Альфеус Веррилл, Эдвин Балмер, Т. С. Стриблинг, Майлз Джон Брейер, Х. Г. Бишоп, Аммиа́н Марцелли́н, Уильям Александер, Джек Хьюкелс

Сборник забытой фантастики №2

Вступление переводчика

Данная книга является вторым сборником фантастических повестей и рассказов зарубежных авторов, писавших в начале 20 века.

Тематика предложенных читателю произведений самая разнообразная. Здесь и полеты в космос (На марсианской трассе), последствия вмешательства в геном человека (Эпидемия Живых мертвецов), встреча с инопланетянами на Земле (Зеленые пятна), невероятные научные открытия (Человек, который мог исчезнуть, Мыслящая машина), несколько фантастических детективных и юмористических рассказов.

Расписаны планы на еще нескольких выпусков, но материала так много, что хватит не хватит и десяти лет на его выпуск. Все зависит от вашего, дорогой читатель, интереса и поддержки!

Хорошего и умного чтения, друзья!

ЗЕЛЕНЫЕ ПЯТНА

Т. С. Стриблинг

(Расшифровано по полевым заметкам Джеймса Б. Стэндифера, секретаря географической экспедиции Делонга в Рио-Инфьернильо, Перу, со вступительным примечанием Дж. Б. С.)

Записка секретаря

Этот странный, чтобы не сказать зловещий отчет о географической экспедиции Делонга в департамент Аякучо, Перу, здесь представлен общественности для того, чтобы широкое распространение изложенных здесь фактов могло бы привести к некоторому разрешению загадок, которыми наполнено это повествование.

Эти полевые заметки были конфиденциально распространены среди членов Географического общества Делонга, и дополнения к этому отчету, написанные нашим президентом Гильбертом Х. Делонгом, оказались весьма полезными для автора. Без сомнения, эта попытка привлечь внимание общественности выдвинет другую и не менее интересную гипотезу.

Вряд ли нужно предупреждать читателей, которые предпочитают исключительно беллетристику, что этот отчет не для них.

Вымыслы и фантазии имеют дело с вероятностями, географические общества, к сожалению, ограничены фактами. Беллетристика – это описание воображаемых событий, которая, тем не менее, придерживается и объясняется человеческим опытом. Факты постоянно выходят за рамки опыта и разгадывают тайны и открывают монстров.

Таким образом, в некотором смысле беллетристика намного правдоподобнее факта. Беллетристика – это обобщенная правда, это международное законное предложение, признанное во всем мире; факт – это особая правда, которая доступна только самым проницательным или никому.

Поэтому автор от всей души желает воздать должное великой американской борьбе за беллетристику. Это показывает, что наша просвещенная публика желает постичь настоящие универсальные истины Жизни, не тратя драгоценные минуты на такие невероятные вещи, как наука, история, археология, биография, изобретения и исследования.

К сожалению, эти полевые заметки относятся к последним в этом цензурированном списке.

В заключение автор хотел бы признать, что он предпочитает теорию инков в объяснении этого повествования, и предупреждает читателя, что это предубеждение может повлиять на эти заметки. Тем не менее, в намерения автора не входило прибегать к посягательству на искажение фактов в отношении большевистской теории профессора Деметриуса З. Димитриовича, румынский атташе экспедиции, или гипотеза о Юпитере нашего уважаемого президента, достопочтенного Гилберт Х. Делонг, в отношении которого можно сказать, что нет человека более терпимого к мнению других.

Джеймс Б. Стэндифер, секретарь географического общества Делонга, 17 сентября 1919 года.

Примечание переписчика

Писатель встретился с географической экспедицией Делонга в Колоне в июне 1919 года по пути в Нью-Йорк. Его любопытство было привлечено тем фактом, что каждый член группы, даже двадцатичетырехлетний секретарь экспедиции, казалось, страдал от какого-то нервного расстройства, похожего на контузию.

В то время писатель был корреспондентом Ассошиэйтед Пресс, и он, естественно, увидел интересную тему в возвращении ученых и убеждением он получил полевые заметки и фотографии мистера Стэндифера. Фотографии были практически бесполезны из-за плохого качества кадров. И один взгляд на заметки показал ему, что они были непригодными материалами для использования “А.П.”. После долгих размышлений и многочисленных дискуссий с г-ном Стэндифером писатель решил, что единственно возможная форма, в которой эти странные записки могут быть представлены общественности – это беллетристика.

К сожалению, эта маскировка не является ни глубокой, ни умной. Грубый набросок реальных событий разрушает весь подход к сюжету. Многие из инцидентов не имеют отношения к делу, но единственным условием, при котором мистер Стандифер вообще согласился бы на эту публикацию, было то, что отчет будет предоставлен полностью, “на благо, – заявил он, – будущих и более прилежных поколений”.

Мистер Стандифер казался человеком мрачного, если не сказать мизантропического склада. Его сарказм, который он направлял в адрес американской публики, читающей беллетристику, в своей вступительной заметке, по мнению писателя, полностью основан на том факте, что Стэндифер в свое время написал книгу о путешествиях под названием “Олени в Исландии”, которую он опубликовал за свой счет и которая совершенно не продавалась. Этого, без сомнения, достаточно, чтобы омрачить самое доброе расположение духа, но в некотором смысле это доказывает, что заметки Стэндифера о перуанской экспедиции – это кропотливое и буквальное изложение подлинных переживаний, повод для прочтения его книги под названием “Олени в Исландии”, которую писатель купил у мистера Стэндифера. Стендифер за пятьдесят четыре цента доказывает, что у автора книги абсолютно нет воображения.

Вряд ли стоит добавлять, что пояснительная записка, приложенная к этому повествованию этим выдающимся ученым и автором, достопочтенным Гилбертом Х. Делонгом, не была затронута этим пером.

Т.С. 27 сентября 1919.

ГЛАВА I

Сеньор Игнасио Рамада, префект департамента Аякучо, похлопал по своим красным губам под усами, чтобы подавить непреодолимую зевоту. Была середина сиесты, полдень. Его прислуга мальчик чоло вывел его из глубокого сна и вручил длинный, впечатляющий документ с красной печатью. Теперь он стоял в оружейном зале губернаторского особняка, держа в руке рекомендательное письмо от президента Лим Сосьедад де Географико. На него, даже несмотря на сонливость, произвели сильное впечатление красная печать Сосьедад и поскрипывание новенькой экипировки его собеседников.

– Как, сеньоры, я могу помочь в таком славном начинании? – спросил он по-испански.

– Нам нужны проводники, – объяснил профессор Деметриович, который был лингвистом группы.

– В каком направлении путешествуете, кабальерос? – спросил чиновник, хрустя пергаментом в руке.

– В область за Мантаро, называемую долиной Рио-Инфьернильо.

Сеньор Рамада, вздрогнув, очнулся от дремоты.

– Нет!

– Да.

Префект посмотрел на своих гостей.

– Сеньоры, никто туда не ходит.

Петвик, инженер, улыбнулся.

– Если бы регион был достаточно хорошо известен, сеньор Рамада, он не привлек бы экспедицию для географических исследований.

– Что ж, это правда, – согласился префект после минутного раздумья, – но будет довольно сложно найти проводника к этому месту, на самом деле, – тут он обвел посетителей очаровательной улыбкой, – чем лучше человек знает этот регион, тем дальше он держится от него. Серьезно, джентльмены, почему бы не исследовать более гостеприимную местность, где можно найти удобную гостиницу на ночь и при необходимости раздобыть несколько лам для вашего багажа?

Петвик дружелюбно улыбнулся.

– Мы думали исследовать пригороды Лимы, но уличное сообщество было настолько плохим…

– Вы читаете романы? – спросил Стэндифер, молодой секретарь экспедиции.

– Почему… да, – признал ошеломленный префект. – Я люблю Сиснероса, Лавалле, Арестеги…

Секретарь сжал губы, презрительно кивнул и, не сказав больше ни слова, оглянулся через вход на алмазоподобное сияние тропического солнца в горных районах.

Префект вытаращил глаза.

– Сеньор, – сказал он довольно резко, – если вы не одобряете мой литературный вкус…

Петвик подошел к маленькому испанцу и быстро прошептал:

– Не обращайте на это внимания, сеньор, не обращайте внимания. Литература для него – самое чувствительное место. Он потерял сто пятьдесят четыре доллара и сорок семь центов на убыточном литературном предприятии. На самом деле, он начинающий писатель.

Он доверительно кивнул префекту.

Чиновник с латинской деликатностью кивнул в ответ и похлопал Петвика по руке, чтобы показать, что все снова хорошо. Затем Петвик громко сказал:

– Значит, нам придется самим искать дорогу в долину Рио-Инфьернильо?

Рамада выглядел обеспокоенным. Вскоре он хлопнул ладонью по шкафу для мечей из красного дерева, который матово светился в приглушенном свете зала.

– Сеньоры! – воскликнул он, потрясая рекомендательным письмом левой рукой. – Никогда не должно быть сказано, что префект департамента Аякучо не использовал все свои полномочия, чтобы помочь миру раскрыть огромные богатства своей провинции и своей родной земли!

– Значит, мы можем что-то ожидать? – спросил Деметриович.

– У меня есть власть заставить кого-нибудь пойти с вами, – драматично объявил Рамада.

– Кого? – спросил Стэндифер, оглядываясь.

– Естественно, моя власть не распространяется на свободных людей, – объяснил префект.

– У вас есть рабы? – спросил секретарь.

– Сэр, – объявил префект, – везде, где развевается перуанское знамя, улыбается Свобода!

– Так и? – нетерпеливо спросил секретарь.

Когда губернатор собирался ответить ему так же резко, старый румын поспешно спросил:

– Кого мы получаем, сеньор Рамада?

– Сеньоры, была широко и, я полагаю, успешно разрекламировано повешение, которое состоится пятого августа. Если позволите, кабальеро, моя политическая карьера в значительной степени зависит от полного удовлетворения острых ощущений, предлагаемых публике. За казнями последует бой быков. Это было, джентльмены, если можно так выразиться, это должно было стать поворотным моментом в моей политической карьере, на достижениях которой я намеревался устроить свою гонку за пост президента нашей республики.

– Джентльмены, в жизни каждого государственного деятеля наступает момент, когда он может пожертвовать своей страной ради своих личных амбиций или своих амбиций по отношению к своей стране. Этот момент настал в жизни Гонсалеса Писарро Рамады. Джентльмены, я сделаю это. Джентльмены, я собираюсь отменить смертную казнь, приговоренных кортесами убийцу и разбойника с большой дороги, и разрешить им отправиться с вами, джентльмены, в качестве проводников в Валье-де-Рио-Инфьернильо.

У Петвика, который улыбался с огромным удовольствием от этой рамантады, вытянулось лицо.

– Убийца и разбойник с большой дороги!

– Очаровательные ребята, – заверил префект. – Я часто хожу в карцер и разговариваю с ними. Это великолепно! Такие оригинальные идеи о конфискации денег – действительно очень занимательно!

Участники экспедиции на мгновение посмотрели на произносящего панегирик.

– Дадите нам минуту, чтобы обсудить это, сеньор Рамада? – попросил Деметриович.

Префект отвесила подчеркнуто вежливый поклон политика, добавив, что республика с гордостью предоставит цепи и наручники, чтобы гарантировать, что ее сыновья выполнят свой долг при исполнении патриотических обязанностей.

Три джентльмена из Географической экспедиции Делонга провели тревожные пять минут в дебатах.

Вскоре Петвик произнес:

– Сеньор Рамада, вы абсолютно уверены, что мы не можем нанять менее сомнительных проводников для этого путешествия?

– Джентльмены, откровенно говоря, – сказал префект, который также долго обдумывал вопрос, – я очень сомневаюсь, что Чезаре Руано или Пабло Паска захотят сопровождать вас на этих условиях. Я не могу заставить их. Закон запрещает любое необычное или жестокое применение смертной казни, и отправка их в долину Рио-Инфьернильо подпадает под этот запрет.

Четверо мужчин застыли в Оружейном зале. Профессор Деметриович пошевелился.

– Давайте поговорим с ними, – предложил он.

Вопреки страхам Рамады, Чезаре Руано, человекоубийца, и Пабло Паска, дорожный разбойник, изъявили желание сопровождать группу до Рио-Инфьернильо. Итак, на следующий день экспедиция отправилась в путь с прикованными цепями ногами осужденных под брюхом их мулов.

Аякучо в массовом порядке вышел посмотреть на отъезд столь выдающейся кавалькады, и с тем же успехом можно сразу признать, что никто из искателей приключений не демонстрировал такой храбрости и не приветствовал жителей деревни более изящными поклонами, чем Чезаре Руано или Пабло Паска. На самом деле, они разделили аплодисменты толпы примерно поровну с префектом, который продолжал бормотать Петвику:

– Неплохой ход, сеньор Петвик, неплохой ход.

Естественно, ноги осужденных были скованы цепями, чтобы предотвратить внезапный побег, но это имело недостатки. Когда одна из вьючных лам ослабла, ученым приходилось либо самим неумело трудиться, либо снимать наручники со своих заключенных и позволять им спешиваться и делать это за них. Это повлекло за собой бесконечные сковывания и расковывания, которые быстро надоели и в конце концов были прекращены после того, как географы взяли с двух головорезов торжественное обещание не убегать. Большую часть контракта проводники выполнили в точности. Они ни разу не попытались сбежать, хотя группа их потеряла.

Димитриович сохранил кандалы на луке своего седла, как сказал он Петвику, он надеется, что их звон окажет большое моральное воздействие. Как ни странно, оба осужденных были полностью невиновны в выдвинутых против них обвинениях, на основании которых они были осуждены и поэтому были чуть не казнены.

Пабло Паска рассказал все обстоятельства Петвику. Он, Пабло, действительно встретил старика одной морозной июльской ночью на горном перевале по дороге в Аякучо. Они остановились и немного поговорили, и Пабло занял у него двести сорок семь солов. И что же сделал этот неблагодарный кредитор? Он разбил голову о дерево, сломал руку, предстал перед судьей и обвинил Паску в грабеже на дороге.

Черные глаза Пабло вспыхнули, когда он рассказал об инциденте. Он был поражен такой клеветой, которую он не смог опровергнуть. Присяжные поверили старому негодяю и приговорили Пабло к повешенью.

Однако Тот, Кто Правил Землей, знал правду, и Паска каждую ночь молился, чтобы у него не сломали шейные позвонки по этому лживому обвинению. Итак, Тот, Кто Правил, послал это общество благородных джентльменов и ученых, чтобы побрататься с Пабло и поднять его до высокого положения. Итак, он, Пабло, предположил, что теперь все соседи увидели, что его клятва, как бы странно это ни звучало, верна до последней капли. Падре во время своих посещений церкви научил Пабло небольшому стихотворению, которое он никогда не должен забывать: "Видишь ли ты человека, усердного в своей профессии – он будет сидеть перед царями".

Чезаре Руано не вдавался в подробности, в отличии от его коллеги-проводника и друга, но он сказал Петвику, что преступление, за которое его приговорили к виселице, было незначительным, и, пожав плечами, на этом и закончил.

Однако незначительное дело оставило на лице Руано несколько отметин, каждую из которых полиция Аякучо занесла в таблицу. Копия этой таблицы была дана Деметриовичу, чтобы он мог подать в розыск на Чезаре в случае, если тот дезертирует.

Петвик прочитал список. Он гласил:

"Чезаре Руано, чоло, 27 лет, красновато-желтый, рост 5 футов. 7 дюймов, вес 84 кг (189 фунтов), мускулистое, широкое лицо, выступающие скулы, прямой нос с широкими ноздрями, очень белые зубы, красивый. Шрамы: от правой брови через правую щеку до мочки уха; от левой стороны шеи до середины грудной кости; горизонтальный шрам от соска до соска, ружейное или пистолетное ранение в правую ногу, на два дюйма выше колена; три следа от выстрелов на спине, один в левую ягодицу; на левой ноге мизинец отсутствует. Характер необщительный, но приятный в обращении и веселый до раздражения. Очень ловкий человек. Примечание: В случае ареста офицерам рекомендуется стрелять, прежде чем обратиться к Руано."

В первые несколько ночей путешественники останавливались в маленьких горных гостиницах, чьи красные островерхие черепичные крыши были опущены, как колпаки, над крошечными окнами, похожими на глаза. Похожий на туннель вход в такую гостиницу всегда выглядел как черный рот, открытый в ужасе от чего-то, что он видел по ту сторону гор.

Примерно такое же выражение лица было у владельцев и гостей, когда они узнавали, что путешественники направляются в Рио-Инфьернильо.

Пабло Паска всегда в довольно драматичном стиле сообщал новости об их пункте назначения игрокам и прихлебателям, которыми были переполнены эти центры горной жизни.

– Сеньоры, – произносил он речь, – вы видите перед собой человека, приговоренного к смертной казни, но поскольку никакая веревка не могла повредить его горло, настолько оно затвердело от выпитого джина, префект решил отправить его в путешествие в Рио-Инфьернильо! Давайте выпьем за нашу удачу!

Это заявление обычно вызывало бурные аплодисменты и смех. Однажды какой-то шумный человек закричал:

– Но ваши спутники, что заставило их отправиться туда?

И Пабло ответил с забавным жестом:

– Один – убийца, остальные – американцы!

Это был большой успех. Слушатели приветствовали Пабло и делились своим бренди.

Однако после этих вступительных слов хозяин дома вскоре переставал смеяться и после нескольких вопросов неизменно предостерегал ученых от их безумной затеи. В двух подобных случаях владелец становился настолько серьезным и взволнованным, что умолял сеньоров прогуляться с ним по склону горы, чтобы своими глазами увидеть ужасы, с которыми они столкнутся.

Петвик никогда не забывал своего первого взгляда на тайну, которая скрашивала его мысли и мечты до конца его жизни.

Ночь была ясной, но безлунной. Группа неуверенно карабкалась в темноте по уступам из валунов и отрогов первобытной скалы. Домовладелец направился к группе деревьев кализайи, силуэты которых вырисовывались на фоне неба. Прохладный воздух был наполнен ароматом горных фиалок. Альпинисты протягивали друг другу руки, пока хозяин не добрался до торчащего корня, а затем все полезли наверх. Петвик, задыхаясь, упал у подножия дерева, его сердце сильно билось. Сначала его слегка позабавило обещание хозяина о каком-то знамении, но вскоре его веселье исчезло среди торжественности ночи и гор.

Сами звезды над ним носили странный вид южных созвездий. На фоне их мерцания Анды вздымали могучие плечи. Вершина за вершиной, они стояли в холодной черноте, еще более холодные и таинственные из-за белизны снежных полей.

Вся группа трепетно застыла в тишине на несколько минут. Наконец М. Димитриович, покачав головой, спросил на ломаном испанском:

– Ну, амиго, что тут посмотреть?

– Подождите, – прошептал хозяин.

В этот момент далеко на фоне черноты вспыхнула звезда.

– Алла! – ахнул перуанец.

Петвик вздрогнул и усмехнулся. Он поднял их, чтобы увидеть падающую звезду.

– Но подождите! – умолял их хозяин, чувствуя веселье инженера.

Почти сразу же оттуда, куда ударила звезда, возникла слабая, светящаяся дымка, такая же неопределенная, как Млечный Путь. Должно быть, это было за много миль отсюда. Перед ней вырисовывались очертания двух или трех горных массивов, а другие, более отдаленные, были смутно очерчены ее сиянием.

Уэспед глубоко вздохнул.

– Как раз там находится Рио-Инфьернильо, – заговорил домовладелец. – Это земля, из которой ни один человек не возвращается живым. Я знал многих людей, которые отправлялись туда, сеньоры, думая, что там, где так много опасностей, должно быть великое сокровище, и оно может быть и существует, сеньоры. Никто не может сказать. У каждого человека есть свое мнение по этому поводу. Я скажу откровенно, что у меня…

Он сделал паузу, очевидно, ожидая, что кто-нибудь выскажет свое мнение.

Вместо этого заговорил Стэндифер:

– Мое мнение таково, что это метеор и фосфоресцирующее отображение, которое иногда следует за ним.

Хозяин рассмеялся в темноте с огромным презрением к такому ребяческому мнению.

– У вас другое мнение? – спросил Петвик.

– Сеньоры, – торжественно произнес хозяин таверны, – этот ручей называется Рио-Инфьернильо по очень веской причине. Потому что туда каждую ночь приходит дьявол, чтобы добывать золото, чтобы развращать священников и … и, конечно, протестантов тоже, – добавил он милосердно. – Но он никогда не сможет этого сделать, сеньоры. Пусть он копает, пока не спустится с гор и не достигнет своей собственной страны, которая является источником Рио-Инфьернильо – он никогда этого не сделает!

– Кто-нибудь когда-нибудь видел, где он копал? – спросил Петвик, снова развеселившись.

– Си, сеньор.

– Я слышал, вы сказали, что никто никогда не ходил туда и не возвращался живым, – небрежно заметил Петвик.

Возникла небольшая пауза, а затем хозяин объяснил:

– Этот человек прожил всего несколько минут после того, как постучал в мою. Я видел его. Его волосы были белыми. Он был сожжен. Я слышал его последние слова. Больше его никто не слышал.

