конечно, отрицательный, но, чтобы развеять подозрения, в программе предусмотрены специальные настройки. Например, результаты бросков костей можно черпать из безупречных генераторов случайных величин, таких как криптографический алгоритм случайных чисел, используемый Sun Microsystems, или генератор, основанный на «квантовой случайности времени прибытия фотонов». Можно даже просто бросать реальные игральные кости дома и вводить результаты в программу. На сайте размещена следующая фраза: «Я заплачу вам $1000, если вы сможете доказать, что BGBlitz мошенничает с игральными костями».

Позднее, обуреваемый жаждой острых ощущений, я купил мобильную версию eXtreme Gammon, программы, которая комментировала игру с человеком. Таким образом, играя в метро или в очереди на кассу в супермаркете, я мог еще чаще получать напоминания о неполноценности моего мозга по сравнению с искусственным интеллектом в этой области – на экране телефона регулярно появлялось сообщение: «eXtreme Gammon полагает, что вы совершили грубую ошибку». Программа могла подсказать, что мне следовало сделать, но не объясняла почему – до этого мне нужно было додумываться самому. Чтобы проверить соотношение удачи и своего мастерства, я решил сыграть матч, где побеждает тот, кто первым наберет 100 очков, с самой сильной в мире программой, играющей в нарды. Я потратил на эту затею два вечера, играя на смартфоне в своей гостиной. XG обыграла меня со счетом 100:69. Я немедленно начал второй матч.

В конечном счете все это было, разумеется, бесполезно. Тезауро, разработками которого вдохновлялись создатели XG, высказывал аналогичное мнение о людях в сравнении с фактически совершенным ИИ. «Они участвуют в турнирах и учатся очень усердно, – сказал он. – Я просто не понимаю, какой в этом смысл».

Другим зимним днем, совсем недавно, в большой гостинице на западном берегу Гудзона проходил 13-й турнир по нардам New York Metropolitan Open – один из крупнейших в календаре соревнований. Когда я приехал, за столами банкетного зала бок о бок сидели около 100 человек. Из панорамных окон был виден почти весь остров Манхэттен. Но этих людей мало интересовали Статуя Свободы, Всемирный торговый центр и небоскреб Empire State Building. Их мысли были заняты вероятностями. Они сидели за большими, сделанными на заказ досками, покрытыми тканью из шерсти мериноса со вставками-пунктами (тоже шерстяными). С головокружительно яркой, цирковой мозаикой цветов, окантованные кожей и уставленные переливающимися фишками, эти доски напомнили мне игру из серебра и слоновой кости, найденную в той гробнице в Кустуле. Такие современные доски, маленькие ристалища удачи, продаются по цене выше $1000. А для удобства транспортировки они складываются и превращаются в чемоданчики с ручками, похожие на дипломаты, из-за чего соревнования смахивают на странные бизнес-конференции.

Но самая примечательная вещь в соревнованиях по нардам – сопутствующий звук. Точно далекая, но могучая конница приближается из-за горизонта и бесчисленные копыта стучат по земле. Это сотни встряхиваемых и бросаемых костей, которые постукивают и мелькают, определяя каждым микроскопическим наклоном и отскоком участь своих игроков. Кости – специально изготовленные так называемые высокоточные кости, грань которых составляет около 1,3 см – помещают в небольшие стаканчики, выложенные мягким материалом с ограничивающим валиком по ободку для обеспечения максимальной рандомности и честности. Потом их встряхивают (энергично и не менее двух раз, вверх и вниз, согласно правилам федерации) и выбрасывают с высоты не менее 2,5 см. Вместо стаканчиков допускается использование другого приспособления: кости бросают в небольшой акриловый ящичек, находящийся у игрового поля, так называемый баффл-бокс. Падая, они отскакивают от установленных внутри пластмассовых стерженьков и вылетают на поверхность доски. Нечто похожее было найдено в вышеупомянутой гробнице у Нила.

Вторая примечательная вещь на соревнованиях по нардам – количество камер. Почти над каждой доской устанавливается маленькая камера GoPro чаще всего на регулируемых металлических штангах. Там, где над досками нет камер, игроки часто снимают позиции с помощью сотовых телефонов. Впоследствии они переносят свои записи в компьютеры для оценки и анализа. До появления камер GoPro ведущие игроки нанимали аннотаторов, которые сидели рядом с ними и вручную записывали каждый ход разыгрываемых партий.

В гостиничном баре, расположенном неподалеку от зоны соревнований, не менее шести пар игроков склонились над своими лэптопами и айпадами, обсуждая позиции и консультируясь со своим электронным оракулом – программой XG. В эпоху расцвета игры бар на турнире по нардам был бы забит играющими в нарды на деньги.

На этом турнире присутствовал только что победивший в первом матче этого дня Масаюки Мотидзуки, которого в среде нардистов называют просто Моти. Он считается лучшим игроком в мире и занимает первое место во всех списках «Гиганты нардов», начиная с 2013 года. Этого субтильного мужчину с пронзительным взглядом и широкой улыбкой было легко узнать, так как он носил такую же белоснежную рубашку, что и на фото в списке «Гиганты нардов». Он вырос уже в эпоху компьютеров, играющих в эту игру, но тоже пришел в нее из другой сферы. В юности Мотидзуки, живший в Японии, был активным и компетентным игроком в сёги (эту игру называют также японскими шахматами), но, как и Роберти, достиг в этой игре своего потолка. К тому же во времена учебы в Токийском университета он был бедным студентом. На его взгляд, нарды могли помочь ему решить обе эти проблемы.

Игры, не основанные на случайности, например шахматы и сёги, как правило не дают простора для азарта и, соответственно, имеют малый потенциал получения быстрого дохода: более сильный игрок попросту слишком часто выигрывает, из-за чего возможности для взвинчивания ставок невелики. А вот игры на удачу, такие как нарды и покер, привлекают тех, кто играет на деньги. Более слабый игрок может выиграть и, по определению, иногда действительно выигрывает, может ошибочно принять свое везенье за мастерство и возвратиться к игре ради нового выигрыша. Другими словами, удача – та плодородная почва, на которой процветают человеческие заблуждения и самомнение. Когда салага выигрывает, он считает, что играет лучше соперника, а когда проигрывает, считает, что его сопернику повезло.

«Да, это интересная тема», – сказал, оживившись, Мотидзуки, когда мы с ним сидели рядом с игровым залом, откуда доносился приглушенный стук игральных костей. Я спросил его о том, как машины повлияли на игру, которая стала для него средством к существованию. По мнению лучшего игрока в мире, эффект был сильным, несомненным и двояким.

Во-первых, технология демократизировала мастерство. Раньше люди могли получить ценные уроки игры в нарды только от других людей, причем лично, сейчас они учатся у машины. «До появлении ИИ нужно было заниматься в хорошем клубе, – пояснил Мотидзуки. – Если ты жил в Японии, у тебя не было никаких шансов стать хорошим игроком, потому что там нет хороших игроков. Ты должен был ехать в Нью-Йорк или в Лондон, где имелись солидные клубы. А теперь шансы есть даже у того, кто родился в Иране. Это хорошо». В самом деле, каждый нардист, с котором я разговаривал, отмечал, что ИИ привел к радикальному повышению уровня игры. Когда-то Мотидзуки был за игровым столом салагой. «Если я буду хорошо играть в нарды, – думал он, – то смогу зарабатывать сотню долларов в день». Он вспоминает: «В те временя это были для меня большие деньги. Но когда я начал играть, то проигрывал почти каждый день. И платил каждый день. Оплачивал обучение». Как и Роберти, Мотидзуки записывал проблемные позиции своих проигранных партий. Но в отличие от Роберти, он, приходя домой, мог выполнять скоростные цифровые роллауты. «Я загружал свою позицию в компьютер. Если я действовал неправильно, то размышлял, почему одна игра оптимальная, а другая – не оптимальная, и так далее». Работа с машиной приносила плоды.

Во-вторых, источник ставок иссяк. «Большой минус состоит в том, что это убивает игру на деньги, – сказал со вздохом Мотидзуки. – До появления ботов каждый верил, что он лучший игрок. “Я знаю, как надо играть. Я играю лучше всех. Давай играть по $100 за очко”. Но теперь компьютер тебе говорит: “Слушай, салага, ты пускаешь деньги на ветер”». В результате многие элитные игроки переключились с азартной игры на преподавание. Например, Мотидзуки берет $250 за онлайновый урок и $500 – за «живой» (очный). «Теперь мы имеем дело с людьми, которым нравится учиться, которые получают удовольствие от процесса своего совершенствования».

Мотидзуки, лучший в мире нардист, и сам продолжает учиться. Как почти все остальные, он записывает свои партии на видео, а затем загружает их на YouTube и платит другим за преобразование необработанных видеоматериалов в машиночитаемые записи партий, пригодные для анализа с помощью программы XG. Итак, древние настольные игры, встречайте развитой капитализм! «Есть группа людей, которые занимаются таким преобразованием профессионально», – говорит он. И добавляет, что они живут в развивающихся странах. «Заработки там низкие. Если я даю $10 за час, то для них это большие деньги. Они хорошие ребята».

Помимо совершенствования теории своего ремесла Мотидзуки проводил до пандемии в разъездах около 100 дней в году. После нашей встречи он должен был отправиться из Нью-Йорка во Флориду, а потом в Австралию и Гибралтар, после чего вернуться в Японию, следуя за турнирами по нардам – примерно 50 000 км ради славы и призовых денег.

Но меня интересовала цена, которую платит тот, кто посвятил жизнь игральным костям, случайности. Моти занял бесстрастную позицию, состоящую в том, что математика надежна, а шанс, если дать ему шанс, становится неизбежностью.

«Я всегда говорю так: это как в рулетку играть, – сказал он, сравнивая себя с дополнительными номерами на колесе, которые обеспечивают казино преимущество. – В рулетке у казино всегда преимущество, так как есть 0 и 00. Я играю в рулетку, но у меня, допустим, десяток зеро. У меня преимущество. Но, конечно, я могу проиграть. Какой-нибудь лох может поставить на то и на это, и разок выиграть. Но вот в конечном счете он, разумеется, никак не может выиграть».

В долгосрочной перспективе везенья не существует. В краткосрочной нет ничего, кроме везенья.

Я привез свой набор для игры в нарды в Исследовательский центр IBM и, перед тем как отправиться восвояси, сел поиграть с Тезауро в кафетерии компании. После каждого броска я передвигал фишки осторожно и неуверенно, стараясь реализовывать тактику, которой научился у нейросетей, созданных на основе разработок Тезауро. Было страшновато играть с человеком, построившим эти богоподобные машины. Тем не менее я кое-как барахтался, избегая грубых промахов или, по крайней мере, катастрофы. Наши фишечные армии быстро оторвались друг от друга, и игра превратилась в простые гонки – соревнование по броскам костей, при которых можно надеяться только на госпожу Удачу. Мне выпадали хорошие числа, и я сумел быстро провести и затем снять с доски большую часть моих фишек. Когда игра достигла кульминации, у меня оставалась одна фишка в двух шагах от финиша, а другая – в трех. На этот момент у Тезауро были две фишки в пяти шагах от финиша и еще две – в четырех шагах. Наступила его очередь бросать кости. Впоследствии я загрузил эту позицию в компьютер. Он сообщил мне, что мои шансы на победу составляли чуть больше 90 %.

И тогда Тезауро выбросил две пятерки, снял с доски все оставшиеся фишки и выиграл партию. В долгосрочной перспективе везенья не существует. В краткосрочной нет ничего, кроме везенья.

Еще долго после того, как мои записки для этой главы были завершены, я не мог перестать играть. Я перечитывал книги Роберти и до глубокой ночи смотрел видеозаписи турнирных партий Мотидзуки. Я прочесывал YouTube в поисках малоизвестных британских документальных фильмов о нардах. Я приценивался к дорогим наборам и учил игре всех друзей, готовых меня слушать. По ночам я играл на сайте Backgammon Galaxy, который посещали многие из лучших нардистов в мире. Я корпел над отчетами о своих промахах, выдаваемыми XG, пытаясь учиться у искусственного интеллекта. Шанс поймал меня в свои силки. Не думаю, что я обольщался – сходясь в онлайновом поединке с машиной или сильными игроками, я не рассчитывал на победу. Но моя игра действительно становилась лучше. Я научился замечать больше паттернов, двигать фишки более эффективно и чаще идти на оправданный риск. Я стал понимать, что привлекательность этой игры (как и метод, используемый для обучения играющих в нее систем ИИ) заключается не в победах, а в процессе обучения.

Через несколько недель после нашего интервью я случайно увидел чемпиона мира Билла Роберти в баре на Гарвардской площади. Через 45 лет после того, как он научился играть, Роберти с небольшой командой сидел там и играл в нарды. Над доской свободно перепархивали двадцатидолларовые купюры, и стук костей раздавался среди пивного гвалта холодного вечера.

Покер

На пользу людям, да и мне, мои познанья

Должны идти, как и мое образованье.

– АННА БРЭДСТРИТ, «ЧЕТЫРЕ ВОЗРАСТА ЧЕЛОВЕКА»

Всего их пять, и сейчас они раскиданы по разным уголкам мира. Одна висит в Париже, в Музее Орсе. Вторая находится в легендарной коллекции Фонда Барнса в Филадельфии. Третья – в лондонской Галерее Курто. Четвертая, по-видимому, где-то в Дохе, так как ее приобрела королевская семья Катара за четверть миллиарда долларов. А пятая висит в музее Метрополитен в Нью-Йорке, где я недавно обратил на нее внимание.

Считается, что хранящаяся в музее Метрополитен версия «Игроков в карты» Поля Сезанна является первой работой этой серии. Это небольшая картина – она могла бы почти целиком уместиться в большой коробке из-под пиццы. И еще она безрадостная. Трое мужчин в шляпах, играющие в карты за столом, печально опустили глаза. Они находятся в помещении, но одеты в толстые куртки, защищающие их, судя по всему, от сырых незримых сквозняков. Только один стоящий позади них человек, зритель со скрещенными на груди руками и трубкой во рту, проявляет интерес к карточной игре – выражение на его лице можно интерпретировать как улыбку. Остальные играют так, будто их обуревает угрюмая одержимость. Главная горизонтальная ось картины, формируемая карточным столом и руками игроков, слегка искривлена, что создает ощущение движения – вращения по часовой стрелке, как у монеты или покерной фишки, крутящейся перед тем, как лечь на столешницу.

Рядом с картиной, когда я увидел ее в зале номер 826, висели другие полотна Сезанна, среди которых был «Натюрморт с яблоками и грушами». Надо сказать, сезанновское яблоко кажется более реальным, чем настоящее, точно так же, как и сезанновская карточная игра, которая больше похожа на игру, чем игра настоящая. Однажды Сезанн отметил в письме, что художник, когда пишет с натуры, должен отыскивать «цилиндр, сферу, конус». Другими словами, модернист должен находить истинные молекулы, составляющие предмет, его простейшие геометрические формы.

На первый взгляд покер – это тузы и короли, фишки и деньги, ставки и блефы. Но в высшем своем выражении, когда в него играют так, будто это современное искусство, покер строится на элегантной математике теории игр, впервые сформулированной примерно 70 лет назад гениальным лауреатом Нобелевской премии. Это и есть цилиндры и конусы игры, ее простейшие геометрические формы.

Сезанн мастерски раскрывал элементарные основы в предметах, которые рисовал. По словам искусствоведа Роберта Хьюза, «именно сложение и взвешивание вариантов делает стиль Сезанна таким конкретным: ломаные контуры, параллельные мазки – это символы выверенности в хаосе сомнений».

Выверенность среди хаоса сомнений. Что может быть лучшим описанием игры в покер?

Когда самолет приближается к Лас-Вегасу с востока в ясную погоду, вы видите в иллюминаторе как каменистая пустыня сменяется бескрайним морем домов с крышами медного цвета. Они похожи на монетки в пересохшем колодце, куда их бросают, загадывая желания. Первое, что я услышал, ступив на землю пустыни, был вопрос таксиста: «На эти покерные дела приехали?» Да, я приехал на эти покерные дела.

Копия французского идола модернизма, Эйфелевой башни, (в половину натуральной величины) вздымается на 165 метров над гостиницей Paris Las Vegas Hotel. Я заселился туда недавним летним днем, чувствуя себя уверенно с $3000 в кармане – это была часть аванса, выплаченного мне за эту книгу. По-моему, притягательность покера высшего класса для журналистов очевидна. Больше всего журналисты жаждут доступа. Мы хотим попасть за кулисы. А покер в принципе демократичен. Поднакопив денег, вы можете сесть за стол в буквальном смысле. Здесь нет ни ложи для прессы, ни бархатных канатов, ни аккредитационных удостоверений на шее. Журналисту было бы куда труднее сыграть, например, на чемпионате мира по футболу или на Уимблдонском теннисном турнире. Но никто не может помешать нам играть на чемпионате мира (Мировой серии, или WSOP) по покеру.

Джоан Дидион однажды написала: «Лас-Вегас – самый экстремальный и аллегоричный из американских городов, странный и прекрасный в своей продажности и стремлению к немедленному вознаграждению; место, где тон задают гангстеры, девушки по вызову и работники при женских туалетах с дозами амилнитрита в карманах униформ». Как заметил Хантер Томпсон, «для неудачника Лас-Вегас – самый поганый город на земле». На втором месте после доступа у журналистов стоит колоритность – они жаждут ярких сцен и персонажей, а Лас-Вегас полон сочных красок.

Тысячи игроков в покер с наличными в карманах и жаждой урвать еще больше съехались в этот центр в пустыне ради Мировой серии по покеру 2019 года – 50-го ежегодного наиболее пышного и престижного турнира по покеру.

В наши дни Мировая серия проводится в периферийной части гостиницы-казино Rio All-Suite, громадной иллюминированной розово-фиолетово-синей башни в форме фляжки для виски, которая находится по другую сторону федеральной автострады от Стрипа (части бульвара Лас-Вегас). Точнее сказать, там проводятся состязания Мировой серии. Это мероприятие представляет собой не один грандиозный турнир, а, скорее, вызывающий испарину суперфестиваль, включающий около 80 турниров (многие из них колоссальны), которые образуют сложные сочетания по типам и числу участников, и где вступительные взносы (бай-ины) составляют от $250 до $1 млн. Например, $1500 стоит участие в H.O.R.S.E.[37], столько же – участие в Миксе 8 игр; $2500 – в смешанных соревнованиях по лоуболлу трипл-дро; $10 000 – в чемпионате по разз-покеру; $1000/$10 000 – в женском чемпионате по безлимитному холдему (если в этом турнире захочет принять участие мужчина, ему придется заплатить $10 000); $100 000 – в хайроллерском турнире по холдему. Однако то, что, благодаря производителям пива и вяленой говядины вы видите по телевизору, – это Мировой чемпионат по безлимитному холдему с бай-ином $10 000, широко известный под простым названием «Главное событие».

С Мировой серией прочно ассоциируются определенные телекартинки. Мужчины в темных очках, бейсболках и футболках с логотипами. Кренящиеся стопки ярких пестрых фишек. Магические слова «олл-ин» (ва-банк), сопровождаемые толкающим движением ладоней и раздвинутыми локтями. Дилеры в жилетках старательно выкладывают флопы, терны и риверы. А в финале всего этого действа молодой победитель (они в наше время, похоже, все молодые) позирует со своим браслетом, инкрустированным рубинами и бриллиантами, перед кучей денег, настолько чудовищной, что толстые пачки купюр эквивалентные медианному доходу американской семьи рассыпаются по покрытому сукном столу.

Однако реальный опыт участия в Мировой серии по покеру складывается из пяти базовых элементов: одиночество, скука, ожидание, фолд и, наконец, опустошение. Ожидание – хрестоматийный мотив солдатских мемуаров. Одиночество, скука и опустошенность тоже нашли отражение в классических текстах. Но фолд присущ исключительно покеру. Это отказ от борьбы, хотя и являющийся обязательной частью любой успешной стратегии в покере. Это многократное и добровольно признание собственной несостоятельности, которое может не пройти для вас бесследно. Вы сбрасываете большую часть рук (карманных карт), которые никто, кроме вас, не видел – швыряете их в отбой в середине большого стола. Вы пасуете снова и снова. Наконец вам приходят хорошие карты, и вы играете, надеясь выжать достаточно фишек из своих товарищей по игре, чтобы иметь возможность снова пасовать. В ходе турнира, когда ставки повышаются и потребность в фишках возрастает, вам порой приходится вынужденно играть. Возможно, придется поставить все свои фишки (ставка олл-ин). И чаще, чем принято считать, вы в итоге прогораете.

Для неудачника Лас-Вегас – поганый город.

Как и нардам, покеру присущ элемент случайности – только в покере это не бросаемые кости, а карты, вытаскиваемые из перетасованной колоды. Это обстоятельство позволило обеим обманчиво простым играм стать выдающимися аренами азартных сражений. Их любителями движет как пытливость ума, так и корысть. Но в покере есть дополнительный элемент, повышающий разнообразие вознаграждения для игрока и привносящий глубоко человеческую черту: скрытую информацию. В нардах вы видите все фишки своего противника и все, что выпадает на игральных костях. В покере карты противника скрыты, и существенная часть стратегии ставок в игре состоит в разгадывании того, что у него на руках. С точки зрения теории игр покер – игра с неполной информацией. Конечно, это очень похоже на многие проявления реального мира, в котором нередко много такого, что мы хотели бы знать, но не знаем: возьмите хотя бы ухаживание, переговоры, военные действия.

Несколько десятков лет назад, в головокружительные времена техасских хастлеров-гастролеров, не расстающихся с пистолетом, таких как Дойл Брансон, и лас-вегасских вундеркиндов вроде Стю Ангера, успех в покере целиком зависел от эксплуатации – выявления и использования в своих интересах склонностей противников. Считывания противников. Обмана противников. Запугивания противников. Возможно, этим объясняется то, что в распространенном представлении теллы – бессознательные физические подергивания мышц, выдающие силу руки игрока, – а также блефы считаются столь важными элементами игры. Сегодня у игроков в покер по-прежнему есть теллы. И, конечно, они по-прежнему блефуют. Но все это – лишь айсберги, дрейфующие в широком математическом океане, который теперь определяет игру. В значительной мере благодаря компьютерному анализу игра в настоящее время замкнулась в себе. Вместо того, чтобы эксплуатировать соперника, ведущие игроки используют математику и пытаются сделаться неэксплуатируемыми.

С середины XX века покер стал объектом серьезных теоретико-игровых исследований. В 1951 году Джон Нэш, лауреат Нобелевской премии и главный герой фильма «Игры разума», опубликовал фундаментальную статью «Некооперативные игры». (Покер, бесспорно, одна из них.) В ней Нэш изложил прорывную математическую идею. «Понятие точки равновесия является основным компонентом нашей теории», – написал он. Сейчас эта точка известна как знаменитое равновесие Нэша. Об игроках говорят, что они находятся в состоянии равновесия по Нэшу, когда ни один из них, даже если знает стратегии противников, не хочет изменить свою стратегию. Например, представьте, что мы играем в камень-ножницы-бумагу, и вы выбрали камень, а я – ножницы. Зная это, я, конечно, хочу теперь выбрать бумагу. Но, зная это, вы захотите выбрать ножницы, и тогда я захочу выбрать камень, и так далее. Мы не находимся в равновесии. Единственным нэшовским равновесием в этой игре для нас является рандомизация выбора между камнем, бумагой и ножницами, при которой у каждого варианта будет треть шанса. В этом случае ни у одного из нас не будет стимула менять планы. Использование стратегии равновесия в игре означает, что мы неэксплуатируемы – противник не может предпринять против нас ничего такого, что принесло бы ему пользу, и мы довольствуемся тем, что просто плывем по собственному стратегическому течению. Такая логика тоже является ключевой для современного покера высокого уровня.

Нэш понял это 70 лет назад. Представив математическое описание в той выдающейся статье, он обращается к практическим применениям своей теории. «Покер – наиболее очевидная цель», – пишет он, прежде чем рассмотреть предельно упрощенную версию игры трех участников. И продолжает: «Сложность математической работы, необходимой для полного исследования, резко возрастает при увеличении сложности игры, поэтому анализ игры, гораздо более сложной, чем в приведенном здесь примере, можно выполнить только с помощью приблизительных вычислений». Нэш был прав, хотя потребовалось несколько десятилетий, чтобы эти вычислительные методы дали плоды. Только в конце 2000-х компьютерные программы, главная из которых носила название Polaris («Полярная звезда»), смогли сразиться с людьми на равных.

Существует несколько разновидностей и схем покера. В наши дни наибольшей популярностью пользуется техасский холдем, в котором у каждого игрока есть две собственные карты и пять общих для всех игроков карт, раскладываемых рубашкой вниз во время раундов торговли (розыгрышей рук). Эти раунды известны как флоп, терн и ривер. Но даже в холдем можно играть с использованием разных схем, характеризующихся ограничениями по количеству игроков и размеру ставок.

Программа Polaris специализировалась на типе лимитированного холдема под названием хедз-ап. (Хедз-ап означает, что игра ведется один на один, а лимитированный – что ставки и рейзы в каждом раунде ограничены одним фиксированным размером.) В 2015 году Майкл Боулинг вместе с коллегами решил лимитированный хедз-ап с помощью бота под названием Cepheus («Цефей»)[38]. Программа статистически неотличима от идеальной – она играет как бог. Возможно, представителей рода людского несколько утешит то, что для достижения такого совершенства программе Cepheus пришлось разыграть с самой собой вдесятеро больше учебных раздач, чем сыграло человечество за всю историю своего существования. Cepheus играла сама с собой не только потому, что именно так она обучалась, но также и потому, что ни у одного человека нет времени, достаточного для разыгрывания всех тренировочных вариантов. Лимитированный хедз-ап – скучная игра, трудная и медленная. В ней нет того блеска, который сделал безлимитный холдем столь популярным. Соревнования по лимитированному хедз-апу не входят в Мировую серию по покеру. Однако вскоре исследования в области ИИ охватили еще два направления: безлимитные игры и игры, в которых больше двух игроков. В 2017 году в питтсбургском казино бот Libratus разделался с командой опытных игроков в безлимитный хедз-ап. В начале 2019 года журнал Wired сообщал о том, что Управление оборонных инноваций Пентагона заключило двухлетний контракт стоимостью $10 млн на технологию, положенную в основу Libratus. Один из разработчиков бота, Туомас Сандхолм, уже давно предлагал применять его машину для решения военных задач, включающих военные игры и имитационное моделирование с целью совершенствования военных стратегий и планирования. «Я считаю, что ИИ сделает мир куда более безопасным», – сказал Сандхолм журналисту Wired.

У Майкла Боулинга, ученого-компьютерщика, решившего лимитированный хедз-ап, опрятный кабинет в Университете провинции Альберта. В отличие от многих коллег-первопроходцев в области игр, офисы которых завалены игровым хламом, единственным нарушением порядка, которое он допускает, являются убористые и загадочные формулы и графики, небрежно набросанные разноцветными фломастерами на доске размером со стену. Потребность во всей этой математике понятна, ведь Боулинг пытается разобраться в очень сложном мире.

«Даже в самом простом варианте покера миллиард миллиардов точек принятия решений», – сказал мне Боулинг, невысокий человек, наделенный даром мягко завладевать вниманием окружающих.

В 1996 году после шахматных матчей Гарри Каспарова с Deep Blue, разработанной IBM, в Университете провинции Альберта создали группу исследования покерных ботов. По математической сложности покер может соперничать с шахматами или даже превосходить их (в зависимости от варианта), кроме того, в покере присутствуют случайность и скрытая информация, благодаря чему он больше соответствует «реальному миру», воздействовать на который так сильно стремятся исследователи ИИ. Ученых, входящих в группу исследования покерных ботов, интересует не покорение самой игры, которая рассматривается как «испытательный полигон для добротных научных изысканий». Но попутно со своей научной работой они в корне изменили, а может, даже разрушили целые области покерного мира. Профессиональные покеристы, которых в Питтсбурге обыграл Libratus, опасались, что ИИ уничтожит их игру. И не напрасно. Боулинг объяснил, какую угрозу представляет для покера искусственный интеллект.

«Покер – это финансовая пирамида, – сказал он. – Онлайновый покер – большая финансовая пирамида. Люди, находящиеся в ее основании, являются источником денег для тех, кто выигрывает и переходит на следующий уровень». Переходя к конкретике, он продолжал: «Размеры пирамиды определяют уровень, до которого могут подниматься ставки. Когда есть большой диапазон уровней мастерства, вы получаете игроков уровня $1–2, которые финансируют уровень $5–10, обеспечивающий финансирование уровня $10–20 и так далее, вплоть до уровня $1000–2000».

Разнообразие уровней мастерства приводит к процветающей покерной экономике. Но компьютеры, как и в случае нардов, демократизируют мастерство. Они совершенствуют коллективный опыт в области ведения игры и ускоряют его распространение. Все больше покеристов начинают играть лучше, причем совершенствуются они гораздо быстрее, чем раньше, когда для повышения мастерства нужно было ехать в Лас-Вегас и разыгрывать уйму партий. В такой игре, как шахматы, это нормально – качество на самых высоких уровнях повышается, и игра людей становится более здоровой, более соревновательной и более интересной. Но в игре вроде покера наличие большого пула игроков с одинаково высоким уровнем мастерства может привести к экономическому коллапсу.

«Когда диапазон уровней мастерства сжимается, пирамида не сжимается снизу вверх, – пояснял Боулинг. – Это не означает, что уровень $1–2 исчезает и все начинают играть по $100–200 и так далее до $1000–2000. Все происходит совсем не так».

Глядя на количество покерных партий, сыгранных онлайн за последнюю пару десятилетий, я задался вопросом, не объясняется ли нанесенный урон появлением ботов – программ, выпущенных на свободу неуправляемыми учеными или корыстными программистами и уничтоживших экосистему подобно инвазивным видам.

«Полагаю, отчасти это так, – сказал Боулинг. – Но я думаю, что произошло нечто более серьезное: люди начали использовать боты, чтобы понять, как нужно играть. Ко мне постоянно обращаются профессиональные покеристы с просьбами помочь им. По-моему, из каждого десятка лучших игроков в мире один точно платит покерному программисту за то, чтобы он что-нибудь для него сделал».

Помимо штудирования его научных работ, профессиональные игроки начали предпринимать попытки воспользоваться талантом Боулинга. «Профессионалы пронюхали, чем мы занимаемся», – сказал мне Ричард Гибсон, бывший аспирант Боулинга. Диссертация Гибсона называлась «Минимизация потерь в играх и разработка многопользовательских компьютерных программ чемпионского уровня, играющих в покер». Потери – это формализованное математическое понятие, применяемое, когда нужно принимать решения в условиях неопределенности, разница между оптимальным и фактическим решениями. Минимизация потерь является важной составляющей многих современных алгоритмов игры в покер. «Судя по всему, для них это представляло большую ценность. Они платили мне приличные деньги».

Высокая цена, которую может иметь хорошая покерная программа, является свидетельством того, что игра кардинально изменилась. Компьютерные программы стали практическим воплощением теории игр, разработанной Джоном Нэшом. Если в нашем примере с камнем-ножницами-бумагой вы делаете каждый ход рандомно, с вероятностью 1/3, противник не может распознать ваш паттерн и победить. Коль скоро вы непредсказуемы, вас невозможно эксплуатировать. В покере этого можно добиться за счет смешанных стратегий и диапазонов рук. Если я повышаю 100-долларовый префлоп в малом блайнде только при паре тузов, – это факт, который можно эксплуатировать. Чтобы этого избежать, я объединяю руки в диапазоны: повышаю $100, допустим, при тузах, королях и дамах. Более того, мне не следует всегда делать одно и то же с одним и тем же диапазоном рук – я должен смешивать стратегии и рандомизировать. Например, в двух третях случаев я повышаю ставку, а в одной трети – поддерживаю. Типовой результат хорошей коммерческой покерной программы – это большая многоцветная таблица, в которой представлены все 169 возможных стартовых рук, а также то, что с ними делать в течение какого-то процента времени. Известно даже, что некоторые покеристы используют секундную стрелку на своих часах в качестве устройства рандомизации.

В наше время игроки в покер называют такой стиль игры GTO (game-theory optimal) – теоретический игровой оптимум. Те, кто его придерживается, могут преспокойно надвигать на глаза капюшон худи и надевать большие наушники, так как, если овладеть этой системой в полной мере, можно напрочь игнорировать других игроков за столом. Их личные особенности и хитрости несущественны. Важно лишь то, что в конце концов они совершат ошибку, а вы выгадаете. Именно поэтому использующие GTO игроки нанимают программистов, которые корректируют все эти диапазоны и проценты с тем, чтобы найти и убрать из игры своих заказчиков все нюансы, которые могут эксплуатироваться.

Летом 2019 года Боулинг предоставил мне доступ к своей компьютерной программе DeepStack, в которой используются такие передовые алгоритмы ИИ, как повторяющийся процесс решения, интуитивный локальный поиск и нечто под названием «разреженные прогностические деревья». Программа была разработана Боулингом совместно с группой исследования покерных ботов и Чешским техническим университетом. Ее создатели утверждают, что это первая компьютерная программа, способная обыграть человека в безлимитном хедз-апе.

Солнечным днем я сел за лэптоп в своей бруклинской квартире, чтобы поиграть с программой DeepStack, имея в своем распоряжении лишь полуторакилограммовый мозг млекопитающего да кофейник с хорошим кофе. Мы с компьютером начали с 20 000 фишек каждый, при этом блайнды (обязательные ставки перед раздачей) стартовали с 50 и 100 фишек и повышались каждые 10 рук. Если бы матч продолжался 100 рук или более, предельные значения ставок составляли бы 1500 и 3000. Когда один из игроков выигрывал все фишки, он регистрировал очко и процесс начинался снова.

В течение нескольких дней DeepStack демонстрировала своеобразный стиль игры. Это был неистово агрессивный первый раунд торговли (префлоп), когда игрок видит только две карты у себя в руке. Она поднимала ставку снова и снова, практически при любой руке, иногда делала огромные олл-ины на ранней стадии и почти никогда не пасовала в малом блайнде. Но после флопа она значительно успокаивалась, точно приняв цифровой ксанакс[39], и вела, с моей точки зрения, пассивную игру. Я делал все возможное для эксплуатации того, что казалось мне тенденциями программы, поскольку так подсказывал мой инстинкт млекопитающего. Однако система разрабатывалась и обучалась с прицелом на исключение эксплуатации, на действия в соответствии с математическими правилами теории игр и базовую геометрии игры. «Главная задача DeepStack – максимально приблизиться к равновесной игре по Нэшу, то есть минимизировать возможность эксплуатации», – написано в научной работе, посвященной программе.

К собственному удивлению, я все же вымучил несколько побед и прекратил матч, когда опередил машину, выиграв 15 партий против ее 14. Как и Каспаров после первой игры с Deep Blue в 1996 году, я долго смотрел в потолок после матча, испытывая облегчение оттого, что обыграл машину.

Это ощущение длилось недолго. Вскоре после окончания нашего матча Боулинг прислал мне электронное письмо с разбором результатов: он проанализировал, какая часть моих успехов объяснялась мастерством, а какая – густым туманом рандомности, окутывающим безлимитный покер. Боулинг писал: «Вы можете рассчитывать на победу в 42 % (с погрешностью 5 %) матчей против DeepStack. Несмотря на выигрыш 15:14, ваша игра (если убрать элемент везенья) показывает, что вы должны были выиграть 12 матчей и проиграть 17». Вот так-то.

Если убрать элемент везенья. Удача или неудача – важнейшая составляющая игры. И хотя в долгосрочной перспективе везенье испаряется, в краткосрочной оно главенствует. Например, во время проведения Мировой серии по покеру (в которой я принимал участие) в районе Риджкреста, калифорнийского городка в пустыне, произошло землетрясение магнитудой 7,1 балла. Его толчки достигли Лас-Вегаса и нарушили ход Главного события. Игроку по имени Энди Франкенбергер сдали две карманные шестерки в малом блайнде перед тем, как в разгар розыгрыша руки его вместе с парой сотен других присутствующих эвакуировали из зала. Вскоре после этого Франкенбергер вернулся и увидел, что его рука сброшена, борд (общие карты) уже туз-шестерка-пятерка, а у его противника, который во время толчков продолжал играть, пара пятерок на закрытых картах.

Во время Второй мировой войны личному составу было выдано около 13 млн карточных колод. У моего дедушки, как и у миллионов других солдат, была колода, и он играл с сослуживцами в покер. Он никогда не рассказывал о том, что пережил в боях, но, вернувшись несколько лет спустя на свою ферму в Айове, частенько играл в пятикарточный дро-покер на речных судах, которые ходили по Миссисипи. Годы спустя он научил играть в покер меня, старшего сына своей младшей дочери. Мне было шесть лет. Деньги для ставок добывались из банки с мелочью, которая обычно стояла на высокой полке. Летними вечерами мы пили рутбир с мороженым. Все выигранные десяти- и двадцатипятицентовики я мог оставлять себе. И я подсел.

Подобно многим амбициозным покеристам моего поколения, я вдохновлялся вышедшим в 1998 году фильмом «Шулера», а также невероятной победой бухгалтера Криса Манимейкера на Мировой серии по покеру 2003 года, который, заплатив вступительный взнос $86, выиграл $2,5 млн. Эти события вызвали бум онлайнового покера – настоящий Большой взрыв, начало которого совпало с первым годом моего обучения в колледже. Благодаря надежному скоростному интернету, предоставляемому этим учебным заведением, я принял участие в тысячах небольших турниров с маленькими ставками на сайте PartyPoker, что сильно вредило изучению Эсхила и линейной алгебры, но приносило достаточно средств на пиво и еду навынос.

Покерный бум спровоцировал не только бесшабашную игру на деньги среди тех, кто слепо полагался на успех, но и серьезные исследования со стороны людей, занимавшихся математикой и финансами. Экономика игры начала обретать очертания – от гуппи до рыб среднего размера и далее, вплоть до китов. Вскоре книга Дэвида Склански «Теория покера» заняла место рядом с «Исследованием о природе и причинах богатства народов» Адама Смита на полках студенческих общежитий, а в Чикагском университете это говорит о многом. Среди определенного контингента слава в покере имела большее значение, чем собеседование в инвестиционном банке или место в элитном юридическом вузе. Ходили слухи, что парень в соседней комнате общежития выиграл $200 000 в онлайне. И что какой-то парень купил Range Rover. И что один парень бросает учебу и уезжает в Вегас. И что еще один играл в Мировой серии по покеру. Я не был ни одним из этих ребят, так как не имел ни финансов, ни необходимых навыков, но мне хотелось стать таким, как они.

Спустя более 10 лет после окончания колледжа я, наконец, приехал в Вегас на Мировую серию по покеру, но не в качестве профессионального игрока, а в качестве репортера. В память моего компьютерного соперника, программы DeepStack, я заявился на соревнование, характеризующееся одним из самых больших стеков на чемпионате, – турнир Monster Stack по безлимитному холдему с бай-ином $1500. Он называется так потому, что игроки начинают турнир с внушительных 50 000 фишек, а это обеспечивает, по крайней мере теоретически, большую отдачу от каждого вложенного в участие доллара. Блайнды, обязательные ставки, необходимые для розыгрыша каждой раздачи, начинаются с небольших значений в 100 фишек и медленно растут – каждый час, шаг за шагом, в течение пяти дней, точно медленно опускающееся, острое как бритва орудие пытки в рассказе Эдгара Аллана По «Колодец и маятник». Это продолжается до тех пор, пока не останется единственный победитель. В соревнование вступили 6035 человек, а призовой фонд достиг $8 147 250 (поскольку 7 % вступительных взносов удерживаются как плата за участие в соревновании, а 3 % идут на оплату услуг дилеров и другого персонала). Победитель должен был стать миллионером.

Когда я свернул за угол, чтобы войти в покерный зал гостиницы Bellagio, где намеревался немного попрактиковаться в игре с низкими ставками вечером накануне старта турнира Monster Stack, на пути у меня оказался Дойл Брансон, автор библии покера «Суперсистема» и двукратный победитель Главного события (в 1976 и 1977 годах). А может, это я оказался у него на пути. «Простите, сэр», – сказал я, когда мы чуть не столкнулись. Он взглянул на меня снизу вверх из-под своей ковбойской шляпы, так как сидел на инвалидном электроскутере, и что-то неразборчиво пробормотал. Представьте, что вы в свободный денек забрели на бейсбольный стадион Fenway Park, когда там идет отработка отбивания, и на ступеньках, ведущих к скамейке запасных, налетели на Теда Уильямса. Но человек-легенда состарился. Время не пощадило того, кто некогда был живым воплощением игры.

В первый день турнира меня вез из гостиницы на состязания таксист по имени Стенли. Он сказал мне, что находится на мели, так как только что оплатил операцию на открытом сердце, которую сделали женщине из его трейлер-парка. «Она меня до богадельни доведет», – говорил он, аккуратно занося нашу поездку в журнал учета. Я рассказал, куда направляюсь, и пообещал, что если выиграю, то найду его и дам денег.

«Вы, покеристы, люди добросердечные, это точно, – ответил Стенли. – Жаль, что у меня нет времени в покер играть».

Я заметил, что не знаю, могу ли представлять покеристов как класс, и добавил, что с ужасом ожидаю поединка с кровожадными профессионалами. Когда я вылез из машины в летнее пекло, Стенли дал мне совет.

«Просто надейся на ривер», – сказал он.

Чтобы попасть на площадку Мировой серии по покеру, нужно пройти через ряд дверей в стиле шоппинг-молла за главным казино гостиницы Rio. Главный вход окружен гигантской парковкой, которая посверкивала в утреннем свете, когда я приехал. Многие игроки, находившиеся внутри здания, надели фуфайки, чтобы не замерзнуть из-за зверского кондиционирования воздуха. Все это происходило еще до пандемии, и деловая активность, сопутствующая Мировой серии, так и кипела. Массаж по $10 за пять минут. Гелевые подушки для сидения по $20. Портативные зарядные устройства для телефонов по $99. Специальные столы для покера. «Лучшие в мире игральные карты». Беспроводные наушники. Фотографии на память, которые делают на фоне зеленого экрана с пачками ненастоящих стодолларовых купюр. Специалисты по покерным налогам. Браслеты, «повышающие качество жизни» в результате выведения вредоносных токсинов. Краткосрочные тарифные планы для международных звонков, предлагаемые иностранным игрокам. Учебные пособия по покеру, количество которых тянет на небольшую библиотеку. Темные очки, якобы «отлично зарекомендовавшие себя в покере». И бесчисленные промоакции, сулящие возможность выиграть место на Главном событии, вступительный взнос которого составляет $10 000.

Вся эта экономическая деятельность распространяется и на игровые залы, выливаясь в ряд коммерческих предприятий с настораживающими гендерными и классовыми обертонами. Отряд массажисток, вооруженных разнообразными маслами, санитайзерами для рук и лосьонами, рыщет вокруг столов, предлагая услуги игрокам (корреляция между количеством оказанных массажных услуг и ставками на турнире прямая и стабильная). Популярное автокафе предлагает доставку прямо к вашему стулу, которую осуществляют исключительно привлекательные женщины. (За бургер $25! Но было очень вкусно.) Батальон официантов принимает заказы на напитки – много кофе и воды с утра и все больше спиртного ближе к концу дня. («Пиво на последнем уровне», употребляемое каждый день турнира во время финального уровня блайндов, является освященной временем традицией Серии.) Казино Лас-Вегаса в общем и Мировая серия по покеру в частности являются денежными местами в нескольких смыслах. Часы Rolex Submariner болтаются чуть ли не на каждом втором запястье, а рулоны свернутых стодолларовых купюр выпирают из брючных карманов. Я видел, как один мужчина достал $50 000 из левого кармана затасканных штанов цвета хаки – пять толстых пачек, перетянутых бумажной банковской лентой, какую я раньше видел только в кино. Кажется, это зрелище никого, кроме меня, не заинтересовало.

Кстати, о деньгах и имидже американских государственных мужей. Говорят, Уоррен Гардинг[40] проиграл в покер фарфоровый сервиз из Белого дома – он играл так часто, что его советников прозвали Покерным кабинетом. «Новый курс» Франклина Рузвельта обязан своим названием покерному сленгу (new deal – новая раздача), то же самое относится и к девизу Гарри Трумэна «Фишка дальше не идёт». Накануне своего выступления с речью о железном занавесе Черчилль играл с Трумэном в карты. Дуайт Эйзенхауэр играл во время службы в армии и выиграл достаточно, чтобы купить обручальное кольцо для будущей первой леди. Ричард Никсон профинансировал свою первую кампанию по выборам в конгресс благодаря успехам в покере. Говорят, что Барак Обама – сильный игрок и будучи сенатором, он устраивал у себя дома игры с низкими ставками, в которых принимали участие представители обеих партий. Однажды, рекламируя свое казино в Атлантик-Сити, Дональд Трамп уподобил свою жизнь «покерному матчу», но когда журналист попытался выяснить подробности, сказал: «У меня никогда не было времени на серьезную игру».

Я зашел в полутемную кассовую комнату и отсчитал 15 Бенов Франклинов, которые тут же утянула за решетку эффективная сотрудница, сидевшая по другую сторону. В обмен на сумму, равную месячной плате за мою квартиру, я получил два белых листочка бумаги. На них было указано мое место на этот день: стол 120 – один из 227 столов в банкетном зале Pavilion и один из 523 столов огромного покерного комплекса, в котором проводилась Мировая серия. Лавируя среди тесно расставленных столов на площадке размером с футбольное поле, я наконец отыскал тот, над которым висела карточка «120». Я протянул свои бумажки дилеру. Тот сверил их с моими водительскими правами и предложил сесть. Передо мной на зеленом сукне лежали 50 000 фишек разного достоинства и броских цветов: черно-белые сотенные, розово-черные пятисотенные, желто-черные тысячные, оранжево-серые пятитысячные и одна красно-желтая двадцатипятитысячная. Они были моим стратегическим и тактическим оружием, а также подтверждением моего дальнейшего участия в турнире. Удивительно, насколько маленьким может выглядеть стек из 50 000 фишек.

Турнир по покеру отличается от покера на наличные, в который вы, возможно, играете за кухонным столом, ставя на кон 20 баксов. Турнирные фишки не имеют денежной стоимости – вы не можете обменять их в кассе. Игра идет до тех пор, пока не кончатся ваши фишки и вы не выйдете из нее или пока не заполучите все фишки в помещении. Анте и блайнды повышаются ежечасно, и это все сильнее заставляет участников играть, а не пасовать в ожидании прихода хороших карт. Что-то выигрывают последние 15 % игроков, оставшиеся в турнире, при этом по мере приближения к ситуации, когда остается всего один игрок, выигрыши растут экспоненциально. В турнире Monster Stack участвовали 6035 человек, поэтому все с 907 места и ниже не могли рассчитывать ни на что, 906 место приносило $2249, а далее суммы начинали расти, и за первое место причиталось $1 008 850. К концу первого дня половина участников должна была выйти из игры.

У меня был стул номер 2, то есть я сидел на втором месте слева от дилера. Другими игрокам за моим столом были (по часовой стрелке): женщина из Техаса, разболтавшая, как ни странно, что прячет пистолет; итальянец, который весь день слушал Radiohead; парень из Орегона с внешностью подростка и коварной улыбкой в футболке с логотипом бурбона Wild Turkey (позднее он натянул поверх нее черный свитер с логотипом компании Glock – изготовителя пистолетов); мужчина со Стейтен-айленда, весь день смеявшийся, по-видимому, над тем, что смотрел на своем телефоне, но также, возможно, и над абсурдностью жизни в целом; калифорниец, который тщательно копировал манеру одеваться Унабомбера[41]; австралиец с твердыми взглядами на законы своей страны, касающиеся налогообложения спиртных напитков; парень, о котором говорили, будто он вундеркинд, в бейсболке Nike и красной тенниске а-ля Тайгер Вудс; молчаливый итальянец, с которым я часто неумышленно встречался глазами, испытывая от этого неловкость; и патлатый бразилец, который не мог произнести по-английски ничего кроме чисел, означавших размер его рейзов, зачастую крупных.

По большому счету, наш стол был ничем не примечателен. В первый день Главного события Мировой серии по покеру игрок из Питтсбурга по имени Кен Стросс пошел ва-банк прямо на первой руке турнира, даже не взглянув на свои карты. Пока другие игроки размышляли над его нестандартным поступком, Стросс спустил штаны, снял кроссовки и швырнул одну из них в дилера. Его выставили. Через несколько недель власти округа Кларк предъявили ему обвинение в «террористических угрозах», которые он высказывал в адрес лас-вегасского казино Venetian. На сайте PocketFives сообщалось, что его выпустили под залог в размере $150 000.

Идти на слишком тесный контакт с кем-то из моих товарищей по столу с тем, чтобы сделать его персонажем какой-нибудь будущей истории или просто познакомиться, было ни к чему – состав группы постоянно обновлялся (да и сам я мог уйти в любой момент). Техасца быстро сменил щеголеватый пожилой европеец в дорогих на вид очках. Австралиец проиграл все фишки, и его стул занял молодой волк из Китая. Я лично вышиб парня, одетого под Тайгера Вудса, парой своих десяток против его туза и семерки после того, как во флопе у него сложилось комбинация из четверки, пятерки и шестерки. (В течение всей недели я не чувствовал себя более паршиво.) Немец, одетый в красное, синее и белое, ненадолго присел, прежде чем все проиграть, после чего его сменил неохиппи из Сан-Луис-Обиспо. Вскоре после этого я разнес стек Унабомбера, когда при флопе образовалась комбинация валет, семерка, четверка: у меня были два других валета, у него – две другие четверки. «Хорошая рука», – сказал он. (Может, Стенли был прав насчет добросердечности картежников.) Не помню, кто занял его место.

Но, несмотря на эфемерность круга участников турнира и на то, что эмпатия, по всей видимости, несовместима с хорошей игрой в покер, я ничего не мог с собой поделать. Например, я не знал о юном орегонском поклоннике компании Glock ничего, кроме его имени. Этого хватило, чтобы после непродолжительного поиска получить о нем кое-какую базовую личную информацию. Оказалось, что ему 21 год, а в казино он играет с 18 лет. Всего он выиграл в очных покерных турнирах $10 864. Жил он в Салеме, а играть его научил отец. Высшего образования у него не было, а работа заключалась в слежении за противотоком в ирригационных системах, а еще он без особого энтузиазма занимался на курсах с целью получения лицензии на операции с недвижимостью. У него был пес по кличке Бастер. Ему нравилась охота и рыбалка. Он снимал и выкладывал на YouTube дурацкие видео по покеру, набиравшие по сотне просмотров. В одном из них он говорит: «Не стану врать вам, ребята, – я немного со странностями».

Привлекательность покера велика. Игровые принадлежности минимальные: все, что есть у игрока, – два кусочка картона. Остальное – это прямое взаимодействие людей как на макро-, так и на микроуровне. В мире спорта и игр нечасто встретишь соревнования, в которых одновременно принимают участие тысячи людей. На Мировой серии по покеру любой из участников может выбить вас из турнира. Каждый из них может удвоить ваш стек и принести вам деньги или отправить вас восвояси. Соответственно, игрок может проявлять интерес к окружающим его представителям рода человеческого, а также к тем, кто сидит за его столом, ведь эти люди являются одновременно компаньонами и врагами. Он, пожалуй, может даже узнать о собаке по кличке Бастер. Старая покерная поговорка, цитируемая в фильме «Шулера», гласит: «Ключ к покеру – играть с людьми, а не с картами». Это позиция старой школы, принцип эксплуатирования.

Но компьютерный покер, неэксплуатируемую игру, не интересуют особенности людей. Чтобы стать неэксплуатируемым, чтобы играть в компьютерную игру GTO, нужно уйти в себя. Стать одиноким. Вопрос о том, кто лучше играет – люди или компьютеры, уже не стоит: понятно, что компьютеры. Актуальный вопрос – что будет, когда каждый игрок станет использовать компьютерное мышление и покер сделается миром единообразных навыков и отчужденности.

Рука против Унабомбера оказалась единственным крупным банком, который я выиграл за 14 часов в первый день, однако в турнирном покере и один крупный банк – это порой много. Когда около полуночи игра официально закончилась, у меня была вдвое большая сумма, чем та, с которой я начинал. Дилеры раздали уцелевшим игрокам специальные прозрачные пластиковые пакеты, в которые мы высыпали свои фишки, а потом указали имена и запечатали защитной клейкой лентой. Утром пакеты будут ожидать нас на новых местах. Мы их вскроем, сложим фишки в стеки перед собой и снова начнем играть.

В тот вечер я отправился в находящийся в 10 минутах езды на северо-запад дом, который сдавался в аренду и был удачно расположен рядом с конторой автодилера Ferrari, кафе быстрого питания Popeyes chicken и церковью Иисуса Христа Святых последних дней. Это было временное жилище (на период Мировой серии), платное общежитие четверки друзей – блестящих покеристов.

В середине 2000-х годов Грант Денисон, Митчелл Таунер и Роберт Брюэр жили вместе в общежитии Колледжа Льюиса и Кларка в Портленде, штат Орегон. Четвертый, Джонатан Леви, присоединился к этой троице позднее, после знакомства с ними в покерных кругах Портленда. Каждый год они в течение семи недель Серии живут вместе, чтобы, по их словам, «повкалывать на турнирах», играя как можно в большем количестве соревнований – от 500-долларового Big Fifty до Главного события с бай-ином $10 000. Они поддерживают друг друга во время Мировой серии не только потому, что дружат, но и в силу согласованного финансового участия в ставках каждого члена группы.

Денисон и Леви зарабатывают на жизнь, рассказывая о покере. В онлайне, где они известны как Poker Guys, эти двое публикуют подкасты и ведут видеоблог, где досконально разбирают стратегические и тактические детали интересных покерных рук с высокими ставками. Их глубоко продуманные выпуски показывают, насколько сложен покер и как трудно играть в него хорошо. В последний раз я видел Таунера, который сейчас уже профессор, в гостиной моей крохотной магистрантской квартиры. Он изучал финансы, я – экономику. Мы сидели на складных стульях за складным столом, потягивая пиво Lone Star, и с увлечением играли в покер со ставкой $20. Много лет спустя, в 2016 году, Таунер выиграл тот самый турнир Мировой серии, в котором в данный момент играл я: он победил почти 7000 других игроков и увез домой $1 млн и золотой браслет.

Недавно Poker Guys проанализировали показанный в телеэфире розыгрыш раздачи с участием Дойла Брансона, на которого я едва не налетел в гостинице Bellagio, и канадского игрока Даниэля Негреану, известного как Покер Кид. Эта игра наглядно продемонстрировала разницу между старой и новой школами покера. Брансон, в своей фирменной ковбойской шляпе и с золотым браслетом, получает при раздаче пару тузов, а Негреану, крашеный блондин с серьгой – семерку и четверку треф. Брансон поднимает ставку после того, как ее поднял еще один игрок, Негреану уравнивает, и перед флопом их остается двое. На флопе выпадает десятка, десятка и семерка – это дает Негреану пару семерок. Первым ходить должен Брансон, в банк размером $15 600 он ставит $18 000. («Это дикость и безумие, особенно, если смотреть с точки зрения 2020 года», – говорит Леви в своем анализе. Он имеет в виду, что ставка чрезмерно велика. Причина «дикости и безумия» состоит в том, что Брансон все еще уверен, что его ставку уравняют в случае более сильной руки, например при наличии в ней десятки, но при этом он может спугнуть более слабую руку, которая увеличила бы банк.) Негреану уравнивает. Теперь в банке $51 600, а на терне выпадает пятерка – от нее никакого проку.

«Думаю, хватит на одну ставку», – цедит Брансон и толкает свой стек к центру стола, идя ва-банк – $86 100. («То, что делает Дойл, с точки зрения теории игр выглядит катастрофой», – говорит Денисон. И опять возникает впечатление, будто Брансона уравняют только руки, которые сильнее, а те, что слабее, быстро убегут. Но так не бывает.)

«Что-то здесь не так, – говорит Негреану в ответ на чудовищную ставку. – По какой-то дурацкой причине мне кажется, что тут ни в коем случае нельзя пасовать». И действительно, Негреану не сбрасывает карты. Он уравнивает, на ривере выпадает дама, тузы Брансона срывают для него банк в размере $223 800.

Poker Guys выбрали этот розыгрыш для разбора потому, что он представляет собой нечто неординарное. Победитель здесь действует вразрез со всем, что гласит нынешняя теория покера, однако этот теоретический faux pas приносит мастеру почти четверть миллиона долларов. Poker Guys попробовали представить логику размышлений Негреану: «Не испугается ли Дойл десятки? Десятка ведь может быть у меня, так? А может десятка быть у Дойла? Разве он не разыграет чек оверпары вроде двух тузов, если она у него есть, или не сделает более мелкую ставку с оверпарой? Значит, у него туз и король, я уравниваю, и Даниэль Негреану снова выигрывает».

Но Дойл Брансон, который 50 лет зарабатывал на жизнь покером, остается оплотом старого стиля игры, основанной на эксплуатации. В приведенном розыгрыше присутствовали два дополнительных фактора. Первый состоял в том, что Брансон незадолго до этого проиграл огромную руку и поэтому другие игроки, сидевшие за столом, могли думать, что он на взводе или злится, – в покере это означает, что человек становится склонным к непродуманным, поспешным решениям. Возможно, Брансон об это знал. Вторым фактором была широко известная репутация Негреану как игрока, часто делающего «богатырские коллы» – то есть уравнивающего крупные ставки, рискуя большим количеством фишек ради того, чтобы поймать других на блефе. Возможно, Брансон знал и это. Хотя его тактика может выглядеть несостоятельной с точки зрения теории игр, он эксплуатировал как ситуацию, так и склонности своего противника. В этом все еще есть какое-то волшебство.

«Этот парень был лидером в игре на протяжении всей своей карьеры, – сказал Денисон, завершая анализ. – Никто не может все время поспевать за теорией, находиться на ее переднем крае – ведь постоянно появляются умники, предлагающие что-то новое и еще лучшее. У Дойла за душой есть кое-что еще. Я не знаю, что это такое. Возможно, понимание противников. Возможно, общее восприятие теллов, которое он и сам не может до конца объяснить. Короче, у Дойла есть что-то почти сверхъестественное, позволяющее ему понимать, какая именно игра сработает».

А в арендуемом друзьями доме в Вегасе, несмотря на то, что покер играет важную роль в их жизни и добывании средств к существованию, несмотря на поразительную красоту его математики и время от времени встречающуюся магию старой школы, все четверо говорили о том, что ощущают жуть, кроющуюся в самой сердцевине покера и особенно в его современном воплощении.

«Как-то паршиво, когда твоя роль – забирать чьи-то деньги, – сказал Таунер. – Ты в буквальном смысле вытаскиваешь деньги из чужого кармана. Причем по определению это игра с отрицательной суммой, а не с нулевой», поскольку казино оттяпывает часть каждого банка в игре на наличные или каждого вступительного взноса на турнире.

«После нескольких лет профессиональной игры в покер я чувствую себя фактически лишенным души, – говорил Леви. – Не то чтобы я считал, будто, играя в покер, делаю мир хуже, но в этой игре есть хищнический элемент».

Разумеется, есть. По определению.

«Это нечто вроде сверхчистой, микрокосмической формы капитализма, – добавил Денисон. – Только налоги фиксированные».

У покерной жути есть внутренние и внешние источники. С одной стороны, вы охотитесь на более слабых игроков. А с другой, такое хищничество сопряжено с упущенными возможностями, ведь вы могли бы заниматься в этом мире чем-то другим. Сочетание этих факторов может быть опасным. «Профессиональные игроки вообще и покеристы в частности, особенно молодые ребята, те, кому по 25 лет и у кого слишком много денег потому, что они хорошо умеют играть – просто отлично умеют, – при всем том страшно несчастливы, – сказал Леви. – Просто страшно». Он припомнил эпизод, произошедший несколько лет назад, когда молодой профессионал, играющий по-крупному, поспорил на миллион долларов со своим товарищем по комнате, что пробежит 113 км за 24 часа. В результате он чуть не умер, но все-таки одолел дистанцию. По мнению Леви, это было сделано из желания хоть что-нибудь почувствовать.

Одним из источников этой жути стала технология. Наработки ученых-компьютерщиков в области покера вышли на общедоступный рынок в виде компьютерных программ, которые называются солверами. Одна из наиболее популярных, PioSOLVER, имеет премиальную версию, которая стоит $1099, а также версию PokerSnowie, распространяемую за $229,95 в год. Дешево, учитывая ставки на Мировой серии по покеру. Игрок может ввести в такую программу данные своей руки: свои карты, позицию за столом, размер своего стека и стека противника и так далее, – и программа выдаст теоретический игровой оптимум розыгрыша. Например, скажет, что игрок должен половину времени идти ва-банк, а половину – уравнивать. Типичный вопрос, который можно услышать в коридорах гостиницы Rio во время Мировой серии: «Ну, а что солвер говорит?» И хотя это почти наверняка повысило объективное качество покера, в который там играют, остаются вопросы о последствиях такого подхода для субкультуры.

«Я не припомню ни одного из ведущих игроков последних лет в возрасте 35 и меньше, кто казался бы за столом любезным человеком», – сказал Денисон. Есть, например, немецкий профессионал Кристоф Фогельзанг, молодой ас, которого другие профессионалы называют наименее эксплуатируемым игроком в покере. Известно, что он носит специальную толстовку-худи, капюшон которой опускает на лицо во время розыгрышей раздач, будто эдакая математическая черепаха. Более того, такой прием в очной игре распространился и среди любителей. Даже в кэш-играх с низкими ставками, в которых я участвовал в Вегасе, всегда были игроки в больших наушниках и темных очках. Кретины, одним словом. Стремясь подражать бездушным профессионалам, эксплуатируя каждое преимущество, такие игроки теряют все человечное, что есть в игре.

Здесь кроется парадокс. Профессиональный покер нуждается в располагающих, человечных участниках, чтобы привлекать новых игроков и, таким образом, пополнять его экосистему. Но сейчас лучшие игроки зачастую являются безликими прислужниками электронных солверов. Так как компьютеры вытесняют всех остальных, профессионалы могут кормиться лишь за счет любопытствующих туристов вроде меня, людей, имеющих «реальную работу», которым нравится играть, хотя они знают свои шансы, и которые должны выделить солидную часть аванса за будущую книгу, чтобы поиграть на Мировой серии по покеру в Вегасе. Возможно, большинство профессиональных покеристов это не слишком беспокоит, и они об этом не задумываются так же, как не обращают внимания на человека, вынимающего $50 000 из кармана поношенных брюк цвета хаки.

Однако покера без денег не бывает. Без них игра не имеет смысла. Покер держится на риске, а у риска должна быть острота. Фишки должны что-то значить за пределами игры. В противном случае вы просто сидите за столом, переворачивая кусочки картона. Соответственно, покер не самодостаточен. Это не творческая игра вроде, скажем, го. Го сама по себе может служить толчком к проявлению изобретательности, ей не требуются внешние расчетные средства. Покер – игра в торговлю. Это средство для достижения цели.

Связанная с этим особенность покера создает еще одну проблему для всех, кто хочет изучать игру на высочайшем уровне. Когда два выдающихся гроссмейстера играют в шахматы, их партия полностью записывается, так что ее могут воспроизводить и анализировать другие шахматисты и будущие поколения. Неслучайно многочисленные сборники партий являются основной частью литературы по шахматам[42]. Но в покере, за исключением отдельных транслируемых по телевидению поединков, нет записей, сопоставимых с шахматными. Один игрок идет ва-банк, другой пасует, карты руки выкидываются в отбой, и раздается новая рука. Какой бы блестящей ни была игра, надежных записей о ней не остается, за исключением информации о количестве наличных денег. Нет литературы, нет интеллектуальных артефактов. Игра продолжается, и каждый розыгрыш исчезает, превращаясь в тасуемую колоду карт.

Во время проведения Мировой серии по покеру специалист в области теории вычислительных систем из Университета Карнеги – Меллона вместе со своим бывшим студентом, который в то время занимался исследованиями искусственного интеллекта в Facebook, – те же двое, что создали бот, обыгравший профессионалов в Питтсбурге, – опубликовали статью в журнале Science. Они создали еще одну, новую систему ИИ, которую на этот раз назвали Pluribus (что на латыни означает «больше») и которая могла обыграть в безлимитный холдем уже не одного игрока, а целый стол ведущих профессионалов.

«Я полагаю, что это последний этап в покере, – сказал мне тогда Ноам Браун, исследователь из Facebook. – Думаю, покер исчерпал свои возможности как испытательный полигон и интересная проблема для ИИ».

Я спросил Туомаса Сандхолма, профессора Университета Карнеги – Меллона, согласен ли он с тем, что боты убьют игру, которую они освоили. «К сожалению, в этом есть доля истины, – ответил он. – Это было бы очень печально. Я полюбил эту игру».

Примерно до половины четвертого утра того дня, когда мне нужно было вернуться в гостиницу Rio для продолжения турнира Серии Monster Stack, я играл в безлимитный холдем со ставками $1–2 в покерном зале казино Caesars Palace. Часы пролетали, как минуты, а я все говорил себе, что эта ночная игра – полезная практика. Несомненно, это был опыт человеческого общения. Я познакомился с мэром деревни Бойл, которая находится в провинции Альберта и в которой проживают 845 человек. Я видел человека, который орал на дилера, употребляя такие выражения, каких я раньше не слыхивал: «Пошел ты на… дважды». Я видел, как три охранника в желтых рубашках удерживали мужчину, который пытался помешать проверить содержимое его рюкзака. Я видел очередь длиной в несколько кварталов, в которой красивые люди стояли ради того, чтобы потратить тысячи долларов на VIP-обслуживание с алкоголем в ночном клубе.

За восемь часов я выиграл $53, не считая бесплатных коктейлей из виски с колой, и был очень доволен. Я брел домой в сияющей неоном вегасской ночи, уворачиваясь от зазывал стриптиз-клубов и любуясь восхитительно-абсурдным видом танцовщиц, вышедших в перерыве покурить прямо в громадных головных уборах из перьев, колышущихся и опасно кренящихся под легким ветерком.