Это было произнесено с такой торжественностью, что Петвик так и не понял, было ли это рассказом о какой-то странной трагедии в горах или фольклорной выдумкой.

В ту ночь, когда Петвик лег спать на верхнем этаже гостиницы, в то время как смех и выпивка непрерывно неслись снизу, ему пришло в голову, что, в конце концов, странно, что хозяин повел их на такой подъем, чтобы увидеть падающую звезду и дымку, и что два явления произошли так быстро друг за другом.

На следующую ночь другой домовладелец повел их в такой же поход и показал им тот же набор чудес. Его объяснение было еще более фантастическим, чем первое.

Перед тем, как группа выдвинулась на второй вечер, Петвик спросил Деметриовича:

– Профессор, какова вероятность того, что два метеорита совершат одинаковые эволюции в одной и той же части неба и, по-видимому, упадут примерно в одно и то же место две ночи подряд?

– Я думал об этой проблеме, – ответил ученый, зевая. – На самом деле, я привел некоторые предварительные цифры по этому вопросу” – он показал маленькую записную книжку. – Это примерно один шанс на два миллиона.

– Мизерный, – заметил Петвик.

– Это верно только для звезд. Падение двух звезд в одном и том же регионе, сопровождаемое каждый раз фосфоресценцией, уменьшает вероятность до одного шанса на восемь триллионов.

Петвик тихо присвистнул.

– На самом деле, мы видели не метеорит, – заключил профессор, забираясь в постель.

ГЛАВА II

Пабло Паска что-то прокричал, приблизительно, в сотне ярдов вверх по тропе. Он был скрыт от вереницы утомленных всадников изгибом скалы. Петвик посмотрел вперед и увидел, как два стервятника взлетели над пропастью. Один из них спустился с горы и пролетел в сорока футах от группы, его перья свистели, лысая белесая голова поворачивалась, чтобы посмотреть на незваных гостей, и холодный ветер был на мгновение испорчен его запахом.

Мгновение спустя инженер увидел, что два проводника спешились, а их мулы фыркали и дергались на самом краю пропасти. Сами мужчины смотрели на что-то, и Паска казался охваченным паникой, как и животные. Беспокойство быстро распространилось по веренице носильщиков багажа.

Петвик соскользнул с лошади и поспешил вперед, проскальзывая между ламами и уклоняясь от неуверенно переступающих мулов. Он оказался рядом с Пабло глядя на странное, если не сказать ужасное зрелище. В воздухе кружили восемь или десять стервятников. Они были напуганы рядом скелетов, которые, как показалось, были прикреплены проволокой к железным прутьям и стояли перед путешественниками в странных позах, которые придают подобным объектам. Среди вещей Петвик узнал выбеленные скелеты змеи, кондора, овцы, викуньи, пумы, обезьяны и в конце, стоящие вертикально, кости человека.

Образцы были аккуратно расставлены в конце тропы, поскольку это была последняя часть пути. Черепа неподвижно ухмылялись географической экспедиции Делонга. На порывистом ветру руки человеческого скелета раскачивались и бились о бедренную кость в гротескной пародии на веселье.

Что-то коснулось Петвика сзади. Он с содроганием обернулся и увидел Стэндифера. Секретарь экспедиции некоторое время смотрел на сборище скелетов, затем достал свою записную книжку и ручку, нажал на нее, чтобы потекли чернила, и методично занес список объектов перед ним. Закончив, он вопросительно поднял глаза и снова завинтил крышку на своем пишущем инструменте.

– Не думаю, что это передвижной музей, а, Петвик?

– Нет, – сказал инженер, изучая объекты.

– Ты так не думаешь? – удивился он.

– Конечно, нет!

– Ха! – Стэндифер снова достал свою книжку.

– Это напоминает небольшую загадку, не так ли?

И он записал этот факт.

Профессор Деметриович сделал свое наблюдение о вероятном источнике объектов перед ними.

– Гипотеза Стэндифера не так плоха, как кажется, Петвик, – заметил ученый.

– Вы же не хотите сказать, что это действительно принадлежит какому-то ученому? – воскликнул инженер.

– Я думаю, что их расположение доказывает это.

Инженер с любопытством посмотрел на профессора.

– Эти скелеты расположены в порядке их эволюционного развития.

Осмотр показал, что так и есть, и это довольно удивило Петвика.

– Имеет ли это какое-либо значение?

Деметриович подошел к скелету пумы и слегка потряс его, осматривая.

“Это наводит на мысль, что именно ученый расположил эти образцы. Дикарь или деревенщина, скорее всего, распределили бы их в соответствии с размером, либо он разместил бы их беспорядочно, и вероятность того, что он попал бы в их эволюционный порядок, была бы действительно незначительной. – профессор еще раз встряхнул кости пумы. – Кроме того, эти соединения в суставах сделаны очень умно – слишком умно для неопытных рук.

– Но почему ученый должен вот так оставлять свои образцы? – изумленно спросил инженер.

– Начнем с того, что это, похоже, конец тропы – так сказать, точка доставки, и еще по той причине, что на этой высоте вода кипит при очень низкой температуре.

Когда пальцы профессора коснулись каких-то частиц плоти, все еще прилипших к позвонкам пумы, он подошел к небольшому участку снега, наклонился и вымыл в нем руки.

Двое его товарищей вопросительно уставились на него.

– Вода, кипящая при низкой температуре на высоте – какое отношение имеет к этому? – спросил инженер.

Ученый улыбнулся.

– Я думал, вы это заметите. Если кипяток слишком холодный, чтобы хорошо очистить кости, вот несколько надежных помощников над нами.

Деметриович указал на стервятников, все еще парящих над головой.

Секретарь, который быстро строчил во время всего этого выступления, теперь зачеркнул несколько строк на предыдущей странице с замечанием: “Ну, в конце концов, в этом нет никакой тайны”.

– Но послушайте! – воскликнул Петвик. – Мы обмануты!

– Что значит – обмануты? – спросил старый румын.

– Кто-то опередил нас на этом поприще. В этих горах есть соперничающие исследователи .

– Ту, ту, – упрекнул старик. – Вы должны сказать, мой дорогой Петвик, что у нас есть коллеги вместо соперников, и я рад поверить, что они здесь. Мы должны найти их и попытаться помочь им.

Добрый старый ученый смотрел вдаль среди огромных голубоватых вершин, размышляя о том, где могут быть его коллеги.

– Но послушайте, – в тревоге возразил Стандифер, – с этой экспедицией будет другой секретарь, который соберет весь наш научный материал …

– Ребята, ребята, – упрекнул старый ученый, – вам еще предстоит познать богатство природы. Она неисчерпаема. Эта экспедиция, другая экспедиция, пятьдесят экспедиций, работающих одновременно, никогда не смогут постичь все чудеса, которые открываются нашему взору. Вот, господа, например, в Бухаресте я и мой коллега три года работали над взаимосвязью обонятельной системы катаральных обезьян с обонятельной системой человека. Наша попытка заключалась в том, чтобы приблизительно определить, в какую эпоху обоняние стало второстепенным для человечества. Это, конечно, означало бы большие изменения в образе жизни среди людей.

– Как я уже сказал, мы потратили три года на изучение двух нервных систем, и все же наши открытия были очень разными. Итак, что такое несколько белых нервных нитей во всей этой пустыне из снега и валунов? Ваши опасения совершенно беспочвенны.

Два товарища рассмеялись, в чем-то стыдясь своей ревности, а затем осмотрели вид перед ними, который все еще вселял ужас деталями скелетов.

Горный склон, на котором они стояли, круто уходил вниз на полторы мили и переходил в широкую и зловещую долину, которая тянулась на северо-восток, пока ее складки и изгибы не терялись среди сверкающих вершин.

Необычность вида долины заключалась в том, что вместо того, чтобы расстилать яркую зелень тропиков ниже линии деревьев, эта огромная котловина выглядела черной и выжженной. Ансамбль напомнил Петвику о некоторых замечательных эрозиях, которые он видел на западе Соединенных Штатов. Только здесь выветривание пород были словно вырезаны с гигантизмом, который затмил наши западные каньоны и возвышенности.

И было еще одно поразительное отличие. На североамериканском западе Гранд-Каньон и Йосемити сияют торжественной красотой. Пропасть выглядела как свежая и ужасная рана от огня. Его почерневшие и искривленные склоны, были словно шрамами от каких-то ужасных пыток.

Через центр этого рубца протекала река, и хотя позже она оказалась почти в полмили шириной, она превратилась в простой ручеек среди такого циклопического окружения. Он изгибался и изгибался, то теряясь из виду, то мерцая вдали, повсюду принимая цвет своего окружения и глядя на мир, как одна из тех туповатых, ползущих гадюк, вьющаяся по долине.

Теперь Петвик окончательно понял, почему индейцы дали реке такое необычное название. Это было прозвище, которое любой человек дал бы ему при первом взгляде. Не требовалось никакого гида, чтобы сказать Петвику, что он смотрит вниз на Рио-Инфьернильо.

– Это то самое место, сеньор, – сказал Пабло Паска. – Мы уходим отсюда?

Петвик удивленно посмотрел на него.

– Следующие шестьдесят дней мы проведем в этой долине.

– Я имею в виду Чезаре и себя, сеньор, – объяснил Замбо в манере висельника.

– Ты и Чезаре!

– Мы показали вам долину Рио-Инфьернильо – это все, что мы обещали, сеньор, – упрямо продолжал Пабло.

Руано огляделся.

– Говори за себя, Пабло!

– Ты же не пойдешь в это логово сатаны? – крикнул Пабло убийце. – Мимо этих… этих, – он кивнул на скелеты.

Руано ухмыльнулся, показав два ряда больших белых зубов.

– Я пойду и помогу сделать еще несколько скелетов, – небрежно сказал он.

Петвик попробовал убрать страхи Паски.

– Это не что иное, как образцы научной экспедиции, Пабло.

– Собирают ли научные экспедиции скелеты? – содрогнулся вор.

– Да.

– Ты сделаешь их?

– Очень может быть.

– И оставишь их на съедение птицам?

– Если мы их не обварим. – Петвика все больше забавляли опасения его гида.

– Диос Мио!Зачем?

– Чтобы изучать их, – засмеялся инженер.

Пабло стал серовато-желтым.

– И ты убиваешь людей и позволяешь стервятникам объедать их кости – чтобы изучать их? – выдохнул полукровка. – Ты убьешь и меня? И Руано?

– Конечно, нет! – воскликнул Петвик, совершенно потрясенный. – Что за глупая идея!

– Но другая банда сделала это, сеньор, – воскликнул Замбо, кивая на скелет человека в конце шеренги экспонатов, – и, без сомнения, сеньор, они сказали своему проводнику, что все хорошо, что все так и должно быть, пока в один прекрасный день – бах! И вот он стоит, улыбается мне, хлопает себя по колену, чтобы увидеть, как еще один большой дурак спускается по склону.

На такое ужасающее подозрение подозрении все трое потрясенных ученых начали оправдываться.

За кого Пабло их принял – за упырей? Они были цивилизованными людьми, учеными, профессорами, инженерами, писателями

– Тогда почему вы выбрали в качестве проводников двух мужчин, приговоренных к смерти, если не для того, чтобы убить их не преступив закона?

Они так убедительно успокаивали проводника, что он почти поверил им, когда, весьма некстати, новый порыв ветра заставил скелет снова хлопнуть себя по колену.

Зловещее веселье привело Пабло практически в бешенство.

– Эх!Да! Но как другая группа заполучила своего человека? Без сомнения, они нашли мертвеца в этой дьявольской стране! О, да, мертвецы часто встречаются в этом месте, куда никогда не ходят люди! Они убили своего проводника не для того, чтобы изучать его кости. О, нет! Вовсе нет! Хa! Нет! Он упал замертво. Так и было! Хо!

С криком он бросил повод своего мула и прыгнул к обрыву.

Чезаре Руано был быстрее вора. Убийца сделал один прыжок, схватил летящего Замбо за плечо и прижал его к камням.

Грабитель завизжал, закричал, начал бормотать молитву.

– О, Святая Мария! Пресвятая Дева! Прими мою душу! Я должен быть убит! Благословенная царица!

Эти слова, казалось, вызвали у Чезаре какой-то гнев, потому что здоровяк тряс Пабло так, что у того застучали зубы.

– Прекрати скулить, кролик! Разве ты не можешь понять, что никто тебя не собирается убить? Это джентльмены! Ты останешься с этой экспедицией, трус! И делай свою работу! Ты поможешь мне! Я не оставлю их, и ты тоже. Сабе?

Когда он подчеркнул это "Сабе?" яростной тряской, голова Пабло энергично закивала, помимо его воли.

Как ни странно, побои, казалось, успокоили Паску лучше, чем все аргументы ученых.

– Ты проницательный человек, Чезаре, – выдохнул он, как только ему удалось заговорить. – Ты уверен, что они не причинят нам вреда?

Руано снова рассмеялся, сверкнув зубами.

– Они не могут причинить мне вреда. Я мог бы раздавить этих маленьких человечков большим пальцем. Кого ты боишься, Пабло – старого седого человека, который едва может ходить?

– Почему, нет, – признался вор, глядя на Деметриовича.

– Или того мальчишку с бобовый стебель, у которого настолько слабая голова, что он не может вспомнить самую простую вещь, не записав ее в книгу.

– И его тоже, – согласился Пабло, взглянув на Стэндифера.

– Или инженера, который не может поднять руку, не задыхаясь?

– В любом случае, – возразил Паска, почти убежденный другом, – как тем другим географам удалось убить своего гида? Возможно, они застрелили его, когда он спал.

– Они не были географами, – отрезал Руано, – по крайней мере, они не были похожи на этих людей.

– Откуда ты знаешь?

– Может ли еще одна такая экспедиция быть в горах, и что бы вся страна не услышала об этом? Даже в тюрьме мы слышали, что великие американские ученые собираются в Рио-Инфьернильо. Возьми этих людей – стали бы они связывать все эти кости вместе, если бы хотели погрузить их на лам в Аякучо? Ты знаешь, что они бы этого не сделали. Они бы разбирали их на части и складывали в мешки, пока те не попадали бы в Америку.

– Да, это факт, – согласился Паска, глядя на скелеты с новым интересом. – Конечно, ни одна лама не понесла бы ни одну из этих штук. – он посмотрел на них на мгновение дольше и добавил, – Но, возможно, эти другие ученые тоже были дураками и не подумали об этом.

– Тогда у них не хватило бы ума убить своего проводника. Нужно немного ума, чтобы убить человека, Пабло, уверяю тебя.

Естественно, географы прислушивались к этому очень откровенному мнению своих пртнеров. Теперь Димитриович спросил не без определенного уважения в голосе:

– Сеньор Руано, я могу ошибаться в своих суждениях. Как вы думаете, как сюда попали эти скелеты?

– Сеньор, – почтительно ответил осужденный, – это Рио Инфьернильо. Я думаю, что дьявол поместил их сюда, чтобы отпугнуть людей, чтобы они не могли заглянуть в ад, пока они живы. Потому что, если бы они посмотрели, сеньор, это было бы так ужасно, что они изменили бы свою жизнь, стали хорошими людьми и попали на небеса, и таким образом дьявол потерял бы влияние на них.

Стэндифер, который был огорчен описанием самого себя Руано, пробормотал слово “варвар”. Петвик зашелся от смеха.

Покраснев, Стэндифер достал свой блокнот. При этом он сказал Чезаре:

– Эти записи сделаны не потому, что мне не хватает интеллекта, как вы, кажется, думаете, а потому, что я официальный секретарь этой экспедиции, кроме того, я писатель. Я написал книгу под названием ”Олени в Исландии“.

Петвика охватил приступ кашля.

– Я ничего подобного не имел в виду говоря то, что сказал, сеньор Стандифер, – объяснил Руано, – я ничего не хотел, кроме как подбодрить этого кролика. Не думайте об этом, – он повернулся к остальным. – Мы никогда не проведем мулов и лам мимо скелетов, поэтому нам придется провести скелеты мимо мулов и лам.

Этот план понравился всей группе, и все принялись за работу. Мужчины протащили скелеты мимо дрожащих животных и, наконец, выстроили их позади кавалькады. Они поместили человеческие останки во главе отряда, точно так же, как они его нашли.

Отъезжая, Петвик оглянулся на них. Скелет стоял, представляя вершину творения, шедевр жизни. Он постучал фалангами пальцев по бедру и оскалился длинными зубами в улыбке в ответ на грандиозную шутку бытия – эволюционный путь в сто миллионов лет, день или два солнечного света, ночь или две сна, немного пошевелиться, немного осмотреться, и пуф! все вернулось туда, где началось сто миллионов лет назад. Неудивительно, что скелеты ухмыляются!

В дальнейшем путешествии выяснилось, что Чезаре Руано получил своего рода моральное превосходство над всей группой.

Он, конечно, навел всю группу на мысль о скелетах. Они говорили в течение часа, чтобы решить, откуда они появились, и в полудюжине слов Чезаре доказал им, что они вообще ничего не знают об этом. Еще одной вещью, которая добавила Чезаре престиж, было его резкое подавление дезертирства Паски. Без Чезаре замбо сбежал бы. Никто из ученых не успел бы вовремя остановить его стремительное бегство.

Цивилизация имеет печальный эффект замедления умственных способностей людей в чрезвычайных ситуациях. Действительно, цивилизация придает такое большое значение предвидению, что цивилизованному человеку не хватает способности жить от мгновения к мгновению. Обычный американец чаще живет в следующем месяце или в следующем году, но он редко бывает дома в “сейчас” и “здесь”.

Это качество сосредоточенности на будущем – великолепная вещь для разработки изобретений, создания большого бизнеса, написания великих картин, написания романов и философских концепций, но оно плохо работает для охраны заключенных, которые неизменно убегают в настоящем времени.

Чезаре использовал свою новую власть, чтобы завладеть винтовкой.

– Мы точно не знаем, кто застрелил этого скелета, – очень просто объяснил он Димитриовичу. – и мы не знаем, сколько еще скелетов может понадобиться этому парню. Я предпочитаю сохранить свой. Теперь я заметил, что вы, сеньоры, никогда не смотрите по сторонам, когда путешествуете, а смотрите прямо в уши своим мулам и, без сомнения, думаете о многих вещах. Но этот парень мог бы очень легко забрать ваши скелеты. Поэтому я возьму винтовку и поеду вперед и застрелю того, кто бы это ни был, прежде чем он застрелит нас.

Для этой задачи Руано выбрал винтовку Стэндифера. Секретарь был рад этому, потому что оружие натирало ему ногу с тех пор, как группа покинула Аякучо.

Склон, непосредственно ведущий в долину Рио-Инфьернильо, представлял собой поле валунов размером от головы человека до дома. Далеко под ними линия деревьев была отмечена несколькими маленькими деревьями, которые были измучены ветром и превращены им в гротескные формы, созданные японцами на их карликовых деревьях. Тут и там участки снега скрывали их ненадежные корни в белых ямах.

Мулы ползли вниз, исследуя каждый шаг пути своими маленькими копытцами, и лишь затем перемещая свой вес вперед. Это была очень раскачивающаяся, раздражающая поездка. Лука седла Петвика натирала ему живот, пока ему не показалось, что он сидел целую неделю не той стороной, с самого начала пути.

После бесконечной качки инженеру показалось, что он нисколько не спускается, а раскачивается взад и вперед, застряв на одном месте среди циклопического пейзажа. Когда он оглянулся, бесконечное поле валунов тянулось к небу, когда он посмотрел вниз, оно казалось таким же далеким, как и всегда, в черной и зловещей долине, где река извивалась, как змея.

Он надеялся добраться до линии деревьев с надеждой, что это принесет ему облегчение от монотонности. Это не произошло. Его натирало седло, мул прогибался и раскачивался. Его коллеги-ученые делали то же, что и он, извиваясь на мучающих их седлах. Однообразие сводило его с ума само по себе. Он начал, как сказал Чезаре, смотреть в уши своего мула и думать.

Он задумался о скелетах. Он задавался вопросом, какую “пустяковую” вещь совершил Чезаре, чтобы его приговорили к виселице. Он задавался вопросом, что это могли быть за падающая звезда и фосфоресцирующий туман? Затем он снова задумался о скелетах … о Чезаре…

Выстрел из винтовки, прозвучавший как щелчок в разреженном горном воздухе, нарушил его размышления. Он поднял глаза и увидел слабую струйку дыма, выходящую из калибра .30-30 в руках Чезаре. Инженер с тревогой посмотрел, не застрелил ли убийца кого-нибудь из его товарищей. Все они были на своих мулах и все смотрели друг на друга и на него. Каждый инстинктивно почувствовал, что отчаянный стрелял в кого-то – возможно, в кого-то из его собственной экспедиции.

– Что случилось? – воскликнул Стэндифер.

– Там человек! – указал пальцем Пабло.

– Я не знаю, был ли это человек или нет! – воскликнул Руано, спрыгивая со своего медлительного мула и припустился вниз по склону с опасной скоростью.

– Руано! – в ужасе закричал Деметриович. – Ты вот так стрелял в человека? Брось винтовку, кровожадный человек. Брось ее!

Как ни странно, Чезаре выронил свое ружье, и когда оно ударилось о камни, оно выстрелило снова. Человек на полном ходу бросился вниз. Это был удивительный полет. Он перепрыгивал валуны, как козел. Группа остановила своих лошадей и сидела, наблюдая за броском.

– Вы сказали, что это был человек? – дрожащим голосом спросил секретарь у Пабло.

– Так же уверен, как и в том, что я сижу на этом месте.

В этот момент стремительный Руано скрылся за большим валуном.

– Он стоял за ним! – резко воскликнул Пабло. Затем он повысил голос. – Ты поймал его, Чезаре? – крикнул он. – При нем были какие-нибудь деньжата?

Но почти сразу же Петвик снова увидел убийцу, фактически видел его раздвоенным – или, возможно, он уловил силуэты двух фигур, одна из которых преследовала другую.

Внезапно Пабло начал кричать, как на лисьей охоте.

Петвик испытал шок ужаса. Он слишком хорошо знал, что сделает осужденный, если поймает этого человека. Никто не мог безопасно подстеречь Чезаре Руано, даже чтобы просто посмотреть на него.

– Сюда, давайте спустимся туда! – крикнул инженер настойчивым тоном. – Господи, нам не следовало давать этому зверю оружие!

– Может быть, он ударил его! – предположил Пабло в радостном возбуждении.

– Он преследует его в прямо сейчас где-то за этими валунами. – нервно сказал Стандифер.

Деметриович спешился и из-за двух валунов извлек винтовку Стэндифера, когда они проходили мимо.

Петвик нервничал из-за возможного ужасного зрелища за валуном, но там ничего не было. Ничего, кроме пятна зеленой жидкости на камнях.

Небольшие струйки этой зеленой жидкости стекали вниз по полю валунов, переходя от одного большого валуна к другому, как будто какая-то кровоточащая тварь пыталась найти укрытие от группы всадников.

Петвик спешился и прошел по этому следу примерно сотню ярдов, пока он не закончился. Затем он встал и огляделся под холодным солнцем. Он не слышал ни малейшего звука. Почерневшая долина и Адская река лежали далеко под ним. Высоко над ним, в конце тропы, на фоне неба кружили стервятники.

ГЛАВА III.

Чезаре Руано так и не вернулся из своей стремительной погони по склону горы.

Что с ним стало, никто из его товарищей так и не узнал. Он исчез из их жизни так внезапно и окончательно, будто растворился в воздухе.

Дюжина версий роилась в их умах. Возможно, он упал со скалы. Или утонул в реке. Или он мог просто дезертировать. Возможно, он все еще бродил, потерянный или сошедший с ума. Возможно, человек, которого он преследовал, развернулся и убил его.

Все это было чистыми домыслами, поскольку у них не было ни малейшего понятия, на чем можно было бы построить рациональную гипотезу. Единственная надежда на подсказку, зеленые пятна на валунах, оказалась сама по себе неразрешимой загадкой.

Мужчины подобрали несколько небольших валунов, и когда был разбит лагерь, профессор Деметриович сделал химический анализ пятна. Его красящее вещество было получено из хлорофилла. Если выстрел Руано попал в живот какому-нибудь бегущему животному, вряд ли могло получиться такое пятно – это было невероятно. Пятно не имело клеточной растительной структуры. В смеси не было никаких следов кровяных телец или сыворотки крови.

Во второй половине второго дня после случившегося мужчины сидели за обеденным столом, обсуждая этот вопрос.

В палатке рядом с грубым обеденным столом стояли раскладушки и еще один стол, на котором лежали образцы минералов и цветов, а также несколько насекомых. Две или три книги были разбросаны по кроватям, а вещевые мешки забились в углы палатки.

Глядя сквозь откидные пологи своей палатки, обедающие могли видеть, как восточные вершины и утесы Адской долины становятся оранжевыми в лучах заката. Профессор Димитрович заговорил:

– Я считаю, что хлорофилл является еще одним доказательством того, что в этой долине находиться еще одна научная экспедиция.

– Каковы ваши доводы? – спросил Петвик.

– Хлорофилл – это вещество, которое никто, кроме химика, химик мог бы или, скорее, хотел бы получить. Это не служит коммерческим целям. Поэтому это чистый научный эксперимент.

– Зачем химику экспериментировать в этом заброшенном месте?

Тут же Стэндифер задал свой вопрос:

– Значит, вы думаете, что Чезаре проделал дырку в канистре с раствором хлорофилла?

– Когда у человека есть выбор невероятностей, все, что он может сделать, это выбрать наименее невероятное, – дружелюбно объяснил Деметриович.

– Интересно, что сказал бы об этом Чезаре? – размышлял Петвик.

– Зеленый след также подтверждает мою теорию, – продолжил профессор Деметриович. – Когда Руано выстрелил в человека за валуном, его жертва, очевидно, не знала, что его банка с раствором была пробита, потому что он сидел, спрятавшись, возможно, минуту, пока из его контейнера вытекала большая лужа сразу за скалой. Затем Чезаре бросился в атаку, парень убежал, потеряв некоторое количество жидкости, выплеснувшейся наружу. Наконец мужчина заметил прокол и перевернул банку, и на этом след закончился.

Деметриович пододвинул свою кофейную чашку к Пабло, не прерывая своих размышлений.

– Я должен сказать, что пуля Чезаре вошла в банку примерно на дюйм ниже уровня жидкости. Это объясняет, почему за беглецом не тянулся сплошной след.

– Но зачем одному ученому устраивать засаду на цивилизованных людей в таком забытом небесами месте, как это? – воскликнул Стэндифер слегка высокомерным тоном. – И зачем ему повсюду таскать с собой канистру с хлорофиллом?

Петвик постучал пальцами по столу.

– Мы несправедливы к нашему соратнику, пусть и иной народности, цвета кожи и бывшего заключенного, – сказал он. Затем через мгновение добавил: – Я бы хотел, чтобы мы смогли найти Руано …

Димитриович помешал кофе и заглянул в него, не отпивая – латинская привычка, которую он приобрел в румынских кафе.

– Да простят мне сеньоры мою дерзость, – вставил Пабло Паска, – ученый-одиночка сошел бы с ума в таком месте.

Это замечание, хотя и такое же невероятное, как и другие предположения, тем не менее, придало ситуации трагический оттенок.

– Никто точно не знает действие хлорофилла, – размышлял Деметриович. – Каким-то образом он собирает энергию солнечного света. Если бы какой-нибудь человек разработал метод прямого поглощения солнечной энергии, он, вероятно, продолжил бы свои исследования в тропиках…

– И он хочет соблюсти секретность, – добавил Петвик, – настолько, что он даже…

– Вы имеете в виду, что он убил бы Чезаре? – закончил Стандифер.

– Определенный тип научного мышления мог бы это сделать, джентльмены, – серьезно согласился Деметриович.

– Какого типа, профессор?

– В мире всего несколько стран, способных породить химика, который мог бы экспериментировать с хлорофиллом и солнечным светом…

Обедающие выжидающе смотрели на старого ученого.

– Из них я знаю только одну страну, национальным кредо которой является безжалостность, только одну, где химики убили бы индейца за малейшую возможность того, что индеец может разгласить его секретную технологию или свою политическую принадлежность.

– Вы имеете в виду, что он может быть немецким роялистом? – вопросил Петвик.

– Если бы немцы могли синтезировать энергию солнца и, таким образом, превращать ее непосредственно в пищу, они, несомненно, были бы в состоянии снова претендовать на мировое господство, – подтверждающе заявил Деметриович. – Это сняло бы морскую блокаду. Это сделало бы ненужными миллионы мужчин, работающих в полях, и отправило бы их на фронт.

– Но это же фантастика, профессор! – воскликнул Петвик. – Это выходит за рамки вероятности.

– Сами зеленые пятна находятся за пределами вероятности, мистер Петвик, – серьезно заявил старый ученый, – но тем не менее вот они.

– Луна восходит, – небрежно заметил Стандифер.

Глупые и банальные вклинивания секретаря в разговор раздражали Петвика. Он повернулся и сказал:

– Ну, это меня не беспокоит, а тебя?

– О, нет, – сказал Стэндифер, добродушно восприняв довольно едкое замечание. – Мне нравится наблюдать за восходом Луны. Если можно так выразиться, все мои лучшие литературные идеи приходят при лунном свете.

– Идите и посмотрите, не сможете ли вы придумать что-нибудь интересное, – предложил инженер.

Стэндифер уловил сарказм, слегка покраснел, но встал и вышел через вход в палатку. Мгновение спустя двое мужчин последовали за ним, оставив вещи Пабло.

Восходящая луна привлекла их внимание первым взблеском своего диска между двумя вершинами далеко в долине. Уходящие бронзовые сумерки задержались на западе. Мужчины дрожали от холода наступающей ночи.

Несмотря на насмешку Петвика над поэтическим влиянием луны, высказанною секретарем, инженер почувствовал это влияние сам.

– На этой широте она выглядит более белой, более серебристой, – заметил он после продолжительного молчания.

– Этот туман вокруг нее похож на вуаль невесты, – размышлял секретарь.

– Может и так, – сказал инженер, который презирал сравнения, – но это больше похоже на туман вокруг Луны.

– В конце концов, что с тобой, Петвик? – рявкнул Стандифер, разворачиваясь. – Только потому, что у тебя нет дара поэтического выражения, это не причина, по которой ты должен выставлять себя идиотом и кричать каждый раз, когда я произношу хорошо продуманную фразу!

– Это то, что вы сейчас делаете? – спросил пожилой мужчина.

– Это было, и если … – Стэндифер внезапно замолчал и уставился, затем в изумлении ахнул, – Ради всего святого!

– Что это? – оба пожилых человека проследили за его взглядом.

Стэндифер смотрел в гаснущее небо, совершенно сбитый с толку.

Петвик потряс его.

– Что это?

Секретарь указал на небо.

Они проследили за его пальцем и увидели на фоне тусклого запада тонкий серебряный полумесяц молодой луны.

Потребовалось полминуты, чтобы до них дошла несогласованность их двух наблюдений. В следующий момент все трое обернулись..

Полная луна, которую они видели восходящей на востоке, исчезла. Туман, фосфоресцирующий туман, все еще висел над вершинами. Казалось, он оседает на далеких скалах и утесах и слабо светится в сгущающейся темноте. Это задавало своего рода призрачность горного пейзажа. Затем, на их изумленных глазах, все исчезло во тьме.

Царапающий звук заставил Петвика вздрогнуть. Это Пабло чиркнул спичкой внутри палатки.

После его наблюдения за тем, что за неимением лучшего названия придется назвать псевдолуной, Петвика охватила странная умственная апатия. Не то чтобы он не подумал о необычной цепочке событий, которые произошли с экспедицией. Он действительно думал о них все время. Но он думал слабо, безнадежно. Он поднял проблему в своем мозгу без малейшей надежды найти решение. Он истощил себя решая загадку, и все же он не мог отбросить ее.

Он попытался забыть об этом и сосредоточиться на своей работе. Но в его повседневном труде всплыли маленькие тайны. Его основной обязанностью в экспедиции было составление карт, определение высот различных наблюдаемых вершин и составление схем обнаженных черных слюд, лимонитов, серпантинов, смоляных пород, обсидианов и роговых обманок. Он обнаружил, что именно эти камни темного цвета придавали великой пропасти испепеленный вид.

И это то, чего он не понимал. Тут и там он находил места, где потоки лавы вытекали, по-видимому, из сплошного откоса скал.

Сейчас все перуанские сьерры вулканические, и эти очаги лавы не удивили Петвика. Необъяснимым было то, что ни одно вулканическое жерло не соединяло эти маленькие фумаролы с внутренней частью горы. Казалось, что они сгорели снаружи. Они выглядели так, как будто какой-то объект сильнейшим жаром оставил клеймо на склоне горы.

Обычно разум Петвика прыгнул бы, как терьер, на такую проблему, теперь же, из-за полного тумана в мозге, он набросал описания без комментариев. Таким скучным, бездушным способом он однажды утром сделал следующую необычную запись в своем дневнике:

"Этим утром, рядом с одним из тех прожженных карманов или фумарол, которые я описал ранее, я нашел зажаренного кролика. Маленькое животное находилось примерно в двенадцати футах от фумаролы, сидя прямо на задних лапах и поджариваясь. Он выглядел так, как будто его любопытство было чем-то привлечено и он был зажарен мгновенно. Если разложение не началось, он не мог быть мертвым больше недели. Интересно, это вкладка с указанием даты появления этих фумарол? Если так, то они, должно быть, были выжжены несколько дней назад, а не в геологической древности, как я сначала предположил. Если они появились недавно, они должны быть искусственного происхождения. Поскольку они поджарили кролика, прежде чем напугать его, они должны были появиться с внезапностью взрыва. Могут ли эти пятна быть связаны со зловещей тайной, окружающей эту экспедицию? Я не могу сказать, у меня нет никаких догадок."

Вечером за ужином Петвик показал эту запись Деметриовичу. Старый румын прочитал ее, и его единственным комментарием был кивок и короткое:

– Да, я сам обнаружил, что они были недавнего происхождения.

Затем он предложил сыграть в шахматы, чтобы отвлечь их от этого вопроса, прежде чем они разойдутся на отдых.

– Ты выглядишь напряженным, Петвик, – сказал старик.

Инженер коротко рассмеялся.

– Я напряжен. Я нервничаю каждую минуту дня и ночи .

Старый ученый с беспокойством посмотрел на своего друга.

– Не лучше ли тебе убраться отсюда на некоторое время, Герберт?

– Какая польза? Я не мог думать ни о чем другом.

– Ты бы почувствовал себя в безопасности.

– Я не чувствую опасности.

– Да, ты понимаешь – любая тайна подразумевает опасность. Все это наводит нас на мысль об этом. Вот почему тайна так стимулирует и увлекает.

– Ты думаешь, мы в опасности?

– Я уверен, что человек, который убил Чезаре, не колебался бы перед нами.

Стэндифер, который сидел за столом, начал высокомерно ухмыляться их страхам.

Из-за нервного состояния, это сильно раздражало Петвика. Однако он ничего не сказал об этом, но заметил Димитриовичу:

– Завтра я закончу свою работу здесь.

– Тогда ты отдохнешь, как я советую.

– Нет, я возьму рюкзак, пройдусь прямо по этой долине и выясню, что создает эти фумаролы, и что стало с Чезаре.

В этот момент, в сгущающейся синеве ночи, небо на востоке осветилось ярким светом псевдолуны. Ее бледность проникала сквозь полог палатки, и тени от человеческих ног расчертили пол.

Мистерия вывела обоих стариков наружу. Они молча смотрели на иллюминацию. Свет был таким же мягким, как полярное сияние. Когда они смотрели это, Петвик услышал смех Стэндифера в палатке.

Идиотизм секретаря почти лишил инженера контроля. Он хотел постучать по его пустой голове. Наконец явление угасло и оставило свой обычный отблеск на окружающих высотах. Через несколько минут они исчезли, и наступила полная ночь.

Когда мужчины вернулись в палатку, Стандифер все еще улыбался, как будто у него был сильный иммунитет на их озадаченность и нервозность.

– Ну, чего смешного? – спросил наконец Петвик.

– То, как вы, ребята, поднимаетесь в воздух из-за этого.

– Я полагаю, вы стоите на твердой почве! – взорвался Петвик.

Секретарь ничего не сказал, но продолжал идиотски улыбаться.

– Я признаю, что кое-где есть моменты, которые я не понимаю, – продолжил Петвик через мгновение. – Без сомнения, мы не понимаем все так же хорошо, как вы.

– Да, – согласился Стендифер с такой деловитостью, что инженер был весьма удивлен.

– Что, черт возьми, ты выяснил? – раздраженно спросил он.

– О, факты, факты, – беспечно сказал Стэндифер. – Знаете, я писатель, опытный наблюдатель, я погружаюсь в суть вещей.

Петвик вытаращил глаза, а затем весело рассмеялся:

– Д-да, я вижу, как ты погружаешься на дно всего этого…

Старый профессор, который уставился на секретаря, тихо спросил:

– Что ты знаешь, Джеймс?

Литературное светило на мгновение заколебался, затем вытащил из кармана пригоршню блестящего металла и бросил его на стол.

– Я все об этом знаю, – сказал он и невольно улыбнулся.

Мужчины уставились на него. Пабло Паска прервал свои путешествия до кухонной палатки и обратно, чтобы посмотреть на юношу и золото.

– Знать все о чем? – нервно перебил Петвик.

– Золото или тайна?

– Оба.

Внезапно Пабло заплакал:

– Я говорил вам, сеньоры, богатство там, где опасность так велика!

– Вы нашли золотую жилу? – спросил Деметриович.

– Нет, я продал одну из своих книг.

– Кому… когда… где… господи… кто был этим простофилей? – вырывались вопросы из Петвика.

– Я и понятия не имел, что у моей книги такая репутация, – просиял автор.

– Юноша, или ты прекратишь литературную болтовню… – дрожащим голосом выдавил Петвик.

– Ну, у меня было предчувствие, что должно быть какое-то очень простое объяснение всей этой истории с черепами и скрещенными костями, которую вы, ребята, пытались решить. Вы знаете, что в реальной жизни такого не бывает. Это всего лишь вымысел, это прибежище умственно отсталых…

– Стэндифер! Расскажи, если ты что-нибудь знаешь!

– Продолжайте, расскажите по-своему, – подбодрил Деметриович. – Вы сказали умственно отсталый.

– Конечно, да, ну, ничего особенного, вы знаете. Эта жизнь очень проста, как только вы получите ключ.

– Господи, разве это не звучит так же, как ”Северный олень в Исландии"! – простонал инженер.

– Что это был за свет, который мы только что увидели, мистер Стандифер? – спросил ученый, который понял, что его друг от секретаря ничего не добьется без посторонней помощи.

– Новый вид переносной печи, сэр, которая извлекает и измельчает руду на месте.

– Кто этим управляет?

– Индейцы.

– Вы видели кого-нибудь из них?

– Видел одного менее трех часов назад. Продал ему экземпляр ‘Олени в Исландии”.

Петвик прервал катехизацию.

– Дал вам столько золота за экземпляр "Олени в Исландии"! Как для всего издания ‘Олени в Исландии”!

– Вы спрашивали о Чезаре?– продолжил Деметриович.

– Да, он работает на них.

– Ты догадался спросить о хлорофилле?

– Это используется в секретном процессе добычи золота.

– Вы говорите, что люди, занимающиеся таким методом добычи, – индейцы?

– Человек, которого я видел, был индейцем.

– Вы говорили с ним на английском, испанском, кича? На каком языке?

Секретарь колебался.

– Вроде, на английском, но мне пришлось объяснять ему язык. Я думаю, он знал это когда-то, но словно забыл.

– Многие южноамериканцы получают образование в Штатах, – заметил Петвик, который все это время внимательно слушал.

– Расскажите нам, что произошло, мистер Стандифер, – попросил румын.

– Что ж, сегодня я был примерно в двенадцати милях вниз по долине. Я сел, чтобы пообедать, когда увидел индейца за скалой, который смотрел на меня так, как будто его глаза вот-вот вылезут из орбит. Я должен признать, что это повергло меня в шок, после того, что здесь происходило в последнее время. Со второго взгляда я подумал, что это Чезаре. Я собирался крикнуть и спросить, когда парень сам крикнул мне: "Привет, Чезаре, это ты?"

– Ну, это чуть не сбило меня с толку. Но я взял себя в руки и крикнул в ответ: "Нет, я не Чезаре!" И я собирался спросить, кто этот парень, когда он вырвал это у меня изо рта и крикнул мне: "Кто ты?"

– Я назвал ему свое имя и страну, что я автор и секретарь Географической экспедиции Делонга, затем я попросил его подойти и поговорить.

– Парень спокойно вышел из-за скалы, подошел ко мне, пристально глядя на меня. Он был обычным индейцем с большой головой и носил одежду примерно как у Чезаре. В самом деле, вы понимаете, что индейцев трудно отличить друг от друга. Когда он подошел, он задал мне тот самый вопрос, который крутился у меня в голове: “Вы знаете Чезаре?"

– Я спросил: "Да, где он?" Он стоял, смотрел на меня и качал головой.

– Я сказал: "Ты не знаешь", и он прикоснулся к губам и рассмеялся. Тогда я догадался, что он не очень хорошо понимает английский, поэтому я начал объяснять ему язык.

– Он показывал на что-то и говорил: "Это птица? Это камень? Это река?" В каждом случае он все делал правильно, но всегда возникало колебание, возможно, около секунды, как если бы он думал примерно так: ”Это а… река?"

Оба пожилых мужчины пристально смотрели на юношу, как будто пытались прочесть что-то между строк. Петвик нетерпеливо кивнул.

– Я уверен, – продолжил Стэндифер, – что когда-то этот парень знал английский, и это умение возвращалось к нему.

– Несомненно, – поддержал Петвик.

– Затем он увидел уголок моей книги в моем рюкзаке, потому что я … я иногда ношу с собой книгу, чтобы почитать, когда мне одиноко, и он спросил:"Что это – "Северный олень в Исландии"?"

– Это так меня удивило, что я сказал: "Да, как, черт возьми, ты это узнал?"

– Ну, здесь он чуть не расхохотался до смерти и, наконец, сказал примерно то, что было у меня на уме: "У нее более широкая известность, чем вы себе представляете", и добавил: "Для чего это?"

"Что значит, для чего?" – спрашиваю я.