Какие бы беды ни навлекли компьютеры на профессиональную игру, любительский покер по-прежнему доступен и продолжает доставлять удовольствие дилетантам вроде меня. Если нас устраивает выигрыш или проигрыш в размере $53 за раз, то игра по-прежнему в полном нашем распоряжении со всеми ее интеллектуальными задачами, психологической отдачей и надеждами на то, что придут хорошие карты. Награда для нас – не столько деньги, сколько удовольствие. Пожалуй, в положении простого покериста-любителя есть свои преимущества. «В соответствии с одной из моих теорий, касающихся игр, немалую часть интереса и удовольствия составляет самостоятельное решение задач – именно поэтому вы этим и занимаетесь, – сказал мне Тхи Нгуен, философ из Университета Юты и автор книги «Игры: Субъектность как искусство» (Games: Agency as Art). – Если я хочу выиграть, компьютер определяет для меня оптимальную стратегию. Я ее не понимаю, но если буду следовать ей, то выиграю. Мне кажется, это отнимает у нас нечто действительно важное».

На второй день турнира Monster Stack, после трех часов сна и гигантской дозы кофе, я перебазировался с полюбившегося мне к тому моменту места за столом в огромном и утилитарном зале Pavilion в меньший по размеру и более шикарный зал Amazon со специальными столами, зарезервированными для трансляции на кабельном канале ESPN. Поначалу большая часть времени уходила у меня на попытки унять дрожь в руках. После трех часов игры, в течение которых я не выиграл ни единой руки и даже ни единого флопа, мне, наконец, пришли первые годные карты: разномастные туз и король.

Туз-король – значимая и непростая рука в турнирном покере. Есть даже целая книга о том, как ее оптимизировать[43]. Безусловно, это сильная рука, ведь в ней карты высокого номинала, однако она не представляет собой ничего стоящего, даже пару, когда начинается розыгрыш раздачи. Особенно разномастная. Все утро я терял фишки, сбрасывая блайнды и анте, так что у меня осталось около 45 000 из 92 000 моих фишек, и теперь каждый тур раздачи на столе обходился мне в 7500, которые нужно было вносить в качестве обязательных блайндов и анте. Другими словами, я находился в некомфортном, но пока еще не катастрофическом положении и решил, что наконец-то настал мой час действовать. Я сидел в средней позиции, а игрок справа, у которого было значительно больше фишек, чем у меня, – около 200 000 – поднял 3000-й блайнд до 7000. Я сделал ререйз (поднял ставку следом за ним) до 19 000. (В ретроспективе это оказалось большой ошибкой.) Все остальные сбросили карты. Он уравнял. Теперь в банке было 45 500 фишек, а в моем стеке – около 26 000.

Окопную войну часто описывают как бесконечные периоды скуки, перемежающиеся моментами неизбывного ужаса. Это справедливо и в отношении турниров по покеру.

На флопе выпали дама, девятка и четверка, причем две из этих карт – червы. У меня был червовый туз, но больше ничего примечательного. Игрок с большим стеком справа от меня, предсказуемо агрессивный, немедленно сделал ставку, которая должна была заставить меня пойти ва-банк. Это типичная «продолженная ставка», как бы продолжение его агрессивной игры до флопа. И именно поэтому мой ререйз в размере 19 000 был ошибкой – надо было тогда сразу пойти ва-банк и вынудить его принять решение, а не наоборот. Так или иначе, в банке сейчас было 71 500 – почти втрое больше, чем мой стек. Я думал долго – столько же, сколько за те 17 часов, что играл в турнире (возможно, на самом деле лишь 20 секунд, которые показались мне 20 минутами), и мной все сильнее овладевал страх, что кто-нибудь сейчас скажет: «Время!», – в результате чего дилер позовет дежурного администратора и тот начнет обратный отсчет, по окончании которого мои карты будут принудительно сброшены в пас. Еще более страшной, чем покер или деньги, была липкая боязнь конфуза, потери достоинства среди суматохи сомнений. В итоге это оказалось неважным, как и предпринимаемые мной попытки рассуждать с теоретико-игровых позиций. Вскоре после этого я беспомощно наблюдал, как моя правая рука схватила остатки фишек и передвинула их к аккуратной горке в центре стола, пестревшей яркими цветами. Олл-ин, как говорится. Другой игрок, о котором я не знал и до сих пор не знаю решительно ничего, даже имени, быстро перевернул короля и десятку червей, а я медленно раскрыл туза и короля.

Впереди оставались еще две карты. Я испытал облегчение оттого, что «выигрывал» – у меня высшей картой был туз, а у него – король, но это не имело никакого смысла. У него был флеш-дро, то есть до флеша не хватало одной карты. Если выпадет еще одна червонная карта, пять его червей меня раздавят. Однако, если выпадут две червовые карты, мой флеш будет старше. Итак, моему безымянному противнику была нужна всего одна карта червей из следующих двух карт или десятка для образования пары с условием, что мне не придет туз в пару. Позднее я выполнил расчеты – в этой ситуации вероятность того, что я выиграю солидный стек примерно из 100 000 фишек и поплыву навстречу деньгам, составляла 51,5 %, а вероятность проиграть все – 48,5 %. В общем, шансы распределились почти пополам. Следуя завету таксиста Стенли, я надеялся на ривер.

Надо ли говорить, что на ривере выпала одна червовая карта, обеспечив моему противнику флеш и заставив меня побледнеть. Я зажмурился, когда дилер передвинул мои фишки другому игроку, и зажмурился снова, когда тот сложил их в стеки. Теперь передо мной не было ничего, кроме зеленого сукна. Когда игрок выбывает из турнира по покеру, фанфары, как правило, не звучат. И впрямь, никто не проронил ни слова. Я медленно встал и молча пошел прочь. Проходя мимо стоек ограждения, отделявших игровую зону от зрительской, я оглянулся – уже не как игрок, а как наблюдатель на шедевре Сезанна – тот человек со скрещенными на груди руками и тенью улыбки на лице, не слишком сильно интересующийся игрой. Поганый это город для неудачника.

Скрабл

С 26[44] солдатами я завоевал мир.

– ИОГАНН ГУТЕНБЕРГ (ВОЗМОЖНО, ПРИПИСЫВАЕТСЯ ЕМУ)

Североамериканский чемпионат по скраблу 2019 года проводился в гигантском конференц-зале в центре города Рино, штат Невада, претендующего на звание «самого большого из маленьких городов мира». В 9:00 знойного июльского дня более 300 игроков из разных стран спасались от жары под кондиционерами промышленного класса. Они сидели по двое за досками, около 15 000 фишек с буквами (тайлов) ждали их в стянутых шнурками мешочках из ткани. Доски находились на поворотных столах и их можно было вращать. Рядом с досками лежали листы бумаги, чтобы участники вели счет и фиксировали разыгранные фишки. Сбоку стояли часы, которые отмеряли 25-минутные интервалы (именно столько времени дается игрокам в каждой партии на обдумывание ходов).

Согласно одной из гипотез существование Вселенной завершится Большим замерзанием. По мере выгорания звезд Вселенная будет становиться все темнее и холоднее, а ее средняя температура приблизится к абсолютному нулю. Энтропия Вселенной (то есть ее разупорядочение) будет безгранично нарастать до тех пор, пока все, что когда-либо существовало, не исчезнет, превратившись в непостижимо огромное, ледяное, безликое однообразие.

Участники турнира по скраблу в Рино вносили свой вклад в противодействие этой неизбежной, хотя и отдаленной участи. Хорошо сыгранная партия в скрабл превращает беспорядочную кашу из сотен букв, находящихся в мешке, в конкретное, упорядоченное и аккуратное сочетание на доске.

Я придвинул стул к столу 18 и сел напротив специалиста по биостатистике из Пенсильвании, который, как оказалось, занимал 20-е место среди игроков в скрабл на нашем континенте. Ровно в 9:09 по тихоокеанскому времени я вытащил из мешка семь фишек – случайный набор букв из 3 199 724 возможных сочетаний – и разложил их на своей подставке в алфавитном порядке.

E, I, L, O, S, T, V.

Затем я сделал глубокий вдох и погрузился в поиски кроющегося в них порядка.

Весной 1998 года, через год после того, как созданный компанией IBM суперкомпьютер Deep Blue победил чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова, стендапер и безработный недоучившийся студент колледжа поднялись на верхний этаж здания газеты New York Times, чтобы принять участие в семичасовой серии партий в скрабл против компьютерной программы Maven. Матч проводился по случаю официального пятидесятилетнего юбилея этой игры. (Если говорить точнее, игра уходит корнями во времена Великой депрессии, когда она называлась Lexiko. Ее изобрел один неудачливый архитектор.) Комик Мэтт Грэм и недоучка Джоэл Шерман были друзьями-соперниками и лучшими игроками в скрабл во всей стране (среди людей), причем последний являлся чемпионом мира и победителем двух чемпионатов страны. Программу Maven, которая в тот момент работала на лэптопе Toshiba, разработал Брайан Шеппард, программист, который начал заниматься скраблом в начале 1980-х, когда был стажером в IBM.

Несмотря на недавний провал человечества в шахматах, игроки в скрабл были настроены оптимистично. «У нас есть небольшое преимущество», – сказал Грэм в интервью газете Times. Однако Maven победила со счетом 6:3. Она лихо превращала хаос находившихся в мешке фишек в такие разнообразные существительные, как TIRAMISU, десертное блюдо с кофейным вкусом, и GROSZY, польские монеты[45].

«Если бы у нас с программой были равноценные фишки, думаю, первенство было бы за нами», – сказал после окончания соревнований Грэм, приписав поражение людей невезенью.

В конце 1970-х Брайан Шеппард, который тогда учился в элитной Средней школе наук Бронкса в Нью-Йорке, был капитаном математической команды. «Отличное было время», – со смехом сказал он мне. Как часто случается у тех, кто занимается в математических кружках, он проявлял склонность к созданию компьютерных программ. У Шеппарда не было своего компьютера, и, подобно великому Алану Тьюрингу, когда тот работал над шахматной программой несколько десятилетий назад, Шеппард писал код на бумаге карандашом.

«Сколько себя помню, программирование игр всегда было частью моей жизни, – рассказывал мне Шеппард. – Первая программа, написанная мною, предназначалась для игры в блэкджек. Я скопировал ее из книги “Обыграй дилера”. У меня получилось множество страниц, на которых повторялся условный оператор if-then-else[46]. Даже в 15 лет я понимал, что это неправильный подход».

Шеппард продолжал совершенствовать свои навыки программирования и благодаря своим математическим способностям попал сначала в Гарвард, а потом в Исследовательский центр IBM на летнюю стажировку. Когда он прибыл в IBM, его научный руководитель заболел. Проходили дни, потом недели, а тот все не выходил на работу. Шеппард, как и полагалось в жесткой управленческой вертикали IBM, обратился к начальнику своего научного руководителя с вопросом, что ему делать. «Идите в библиотеку и читайте», – ответил начальник, заверив при этом Шеппарда, что научный руководитель в конце концов вернется. Это импровизированное указание оказало большое влияние на скрабл.

В библиотеке Шеппарду попалось описание одной из первых программ для игры в скрабл. Тогда таких программ было немного, одну из них разработали два специалиста по вычислительным системам из Индианского университета и опубликовали ее описание в 1979 году. Она работала на мейнфрейме производства компании Digital Equipment Corporation и играла неплохо, несмотря на ограниченный лексикон (в то время перечней оцифрованных слов еще не существовало). В приложении к статье с описанием программы сообщалось, что человек «сыграл несколько быстрых туров с программой и всякий раз набирал меньше очков, чем она».

Шеппард сразу же увидел возможности для улучшений. «Скрабл как таковой меня не особо интересовал, – сказал он. – Для меня темп этой игры всегда был низковат». Но с точки зрения программирования это была задача, за которую он мог взяться. «Мне не требовался суперкомпьютер. Я мог решить ее при наличии оперативной памяти в несколько мегабайт. В итоге тем летом я написал программу, поскольку мой научный руководитель так и не объявился. Она была на языке PL/I (одном из первых языков программирования IBM), работала на мейнфрейме IBM и играла лучше, чем все другие, описанные в литературе. А потом лето кончилось, и я вернулся в колледж».

В своем рассказе Шеппард преуменьшил объем затраченного труда. В реальности он целых две недели вручную вводил в компьютер слова из бумажного словаря для скрабла. Еще две недели ушли на проверку правильности слов. И еще две недели он «по-настоящему их проверял». А потом три недели у него ушли на ввод некоторых девятибуквенных слов из девятого издания «Университетского словаря Merriam-Webster», так как в словаре для скрабла не было слов, содержавших больше восьми букв[47]. Шеппард дал своей дозревающей программе название Maven (на идише это слово означает «эксперт»), которое нашел в словаре для скрабла. Он решил, что это судьба.

Поначалу Maven «была рядовой программой и не делала ничего особенного», – рассказывал Шеппард. Но она преподала ему бесценные уроки. Начать хотя бы с того, что наиболее важной составляющей мастерства в скрабле является знание слов. Словарь для скрабла – это не столько справочник, содержащий определения, этимологию и словоупотребление, сколько очень-очень длинный свод правил. Каждое слово является правилом: наличие в словаре указывает на его пригодность, а отсутствие – на непригодность. Чтобы играть в эту игру, нужно сначала выучить десятки тысяч правил. Это резко контрастирует с изящной простотой го. В сущности, главный поединок в скрабле идет не между игроками, а между игроком и самими правилами. «В моей программе было больше слов [чем в ранее созданных программах], поэтому она играла лучше, – пояснял Шеппард. – Кроме того, я мог воздействовать на результат, присваивая бонусы за разные комбинации фишек. Простые вещи вроде придерживания пустых фишек: не разыгрывай свою пустую фишку, пока не наберешь определенное количество очков». Интуитивное стремление Шеппарда запасать ценные фишки стало главным вкладом программы Maven в игру.

Большинство неискушенных игроков в скрабл довольно быстро понимают, что, хотя можно разыграть, допустим, слово CAT за пять очков, а CATS – за шесть, гораздо лучше будет получить пять очков за CAT и придержать S, чтобы позднее разыграть ее с гораздо большими очками. Буквы S – ценные. Умение точно определять, насколько ценной может быть S, имеет ключевое значение в стратегии скрабла. В одном из первых пособий по этой игре – вышедшей в 1986 году книге одного из лучших игроков, Джоэла Вапника, «Как выигрывать в скрабл: стратегия чемпиона» (The Champion’s Strategy for Winning at Scrabble) – представлены некоторые конкретные цифры. Например, фишке S в книге присваивается от шести до восьми очков, а пустой фишке[48] – около 40.

Не использованные после сделанного хода буквы на подставке игрока в скрабле называются остатком. AERST – отличный остаток, потому что эти буквы превосходно сочетаются, образуя распространенные приставки и суффиксы и часто встречаясь в словах. А вот что-нибудь вроде IUUWV – ужасный остаток, потому что эти буквы плохи и вместе, и порознь. Данные партий, сыгранных самой Maven, а также возможности машинного обучения позволили Шеппарду подсчитать стоимость букв и их комбинаций в скрабле точнее, чем когда-либо прежде. «Я искал линейные зависимости, – сказал Шеппард. – Насколько больше очков я получу, если разыграю эту фишку, а не оставлю ее на подставке». Определять стоимость дьявольски сложно. Стоимость первой разыгранной буквы Е отличается от стоимости второй разыгранной буквы Е, не говоря уже о повторяющихся фишках на подставке. «И дело не только в фишках – пояснил он. – Я искал паттерны. Q и U – это паттерн».

Вычисления Шеппарда шли вразрез с житейской мудростью, изложенной в книге Вапника. Шеппард обнаружил, что установленные экспертами стоимости были неверными и внутренне противоречивыми. Вооруженная более точными статистическими стоимостями, программа Maven публично дебютировала в поединке с сильными игроками на турнире, проходившем зимой 1986 года в Уолтеме, штат Массачусетс. Шеппард писал, что так же, как вышеупомянутые комик и недоучка 10 лет спустя, участники турнира «проявляли уважительное, но скептическое отношение к шансам программы. Или выражали сомнения, а то и откровенное пренебрежение». Тем не менее в первой же турнирной игре против игрока из первой десятки, Алана Фрэнка, программа начала с двух бинго на первом этапе и легко победила. Maven финишировала в турнире с восемью победами и двумя поражениями, включая победы над двумя бывшими чемпионами страны. Два ее поражения объяснялись наличием бага в коде и ошибкой оператора.

Работа Шеппарда привлекла внимание Джонатана Шеффера, специалиста по вычислительным системам из Университета провинции Альберта, – того самого Шеффера, который решил шашки. Шеффер убедил Шеппарда написать статью, потом еще одну, более объемную, и наконец, примерно через 15 лет после того, как Шеппард окончил колледж, – докторскую диссертацию, которую тот назвал «На пути к идеальной игре в скрабл».

Сильная игра программы Maven противоречила существовавшей теории скрабла. Лидирующие игроки 1980-х придавали особое значение обороту – идее, состоящей в том, что при прочих равных условиях лучше разыгрывать больше фишек за отдельный ход. Эти игроки заметили (совершенно справедливо), что обычно выигрывал тот игрок, который разыгрывал больше фишек. Но при преобразовании этого наблюдения в теорию причина была перепутана со следствием. Шеппард и Maven обнаружили, что игрок, скорее всего, выигрывал не потому, что разыгрывал больше фишек, а потому, что вытаскивал более ценные фишки и соответственно мог разыграть большее их количество. Maven избегала оборота. Она предпочитала удить – разыгрывать лишь пару фишек, приберегая оставшиеся на подставке ради получения большого количества очков и бинго в дальнейшем.

Сначала чемпионы по скраблу не оценили выкладки Maven по достоинству. «Многие ведущие игроки склонны к упертости, – писал Шеппард, – и одного удачного турнира было недостаточно для того, чтобы перевернуть теории, которые привели их на вершину игры». Однако, по его словам, «Maven играла лучше, чем люди в то время, несмотря на пробелы в ее словаре».

У Шеппарда не было планов в отношении мира соревновательного скрабла. Его интересовало программирование, а на скрабл он смотрел как на материал. «Я даже не собирался получать докторскую степень», – сказал он мне. Но ему бросилась в глаза закономерность компьютерных игр: разработчики-любители часто опережали ученых.

Следующим предвестником революции в скрабле был еще один небольшой частный проект, который в 2006 году реализовали студент Джейсон Кац-Браун и специалист по разработке программного обеспечения Джон О’Лафлин. «Когда я рос, мои родные часто играли в скрабл, а я его всегда терпеть не мог, – рассказал мне Кац-Браун. – Я был младшим и постоянно проигрывал. Радости это не приносило». Но, прочитав книгу журналиста Стефана Фатсиса «Помешанный на словах» (Word Freak), восхитительный рассказ о странной и увлекательной соревновательной субкультуре этой игры, Кац-Браун начал заучивать слова из скрабла. Обычно он приходил в Массачусетский технологический институт со словарем в кармане. Упражнения в игре с программой Шеппарда помогли ему отточить мастерство настолько, что он занял третье место в стране.

Программа Кац-Брауна и О’Лафлина, получившая название Quackle, стала интеллектуальным двигателем современной игры. Инновации, привнесенные этой программой, были двоякими. Во-первых, она просчитывала стоимость не только конкретных фишек на подставке (остатка), но и всех возможных комбинаций фишек (суперостатков). Зачем ограничиваться отдельными буквами или их парами, если можно присвоить стоимость каждой возможной группе букв? К середине 2000-х мощности компьютеров стали достаточными, чтобы осуществлять такие вычисления. Во-вторых, программа Quackle была бесплатной, общедоступной, простой в использовании и совместимой как с Mac, так и с Windows, да еще с открытым исходным кодом (благодаря пожертвованию одного одержимого скраблом профессионального покериста). В субкультуре соревновательного скрабла Quackle обрела известность как своего рода полубожество, создающее анаграммы и выкладывающее слова. Участники турниров консультируются с ней так же, как покеристы с солверами: «Что говорит Quackle?». Благодаря Maven и Quackle средний счет победителей в турнирных партиях по скраблу стабильно рос начиная с 1980-х: с 390 до без малого 420 в настоящее время[49].

Кац-Браун не кичится своим творением. «Разработать достаточно добротную систему искусственного интеллекта для скрабла очень легко. Генерирование ходов предельно простое. Оценка остатка тоже проста – нужно просто дать компьютеру поиграть с самим с собой много раз. Проделав это, вы сможете обыграть любого, за исключением, разве что, Найджела Ричардса».

Найджел Ричардс – несомненно величайший игрок в скрабл, какого когда-либо видел наш мир. Мы мало что знаем об этом отшельнике, который обычно уклоняется от интервью. У него нет телевизора и смартфона, его нет в интернете. Но нам известно, что он новозеландец, проживающий в Малайзии, и что другим его серьезным увлечением является велоспорт. В 1998 году он 14 часов ехал на велосипеде из Данидина в Крайстчерч, чтобы принять участие в своем первом чемпионате страны. Завоевав титул чемпиона, он поехал обратно. Участники турниров по скраблу воспринимают Ричардса как своего рода шамана – стриженного под горшок персонажа с бородой колдуна и загадочной способностью повелевать мешком с буквами, а также доской, на которую он эти буквы выкладывает. Он не только помнит словарь наизусть, но и может, если задать ему слово, назвать вам номер страницы, на которой оно находится. Ричардс победил в четырех мировых чемпионатах (он единственный, кому удалось стать чемпионом мира больше одного раза) и пяти чемпионатах США, а его средний счет (за всю жизнь) составляет 448 очков на игру.

После поединка двух сильных игроков доска для скрабла выглядит для непосвященного так, будто игра шла на марсианском языке. Вот пример, чтобы вы могли себе это представить: в одной игре, случайным образом выбранной из тех, что были сыграны на недавно прошедшем национальном чемпионате, Ричардс выложил следующие слова: ZIBET (азиатская виверра), WADI (сухое русло реки), PAIK (бить или наносить удары), INIA (части черепа), CALX (минеральный остаток) и SERED (обожженный). И это была совершенно рядовая игра. Другие «истории с Найджелом» превратились в легенды. Например, однажды на подставке у Найджела оказались фишки? CDHLNR, а на игровом поле – две разрозненные буквы O и одна E («?» означает пустую фишку). Он мог составить восьмибуквенное бинго CHILDREN (дети). Вместо этого он использовал три разрозненные фишки, получив в результате 10-буквенное бинго CHLORODYNE (хлородин). Однажды он выложил SAPROZOIC (сапрозойный) через слово ZO и DECAGONAL (десятиугольный) через слова GO и AL. В 2015 году после штудирования словаря на протяжении девяти недель он стал победителем чемпионата мира по скраблу на французском языке. При этом он не говорит по-французски.

Достижения Ричардса, как и достижения Мариона Тинсли на шашечной доске, поразительны, но непостижимы. Их мастерство, как и мастерство некоторых машин, кажется сверхъестественным. Мы не знаем, как они это делают. Разумеется, выполнение громадной работы было для обоих игроков обязательным условием: сотни книг по шашкам или сотни тысяч слов. «По-моему, никакого секрета нет, – сказал однажды Ричардс. – Просто нужно выучить слова». Тинсли дополнял напряженную работу верой и полагал, что идеи, касающиеся шашек, приходят к нему «свыше». Ричардс проявляет абсолютную отрешенность и полностью посвящает себя игре, но только не ее непредсказуемым результатам. Однажды, после того как он стал победителем турнира, его спросили, не хочет ли он сказать несколько слов. «Я не знаю ни одного», – ответил он. В другой раз какой-то игрок сказал Ричардсу, что по его виду невозможно понять, выиграл он или проиграл. «Это потому, что мне все равно», – ответил Ричардс.

Кац-Браун считает, что Ричардс остается единственным игроком, который все еще сильнее машин – аскетичной силой природы в человеческом обличье. Шеппард с ним не согласен, отдавая предпочтение программе Maven: «Я бы с радостью сыграл с Найджелом на любые ставки, какие он сделает». Но такой матч вряд ли возможен – Ричардс не играет с программами.

Мое собственное увлечение скраблом началось жарким летом 2009 года в городе Остин, штат Техас, где я изучал экономику в магистратуре. В детстве я ненавидел скрабл прямо как Кац-Браун, так как эта игра ассоциировалась с нескончаемыми, приносящими мало очков партиями за кухонным столом, в которых я неизменно проигрывал старшим. Но и я провалился в кроличью нору «Помешанного на словах». Стефан Фатсис изобразил фанатов, которые спят в обнимку со словарями, разъезжая по стране с одного увлекательного турнира на другой. Это было нечто вроде «В дороге» Керуака, но про мегаботанов.

Когда начинаешь играть в скрабл, особенно если ты еще ребенок, все упирается в малый словарный запас. Слова – это основа, поэтому ты не только плохо играешь, но и не понимаешь, что собой представляет эта игра. Тебе нужно много времени, чтобы сообразить, как составить слово – любое слово – с помощью фишек, находящихся на подставке, а затем понять, куда фишки поставить, а в результате эти изнурительные усилия приносят какие-нибудь шесть очков. Однако происходит нечто волшебное, когда начинаешь играть в скрабл хотя бы на шаг лучше начинающего: использовать бонусные клетки, составлять перекрывающиеся слова, получать первые бинго. Кроме того, ты учишься оборонительной игре. Когда впервые замечаешь, что противник застрял со своей буквой Q, делаешь ключевой ход, не позволяющий ему выполнить разрешенную выкладку QI для двух слов, и тем самым обеспечиваешь себе победу, – да, это волшебство. Именно эта последовательность развивающихся навыков в конце концов привела к зарождению во мне любви к игре – я осознал, что она представляет собой, понял, что это создание чего-то из ничего. Я почувствовал, что научиться играть и применять обретенные навыки полезно, хотя это «всего лишь игра».

Конечно, такое впечатление оставляет не только скрабл – это древнее и универсальное чувство. «Это связано с более широкой аристотелевской картиной процветающей жизни, – сказала мне Гвен Брэдфорд, философ из Университета Райса, занимавшаяся изучением игр. – Это связано с применением и развитием ключевых человеческих способностей, наших характерных качеств. С одной стороны, есть рациональная деятельность или мышление, но с другой есть также оттачивание навыков. Прилагать усилия, чем-то заниматься – всегда хорошо, потому что именно это и означает быть человеком».

После того как вы преодолеете скучный начальный этап, игра становится захватывающей. Составление и поиск анаграмм – засасывающее интеллектуальное удовольствие. Расстановка в правильной последовательности букв вроде AAABLOPR, DFGGHIOT и EILLMNOU в первый раз кажется реализацией маленькой суперсилы[50]. Если вы освоили базовую технику, игры быстро превращаются в интенсивную «перестрелку» и увлекательные состязания стратегий. Заниматься скраблом – все равно что учить новый язык, то есть раскрывать сокровищницы паттернов, распознаваний и смысла, вот только это ваш родной язык.

Когда освоена базовая стратегия, наступает черед раскрытия ее внутренней красоты. Но для этого нужно учиться. Сначала осваивают «двойки», то есть двухбуквенные, самые короткие слова, которые можно выкладывать в игре. Сейчас их 107. Многие из них уже знакомы: AN, IT, OF, WE. Но есть и незнакомые: AA, AI, XI, XU[51]. Затем переходят к трехбуквенным словам, количество которых составляет 1082. Многие из них тоже всем знакомы: AND, CAT, THE, WHY. Но другие опять-таки нет: AVO, CWM, LAR, ZAX[52]. Потом идут четверки, которых 4218, например AGLU, CORF, HOWK, QOPH[53]. И так далее. В то время как длинные слова красивы и зачастую приносят много очков, короткие являются теми нуклеотидами, на которых держится ДНК скрабла. Эти короткие слова настолько важны и знакомы, а также настолько часто используются хорошими игроками, что стали чем-то вроде монашеских молитв – периодически повторяемыми, прочно усвоенными и произносимыми на подсознательном уровне.

Члены клуба любителей скрабла собирались по понедельникам в обшарпанной задней комнате с сомнительным кондиционированием воздуха, находящейся в Рекреационном центре Остина. Около десятка игроков, придя в клуб, платили по доллару за три игры (из-за этого сбора у меня часто не оставалось двадцатипятицентовых монет на прачечную). Публичная демонстрация этого сугубо личного пристрастия заставляло меня нервничать. На первой игре я взялся за мешочек не с того конца и просыпал фишки на пол, покрытый линолеумом.

Но мне удалось взять себя в руки. В первый вечер в клубе я выложил три бинго: ERODING (разрушение), GEARING (зубчатая передача) и OUTSIZE (размер больше стандартного), причем за последнее слово я получил 123 очка. Я увлекся. Отыскивать в хаосе порядок, превращать кучу букв в изящную паутину слов на игровом поле было магией – это захватывало. Лучшие игроки в скрабл подобны волшебникам, и я хотел стать членом их ордена.

Искусство лучших игроков в скрабл сложно постичь. Для начинающих преградой является прежде всего охват. В ходе одного лингвистического исследования было установлено, что почти 99 % разговорной речи на английском языке состоит всего из 2000 корневых слов. Другие исследователи установили, что словарный запас многих взрослых составляет примерно 36 000 слов. Однако в последнем издании словаря для скрабла, который используется в Северной Америке, содержится 192 111 слов[54], то есть приблизительно на порядок больше, чем в типичном рабочем словаре. Одних семи- и восьмибуквенных слов там 56 875 – эти слова чаще всего выкладывают ради получения бинго и соответствующего ценного бонуса в размере 50 очков.

Определения 391 слова касаются денежных единиц – от албанского лека (LEK) и литовского лита (LITAS) до замбийского нгве (NGWEE); 448 слов означают млекопитающих (например, QUAGGA – квагга), 846 – птиц (WEKA – пастушок-уэка) и 1244 – рыб (FUGU – фугу). В области истории 78 существительных относятся к Древней Греции (например, PHYLE – фила), 94 – к Древнему Риму (AUSPEX – авгур) и 136 – к Средневековью (KERNE – средневековый пехотинец). Еще 190 слов относятся к научным дисциплинам (например, EKISTICS – экистика), 162 – к политике (MUGWUMP – независимый политик) и 272 – к религии (VODUN – другое название вуду).

Лучшие игроки в скрабл знают все эти слова.

Еще больше ситуацию усложняют досадные отклонения от нормы и сложные взаимосвязи слов. Рассмотрим несколько случайно выбранных примеров, начиная с безобидного с виду слова MARKA. Это денежная единица Боснии и Герцеговины; форма множественного числа этого слова может быть образована путем добавления S. Но существует и другая форма множественного числа этого слова – MARAKA, без всякого S. Есть еще слово MARKKA, бывшая денежная единица Финляндии. Формами множественного числа этого слова являются MARKKAA или MARKKAS. Но – осторожно! MARKKAA не пишется с S. Или возьмем TIYN (тиын) – казахскую денежную единицу. Форма множественного числа образуется путем добавления S. Но есть еще слово TYIN (тийин), тоже означающее денежную единицу Казахстана, однако его множественная форма не может быть образована прибавлением S. С ума сойти!

Каждое слово из этих 192 111 может отправить игрока в такие глубины лингвистической кроличьей норы, в какие ему захочется погрузиться сквозь толстые слои определений, истории, культуры, иммиграции, войн, завоеваний, колонизации, апроприации, деривации, неологизмов, спряжений, переводов, произношений и отбора. Как однажды сказал великий игрок Марлон Хилл по поводу усвоения словарных определений слов, использующихся в скрабле, «если вы пока в своем уме, то это потихоньку доведет вас до безумия».

Конечно, нужно знать определения, чтобы хорошо играть в скрабл, однако достижение успеха в соревновательном скрабле не имеет никакого отношения к повседневному рабочему словарному запасу игрока. Лучшие игроки, как правило, не поэты и не профессора английского языка – скорее, это программисты, математики, музыканты и люди с другими техническими наклонностями. Это люди, легко запоминающие кодированную информацию и быстро придающие ей упорядоченный смысл. Многие из лучших игроков в англоязычный скрабл родом из Таиланда и почти не владеют английским языком. Вспомните также, что лучший игрок в англоязычный скрабл победил на франкоязычном чемпионате, не зная французского.

Большинство игроков учатся с помощью какой-нибудь компьютерной программы, среди которых наиболее популярна Zyzzyva («Последнее слово в изучении слов»). На высвечивающихся цифровых карточках появляются буквы в алфавитном порядке, то есть в виде альфаграммы. В ходе игры обучающийся делает то же самое с буквами на подставке. Например, программа может вывести на дисплей сочетание AAEFLMOT. После этого задача игрока – попытаться мысленно переставить эти буквы так, чтобы получилось слово MEATLOAF (мясной рулет). Если на экране появилась комбинация AAGKNOOR, нужно попытаться составить слово KANGAROO (кенгуру). AEIKRSTW превращается в WATERSKI (водные лыжи), ADELOPT – в TADPOLE (головастик), DGMOPRU – в GUMDROP (мармелад), ABINORW – в RAINBOW (радуга) и так далее. Проделайте это пару сотен тысяч раз – и вы на пути к тому, чтобы стать сильным турнирным игроком в скрабл.