"Северный олень в Исландии", – говорит он.

"Читать", – говорю я. "В нем содержатся факты", – говорю я. "Это не похоже на гнилую беллетристику, которую вы подбираете". И с этим вся моя болтовня, которую я обычно рассказывал фермерам в штате Нью-Йорк, когда я продавал свои книги от двери к двери, возвратилась ко мне. Я подумал, что было бы забавно попытаться продать экземпляр индейцу в Рио-Инфьернильо. "Если я это сделаю, – подумал я про себя, – я стану звездным книжным агентом обеих Америк". Итак, я начал:

“Это не похоже на гнилую беллетристику, которую вы покупаете", – говорю я. "В этом томе вы узнаете правду об оленях в Исландии; она рассказывает вам об их еде, их силе, их выносливости, их ценности во всех валютах мира. Здесь указано, где находятся самые большие стада. Для чего используются оленьи шкуры. Каковы на вкус их мясо, молоко и сыр. Как приготовить пудинги из их крови. Как дерутся самцы. Их крики, их призывы к любви, сигналы опасности, голодные крики. Как их возраст можно вычислить по зубцам на рогах, кольцам на зубах и хвостам. На самом деле, сэр, – сказал я, – с этим маленьким томиком в вашем кармане ни один мужчина, каким бы нечестным он ни был, не сможет подсунуть вам старого, дряхлого оленя под благовидным предлогом, что он или она молоды, проворны и нежны.

Цена этого бесценного сборника делает его доступным для всех и каждого. Это докажет огромную практическую и образовательную ценность для всех и каждого. Не имеет большого значения, собираетесь ли вы выращивать этих грациозных, послушных животных или нет, вам нужна эта книга, поскольку как предмет интеллектуальной культуры она непревзойденна. В ней содержатся факты, ничего, кроме фактов. Вам это нужно. Вы этого хотите? Вы прогрессивны? Единственное, что в ней мало, это цена – всего пятьдесят четыре цента. Позвольте мне записать вас."

– С этими словами, настолько огромна сила привычки, я достал старый конверт, чтобы отметить его заказ.

"Что такое пятьдесят четыре цента?"– спросил он: "У меня есть пятьдесят четыре цента?"

"Это как раз то, о чем я хотел спросить", – говорю я. – "Выверните карманы наружу, и я посмотрю".

– Он вывернул их и рассыпал много металлов по земле. Я увидел эти кусочки золота и сказал ему, что они подойдут. Я сказал ему, что отдам ему все пять своих томов, потому что именно столько я взял с собой в эту поездку, и теперь я сожалею, что не взял больше.

– Он просто подтолкнул ко мне золото, не моргнув глазом, и мы обменялись. Я сказал ему, где мы разбили лагерь, и он сказал, что завтра подойдет и заберет остальные четыре тома. И, джентльмены, это все, что я знаю.

В конце этой истории Стэндифер откинулся назад, улыбаясь от удовольствия от своей продажи. Двое мужчин сидели, изучая его. Наконец Петвик спросил:

– Вы говорите, он знал название вашей книги?

– Да.

– Название на обложке было видно?

– Нет, просто маленький уголок книги торчал из рюкзака.

Петвик на мгновение задумался.

– Вы сначала подумали, что это был Чезаре?

– Да.

– Был ли у него шрам на одной стороне лица?

– Нет, я бы это заметил, конечно. И все же его лицо было очень густо раскрашено. Я не мог видеть никакого шрама.

– Вы уверены, что это был не Чезаре?

– Абсолютно уверен.

Здесь Димитриович занялся тем, что можно назвать перекрестным допросом.

– Вы говорите, что сначала он не понимал по-английски – мог ли он прочитать книгу, которую вы ему продали?

– Нет, это было бы странно. Я должен был рассказать ему, что это за буквы и как они образуют слова, как слова образуют предложения. Но он уловил момент, когда я ему что-то показал, и никогда ничего не забывал. Я проверил его.

Деметриович сделал паузу:

– Вы уверены, что это был индеец?

– Да.

– Но он не знал ценности золота?

– Ну, я не уверен в этом, – начал Стандифер.

– Вы сказали, что он дал вам все эти деньги за пять маленьких книжек! – бушевал Петвик.

– Да, но это не значит, что он не понимает…

– Золотоискатель, – перебил М. Деметриович.

– Кто настолько высоконаучен, чтобы использовать хлорофилл в секретном процессе извлечения золота, и при этом – не знает ценности золота!

Секретарь радостно погладил свою сверкающую стопку, зевнул и сунул ее обратно в карман.

– В любом случае, я бы хотел, чтобы у меня была тележка с этими книгами.

Петвик сидел на своем стуле, прижав колено к груди, и свирепо смотрел на секретаря. Наконец он нервно рассмеялся:

– Я рад, что ты раскрыл тайну, Стэндифер.

– Я тоже, – добродушно ответил секретарь. – Я сам начинал беспокоиться об этом.

– Я не думал, что это тебя обеспокоит, Стандифер. – Петвик издал еще один дрожащий смешок.

– Я не так уж плох, чтобы быть бесчувственным, – искренне согласился секретарь.

Инженер сидел, облизывая языком пересохшие губы, в то время как по его телу пробегала мелкая дрожь.

– Между прочим, – спросил он через мгновение, – вы не подумали навести справки об этих скелетах? Прояснить и это?

– Да, я это сделал. Он сказал, что поставил их туда, чтобы держать животных подальше. Он сказал, что никогда не знаешь, чего от них ожидать, и он не хотел никого видеть, пока не будет готов. Он сказал, что поместил по одному из каждого вида, который смог найти, потому что каждое животное боится своих мертвецов.

Димитриович сидел, пристально глядя на юношу. Над стариком, казалось, сгущались тучи.

– Это факт, – кивнул он. – Я никогда раньше не думал об этом – каждое животное боится своих мертвецов. Ни один скелет не шокирует человека, как скелета человека. Я полагаю, что это относится и ко всему остальному животному миру.

– В любом случае, теперь все прояснилось, Стэндифер, – повторил инженер со своим звонким смехом. – Все так, как ты говоришь, Стэндифер, за пределами художественной литературы нет тайн.

Он начал смеяться, сильно дрожа. Его восклицания становились все громче и громче. Димитриович вскочил со своего места, поспешил к своей аптечке, налил в стакан чего-то и дрожащей рукой подал его инженеру. Петвик отпил немного, а затем старик сделал большой глоток сам.

– В чем дело? – спросил секретарь, поднимая счастливое лицо.

– Это реакция на то, – инженер уже дрожал менее сильно. – что ты раскрыл тайну… так внезапно… Спокойной ночи.

Юноша откинулся на подушку и сразу же отключился после долгой прогулки.

Двое пожилых мужчин сидели, уставившись друг на друга через маленький столик, их нервы немного улеглись под действием успокоительного.

– Это ложь, – прошептал Петвик после долгого раздумья, – чтобы утаить открытие золота?

Деметриович покачал головой.

– У этого мальчика недостаточно воображения, чтобы придумать сюжет такой фантастической истории. Это случилось на самом деле.

– Тогда, во имя всего святого, что Чезаре собирается сделать с нами завтра?

– Чезаре никогда бы не отдал все это золото, – медленно проговорил старый ученый.

– Если только он не собирается вернуть все это себе завтра.

Деметриович покачал головой.

– Возможно, Чезаре наложил на лицо краску – он никогда не смог бы придумать такую сложную ментальную маскировку. Это далеко за его пределами. – двое мужчин задумались. Наконец ученый рискнул предположить:

– Возможно, что большевики перестали использовать золото. Я полагаю, что есть план использовать временные ограничения в их социалистической программе.

Инженер выдвинул еще одно предположение:

– Древние инки использовали золото как обычный металл… древние инки… солнцепоклонники, которые приносили в жертву живых людей… их божеству…

Двое ученых сидели в тишине. С ледяных полей высоко над пропастью Рио-Инфьернильо налетел сильный порывистый ветер. Оно дышало на них из темноты, его холодное дыхание холодило их шеи, руки, запястья, оно дышало им на лодыжки и проникало под брюки, холодя колени и поясницу.

Мужчины вздрогнули.

ГЛАВА IV

Пэтвик очнулся от жуткого кошмара с инками-солнцепоклонниками. Он слышал стоны жертв, которых собирались принести в жертву, и даже после того, как он вздрогнул, проснувшись, его чувство надвигающейся беды осталось. Он приподнялся на локте и оглядел палатку. Солнце, светившее ему прямо в лицо, несомненно, и вызвало его фантазию о солнцепоклонниках.

Он поднялся и сел, зевая и моргая глазами. Снаружи палатки день был совершенно тихим. Жалобно чирикнула птичка. В загоне он слышал сопение лам. Затем он услышал повторный стон, который потревожил его во сне. Это неслось с койки секретаря.

Инженер взглянул на него и окончательно проснулся. Вместо молодого писателя Петвик увидел старого седовласого мужчину, лежащего на койке так, что из-под одеяла виднелся затылок. Инженер тупо уставился на эту несуразицу. У него мелькнуло подозрение, что Деметриович сменил раскладушку, но взгляд показал ему, что старый ученый все еще спит на своей кровати.

Инженер встал, подошел и склонился над этим жутким подменышем. Ему потребовалось целых полминуты, чтобы узнать в осунувшемся лице и белых волосах спящего юношу Стандифера.

Инженера охватил шок. Он положил руку на плечо секретаря.

– Стэндифер! – закричал он. – Стэндифер!

Поскольку Стэндифер не двигался, Петвик позвал профессора с нескрываемым ужасом в голосе. Старый ученый нервно вскочил.

– Что случилось?

– Вот, посмотри на этого юношу. Посмотрите, что произошло!

Ученый уставился со своей койки, протер глаза и всмотрелся.

– Это… это Стэндифер?

– Да.

– Что с ним случилось?

– Я не имею ни малейшего представления, профессор.

Ученый сунул ноги в тапочки и прошел через палатку. Сначала он осторожно потряс спящего, но постепенно делал это все более энергичнее, пока кроватка не заскрипела, и странная белая голова не покачнулась на надувной подушке.

– Стэндифер! Стэндифер!

Но юноша лежал неподвижно.

Он снял покрывала и простыню с молодого человека.

Стандифер лежал перед ними обнаженный на холодном утреннем воздухе. Его хилое тело выглядело синюшным. Вскоре на бедре его правой ноги Петвик заметил воспаленное пятно, похожее на сильный ожог.

Деметриович повернулся к своей аптечке и вручил Петвику пузырек с нашатырным спиртом, чтобы тот держал его под носом мальчика, пока он будет вводить раствор стрихнина в шприц. Мгновение спустя он ввел его в руку пациента.

Дрожь пробежала по Стэндиферу от мощного стимулятора. Его дыхание стало глубоким, и через некоторое время он открыл глаза. Он сонно посмотрел на двоих, склонившихся над ним, и через минуту прошептал:

– В чем дело?

– Как ты себя чувствуешь?

– Спать хочется. Но не пора ли вставать?

– Тебе больно… больно?

Секретарь закрыл глаза, очевидно, чтобы разобраться в своих чувствах.

– У меня болит голова. Моя… моя нога горит.

Он протянул руку и коснулся воспаленного места. По мере того как действие стрихнина усиливалось, юноша все больше приходил в себя, и на его лице было видно удивление его собственному состоянию. Он опустил больную ногу на пол и сел на край койки. Оба его спутника начали задавать вопросы.

Стэндифер понятия не имел, что с ним происходит. Он не ушиб ни голову, ни ногу. Насколько он помнил, ни ночью, ни в предыдущий день с ним ничего не случилось. Через некоторое время он вспомнил о продаже своих книг и вытащил из-под подушки золото, которое получил.

У Петвика мелькнула мысль, что Пабло Паска прокрался ночью и напал на спящего. Димитриевич взял кошель с золотом, осмотрел его, осторожно понюхал. Петвик наблюдал за ним с некоторым любопытством.

– Как ты нес это сюда вчера днем, Джеймс? – спросил старик.

Секретарь задумался.

– У себя в кармане.

– В правом кармане брюк?

Стандифер сделал движение , чтобы определить свои правую и левую стороны, и сказал:

– Да.

– Надень штаны.

Юноша так и сделал, осторожно двигая больной ногой внутри.

– Положи это золото себе в карман. Он попадает прямо на ожог?

Стэндифер съежился и вытащил металл как можно быстрее.

– Я вынужден это подтвердить.

Деметриович кивнул.

– И прошлой ночью ты спал с золотом под подушкой на всякий случай?

– Да.

– Тогда оно и сделало это, – поставил диагноз ученый.

– Но как золото может…

– Должно быть, это вещество каким-то образом отравлено. Я посмотрю, смогу ли я найти как.

Ученый подошел к столу, на котором лежали его химикаты и пробирки.

Для Петвика идея отравленного золота звучала скорее как экстравагантность Средневековья, чем реальность, происходящая в двадцатом веке. Инженер стоял у стола и наблюдал, как профессор проводит реакции на растительные и минеральные яды. Стандифер, прихрамывая, подошел к инженеру. В серебряной чаше спиртовой лампы юноша поймал свое отражение. Он наклонился и с любопытством посмотрел на крошечное изображение. Наконец он спросил:

– Петвик, что-то не так с моими волосами?

Тогда Петвик понял, что парень не знал, что его волосы стали белыми. И он обнаружил, к своему удивлению, что ему очень не хотелось рассказывать Стэндиферу. Он продолжал наблюдать за экспериментом, как будто не слышал.

Стандифер взял лампу и, поднеся ее к чаше поближе, получив хороший вид своей головы. Он издал слабый вздох и огляделся в поисках зеркала. В этот момент Деметриович взял единственное зеркало на столе, чтобы сконденсировать пар, выходящий из трубки. Старик быстро заговорил с инженером:

– Петвик, это самый хитроумный губительный удар, который когда-либо изобрели большевики.

– Что это?

– Я до сих пор не знаю, но они отравили это золото. Вероятно, они могли бы сделать то же самое с серебром. Это делает обращение денег смертельно опасным. Возможно, это приведет к тому, что драгоценные металлы будут удалены из обращения.

Инженер недоверчиво посмотрел на него.

– Это факт. Вы помните, как сообщение о молотом стекле в конфетах сократило потребление кондитерских изделий? Если организованная группа людей будет настойчиво отравлять каждую металлическую монету, проходящую через ее руки – кто будет обращаться с монетами? В итоге, джентльмены, – продолжил он, когда до него дошла грандиозность дела, – это расстроит всю нашу коммерческую систему. Это позволит демонетизировать золото. Неудивительно, что этот негодяй предложил нашему секретарю столько золота за одну или две книги. Он хотел протестировать свой товар.

Рука старика дрожала, когда он переливал синюю жидкость из одной пробирки в другую.

– Я вынужден верить, что в этой Долине Адской реки мы столкнулись с величайшим злобным гением, которого когда-либо создавало человечество.

– Зачем он хочет демонетизировать золото? – вставил Петвик.

– Это заставит человечество принять новый стандарт ценности и использовать искусственное средство обмена "трудочасы", возможно, само внедрение которого сделает больше для социализации мира, чем любая другая отдельная инновация.

Двое друзей стояли и с тревогой наблюдали за ним.

– Вы не можете найти, чем они это делают?

– Пока никаких следов. Кажется, это не поддается анализу.

– Обратите внимание, – заметил Петвик, – ваш электроскоп разряжен.

Деметриович взглянул электроскоп с золотыми лепестками и увидел, что они опали.

Внезапно встрял Стэндифер:

– Петвик, мои волосы белые? Это вещество сделало мои волосы белыми? – он схватил зеркало. – Смотрите! Смотрите! – воскликнул он криком нервного шока и глубоко уязвленного тщеславия.

Инженер повернулся с искренним сочувствием к секретарю, но, обернувшись, увидел человека, стоящего у входа и наблюдающего за происходящим с легкой улыбкой.

Инженер резко остановился, вытаращив глаза.

Незнакомец был индейцем среднего роста с ненормально развитой головой и густо накрашенным лицом. Он был одет в обычную рубашку и брюки чоло и по какой-то причине произвел на Петвика сильное впечатление похожести на Чезаре Руано. Почему он был похож на Чезаре, Петвик не смог сказать, даже после того, как внимательно осмотрел его. Судя по слегка ироническому выражению лица индейца, он, должно быть, наблюдал за учеными уже несколько минут.

Димитриович первым обрел самообладание.

– Вы тот самый человек, который дал нашему юноше это золото? – резко спросил он, указывая на металл, с которым он экспериментировал.

Нарисованный человек посмотрел на кучу.

– Я дал юноше немного золота за несколько книг, – признался он.

– Что ж, это золото, все верно, – отрезал Петвик.

– Вы знали, что золото, которое вы ему дали, было отравлено? – сурово продолжал ученый.

– Отравлено? Как оно было отравлено?

– Это вы должны рассказывать нам.

– Я ни в малейшей степени не знаю. Какой эффект это имело?

Тон мужчины был совершенно обычным, без страха, сожаления или огорчения.

– Вы сами можете видеть, что оно сотворило!

Незнакомец с удивлением посмотрел на Стэндифера и вскоре воскликнул:

– Это тот самый юноша?

– Вы видите, что чуть не убили его, – мрачно заявил ученый.

– Это было совершенно случайно, я сам этого не понимаю. Позвольте мне взглянуть на его проблему.

Он подошел, в его манере было больше любопытства, чем сожаления.

Петвик наблюдал за парнем с острой и необычайной неприязнью. Это было так остро, что вытеснило из его головы удивительный факт нахождения этого человека в такой пустынной долине.

Стэндифер продемонстрировал ожог. Незнакомец посмотрел на него, потрогал место тут и там и, наконец, сказал, больше с видом начальника, читающего лекцию своим подчиненным, чем с видом индейца, разговаривающего с белыми мужчинами:

– Это эффект металла, который я носил с золотом. Металл, я не знаю, как он называется на вашем языке, возможно, вы никогда о нем не слышали. Вот его образцы.

Он сунул руку в карман, вытащил кусок серебристого металла размером с монету двойной орел и бросил его на стол перед Деметриовичем. Старый ученый взглянул на металл, затем осмотрел его более внимательно.

– Это радий, – сказал он озадаченным голосом. – Это самый большой кусок радия, который я когда-либо видел, это единственный кусок чистого металлического радия, который я когда-либо видел. Это… это стоит целое состояние! И принадлежит индейцу!

Здесь Димитриевич нарушил свои неизменно хорошие манеры, тупо уставившись на своего гостя.

– Так вы знакомы с этим? – с интересом наблюдал незнакомец.

– Не в металлической форме. Я сам извлек его бромиды. И я уже видел ожоги от радия раньше. Я мог бы догадаться, что это был ожог радием, но я никогда даже не мечтал увидеть его в металле.

– Но это было золото, которое обожгло меня, – пожаловался Стэндифер.

– Это правда, – согласился Деметриович, – но, видите ли, излучение радия обладает способностью оседать на любом объекте и производить все эффекты самого радия. Джентльмен носил эти куски золота в карманах вместе с радием на сумму около двух миллионов долларов. Старый ученый коротко рассмеялся над жуткостью ситуации.

– Золото, заряженное радием, обожгло ногу и выбелило волосы. Это также повлияло на мой электроскоп.

Трое мужчин повернулись к незнакомцу, у которого, по-видимому, в кармане позвякивали немалые состояния из различных металлов.

– Сэр, – начал ученый, – мы должны извиниться перед вами за наши несправедливые подозрения.

– Вы хотите сказать, что ваши подозрения были неверны? – задал вопрос индеец.

– Я имею в виду, – сказал старый ученый с достоинством, потому что не услышал в ответе принятия извинения, – что мы были морально виновны, приписывая вам преступные мотивы, не дожидаясь убедительных доказательств.

Незнакомец улыбнулся этой длинной фразе.

– Я могу понять вашу мысль и без того, чтобы вы произносили каждое ее слово. Но сама мысль очень странная. – Он погладил подбородок, и немного краски стерлось от его пальцев, обнажив под ними более светлую желтоватую кожу. Затем он рассмеялся. – Если бы вы извинялись за каждую неверную идею, которую вы поддерживаете, джентльмены, я бы подумал, что ваши жизни были бы одним длинным извинением.

Высокомерие, небрежное презрение в этом наблюдении усилили антипатию Петвика к этому человеку.

В этот момент парень спросил:

– Все ли ваши виды живут в таких укрытиях из ткани, как эти?

Стэндифер, который казался более доброжелательным к незнакомцу, чем другие, объяснил, что палатки – это временные убежища, а дома – постоянные.

Вновь прибывший продолжал с улыбкой разглядывать все вокруг и наконец спросил:

– Неужели вы, джентльмены, совершенно не можете общаться друг с другом, не используя слов и предложений?

Затем он сделал паузу, как бы собираясь объяснить то, что он сказал, и продолжил:

– Предположим, вы, мистер Петвик, желаете пообщаться с мистером … – он сделал жест в сторону ученого и добавил, – мистером Димитриовичем, вас бы это заставило бы четко произносить каждое слово в предложении?

– Откуда вы узнали мое имя? – удивленно спросил инженер. – Мы встречались раньше?

Незнакомец от души рассмеялся.