В 2007 году игрок по имени Сизар дель Солар создал веб-сайт Aerolith, представляющий собой как инструмент обучения, так и площадку для ежедневных онлайновых соревнований. Игрок заходит на сайт и выбирает опцию word wall (стена слов). На экране появляются 50 альфаграмм – AGMNORU, ILSSTTU, EEEKLNX и так далее, которые он должен «стереть со стены», напечатав полученные из них слова. Темп высокий. Чтобы успешно справиться с задачей, нужно решать каждую альфаграмму примерно за пять секунд[55]. Ведущие игроки могут очищать свои игровые поля гораздо быстрее. На турнирную таблицу выводятся лучшие игроки текущего дня; ее Зал славы – табель о рангах в мире спортивного скрабла. Я провел немало часов на сайте Aerolith. После того, как мозг настроится на анаграммы, вы начинаете замечать их повсюду. Когда я вижу словосочетание New York, мой мозг преобразует его в WONKERY (педантизм). Hamptons (Хэмптонс) превращается в PHANTOMS (фантомы). А дорожный указатель right lane (правая полоса) конвертируется в EARTHLING (землянина).

Если оставить в стороне предупреждения Марлона Хилла по поводу потери рассудка, даже беглое ознакомление со словарными определениями примерно 200 000 слов – познавательный и демократизирующий опыт. Пожалуй, нет почти ни одной вещи или концепции во вселенной, которые ускользнут от вас, если вы прочитаете словарь для скрабла.

Мне нравились неожиданные открытия, связанные с изучением слов, но еще более сильным стимулом для увлечения скраблом было то, что он давал убежище – настоящее спасение – от стрессов магистратуры и реального мира. Изучение скрабла сродни медитации в буддистском смысле и обходится дешевле, чем лечение. Играть на высоком уровне было классно. Я завел в клубе хороших друзей и выиграл пару небольших турниров. Я начал занимать более высокие места в рейтинге, но при этом стал связывать свою самооценку с игрой. Настроение менялось в зависимости от результатов каждого соревнования, которые в значительной мере определялись случаем, учитывая, что буквы вынимаются из мешочка наугад и иногда вам выпадает AERST, а в другой раз – IUUWV[56]. Мне недоставало отрешенности Найджела Ричардса и веры Мариона Тинсли. Мой рейтинг остановился на уровне 200-го места в стране. Обучение сделалась безрадостной рутиной. Меня перестали занимать различия между MARKA и MARAKA. В 2013 году я закончил магистратуру, переехал в другой город и перестал играть. Мое мастерство в скрабле, достигнутое на тот момент, стало предметом байки, какие обычно рассказывают на коктейльных вечеринках. Но в 2019 году я освежил свой список слов, запустил программы Zyzzyva и Quackle и подготовился к тому, чтобы сыграть на чемпионате Северной Америки по скраблу. За несколько недель до даты отъезда в Рино на соревнования я ради тренировки и из желания пообщаться встретился с Сизаром дель Соларом в Chess & Checkers House в нью-йоркском Центральном парке. В хорошую погоду он со своей женой Миной Лэ раз в неделю проводил там небольшие собрания клуба любителей скрабла. Лэ – отоларинголог, она получила образование в Гарварде, а дель Солар, изучавший электротехнику в Калифорнийском технологическом институте, – разработчик архитектуры программных систем. Оба являются сильными турнирными игроками, и оба должны были принять участие в чемпионате страны.

В то время, когда я встречался с ними в парке, дель Солар работал над новым проектом – нейросетевой программой машинного обучения, играющей в скрабл. Он и его коллега, Джесси Дэй, тоже элитный игрок, назвали ее Macondo в честь вымышленного города из книги Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества». Она уже была достаточно быстродействующей для того, чтобы разыгрывать сотни игр сама с собой на обычном лэптопе. Дель Солар сказал, что работает над ней «всегда». Если он добьется цели, Macondo будет величайшим игроком в скрабл среди людей и машин. Дель Солар надеется, что его программа раскроет глубокие и доселе неведомые истины, касающиеся игры, подорвав нынешний статус человека, как это сделала программа Maven с остатками и оборотом.

«Возможно, она покажет нам, как надо играть», – сказал дель Солар.

Пока мы сидели на улице в тот погожий день, окруженные игроками, сражавшимися в скрабл, он пояснял свои цели: «Мы хотим создать нечто, делающее то же, что AlphaGo сделала для го, и притом начать с нуля, с tabula rasa. Если мы сделаем что-то явно превосходящее способности людей, я думаю, это будет потрясающе».

Компьютеры уже изменили игру людей так же, как сделали это с шахматами и покером. В скрабле это привело к разрыву между поколениями. Благодаря им «люди стали играть намного лучше, – говорил дель Солар. – Всякий раз, когда приезжаешь на турнир, видишь, что люди просто знают, как надо играть. Масса молодых ребят выросли на программе Quackle».

У такого мастерства есть и оборотная сторона. По мере того, как игроки, натаскиваемые с помощью безликих компьютеризованных уроков, совершенствуют свою технику, они становятся все более однотипными, приближаясь к некоему диктуемому процессором идеалу и утрачивая индивидуальный стиль. Когда я стал играть в скрабл на высоком уровне, это во многих отношениях убило для меня игру. Я больше не мог играть с родными и друзьями – использование странных слов, которые, по-видимому, стали теперь моей второй натурой, казалось им мошенничеством (и разве можно винить их за это?). Меня вдохновляло наблюдение за тем, как пробиваются к зениту игры великие игроки, каждый из которых выковывает свой особенный стиль в этом восхитительном проявлении человеческой изобретательности. Но чем лучше я играл, тем менее социальной становилась игра. Мне недоставало ощущения игры против такого же начинающего игрока, каким некогда был я, совместного обдумывания партии. Такое противоборство – тоже человеческое достижение.

Итак, я сел за доску напротив Лэ, чтобы сыграть первую почти за четыре года партию в скрабл против человека. Несмотря на мое обещающее бинго, собранное из букв с подставки (EEIRSUZ)[57], она опередила меня почти на 60 очков. Меня охватило знакомое чувство досады, так как скрабл снова начал влиять на мою самооценку. Я пошел прочь через парк, пытаясь наслаждаться солнечной погодой.

«Я всегда плохо справлялся с текстовой частью теста на проверку академических способностей, – сказал однажды великий американский игрок Дэвид Гибсон журналу Sports Illustrated, – но примерно 10 лет назад во мне проснулась какая-то сверхъестественная любовь к словам. Когда происходит такая перемена, с этим ничего нельзя поделать. Это что-то потустороннее».

За три месяца до чемпионата в Рино я сумел выучить чуть меньше 35 000 слов – все двойки, тройки, четверки и пятерки, а также наиболее полезные среди семерок и восьмерок[58]. Несмотря на мое 280-е место в официальном рейтинге лучших игроков Северной Америки, я зарегистрировался в высший дивизион чемпионата, и мне в течение пяти дней предстояло сыграть 31 игру против лучших игроков в скрабл на континенте, что технически (а, может, и реально) делало меня претендентом на соискание высшего титула соревнований. В высший дивизион вошли 54 участника, включая большинство игроков с высшими рейтингами на континенте, а также немногочисленных величайших игроков всех времен.

В конференц-зале зале мне вспомнилась одна деталь из того, что я учил, – конец кроличьей норы, который начался с того, что я узнал значение слова DAGOBA. Так называется буддистская гробница. Слово произошло от санскритского дхатугарбха, что означает «имеющий мощи внутри». Далее я прочитал, что Будда, как говорят, преподал 84 000 мудростей. Это число примерно соответствует количеству слов, содержащих от двух до восьми букв, в словаре скрабла. В «Речениях с Лазурного утеса», почитаемого собрания коанов, составленного почти тысячу лет назад, учитель дает следующее наставление, которое столетия спустя также хорошо пригодилось бы на чемпионате в Рино: «Поднимите весь мир, и он не больше рисового зерна. Бросьте его перед собой. Если вы в неведении и не понимаете, я стану бить в барабан, чтобы все пришли посмотреть». Это именно то, что пытался сделать в конференц-зале Рино целый легион игроков в скрабл, включая меня, когда начался чемпионат. Поднять целый мир из хаоса этих стянутых шнурками мешочков – птиц, млекопитающих, денежных единиц, мясных рулетов и всего прочего – размером всего лишь в несколько фишек для скрабла и бросить его на доску перед собой.

Все то время, что я находился в зале, пристально глядя на хаос моих фишек, в ушах у меня стоял грохот барабана.

Когда я вошел в зал на первую игру, мои глаза не сразу освоились после ослепительно яркого утра в Рино. Я нашел свой стол, проверил, лежит ли в кармане запасная ручка, пожелал своему противнику удачи, допил последний глоток кофе и потряс мешочек с сотней фишек, надеясь, что выпадут удачные. Одну за одной я вытащил семь фишек из бархатного мешочка, который держал выше уровня глаз, как того требуют правила турнира. Мне достались следующие буквы:

E, I, L, O, S, T, V.

Violet (фиалка) – растение из семейства фиалковых (Violaceae), особенно известна фиалка душистая V. Odorata. Согласно словарю Merriam-Webster, у фиалок «очередные листья с прилистником и эффектные цветы, появляющиеся весной; также летом часто появляются клейстогамные[59] цветы». Слово происходит из среднеанглийского языка, куда оно пришло в качестве заимствования из среднефранцузского – от viole и латинского viola, что означало любой из разнообразных весенних цветов. Слово является производным от базового корня vi- «исконно средиземноморского происхождения» и позднелатинского суффикса существительных мужского рода -et. Самое раннее упоминание слова, зафиксированное в «Оксфордском словаре английского языка», встречается в романе XIV века «Артур и Мерлин»: «Mirie it is in time of June, violet & rose flour Woneþ þan in maidens bour»[60].

На все ходы игроку на чемпионате выделяется 25 минут, и на моих часах теперь было 24:32. Мой противник, Скотт Аппель, занимавший 20-е место среди лучших игроков в скрабл на континенте, открыл партию словом MATH (математика), заработав 18 очков. После того как я потратил несколько секунд на поиск анаграмм, VIOLETS (фиалки), пробившись сквозь тысячелетия эволюции и садоводства, а также столетия лингвистической истории, всплыли в моем мозгу и быстро отправились на доску: 80 очков. Позднее Аппель ответил словом ENSNARE (поймать в ловушку), а я отпарировал словом IODINES (йод во мн. ч.) и устоял. Финальный счет: 403:379. Общий счет в серии: 1:0. Настроение: облегчение.

Для людей запоминание слов для скрабла – трудная и изнурительная задача. Она выматывает духовно и умственно. А для машины она элементарно проста, особенно в эпоху оцифрованных словарей. Совсем не сложно загрузить в компьютер словарь для турниров по скраблу, который в настоящее время известен как NASPA Word List, или NWL, издание 2018 года; размер файла составляет всего 1,9 Мб. Нужно сказать, я не слишком силен в программировании, но, погуглив (в наше время в скрабле это разрешенное слово) несколько минут и потратив немного времени на программирование уровня средней школы, я сумел сварганить программу, которая играла несравненно круче меня в мой лучший день. Я испытывал одновременно радость и отчаяние, ведь с помощью нескольких коротких строчек программы компьютер сумел выполнить задачу, над которой я бился тысячи часов.

Допустим, кто-то хочет составить анаграмму из перспективных букв AEGINRST. После многих месяцев усердных занятий поднаторевший игрок сможет быстро преобразовать этот элементарный набор. Я, например, уже через 10–15 секунд увидел семь допустимых слов. Затем я загрузил свою программу и ввел с клавиатуры следующую команду:

getAnagrams(“AEGINRST”)

После того как я нажал Enter, программа выдала ANGRIEST (самый сердитый), ANGSTIER (более тревожный), ASTRINGE (стягивать), GANISTER (ганистер), GANTRIES (сигнальные мостики над железнодорожными путями), GRANITES (граниты), INGRATES (неблагодарные) и RANGIEST (самый пространный). На моем лэптопе весь процесс занял 0,002 секунды, то есть примерно 1/50 часть времени, которое требуется, чтобы моргнуть. Мне же на выполнение этой задачи понадобилось в 50 000 раз больше времени, а вдобавок я совершенно забыл про слово ASTRINGE. Это попросту неравный бой. Для реализации именно этого аспекта игры – запоминания и поиска слов, на отработку которых у людей уходят годы, – лучше всего подходят компьютеры. Но, хотя отыскание слов в хаотичном винегрете фишек и является главным, это не единственный важный навык в скрабле.

Прежде всего, скрабл, как и жизнь, является компромиссом между сегодняшним и завтрашним днем – между расходованием и сбережением. Экономист назвал бы это проблемой динамического программирования. Соответственно, необходимо иметь четкое представление о цене фишек и остатков. Необходимо умело пестовать содержимое своей подставки, чтобы получать побольше очков в будущем, одновременно набирая как можно больше очков в настоящем. Не сомневаюсь, что в реальной жизни я трачу слишком много и откладываю слишком мало. Я не всегда в должной степени добр по отношению к себе будущему – поведенческие экономисты часто отмечают подобное явление. Но за доской для скрабла я становлюсь упорным и расчетливым экономным человеком – homo economicus. Я, осмелюсь сказать, машина. Я скрупулезно выдерживаю баланс между сегодняшними расходами (получением очков за текущий ход) и откладыванием средств на завтра (подготовкой содержимого моей подставки к следующему ходу), поскольку хочу выиграть партию. Сидя за доской, я субъектен, что во многом чуждо мне в запутанном реальном мире, существующем за пределами игры. Я становлюсь дисциплинированным и действую, как автомат. Игры открывают прямой доступ к субъектности, они учат нас реальным вещам.

Еще один навык часто называют «видением доски». Доска для скрабла не слишком велика – 15×15 квадратов, как показано ниже, то есть размером с обычный кроссворд. Но количество возможных на ней ходов огромно, и лишь один среди них – лучший. На подставке семь букв; слова можно выкладывать по вертикали и по горизонтали. То есть при очень приблизительной оценке верхней границы получается 15 × 15 × 7! × 2 = 2 268 000 возможных размещений фишек, которые игроку, быть может, придется оценивать на допустимость и пригодность для разыгрывания. Кроме того, примерно как и в го, вы соревнуетесь с противником за места на доске – клетки, приносящие утроенные очки за слово, строки, подходящие для бинго. Поэтому ясное видение доски, ее потенциала и горячих точек имеет ключевое значение.

Особый навык нужен в конце игры. В начале матча скрабл, как и покер, представляет собой игру с неполной информацией: вы не знаете, какие буквы есть у противника и какие остались в мешке. Но в ходе партии игрокам разрешается фиксировать фишки в протоколе очков. К концу игры мешочек с фишками пустеет, и оставшиеся буквы оказываются на подставках игроков. Если игрок тщательно ведет учет фишек, он точно определяет, что осталось у противника на руках к концу игры. В эндшпиле скрабл становится игрой с полной информацией. Таким образом, он начинает больше напоминать шахматы, так как регулируется логикой «если я сделаю это, то он сделает то», характерной для теории игр. Даже компьютеры на этой стадии испытывают трудности. Ведущие игроки выявили серьезные недостатки в игре программы Quackle в эндшпиле. Они утверждают, что могут использовать их и добиваться хороших результатов. Брайан Шеппард уверяет, что Maven разыгрывает большинство эндшпилей, если не все, идеально. Достижение такого результата далось ее создателю непросто. «Нужно быть ненормальным, чтобы написать такой код», – сказал он мне со смехом.

Скрабл, занимающий, пожалуй, самое важное место среди игр, о которых идет речь в этой книге, следует считать проверкой навыков не какого-то одного типа, а своего рода интеллектуальным семиборьем, включающим испытание разных способностей: памяти, умения составлять анаграммы, вычислительных навыков, пространственного восприятия, навыков долгосрочного стратегического планирования и выстраивания игровой тактики, искусства блефовать и умения гибко адаптироваться к постоянно меняющимся условиям метаигры. «На мой взгляд, любую игру делает интересной здоровая толика удачи в сочетании с ощущением, что у тебя все под контролем, – сказал мне бывший чемпион мира по скраблу и профессиональный покерист Дэвид Элдар. – Не думаю, что уровень мастерства тут особенно важен. Полагаю, людям просто нравится чувствовать, что у них все под контролем. Скрабл превосходно создает впечатление, будто вы контролируете ситуацию». В самом деле, в вашем распоряжении одновременно несколько рычагов и ручек настройки игры. В эстетическом плане игра – что-то вроде города. Это сконструированное пространство, куда вы отправляетесь, чтобы реализовать субъектность, – место, подвластное вам. Иными словами, скрабл немного похож на Нью-Йорк. Он непрогнозируем, увлекателен, неисчерпаем и порой ошеломляет.

Мне требовался наставник. Готовясь к чемпионату в Рино, я консультировался с Кендзи Мацумото. Мацумото, который уже давно входил в десятку лучших игроков страны, опубликовал за свой счет книгу «Постижение игры» (Breaking the Game), с которой я не расставался во время подготовки. Эта книга, где автор обещает познакомить читателя со «стратегическими концепциями, широко используемыми только лучшими игроками», имеет характер псевдонаучной прозы и похожа на самоучитель. Во введении Мацумото пишет: «Хотя человеческое мышление часто бывает блестящим, оно непоследовательно. Успех зависит от умения использовать силу разума и когнитивные способности, помогающие сделать правильный выбор». Мне это понравилось. Я хотел сделать свой выбор правильным.

Мацумото позиционирует себя как технократа-мудреца, специалиста по скраблу, своего рода Нео из фильма «Матрица», понимающего глубинные истины игры. В студенческие годы он изучал теорию игр и привносит этот количественный подход в свою любимую игру. На его сайте говорится: «Мое академическое образование дает мне уникальную возможность проводить экспертный анализ скрабла». Он говорит, что является консультантом 20 лучших игроков и что наиболее перспективные участники национального чемпионата не пробились бы в этот элитный эшелон без его советов. В книге Мацумото рассматриваются «энтропия», «синергия», «волатильность», «пермутация» и «фантомные фишки» – концепции, от большей части которых я далек (как и большинство тех, кто играет в скрабл дома за кухонным столом). Более 15 страниц посвящены подробному анализу плюсов и минусов каждой фишки от A до Z, а также пустых фишек.

На момент нашего разговора Мацумото уже почти четыре года не принимал участия в крупных турнирах. Но, тем не менее, он придерживался жесткого спартанского режима тренировок: разыгрывал серию из сотни игр против программы Quackle и уверял, что в ней у него поровну побед и поражений. Он собирался принять участие в чемпионате в Рино, так как живет в этом городе, в доме, принадлежащем его родителям. Он переехал туда «главным образом ради покера», хотя утверждает, что не любит эту игру.

К сожалению, несмотря на героические и почти никем не поддерживаемые усилия Мацумото, интерпретирование теории скрабла пребывает в зачаточном состоянии. «Уверен, скрабл будет самой непроработанной из всех игр, о которых вы пишете в своей книге, причем с большим отрывом, – сказал он. – Я не знаю ни одной популярной игры, где мы меньше представляли бы, что следует делать, чем в скрабле».

Мацумото сравнивал свою сферу деятельности с недавней эволюцией покерной стратегии. Пару десятков лет назад лучшие игроки в покер «не понимали, чем они занимаются на математическом уровне, и даже не пытались это понять». Но теперь в покере доминируют те, кто силен в математике и компьютерах. То же самое становится актуальным и для скрабла. По словам Мацумото, «доступность и распространенность компьютеров является важнейшим фактором», определяющим стратегическую глубину скрабла в настоящее время.

Мацумото также рассуждает о нашем понимании «эволюции игровых полей», то есть понимании процесса распространения слов от центра доски к ее краям во время игры. «Люди обычно считают скрабл чрезвычайно хаотичной игрой и [исходят из отсутствия] порядка в том, как слова, появившись в центре доски, распространяются вширь. То же самое относится к го – между этими играми есть некоторое сходство, и го тоже считали хаотичной игрой». На взгляд Мацумото, вскоре мы придем к более глубокому пониманию. Точно так же, как геологическая теория может объяснить течение и ветвления рек, теория игр может объяснить течение и ветвления слов. Эти знания можно использовать для того, чтобы побеждать на чемпионатах. Однако несмотря на все теории, ответов на вопросы, судя по всему, пока немного.

Я попросил Мацумото дать мне хотя бы один мудрый стратегический совет – рекомендацию эксперта, которую я смог бы практически применить на соревнованиях в Рино. Есть ли что-то такое, что игрок среднего уровня вроде меня мог применить на доске против лучших мастеров континента?

«Играйте агрессивно, – ответил он. – Очень трудно противостоять агрессии».

«Послушайте, а, может, нам сыграть друг с другом?» – предложил я, так как эта мысль внезапно пришла мне в голову.

«Я не хочу думать о том, с кем играю», – ответил Мацумото.

На начальном этапе турнира я удерживал победный счет (4:3). В восьмой игре моим противником был Майк Френц, входящий в число 25 лучших игроков и легко узнаваемый благодаря его любимой фетровой шляпе. Я открыл игру (как мне казалось, агрессивно) словом FARTED (пукнул), принесшим мне 20 очков, и в тот момент принял это за хорошее предзнаменование. Но вскоре Френц выложил ценное бинго SECTION (секция), которое я парировал своим бинго ALUMINE (глинозем). Однако потом я отстал почти на 50 очков, и мне было крайне необходимо снова выложить бинго. У меня на подставке находилась перспективная комбинация? ENOORS. С таким набором можно составить много семибуквенных бинго – SNOOKER (снукер), ENROOTS (укореняет), ONEROUS (тягостный), – но проблема состояла в том, что на поле оставалось мало мест, где их можно было бы выложить, как видно на рисунке, приведенном ниже. (APNEIC – прилагательное, которое означает «страдающий апноэ» и не принимает окончания S.) Тем не менее я полагал, что возможность выигрышной игры существует.

Мое внимание привлекли три потенциальные позиции для бинго: одна, перекрывающаяся и расположенная вдоль правой стороны вертикального слова ALUMINE; вторая, проходящая по вертикали через E и T, которые находятся в центре и отделены друг от друга пустой клеткой; и третья, проходящая по горизонтали через I и N, тоже разделенные пустой клеткой и находящиеся внизу справа. Времени у меня оставалось мало, я в отчаянии использовал свою пустую фишку в качестве Н и сделал мастерский ход, выложив HONORES в первой позиции и одновременно сформировав слова UH (э-э-э), MO (сокращение от «момент»), IN (в), NO (нет) и ER (ммм), что принесло мне 79 очков и почти несомненную победу. Ура! Была только одна проблема: слова HONORES не существует. Френц его немедленно оспорил. Когда на турнире по скраблу оспаривается слово, игроки встают и идут к специальному лэптопу, который находится неподалеку. Тот, кто оспаривает слово, вводит его с клавиатуры в арбитражную программу, а тот, чье слово оспаривают, нажимает Enter. В данном случае экран замигал красным и отобразил большой знак Х – это означает, что слово не годится. Мы вернулись к доске, с которой я смущенно убрал фишки, и Френц ринулся навстречу победе. После игры мы посмотрели анализ, выполненный программой. Действительно, у меня были две реальные возможности выложить бинго через те самые разделенные клеткой E и T: девятибуквенные слова OESTROGEN (эстроген) и OESTRONES (эстроны). Если бы я отыскал эти упорядоченные сочетания в хаосе, то победил бы. Quackle и Найджел Ричардс уж точно бы с этим справились. А я нет. Финальный счет: 293:380 (ох). Общий счет в серии: 4:4. Настроение: постепенно скисаю.

В начале второго дня, когда выигрыши в сыгранных мною восьми играх сравнялись с проигрышами, мне в пару на девятую игру поставили игрока, занимающего 11 место в списке лучших на континенте: моего бывшего гуру в стратегии скрабла, Кендзи Мацумото. Хотя руки у меня дрожали от переизбытка кофеина и взвинченности, связанной с тем, что я играю с самим Мацумото, я умудрился в самом начале собрать бинго – прозаичное слово LOCATING (поиск), принесшее мне 77 очков, а также добавить к этому обыгрывание пересечений со словом ZAMIA (замия – тропическое растение), получив UM (гм), LI (ли – китайская единица измерения расстояния) и PA (папа) и получить еще 44 очка. Между тем для сидевшего напротив меня Мацумото ситуация на доске не была благоприятной. Слова не эволюционировали в его пользу, и ему не удавалось успешно набирать очки. На подставке у него было несколько семибуквенных слов, но для них просто не находилось места на доске. Он начал проявлять признаки раздражения – главным образом в виде суетливых движений и вздохов. На финальном этапе игры, приближаясь к невероятной победе, я, чтобы избавиться от дубликатных согласных, выложил слово RUTTIER (более колеистый), получив всего семь очков. Мацумото «приостановил» игру, то есть дал понять, что оставляет за собой право оспорить это слово. Он начал что-то бормотать себе под нос и ерзать на стуле. Не могу сказать наверняка, сколько это продолжалось, но уж точно не менее нескольких все более неловких минут. RUTTIER (разрешенное слово) стало воплощением этой обескураживающей партии, выражением невероятности моей победы над одним из лучших игроков мира и вызванного этим обстоятельством раздражения Мацумото, великого теоретика.

Непредсказуемость и стресс, связанные с турниром по скраблу, брали свое. В один из дней турнира в Рино распространился слух о том, что некоего дерматолога из Калифорнии сняли с соревнований и засчитали техническое поражение за то, что он якобы спрятал на коленях ценную фишку[61]. А в разгар другой игры один из фаворитов высшего дивизиона неспортивного вида вскочил и стремительно выбежал в фойе и истошно выкрикнул фальцетом слово fuck.

В итоге Мацумото продолжил игру, так и не оспорив мое слово, смирившись со своим злополучным поражением.

Финальный счет: 366:343. Общий счет в серии: 5:4. Настроение: доволен как кот, сожравший канарейку.

В 17-й игре напротив меня сидел Мэтт Грэм, тот самый комик, который 20 лет назад проиграл программе Maven достопамятный матч по скраблу, проходивший в штаб-квартире газеты New York Times. Рядом с ним на столе стояла пластмассовая коробка с бутылочками, содержавшими D-циклосерин (вещество, которое, если верить интернету, повышает активность мозга и способность к обучению), F-фенибут (еще один стимулятор мозговой активности и предмет многочисленных отчетов, выложенных на вебсайтах, которые посвящены личным впечатлениям от использования лекарств), а также несколько неустановленных субстанций, мерная ложка, монета, наушники, бутылка воды и пестрая плюшевая зверушка, которую Грэм потом повесил на шею. Он выложил бинго CUMBERS (затруднения), DISTOME (двуустка) и GALENAS (галениты) и разгромил меня со счетом 358:505.

Опережая меня в конце игры на 200 очков, Грэм, тем не менее, скрупулезно пересчитывал все разыгрываемые фишки – это, как я понимаю, должно было гарантировать ему получение всех возможных очков, но в реальности выливалось в томительные неприятные паузы, из-за которых я едва не перевернул стол.

Но все же не перевернул. Общий счет в серии: 7:10. Настроение: мрачное.

В 18-й игре я сражался с Кевином Фрейли, занимающим 50 место среди лучших игроков континента. Он открыл игру словом BUM (лодырь). У меня на подставке были фишки? DEIORY. После продолжавшегося пару минут поиска я сумел отыскать единственно возможное бинго[62], а затем быстро выложил еще два: SPANDRIL (антрвольт) и LIMEADE (лаймад и анаграмма от EMAILED). Я видел слова и видел доску. Я применял свою скромную суперсилу.

Пока не растерял ее. В финале я вел с преимуществом почти 50 очков. Я решил выложить слово VISA в верхней левой части доски, чтобы избавиться от неуклюжей буквы V, полагая, что у меня будет еще один ход, позволяющий избавиться и от двух последних фишек E и N. Но такой ход у меня так и не появился. Фрейли выложил INGEST (глотать) через разъединенные промежутком I и G, а также сформировал SPANDRILS (антрвольты), заработав 38 очков и избавившись от всех оставшихся фишек, вследствие чего игра закончилась. Если бы я сам просто добавил букву S к слову SPANDRIL, то победил бы. Однако я не был до конца уверен, что у слова SPANDRIL есть форма множественного числа, и даже вообще в том, что это – существительное. Если это было не так, а я попытался бы приделать к нему S, то наверняка бы проиграл. В любом случае я думал, что и так выиграю. (Антрвольт – это пространство между двумя соседними арками.) В итоге мы сыграли вничью.

Финальный счет: 403:403. Общий счет в серии: 7:10 при одной ничьей. Настроение: на грани уныния.

Через дорогу от места проведения турнира по скраблу находилось казино Silver Legacy Resort. Там был зал для игры в покер, где собирались игроки в скрабл. Вообще-то после завершения каждого турнирного дня большую часть покеристов составляли игроки в скрабл. Я и сам нередко оказывался в их рядах. Один из ведущих игроков, у которого турнир по скраблу с самого начала страшно не заладился, приноровился играть в покер по утрам, вечерам и даже на соревнованиях – в обеденный перерыв. Он выбегал из банкетного зала, торопливо выкуривал сигарету и несся через улицу. Насколько я мог судить, он выиграл в покерном зале не меньше денег, чем выигрывают участники турнира по скраблу.

«Свобода, время, практическая ценность, удача – эти концепции сгущаются вокруг игрока, – пишет журналист Александр Кокбёрн в книге “Пустая страсть: шахматы и пляска смерти” (Idle Passion: Chess and the Dance of Death), пассаж которого цитируется в книге “Помешанный на словах” (Word Freak). – Почему некоторые игроки впадают в зависимость от понравившейся игры? Почему бегун на длинные дистанции изнуряет себя бесконечными километрами, автогонщик рискует жизнью, азартный игрок возвращается, чтобы проиграть еще больше, шахматист тратит так много времени на игру?.. Гуманизм сдобрил пастбища досуга немалой дозой вдохновляющих умозрительных размышлений. Но в области игр есть зоны тьмы, табу, жестоких инстинктов и низменных желаний».

Во время турнира в Рино я вновь открыл это зловещее, низменное желание в своих взаимоотношениях со скраблом. Чем дольше продолжался турнир, тем сильнее результаты моих игр давили на мою самооценку. Компьютер или самородок вроде Найджела Ричардса мирится с математическими реалиями случайности: программа просто строит массу сценариев будущего и оценивает результаты с точки зрения вероятности. Не обладая этим машинным качеством, я рассматривал каждый результат, каждую вынутую вслепую фишку как нечто наполненное особым смыслом, затрагивающее мою личность и в большинстве случаев неблагоприятное. Когда, вытащив обе пустые фишки и все буквы S, меня обыграл занимавший последнее место в дивизионе игрок, я вспомнил, почему много лет назад прекратил играть. Трудно было преодолеть противоречие между чрезвычайным интересом, который я испытывал к игре, и отсутствием успеха. Но почему нужно непременно сочетать эти вещи? Я высоко ценю работы Сезанна, однако мне и в голову не приходит, что я обязан писать, как он.

Тридцать первая игра. Финальная игра, наконец-то. К этому моменту отведенное мне место переместилось в заднюю часть зала, где располагались столы для игроков, результаты которых были средними или плохими, и где я должен был сыграть с человеком по фамилии Бонд. Том Бонд. Я не сделал никаких интересных заметок об этом конкретном состязании, за исключением моего непримечательного проигрышного счета (367:395) и того, что был готов отправиться домой.

Финальный общий счет в серии: 13:17 при одной ничьей. Финальный ранг: 42-е место из 54. Финальное настроение: изнеможение.

И пусть теперь Вселенную настигнет тепловая смерть, и наступит Большое замерзание. Мне плевать.

За 31 игру, сыгранную мною на чемпионате, мои противники и я сложили более сотни бинго – более сотни чудесных, длинных кристаллов, которые мы сумели извлечь из хаоса первичного бульона. Более сотни понятий, действий, описаний и концепций, которые пробрались сквозь историю человечества на наши доски в конференц-зале Рино.

Бинго моих противников в хронологическом порядке: ENSNARE (поймать в ловушку), COAPTED (прилаживали), TIRADES (тирады), DANGLES (болтается), ROMANCES (романы), SOREHEAD (брюзга), VICTIMS (жертвы), FRONDED (похожий на ветку лист), LANATED (шерстистый), AILERON (элерон), FLEABANE (мелколепестник), RECARPET (заново покрывать ковром), SECTION (секция), GESTATES (вынашивает), MISHEAR (ослышаться), SELLING (продажа), REBRACES (неправильное слово, было оспорено), SINCERER (более искренний), SAFROLE (сафрол), OURANGS (орангутаны), ATELIERS (ателье), TIERCES (молитвы третьего часа в часослове), HOWDIES (повитухи), OBTAINER (получатель), CONDORES (чилийская монета), REASONER (резонер), SERIALS (сериалы), IRONISED (обогащенный пищевым железом), SITUATE (располагать), ECOTONE (экотон), CUMBERS (мешает; допустимое слово, которое было оспорено ошибочно), DISTOME (двуустка), GALENAS (галениты), PELOTAS (игра пелота во мн. ч.), STIFLER (удавка), SEIZURE (приступ), ULLAGES (незаполненные объемы резервуаров), LEASHED (взятый на поводок), LITTERS (сорит), NOTICES (замечает), TRAPLINE (силковый путик), LEARNED (усвоенный), ENDITED (выраженный в словах), PSALTER (псалтырь), RAINILY (дождливо), SECRETOR (секретор), EMULATOR (эмулятор), TONGUES (трогает языком), MARTINS (ласточки), SUCKIER (более пакостный; допустимое слово, которое было оспорено ошибочно), MILTIEST (с наибольшим количеством молок), YELLING (кричащий), ERELONG (скоро), ROOTLING (роющий землю рылом), DRONERS (зануды), MAILINGS (рассылки), DEMINER (сапер) и ORCINOLS (орсины).