– Я уверен, что нет. Я вижу, вы очень хотите узнать мое имя. Ну, у меня есть номер. В моей стране граждане пронумерованы. Я уверен, что когда ваши собственные страны станут густонаселенными, вы тоже примете числовую номенклатуру.

– Какой у вас номер? – спросил Стэндифер, весьма удивленный этим, как, впрочем, и его товарищи.

– 1753-12,657,109-654-3.

Секретарь рассмеялся.

– Это звучит как нечто среднее между кодовым замком и футбольным матчем. Откуда вы родом, мистер… мистер Три?

Человек с разрисованным лицом небрежно кивнул в сторону долины.

– Название моей страны – Один, или Первая, – улыбнулся он. – Конечно, это очень древнее и ненаучное название, но обозначения должны где-то начинаться, и обычно они начинаются с дома. Теперь я осмелюсь сказать, что каждый из вас живет в стране под названием Один – нет, я вижу, что ошибаюсь.

Затем он повторил более низким тоном:

– Америка… Румыния… Перу… очень красивые названия, но ненаучные.

К этому времени чудесная способность мистера Три, который назвал имена людей, а затем назвал страны их рождения, заставила исследователей понять, что они действительно столкнулись с удивительным человеком.

– Вы читаете наши мысли, прежде чем мы заговорим? – воскликнул Стандифер.

Мистер Три легко кивнул.

– Конечно, без этого все изучение низших животных было бы просто каталогизацией действий и привычек.

Петвик задумался, не имел ли в виду парень очень деликатное оскорбление, так быстро начав говорить об изучении “низших животных”, когда разговор, естественно, перешел на него и его спутников. Он ничего не сказал, но мистер Три улыбнулся.

Но Димитриевич был совершенно очарован перспективами исследования, которые открыло перед ним высказывание этого человека.

– О, это было бы чудесно, не правда ли! – воскликнул он.

– Конечно, без чтения мыслей сравнительная психология невозможна.

– У нас есть профессиональные читатели мыслей, – с энтузиазмом воскликнул Деметриович. – Интересно, почему психологам никогда не приходило в голову попробовать прочитать мысли, скажем, высших обезьян!

Мистер Три, казалось, находил весь этот разговор забавным, потому что он снова рассмеялся. Но его слова были вполне серьезными.

– Кроме того, этот "ментаж", как мы называем чтение мыслей, позволяет человеку разговаривать с любым другим существом, точно так же, как я разговариваю с вами. Я беру ваши языковые формы прямо из вашего собственного разума и использую их. Если у существа вообще нет языка, вы все равно воспринимаете его впечатления.

На этот раз даже Петвик, который невзлюбил гостя почти до уровня ненависти, понял, что незнакомец действительно замечательный. Инженер решил, что мистер Три прибыл из какой-то неизвестной страны, которая, как он неохотно признался себе, казалась более культурной, чем Англия или Америка. Итак, приняв эти факты, Петвик, в некотором смысле, подготовил себя к тому, чтобы не слишком удивляться чему бы то ни было.

– Все ли ваши соотечественники понимают ”ментаж" или язык разума? – спросил инженер.

– Это наш национальный способ общения. Я наблюдаю, как вы двигаете руками, когда говорите – жестикулируете, как вы это называете. В одном случае мы время от времени произносим слово, чтобы подчеркнуть наши мысли – вербально жестикулируем. Некоторые из нашего населения, когда нервничают, иногда произносят несколько слов или даже целые предложения. Часто это притворство, если, конечно, – вежливо добавил он, как бы оправдывая своих соплеменников, – их разум недостаточно силен, чтобы разговаривать без слов.

– С другой стороны, несколько хорошо подобранных слов делают речи, и особенно ораторские выступления, очень впечатляющими. Тем не менее, некоторые из наших величайших ораторов никогда не произносят ни звука. Но я считаю это слишком большим притеснением, на самом деле это скорее академическое занятие. То, что вы назвали бы высоколобым. Спасибо вам, мистер Стэндифер, за то, что подсказали мне этот термин.

– Это было бы большой экономией времени, – размышлял Петвик.

– Да, действительно, за раз человек может представить целую мысль или целую серию мыслей в одной вспышке мозга, если мозг мыслителя достаточно силен. Это происходит почти мгновенно.

Стэндифер блаженно улыбнулся.

– Подумайте о мгновенных проповедях. Давайте приобретем это умение!

Петвик и профессор не разделяли насмешек Стэндифера, но сидели, пораженные этим существом, чье имя было числом. Инженер осознал тщетность всех вопросов, которые он мог задать. В голове кружилось множество идей. Предположим, мистер Три должен попросить Петвика объяснить американскую цивилизацию в непринужденной беседе. Это было бы невозможно. Таким образом, мистер Три не мог дать мистеру Петвику хорошее представление о стране Один.

Димитриович продолжил допрос:

– Вы давно используете радий, мистер Три?

– На протяжении веков. Мы живем в эпоху радия. Он был разработан в эпоху урана. И он из алюминиевого века. Я слышал, как археологи говорят, что все это возникло из доисторического стального века, очень тяжелого и неуклюжего металла.

– Вы же не хотите сказать, что ваши механические устройства сделаны из радия?

– Нет, радий – наш источник энергии. Это изменило нашу механику с молекулярной механики на атомную механику. Первые люди Один могли использовать только молекулярную энергию, такую как пар и бензин. С помощью радия мы вскоре развили огромную силу, которая сосредоточена в атоме. Это дает моим соотечественникам неограниченную власть. Она может быть получена из любого вида материи, потому что вся материя состоит из атомов, а наша сила генерируется путем разрушения атомов.

Все это время голос мистера Три становился все слабее и слабее, пока, наконец, он не сказал:

– Вам придется извинить меня за дальнейшую беседу, джентльмены, мое горло не привыкло к долгим разговорам.

Он постучал по нему с извиняющейся улыбкой. При этом он огляделся, и его глаза загорелись от вида шахматной доски и фигурок, которыми Петвик и Деметриович пользовались прошлым вечером.

– Что это?

– Игра.

– Кто играет в нее? А, мистер Деметриович и мистер Петвик. Я бы не возражал против партии, если вы настроены.

– Мы с профессором попробуем сыграть с вами в учебную игру, – предложил Петвик, придвигая стул к столу.

– Я не понимаю игру, но если вы просто подумаете, как передвигаются фигуры, – попросил читатель мыслей, – я осмелюсь сказать, что скоро научусь.

Инженер мысленно представил демонстрацию ходов, и мистер Три кивнул.

– Я вижу. Кажется, это своего рода рудиментарная стадия игры, которую мы сначала называем "куб". Тем не менее, "куб" – это полностью интеллектуальная игра, хотя маленьким детям дают материальные доски и фигуры, чтобы помочь им сосредоточиться.

– В "кубе" восемь таких досок, наложенных одна на другую. На каждой доске тридцать две фигуры, таким образом, получается двести пятьдесят шесть фигур, каждый игрок контролирует сто двадцать восемь. Все основные фигуры могут двигаться вверх или вниз, вперед или назад, но пешки могут только продвигаться или подниматься выше. Поскольку настоящие доски не используются, необходимо помнить всю игру. Игра превращается в соревнование по сложности, то есть до тех пор, пока один из игроков не запутается, не сделает непоследовательный ход и не получит мат. Это очень приятное развлечение для людей, которым нет надобности думать о чем-то более серьезном.

– Я видел ментальных шахматистов в Америке, – заметил Стэндифер, – но они используют только одну доску. Я полагаю, что бы больше усложнить игру. Я не играю сам.

Шахматисты ничего не ответили на это замечание, а просто расставили фигуры. Мистер Три победил объединенное мастерство ученых в игре в десять ходов.

Когда эта необычная партия подошла к концу, в палатку вошел Пабло Паска с завтраком на подносе. Когда вор увидел гостя, он чуть не уронил еду, но через мгновение вошел и поставил посуду на стол. При этом он многозначительно посмотрел на Петвика, едва заметно кивнул и удалился.

Инженер извинился и последовал за индейцем. Он нашел Пабло в кухонной палатке, удивившись его обычным стоицизмом.

– Вы знаете, кто он, сеньор? – он спросил тихим голосом.

– Его зовут Три, – сказал Петвик, невольно следя за собственным тоном.

– Нет, я имею в виду, вы знаете, что это тот самый человек, который убил Чезаре Руано? – серьезно спросил вор.

Инженер кивнул.

– Я думал об этом. Откуда вы знаете, что он это сделал?

– Как! Диос Мио – все, что есть на мужчине, принадлежит Чезаре. Одежда Чезаре! Туфли Чезаре! На его пальце кольцо Чезаре – кольцо, которое Чезаре берег, чтоб меня вздернули!

– Я подумал, что он чем-то похож на Чезаре, – кивнул Петвик, – и я знал, что это не его лицо.

– Безусловно, он не Чезаре, а его убийца, – взволнованно выдохнул Пабло. – Я видел этого парня за тем самым валуном! Этого самого парня!

Петвик кивнул на солнце, не подозревая, что Пабло ожидает от него каких-либо действий. Действительно, инженер был рад, что вышел из палатки. Интеллект мистера Три был угнетающим. Так что теперь он стоял, глубоко дыша, как будто после какой-то борьбы. Скалы, солнечный свет, река, аромат кухни почти заставили его усомниться в существовании в его палатке такого персонажа, как мистер Три из страны Один. Где, во имя всего святого, была эта земля? Процветала ли где-то за Андами неизвестная раса, владеющая выдающимися искусствами и науками, которые называли себя Первыми?

И тут ему пришла в голову мысль, что если такая нация и существовала, то она должна быть ответвлением древней расы инков. Возможно, беглецы, спасавшиеся от древних конкистадоров, нашли убежище в каком-то месте и там создали самую развитую цивилизацию на лице земли. Мысль была совершенно фантастической, и все же это было единственное объяснение того, что мистер Три сидел там в палатке.

– Ну? – вопросительно спросил Пабло.

Инженер вышел из задумчивости.

– Это все, что ты хотел мне сказать?

– Все? Разве этого недостаточно?

– О, да.

– Ты что, ничего не собираешься делать? – требовательно спросил Пабло. – Он индеец. Я думал, когда индейцы убивали кого-нибудь, белые люди вешают их. Квик! Вот так! – он схватил себя за горло и издал неприятный звук.

– Что мне делать? – холодно спросил Петвик.

– Пресвятая Дева! Разве закон белого человека не работает в долине Рио-Инфьернильо? Я бью старика по голове и едва спасаю свою шею. Этот чоло убивает моего доброго камарада, носит его одежду, крадет то самое кольцо, с которым Чезаре должен был быть повешен, и что с ним происходит? Да ведь он сидит за столом с белыми людьми и играет! Эх! Прекрасное правосудие!

Инженер едва ли знал, что на это ответить. Он стоял, глядя на Пабло довольно безучастно. Он был уверен, что попытка арестовать мистера Три окажется действительно опасной. С другой стороны, позиция Пабло требовала, чтобы Петвик действовал.

Изолированный от остального мира, Петвик был единственным представителем великой англосаксонской конвенции правосудия. Это странное соглашение, которое соблюдается на всех широтах и на каждом языке. Красные, коричневые, черные и желтые люди воздерживаются от насилия, потому что белый человек говорит: “Ты не должен убивать!”

Где бы ни находился отдельный представитель белой расы, этот закон присущ ей. К нему приходят люди всех цветов кожи и говорят: “Совершено убийство, что теперь ты будешь делать?”

И он должен действовать.

Он должен разобраться с этим странным англосаксонским соглашением, называемым правосудием, либо умереть в этом стремлении.

Это то, что означает белая раса, это то, что означает цивилизация. Не какой-то один белый человек обладает такой властью судить и наказывать, это делает любой белый человек. Они странствующие рыцари земли. Каждый должен сражаться, предстать перед судом и вершить правосудие в меру своих способностей и совести, да поможет ему Бог.

Если подумать, это самая удивительная гегемония на земле – и самая общепринятая.

Теперь Пабло спрашивал отчет у Петвика о его действиях.

Конечно, инженер не думал о проблеме только в этих понятиях. Он не осознавал своего расового превосходства. Он думал, в довольно свободной американской манере, что раз Пабло так к нему обращается, он должен что-то сделать.

Замбо начал снова:

– Посмотри, что я сделал. Я только стукнул старика по голове…

Петвик прервал его жестом:

– Пабло, возьми те наручники, которые вы с Чезаре носили, и принеси их в палатку.

– Да, сеньор, – благодарно прошипел полукровка.

Петвик повернулся к палатке с явным отвращением к новой заботе. Когда он вошел, мистер Три поднял вопросительный взгляд, и на инженера внезапно нахлынуло чувство смущения от того, что человек из Один уже знал, что было в его мыслях.

Это вскоре было подтверждено. Мистер Три с улыбкой кивнул головой.

– Да, – сказал он, – Пабло совершенно прав. Вот кольцо.

Он поднял руку и показал старинное серебряное кольцо с гравировкой в виде змеи.

Димитриович взглянул на этот необычный монолог.

– Значит, вы действительно убили Чезаре Руано? – воскликнул инженер. Мистер Три сделал паузу на мгновение, затем ответил:

– Да, я это сделал. Нет смысла читать длинный монолог. Я могу также добавить, я знал, что эманации радия окажут какое-то влияние на юношу, Стэндифера, но я не знал, какое.

Старый ученый уставился на человека из Еденицы.

– Будьте осторожны с тем, что говорите, мистер Три. Ваше признание поставит вас под угрозу закона.

– Значит, вы поддерживаете законы в этой стране, – заметил мистер Три. – Какова будет природа руководства, которое вы мне дадите?

– Никаких руководств, – сказал Петвик, – наказание.

– Очень древний обычай. Я думаю, любой мог бы понять, что преступники нуждаются в руководстве.

В этот момент у входа появился Пабло с наручниками.

– Вряд ли сейчас время вступать в абстрактную дискуссию о наказании, мистер Три, – резко заметил Петвик. Он немного смущенно подержал наручники, а затем сказал, – Вы можете считать себя арестованным.

К удивлению Петвика, человек из Еденицы не оказал сопротивления, но мирно позволил приковать себя к стулу, на котором он сидел. Он наблюдал за процедурой со слегка удивленным выражением лица и даже наклонился, чтобы посмотреть, как пристегивают браслеты к его ногам.

Определенная вежливость в отношении инков, наконец, заставила Петвика сказать:

– Вы понимаете, мистер Три, мы вынуждены это сделать – это закон.

– И я вам все равно не нравлюсь, не так ли, мистер Петвик? – добродушно добавил Три.

Инженер покраснел, но не сводил глаз с мистера Три.

– Вы мне не нравитесь, но еще больше мне не нравится делать все это.

После того, как Три заковали, люди стояли в нерешительности. Итак, они поймали убийцу Чезаре Руано.

– Нам придется доставить его к мировому судье, – размышлял Деметриович. – Это очень раздражает.

– Профессор Димитриевич, – сказал мистер Три, все еще улыбаясь в своих цепях, – вы изучали физиологию?

– Да.

– И, возможно, вивисекцию?

– Конечно.

– Тогда к чему все эти волнения по поводу убийства низшего животного в научных целях?

Старый румын пристально посмотрел на мистера Три.

– Я не могу согласиться с вашей точкой зрения, мистер Три. Мы все вместе люди, даже если у Чезаре Руано не был культурным человеком…

Довольно бессмысленное разбирательство было прервано взрывом фырканья и рева из загона. Петвик поспешил наружу, поскольку вьючные животные были действительно важнее заключенного. Инженер вышел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Пабло на полной скорости бежит к ограде. У индейца было охотничье ружье, и он, несомненно, боялся нападения пумы или ягуара.

На пятки Петвика наступали Димитриович и седовласый секретарь. Долина была усеяна большими и маленькими валунами, и мужчинам было трудно бежать по пересеченной местности. Издалека Петвик увидел, что сторона загона, расположенная ниже по реке, была разрушена, и все ламы и мулы выбежали оттуда и неслись к лагерю, как будто за ними гнались дьяволы.

Пабло выстрелил из винтовки в воздух, пытаясь повернуть их. Когда он это сделал, замбо пошатнулся, как будто получил сильный, но невидимый удар. Мулы и ламы пронеслись прямо мимо своего пошатывающегося хозяина, и на мгновение Петвик испугался, что они его задавят.

В следующий момент инженер услышал, как секретарь и профессор кричат во весь голос. Он огляделся и увидел, что гребень его палатки горит.

Мысль о том, что его пленник, вероятно, сгорит, заставила Петвика бежать, задыхаясь, обратно к палатке. Когда пламя охватило промасленный холст, Петвик рывком поднял крепежные штыри задней стенки и просунул их внутрь.

Мистер Три все еще сидел в кресле, привязанный руками и ногами к столбам. Он странно осунулся. Его шляпа упала на рубашку. Почти задыхаясь, инженер схватил стул, наручники, человека и все остальное и выбежал на открытое место.

Оказавшись снаружи, он бросил свою ношу и начал хлопать по огню на своей одежде. Другие мужчины начали тушить огонь на одежде мистера Три. От их ударов одежда развалилась.

Внутри одежды Чезаре Руано была пустая человеческая кожа, отрезанная у шеи. Профессор Деметриович вытащил ее из горящих тряпок. У него был рубец на груди от соска до соска. У него были пулевые ранения в ноги и ягодицы. Это точно соответствовало полицейскому описанию следов на коже Чезаре Руано.

С бесцветными лицами мужчины стояли, изучая пугающие останки убийцы в ярком солнечном свете.

Вьючные животные быстро исчезали в долине реки. Несколько оставшихся лоскутков ткани горели там, где когда-то стояла их палатка. Зловещий пейзаж вокруг них опустел.

ГЛАВА V

Профессор Димитриович поднял ужасающие останки.

– Джентльмены, – заявил он будничным голосом, – кто-то… что-то преследовало нас, замаскировавшись под это.

– Но зачем так маскироваться? – в голосе Стэндифера послышался ужас.

– Он выслеживал нас в человеческой шкуре, точно так же, как охотник выслеживает оленя, одев оленью шкуру, – ответил М. Димитриевич.

– Тогда, получается, он не был человеком? – ахнул секретарь.

– Это определенно был дьявол, – выдохнул Пабло Паска с перекошенным лицом. – Префект предупреждал нас не ходить сюда.

– Он знает, что он человек, – раздраженно подчеркнул Петвик, – но он сомневался в нас. Вы обратили внимание на его манеры? Замечали ли вы высокомерие, эгоизм, самодовольство во всем, что он делал или говорил? Он назвал нас связующим звеном Дарвина. Мы для него животные. Он надевает одну из наших шкур, чтобы выследить нас. В противном случае, он боялся, что мы удерем от него, как кролики.

– Тогда он дурак, если считал белых людей животными, – сердито заявил Пабло.

– Ну, он тоже не совсем дурак, – неохотно признал Петвик, – но каждая вещь, которую он рассказал, была для нас шокирующей. Я никогда не слышал… – сердитый голос инженера сменился хмурой тишиной.

Группа стояла, ломая голову над необычным поведением человека из Еденицы. Пока они ломали голову над проблемой, кролик промчался почти у них под ногами, направляясь вниз по долине. Они не обратили на это внимания.

– Я скажу вам свое предположение, – начал Петвик. – Я все еще верю, что мы столкнулись с одним из древних инков. В рассказе Прескотта о них вы заметите, что высочайшее искусство цивилизации смешивается с грубейшим варварством. Возможно, среди них возник обычай носить шкуру врага, подобно тому, как наши североамериканские индейцы снимали скальпы. Без сомнения, этот парень шпионил за нашей экспедицией. Я ожидаю, что он скоро вернется с группой и попытается нас захватить.

– Какая любопытная судьба у географической экспедиции Делонга, – размышлял беловолосый молодой секретарь.

– И все же, – возразил Димитриович, – это может быть большевистским методом распространения террора.

– Итак, профессор, вы все-таки не верите, что он надел шкуру Чезаре, чтобы преследовать нас? – задал вопрос Стэндиферу.

– Джеймс, я не знаю, что и думать, – признался ученый.

– Все же это лучше согласуется с моей теорией инков, – настаивал инженер. – Здешние полуцивилизованные индейцы, такие как Пабло и Чезаре, вполне могли бояться какой-нибудь высокоразвитой ветви инков, особенно если инки искали жертв для жертвоприношения солнцу. При таких обстоятельствах могло потребоваться проскользнуть в шкуре полукровки, чтобы подобраться к остальным.

– Это также объясняет, почему тот человек устроил засаду на нашу группу, когда мы вошли в долину, – добавил секретарь.

– Спасибо, Стэндифер, за помощь, – сказал Петвик. – Это также показало бы, почему местные индейцы-пеоны называют это место Рио-Инфьернильо и обходят его стороной.

Деметриович вздернул подбородок.

– Ваша теория, похоже, прямо сейчас сходится воедино, – признал он. – Если вы на правильном пути, у нас будет о чем рассказать – если мы когда-нибудь вернемся.

– Кроме того, – продолжал Петвик, воодушевленный, – поскольку префект предостерегал нас от похода в долину, это наводит меня на мысль, что здесь было что-то зловещее в течение многих лет – задолго до того, как большевизм стал мировой силой.

– Это странные теории, – засмеялся Стэндифер, – одна из которых относится к чрезвычайно древней, а другая – к чрезвычайно современной.