И мои: VIOLETS (фиалки), IODINES (йод во мн. ч.), TRIGRAM (триграмма), PARADES (парады), SPORTED (резвился), FORMATE (формиат), UNLOOSED (выпущенный на свободу; допустимое слово, которое было оспорено ошибочно), CONTUSE (ушибить), LYSOGEN (лизоген), RATIONS (выдает по нормам), ALUMINE (глинозем), HONORES (недопустимое слово, было оспорено), LOCATING (поиск), WAITRONS (официанты), HANDLER (куратор, рабочий), ENDOSTEA (эндост), BANDORE (бандура), RECUSING (отвод), GUTSIER (более храбрый), THIOUREA (тиомочевина), ARGINATE (недопустимое слово, оспорено не было), DOUSING (погружение), WENNIER (более напоминающее жировик; допустимое слово, которое было оспорено ошибочно), JOYRIDE (езда на автомобиле ради развлечения), SPANDRIL (антрвольт), LIMEADE (лаймад), INTORTED (закрученный внутрь), ARANEIDS (паукообразные), ASTRIDE (верхом), SESTINE (сестина), DIGLOTS (книги с текстом на двух языках), INSULAR (островитянин), TEASELING (ворсование) – целых девять букв! DRATTED (треклятый), HOBNAIL (подбивать гвоздями), MOISTEN (мочить), MOTIONER (тот, кто движется), STANDING (репутация), ACCOSTED (обратился к кому-то первым), EXAMINEE (экзаменуемый), AROINTED (уехал), OUTRIFLE (недопустимое слово, было оспорено), FLUORINE (фтор), BREADTHS (широты), STUDLIER (более привлекательный), CHOIRMEN (хористы – недопустимое слово, оспорено не было – при этом в другом словаре оно является разрешенным), EQUALIZE (уравнивать), QUINELAS (разновидность ставок на бегах), RECAPPED (резюмировал), ROBANDS (реванты) и ANDANTE (анданте).

Когда на пятый и последний день чемпионата над Невадой поднялось солнце, первое и второе места занимали специалист по охране труда из Орегона Карл Джонсон и университетский арфист из Вашингтона Алек Шёхольм. После предписанных игр им полагалось сыграть три финальные партии (побеждает тот, кто выиграет две из них), прежде чем будет определен чемпион. Огромный игровой зал, еще недавно заполненный сотнями исполненных надежды участников в разных дивизионах, теперь опустел: в углу собрались немногочисленные оставшиеся, среди которых были Джонсон и Шёхольм, несколько официальных представителей турнира и я. Остальные участники состязания наблюдали за происходящим на мониторах, установленных в помещении на другой стороне улицы. Видеокамеры были наведены на поворотную акриловую доску люксовой категории, обошедшуюся в $200, а также на лица и подставки игроков. Они вытащили желтые фишки с буквами из фиолетового фетрового мешочка с эмблемой виски Crown Royal. Два аннотатора старательно фиксировали и вводили в лэптоп буквы и ходы каждого игрока для трансляции игры в интернете. Первые две партии были сыграны со счетом 1:1.

В решающей третьей партии – классической демонстрации превосходного знания слов – игроки, точно два тяжеловеса, обменялись пробными выпадами в нескольких первых ходах, причем выложенные слова включали VOTER (избиратель) и WUD (прилагательное, означающее «безумный»). А затем посыпались нокауты-бинго: Шёхольм взял на себя инициативу, выложив RENTIER (рантье). Джонсон отбился с помощью RESOJET (пульсирующий воздушно-реактивный двигатель). Шёхольм отразил удар словом PLAYGOER (театрал). Джонсон ответил существительным SEDITION (подстрекательство к мятежу), после чего для верности добавил XYSTOI (ксисты – крытые галереи, где тренировались древнегреческие атлеты). Но Шёхольм отыгрался – в последний раз – словом MOONSAIL (мунсель – легкий квадратный парус). Он выстоял и победил со счетом 445:412, и новый чемпион был коронован.

«Поздравляю, Алек, – сказал Джонсон несгибаемому Шёхольму. – Ты играл красиво».

«Красота», несомненно, самое точное слово. В своей «Поэтике» Аристотель говорит, что «прекрасное – и живое существо, и всякий предмет, – состоящее из частей, должно… иметь эти части в определенном порядке». На мой взгляд, это очень похоже на турнир по скраблу.

Когда финалисты покинули зал и персонал принялся убирать столы и стулья, а также пылесосить ковер, подготавливая помещение для тех, кто придет туда на следующий день, он, по сути, удалял остатки своего рода ускорителя частиц. В течение пяти дней чемпионата в Рино мозги участников работали на высокой скорости и схлестывались друг с другом, в результате чего появлялись те самые отпечатки истории, культуры, природы, искусства, науки, эволюции, миграции, войн, коммерции и изысканий, которые мы называем словами, организованные красиво и в определенном порядке.

Бридж

Лили довольно долго воздерживалась от игры в бридж, ибо знала, что не может себе этого позволить, и боялась приобрести разорительную привычку. И за примерами далеко ходить не надо.

– ЭДИТ УОРТОН, «В ДОМЕ ВЕСЕЛЬЯ»[63]

Второго мая 2015 года на странице С4 газеты New York Times была опубликовала колонка за подписью Филлипа Алдера. Ничем особо примечательным она не выделялась. Архив Times, например, выдает по поисковому запросу ссылки примерно на 1600 других статей, написанных Алдером. Объем именно этой статьи составлял 682 слова. Она вышла в субботу. Погода в Нью-Йорке стояла теплая, с переменной облачностью. На странице рядом с колонкой был размещен посредственный обзор какого-то внебродвейского шоу. Колонка не привела к каким-либо международным инцидентам, не повлияла на биржевые индексы и не вызвала реакции со стороны представителей органов власти. На следующий день этот номер газеты пополнил мусорные баки, и статью практически забыли.

Вместе с тем, это был предсмертный хрип. Она называлась «Последняя колонка», и с тех пор в уважаемой газете не появилось ни одной заметки, посвященной бриджу.

После выхода колонки более 2000 читателей отправили письма в адрес редактора газеты Маргарет Салливан. Два ньюйоркца отмечали, что были «расстроены, обескуражены и ошеломлены… Эдак скоро исчезнут некрологи, и нам неоткуда будет узнать, живы мы или мертвы». Салливан ответила, что колонка была обременительна для редакторов газеты, поскольку «приходилось разыгрывать партию, чтобы проверить правильность написанного». Хотелось бы увидеть, как в редакции Times аккуратно сдают игральные карты. Но, если отвлечься от этой восхитительной картины, получается, что колонку, посвященную бриджу, прихлопнули из-за необходимости играть в бридж.

Недавно я встретился с Алдером за обедом неподалеку от старого здания Times. День выдался хмурым. Всего через несколько кварталов от нас, на 60-й улице рядом с площадью Коламбус-Серкл, находилась манхэттенская штаб-квартира Американской лиги контрактного бриджа. Алдер, которому сейчас под 70, выглядит именно так, как и должен выглядеть ведущий колонки, посвященной бриджу: лысина, синий блейзер поверх светло-розовой рубашки в полоску, серый шарф от Hermès, кроссовки, британский акцент. Влюбленный в традицию Алдер печатал свои первые колонки на заедающей пишущей машинке, унаследованной им от деда. В молодости, когда перед ним была открыта дорога в лучший британский университет, он вместо Оксфорда и Кембриджа выбрал колледж в Лондоне. Почему? «Все лучшие игроки в бридж находятся в Лондоне», – пояснил он.

«Бридж – это интеллектуальное, трудное и интересное занятие со множеством пластов, – продолжал Алдер. – Это как колоссальных размеров луковица – в большей степени, чем другие игры. В бридже намного меньше случайности по сравнению, например, с покером. Если вы посмотрите на Мировую серию по покеру, то увидите, что тем, кто побеждает, всегда в какой-то мере везет. Бридж – интеллектуальная игра, но при этом более социальная, чем шахматы, и не такая выматывающая. Если вы сделаете ошибку в шахматах, это может стоить вам игры. А вот если вы ошибетесь в какой-то раздаче в бридже, то сможете отыграться в следующей – промах не уничтожает ваши шансы».

Журналисты, ведущие посвященные бриджу колонки в New York Times, образуют небольшое братство. До Алдера эту позицию в течение 40 лет занимал Алан Траскотт: с 1964 по 1994 год он писал ежедневно, а затем, до 2005 года, – три раза в неделю. Траскотт, женатый на Дороти Хейден Траскотт, которая преподавала и играла в бридж на мировом уровне, написал для газеты в общей сложности 12 750 колонок. Алдер называл его «Айзеком Азимовым и П. Г. Вудхаусом бриджа». Еще раньше, с 1959 по 1963 год, колонку вел Альберт Морхед. Он был не менее плодовит. Автор, соавтор и редактор примерно сотни книг, Морхед также был главным редактором «Иллюстрированной энциклопедии знаний» (Illustrated Encyclopedia of Knowledge).

Карточная игра бридж, или, точнее, контрактный бридж, безусловно, является языковой игрой. Бриджисты мастерски создают хитроумные диалекты с целью передачи подразумеваемого смысла и получения конкурентных преимуществ. Чтобы использовать правила игры в полной мере, они обращаются к соответствующим публикациям. Как жанр, колонка, посвященная бриджу, – это попытка учесть невероятно обширный набор запутанных ситуаций. Если обычные журналисты пишут, чтобы помочь публике разобраться в сложном мире, то колумнисты, освещающие бридж, пишут, чтобы растолковать людям игру. Для бриджистов их игра действительно является точным отображением многочисленных аспектов реального мира. В отличие от шахмат, в ней присутствует случайность. В отличие от нардов, в ней есть скрытая информация. И, в отличие от покера, это игра, основанная на командной работе. В бридже, как и в реальном мире, существуют альянсы и разногласия, дедукция и суждения. Для этой игры требуются хорошая память и мудрость, благоразумие и готовность рисковать, а также эмпатия по отношению и к друзьям, и к соперникам.

Для игры в бридж используется обычная колода карт. Это игра со взятками, как и родственные ей пики, червы, пинокль и юкер, но бридж – самое глубокое, полное и серьезное выражение этой формы. Однако богатству этой игры противостоит очень крутая кривая обучения. Полноценное удовольствие от нее дается дорого – путем усвоения многочисленных правил и условностей. После десятиминутного обучения новичок может, по крайней мере на элементарном уровне, играть в шахматы или в покер. С бриджем такое не проходит. Это все равно что предложить ребенку ясельного возраста поиграть в шарады.

«Пристрастие к бриджу трудно объяснить тому, кто его не разделяет, – написал однажды журналист еженедельника New Yorker Дэвид Оуэн, сам любитель бриджа. – Одна из его привлекательных сторон – бесконечно разворачивающаяся сложность: чем больше узнаешь, тем меньше, как кажется, знаешь».

Это бесконечное развертывание породило в обществе огромный интерес к игре, а интерес, в свою очередь, навлек на нее подозрения публики. Одна из первых статей, посвященных бриджу, появилась в Times летом 1907 года, когда президентом был Теодор Рузвельт, а в страну входило 45 штатов. Статья начиналась со зловещего посыла: «Должно быть, есть доля истины в рассказах о деструктивном воздействии карточной игры под названием бридж на финансы и нравственность современного общества». В другой статье, вышедшей осенью того же года, содержалось предостережение об «обескураживающих слухах о недавнем нарушении этических норм бриджа в игре предположительно респектабельных персон». В статье 1930 года цитировался некий психолог, утверждавший, будто игроки в бридж «обычно страдают комплексом неполноценности и находят в игре легкий способ удовлетворить свое стремление к превосходству».

Но если со временем опасения по поводу разлагающего влияния бриджа поутихли, то его неоспоримая привлекательность для определенного типа игроков сохранилась. «Бридж затягивает, и я пристрастился», – сказал Алдер.

Большинство колонок, написанных Алдером, сопровождались иллюстрациями в виде схем карточного стола. По четырем сторонам были напечатаны руки (сдачи), обозначенные словами «Север», «Юг», «Восток» и «Запад» – чудесная идеализация игры, которую обычно представляют следующим образом: игральные карты на сукне стола, покрытого круглыми следами от шейкеров с мартини и сигаретным пеплом. Колонки представляли собой разбор игр на тех или иных реальных мероприятиях – тексты, непонятные для непосвященных: «После не очень разумной заявки Запад начинает с маленькой пики. Восток забирает эту взятку тузом и делает ход бубновым королем, которого разыгрывающий пропускает. Восток понимает, что у него нет захода и кладет трефу под валета болвана». В них также были и полезные выводы: «Заявка Запада с 4–4 в старших мастях в зоне уязвимости не рекомендуется. Тем не менее все могло бы сработать, заяви Восток бубны, а не пики. Впрочем, предложение Запада помогло Мэнли прочесть этот расклад идеально».

За несколько десятилетий в Times и других газетах были опубликованы десятки тысяч аналогичных колонок, каждая из которых проливала маленький луч света на игру. В целом из-под пера колумнистов и, хотя их было очень мало, прочих заслуживающих внимания авторов работ по бриджу вышли статьи, колонки и книги объемом в тысячи страниц. В дополнение к колонке Times существует известная книга Чарльза Горена «Элементы бриджа» (The Elements of Bridge) объемом 420 страниц и его же «Полное руководство Горена по бриджу» (Goren’s Bridge Complete) уже на 561 странице. Есть также классическая работа Альфреда Шейнволда «Как научиться выигрывать в бридж за 5 недель» (5 Weeks to Winning Bridge), в которой 548 страниц, и авторитетный журнал по бриджу The Bridge World, основанный Эли Калбертсоном и издаваемый с 1929 года.

Эти работы дали игре жизнь и провели ее поклонников сквозь вековую историю паники (по поводу угрозы для нравственности), всеобщего увлечения, корысти «позолоченного века» и денег Goldman Sachs. А кроме того, как и в случае всех остальных игр, описанных в этой книге, они стали источником вдохновения для инженеров Массачусетского технологического института и других одержимых гениев, пытавшихся покорить непонятное и затягивающее занятие с помощью машин.

Бридж предельно четко демонстрирует разницу между подходом людей к игре (и к жизни) и подходом, реализуемым компьютерами. Люди научились хорошо играть благодаря теории – с помощью текстов, разъясняющих важные моменты и разбирающих бесчисленные возможности. Люди мыслят, опираясь на случаи из практики и истории. Компьютеры стали хорошо играть благодаря голым вычислениям, то есть в результате высокоскоростного поиска и оценки обширного дерева решений игры. Бридж, единственный среди описанных в этой книге игр, по-прежнему остается сферой, где человеческий подход на данный момент является намного более совершенным.

Однако то обстоятельство, что ни один компьютер еще не освоил мир бриджа, возможно, больше говорит о состоянии игры, а не о талантах людей, которые в нее играют. В то время как приверженцы игры старательно пытаются вербовать сторонников, существует мало стимулов – денежных и прочих – для покорения бриджа с помощью искусственного интеллекта. Бридж, вместе с теми, кто играет в него и пишет о нем, вымирает. «Когда мое поколение отойдет в мир иной, – сказал Алдер, – в течение ближайших 20 лет или около того образуется огромная пустота, и, полагаю, с бриджем в этой стране возникнут большие проблемы. А жаль».

В бридже существует 53 миллиарда миллиардов миллиардов возможных раскладов в одной руке[64]. Это число намного превышает количество звезд во вселенной. Даже такой феноменальной команде, как Морхед, Траскотт и Алдер, выстукивай они на пишущих машинках по колонке в секунду, потребовалось бы время, равное миллиардам сроков существования Вселенной, чтобы описать их все. Более того, существует более тысячи миллиардов миллиардов возможных вариантов торговли, которая может предшествовать розыгрышу. Торговли? Я поясню. Основные правила игры в бридж довольно просты (с акцентом на «довольно»), и я постараюсь лаконично осветить их в двух следующих абзацах. Игра идет в две стадии: торговля и розыгрыш.

Вначале игрок раздает все 52 содержащиеся в стандартной колоде карты двум парам партнеров, по 13 карт на каждого; при этом каждая пара сидит за столом друг напротив друга. В этот момент каждому известен состав только его сдачи, но он очень хочет узнать, что в сдачах у остальных игроков. Затем начиная со сдающего по кругу на столе происходит торговля. Каждый игрок делает заявку – скажем, «одна пики» или «две бубны» – или пасует. Число заявки плюс шесть составляет количество взяток, которые, как обещает заявитель, выиграет его команда. Масть победившей заявки становится козырем, который бьет все остальные масти руки. Каждая заявка должна быть выше предыдущей; масти ранжируются по старшинству в порядке возрастания следующим образом: трефы, бубны, червы, пики и «без козыря» (без козыря – это в буквальном смысле отсутствие козырей и самый строгий тест розыгрыша). Так, «три пики» старше, чем «три червы», которые старше, чем «две без козыря», которые старше, чем «две пики» и так далее. Вместо того, чтобы делать заявку, игрок может также объявлять «контру», повышая количество очков – это в какой-то мере напоминает нарды и покер; такое делают, если считают, что другая команда не сможет выполнить свой контракт. Контру можно еще раз удвоить, объявив «реконтру», однако любая новая заявка отменяет это повышение. Когда три игрока подряд пасуют, последняя заявка становится контрактом (отсюда и название – контрактный бридж). Если, например, Восток сделал последнюю заявку «пять червы», то пара Восток-Запад обязана выиграть 11 из 13 взяток, и червы являются козырем.

После торговли начинается розыгрыш. Один из игроков пары, которая победила в торговле, – любой, кто первым заявил масть контракта, – называется разыгрывающим, а его партнер – болваном. Как только делается первый ход, карты болвана выкладываются на стол лицевой стороной вверх и становятся видны всем. Двое других игроков называются вистующими. Участники делают ходы по кругу, причем начинает тот, кто сидит слева от разыгрывающего. Каждый кладет одну карту – в масть, если она у него есть. Старшая карта в масти выигрывает взятку, если ее не перебивают козырем – в последнем случае взятку выигрывает старший козырь. Игрок, взявший взятку, делает следующий ход. Картами болвана, когда до него доходит очередь, играет разыгрывающий. Если паре, выигравшей торговлю, удается забрать то количество взяток, которое они заявили (или больше), они получают очки. Если нет, очки получают их противники. Таковы основные правила[65], если не касаться некоторых важных нюансов и сложностей.

Заявки при торговле в бридже является центральным элементом игры, более того, ее определяющей особенностью, и служат двум главным целям. С одной стороны, торговля состязательна. Как и в ходе торгов на аукционе Sotheby’s, мое ценовое предложение может остановить вас, а ваше – остановить меня, но при этом мы оба хотим получить выставленный предмет. (Цена в бридже – это очки, которые вы набираете, если выигрываете то количество взяток, которое заявили во время торговли.) С другой стороны, торговля конструктивна. Она создает информационный поток. А из простого набора вышеописанных правил торговли вырос целый лес условных языков, Вавилонская башня игры, известная в бридже как конвенции.

Основная цель торговли в бридже – довести до сведения партнера, какие карты у вас в руке. Разумеется, вы не можете просто открыто ему об этом сказать – это было бы нарушением правил. Поэтому для передачи информации партнеру, сидящему напротив, приходится прибегать к такому приему, как конвенции. В азбуке Морзе отстукивают точки и тире. Во флажковом семафоре сигналят двумя флажками. А в бридже заявляют цифру и масть: «Две трефы». Хотя может показаться, что заявка «две трефы» означает, что у игрока в руке много треф, на самом деле она не обязательно имеет отношение к трефам или к цифре два.

В бриджевых конвенциях числа и масти играют примерно ту же роль, что и нули с единицами в двоичном коде: их сочетания позволяют выражать сложные идеи. Одна из классических конвенций называется Стейман в честь Сэма Стеймана, который написал о ней в журнале The Bridge World в 1945 году. В Стеймане заявка «две трефы» в действительности является вопросом. Так игрок спрашивает партнера, есть ли у того четыре карты так называемых старших мастей – червей или пик. Ответная заявка «две червы» или «две пики» означает «да», ответная заявка «две бубны» означает «нет». Еще одна популярная конвенция, Блэквуд, названная в честь Исли Блэквуда, который придумал ее в 1933 году, помогает партнерам узнать, сколько тузов и королей есть у каждого. Она начинает работать, когда один партнер заявляет «четыре без козыря», тем самым задавая вопрос о тузах. После этого другой партнер отвечает на вопрос фразой «пять трефы», давая понять, что тузов нет или есть все четыре. Он может также заявить «пять бубны», что означает один туз, «пять червы» – два туза и «пять пики» – три туза. После этого первый партнер может задать следующий вопрос – «пять без козыря» означает «сколько у тебя королей?» И следующая заявка второго партнера ответит на этот вопрос тем же кодовым, искусственным языком чисел и мастей. Используя (совершенно законно) ограничения, налагаемые правилами игры, участники могут довольно много узнать о картах, которые были им неведомы в начале торгов.

У этих условных языков есть местные диалекты. Например, существует Римский Блэквуд, Блэквуд ключевой карты, Римский Блэквуд ключевой карты, Редвуд, Майнорвуд и Войдвуд. Они формируют бесчисленные намеки и варианты, а также вопросы, которые можно задавать и на которые можно отвечать. «Энциклопедия бриджа», выпущенная Американской лигой контрактного бриджа, содержит 100 страниц (мелким шрифтом и в два столбца) кратких описаний конвенций и систем. Названия конвенций представляют собой по меньшей мере занятное чтение: от Астро Кьюбид, Берген Друри и Кроухёрст до Сайн офф Вольффа и Двусторонней Вудсона. В книге «Конвенции современного бриджа» (Modern Bridge Conventions), вышедшей в 1981 году, содержатся более подробные описания, которые охватывают лишь небольшую подборку конвенций и занимают все 244 страницы этого справочника.

Тем не менее информация, которую даже лучшие бриджисты могут передать на языках этих конвенций, ограниченна. Существуют всего четыре масти, игра без козыря и семь уровней (от первого до седьмого по числу вожделенных взяток при шести обязательных и при 13 картах в руке), которые вы можете заявить. Кроме того, вы можете пасовать, заявлять контру и реконтру. Все это укладывается в 15 слов, которые вам разрешено произносить во время торговли. Более того, заявки должны все время возрастать, что еще больше ограничивает выразительные возможности языка.

«Первая заявка напоминает разговор на суахили, – сказал мне Алдер. – А в ответ вы говорите на урду».

Более того, эти языки должны быть общеизвестными. Вы с партнером должны раскрыть противникам структуру и тонкости своего диалекта, причем им разрешается задавать вопросы, например: «Что означала эта заявка?». Бридж – это игра общения, а не введения противника в заблуждение. Поэтому «самым серьезным из возможных нарушений» в бридже, согласно его официальным правилам, является обмен информацией с партнером вне установленных правил, то есть за рамками формального и публичного процесса торговли. Недозволенные языки являются смертным грехом в этой игре. Обман и предательство – восьмой и девятый круги дантова ада.

У бриджа нет древней родословной – он появился в викторианскую эпоху. Согласно Оксфордскому словарю английского языка, первое упоминание о нем датируется 1843 годом, когда это слово появилось в мемуарах сэра Джеймса Педжета, английского хирурга, сына пивовара и судовладельца. Другим его наследием является описание «болезни Педжета» – заболевания, характеризующееся деформацией костей. «Мы развивали свои умственные способности в интеллектуальных играх – багатели и бридже», – писал он. В одном из первых упоминаний игры ее называют биричем, или русским вистом. Это описание появилось в небольшой брошюре 1886 года, один экземпляр которой ныне хранится в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета, а ее авторство приписывается некоему Джону Коллинсону. «Как и в коротком висте, играют четверо; снятие карт для партнеров, тасование и сдача такие же, за исключением того, что ни одна карта не открывается как козырь», – говорится в брошюре (выделение курсивом соответствует оригиналу). Далее поясняется, что слово «бирич» первоначально означало «без козыря». Еще один вариант этимологии, восхитительный, хотя почти наверняка недостоверный, связывает происхождение слова бридж (bridge – «мост») с парой партнеров по игре, которые жили по разные стороны Босфора в Турции. Каждый вечер перед началом игры им приходилось решать, кому переходить мост.

Вист, упоминаемый Коллинсоном, старше бриджа на сотни лет; в него до сих пор играют в определенных кругах[66]. По сути вист – это бридж без торговли (козырь определяются простым переворачиванием карты) и без болвана. В 1529 году Хью Латимер, епископ Вустерский, произнес проповедь, в которой порицал аналогичную игру под названием триумф. «И коль скоро вы имеете обыкновение отмечать Рождество за игрой в карты, – сказал он своим прихожанам, – я намереваюсь, с Божьего соизволения, раздать вам Христовы карты, через кои воспримете вы правила Христа». Позднее Латимера сожгли на костре.

История перехода от виста к бриджу не слишком хорошо документирована. Кто-то решил, что торговля позволит сделать выбор козырной масти более интересным, а еще кому-то пришло в голову, что руку болвана нужно переворачивать. Эти идеи стали примечательными стратегическими усовершенствованиями. Во-первых, теперь козырная масть уже не была результатом простой случайности – она стала итогом действий игроков. Во-вторых, благодаря открытию карт в руке болвана возникла плодотворная информационная асимметрия: разыгрывающий знает все 26 карт своей пары, тогда как вистующие должны угадывать половину карт своей. В силу этой асимметрии бридж занял оптимальную позицию между удачей и мастерством и позволяет разыгрывающему совершать, как кажется, настоящие чудеса игры в карты. Правила аукционного бриджа, обогащенные таким образом, были установлены в английских клубах к началу XX века.

Более близкая к нашему времени история бриджа тесно связана с именем Гарольда Стирлинга Вандербильта, яхтсмена, наследника железнодорожного магната и троекратного защитника Кубка Америки на яхтенных гонках. Вандербильт внес заметный вклад в игру, находясь на борту парохода Finland – океанского лайнера, направлявшегося в Гавану, – во время прохождения Панамского канала в 1925 году. Недовольный системой подсчета очков в промежуточной версии игры – аукционном бридже, Вандербильт позаимствовал из французской карточной игры под названием плафон некоторые критерии определения победителей и проигравших.

«Многолетний опыт игры в разновидности виста был, как я полагаю, предпосылкой для приобретения квалификации и знаний, необходимых для развития игры, – писал Вандербильт позднее. – Я назвал ее контрактным бриджем и ввел в нее не только лучшие свойства аукционного бриджа и плафона, но и ряд новых интересных особенностей: премиальные очки за заявленные и реализованные шлемы, зоны уязвимости и десятичную систему подсчета очков, что за счет увеличения ценности взяток и самой игры, а также всех премиальных и штрафных очков, неминуемо должно было повысить популярность контрактного бриджа». (Шлем означает взятие 12 из 13 взяток, или всех 13; зона уязвимости – ситуация, при которой штрафы и вознаграждения, возможные для пары, резко возрастают.) И действительно, модернизированная игра стала хитом. «Он более чем кто-либо заслуживает титула отца контрактного бриджа, – говорилось в некрологе, напечатанном в 1970 году в New York Times, – игры, которая за два десятилетия распространилась настолько, что ею увлеклись 40 млн человек во всем мире».

Этому повальному увлечению способствовал также Эли Калбертсон, уникальный в своем роде пропагандист контрактного бриджа и шоумен первой половины XX века, сыгравший в бридже роль, очень похожую на ту, что сыграл князь Алексей Оболенский в нардах. Калбертсон вел жизнь, которую можно без преувеличения назвать многогранной. Он замышлял революцию в царской России, вылетел из Йельского университета, пробрался зайцем в Мексику, занялся подготовкой еще одной революции, изучал политологию в Сорбонне и без гроша вернулся в США, где играл в бридж в гринич-виллиджских кафе и разрабатывал революционные теории заявок в рамках новой системы подсчета очков, созданной Вандербильтом. В 1929 году он основал журнал The Bridge World. В 1931 году Калбертсон опубликовал два написанных им пособия по игре в бридж, которые стали бестселлерами.

В 1930-е годы игра была настолько популярна, что Калбертсон, дабы доказать превосходство собственной конвенции заявок – своего языка, организовал матч-вызов, который получил известность как Битва века. Поединок, проходивший в течение двух месяцев с конца 1931 по начало 1932 года в гостиницах Hotel Chatham и Waldorf-Astoria в Нью-Йорке, ежедневно освещался на первых страницах газет по всей стране. Ему также уделяли много внимания радиостанции и телеграфные агентства. Как сообщал в Times великий спортивный комментатор Ринг Ларднер, «по мнению скромнейшего мистера Калбертсона, данное мероприятие важнее для мира, чем подписание перемирия 11 ноября 1918 года». Калбертсон победил.

В рекламном фильме, снятом в 1932 году, Калбертсон в элегантном костюме сидит за столом, перебирая колоду карт. Он провозглашает с не поддающимся определению акцентом: «Двадцать лет назад карты называли в Америке билетами дьявола. Сегодня для миллионов людей во всем мире бридж стал любимым времяпрепровождением и развлечением. Церковные сообщества поощряют игру в бридж, так как это интеллектуальная игра, исход которой зависит от мастерства». Бридж, уверяет он, является «мощным противоядием от отравы азартных игр, таких как кости, игры на основе чистой случайности, игра на бирже или любые другие игры, в которых самый умный человек оказывается перед лицом фортуны на одной доске с идиотом».

Спустя почти 100 лет приверженцы игры продолжают прислушиваться к Калбертсону. У Американской лиги контрактного бриджа имеется YouTube-канал с тысячами видеороликов, записанных на официальных турнирах. Эти материалы, продолжительность большинства которых составляет около пяти часов, представляют собой несмонтированные видеозаписи, снятые стационарными камерами с широкоугольными объективами. Камеры установлены под наклоном над карточными столами. Наиболее приметным элементом, разнообразящим отснятый материал, является рисунок ковровых покрытий в гостиничных конференц-залах. Видеоролики, имеющие обезличенные названия вроде «Весна 2019 САЧБ (Североамериканский чемпионат по бриджу) – Лебхар F 1/2 Камера 04», служат, как и записи с камер видеонаблюдения, свидетельством при разбирательствах в случае нарушений или обвинений в мошенничестве. В разделе «Поведение и этика» сайта Американской лиги контрактного бриджа имеется «форма видеопросмотра».

Я просмотрел много этих видеозаписей, точно охранник в тюрьме, стараясь понять тех, кто посвящает себя сложной и умирающей игре. В одной из записей элитный игрок Крис Вилленкен сидит в помещении вроде тех, где обычно подают бесплатный континентальный завтрак. На нем рубашка в мелкую клеточку и очки. Его движения сдержанны, он эффектно заявляет и разыгрывает свои карты и время от времени вытягивает руки или закидывает их за голову. Но за скучной невыразительностью видео скрываются богатые миры, разворачивающиеся на зеленом сукне перед Вилленкеном.

Позднее мы с Вилленкеном встретились за другим столом в куда более шумном помещении, где за бокалом пива у нас зашел разговор об эмпатии. Вилленкен, которому немного за 40, – ничем не примечательный с виду лысеющий человек в очках – считается одним из лучших игроков в Америке. В баре в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене он попытался показать мне, почему, на его взгляд, бридж – великолепная модель жизни.

«Думаю, трудно осознать, насколько велика и многогранна эта игра», – сказал мне Вилленкен. И добавил, что среди всех популярных игр бридж больше всех требует навыков и, подобно скраблу и шахматам, – «способности видеть доску в целом, а также то, как взаимодействуют ее части».

Но не только многогранность сближает бридж с жизнью – помимо прочего, это игра сочувствия и единения. «Карточная игра в бридже столь же сложна, сколь и шахматы, – говорил Вилленкен. – Есть такие позиции, которые вы, наверное, сочли бы волшебством. Но игра включает и многое другое. В ней есть все элементы эмпатии. Чтобы выявить смысл ходов, вам с партнером нужно понять, что вы знаете об известном ему, а также выяснить, что он знает об известном вам». Во многих других играх вопросы обычно сводятся к словам «как» или «какой». Как повлияет на позицию ход вот этой пешкой? Какой шашкой мне пойти? В бридже вопросы часто включают слово «почему». Почему мой партнер сделал эту заявку? Почему мой противник пошел этой картой? Как это часто бывает в жизни, бридж – игра мотивации, основанной на постановке вопросов.

Вилленкен научился играть по книге во время каникул, когда ходил в среднюю школу. Занявшись игрой в летнем доме в горах Поконо, он увлекся ее глубиной. «Это настолько интересная игра, что она не может наскучить», – сказал Вилленкен. Годы спустя, в конце 1990-х, он начал работать опционным дилером в торговом зале Американской фондовой биржи, где трейдеры азартно играли, в поисках оптимальных ходов передавая друг другу сложные бриджевые руки, точно вопросы в опросниках. «Искусство трейдинга за свой счет… и мастерство в бридже имеют общие черты, – пояснял Вилленкен. – Вы должны уметь распознавать паттерны, быстро выполнять небольшие вычисления, обладать общим стратегическим подходом и способностью не отвлекаться от всего этого из-за коротких неблагоприятных изменений конъюнктуры».

Соответствие бриджа этим аспектам реального мира, его бесспорная эффективность в качестве модели реального мира очевидны для тех, кто в него играет. Но это соответствие достигается за счет сложности. Из-за существенных трудностей освоения бридж часто остается за пределами пантеона популярных игр, а его приверженцы зачастую оказываются в оборонительной позиции.

«Когда думают о картах, обычно имеют в виду азартные игры, – сказал Вилленкен. – Но постепенно до людей начинает доходить, что техасский холдем на самом деле не азартная игра – она просто кажется такой». Вилленкен рассматривает бридж почти как юрист. По его словам, бридж «преподносят… как занятие для кучки чудаков, которые любят собираться, чтобы перекинуться в картишки, а в действительности я изучал игру очень глубоко: говорил с партнером, разбирал старые руки, пытался понять склонности людей, обдумывал стратегии, которые никто еще не использовал, размышлял над ролью теории игр в бридже».

В опубликованном в 1841 году рассказе «Убийство на улице Морг» Эдгар Аллан По высказывался примерно так же в отношении виста, предшественника бриджа:

Вист давно известен как прекрасная школа для того, что именуется искусством расчета; известно также, что многие выдающиеся умы питали, казалось бы, необъяснимую слабость к висту, пренебрегая шахматами как пустым занятием. В самом деле, никакая другая игра не требует такой способности к анализу. Лучший в мире шахматист – шахматист, и только, тогда как мастерская игра в вист сопряжена с умением добиваться победы и в тех более важных областях человеческой предприимчивости, в которых ум соревнуется с умом[67].

Я выделил последнюю фразу. По мнению Вилленкена, бридж – настолько полезная учебная среда, что его следует преподавать в школах, как шахматы. «Думаю, если бы родители знали, как полезен бридж с точки зрения образования, реализовать это было бы проще простого, – сказал он. – Дело в том, что простые вычислительные способности и линейность мышления, которые развивают шахматы, составляют сравнительно небольшую часть почти любого дела. А вот лингвистика, эмпатия и умение видеть широкую картину в огромной мере определяют успех в реальном мире».

Многие верят, что успехи в бридже помогают преуспевать в реальном мире. Неслучайно Билл Гейтс и Уоррен Баффетт известны как любители бриджа. Это влияет на логистику спортивной игры. Состоятельные энтузиасты, преуспевающие в реальном мире, по крайней мере финансовом, спонсируют состязания великих игроков в бридж. Таким образом, турнир по бриджу элитного уровня проходит как бы в двух плоскостях: успех в реальном мире способствует успеху в мире бриджа, а это, согласно теории, повышает способность к достижению успеха в реальном мире, то есть образуется цикл обратной связи между деньгами и картами.

Почему именно так? Вилленкен сказал, что мне нужно поговорить с Марти.

Большая и красивая квартира Марти Флейшера находится в Верхнем Ист-Сайде, в фешенебельном квартале рядом с 71-й улицей и Третьей авеню. Консьерж направил меня наверх, и Флейшер, плотно сбитый мужчина лет 60 с густой седой шевелюрой, коротко поздоровался со мной в прихожей и попросил объяснить цель визита. Я ответил, что меня направил к нему Крис Вилленкен. Явно удовлетворенный ответом, он провел меня в рабочий кабинет, где мы уселись в глубокие кожаные кресла. Большой стол, стоявший рядом, был заставлен трофеями, завоеванными в состязаниях по бриджу. Флейшер принялся пересказывать досадный случай, произошедший в местном кафе.

«Меня это задело, – сказал он. – По пути домой я зашел выпить чашку кофе и услышал, как один парень говорит другому: “Я зарабатываю на жизнь уроками бриджа”. Ну, я пристально так посмотрел на него, когда шел к выходу, а он спросил: “Я вас где-то видел, мы знакомы?” Я ответил: “Я Марти Флейшер”. А он сказал: “Что-то не припоминаю вашего имени. Я должен его знать?”».

Флейшер помолчал, фыркнул и продолжил: «Я победитель чемпионата по бриджу. Вы можете представить себе того, кто зарабатывает на жизнь уроками игры в шахматы, но при этом никогда не слыхал о Магнусе Карлсене? Это же просто невозможно, верно?»

Флейшер не только чемпион по бриджу, но и финансовый куратор спортивного бриджа. Экономика спортивного бриджа отличается от экономики большинства других игр. Бридж опирается не на корпоративное или государственное спонсорство (как в шахматах), стартовые взносы большого числа участников (как в скрабле) и стабильные проигрыши более слабых игроков (как в покере), а на частную финансовую поддержку, в том числе со стороны Флейшера. В команде, принимающей участие в соревнованиях по бриджу высшего уровня, обычно шесть человек, объединенных в три пары, которые получают общий счет в серии матчей. Один из членов команды, который и сам прилично или даже очень хорошо играет в бридж, платит остальным за то, чтобы они играли в его команде. Спортивный бридж – это мир высокооплачиваемых профессиональных игроков и богатых спонсоров. И Флейшер считается одним из самых квалифицированных спонсоров в этой игре.

Бывший юрисконсульт, Флейшер сколотил огромное состояние в бизнесе, связанном со страхованием жизни. При этом, начав заниматься этим делом, он, по собственному признанию, почти ничего не знал о страховании. Около 10 лет назад, когда денег у него стало хоть отбавляй, Флейшер сказал жене: «Послушай, мы никогда не сможем потратить все деньги, которые я зарабатываю. Я мог бы, пожалуй, полностью отойти от дел, но как-то не хочется. Мне бы хотелось обзавестись командой игроков в бридж».

«Так что у меня есть команда игроков в бридж», – поведал он мне.

Для таких спонсоров, как он, обладание командой в сфере спортивного бриджа в чем-то похоже на владение яхтой, участвующей в гонках на Кубок Америки. Если основатель компании Oracle, миллиардер Ларри Эллисон выставляет в заливе Сан-Франциско быстроходные катамараны с крыльевым парусом, которые стоят около $100 млн то Марти Флейшер выставляет команду из пяти мастеров бриджа, играющих по всему миру за маленькими, покрытыми зеленым сукном столами и обходящихся ему в несколько сот тысяч долларов за турнир. Что это дает покровителю бриджа? С одной стороны, ощущение превосходства. («Спросите кого угодно, и вам ответят, что сейчас я бесспорно лучший спонсор, – сказал Флейшер. – И не просто лучший, а как минимум на один уровень выше всех остальных».) С другой стороны, позитивные эмоции, азарт и интеллектуальный вызов. А еще, как и выход в море, это отдушина. «Когда бываешь на этих турнирах, кажется, будто на 10 дней попадаешь в секту, – сказал Флейшер. – Я очень внимательно слежу за новостями и всегда участвую в выборах, но когда находишься на соревнованиях по бриджу, то даже если объявят войну, это будет чем-то очень далеким».

Денежные вопросы очень деликатны. Флейшер попросил выключить диктофон, когда рассказывал, сколько платит за то, чтобы нанять членов команды. Но позднее, когда я возобновил запись, он сообщил, что по его оценкам в любом крупном американском турнире участвуют как минимум 50 игроков, которым за несколько дней работы спонсоры платят пятизначные суммы. Те небольшие призовые деньги, которые участники получают в турнирах по бриджу, не идут ни в какое сравнение с этими выплатами. По словам Флейшера, ведущие профессиональные бриджисты нередко являются квалифицированными докторами, юристами и финансистами, однако отказываются от своей карьеры ради игры.

«Лучших игроков в бридж можно разделить на две группы: настоящие гении, которые, наверное, не смогли бы заниматься ничем другим, и люди, которые зарабатывали бы гораздо больше в сфере бизнеса или юриспруденции, – сказал Флейшер. – Поэтому они должны сильно любить игру и не любить работу. Вот, например, Крис [Вилленкен] – он очень умный парень, но ему не нравится офисная работа. Он поработал в паре хедж-фондов. Я уверен, что если бы он работал хотя бы вполсилы, то зарабатывал бы в два-три раза больше, чем в бридже».

Я начал было подозревать, что, возможно, выбрал не ту работу. Но Флейшер дал мне на прощанье один совет: «Я общаюсь со многими молодыми игроками, которые пытаются стать профессиональными бриджистами, и всегда им говорю: “Вам лучше заняться чем-нибудь другим”». Наверное, он все еще был раздосадован той историей в кафе.

Казалось бы, кто-нибудь, обладающий таким же честолюбием и деньгами, как Флейшер, мог бы профинансировать разработку инструмента на основе искусственного интеллекта для освоения игры. Но такого инструмента не существует. До сих пор игра не поддается автоматизации и остается последним рубежом. Действительно, с учетом меньшего количества игроков, снижения культурного престижа и отсутствия толстых кошельков в качестве приманки, у ребят из Университета провинции Альберта или гугловского проекта DeepMind мало стимулов для разработки компьютерной программы, играющей в бридж. Человек, который дальше всех продвинулся в этом деле, рассматривает бридж не как учебно-экспериментальную среду, которую нужно покорить, а как тайну вселенной, которую нужно исследовать.

Мэтт Гинсберг имел престижную профессию – он был высококвалифицированным ученым, получившим образование в области астрофизики, и занимался премудростями пространства-времени, уравнений Эйнштейна и нелинейных гравитонов. Он также интересовался искусственным интеллектом. Однако верх над всем этим взяла особая гравитация, присущая бриджу. Поскольку Гинсберг уже давно был хорошим рядовым игроком, попадание игры в поле его научного зрения оставалось лишь вопросом времени. В то время как многие целое столетие пытались победить бридж с помощью всепоглощающего изучения и больших денег, Мэтт Гинсберг 20 лет назад попробовал завоевать его с помощью компьютерных наук и подошел к решению ближе, чем кто-либо. В стремлении побольше узнать о работе Гринсберга и об ускользающей природе бриджа, попавшего в лапы машины, я купил авиабилет, чтобы добраться до его дома в орегонских лесах.

Гинсберг, помимо прочего, является начинающим писателем. Собравшись лететь на запад, я прихватил с собой его роман «Фактормен» (Factor Man), опубликованный им за свой счет технотриллер, в котором герой, чрезвычайно напоминающий его самого, сообщает журналисту, что решил одну из самых сложных проблем в теории вычислительных систем. Герой доказал, что P = NP, однозначно ответив на один из самых известных вопросов в своей области[68]. В результате его программа может с легкостью обсчитывать все сложные задачи и, например, сделать неактуальным все шифрование в интернете. За свои труды он хочет получить $100 млрд. В сущности, герой создал алгоритм бога, настолько совершенный код, что он может сочинить самую прекрасную музыку, какую вы когда-либо слышали, или написать самый захватывающий роман, какой вы когда-либо читали.

А еще я купил колоду карт.

Реальный Мэтт Гинсберг, поджарый человек, который выглядит как нечто среднее между стильным профессором и стареющим альпинистом, живет в предгорье Каскадных гор на собственных 35 га девственной территории в окрестностях города Юджин. Его дом, красивый и оснащенный всем необходимым, но выглядящий скромно на фоне величественного пейзажа, находится в конце подъема длинной гравийной дороги, змеящейся среди деревьев. На пастбище у амбара, расположенного сразу за главным домом, бродят лошади. Сам дом окружают аккуратные живые изгороди и цветочные клумбы. Из больших окон дома открывается вид на долину, зеленую и великолепную. В безоблачные ночи на небе виден Млечный Путь. «Вот так», – сказал Гинсберг, разрезав ладонью воздух над головой, точно создавая галактику. Когда я приехал, его седан Tesla стоял в гараже. На номерном знаке красовались буквы P EQ NP.

Путь Гинсберга в бридже начался в 1970-е годы в Окленде, штат Нью-Джерси, с классической книги «Как научиться выигрывать в бридж за 5 недель», которую он впервые открыл, когда ходил в среднюю школу. Это было 50 лет или около 2600 недель назад. За эти долгие недели Гинсберг сделал довольно успешную карьеру бриджиста, наработал престижное резюме в научной сфере, достиг успехов в бизнесе, а также создал величайшую в мире программу для игры в бридж.

Сначала он хотел назвать свое цифровое детище «Машинный Горен» в честь плодовитого автора книг по бриджу Чарльза Горена, но не смог получить разрешения у правопреемников. Он также рассматривал вариант «Машинный Гароццо» – в честь тринадцатикратного чемпиона мира, итальянца Бенито Гароццо. Подборка имен красноречиво свидетельствовала о цели проекта: воссоздать человеческое мышление, характерное для бриджа, которое выкристаллизовалось в результате бесконечных часов практики и изучения игры, и загрузить все это в компьютер. В итоге он остановился на названии Ginsberg’s Intelligent Bridge Player, или GIB[69].

В 1977 году во время учебы в Калифорнийском технологическом институте Гинсберг написал свою первую статью для журнала The Bridge World. Это была неплохая работа (объемом две страницы) о четырех руках в бридже, которая служила данью уважения другому автору работ о бридже, Теренсу Ризу[70]. Гинсбергу заплатили за нее $150. Он немедленно отослал эти деньги обратно и оформил пожизненную подписку на журнал – номера приходят ему до сих пор. (По его словам, руководство журнала, отчаянно нуждающееся в деньгах для продолжения издания, время от времени направляет ему послания, в которых вежливо просит отказаться от полностью оплаченной пожизненной подписки и подумать о ежегодной оплате.)

«Я даже не помню, как ее писал», – сказал Гинсберг, когда мы разбирали стопки старых статей и книг по бриджу, разложенных на барной стойке в кухне. Пока мы читали, его кот позвонил лапой в колокольчик – так он был приучен показывать, что хочет выйти из дома.

В 24 года Гинсберг защитил докторскую диссертацию в Оксфорде. Его научным руководителем был Роджер Пенроуз, известный физик и математик, охотник за черными дырами, лауреат Нобелевской премии за 2020 год и близкий друг Стивена Хокинга. Пенроуз и, следовательно, Гинсберг являются современными звеньями цепочки оксбриджских научных руководителей и их подопечных, которая уходит в глубь времен, к сэру Исааку Ньютону. Под руководством Пенроуза Гинсберг изучал то, что называется теорией твисторов – сложный, но изящный математический подход к квантовой физике и гравитации. Пока мы ехали по пронизанному солнцем девственному орегонскому лесу, он пытался разъяснить мне основы теории твисторов.

«Вообразите пятимерное пространство», – начал Гинсберг. Я попытался. «Траекторию каждого луча света можно отобразить в пяти измерениях. И удивительным образом оказывается, что пятимерное пространство, соответствующее траекториям света, может быть вставлено в комплексное трехмерное пространство, которое представляет собой минимальную форму его существования».

«Это чудо», – сказал он, а я мог лишь поверить ему на слово.

Теория твисторов ушла с переднего края науки, когда ведущие мыслители переключились на теорию струн, суперсимметрию и кварки, однако в последнее время предпринимаются попытки воссоединить эти области.

«Математика была и остается великолепной, но она никогда по-настоящему не работала, – сказал Гинсберг. – На мой взгляд, господь совершил ошибку, когда для создания Вселенной использовал не твисторы, а кварки».

«Проблема торговли в контрактном бридже является “интеллектуальной” задачей, эффективно решить которую еще никогда не удавалось компьютерной программе», – писал в 1970 году Энтони Вассерман, ученый, специализирующийся на теории вычислительных систем. Первые попытки предпринимались в начале 1960-х, благодаря студентам магистратуры Массачусетского технологического института. В 1962 году Гай Лоран Карли представил диссертацию на соискание степени магистра, озаглавленную «Программа для игры в контрактный бридж». Его исследованиями руководил Клод Шеннон, человек, который в 1950 году первым набросал контуры современной программы, играющей в шахматы. Программа Карли разрабатывалась для вычислительной машины IBM 7090, самой мощной в то время системы обработки данных, похожей на компьютер, который использовался в первых матчах по шашкам между человеком и машиной. Она представляла собой «обширный комплекс подпрограмм, ориентированных на бридж» и, по заключению Карли, «играла в бридж приемлемо, но не блестяще». Однако по сути это был «длинный список общих правил». Прогресс шел медленно. Даже в 1990-е годы, по словам одного игрока мирового класса, имеющиеся в продаже программы, играющие в бридж, «требовали доработки, чтобы они стали хотя бы безнадежными».

Гинсберг опирался на физику и теорию твисторов с ее элегантной способностью упрощать реальный мир и избегать всех этих сложных подпрограмм и общих правил. Во многих колонках, посвященных бриджу, карты, которые не имеют особого значения для данной руки, обозначаются как «х». Например, король, дама и две незначительные маленькие карты пиковой масти могут записываться как ♠KQxx. Для человека это естественное сокращение, а вот компьютер лишен подобных побуждений. Гинсберг пришел к выводу, что нужно наделить программу аналогичным мышлением – научить ее игнорировать обширные зоны поиска и, тем самым, создать сокращенную версию вселенной бриджа, которую должна анализировать программа, аналогично тому, как он сам ранее поступал с лучами света.

Такая программа, как некогда популярная Bridge Baron, содержала длинный перечень типов ходов, которые способен распознать человек или которые могли быть включены в книгу о бридже. Вместо того, чтобы использовать преимущества компьютера, этот метод основался на попытке воспроизведения человеческого подхода к игре. Гинсбург обратил внимание на его недостатки. Не нужно предварительно загружать в компьютер систему человеческих знаний о бридже, хитроумные импасы, сквизы и парады, описаниями которых полны книги о бридже. Это оказывает программе медвежью услугу. Подход, при котором хорошая игра в бридж заранее определяется как то, что уже делали люди, граничит со своего рода гордыней. Гинсберг описал мне свой прорыв так: «Мы должны просто искать!». И его программа, не стесненная подходом человека, делала именно это, перебирая сдачи и комбинации разыгрываемых карт, выясняя, что выигрывало, а что проигрывало, устанавливая для себя, в чем состоит хорошая игра. Компьютер должен был сам отыскивать известные удачные тактики и, может быть, что-нибудь другое.

Гинсберг представил свой план в июньском выпуске журнала The Bridge World за 1996 год. В его статью под названием «Как компьютеры будут играть в бридж», разумеется, входили технические аспекты: модуль анализа двойного болвана (игры с открытыми картами), библиотека, включающая миллион сдач, генератор системы торговли. Но в ней также описывались серьезные оставшиеся препятствия. Чтобы проанализировать, например, количество возможных игровых последовательностей в данной руке, компьютеру потребовалось бы около 10 в 27 степени секунд – «срок, намного превышающий возраст Вселенной». Гинсберга это не смутило. «Проблемы, которые я описал, вряд ли являются непреодолимыми, – писал он. – Наше время в качестве чемпионов мира по бриджу на исходе».

Хотя это заявление было чересчур амбициозно, прогресса он добился. Впервые Гинсберг подробно описал программу GIB в статье, вышедшей в 1999 году. К тому времени программа уже начала свою короткую игровую карьеру. Она с легкостью победила на всемирных чемпионатах мира по бриджу среди компьютеров 1998 и 1999 годов, после чего больше не участвовала в соревнованиях. Информация о GIB появлялась также в колонках, посвященных бриджу, в том числе и в колонке Филлипа Алдера. Одна из них вышла под заголовком «Исследование тайн мыслительного процесса робота».

Когда программа GIB поступила в свободную продажу, ее цена составила $79,95. Обзор GIB под названием «Новый мир», опубликованный в июльском номере журнала The Bridge World за 1999 год, был сдержанно положительным: «Лучшая программа, играющая в бридж, какую мы когда-либо видели». Однако она всего лишь «убедила нас, что играет лучше начинающего бриджиста». К тому же «порой она действует поразительно неадекватно».

Впрочем, у GIB все же было одно очень привлекательное качество – способность нейтрализовать такую человеческую слабость, как склонность к мошенничеству. В конце 1990-х бридж, как и большинство других игр, начал перемещаться в онлайн, что было особенно удобно для стареющей и теряющей мобильность базы игроков. Однако в игре с секретной информацией и кодированной коммуникацией, такой как бридж, поединок в онлайне позволяет легко мошенничать. Например, я мог бы просто позвонить своему партнеру по телефону и сказать, какие именно карты у меня на руках. Роботы же обеспечивали честность состязаний: я составляю пару с роботом, и ты составляешь пару с роботом, так что мы можем добросовестно состязаться друг с другом как гибридные пары.

Небольшое разъяснение по поводу того, как на традиционных соревнованиях борются с мошенничеством. Игрокам-любителям для партии в бридж достаточно колоды карт и листка бумаги, а для участников серьезных турниров предусматривается кое-какой дополнительный инвентарь. Это установленный чуть выше поверхности стола непрозрачный диагональный экран, визуально разделяющий игроков. Это коробка для карточек с заявками, используемая при торговле. Это дверца в экране, через которую перемещают лоток с заявками. Это конвенционные карты, с помощью которых партнеры сообщают противникам, какой метод торговли будут использовать. Это коробка для заранее перетасованных колод, где карты надежно хранятся и защищены от просмотра. Основная цель всех этих приспособлений – предотвратить мошенничество, которое тем не менее является неизбежным результатом сложной конкуренции между людьми.

В одном случае[71], совсем недавно – в 2016 году, бридж приковал к себе внимание широкой американской общественности из-за того, что игроков поймали на мошенничестве. Журналисты слетелись на скандал: The New Yorker, Vanity Fair и Rolling Stone с разницей в несколько дней выпускали обширные статьи. Социологический принцип под названием закон Сэйра гласит, что диспуты в науке являются такими ожесточенными из-за очень низких ставок. Аналогичная ситуация характерна и для бриджа. Любопытно следить за бурями в стаканах воды.

В 2016 году в мошенничестве обвинили Лотана Фишера и Рона Шварца, товарищей по команде и победителей чемпионата мира среди юниоров из Израиля. Их быстрые успехи в круге соревнований среди бриджистов старшего возраста вызвали удивление. В отличие от шахмат, в бридже нет вундеркиндов фактически по той же причине, по которой великие романисты-тинейджеры встречаются так редко. Навыки взаимодействия при игре в бридж сильно зависят от жизненного опыта – языка игры и ее литературы.

Неожиданный успех Фишера и Шварца вызвал подозрения и привлек пристальное внимание. Был создан сайт (bridgecheaters.com), на который загрузили видеозаписи их партий. Началось коллективное международное расследование. Вскоре их метод был раскрыт. После сдачи Фишер и Шварц убирали лоток и коробку с картами – это обычная рутина на турнирах по бриджу. Но убирали с умыслом: иногда клали на стоявший рядом стул, иногда оставляли на столе, а иногда немного меняли положение. Каждый из этих вариантов что-то означал, передавая другому партнеру запрещенную тайную информацию. «Если Лотан хотел первой положить во взятку пику, то ставил коробку в середину и отодвигал ее на другую сторону до упора, – пояснял еженедельнику New Yorker один любитель-расследователь. – Если черву, то ставил коробку справа. Бубну – сюда. Трефу – вот сюда. Нет предпочтения – туда».

Мошенничество – любопытное явление. Кажется, что успешный шулер выигрывает будто по волшебству, прямо как эффективный искусственный интеллект. (Этот феномен наблюдается и в нардах.) А еще у мошенничества в бридже есть более глубокая эпистемологическая сторона. Предположим, например, что мы, люди, по большому счету не умеем хорошо играть в бридж. (Этот феномен наблюдается также в го.) Далее предположим, что некоторые могут использовать знания, генерируемые развитым искусственным интеллектом, и включать их в свою игру. Как объяснил мне за пивом Вилленкен, при этом может произойти одно из двух. Например, невесть откуда появляется пара, которая добивается изумительных результатов за счет мошенничества. Собираются ответственные лица и вышвыривают мошенников вон. Замечательный результат. Или невесть откуда появляется пара, которая добивается изумительных результатов, поскольку партнеры узнали с помощью современной программы, что все остальные играют в бридж неоптимальным образом. Собираются ответственные лица, решают, что эти игроки жульничают, и вышвыривают мошенников вон. Не слишком хороший результат. В гипотетическом мире развитого искусственного интеллекта правомерное радикальное совершенствование игры может выглядеть как махинация.

Искусственный интеллект влияет на мир людей непредсказуемым образом. Он может помогать мошенничать в играх, но может также предупреждать мошенничество. Он может стимулировать воображение и вызывать страх. Он может сделать более интересным наблюдение за соревнованиями элитного уровня, но может также притупить зрительское постижение игры. Его глубокие теоретические выкладки поразительны, но часто находятся за пределами нашего животного понимания. Его можно использовать для совершенствования и анализа игры людей, но он также может продемонстрировать, насколько посредственны в действительности даже лучшие наши игроки.

В более широком «реальном мире» влияние искусственного интеллекта столь же разнопланово и непредсказуемо. Пока мы с Гинсбергом ехали по автомагистралям Орегона, наша беседа приобрела гуманистический характер. Для него триумф компьютеров над людьми в наиболее ценимых нами играх был наглядным уроком более, чем что-либо иное. Дальнобойщики на своих фурах проносились мимо нас по направлению к югу, когда мы двигались на сервер по узким горным дорогам. Гинсберг, махнув рукой в их сторону, сказал, что эта профессия исчезнет одной из первых, так как станет не нужна в результате развития искусственного интеллекта и автоматизации.

«Нам придется осуществить глубокие социальные изменения, чтобы жить в мире, где многие люди больше не смогут создавать ценность, – сказал Гинсберг. – Люди должны понимать неизбежность этого. Даже если они умны и сильны, то это не обязательно защитит их от надвигающихся изменений. Один из плюсов Watson, Deep Blue, Chinook и AlphaZero, а также машин, играющих в покер, – это демонстрация того, насколько другим станет мир». По мнению Гинзберга, это хорошо, так как подталкивает нас к адаптации на личном уровне, а также к принятию законов, которые помогут нам адаптироваться на уровне социальном.

Вероятный ответ на меняющийся мир? Кентавры – полулюди-полумашины. Гроссмейстер Гарри Каспаров, как известно, организовал так называемые продвинутые шахматы, в которых шахматистам разрешено играть с использованием компьютера. Согласно его заключению, приведенному в журнале New York Review of Books в 2010 году, «слабый шахматист + машина + улучшенный процесс превосходит сильно играющий компьютер и, что самое интересное, комбинацию сильный шахматист + машина + слабый процесс». У людей и компьютеров совершенно разные сильные стороны, и их сочетание может породить еще более мощные системы, в которых человеческая интуиция объединяется с компьютерными вычислениями.

«Это означает, что человеческое общество будет сотрудничать с машиной, то есть станет человеческой частью гибрида», – сказал Гинсберг. «Вот вроде меня, резко нажимающего на тормоз, – добавил он, когда сработала алгоритмическая антиблокировочная система и мы избежали столкновения. – Те, кто способен работать с машинами и совместно с ними, будут преуспевать. Доминирование автоматизации и даже появление технологической сингулярности – неуправляемого машинного суперинтеллекта – неизбежны. Но это будут не катастрофы, а просто новые проблемы, которые придется решать, – новые игры, в которые мы будем играть».

По воскресеньям Гинсберг ходит в церковь и садится в первый ряд. «Чтобы Бог меня видел», – пояснил он, когда мы с ним шли по проходу в большом коммерческом гараже, приспособленном под храм. В тот день темой проповеди, которую произносил пастор по имени Тим, одетый в джинсы и футболку, была идея о том, что Исусу Христу нравится «прикалывать людей», причем даже тех, кого он любит, поскольку Исус – самая озорная треть Святой Троицы. Церковь, которую Гинсберг выбрал для себя, соответствует эмпирическому складу его ума. Он разослал расположенным поблизости церквям анкету с такими вопросами, как «Каков, по вашему мнению, возраст планеты Земля (Тысячи лет? Миллионы? Миллиарды?)», а также вопрос о том, поддерживают они теорию эволюции или нет. Церковь, где мы сидели, дала удовлетворительные ответы. «Если они не верят в эволюцию, то не будут готовы к тому, что наступит в дальнейшем, – сказал Гинсберг. – Я не знаю, что именно произойдет, но они не будут готовы».

В романе Гинсберга «Фактормен» речь идет об алгоритме бога и его способности сочинять прекрасную музыку, а наш разговор о твисторах и теории струн касался возможных ошибок бога. Мне стало интересно, в какой степени научная работа Гинсберга пересекается или переплетается с его верой? И, следовательно, в какой степени играющий в бридж искусственный интеллект является даром божьим или гимном богу? Когда позднее тем же утром мы сидели у Гинсберга на кухне, у него с женой Памелой произошла небольшая перепалка по поводу немытой посуды и увлечения смартфоном. «Это фундаментальная проблема современного мира: ни один человек не может быть интереснее интернета», – сказал Гинсберг. Кажется, это был подходящий момент для того, чтобы задать вопрос о религии.

«Я математик, – ответил он. – Это моя сущность. И, на мой взгляд, когда я говорю “математика”, а Пэм и Тим говорят “Бог”, мы имеем в виду одно и то же. То есть совершенно одно и то же. В обоих случаях мы говорим о потрясающе красивом порядке, лежащем в основе Вселенной».

На четырех полках в библиотеке Гинсберга стоят все до единого номера журнала The Bridge World начиная с 1929 года, напечатанные по спецзаказу и переплетенные, – строгое физическое воплощение языка и литературы игры. Эти журналы, расставленные в хронологическом порядке, сами рассказывают историю бриджа. Первые из них большие: увесистые тома, соответствующие популярности игры и доходам от подписки. Потом объемы журналов пошли на убыль, как и сама игра. И, наконец, они снова увеличились в размерах, так как тексты стали печатать крупным шрифтом, чтобы сделать чтение более удобным для стареющей аудитории. Над журналами стоят прочие книги по бриджу, а под ними – папки на трех кольцах, в одну из которых подшиты сотни машинописных страниц с описанием подробностей «контролей», «стопперов», «натуральных заявок» и «открытий» – специализированной системы заявок, которую Гинсберг использовал, когда сам играл в бридж.

Существуют языки, например, ару в Индонезии, нивхский в северо-восточной Азии и яаку в Кении, на которых сейчас говорят не более нескольких десятков человек. В бридже есть языки, на которых говорят гораздо меньше людей. Замысловатая система торговли, описание которой содержится в синей папке на нижней полке библиотеки Гинсберга, является одним из таких языков. У него даже нет названия.

Гинсберга больше не интересует ни бридж, ни возрождение его исчезающих языков. «Это уже не игра», – сказал он. Бридж вытеснен холдемом, ведь ему не сравниться с привлекательностью покера для телеаудитории. Сейчас Гинсберг переключил внимание на «более масштабные» вопросы. Например, на проблему P относительно NP. И на политическую борьбу во время президентских выборов в Америке.

Гинсберг задумал систему на основе искусственного интеллекта, которая позволит коллегии выборщиков в ходе избирательной кампании эффективно расходовать ресурсы в колеблющихся штатах[72]. И хотя, по его словам, Национальный комитет Демократической партии не проявил интереса к этой идее, Гинсберг задумался о том, сколько могут в итоге заплатить партии. Он был настолько убежден в эффективности своей гипотетической системы, что беспокоился о том, как поступить, если ее выставят на аукцион (такой поворот включен в сюжет его романа) и наиболее высокую цену предложат саудиты. Или Владимир Путин.

И это не предел амбиций Гинсберга. Он сообщил мне, что собирается «революционизировать спорт» с помощью системы, включающей камеры и программное обеспечение, которая, если ее профинансирует какой-нибудь миллиардер, сможет в буквальном смысле предсказывать будущее. А еще во время недавнего разговора по телефону он спокойно и серьезно сказал, что только что придумал железный способ решения проблемы изменения климата.

Но движут Гинсбергом не деньги и не стремление к власти. Скорее, как мне кажется, его мотивирует желание сбежать от повседневной рутины. Это стремление разделял и его кумир, ныне покойный физик-теоретик Ричард Фейнман, отличавшийся эксцентричностью. Фейнман, который принимал участие в Манхэттенском проекте и получил Нобелевскую премию, славился своими хитроумными розыгрышами и яркими, хотя и сомнительными поступками вроде вскрытия сейфов коллег в Лос-Аламосской национальной лаборатории, обсуждения научных вопросов за столиками в стрип-клубах и игры на барабанах бонго. Они познакомились в Калифорнийском технологическом институте, где разочаровавшийся в науке Гинсберг искал утешения и совета у знаменитого кумира.

«Причина моей неудовлетворенности состояла в том, что я считал себя художником, – сказал Гинсберг. – Я решал проблемы по наитию, тогда как все остальные в Калтехе решали их с помощью настойчивой целеустремленности. Мне было невероятно грустно». Его постигло выгорание и уныние – то же самое случилось и с Фейнманом после завершения Манхэттенского проекта. Фейнман бо́льшую часть времени проводил без дела, почитывая журналы Mad. Гинсберг обратился к нему и рассказал о своих трудностях. «Он понял все и сразу, – вспоминал Гинсберг. – Я не знал, хочу ли оставаться ученым, а он убедил меня, что хочу. Его аргументы были неотразимыми».