Во время последней части этого обсуждения аток, что-то вроде огромного местного грызуна, скользнул по долине мимо ученых, перепрыгивая с одного валуна на другой. Следом мимо пронеслась перуанская лиса.

Необычных животных, промелькнувших мимо в течение нескольких минут, оказалось достаточно, чтобы отвлечь внимание Петвика от обсуждаемой темы. Инженер посмотрел на каменистый участок, и его глазам предстало удивительное зрелище.

Вся долина, с редкими проблесками, заполнялась бегущими животных. Крысы, зайцы, циветты, кто только не шнырял туда-сюда из укрытия в укрытие. По берегу реки кралась пантера, совершая кошачьи рывки между укрытиями. В долине раздался пронзительный свист трех испуганных оленей.

Казалось, что волна страха опустошила весь Рио-Инфьернильо. Все, что мог видеть инженер – это бесчисленные хитрые передвижения животного мира. С тусклой поверхности реки с криком поднялась гагара и понеслась вниз по течению с пугающей скоростью. Только одно животное убежало по открытой местности, огромный черный медведь с белой мордой, укумари. Он был королем Анд так же, как гризли правит в Скалистых горах. Он бросился вниз по середине каньона, взяв за маршрут всю Адскую долину. Он ничего не боялся в Сьеррах – кроме того, что было позади него.

Ученые поспешили отойти от зверя и позволили ему беспрепятственно сделать прыжок. Они смотрели на сожженную долину, восхищаясь этим исходом животных.

Вскоре вдали, на фоне черноватых камней, Петвик различил то, что казалось желтыми блохами, прыгающими среди валунов.

– Должно быть, это то, что заставило наших вьючных животных вырваться на свободу! – воскликнул инженер.

– Интересно, что это такое? – спросил писатель.

– Я говорю вам, что это сам дьявол, – ответил Пабло, с жаром перекрестившись.

Животные продолжали проноситься мимо. Отдаленные блохи превратились в жуков, затем в каких-то животных и, наконец, были определены на фоне ущелья кладбища как человеческие существа.

– Прыгающий Иософат! – воскликнул Стэндифер. – Это те инки, о которых ты говорил, Петвик. Их десятки! Они пришли за нами!

Секретарь зашел за большой валун, который скрыл его всего, кроме его головы. Другие участники экспедиции последовали его примеру, не зная, во что верить.

Приближающаяся группа была желтыми людьми. У каждого в руке было что-то, что сверкало, как металл. Они прыгали с валуна на валун в своей удивительно быстро и ловко. Сами викуньи, которые скользили по скалистым склонам долины, не проявляли большей ловкости.

Пабло Паска, несмотря на свою веру в то, что все это было большой проделкой дьявола, тем не менее пришел в восторг от происходящего. Когда один пятнистый олень, сверкая шкурой, спустился вниз в алмазоподобном солнечном свете, Пабло решил выбить сатану из одной туши, поэтому он навел винтовку для выстрела. Секретарь увидел это и приложил пальцы к ушам, чтобы приглушить звук выстрела.

В этот момент голос, довольно близко от группы, нарушил тишину:

– Не стреляйте. В оболочках не должно быть дырок.

Слово “оболочки” заставило группу людей вздрогнуть. Они нервничали из-за этой темы. Секретарь, однако, все еще стоял, заткнув уши пальцами, наблюдая за оленями.

На вершине большого валуна, с тем же выражением снисходительности и веселья, сидел недавний пленник экспедиции, мистер Три. Поскольку он сбросил одежду и кожу Чезаре, странное существо было без одежды и сидело обнаженным под холодным ярким солнцем, его тело было прозрачного желтоватого цвета, а большая голова все еще была окрашена в медно-красный цвет.

Это была самая гротескная комбинация, которую Петвик мог себе представить, но мистер Три сохранял совершенное самообладание, достоинство… и снисходительность. На его раскрашенном лице было выражение легкого удивления человека, наблюдающего за проделками, скажем, каких-то домашних коз.

Тело парня напомнило Петвику спелую грушу или желтый персик. Его руки и ноги были неприятно маленькими – верный признак древней и аристократической крови. Должно быть, он проскользнул сквозь кандалы в тот момент, когда его похитители отвернулись. В одной руке он держал небольшой металлический стержень.

Петвик разглядывал удивительные перемены и, наконец, выпалил:

– Ты освободился от наручников и поджег нашу палатку?

– Пожар произошел совершенно случайно, – заверил человек из Один. – Я сделал это с помощью этого фокусирующего стержня, когда избавился от твоих причудливых древних кандалов.

– Фокусирующий стержень. – восхитился Стэндифер, потому что, несмотря на все, что он перенес от рук мистера Три, гордость польщенного автора и замечательная продажа его книг оставили в его сердце добрые чувства к этому парню.

– Да, фокусирующий стержень.

– На чем она работает?

– Беспроводное питание.

– У нас в Америке есть беспроводная передача энергии, – заметил профессор, – но это, безусловно, самый компактный терминал, который я когда-либо видел.

Мистер Три взглянул на жезл в своей руке.

– О, да, это один из примитивных инструментов. Я полагаю, что это вошло в обиход среди мыслящих существ наряду с огнем, краеугольным камнем арки и старомодной семидесятидвухмильной пушкой. Они были важным дополнением к человеческим знаниям, но их первооткрыватели и даты их открытия утеряны в доисторические эпохи.

Какое-то время мистер Три задумчиво сидел на солнышке, вспоминая то туманное время в стране Первой, когда какой-то неизвестный гений обнаружил, как фокусировать беспроводную энергию с помощью маленького металлического стержня. Без сомнения, для этого загадочного человека принцип действия жезла казался настолько простым, что его знало бы любое разумное существо.

Вскоре он вышел из задумчивости и махнул фокусирующим жезлом вниз по долине.

– Вы, люди, – приказал он, – следуйте за животными по долине вниз по реке – все должны уйти!

Мгновение ученые смотрели на него, не понимая.

– В чем дело? – спросил Стандифер.

– Следуйте за животными вниз по долине и поторопитесь, – резко отрезал желтый человек.

Гневный румянец залил лицо Петвика.

– Ты, должно быть, сумасшедший, Три. Мы поступим так, как нам заблагорассудится.

– Почему мы должны идти? – осведомился Димитриович со всей академической учтивостью.

Мистер Три нетерпеливо постучал своей палкой по валуну.

– Таким образом, наш командир должен выбрать образцы для переноса в Один, – кратко объяснил он.

– О, я понимаю, – воскликнул Петвик, несколько успокоившись. – Он хочет, чтобы мы помогли ему выбрать животных, поскольку мы натуралисты.

Впервые за все время их общения мистер Три выказал искреннее удивление. Он вскочил на ноги и уставился на них.

– Вы хотите помочь ему выбирать! Вы! – карлик разразился самым оскорбительным смехом. – Вы, кучка идиотов, он собирается выбрать одного из вас в качестве образца для передачи в Еденицу! – тут он отбросил свою недолгую терпимость к оппонентам и крикнул, – Вперед, марш! Я не хочу применять силу!

На мгновение мужчины замерли, почти парализованные в изумлении. Мистер Три, очевидно, прочитал их ментальное состояние, потому что он прикрыл рот рукой, чтобы скрыть ухмылку и сохранить мрачный, властный вид.

Петвик первым организовал активное сопротивление. Пабло Паска все еще стоял с винтовкой наготове. Петвик резко прошептал индейцу:

– Схватите его!

Почти рефлекторно замбо направил винтовку на мистера Три и выстрелил.

В тот же момент Пабло отшатнулся назад, как будто получил мощный удар из воздуха. Его винтовка с грохотом упала на камни. В то же мгновение Петвик почувствовал ощущение, похожее на сильный удар током. Стэндифер хмыкнул и похлопал рукой по своей уже раненой ноге.

Во время этого воинственного действия группа ученых распласталась за валунами. Петвик поправил винтовку дрожащими от шока руками, а затем выглянул из-за своего укрытия, чтобы мельком увидеть мистера Три. Он увидел, что желтый человек все еще стоит на валуне. Инженер неуверенно развернул винтовку. За дулом ружья покачивалась большая, словно нарисованная, голова. Решительным усилием инженер прицелился в свою цель. Он как раз нажимал на спусковой крючок, когда покалывающие разряды пронеслись по его рукам, ногам и телу, напрягая их, вспыхивая огнем в его мозгу, избивая его тысячью колючих молотков. Это был удар током. Он распластался под его воздействием, извиваясь и корчась.

В тот момент, когда его мысль о сопротивлении исчезла от боли, шок прошел.

Все трое белых мужчин и индеец лежали неподвижно. Единственным звуком, который мог слышать Петвик, был случайный стон Стэндифера и слабый топот пробегающих рядом животных.

В поплывшем мозгу инженера промелькнул луч сардонического веселья – географическая экспедиция Делонга была захвачена как любопытный вид низших животных.

Внезапный сердечный смех с соседнего валуна подсказал инженеру, что мистер Три уловил шутку и наслаждается ею. Петвик сердито покраснел.

После этого убедительного состязания с фокусирующим стержнем экспедиция прекратила сопротивление и сдалась в качестве военнопленных, или, возможно, было бы точнее сказать, узников науки.

Хотя Пабло выстрелил в мистера Три, странное существо восприняло это не больше, чем если бы его поцарапала кошка. Вместо того, чтобы злиться, он действительно пытался утешить мужчин. Он сказал им, что только один из них будет взят в качестве образца в страну Один. Выбранный человек останется в живых, и, если он окажется послушным, ему, несомненно, разрешат жить на свободе в определенных пределах и, возможно, научат простым трюкам, чтобы развлекать посетителей в зоопарке, например, сыграть простую партию в шахматы на одной доске.

Возможно, это был саркастический выпад по поводу простой партии в шахматы, которую Петвик недавно сыграл, во всяком случае, мысль о бесконечных партиях в шахматы через прутья зоологической клетки вызывала у инженера тошноту. Без сомнения, с одной стороны от него была бы обезьяна, выпрашивающая арахис, а с другой – угрюмый орангутанг. Петвик не сомневался, что выбранный образец будет отнесен к обезьянам.

Пока они шли, инженер придумал новую линию защиты. Он начал угрожать мистеру Три американской армией и флотом. Он сказал желтому человеку, что эта экспедиция была американской, и их захват будет непростым делом. Они были известным научным сообществом. Их будет не хватать. Их похищение означало бы войну между страной Один и всей Лигой Наций.

На этом мистер Три недоверчиво прервал:

– Вы, существа, действительно составляете научную организацию?

Петвика так задело замечание, что он замолчал и молча пошел дальше.

Профессор засыпал своего похитителя множеством вопросов. Он обнаружил, что у людей из Один была переносная печь, и они извлекали радий из обнажения смоляной обманки в долине. Таинственные обожженные места, которые Петвик отметил в своем дневнике, были местами, где работала печь. Странные огни, которые экспедиция видела несколько раз, были людьми, перемещавшими печь с одного места на другое. Мистер Три объяснил, что они всегда перемещали печь ночью, это было трудно сделать днем, потому что солнечные лучи создавали эфирную бурю.

Разговор желтого человека отвлек белых людей, несмотря на их неопределенную судьбу. Пабло Паска, однако, дрожал на грани срыва. Он думал, что находится в руках служителей сатаны. Время от времени Петвик слышал, как он стонет.

– О, Матерь Небесная! О, если бы я мог вернуться к виселице! Бедный Чезаре Руано, мучающийся без своей кожи и кольца, с котором его хотели повесить!

Животные все еще пробегали мимо людей, а за ними шли желтокожие загонщики, пугая дичь.

Было бесполезно что-либо скрывать от этих ужасных людей с их фокусирующими стержнями. Очевидно, они могли почувствовать испуг животного и определить его местонахождение, как обычный человек может определить звук. Как только они находили какое-нибудь затаившееся животное, легкий удар током отправлял его сломя голову за другими животными.

Впервые в жизни Петвик почувствовал некоторое родство с низшими животными. Он тоже был в бою, один на один с лисами и кроликами, которые пробегали мимо него. На протяжении веков человек убивал низших животных точно так же, как сейчас это делают люди из Один. И точно так же, как человек уничтожил бизонов, аптерикса, дронтов, так, без сомнения, эта новая и более могущественная раса из Один уничтожит человека и его города, его произведения искусства и науки. Видение мира-кладбища нарисовалось в его подавленном воображении – уничтожение существующих рас и повторное заселение этими желтыми инками. По сравнению с таким конфликтом последняя мировая война была бы тривиальной.

В середине фантазий об Армагеддоне инженер услышал, как Деметриович шепчет про себя:

– Значит, это все-таки немецкое большевистское начинание. Там дирижабль!

Петвик внезапно поднял глаза. Заключенные обогнули поворот в долине. На расстоянии не более трехсот ярдов возвышалось огромное сооружение в форме дирижабля. Чтобы заметить это сходство, потребовался еще один взгляд, поскольку огромное творение стояло вертикально, а не лежало горизонтально, как это делают обычные летающие корабли.

Вместо того, чтобы быть сделанным из ткани, у этого дирижабля была обшивка из белого металла, без сомнения, алюминия. Действительно, впервые они увидели сконструированный дирижабль, который обладал прочностью и летными качествами, заслуживающими названия корабль. Это был не просто пузырь из лакированной ткани.

Это было грандиозно. Он возвышался примерно на семьсот пятьдесят футов в высоту, удивительный серебристый небоскреб, чей блеск усиливался на темном и меланхоличном фоне Адской долины.

Огромное судно покоилось на корме, которая сужалась, возможно, до четырех футов в диаметре. Он был укреплен длинными металлическими стержнями, закрепленными в земле. Стержни длиной около ста футов были вставлены в дирижабль как раз там, где его большой ствол начинал сужаться к корме.

В пятистах футах вверх по цилиндру Петвик заметил управляющие рули, которые выглядели чрезвычайно маленькими относительно огромного объема, для которого они были предназначены. Когда инженер указал на это профессору, Деметриович, казалось, удивился.

– Ты понимаешь, Петвик, на что указывает их маленький размер? Скорость этого корабля в воздухе должна быть огромной, если эти крошечные рычаги управления захватывают воздух с достаточной силой, чтобы управлять этим монстром.

Затем старый ученый похвалил оригинальную идею посадки дирижабля на корму. Это покончило с широким маневрированием, чтобы набрать высоту. Этот алюминиевый дирижабль мог приземлиться в отверстие, немного превышающее его собственный диаметр, и вылететь из него прямо в небо. Это был замечательный ход.

Рабочие усеивали борт судна, оттирая светлую обшивку так же усердно, как команда красит военный корабль. Петвик мог различить тщательность очистки на двести или триста футов. Дальше этого расстояния он уловил только проблески движущихся точек среди отражений солнца.

Организация экипажа, как показалось, была выстроена по военному образцу. Небольшие отряды мужчин или солдат маршировали в четких рядах и шеренгах по долине, чтобы собрать животных, оглушенных фокусирующими стержнями.

Сначала Петвик не наблюдал за этими животными, но более внимательный взгляд показал ему несколько экземпляров, которые были уничтожены, когда они проходили мимо корабля. Большеголовые желтые человечки собирали их в клетки, очевидно, для выставочных целей, когда они вернуться в неизвестную страну, из которой пришли. Бойня не была беспощадной. Был взят только один представитель каждого вида.

Желтые люди работали на предельной скорости и явно подчинялись постоянным приказам солдат, но, как ни странно, не было слышно ни звука. Весь контроль был ментальным. Тишина вызвала у Петвика странное впечатление, будто он зритель в гигантском кинотеатре.

Движение позади белых людей заставило их оглянуться. Цепочка желтых солдат двигалась к дирижаблю со стороны их сожженного лагеря в долине. Эти люди несли скелеты, которые географическая экспедиция Делонга наблюдала, когда они впервые вошли в странную долину Рио-Инфьернильо.

Удаление этих объектов подсказало Петвику, что люди из Один и их супердирижабль скоро отплывут из долины. Инженером овладело большое любопытство увидеть отъезд. Он искал большие движители, которые, как он думал, должны тянуть корабль, но ничего не видел.

В этот момент четверо солдат с большой металлической клеткой приблизились к географической группе Делонга. В то же время на одном из верхних кругов дирижабля, примерно в семидесяти пяти футах над основанием, появился желтый человек со своеобразной мерцающей звездой, прикрепленной к его большой желтой голове. Персонаж посмотрел прямо на исследователей, но ничего не сказал.

Когда он посмотрел, мистер Три выпрямился и отдал честь по-военному.

Затем, очевидно, в интересах своих похитителей, мистер Три ответил вслух на мысленные вопросы, которые, должно быть, задал ему его начальник. Вот слова одностороннего разговора:

– Да, сэр.

– Нет, сэр.

– Обычные млекопитающие с рубиновой кровью, сэр, с интеллектом несколько выше, чем у обезьян, сэр.

– Они передают свои простые мысли точно так же, как это делают обезьяны, сэр, – болтая.

– Они абсолютно нечувствительны ко всем ментальным вибрациям, сэр, в большей степени, чем четвероногие животные.

– Я бы посоветовал вам взять все пять. Они окажутся очень забавными, сэр, в национальном зоопарке. Их попытки обмануть друг друга и даже меня, сэр, ничем не лучше фарса. Я полагаю, вы найдете их гораздо более забавными, чем шимпанзе или обычные обезьяны, сэр.

– Извините, вы не можете. В таком случае я предлагаю взять коричневую. Его цвет ближе всего к человеческому. Кроме того, у него лучшее телосложение. Ни у кого из них нет разума, о котором можно говорить.

– Очень хорошо, сэр.

Здесь мистер Три чопорно отдал честь и направил четырех рабочих с клеткой к Пабло Паске.

Когда рабочие опустили клетку и направились к полукровке, глаза Пабло чуть не вылезли из орбит. Он развернулся, чтобы бежать, но, казалось, осознал безнадежность попыток убежать от удивительной ловкости людей из Один. В следующий момент он выхватил нож и бросился в гущу нападавших, рубя и нанося удары, как одержимый.

Но солдаты Один обладали кошачьей ловкостью. Они уворачивались, извивались под его ударами, как охотничьи петухи. Один прыгнул прямо через головы своих товарищей и приземлился головой вниз на замбо. Это был неудачный прыжок. Лезвие Пабло попало ему в плечо, и оттуда брызнула темная жидкость.

В момент извлечения клинка желтые люди схватили полукровку за руки и ноги. Они упали вместе с замбо борющейся кучей. Пабло пинал, кусал, крутил нож движением запястья, пытаясь что-то разрезать. Но желтые люди работали быстро и методично.

– Быстро! – скомандовал мистер Три. – Мы должны начать через четыре минуты! – Затем в ответ на какой-то вопрос желтого солдата сказал ему, – Я не могу использовать свой фокусирующий стержень. Это может разрушить и без того маленький разум, который у него есть.

Мгновение спустя желтые люди поднялись на ноги, а бывший вор повис между ними схваченный за ноги и руки. Бедняга повернул страдальческое лицо к Петвику.

– Сеньор! Сеньор! – закричал он. – Спасите меня! Спасите бедного Пабло! О, Святая Мария! Святая Мать! Сеньор, сеньор Петвик!

Его голос поднялся до визга. Из его ноздрей сочилась кровь. Его лицо было белым от страха.

Петвик широко раскрытыми глазами смотрел на борьбу. Несправедливость этого пленения в научных целях потрясла сердце американца. Петвик был белым человеком, из той расы, которая вершит правосудие среди более слабых людей и вершит свои суды ценой своей жизни.

При крике отчаяния Пабло что-то щелкнуло в голове Петвика. Он поколебался секунду, затем бросился на победоносных желтых людей.

Он так и не добрался до них. Казалось, вокруг него прошла волна пламени. Затем наступила темнота.

Когда Петвик ожил, желтых людей больше не было видно. Огромный сияющий дирижабль стоял полностью задраенный и с вида безжизненный. Солнце садилось, и его лучи заливали большую долину кладбищ кровавым светом. Дирижабль выглядел как огромная красная подставка для воды. Через несколько минут нижняя половина большого корабля стала фиолетовой в тени, в то время как верхняя половина стала темно-красной. Тишина была абсолютной. Трое белых мужчин стояли, уставившись на странную сцену.

Совершенно неожиданно оттуда, где корма дирижабля лежала на земле, вспыхнул невыносимо яркий свет. Казалось, что светящийся газ закипает в вихрях яростной яркости. Он распространился повсюду, и в его сиянии огромный корабль выделялся сверкающим серебром от носа до кормы.

Затем Петвик увидел, как отбросили удерживающие стержни, и дирижабль с земли Один поднялся прямо в зеленое сердце вечернего неба.

В тот момент, когда он попал в яркий солнечный свет на высоте пятисот ярдов, казалось, что его подхватил какой-то невероятно сильный ветер, поскольку он двигался на восток со скоростью, которая увеличилась в невероятных пределах. В течение полуминуты его свет превратился из ужасающего сияния печи в сияние прожектора, а затем в сияние, подобное падающей звезде на фоне темнеющего восточного неба.

Когда наблюдатели проследили за ним взглядом, произошла странная вещь. Этот белый свет превратился в фиолетовый, затем в синий индиго, зеленый, желтый, оранжевый и красный и так исчез.