На своих лекциях Фейнман спрашивал студентов: «Что мы имеем в виду под “пониманием” чего-то?» И сам отвечал: «Мы можем вообразить, что весь этот сложный массив перемещающихся объектов, которые составляют “реальный мир”, является чем-то вроде колоссальной шахматной партии богов, а мы наблюдаем за их игрой. Мы не знаем правил игры – нам дозволено только смотреть, как она идет. Конечно, если мы будем наблюдать достаточно долго, то, возможно, поймем какие-нибудь правила. Правила игры – это то, что мы подразумеваем под фундаментальной физикой».

Мы с Гинсбергом ехали вверх по дороге к дому над долиной. «Я не хочу славы, не хочу власти, – сказал он. – Я просто хочу быть интересным».

В последний день моего пребывания в Орегоне мы сели в двухместный экспериментальный самолет Гинсберга под названием Air Force Epsilon. (Когда-то Гинсберг также хотел стать президентом.) Мы налетали по окрестностям без малого две сотни километров. Вдали под нами простиралось потрясающее великолепие: сапфирово-прозрачное ледниковое озеро, столетние пихты, древние вулканические вершины, медведи, пумы, олени, реки и водохранилища, птицы и – даже среди этой первозданной природы – сложная созданная людьми инфраструктура. Геология менялась медленно, а жизнь – быстро. Это было пространное и поразительное меню, аккуратно раскрытое на столе Земли под нами и содержавшее красоту, сотворенную Богом. Или физикой. Или математикой. Или слепым везеньем.

Как сдача карточной руки.

«Тут, на высоте, так здорово пахнет, – затрещал у меня в наушниках голос Гинсберга. – Красотища, правда?»

Да. Правда.

В 2004 году Гинсберг продал GIB популярному бриджевому веб-сайту за полмиллиона долларов и вышел из игры. На деньги, вырученные от продажи своей программы, играющей в бридж, он купил рояль, который теперь стоит в его гостиной. Это был его подарок жене на Рождество. А также инструмент, на котором их дочь играет прекрасные произведения над широкой долиной, где солнечный свет просачивается сквозь кроны высоких орегонских сосен.

Эпилог

Неважно, выиграем или проиграем… это лучшая игра, в которой мы когда-либо участвовали.

– ПИТ РОУЗ ВО ВРЕМЯ ШЕСТОЙ ИГРЫ МИРОВОЙ СЕРИИ ЧЕМПИОНАТА ГЛАВНОЙ ЛИГИ БЕЙСБОЛА 1975 ГОДА (ОН ПРОИГРАЛ)

Какой в играх толк?

Игра, как говорил нам великий Бернард Сьютс, – это просто «добровольная попытка преодоления ненужных препятствий». Но, конечно, это нечто большее. Как мы увидели, приверженцы игр посвящают жизнь – профессиональную, личную, даже земную – выбранному ими занятию. Они, несомненно, проживают ее не зря. Игры порождают азарт, одержимость, соперничество и глубокие размышления. О них написаны книги. Бесспорно, подобное не напрасно – это не потакание прихотям или просто пустячные порождения скуки. На мой взгляд, из простого определения Сьютса вытекают вещи, имеющие реальную ценность.

Некоторые философы настаивают на том, что ценность игр кроется в присущих им сложности и вызове. «Трудные виды деятельности хороши сами по себе», – утверждает Томас Хурка, преподаватель философии в Торонтском университете и большой поклонник теорий Сьютса. Хурка использовал анализ Сьютса для того, чтобы интегрировать игры в более масштабный философский проект. Он отмечает, что Маркс и Ницше считали «важнейшим благом человечества деятельность, которая, с одной стороны, обязательно направлена какую-то цель, а с другой – приобретает ценность исключительно благодаря процессу ее достижения». Следовательно, участие в играх и преодоление их трудностей ценно само по себе. Помимо прочего, ценности игр вполне современны: «процесс, а не продукт, путь, а не пункт назначения».

Гвен Брэдфорд, философ из Университета Райса и бывшая студентка Хурки, сказала мне, что игры – это «маленькие достижения». Согласно философской концепции Брэдфорд, достижения – благо само по себе, как неотъемлемая часть процветающей жизни, реализация и развитие ключевых человеческих качеств, а сьютсовы препятствия в игре автоматически придают им необходимую структуру. «Всякий раз, играя, вы решаете сделать что-то более трудное, чем необходимо, – добавила она. – Все игры таковы. Можно просто расставить фигуры на доске, чтобы продемонстрировать мат, но куда труднее привести их к этой позиции, следуя сложным правилам».

В своей книге с подходящим названием «Достижения» (Achievement) Брэдфорд поясняет, что игры ценны сами по себе – внешнее вознаграждение им не требуется, они самодостаточны. «Моя теория достижений состоит в том, что все они заключены в самом начинании, – говорила Брэдфорд. – Смысл в путешествии, а не в пункте назначения. Банально, но это так. Игры лучше всего показывают это, поскольку, играя, вы не получаете решительно ничего, даже если выигрываете. Это выполнение определенных правил, которое не приносит никакой выгоды».

Ценность достижений ярчайшим образом демонстрируют мастера, о которых шла речь на страницах этой книги: Марион Тинсли, Магнус Карлсен, Ли Седоль, Масаюки Мотидзуки, Найджел Ричардс, – каждый из которых участвовал в сложной игре, проявляя беспрецедентный уровень мастерства. То же самое можно сказать о сотнях выдающихся ученых-компьютерщиков и инженеров от Ады Лавлейс до Клода Шеннона и Реми Кулома, перед которыми стояли не менее сложные и трудные задачи. Эти мастера и творцы инструментов заслуженно получили высокую оценку своей работы и были вознаграждены прямо и косвенно за то, что преодолели огромные трудности и сложности.

Однако большинство людей (я сам, а возможно, и вы) являются любителями, дилетантами, непрофессионалами. Мы не столько добиваемся, сколько стремимся. Важность стремления в играх и процессе игры только сейчас становится понятной.

«В области философии игры чудовищно недооценены, – сказал мне Тхи Нгуен, философ из Университета Юты. – Философы досконально исследовали вопросы морали, но очень, очень мало размышляли о природе игры, что, на мой взгляд, странно». В 2019 году Нгуен опубликовал первую в мире философскую статью по играм, которая появилась в августовском выпуске Philosophical Review, журнала, выходящего с 1892 года. В ней он утверждает, что наиболее примечательной и ценной особенностью игр является их способность обеспечивать реализацию человеческой субъектности – намеренных действий. В то время как правила и ценности реального мира косны и порой неприятны, правила и ценности игр подвижны. Им, точно глине, можно снова и снова придавать желаемую форму, а мастера-художники могут создавать из них красивейшие композиции. «Существуют особые эстетические качества, доступные прежде всего тому, кто играет время от времени, – пишет Нгуен. – Это эстетические качества действия, принятия решений и выполнения задач».

Более того, игры – это искусство в самом строгом смысле. «Игры – часть наших методов фиксации, – отмечает Нгуен. – Живопись позволяет нам запечатлевать визуальные картины, музыка – записывать звуки, истории – закреплять нарратив, а игры – фиксировать субъектность. Это может быть полезно как часть нашего развития. Точно так же, как романы позволяют нам проживать жизнь, не прожитую в действительности, игры обеспечивают возможность реализовывать те формы субъектности, которые мы не обязательно смогли бы открыть для себя самостоятельно». В эстетическом плане игры меньше напоминают художественную литературу (как иногда предполагают) и больше похожи на города, то есть на спроектированное пространство, в котором мы принимаем решения.

Разработчики игр стремятся создать среду, где исчезают правила реального мира и воцаряются правила игры: «магический круг» Йохана Хёйзинги. Тот круг, в котором 5000 лет назад оказывались рыболовы Тлакуачеро; тот круг, в котором Хонинбо Сусаи проиграл свой последний матч; тот круг, в котором Марион Тинсли сражался с машиной. Это та самая среда, которая возникает, когда вы раскладываете игровую доску в своей гостиной. В Homo ludens Хёйзинга пишет: «Подобно тому как формально отсутствует какое бы то ни было различие между игрой и священнодействием, так и освященное место формально неотличимо от игрового пространства. Арена, игральный стол, магический круг, храм, сцена, кинозал, теннисный корт, зал судебных заседаний – все они по форме и функции суть игровые пространства, то есть отчужденная земля, обособленные, выгороженные, освященные территории, где действуют особые правила. Это временные миры внутри мира обычного, предназначенные для выполнения некоего замкнутого в себе действия».

Субъектность, реализуемая нами в этих магических кругах, активирует то благо, которое заключено в играх. Почерпнутые там уроки мы уносим в реальный мир. А еще игры – своего рода лекарство. Проясняя огромный сложный мир, они могут унять экзистенциальную тревогу, порождаемую нашими неясными и нестабильными ценностями.

Люди целеустремленные, то есть те из нас, кто играет от случая к случаю, но имеет амбиции в какой-то другой сфере, получают удовольствие от вступления в магический круг и отыскания там точки опоры. Слепое следование рекомендациям компьютера, которое может практиковаться, например, профессиональными игроками в покер или шахматистами, означает отказ от достижений, то есть пренебрежение ценностью игры. Игра – это, как сказал Нгуен, «глубокое переживание красивой борьбы». Это не то переживание, которое может быть принижено существованием игроков, превосходящих человека. «Да, есть искусственный интеллект, разработанный для того, чтобы делать это очень хорошо, – добавил он, – но он не выносит из игры никаких переживаний. Мне не вполне ясно, в чем состоит цель всего этого. Я понимаю, почему это является отличной демонстрацией потенциала ИИ. Но, когда люди ахают: “О господи, ИИ обыгрывает людей, что же теперь делать?”, я, честно говоря, думаю: “Да какое, на хрен, это имеет значение?” Я скалолаз, и тот факт, что ИИ способен обыграть меня в го, значит не больше, чем то, что вертолет способен превзойти меня в скорости подъема».

Как мы видели, не каждый человек способен реагировать столь благоразумно. Конечно, Усэйна Болта не волнует то, что гоночный автомобиль движется быстрее него, но как относятся к нейронным сетям Гарри Каспаров и Ли Седоль? Между физическими и интеллектуальными играми существует большая разница, обусловленная своего рода интеллектуальной исключительностью человека. Почему? «Нам безразлично, что автомобиль движется быстрее, чем мы – это просто создание другого вида, – сказала Брэдфорд. – Может, дело отчасти в этом или в признании того, что есть создания, отличные от нас. А этот искусственный интеллект, он мыслит совершенно по-другому. Возможно, наша ошибка состоит в том, что мы думали, будто он такой как мы. Да, он похож на нас, но только не полностью. И он может или не может быть умнее нас просто потому, что лучше играет в шахматы».

Можно также рассматривать объекты, называемые нами играми, как хитроумные инструменты для людей и машин. Для искусственного интеллекта игры – это телескопы: узкие порталы, сквозь которые можно увидеть частицу чуждого ему биологического мира. Для людей игры – микроскопы: увеличители истин, из которых слагается мир, в котором мы уже живем.

Философы вроде Брэдфорд и Нгуена не слишком беспокоятся по поводу будущего игр под натиском технологий, ведь возможность испытывать переживания в игре по-прежнему доступна для человеческого сознания. Более того, по словам Брэдфорд, способность играть может быть «ценна» для достаточно развитого искусственного интеллекта в том же смысле, в каком она «ценна» для людей. Нгуена, впрочем, беспокоит технологическая игрофикация реального мира.

Для обучения современных систем искусственного интеллекта требуются огромные объемы данных, что выводит на передний план дешевую и легко собираемую информацию. Удобные количественные показатели могут подменять собой успех в областях, задачи которых в действительности сложны и неочевидны. В числе таких показателей клики мышью вместо журналистики, число шагов вместо тренировок, количество проданных билетов вместо кино, аукционные цены вместо живописи. Нгуен называет это «коллапсом ценностей» – ситуацией, когда многогранные сложные ценности подменяются их упрощенными количественными версиями. В играх это нормально, ведь успехи в них легко измерять (победа, проигрыш, ничья), и именно эта простота является причиной, по которой они привлекли к себе такое внимание ученых-компьютерщиков. Но для современного ИИ такие серьезные задачи реального мира, как распознавание лиц или управление беспилотником, тоже могут быть играми, настроенными, как и нейронные сети, на неустанную максимизацию какого-то цифрового вознаграждения. Молотку все кажется гвоздями. В этом смысле впечатляющие результаты ИИ в играх не столько история успеха, сколько поучительное предостережение. Представьте себе, что будущий режиссер разработал ИИ, который может писать хорошие сценарии сериалов для Netflix. В числе данных для обучения он использовал – оправданно, как может показаться, – продолжительность просмотра в часах и, таким образом, оптимизировал сериал для с точки зрения выработки зависимости, а не создания эстетической ценности.

«Фитнес-трекер Fitbit не поможет вам сделать бег правильным и красивым, поскольку это не то, что Fitbit умеет измерять, – добавил Нгуен. – Он считает шаги. Меня крайне беспокоят входные данные для сетей с машинным обучением. Примеры с играми вводят нас в заблуждение, создавая ощущение успеха, потому что это один из случаев, когда цель хорошо определена». Можно с легкостью представить себе куда более зловещие эпизоды коллапса ценностей, возникающие, например, в таких областях, как государственное управление, медицина и техника.

Ценность выверенной красивой борьбы не ограничивается традиционными настольными или карточными играми. Стоит поискать, и мы найдем игры повсюду. Возьмите, например, восприятие искусства. В науке или медицине мы добиваемся хороших результатов, полагаясь на суждения специалистов. В искусстве же нам лучше доверять собственным инстинктам и впечатлениям. Почему? Я, например, не эксперт по живописи в стиле рококо. Я мог бы почитать учебники, каталоги и биографии, узнать имена величайших мастеров рококо, запомнить названия их шедевров и сюжетов их работ и таким образом стать в некотором роде весьма сведущим любителем рококо, ни разу не увидев реальных работ, то есть достичь определенного уровня. А еще я мог бы сходить в музей или, что еще лучше, в какое-нибудь венецианское палаццо и увидеть произведения живописи своими глазами, составить свое мнение и получить впечатления. Я считаю, что второй вариант явно лучше. Может, причина в том, что восприятие искусства – игра? В конце концов, почему бы и нет? Только стремление понять, добровольная попытка преодоления ненужного препятствия порождает истинное наслаждение искусством. А если игры – это искусство, то разве само их восприятие не является искусством? Возможно, мы художники – и вы, и я.

Для Бернарда Сьютса игры были высшим благом. Он призывал культивировать их, чтобы подготовиться к будущей Утопии, эпохе, когда все материальные потребности будут удовлетворяться развитой технологией и игры станут, «возможно, нашим единственным спасением». После обретения всех мыслимых благ единственное, что нам останется – это получать удовольствие от блага, присущего играм. Этот смелый, но интригующий аргумент я, как любитель игр, с готовностью принимаю. К тому же подготовиться и в самом деле не вредно, хотя я и не уверен, что Утопия вот-вот наступит.

Еще игры чрезвычайно важны в моменты тяжелейших кризисов, и их культивирование, возможно, наше единственное спасение, что бы ни сулило будущее. Я собирал материалы для этой книги, когда начал распространяться новый коронавирус и социальное дистанцирование сделалось нормой. Пока на планете бушевала пандемия, мы страдали и плакали, аплодировали по вечерам тем, кто трудится на переднем крае, надевали маски и дезинфицировали руки, а также собирались, чтобы поиграть во что-нибудь. Бесчисленные семьи и друзья поддерживали связи с помощью настольных игр, дополненных видеочатом. В 2020 году, после начала локдаунов, на сайте Chess.com ежемесячно регистрировали по миллиону новых пользователей, а посвященный шахматам мини-сериал «Ход королевы» бил рекорды популярности. Серверы Backgammon Galaxy не выдерживали рекордного наплыва тех, кто желал поиграть в нарды. Был запущен новый сайт для игры в скрабл, сооснователем которого является Сизар дель Солар и который оказался весьма успешным. На пике пандемии люди, пожалуй, играли в игры больше, чем когда-либо в истории человечества[73].

Игры стали утешением. Мы, игроки, приходили на сайты толпами не в поисках трудностей или сложности, не ради чувства успеха или пустячной забавы. Мне кажется, мы приходили в поисках субъектности, которой были временно лишены из-за мер по защите здоровья. Мы приходили потренировать атрофирующиеся мышцы. Мы приходили провести немного времени в магическом кругу, потребляя искусство игр.

Сегодня разработчики игр говорят о создании «игрового скелета», в который «вселяются» игроки на время игры. То есть о создании «тел» для игроков. Творцы древних игр, о которых шла речь в этой книге, остались по большей части безымянными, а сами игры обретали свою современную форму в течение многих столетий, переходя из рук в руки бесчисленное количество раз. Эти игры – пример массового исторического сотрудничества. Но почему именно эти игры? Почему именно они попали на страницы моей книги? «Когда смотришь на свод правил, очень трудно сказать, переживет ли эта игра поколения и поколения тех, кто в нее играет, – сказал Нгуен. – Полагаю, ответ почти эволюционный». Эти игры, как и другие бесценные реликвии, смогли уцелеть. Ферзь стоит на доске как Ника Самофракийская в Лувре. «Люди постоянно задаются вопросом, почему канонизированные произведения искусства так долго “живут”, – размышлял Нгуен, – и один из ответов состоит в том, что универсального ответа нет. Каждое из них уникально, и именно эта уникальность и придает им ценность». Игры, описанные в этой книге, – тоже своего рода канонизированные произведения искусства, каждое из которых является уникальным выражением субъектности. Десятилетиями в одних случаях и тысячелетиями в других представители рода человеческого вступали в магический круг и занимали свои игровые скелеты, при этом каждый из них попадал в то же тело, смотрел теми же глазами, реализовывал ту же волю и познавал тот же мир.

Благодарности

Несмотря на то, что на обложке стоит лишь мое имя, ни одна книга в действительности не является плодом трудов единственного человека, и эта – не исключение.

Я в большом долгу перед группой невероятно щедрых и умных людей, помогавших мне на всех этапах, от разработки концепции до публикации. Традиционный способ отдать этот долг – написать несколько слов благодарности в конце книги, и я сейчас продолжаю эту традицию, полностью осознавая ее непропорциональность.

Вы не читали бы этих строк, если бы не мой поразительно умный редактор в издательстве W. W. Norton Том Майер, который значительно улучшил эту книгу и сделал ее реальностью. И если бы не мой фантастически талантливый и всегда готовый помочь литературный агент Элис Мартелл, которая, хотя она настаивает на противном, является также добрейшим человеком в книгоиздательском бизнесе. Огромное спасибо и Ннеоме Амади-оби, остальным прекрасным сотрудникам Norton, а также великолепному редактору-корректору Бонни Томпсон.

Выражаю глубокую признательность за преподанные мне бесценные уроки Чедвику Матлину, уже давно являющемуся моим редактором на сайте FiveThirtyEight, а также Майку Уилсону и Нейту Силверу, которые как-то летом в 2014 году пригласили меня на обед, в конце которого я необъяснимым образом получил настоящую литературную работу. И не только это: они разрешили мне – нет, побудили меня – писать об играх. Мне казалось тогда и кажется сейчас, что все это произошло будто во сне.

Мне повезло и с чудесными людьми, стоявшими у истоков и в финале процессов сбора материала и написания этой книги. С одной стороны, я благодарю Стефана Фатсиса, который доказал, что журналисты могут и должны принимать игры всерьез. Его поддержка в самом начале данного проекта имела ключевое значение. С другой стороны, я благодарю своих товарищей из Фонда журналистики Нимана при Гарвардском университете – особенно Роба Чейни, Алекса Дикинсона, Энн Годласки, Наталию Герреро, Гюльсин Харман, Люси Хорнби, Джонни Кауффмана, Ашвак Масуди, Андраша Петхо и Алекса Троубриджа, с которыми я провел сказочный год, не испорченный даже пандемией, которая лютовала вовсю. В финале работы над книгой ни один человек не смог бы пожелать более бодрящей и живительной атмосферы, которой окружили меня коллеги и друзья. А игры в нарды были к тому же прибыльными.

Одна из сложностей, характерных для дружбы с писателем, состоит в том, что он постоянно подсовывает свои наброски и жалуется. Памятуя об этом, я приношу глубокую благодарность Эмили Шмидт, вдумчивому и терпеливому читателю, высококвалифицированному библиотекарю и прекрасному человеку; Брину-Джонатану Батлеру, лучшему собутыльнику в барах и худшему игроку в Madden из всех, кого я знаю; Кристи Ашванден и Анне Марии Барри-Джестер, журналисткам с завидным уровнем квалификации, моим коллегам и друзьям; Сэму Эрли, с которым я в детстве придумывал бесчисленные игры; Эндрю Полу, покеристу и исключительному мастеру метких выражений; и Брету Сиккинку, доброта и ум которого таковы, что мне трудно выделить здесь что-то одно.

Многие идеи, которые я попытался развивать в этой книге, бродили в моем мозгу с детства, осознавал я это или нет. Это детство не было бы возможным без моих родителей (и самых первых редакторов), Фила Редера и Мэри Табор, из дома которых нельзя уйти, не сыграв хотя бы одну партию в юкер. А также без ныне покойных Джека и Ширли Табор, моих дедушки и бабушки. Может, ставки в покерных партиях, сыгранных да кухонным столом на их ферме, и были грошовыми, но эти игры остались со мной навсегда.

Я признателен фонду Роберта Силверса за грант, который позволил поддержать этот проект на стадии выполнения. А еще Гасу Везереку за оказанную помощь с рисунками к играм.

Наконец, я благодарю Стива Алмонда, Эмили Боброу, Марка Боньянни, Мэтта Каника, Джеймса Кёрли, Стефани Финман, Эндрю Флауэрса, Райана Хэйворда, Роберта Хесса, Дэвида Хилла, Сизара Харамильо, Памелу Кинион, Мэгги Кёрт, Джоша Левина, Стивена Левитта, Пита Мэддена, Скотта Мозера, Майру и Оливера Пенг (шести и семи лет от роду – они попросили меня это отметить), Миан Ридж, Алекса Риварда, Сэма и Ханну Редер, Дженнифер Шеффер, Роба Шебела, Эрику Шмидт, Натана Стертеванта, Джонатана Тарлтона, Джеффа Тевено, Амелию Томсон-Дево и Томаса Уайзмена. Они открыли мне много дверей и в фигуральном, и в буквальном смысле, осознанно или нет.

Список использованной и рекомендуемой литературы

Эта книга опирается на интервью с профессиональными игроками и мыслителями, а также с научными работниками, специализирующимися на вычислительных системах, историками, философами, антропологами, археологами, психологами, биологами и другими учеными. Кто-то из них цитируется на ее страницах, кто-то – нет. Кроме того, многое в этой книге почерпнуто из опыта моего участия в турнирах по разным играм, а также в конференциях и симпозиумах, посвященных играм и искусственному интеллекту.

Разумеется, эта книга базируется и на научных исследованиях сотен людей, множестве популярных документальных и научных публикаций, биографий и мемуаров, целой полке справочников и учебников, массе документальных фильмов, а также на современных новостных репортажах и тематических статьях бесчисленных неутомимых журналистов. Я благодарю творцов всех этих материалов за их труд.

Основные работы, использованные мной, чтобы рассказать эту историю, перечислены ниже. Надеюсь, читателям понравится моя подборка, если им захочется поглубже изучить этот богатый мир. Первым идет список литературы общего характера, далее разделы организованы по играм в порядке, соответствующем главам книги. В самом конце я привожу дополнительную литературу по тем нескольким играм, которые упоминались вкратце.

Bashe, Charles J., Lyle R. Johnson, John H. Palmer, and Emerson W. Pugh. IBM’s Early Computers: A Technical History. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1985.

Bradford, Gwen. Achievement. Oxford: Oxford University Press, 2015.

––. “Kudos for Ludus: Game Playing and Value Theory.” Noēsis 6 (2003).

Bremermann, H. J. “Quantum Noise and Information.” In Proceedings of the Fifth Berkeley Symposium on Mathematical Statistics and Probability, 4:15–20. Berkeley: University of California Press, 1967.

Elias, George Skaff, Richard Garfield, and K. Robert Gutschera. Characteristics of Games. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2012.

Feigenbaum, Edward A., and Julian Feldman, eds. Computers and Thought. New York: McGraw-Hill, 1963.

Finkel, Irving L., ed. Ancient Board Games in Perspective. Papers from the 1990 British Museum Colloquium. London: British Museum Press, 2007.

Huizinga, Johan. Homo Ludens: A Study of the Play-Element in Culture. London: Routledge & Kegan Paul, 1949.

Hurka, Thomas. “Games and the Good.” Proceedings of the Aristotelian Society 80 (2006): 217–35.

––, ed. Games, Sports, and Play: Philosophical Essays. Oxford: Oxford University Press, 2019.

Nguyen, C. Thi. “Art Is a Game.” Forum for Philosophy (blog), August 17, 2020.

––. Games: Agency as Art. Oxford: Oxford University Press, 2020.

––. “Games and the Art of Agency.” Philosophical Review 128, no. 4 (October 1, 2019): 423–62.

Nietzsche, Friedrich. The Gay Science. Translated by Walter Kaufmann. New York: Vintage, 1974.

Piccione, Peter A. “The Egyptian Game of Senet and the Migration of the Soul.” In Ancient Board Games in Perspective, edited by Irving L. Finkel, 54–63. Papers from the 1990 British Museum Colloquium. London: British Museum Press, 2007.

Roeder, Oliver. “The Bots Beat Us. Now What?” FiveThirtyEight, July 10, 2017.

––. “Computers Are Learning How to Treat Illnesses by Playing Poker and Atari.” FiveThirtyEight, January 20, 2015.

Russell, Stuart, and Peter Norvig. Artificial Intelligence: A Modern Approach. 3rd ed. Upper Saddle River, N.J.: Pearson, 2010.

Samuel, Arthur L. “Computing Bit by Bit, or Digital Computers Made Easy.” Proceedings of the IRE 41, no. 10 (October 1953): 1223–30.

Searle, John R. “Minds, Brains, and Programs.” Behavioral and Brain Sciences 3, no. 3 (September 1980): 417–24.

Suits, Bernard. “Games and Paradox.” Philosophy of Science 36, no. 3 (September 1, 1969): 316–21.

––. The Grasshopper: Games, Life and Utopia. 2nd ed. Introduction by Thomas Hurka. Peterborough, Ont.: Broadview, 2005.

––. “Is Life a Game We Are Playing?” Ethics 77, no. 3 (April 1, 1967): 209–13.

––. “What Is a Game?” Philosophy of Science 34, no. 2 (June 1, 1967): 148–56.

Voorhies, Barbara. “The Deep Prehistory of Indian Gaming: Possible Late Archaic Period Game Boards at the Tlacuachero Shellmound, Chiapas, Mexico.” Latin American Antiquity 24, no. 1 (2013): 98–115.

––. “Games Ancient People Played.” Archaeology 65, no. 3 (2012): 48–51.

Wittgenstein, Ludwig. Philosophical Investigations. Edited by P. M. S. Hacker and Joachim Schulte. 4th ed. Malden, Mass.: Wiley-Blackwell, 2009.

Belsky, Gary. “A Checkered Career.” Sports Illustrated, December 28, 1992.

Bloom, Allan, trans. The Republic of Plato 3rd ed. New York: Basic Books, 2016.

Fortman, Richard L. Basic Checkers. 7 vols. Self-published, 1978–83.

Hopper, Millard Fillmore. How to Play Winning Checkers. New York: Simon & Schuster, 1940.

Pfeiffer, John. “Man vs Machine in the Checker Game of the Century.” Popular Mechanics, August 1964.

Ryan, William F. The Modern Encyclopedia of Checkers. New York: William F. Ryan, 1940.

Samuel, A. L. A Boy from Emporia. Unpublished manuscript, n. d.

––. “Some Studies in Machine Learning Using the Game of Checkers.” IBM Journal of Research and Development 3, no. 3 (July 1959): 210–29.

––. “Some Studies in Machine Learning Using the Game of Checkers II: Recent Progress.” IBM Journal of Research and Development 11, no. 6 (November 1967): 601–17.

Schaeffer, J., N. Burch, Y. Bjornsson, A. Kishimoto, M. Müller, R. Lake, P. Lu, and S. Sutphen. “Checkers Is Solved.” Science 317, no. 5844 (September 14, 2007): 1518–22.

Schaeffer, Jonathan. One Jump Ahead: Challenging Human Supremacy in Checkers. 1st ed. New York: Springer, 1997.

––. One Jump Ahead: Computer Perfection at Checkers. 2nd ed. New York: Springer, 2008.

Schaeffer, Jonathan, Joseph Culberson, Norman Treloar, Brent Knight, Paul Lu, and Duane Szafron. “A World Championship Caliber Checkers Program.” Artificial Intelligence 53, no. 2 (February 1, 1992): 273–89.

Shuffett, Robert L. Checkers, the Tinsley Way. Independently published, 1982.

Weiss, E. A. “Biographies: Eloge: Arthur Lee Samuel (1901–90).” IEEE Annals of the History of Computing 14, no. 3 (1992): 55–69.

Berliner, Hans J. “Chess as Problem Solving: The Development of a Tactics Analyzer.” PhD diss., Carnegie-Mellon University, 1975.

De Firmian, Nick. Modern Chess Openings. 15th ed. New York: Random House, 2008.

Dottle, Rachael. “The Chess Boom Goes Digital After The Queen’s Gambit.” Bloomberg, December 16, 2020.

Drasnin, Irv. The Chip vs. the Chessmaster. Documentary. Drasnin Productions, 1991.

Eales, Richard. “Changing Cultures: The Reception of Chess into Western Europe in the Middle Ages.” In Ancient Board Games in Perspective, edited by Irving L. Finkel, 162–68. Papers from the 1990 British Museum Colloquium. London: British Museum Press, 2007.

Frey, P. W., ed. Chess Skill in Man and Machine. 2nd ed. New York: Springer-Verlag, 1983.

Hodges, Andrew. Alan Turing: The Enigma. New York: Simon & Schuster, 1983.

Hsu, Feng-hsiung. Behind Deep Blue: Building the Computer That Defeated the World Chess Champion. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2004.

Kasparov, Garry. “Chess, a Drosophila of Reasoning.” Science 362, no. 6419 (December 7, 2018): 1087.

––. “The Chess Master and the Computer.” New York Review of Books, February 11, 2010.

Kasparov, Garry, and Mig Greengard. Deep Thinking: Where Machine Intelligence Ends and Human Creativity Begins. New York: PublicAffairs, 2017.

Krabbé, Tim. “Stiller’s Monsters, or Perfection in Chess.” Chess Curiosities (blog), n. d.

Levy, David N. L., and Monty Newborn. How Computers Play Chess. New York: Computer Science Press, 1991.

Marshall, Frank. The Man vs. the Machine. Documentary. Kennedy/Marshall, ESPN Films, 2014.

Müller, Karsten, and Jonathan Schaeffer. Man vs. Machine: Challenging Human Supremacy at Chess. Milford, Conn.: Russell Enterprises, 2018.

Murray, H. J. R. A History of Chess: The Original 1913 Edition. New York: Skyhorse, 2015.

Newell, Allen, J. C. Shaw, and H. A. Simon. “Chess-Playing Programs and the Problem of Complexity.” IBM Journal of Research and Development 2, no. 4 (October 1958): 320–35.

Poe, Edgar Allan. “Maelzel’s Chess-Player.” Southern Literary Messenger, April 1836.

Roeder, Oliver. “Computers Are Haunting the World Chess Championship (Which, Yes, Is Still Tied).” FiveThirtyEight, November 12, 2018.

––. “I Faced Off Against the World’s Best Chess Player. You Will Totally Believe What Happened Next.” FiveThirtyEight, May 14, 2018.

Sadler, Matthew, and Natasha Regan. Game Changer: AlphaZero’s Groundbreaking Chess Strategies and the Promise of AI. New in Chess, 2019.

Shannon, Claude. “A Chess-Playing Machine.” Scientific American, February 1950.

––. “A Mathematical Theory of Communication.” Bell System Technical Journal 27, no. 3 (1948): 379–423.

––. “Programming a Computer for Playing Chess.” Philosophical Magazine 41, no. 314 (March 1950): 256–75.

Silver, David, Thomas Hubert, Julian Schrittwieser, Ioannis Antonoglou, Matthew Lai, Arthur Guez, Marc Lanctot, et al. “A General Reinforcement Learning Algorithm That Masters Chess, Shogi, and Go Through Self-Play.” Science 362, no. 6419 (December 7, 2018): 1140–44.

––. “Mastering Chess and Shogi by Self-Play with a General Reinforcement Learning Algorithm.” ArXiv: 1712.01815 [Cs], December 5, 2017.

Silver, Nate. The Signal and the Noise: Why So Many Predictions Fail – but Some Don’t. New York: Penguin Press, 2012.

Simon, Herbert A., and Allen Newell. “Heuristic Problem Solving: The Next Advance in Operations Research.” Operations Research 6, no. 1 (1958): 1–10.

Soni, Jimmy, and Rob Goodman. A Mind at Play: How Claude Shannon Invented the Information Age. New York: Simon & Schuster, 2017.

Standage, Tom. The Turk: The Life and Times of the Famous Eighteenth-Century Chess-Playing Machine. New York: Walker Books, 2002.

Thompson, K. “Computer Chess Strength.” In Advances in Computer Chess 3, edited by M. R. B. Clarke, 55–56. Pergamon Chess Series. Oxford: Pergamon Press, 1982.

Tomkins, Calvin. Duchamp: A Biography. New York: Henry Holt, 1996.

Turing, Alan M. “Computing Machinery and Intelligence.” Mind 59, no. 236 (October 1950): 433–60.

Wilkenfeld, Yoni. “Can Chess Survive Artificial Intelligence?” New Atlantis, Spring 2019.

Wilson, Robert A., and Frank Keil, eds. The MIT Encyclopedia of the Cognitive Sciences. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1999.

AlQuraishi, Mohammed. “AlphaFold @ CASP13: ‘What Just Happened?’” Some Thoughts on a Mysterious Universe (blog), December 9, 2018.

Associated Press. “Human Players Stop Machine in ‘Go.’” Times-News (Idaho), November 26, 1992.

Bouzy, Bruno, and Tristan Cazenave. “Computer Go: An AI Oriented Survey.” Artificial Intelligence 132, no. 1 (2001): 39–103.

Chen, Xiangchuan, Daren Zhang, Xiaochu Zhang, Zhihao Li, Xiaomei Meng, Sheng He, and Xiaoping Hu. “A Functional MRI Study of High-Level Cognition II: The Game of Go.” Cognitive Brain Research 16, no. 1 (March 1, 2003): 32–37.

Coulom, Rémi. “Efficient Selectivity and Backup Operators in Monte-Carlo Tree Search.” In Computers and Games: 5th International Conference, edited by H. Jaap van den Herik, Paolo Ciancarini, and H. H. L. M. (Jeroen) Donkers, 72–83. Berlin: Springer, 2007.

DeepMind. “The Google DeepMind Challenge Match, March 2016.” https://deepmind.com/alphago-korea.

Fairbairn, John. “Go in China.” In Ancient Board Games in Perspective, edited by Irving L. Finkel, 133–37. Papers from the 1990 British Museum Colloquium. London: British Museum Press, 2007.

Good, I. J. “The Mystery of Go.” New Scientist, January 21, 1965.

Google DeepMind. Challenge Match, 8–15 March 2016. Game 1: “Dawn.” Commentary by Fan Hui Go. Analysis by Gu Li and Zhou Ruiyang. Translated by Lucas Baker, Thomas Hubert, and Thore Graepel.

Graham, Elyse. “Adventures in Fine Hall.” Princeton Alumni Weekly, January 10, 2018.

House, Patrick. “The Electronic Holy War.” New Yorker, March 25, 2014.

Hsu, Feng-hsiung. “Cracking Go.” IEEE Spectrum, October 1, 2007.

Huang, Dan. “How Much Did AlphaGo Zero Cost?” Dansplaining (blog), March 2018.

Huang, Shih-Chieh, and Martin Müller. “Investigating the Limits of Monte-Carlo Tree Search Methods in Computer Go.” In Computers and Games: 8th International Conference, edited by H. Jaap van den Herik, Hiroyuki Iida, and Aske Plaat, 39–48. Cham, Switzerland: Springer International, 2014.

Johnson, George. “To Test a Powerful Computer, Play an Ancient Game.” New York Times, July 29, 1997.

Kawabata, Yasunari. The Master of Go. Translated by Edward G. Seidensticker. New York: Knopf, 1972.

Kohs, Greg. AlphaGo. Documentary. Moxie Pictures, Reel as Dirt, 2017.

Kuang, Cliff. “Can A. I. Be Taught to Explain Itself?” New York Times Magazine, November 21, 2017.

Lasker, Edward. Go and Go-Moku: The Oriental Board Games. Rev. ed. New York: Dover, 1960.

Levinovitz, Alan. “The Mystery of Go, the Ancient Game That Computers Still Can’t Win.” Wired, May 12, 2014.

Lo, Andrew, and Tzi-Cheng Wang. “Spider Threads Roaming the Empyrean: The Game of Weiqi.” In Asian Games: The Art of Contest, edited by Colin Mackenzie and Irving Finkel, 186–201. New York: Asia Society, 2004.

Lockhart, Will, and Cole Pruitt. The Surrounding Game. Documentary. Moyo Pictures, 2018.

Maddison, Chris J., Aja Huang, Ilya Sutskever, and David Silver. “Move Evaluation in Go Using Deep Convolutional Neural Networks.” ArXiv: 1412.6564 [Cs], April 10, 2015.

Masunaga, Hiromi, and John Horn. “Characterizing Mature Human Intelligence: Expertise Development.” Learning and Individual Differences 12, no. 1 (March 2000): 5–33.

Metz, Cade. “Inside the Epic Go Tournament Where Google’s AI Came to Life.” Wired, May 17, 2016.

––. “Making New Drugs with a Dose of Artificial Intelligence.” New York Times, February 5, 2019, B1.

––. “The Sadness and Beauty of Watching Google’s AI Play Go.” Wired, March 11, 2016.

Müller, Martin. “Computer Go: A Research Agenda.” In Computers and Games: 6th International Conference, edited by H. Jaap van den Herik and Hiroyuki Iida, 252–64. Berlin: Springer, 1999.

––. “Computer Go as a Sum of Local Games: An Application of Combinatorial Game Theory.” PhD diss., ETH Zurich, 1995.

––. “Not Like Other Games – Why Tree Search in Go Is Different.” In Proceedings of the Fifth Joint Conference on Information Sciences, edited by P. P. Wang, 974–77, Association for Intelligent Machinery, 2000.

Reitman, Walter, and Bruce Wilcox. “The Structure and Performance of the Interim.2 Go Program.” In Proceedings of the 6th International Joint Conference on Artificial Intelligence, Vol. 2, 711–19. Tokyo: Morgan Kaufmann Publishers, 1979.

Roberts, Siobhan. Genius at Play: The Curious Mind of John Horton Conway. New York: Bloomsbury USA, 2015.

Rocke, Aidan. “The True Cost of AlphaGo Zero.” Kepler Lounge (blog), March 24, 2019.

Sample, Ian. “Google’s DeepMind Predicts 3D Shapes of Proteins.” Guardian, December 2, 2018.

Silver, David, Aja Huang, Chris J. Maddison, Arthur Guez, Laurent Sifre, George van den Driessche, Julian Schrittwieser, et al. “Mastering the Game of Go with Deep Neural Networks and Tree Search.” Nature 529, no. 7587 (January 2016): 484–89.

Silver, David, Julian Schrittwieser, Karen Simonyan, Ioannis Antonoglou, Aja Huang, Arthur Guez, Thomas Hubert, et al. “Mastering the Game of Go Without Human Knowledge.” Nature 550, no. 7676 (October 2017): 354–59.

Strubell, Emma, Ananya Ganesh, and Andrew McCallum. “Energy and Policy Considerations for Deep Learning in NLP.” ArXiv: 1906.02243 [Cs], June 5, 2019.

Tromp, John. “The Number of Legal Go Positions.” In Computers and Games: 9th International Conference, edited by Aske Plaat, Walter Kosters, and Jaap van den Herik, 183–90. Cham, Switzerland: Springer International, 2016.

Zobrist, Albert Lindsey. “Feature Extraction and Representation for Pattern Recognition and the Game of Go.” PhD diss., University of Wisconsin – Madison, 1970.

Berliner, Hans. “Computer Backgammon.” Scientific American, June 1980.

Bradshaw, Jon. “Backgammon.” Harper’s, June 1972.

Cooke, Barclay, and Jon Bradshaw. Backgammon: The Cruelest Game. New York: Random House, 1974.

Crist, Walter, Anne-Elizabeth Dunn-Vaturi, Alex de Voogt, and Nicholas Reeves. Ancient Egyptians at Play: Board Games Across Borders. London: Bloomsbury Academic, 2016.

Daryaee, Touraj. “Mind, Body, and the Cosmos: Chess and Backgammon in Ancient Persia.” Iranian Studies 35, no. 4 (September 1, 2002): 281–312.

Emery, Walter B. Nubian Treasure: An Account of the Discoveries at Ballana and Qustul. London: Methuen, 1948.

Finkel, Irving L. “On the Rules for the Royal Game of Ur.” In Ancient Board Games in Perspective, edited by Irving L. Finkel, 16–32. Papers from the 1990 British Museum Colloquium. London: British Museum Press, 2007.

Magriel, Paul. Backgammon. New York: Times Books, 1976.

McCorduck, Pamela. Machines Who Think: A Personal Inquiry into the History and Prospects of Artificial Intelligence. 2nd ed. Natick, Mass.: A K Peters, 2004.

McCulloch, Warren S., and Walter Pitts. “A Logical Calculus of the Ideas Immanent in Nervous Activity.” Bulletin of Mathematical Biophysics 5 (December 1943): 115–33.

Menaker, Daniel. “The Backgammon Explosion.” New York Times, April 28, 1974.

Pollack, Jordan B., and Alan D. Blair. “Why Did TD-Gammon Work?” In Proceedings of the 9th International Conference on Neural Information Processing Systems, edited by M. I. Jordan and T. Petsche, 10–16. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1996.

Robertie, Bill. How to Play the Opening in Backgammon. Vol. 1: A New Way of Thinking. Arlington, Mass.: Gammon Press, 2020.

––. Learning from the Machine: Bill Robertie Versus TD-Gammon. Arlington, Mass.: Gammon Press, 1993.

––. Modern Backgammon. Arlington, Mass.: Gammon Press, 2001.

Roeder, Oliver. “The Man Who Solved Jeopardy!” FiveThirtyEight, April 24, 2019.

Shrake, Edwin. “Everyone for Backgammon.” Sports Illustrated, May 4, 1964.

Silverman, David. “Largest Tax-Evasion Case in Area History.” Chicago Tribune, August 18, 1993.

Soar, Micaela. “Board Games and Backgammon in Ancient Indian Sculpture.” In Ancient Board Games in Perspective, edited by Irving L. Finkel, 177–231. Papers from the 1990 British Museum Colloquium. London: British Museum Press, 2007.

Subramanian, Samanth. “What We Learn from One of the World’s Oldest Board Games.” New Yorker, March 26, 2019.

Tesauro, Gerald. “Neurogammon: A Neural-Network Backgammon Program.” In International Joint Conference on Neural Networks, 3:33–39. San Diego, 1990.

––. “TD-Gammon, a Self-Teaching Backgammon Program, Achieves Master-Level Play.” Neural Computation 6, no. 2 (March 1994): 215–19.

––. “Temporal Difference Learning of Backgammon Strategy.” In Proceedings of the Ninth International Workshop on Machine Learning, 451–57. Morgan Kaufmann Publishers, 1992.

Time. Modern Living. “The Money Game.” February 19, 1973.

Voogt, Alex de, Anne-Elizabeth Dunn-Vaturi, and Jelmer W. Eerkens. “Cultural Transmission in the Ancient Near East: Twenty Squares and Fifty-Eight Holes.” Journal of Archaeological Science 40, no. 4 (April 2013): 1715–30.

Bowling, Michael, Neil Burch, Michael Johanson, and Oskari Tammelin. “Heads-up Limit Hold’em Poker Is Solved.” Science 347, no. 6218 (January 9, 2015): 145–49.

Brown, Noam, and Tuomas Sandholm. “Superhuman AI for Heads-up No-Limit Poker: Libratus Beats Top Professionals.” Science 359, no. 6374 (January 26, 2018): 418–24.

––. “Superhuman AI for Multiplayer Poker.” Science 365, no. 6456 (August 30, 2019): 885–90.

Brunson, Doyle. Super System: A Course in Power Poker. 3rd ed. New York: Cardoza Publishing, 2002.

Burch, Neil, Martin Schmid, Matej Moravčík, and Michael Bowling. “AIVAT: A New Variance Reduction Technique for Agent Evaluation in Imperfect Information Games.” ArXiv: 1612.06915 [Cs], December 20, 2016.

Gibson, Richard. “Regret Minimization in Games and the Development of Champion Multiplayer Computer Poker-Playing Agents.” PhD diss., University of Alberta, 2014.

Hughes, Robert. The Shock of the New: The Hundred-Year History of Modern Art – Its Rise, Its Dazzling Achievement, Its Fall. Rev. ed. New York: Knopf, 1991.

Janda, Matthew. No-Limit Hold ’Em for Advanced Players. Las Vegas: Two Plus Two, 2017.

McManus, James. Cowboys Full: The Story of Poker. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2009.

––. Positively Fifth Street: Murderers, Cheetahs, and Binion’s World Series of Poker. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2003.

Moravčík, Matej, Martin Schmid, Neil Burch, Viliam Lisý, Dustin Morrill, Nolan Bard, Trevor Davis, Kevin Waugh, Michael Johanson, and Michael Bowling. “DeepStack: Expert-Level Artificial Intelligence in Heads-up No-Limit Poker.” Science 356, no. 6337 (May 5, 2017): 508–13.

Nasar, Sylvia. A Beautiful Mind. New York: Simon & Schuster, 1998.

Nash, John. “Non-Cooperative Games.” Annals of Mathematics 54, no. 2 (1951): 286–95.

Nash, John, and L. S. Shapely. “A Simple Three-Person Poker Game.” In Contributions to the Theory of Games, edited by Harold William Kuhn and Albert William Tucker, 105–16. Annals of Mathematics Studies 24. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1950.

Roeder, Oliver. “It’s Hard to Win at Poker Against an Opponent with No Tell.” FiveThirtyEight, July 11, 2019.

––. “The Machines Are Coming for Poker.” FiveThirtyEight, January 19, 2017. Simonite, Tom. “A Poker-Playing Robot Goes to Work for the Pentagon.” Wired, January 16, 2019.

Sklansky, David. The Theory of Poker: A Professional Poker Player Teaches You How to Think Like One. 4th ed. Las Vegas: Two Plus Two, 1999.

Sklansky, David, and Ed Miller. No Limit Hold ’Em: Theory and Practice. 2nd ed. Henderson, Nev.: Two Plus Two, 2006.

Sweeney, James, and Adam Jones. Optimizing Ace King: The Right Strategy for Playing Poker’s Most Complex Starting Hand. Independently published, 2018.

Adolphs, S. “Lexical Coverage of Spoken Discourse.” Applied Linguistics 24, no. 4 (December 1, 2003): 425–38.

Aristotle. Poetics. Translated by Malcolm Heath. New York: Penguin Classics, 1997.

Chaikin, Eric, and Julian Petrillo. Word Wars: Tiles and Tribulations on the Scrabble Game Circuit. Documentary. Seventh Art Releasing, 2004.

Cleary, Thomas, and J. C. Cleary, trans. The Blue Cliff Record. Boston: Shambhala, 2005.

Cockburn, Alexander. Idle Passion: Chess and the Dance of Death. New York: Simon & Schuster, 1975.

Fatsis, Stefan. Word Freak: Heartbreak, Triumph, Genius, and Obsession in the World of Competitive Scrabble Players. Boston: Houghton Mifflin, 2001.

Gordon, Steven A. “A Faster Scrabble Move Generation Algorithm.” Software: Practice and Experience 24, no. 2 (February 1, 1994): 219–32.

Matsumoto, Kenji. Breaking the Game. Independently published, 2015.

Richards, Mark, and Eyal Amir. “Opponent Modeling in Scrabble.” In Proceedings of the 20th International Joint Conference on Artificial Intelligence, 1482–87, 2007.

Roeder, Oliver. “What Makes Nigel Richards the Best Scrabble Player on Earth.” FiveThirtyEight, August 8, 2014.

Shapiro, Stuart C., and Howard R. Smith. “A Scrabble Crossword Game-Playing Program.” In Computer Games I, edited by David N. L. Levy, 403–19. New York: Springer, 1988.

Sheppard, Brian. “Towards Perfect Play of Scrabble.” PhD diss., University of Maastricht, 2002.

––. “World-Championship-Caliber Scrabble.” Artificial Intelligence 134, nos. 1–2 (January 2002): 241–75.

Thorp, Edward O. Beat the Dealer: A Winning Strategy for the Game of Twenty-One. Rev. ed. New York: Vintage, 1966.

Tierney, John. “Humankind Battles for Scrabble Supremacy.” New York Times Magazine, May 24, 1998.

Wapnick, Joel. The Champion’s Strategy for Winning at Scrabble. New York: Stein and Day, 1986.

Berlekamp, Elwyn R. “Machine Solution of No-Trump Double-Dummy Bridge Problems.” Master’s thesis, MIT, 1962.

Carley, Gay Loran. “A Program to Play Contract Bridge.” Master’s thesis, MIT, 1962.

Clay, John. Culbertson: The Man Who Made Contract Bridge. London: Weidenfeld & Nicolson, 1986.

Colapinto, John. “Is the Competitive Bridge World Rife with Cheaters?” Vanity Fair, March 2016.

Collinson, John. Biritch, or Russian Whist. London: Blandford Lowe, 1886.

Culbertson, Ely. Contract Bridge Blue Book. New York: Bridge World, 1930.

––. Contract Bridge Complete: The Gold Book of Bidding and Play. Philadelphia: John C. Winston, 1936.

––. Contract Bridge Red Book on Play. Philadelphia: John C. Winston, 1934.

––. Speech given in London (?), 1932. Pathétone Weekly. British Pathé. https://www.youtube.com/watch?v=A_gPeb_mp-8.

Feynman, Richard P. The Feynman Lectures on Physics. 3 vols. Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1964.

––. “Surely You’re Joking, Mr. Feynman!”: Adventures of a Curious Character. New York: W. W. Norton, 1985.

Ginsberg, Matt. Factor Man. Eugene, Ore.: Zowie Press, 2018.

Ginsberg, Matthew L. “GIB: Imperfect Information in a Computationally Challenging Game.” Journal of Artificial Intelligence Research 14 (June 1, 2001): 303–58.

––. “GIB: Steps Toward an Expert-Level Bridge-Playing Program.” In Proceedings of the 16th International Joint Conference on Artificial Intelligence, 1:584–89. San Francisco, 1999.

Goren, Charles. The Elements of Bridge. New York: Doubleday, 1960.

––. Goren’s Bridge Complete. New York: Doubleday, 1963.

Keri, Jonah. “Tricks, Tics and Taps: Cheating Shakes Professional Bridge.” Rolling Stone, March 9, 2016.

Manley, Brent, ed. The Official ACBL Encyclopedia of Bridge. New York: Crown, 1971.

Owen, David. “Dirty Hands: A Cheating Scandal in the World of Professional Bridge.” New Yorker, February 29, 2016.

––. “Turning Tricks: The Rise and Fall of Contract Bridge.” New Yorker, September 10, 2007.

Root, William S., and Richard Pavlicek. Modern Bridge Conventions. New York: Three Rivers, 1981.

Sheinwold, Alfred. 5 Weeks to Winning Bridge. New York: Permabooks, 1960.

Smith, Marc. Man vs. Machine: The Bridge Match of the Millennium. Bridge Plus, 1999.

Vanderbilt, Harold S. Contract Bridge: Bidding and the Club Convention. New York: Charles Scribner’s Sons, 1929.

––. The New Contract Bridge: Bidding, the Club Convention, and Forcing Overbids. New York: Charles Scribner’s Sons, 1930.

Wasserman, Anthony I. “Realization of a Skillful Bridge Bidding Program.” Proceedings of the Joint Computer Conference, November 1970, 433–44.

Allis, Victor. “A Knowledge-Based Approach of Connect-Four: The Game Is Solved – White Wins.” Master’s thesis, Vrije Universiteit, 1988.

Buro, Michael. “The Evolution of Strong Othello Programs.” In Entertainment Computing: Technologies and Application, edited by Ryohei Nakatsu and Junichi Hoshino, 81–88. Boston: Springer, 2003.

Gasser, Ralph. “Solving Nine Men’s Morris.” Computational Intelligence 12, no. 1 (February 1996): 24–41.

Ginsberg, Matthew L. “Dr. Fill: Crosswords and an Implemented Solver for Singly Weighted CSPs.” Journal of Artificial Intelligence Research 42, no. 1 (September 2011): 851–86.

Hayward, Ryan B., and Bjarne Toft. Hex: The Full Story. Boca Raton: CRC Press, 2019.

Müller, Martin, and Theodore Tegos. “Experiments in Computer Amazons.” In More Games of No Chance, 243–60. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Romein, John W., and Henri E. Bal. “Awari Is Solved.” Journal of the ICGA 25 (2002): 162–65.

Sturtevant, Nathan R. “On Strongly Solving Chinese Checkers.” In Advances in Computer Games, edited by Tristan Cazenave, Jaap van den Herik, Abdallah Saffidine, and I–Chen Wu, 155–66. Cham, Switzerland: Springer, 2019.

Sturtevant, Nathan R., Ariel Felner, and Malte Helmert. “Exploiting the Rubik’s Cube 12-Edge PDB by Combining Partial Pattern Databases and Bloom Filters.” In Proceedings of the Seventh International Symposium on Combinatorial Search, edited by Stefan Edelkamp and Roman Barták, 175–83. Palo Alto: AAAI Press, 2014.

Рекомендуем книги по теме

5 минут на размышление: Лучшие головоломки советского времени

Яков Перельман, Емельян Игнатьев

Кубик Рубика: За гранями головоломки, или Природа творческой мысли

Эрнё Рубик

Книга начинающего шахматиста

Григорий Левенфиш

Четыре дамы и молодой человек в вакууме: Нестандартные задачи обо всем на свете

Илья Леенсон

Сноски

1

Ницше Ф. Сочинения в 2 томах. – М.: Мысль, 1996.

2

Хёйзинга Й. Homo ludens: Человек играющий – М.: Азбука, 2021.

3

Сьютс (англ. Suits) в переводе означает «карточные масти». – Прим. пер.

4

Здесь и далее речь идет об английских шашках (чекерсе). – Прим. пер.

5

Эрнест Генри Шеклтон (1874–1922) – британский исследователь Антарктики. – Прим. пер.

6

Эти воспоминания взяты из машинописной рукописи Тинсли, которую он озаглавил «Шашки – тоже орудие Господа!» (God Can Use Checkers Too!) и которая была впоследствии опубликована в отчете Международного зала славы шашек за 1994 год.

7

Эдвард Марроу – известный американский теле- и радиожурналист (1908–1965). – Прим. ред.

8

Библия. Притчи. 27:17 Перевод РБО 2011.

9

Если, например, белая пойдет на d8, чтобы получилась дамка, черные выигрывают в следующей последовательности ходов: с7 на b6, a5 перескакивает на c7, c3 перескакивает на a5, c5 на d6, a5 на b6, a3 на b4, b6 на a5, b4 на c5, и, наконец, a5 на b6, запирая шашку. Вот оно, погружение в колодец шашек.

10

Новый Завет: Послание к Евреям. Глава 13, стих 1. Синодальный перевод.

11

В раннюю версию гекса регулярно резались студенты магистратуры в Принстоне, где эту игру называли «Джон» или «Нэш».

12

Мел Брукс – американский кинорежиссер, актер и продюсер. – Прим. ред.

13

Ноам Хомский – американский лингвист, политический публицист и теоретик. – Прим. ред.

14

Пер. с англ. К. С. Фарая.

15

Каспаров Г. Шахматы как модель жизни. – М.: Эксмо, 2007.

16

На другой карикатуре из того же журнала изображен человек, которой говорит своей микроволновке: «Нет, я не хочу играть в шахматы. Просто разогрей лазанью».

17

Дуглас А. Автостопом по галактике. – М.: АСТ, 2021.

18

1. Кf3 d5 2. g3.

19

1. e4 e5 2. Кf3 Кc6 3. Сb5.

20

1. e4 c6.

21

1. d4 d5 2. c4 e6 3. Кc3 Кf6 4. cxd5.

22

1. e4 e5 2. Кf3 Кc6 3. Сc4 Кf6 4. Кg5 d5 5. exd5 Кxd5 6. Кxf7 Крxf7.

23

В книге есть незначительные элементы вымысла. Например, настоящее имя противника Мастера – Минору Китани. Себе Кавабата тоже взял псевдоним.

24

Это называется подсчетом по территории, или японскими правилами. При подсчете по площади, или китайских правилах счет игрока представляет собой количество незанятых пунктов, которые он окружил, плюс количество его камней, оставшихся на доске. Конечные результаты, полученные при использовании этих двух систем, как правило, являются одинаковыми. Черные ходят первыми. Чтобы нивелировать преимущество, связанное с этим, белым часто предоставляют компенсационные очки, которые называются коми.

25

Конвей описывал эту игру так: «Всякий раз, когда приходит ваша очередь ходить, у вас начинает мучительно сосать под ложечкой. Потому что любой ход плох… Вы ходите и тотчас понимаете, что не надо было этого делать, и мысленно говорите себе: “О господи, что я натворил!”».

26

Специалист по робототехнике из Университета Карнеги – Меллона Ханс Моравек, именем которого назван парадокс, также предсказал в 1998 году, что «общий интеллектуальный уровень человеческого мозга будет достигнут компьютерами в 2020-е годы».

27

Говоря конкретнее, вероятность того, что случайно упавшая спичка пересечет линию стыка досок, составляет (2/π)(l/w), где l – длина спички, а w – ширина досок пола.

28

В традиционной формуле пешке соответствует одно очко, коню и слону – по три, ладье – пять, а ферзю – девять. Чтобы уточнить оценку, исследователи могут присваивать бонусные очки за проходные пешки, хорошо защищенных королей и так далее. Король, разумеется, не имеет цены.

29

Тензор – это математический объект вроде многомерной матрицы, используемый в машинном обучении для хранения данных.

30

Аналогичный распределенный проект Leela Chess Zero, или Lc0 был реализован с целью воспроизведения результатов DeepMind в шахматах. Руководил им программист Гэри Линскотт. Результаты оказались аналогичными: в настоящее время Lc0 является одним из сильнейших шахматных движков в мире.

31

Здесь и далее речь идет о коротких нардах. – Прим. пер.

32

Количество сочетаний для двух костей составляет 6×6, то есть 36, однако уникальных комбинаций всего 21. Например, пять-два и два-пять дают одинаковое число очков.

33

TD – аббревиатура от temporal difference (временная разница). Это тип обучения с подкреплением, при котором машина программируется на максимизацию вознаграждения, например за победу в партиях в нарды.

34

Например, 11 июля 1770 г.: «Проиграл в нарды 1:3». И 30 августа 1771 г.: «Обыграл в нарды Т. Рэндольфа 1:3».

35

Хемингуэй Э. Избранное. Снега Килиманджаро. – М.: Рипол Классик, 1999.

36

Хольцхауэр в одиночку добился самых крупных побед во всех выпусках телевикторины, включая выигрыш за один день в размере $131 127; общая сумма его выигрыша составила $2 462 216.

37

Акроним, означающий Hold ’Em (холдем), Omaha Hi-Low (Омаха хай-лоу), Razz (разз), Seven-Card Stud (семикарточный стад) и Seven-Card Stud Hi-Low 8-or-Better (семикарточный стад хай-лоу «8 или лучше») – своего рода покерный пентатлон.

38

Цефей – созвездие, одна из звезд которого около 3000 года заменит Полярную звезду в качестве ориентира, указывающего на север.

39

Транквилизатор. – Прим. пер.

40

Уоррен Гардинг – 29-й президент США. – Прим. пер.

41

Унабомбер – прозвище Теодора Качинского, американского математика, философа и террориста, который рассылал бомбы по почте. – Прим. ред.

42

См., например, «Мои 60 памятных партий» (My 60 Memorable Games) Бобби Фишера или пятитомник Гарри Каспарова «Мои великие предшественники».

43

«Как оптимизировать туза с королем: Правильная стратегия разыгрывания самой сложной стартовой руки в покере» (Optimizing Ace King: The Right Strategy for Playing Poker’s Most Complex Starting Hand) Джеймса Суини и Адама Джонса, которую я не читал, как дальше станет очевидно.

44

26 – количество букв в немецком и английском алфавите. – Прим. пер.

45

В скрабле принято писать используемые в игре слова заглавными буквами.

46

If-then-else (англ.) – если… то..; иначе… – Прим. пер.

47

Позднее Шеппард повторил этот процесс еще раз: он ввел в Maven голландский словарь для матча с чемпионом Голландии по скраблу. По его словам, «это было сущим наказанием».

48

Принимающая любые значения пустая фишка особенно полезна для получения бинго – хода, при котором используются все семь фишек игрока, и он получает дополнительные 50 очков.

49

Отчасти это объясняется добавлением полезных новых слов в словарь скрабла в 2006 году, например, QI (ци) и ZA (жаргонное название пиццы).

50

PARABOLA (парабола), DOGFIGHT (рукопашный бой) и LINOLEUM (линолеум).

51

Расплав шлака, трехпалый ленивец, кси – буква греческого алфавита, вьетнамская денежная единица.

52

Денежная единица Макао; глубокая котловина на горе; древнеримский бог-покровитель домашнего очага; инструмент для резки кровельного шифера.

53

Отверстие-продух во льду, проделанное тюленем; вагонетка, используемая в шахтах; копать; куф – буква еврейского алфавита.

54

Есть еще словарь английского языка, используемый на соревнованиях за пределами Северной Америки. Он известен как Collins и содержит 279 496 слов, включая такие колоритные курьезы, как JA (вариант слова «да») и ZO (хайнак).

55

ORGANUM (органум), LUTISTS (лютнисты), KLEENEX (клинекс).

56

По оценке программы Quackle цена первой группы букв эквивалентна 31,2 очка, а второй – отрицательным 32,7 очка.

57

SEIZURE (приступ).

58

Для оценки объема: в этой книге около 80 000 слов, из которых примерно 11 000 являются уникальными (встречаются в тексте один раз без учета повторов).

59

То есть самоопыляющиеся. Допустимое в скрабле, хотя и редко встречающееся слово.

60

«Радостное время наступает в июне, цветы роз и фиалок появляются тогда у коттеджей девушек». – Прим. пер.

61

Мошенничество в соревновательном скрабле редко, но встречается. Наиболее распространенная его форма – использование запрещенных способов получения ценных пустых фишек. Среди них припрятывание пустых фишек где-то поблизости перед началом игры, а также заглядывание в мешочек при вытаскивании фишек, например прикрыв глаза козырьком бейсболки (такое действительно было и привело к отстранению игрока экспертного уровня).

62

JOYRIDE (езда на автомобиле ради развлечения).

63

Уортон Эдит. В доме веселья. – СПб: Азбука Классика, 2015.

64

Чтобы подсчитать это значение, возьмите факториал 52 карт в колоде и разделите его на факториал 13 карт в руке игрока, возведенный в четвертую степень по числу раздаваемых рук.

65

Официальные «законы», опубликованные Американской лигой контрактного бриджа, занимают 157 страниц и регулируют такие внештатные ситуации, как «неоправданные комментарии в ходе торговли» и «игра, ведущаяся нарушающей стороной до оценки возможности устранения нарушения».

66

В США распространенность карточных игр со взятками имеет сильный региональный оттенок. В тех местах на Среднем Западе, где я вырос, царили юкер и пинокль.

67

По Э. Рассказы. Убийство на улице Морг. – М.: Художественная литература, 1980.

68

Те, кто в 1950-е первыми задумался над этой проблемой, могли бы составить созвездие гигантов математики – это были Курт Гёдель, Джон Нэш и Джон фон Нейман. P означает полиномиальное время, а NP – недетерминированное полиномиальное время. Попросту говоря, вопрос состоит в следующем: если проверить правильность решения задачи легко, то следует ли из этого, что при использовании соответствующих инструментов легко решить и саму задачу? Например, оценить великую симфонию легко. Значит ли это, что легко сочинить ее? Доказательство того, что P = NP, означало бы: да, легко.

69

Гинсбург также разработал лучшую программу на основе искусственного интеллекта, разгадывающую кроссворды, под названием Dr. Fill.

70

Его подозревали в шулерстве в бридже в связи событиями, именуемыми буэнос-айресской аферой, за которыми последовало расследование Фостера. Траскотт, колумнист газеты Times, написал об этом целую книгу под названием «Большой скандал в бридже» (The Great Bridge Scandal).

71

Или, возможно, в двух, если считать допинговый скандал 2019 года, когда ведущий профессиональный бриджист из Норвегии не прошел тест на допинг. Тест показал, что игрок принимал синтетический тестостерон и кломифен, который обычно используется для лечения бесплодия у женщин, но может также повышать уровень тестостерона у мужчин.

72

Решение этой проблемы также рассматривается как потенциальная область применения покерного бота Pluribus.

73

И это не считая других форм игры. В течение 2020 года рынок видеоигр в США ежеквартально устанавливал рекорды. Продажи игры «Колонизаторы» выросли больше чем вдвое, а компания Hasbro фиксировала увеличение продаж игр, включая «Монополию», на 20 %. Газета New York Times была завалена беспрецедентным количеством присланных кроссвордов, а величайшие в истории состязания по разгадыванию кроссвордов, Crossword Tournament from Your Couch, привлекли 1815 участников. Кроме того, в мире возник дефицит пазлов.

Content

Оливер Рейдер
Семь главных игр в истории человечества. Шашки, шахматы, го, нарды, скрабл, покер, бридж

Пролог

Введение

Шашки

Шахматы

Го

Нарды

Покер

Скрабл

Бридж

Эпилог

Благодарности

Список использованной и рекомендуемой литературы

Рекомендуем книги по теме

Сноски