В Валье-де-Рио-Инфьернильо задержался фосфоресцирующий туман, который напомнил о смерти первого человека. Он поселился на скалах и утесах и светился призрачным светом. Мужчины посмотрели друг на друга, они тоже были покрыты этим сияющим веществом.

– Джентльмены, – дрожащим голосом произнес Деметриович, – я полагаю, что на нас остаточное излучение радия. Это, скорее всего, убьет нас. Давайте спустимся к реке и смоем это.

Трое мужчин отправились в путь, спотыкаясь в темноте, ориентируясь по слабому свету, испускаемому их собственными телами.

Они вошли в черные воды Адской реки и начали яростно тереть друг друга, пытаясь избавиться от этого опасного свечения. Высоко над ними он все еще дрожал на скалах и утесах. Вскоре это исчезло, и воцарились полная темнота и полная тишина.

На следующее утро, когда географическая экспедиция Делонга собиралась отправиться обратно к цивилизации, они увидели на месте конфликта между Пабло и желтыми солдатами, где полукровка нанес удар ножом своим похитителям, несколько темно-зеленых пятен.

При анализе этот зеленый цвет также оказался хлорофиллом.

Обращение Гилберта Делонга, президента Географического общества Делонга, к попечителям Фонда Нобелевской премии, Стокгольм, Швеция:

Господа, для меня большая честь представить вашему вниманию необычный журнал географической экспедиции Делонга в этот не нанесенный на карту регион Перу, в департаменте Аякучо, известный как Валле-де-Рио-Инфьернильо.

К этому журналу прилагается умелое изложение профессора Деметриовичем теории о том, что дирижабль, замеченный в этой долине, управлялся большевистским правительством либо Австрии, либо России.

Также прилагается монография мистера Герберта М. Петвика, который представляет интереснейшее предположение, стремящееся доказать, что странный летательный аппарат был разработкой, созданной независимо от известного цивилизованного мира ответвлением древней расы инков, изгнанной испанцами в 1553 году нашей эры.

На мой взгляд, обе эти гипотезы, хотя и блестяще поддерживаются, не учитывают два очень важных факта, которые изложены, но не особо подчеркнуты в отчете об экспедиции, который вел господин Джеймс Б. Стэндифер, секретарь.

Вот эти два факта – это, во-первых, серийный номер, который служил именем человека из Один, и другой факт, что в обоих случаях, когда человек из Один был ранен, у него текла кровь, которую за неимением лучшего термина следует назвать хлорофилловой кровью. От немногих других авторов, кроме мистера Стэндифера, я бы принял столь странную констатацию факта, но его сила точного и тщательного наблюдения настолько хорошо подтверждена его известной работой “Олени в Исландии”, что я не смею подвергать сомнению его строгую приверженность истине.

Явления, описанные в журнале, произошли. Это за пределами возражений. Проблема для научного мира заключается в их интерпретации.

При решении этой проблемы я не только уверен, что дневник точен, но и предполагаю, что существо, известное в записях как мистер Три, говорило чистую правду во всех приписываемых ему утверждениях.

Я полностью уверен в честности мистера Три по нескольким причинам. Во-первых, у него нет мотива для уклонения от ответа. Во-вторых, человек, который обычно общается со своими товарищами с помощью телепатии, не привык ко лжи, поскольку ложь физически невозможна, когда разум человека лежит перед его товарищами, как открытая книга. В-третьих, для человека, привыкшего к правде, ложь – трудный и непосильный труд. Короче говоря, ложь похожа на любое другое искусство, чтобы делать это хорошо, требуется практика.

Что касается серийного номера, оба вышеупомянутых автора, по-видимому, не видят огромной проблемы, с которой он связан. Что касается хлорофилловой крови, наши авторы передают ее со смутным предположением, что она каким-то образом используется для добычи золота, в то время как вся цель экспедиции, по словам мистера Три, была не золотом, а радием.

Поскольку мои уважаемые коллеги пренебрегли этими двумя критическими моментами, все их теории, как бы умело и изобретательно они ни защищались, на мой взгляд, превращаются в простые блестящие софизмы.

В кратком анализе, представленном здесь, я коснусь ряда моментов, среди которых вопросы, вызванные серийным номером и хлорофиллом крови, будут отмечены на своих местах.

Итак, во-первых, сам мистер Три заявляет, что целью экспедиции было извлечение радия из смоляной обманки в Адской долине. Использование этого радия людьми из Один было продемонстрировано при отправлении дирижабля, поскольку этот корабль, должно быть, приводился в движение излучениями радия. Согласно описанию мистера Стэндифера, на корабле не использовались толкающие или тянущие пропеллеры, но мощное излучение радия из-под его кормы подбросило большой металлический цилиндр вверх точно так же, как порох толкает ракету.

То, что радий обладает такой силой, хорошо известно. Было подсчитано, что два фунта радия будут обладать достаточной силой, чтобы сдвинуть Землю с ее орбиты.

С такой мощностью дирижабль был бы способен развивать огромную скорость. Мистер Деметриович предположил высокую скорость, когда он наблюдал за маленькими управляющими рулями. Однако огромность этой скорости была продемонстрирована господином Стэндифером в последнем абзаце его отчета, его любопытным наблюдением о том, что дирижабль, видимый на фоне вечернего неба, стал фиолетовым, индиго-синим, зеленым, желтым, оранжевым, красным, а затем был потерян из поля зрения. Другими словами, он прошел через весь спектр от самых быстрых до самых низких колебаний в секунду, а затем исчез.

Что означает эта важная деталь?

Позвольте мне вспомнить аналогию со звуком. Звук звонка в поезде, отправляющемся на высокой скорости, становится тише. Это потому, что вибрации достигают уха с более длительными интервалами.

Примените это к изменению освещения, наблюдаемому на дирижабле. Судно, должно быть, удалялось с такой скоростью, что уменьшило “высоту” световых колебаний с белого на красный и, наконец, погасило свой свет в темноте.

Единственный вывод, который можно сделать из этого, заключается в том, что во время исчезновения света таинственный металлический цилиндр мчался в пространстве со скоростью самого света, то есть со скоростью сто восемьдесят шесть тысяч миль в секунду.

Помните, что я говорю “пространство”, а не воздух. Во-первых, такая скорость в воздухе расплавила бы любой металл. Но есть и другое, более веское доказательство.

Для восприятия изменения цвета среднему человеческому глазу требуется одна двадцатая секунды. Если бы мистер Стандифер наблюдал эти изменения цвета с максимально возможной скоростью, операция заняла бы семь двадцатых секунды. Предположим, это заняло полсекунды. За это время цилиндр должен был пройти со скоростью света девяносто три тысячи миль по прямой. Это более чем в одиннадцать раз больше диаметра земного шара. Поэтому это далеко за пределами нашей атмосферы. Также это доказывает, что таинственное судно направлялось не в Австрию или Россию. Он покидал Землю.

Как была достигнута такая скорость?

Я предполагаю, что за счет реакции радия на солнечный свет.

Как известно каждому школьнику, дрейф хвоста кометы вызван давлением света. Как только этот дирижабль поднялся на высоту около пятисот ярдов на солнечный свет, он начал дрейфовать на восток с быстро увеличивающейся скоростью. Другими словами, металлическая обшивка корабля, которую мистер Петвик принял за алюминий, вероятно, была гораздо более легким металлом – металлом настолько легким, что его можно было поднять в потоке солнечного света. Теперь, если бы корабль двигался только за счет солнечных лучей, он достиг бы скорости света. Но скорость излучения радия составляет одну пятнадцатую скорости света. Таким образом, уменьшая световой поток и позволяя радию реагировать на солнечные лучи, можно получить скорость, равную одной и одной пятнадцатой скорости света, то есть сто девяносто восемь тысяч миль в секунду.

Такая скорость позволила бы совершать межпланетные путешествия.

Тем не менее, вполне вероятно, что люди из Один могли ускорить излучение радия электрическими или химическими средствами. Возможно, они научились варить металл, как люди кипятят воду. В таком случае давление его излучения будет значительно увеличено, а вместе с ним и возможная скорость корабля. Это дает неизвестную и проблематичную силу перехода, намного превышающую скорость света. С такой скоростью путешествие даже к одной из неподвижных звезд было бы в пределах возможного.

Поэтому мы можем с осторожностью выдвинуть гипотезу о том, что таинственный эфирный корабль, наблюдаемый в долине Рио-Инфьернильо, был межзвездным путешественником, остановившимся у Земли в качестве угольного порта для дозаправки радием.

Однако, поскольку маловероятно, что эфирный корабль выходил за пределы нашей солнечной системы, предположение о том, на какую планету направлялись люди с Один, можно получить, отметив день и час, когда корабль отплыл от Земли.

Поскольку наша Земля вращается вокруг эклиптики, межпланетные мореплаватели могли бы получать благоприятный поток солнечного света в любом направлении. Без сомнения, навигатор эфирного корабля направлялся к одной из планет, находящихся в оппозиции к Солнцу, во время отлета корабля. То есть желтые люди летели либо к Нептуну, либо к Юпитеру.

О том, что люди возвращались на какую-то планету, намного большую, чем Земля, свидетельствуют их небольшие размеры и необычайная ловкость. Без сомнения, эти люди находили земное притяжение незначительным по сравнению с притяжением, к которому они привыкли. Этот факт придал им необычайную силу.

Теперь давайте рассмотрим серийный номер, который образовал имя мистера Три. Это было 1753-12,657,109654-3.

Это дает повод для самых интересных предположений:

Вероятное количество единиц, содержащихся в серии, когда задан любой серийный номер, вычисляется путем умножения составных частей серийного номера.

Например, если у вас есть две серии по двенадцать в каждой, общее количество объектов будет равно двадцати четырем. Если бы было шесть основных серий по две подсерии по двенадцать в каждой, общее количество единиц было бы 144.

Применяя эту идею к порядковому номеру мистера Три, можно было бы найти общее вероятное население Юпитера или земли Один, умножив составные части этого числа вместе. Это достигло огромного числового значения 14 510 894 489 356. То есть четырнадцать с половиной квадриллионов.

Это полностью опровергает гипотезу инков. В Южной Америке нет места для четырнадцати с половиной квадриллионов человек – на земном шаре нет места для такого количества. Это, по сути, вероятное население либо Нептуна, либо Юпитера. Для простоты предположим, что это Юпитер.

Неудивительно, что при таком непостижимом населении жители Юпитера милитаризированы. Неудивительно, что они показались мистеру Деметриовичу большевиками.

С таким количеством жителей все другие виды животных, вероятно, вымерли. Это объясняет, почему юпитериане так стремились захватить образцы фауны, а также радий.

Последний пункт в записи, хлорофилловая кровь, создал для меня трудности найти какую-либо аналогию в нашем земном опыте.

Тем не менее, мы должны твердо понять проблему и предпринять обдуманные, но достаточные шаги к любому выводу, к которому она приведет.

Хлорофилл – это красящее вещество в растениях. Он обладает способностью использовать энергию непосредственно из солнечного света. Нет причин сомневаться, что в венах юпитериан он все еще сохраняет эту своеобразную силу.

С такой необычной жидкостью в венах юпитерианин мог бы стоять на солнце и получать от него энергию и силу, точно так же, как человек получает энергию и силу, поедая овощи, которые стояли на солнце.

На самом деле, первый метод не более удивительный, чем второй. Если действительно есть разница, несомненно, наш человеческий метод более фантастический. Идея получения энергии от солнечного света, не стоя в нем, как можно было бы предположить, а поедая что-то другое, что в нем стояло, гротескна на грани безумия.

Давайте продолжим эту мысль. Без сомнения, при скоплении четырнадцати с половиной квадриллионов жителей пространство было бы настолько дорого, что не осталось бы ни свободной, ни пригодной для обработки земли. Поэтому на Юпитере каждый человек должен впитывать тот солнечный свет, который он получил. Не было бы такого понятия, как еда.

Этим объясняется изумление мистера Три при виде того, как Стэндифер ест свой обед.

Чтобы выразить ту же идею в другой форме – экипаж эфирного корабля был флорой, а не фауной.

Это объясняет желтую грушевидную текстуру их кожи. Без сомнения, молодые юпитериане зеленого цвета. Это также объяснило бы, почему мистер Три совершенно не разневался, когда на него нападали, и не испытывал жалости к мольбам Пабло, или к Стэндиферу, когда его обожгло, или к Руано, когда его убили.

Гнев, жалость, любовь и ненависть – эмоциональные черты млекопитающих. Они эволюционировали в течение эпох начиная от материнской защиты. Они не развивались в растениях.

Мистер Три был растением.

Это также объясняет, почему мистер Три взял только по одному животному каждого вида, а не самца и самку. Мистер Три, возможно, ожидал, что его животные распускаются или прорастают.

Последний вопрос, который следует затронуть, заключается в том, как возможно, чтобы растительная жизнь обладала мобильностью?

Я хотел бы напомнить вопрошающим, что здесь, на нашем земном шаре, споры водорослей и других растений этого порядка обладают способностью свободно плавать в море. Тем не менее, это растения – растения, такие же подвижные, как рыбы. Они становятся стационарными только на более поздней стадии своего развития.

Теперь, если бы по какой-то причине споры этих водорослей могли сохранить свою подвижность, результатом стало бы ходячее, плавающее или ползающее растение.

Граница между животным и растительным миром никогда не была проведена так четко. Кажется простой случайностью, что первый предок животной жизни плавал и добывал себе пропитание, окутывая его своей студенистой каплей, а не придерживаясь рифа и черпая энергию непосредственно из солнца.

Если бы эти далекие простейшие цеплялись за риф, читатель этого абзаца мог бы быть платаном или тамариндом – он не был бы человеком.

Теперь праотец мистера Три, очевидно, выполз из моря на солнечный свет, но не нашел ничего, что можно было бы окутать, поэтому он следил за кромкой прилива Юпитера вверх и вниз, черпая энергию из солнечных лучей. В результате получился ходячий овощ – короче говоря, мистер Три.

Однако, господа из Фонда Нобелевской премии, эта записка была написана не для того, чтобы настаивать на мнениях автора, а для того, чтобы предложить на ваше рассмотрение в качестве кандидатов на Нобелевскую премию в пятьдесят тысяч долларов за 1920 год имена:

Деметриос З. Деметриович, Герберт М. Петвик и Джеймс Б. Стэндифер.

Один из пяти призов за 1920 год будет вручен человеку или группе людей, которые оказали наибольшую услугу развитию человеческих знаний в течение двенадцати месяцев.

Эти люди своими наблюдениями, сделанными с риском для жизни, открыли новые возможности для использования радия. Их журнал предполагает возможность универсального использования телепатии, развитие которой в настоящее время ограничено несколькими адептами и принижается бездумными. Их открытия раскрывают возможность межпланетных путешествий и огромные коммерческие выгоды, которые принесет такая торговля. Их журнал предлагает амбициозной душе человека шаг за пределы мирового гражданства, и это звездное гражданство. Это большой шаг, который глубоко изменит человеческую мысль.

В прошлом, джентльмены, эпохальные открытия слишком часто вознаграждались Брайдвеллом или Бедламом, отрадно знать, что мы достигли такой стадии цивилизации, когда благодетели своей расы получают вместо этого почести и вознаграждение.

Гилберт Х. Делонг.

Нью-Йорк, май 1920 года.

Примечание переписчика: читателю может быть интересно узнать, что Нобелевская премия была присуждена доктору Гилберту Х. Делонгу за серию блестящих идей, изложенных выше.

Конец.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ МОГ ИСЧЕЗНУТЬ

А. Хайатт Веррилл

ПРОЛОГ

Третьего августа прошлого года общественность была поражена историей, которая появилась во всех газетах страны. Дополнительные выпуски даже самых солидных и консервативных газет появились на улицах вскоре после полудня и их кричащие заголовки гласили:

"ХАРТВЕЛЛ-БИЛДИНГ ИСЧЕЗАЕТ. ДВАДЦАТИЭТАЖНОЕ ЗДАНИЕ ИСЧЕЗАЕТ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ И ПОЯВЛЯЕТСЯ СНОВА. ЧУДЕСНАЯ И НЕОБЪЯСНИМАЯ ИЛЛЮЗИЯ, СВИДЕТЕЛЯМИ КОТОРОЙ СТАЛИ МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ОЧЕВИДЦЫ. СЧИТАЕТСЯ, ЧТО ЭТО ДЕМОНСТРАЦИЯ КАКОГО-ТО МАСТЕРА-ГИПНОТИЗЕРА, СТРЕМЯЩЕГОСЯ К ПУБЛИЧНОСТИ."

Нет необходимости цитировать истории, которые заняли целые страницы газет, потому что, хотя все они совпадали в главном, не было и двух одинаковых, и все содержали вопиющие ошибки и расхождения. Более того, события все еще должны быть свежи в памяти моих читателей. Достаточно сказать, что в каждом сообщении говорилось, что новое здание Хартвелла, строящееся на Девятнадцатой улице, внезапно исчезло из виду в полдень, что сотни граждан заполнили проезжую часть, что были вызваны полиция и пожарные, и что в течение некоторого времени несколько минут на том месте, где раньше стояло здание, были видны только пустырь и огромная яма. Затем, пока толпа смотрела, сооружение появилось так же внезапно и таинственно, как и исчезло. История была настолько невероятной, что сначала многие подумали, что это просто утка или какая-то реклама или новый способ привлечения внимания публики. Но поскольку в последующие дни пресса была заполнена сообщениями об этом явлении, рассказанными очевидцами, и поскольку представители полиции и пожарной службы подтвердили сообщения, и не могло быть никаких сомнений в подлинности истории, появились бесчисленные теории и гипотезы, и так в течение нескольких дней народ толпился на улицах возле здания Хартвелла и стоял, выжидающе глядя, в надежде, что оно может повторить свое таинственное исчезновение. Единодушное мнение состояло в том, что поразительное происшествие было вызвано каким-то гипнотизером или факиром, который, как предполагается, делал фокусник из Восточной Индии, загипнотизировав зрителей, и что исчезновение здания было полностью иллюзией.

"Без сомнения, – написало "Таймс", – публика скоро будет проинформирована о том, что синьор такой-то, величайший в мире гипнотизер и иллюзионист, выступит в определенном театре с дальнейшим объявлением о том, что синьор ввел в заблуждение сотни людей, и его гипнотические способности заставили их поверить, что двадцатиэтажное здание может раствориться в воздухе."

Но время шло, и никто не вышел вперед, чтобы претендовать на сомнительную честь быть способным совершить такой подвиг, с помощью гипноза или иным образом. Происшествие становилось все таинственнее, и были выдвинуты все мыслимые теории – как естественные, так и сверхъестественные, чтобы объяснить совершенно необъяснимое явление. До настоящего времени правда так и не стала известной, и только два человека в мире знают о реальных фактах и настоящей разгадки тайны. Один из них – доктор Лемюэль Унсинн, профессор физики в Стэнфортском университете, мой давний друг и приятель по колледжу, другой – я сам. Поскольку прошло время, когда от этой правдивой истории миру может быть нанесен какой-либо вред, и поскольку объяснение еще более невероятное и удивительное, чем любая из предложенных воображаемых разгадок, мы согласились, что общественность должна быть ознакомлена с фактами. Действительно, подлинная история была бы опубликована несколько месяцев назад, если бы не необходимость принять определенные меры для сохранения тайны, и на их создание потребовалось гораздо больше времени, чем предполагалось. Чтобы прояснить, как произошло это поразительное событие, и дать возможность моим читателям полностью понять мою правдивую, хотя и невероятную историю, необходимо начать с самого начала и изложить каждую деталь событий, которые привели к финальным последствиям. Для многих читателей большая часть этого вопроса, без сомнения, окажется довольно сухой, и, если бы я писал художественную литературу, я бы опустил все те части рассказа, которые касаются научной стороны и предварительных условий. Но мы оба – доктор Унсинн и я, считаем, что опускать такие вопросы было бы большой ошибкой, и что, поскольку эта история представляет такой же интерес и важность для научного мира, как и для любителей, ничто не должно оставаться невысказанным. Более того, мы чувствуем, что, если бы мы не затронули все эти вопросы, моя история показалась бы абсолютно вымышленной. И в любом случае любой человек волен пропустить те части моего повествования, которые могут показаться благодарному читателю не приносящими ему настоящего подлинного интереса.

ГЛАВА I Доктор Унсинн выдвигает некоторые теории

Вся эта история началась тогда, когда я навестил своего старого друга и приятеля по колледжу, доктора Лемюэля Унсинна, вскоре после его возвращения с международной конференции ученых.

Он рассказывал мне о различных новых открытиях, о которых сообщили его коллеги, и упомянул о некоторых явлениях световых лучей, которые, быв до сих пор невидимыми, теперь попали в сферу человеческого наблюдения. Хотя я, как непрофессионал, не мог понять важность открытия, мой друг отнесся к этому с большим энтузиазмом и, среди прочих заявлений, утверждал, что теперь возможно сделать объекты невидимыми.

Я рассмеялся.

– Это совершенно невозможно, – заявил я.

– В области науки нет ничего невозможного, – возразил он.

– Возможно, так оно и есть, – признал я, – но есть много вещей, которые настолько невероятны, что во всех смыслах и понятиях они находятся за пределами возможностей человека.

– Полная чушь!– воскликнул он. – Невежество, недостаток воображения, упрямый консерватизм. Каждое открытие, достигнутое наукой, объявлялось невероятным или невозможным, или и тем и другим сразу, пока ее осуществимость не была доказана. Железные дороги, пароходы, телеграф и телефон, радио, самолеты – над всем этим смеялись и объявляли невозможным, пока они не стали реальностью. Наука, – продолжал он, принимая вид лектора и глядя на меня поверх оправ очков, – наука не признает существование слов "невозможно" и "невероятно". То, что сегодня кажется просто мечтой, завтра может стать повседневным делом. Ученый…

– О, хорошо, – засмеялся я. – Прекрати лекцию. Если допустить, что нет ничего невозможного для науки, представленной моим старым другом Лемюэлем Унсинном, как ты предлагаешь это сделать?

– Я полагаю, ты имеешь в виду вопрос о том, как сделать видимые объекты невидимыми, – улыбнулся он, откинувшись на спинку стула и соединив кончики пальцев.

Я кивнул.

– Хм, я едва ли хочу раскрывать все свои идеи, даже такому старому другу, как ты, – усмехнулся он. – Но я готов предложить направления, по которым можно было бы проводить такие исследования. Ты заявляешь, что нелепо рассматривать возможность сделать видимую, твердую материю невидимой. Разве это более нелепо, чем сделать неслышимые звуки слышимыми, невидимые вещи видимыми или слышимые звуки неслышимыми?

Я покачал головой.

– Нет, я бы сказал, что одно так же невозможно, как и другое.

Лемюэль усмехнулся.

– Что показывает ваше монументальное невежество, – воскликнул он. – Мой дорогой мальчик, – продолжил он, – все эти вещи – свершившиеся факты, и они настолько знакомы тебе, что ты не осознаешь их существования. Неслышимые волны, передаваемые по радио, становятся слышимыми в приемном устройстве, звуковые волны, которые поступают в микрофон передающей станции, передаются неслышно через эфир; и тепло, которое невидимо при определенных условиях, ясно видно при других условиях, которые происходят каждый день.

– Да, – согласился я довольно неохотно, – я признаю, что по поводу звуков ты прав, но я хотел бы знать, когда и как можно увидеть тепло. То есть, если ты не имеешь в виду волнообразный эффект, наблюдаемый над тротуаром или песком в жаркий день

– Нет, это просто воздух, обычно невидимый, который становится видимым благодаря его движению, – ответил мой друг. – Но ты, несомненно, видел раскаленный докрасна или раскаленный добела металл. Это и есть тепло, ставшее видимым. Тепло, звук, свет и, возможно, запах также вызваны волновыми колебаниями. Волны различной длины от самых коротких рентгеновских и гамма-лучей до самых длинных зарегистрированных волн, волны длиной от менее миллиардной доли метра до более ста пятидесяти тысяч метров. К сожалению, однако, человеческий организм не предназначен или не настроен на регистрацию или распознавание более чем бесконечно малой доли этих волновых колебаний. Наши глаза могут фиксировать только те цвета, которые варьируются от фиолетового до красного, но наши нервы и уши могут обнаружить другие волны, невидимые глазом. Например, есть волны тепла, которые слишком длинные, чтобы мы могли их увидеть. Но если, нагревая объект, мы уменьшаем длину волн, пока они не окажутся в пределах нашего зрения, мы увидим тепловые волны красными. И при дальнейшем нагревании объекта более горячие волны кажутся нам фиолетовыми, белыми или желтыми; белый цвет, как вы знаете, просто смесь или комбинация различных световых волн. Другими словами, мой дорогой мальчик, наши глаза, наши нервы, наши уши и, по всей вероятности, также наши носы очень похожи на приемные устройства. Мы можем "настроиться" на волны света, звука, тепла и запаха в определенных пределах, и, подобно радиоприемным устройствам, нам часто не удается "настроиться" на помехи. Многие звуки слишком высокие или слишком низкие, чтобы человеческое ухо могло их уловить, точно так же, как многие световые волны слишком короткие или слишком длинные для нас, чтобы их увидеть.

– Все это чрезвычайно интересно и познавательно. – сказал я. – Но какое отношение все это имеет к обсуждаемому вопросу – превращению различных объектов, любого объекта, если я тебя правильно понял, в невидимые?

– Позволь мне ответить, задав тебе вопрос, – улыбнулся мой друг. – Почему объекты – люди, дома, деревья, все, что перед нашими глазами, видны? Просто потому, что они отражают свет, – продолжил он, не дожидаясь моего ответа. – Это ведь понятно. Мы видим объект, потому что он отражает свет, мы видим цвета на этом объекте, потому что он обладает свойствами, которые заставляют его поглощать определенные световые лучи и отражать другие – если мы видим красный, он поглощает фиолетовые, голубые, синие, зеленые, желтые и оранжевые лучи. Если он кажется белым, он отражает все лучи. Если черный, он поглощает их. Другими словами, мы на самом деле вообще не видим объект. Мы просто видим световые волны, отраженные от объекта. И если можно найти способ заставить объект поглощать световые лучи …

– У тебя появился бы черный объект вместо цветного, – засмеялся я.

– Совершенно верно, – согласился мой друг совершенно невозмутимо. – При условии, что поглощение было несовершенным, – добавил он. – Но, – продолжил он, – если бы средства были такими, чтобы вызвать идеальное поглощение, другими словами, позволить световым волнам проходить сквозь объект, тогда он стал бы невидимым, точно так же, как прозрачное стекло невидимо, даже если стекло отражает определенные волны света, которые не могут быть замечены человеческим глазом.

Я усмехнулся. Идея превращения непрозрачных объектов в прозрачные объекты казалась очень забавной.

– Идет, – засмеялся я, – почему бы не начать с дам? Их одежда теперь почти прозрачна!

– Если вы пытаетесь шутить, то нет смысла пытаться объяснить мои идеи и теории, – прокомментировал доктор Унсинн оскорбленным тоном.

– Я не смеялся над твоими теориями, – заверил я его. – И мне действительно интересно, даже если я не понимаю, к чему вы клоните.

– Если бы ваше чувство логики и ваши познания в науке были так же развиты, как ваше чувство юмора и ваше знание женской одежды, вы могли бы легче понять, к чему я "клоню", как вы выразились, – сухо сказал он. – Однако, – продолжил он, – у меня не было намерения передавать идею о том, что, по моему мнению, видимые объекты можно сделать невидимыми с помощью таких средств. Но если бы, изменяя частоту или длину световых волн, отраженных от объекта, мы могли бы сделать такие волны слишком короткими или слишком длинными, чтобы человеческий глаз мог их зарегистрировать, тогда объект стал бы полностью невидимым.

К этому времени я действительно заинтересовался. Я знал, что аргументы моего друга были здравыми. Если бы частоту одной формы волновых колебаний можно было изменить, если бы колебательную волну можно было превратить в прямую волну или наоборот, если бы неслышимые радиоволны можно было сделать слышимыми с помощью простейших приборов, существовала ли какая-либо научная причина, по которой световые волны, обычно видимые, не могли бы стать невидимыми?

– И человек, которому удастся совершить такой подвиг, будет управлять миром, – объявил доктор Унсинн, прерывая мои мысли. – Представьте себе это! Подумайте на мгновение, что бы это значило! Он мог командовать чем угодно, всем. Он мог бы накопить миллионы, миллиарды, если бы захотел. Он мог управлять судьбами народов! Никакие договоры, никакие заговоры, никакие деловые сделки не могли бы быть секретными. Он мог бы отправиться куда угодно, неузнанный, неожиданный, невидимый. Почему? – воскликнул он, вскакивая со стула и возбужденно расхаживая по комнате. – Подумайте, что это будет значить для нации! Армии, линкоры, невидимые! И…

– Подумай, что это будет значить для мошенников, – перебил я. – Лучше не углубляться слишком далеко, старина. Ты можешь добиться успеха, и твой секрет может просочиться наружу. Ну, мне пора. Удачи тебе в экспериментах. И, – со смехом, – будем надеяться, что в следующий раз, когда я увижу тебя, я тебя вообще не увижу.

ГЛАВА II Удивительная демонстрация

Через несколько дней после предыдущего разговора с моим старым другом, доктором Унсинном, важные дела неожиданно призвали меня в Южную Америку.

Хотя его слова часто приходили мне на ум во время долгого путешествия на юг, я все же не придавал им серьезного значения, поскольку знал, что Лемюэль, как и многие ученые, был склонен теоретизировать и приводить наиболее правдоподобные и убедительные аргументы в поддержку какой-либо теории, даже если на самом деле он в нее не верил. И среди новых мест и новых друзей, а также с делами гораздо более неотложной важности, которые занимали мое внимание, все мысли о странных идеях доктора Унсинна были полностью изгнаны из моей головы.

Только несколько месяцев спустя, когда я возвращался домой, я снова вспомнил о нашем последнем разговоре. Я, конечно, время от времени посылал ему открытки, но ответа не получил и не ожидал. Лемюэль никогда не был из тех, кто пишет, и он считал пустой тратой времени вести бесцельную переписку с кем бы то ни было, хотя он заполнял страницу за страницей фактами, цифрами и теориями в письмах другим ученым. Однако теперь, вспоминая наш разговор, я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, действительно ли он пытался проверить свою теорию. Конечно, идея была смехотворно причудливой и недостижимой, и все же я был уверен, что доктор Унсинн действительно был серьезен и действительно верил, что с научной точки зрения возможно создать невидимость твердой материи.

И чем больше я мысленно пересматривал его слова и анализировал его заявления, тем больше я чувствовал, что он может быть прав, по крайней мере, теоретически. В конце концов, был ли такой трюк более удивительным, чем тот факт, что корабельный радист разговаривал и слушал людей, находящихся на расстоянии тысяч миль и отделенных от нашего корабля бесчисленными лигами моря и суши? И все же идея о том, что любой материальный объект становиться невидим, казалась настолько надуманной и сверхъестественной, что я не мог заставить себя поверить, что Лемюэль когда-либо попытается экспериментировать в этом направлении. Тем не менее, я так много думал на эту тему, что при первой же возможности после моего приезда и, добравшись до своей квартиры, я позвонил доктору Унсинну по телефону и, после обычных приветствий, спросил, как он преуспевает в своем черном искусстве. Возможно, он почувствовал себя слегка задетым моим тоном или моими словами, но мгновенно его голос изменился, и он довольно коротко ответил, что, очевидно, мое отношение к науке не улучшилось, но что, как старый приятель и друг, он был бы рад принять меня, когда мне будет удобно.

Я не могу сказать, чем именно было вызвано мое любопытство, но, тем не менее, мне стало интересно, и в течение часа я был у двери Лемюэля. Его слуга-филиппинец Мигель ответил на звонок и встретил меня приветливой улыбкой на своем обычно бесстрастном лице.

– Сеньор доктор в лаборатории, – объявил он, когда я вошел. – Он сказал, что вы, пожалуйста, подождете его в библиотеке. Он прибудет через мгновение.

Я был несколько удивлен, потому что, как правило, меня приглашали войти в святая святых Лемюэля, когда бы я ни пришел, и никогда раньше меня не просили ждать его, как совершенно незнакомого человека. Но, без сомнения, я подумал, что он был занят каким-то деликатным экспериментом и не хотел, чтобы его прерывали. Войдя в библиотеку, я повернулся к столу, заваленному журналами и научными отчетами, и довольно лениво просмотрел их. Звук, похожий на скрип шагов по расшатанной доске, заставил меня обернуться, но дверь была открыта, коридор был на виду, и никого не было видно. Я снова возобновил чтение периодических изданий и начал немного интересоваться статьей, на которую наткнулся, когда был поражен тихим смешком. Я мгновенно развернулся, удивленный тем, что не слышал приближения моего друга, только для того, чтобы обнаружить, что комната пуста. Затем, когда я стоял, боюсь, довольно глупо разинув рот, и недоумевая, как мои уши обманули меня, я буквально подпрыгнул. Из очевидно пустой комнаты донесся безошибочно узнаваемый голос доктора Унсинна.

– Извините, что заставил вас ждать, – сказал он, – вы выглядите очень хорошо после поездки.

На мгновение странное жуткое ощущение охватило меня. Потом я понял, что это, должно быть, один из розыгрышей моего друга. Без сомнения, он установил в квартире какой-то телефон или громкоговоритель и проверял его на мне.

На насколько я мог судить, слова доносились из дальнего угла комнаты, где стояло большое кресло с мягкой обивкой. Подойдя на шаг ближе, я заглянул в угол, пытаясь обнаружить спрятанный инструмент. И, глядя на стул, я потер глаза и подумал, не схожу ли я с ума.

Чуть выше спинки стула в воздухе висела пара очков. С левой стороны и на небольшом расстоянии ниже был круглый металлический диск, а также плавающие в воздухе несколько пуговиц, золотые часы и цепочка, две маленькие декоративные серебряные пряжки, несколько запонок и большое кольцо с печаткой. Прямо под ними, в нескольких дюймах над сиденьем стула, было подвешено несколько серебряных монет, а прямо над полом висели четыре ряда маленьких металлических колец без какой-либо опоры.

Пока я смотрел, ошеломленный, совершенно не понимая, что это за странная галлюцинация, из угла снова раздался этот призрачный смешок, и я увидел, как различные предметы качаются, монеты меняют свое положение, а кольцо движется к очкам, которые, казалось, следовали за ним, как будто притягиваемые магнитом, когда оно снова опустилось на прежнее место. Затем снова заговорил жуткий голос.

– Мой дорогой мальчик, выражение твоего лица весьма забавное, – произнес он. – Ты обязан увидеть себя. Но это очень приятно для меня, потому что доказывает, что мой тест удался. Если я правильно помню, когда мы виделись в последний раз, ты высказал надежду, что когда мы увидимся в следующий раз, то ты меня все таки увидишь. Что ж, твое желание исполнено, ты смотришь, разинув рот, на меня, не видя меня. Но я не удивляюсь, что ты удивлен и также недоверчив – не отрицай этого, я вижу, что ты думаешь, что это какой-то розыгрыш. Однако …

Я действительно смотрел, разинув рот; челюсть отвисла, рот открылся, глаза буквально выпучились, когда голос заговорил, и, очарованный, я увидел, как часы, диски и деньги медленно поднимаются вверх и приближаются ко мне. В следующее мгновение я буквально взвизгнул и отскочил назад. Невидимая призрачная рука схватила меня за плечо! По квартире разнесся взрыв искреннего смеха, когда, потрясенный, почти охваченный ужасом, я вжался спиной в старомодную каминную доску.

– Да, мой эксперимент полностью удался, – объявил бестелесный голос, – но нет необходимости продолжать тест дальше. Ты видишь, что мое "черное искусство", как ты его назвал, сработало, и невозможное стало возможным. Но я чувствую, что тебе будет спокойнее, если я буду виден. Без сомнения, потребуется время, чтобы привыкнуть к этому феномену.

Едва прозвучало последнее слово, как часы, диски и монеты исчезли, и передо мной предстал доктор Унсинн, такой же солидный, такой же существенный и такой же естественный, как всегда.

Я почти потерял сознание. Для меня было таким же потрясением увидеть, как мой друг материализовался из воздуха, как и услышать его голос, почувствовать его хватку, когда он был невидимым, да, невидимым, потому что я больше не мог сомневаться, что ученому удалось сделать невозможное возможным.

– Думаю, я ответил на твой утренний вопрос, – торжествующе воскликнул доктор Унсинн, усаживаясь в свое любимое кресло. – Я был совершенно уверен в своем успехе еще до того, как ты приехал, – продолжил он. – Однако я не мог быть уверен, потому что, как ни странно, и это довольно удивительно и пока еще несколько необъяснимо для меня, я могу видеть себя в зеркале, даже когда невидим для других. Но я испытал это в небольшой степени на Мигеле, хотя и не осмелился подвергнуть парня тщательному испытанию – слишком суеверный и легковозбудимый, знаете ли. Возможно, умер бы от страха или убежал, если бы я заговорил, или если бы он заметил что-нибудь, например, мои часы или пуговицы. Ты же заметил эти предметы, не так ли?

К этому времени я немного восстановил самообладание и достаточно отдышался, чтобы говорить.

– Я скажу, что я это видел, – ответил я. – Но зачем позволять таким предметам оставаться видимыми?

– Хм, тут большая трудность, – с сожалением ответил Лемюэль. – Очевидно, что одинаковое воздействие не подходит для абсолютно всех объектов. Я научился делать невидимым любое органическое вещество, но пока не обнаружил, как добиться такого же результата с неорганической материей. Мое тело, моя одежда, моя обувь, да, даже предметы из дерева, благодаря моему методу, легко становятся невидимыми, но металлы, мои часы, пуговицы на подтяжках, монеты в моем кармане и петельки для шнурков на ботинках – пока сопротивляются всем моим усилиям.

– Но как – прервал я его. – ты это делаешь?

Доктор Унсинн понимающе улыбнулся.

– Это секрет, который я не хочу разглашать, – ответил он. – Но, – продолжал он, – в общем, это соответствует тому, что я поведал во время нашего последнего разговора на эту тему – изменяя частоту световых волн так, чтобы они стали невидимыми для человеческого глаза. Поскольку ты, мой друг, прискорбно невежественен в высшей физике, я, возможно, смогу лучше объяснить этот процесс, сравнив его с некоторыми явлениями радио, с которыми ты, возможно, более или менее знаком. Ты знаешь значение термина гетеродин?

Я кивнул.

– Хорошо, – продолжил Лемюэль. – Тогда я могу заявить, что с помощью моего процесса я посылаю определенные волновые колебания из своего аппарата, и они, попадая на световые лучи, отражают их обратно с частотой, которая делает их невидимыми. Другими словами, световые лучи, которые обычно попадают на твердый объект и, отражаясь от него, делают этот объект видимым, не попадают на этот объект с помощью моего метода, но попадают в броню оболочки исходящих волн. Это понятно?

– Прекрасно, – беспечно солгал я, ни в малейшей степени не понимая научную сторону объяснения, но, тем не менее, глубоко заинтересованный. – Но, – спросил я, – я не понимаю, почему некоторые объекты остаются видимыми, в то время как другие исчезают, и я не заметил никакого устройства для создания твоей поразительной невидимости.

– Я сам не до конца понимаю, почему органические объекты могут реагировать на мое воздействие, а неорганические объекты сопротивляются этому, – признался мой друг. – Но это, вероятно, связано с тем, что неорганические материалы не излучают мои волны с той же частотой, что и органические материалы. Но я решу эту проблему, я должен ее решить! Что касается вашего другого вопроса, устройство, которое я использую, очень компактно и становится невидимым вместе со мной. Сначала устройство было громоздким и неуклюжим, но теперь я усовершенствовал его и так легко и идеально управляю им, что это даже проще, чем настройка на маленьком радиоприемнике. Например, эффект может провялятся медленно и постепенно, как я сейчас продемонстрирую.

Когда доктор Унсинн стоял передо мной, с ним произошла странная, невероятно странная перемена. Тонкая дымка окутала его тело, и пока я зачарованно смотрел, дымка медленно рассеивалась, и, к моему неописуемому изумлению, я увидел занавешенный дверной проем, ведущий в комнату, портьера и части рамы которой виднелись сквозь тело и голову моего друга. Если когда-либо и существовал призрак, то Лемюэль был одним из них. А затем, словно потухший, Лемюэль полностью исчез, и только его очки, значок братства на лацкане, часы с цепочкой, запонки, пряжки для ремня и подвязки, кольцо и другие металлические предметы его одежды остались, показывая моим расшатанным чувствам, что доктор Унсинн все еще стоит передо мной.

Я не могу начать описывать ощущение, когда я видел, как мой спутник исчезает у меня на глазах, но это было ничто по сравнению с жутчайшим нервным ощущением, которое последовало, когда характерный смешок Лемюэля раздался из прозрачного воздуха, и он снова заговорил.

– Ради всего святого! – закричал я – Не делай этого. У меня будет нервный срыв, если твой бестелесный голос продолжит звучать.

Голос рассмеялся, но в следующее мгновение мой друг был передо мной таким же материальным, как всегда.

– Ты привыкнешь к ощущениям, – заявил он, – но …

– Никогда! – перебил я. – Ни один нормальный человек никогда не сможет привыкнуть видеть, как человек исчезает у него на глазах, или слышать голос, говорящий из воздуха.

– Хм, я вполне ожидал чего-то подобного, – признался Лемюэль. – Без сомнения, это немного нервирует, но вы должны привыкнуть к этому явлению. Теперь, если вы будете следовать моим указаниям и, используя дублирующий инструмент, сделаете себя невидимым…

– Я не буду! – заявил я. – У меня нет желания проводить эксперимент. Но даже если бы я это сделал, я не пойму, как это сделало бы твое исчезновение менее жутким.

– Я убежден, – ответил доктор Унсинн, – что если бы мои волны воздействовали на тебя, я все равно был бы виден тебе, а ты мне. Как я уже сообщал тебе, я прекрасно вижу себя, когда смотрюсь в зеркало. Я предполагаю, что это происходит из-за некоторого воздействия, которое мой аппарат оказывает на зрительные нервы, таким образом позволяя глазу регистрировать световые волны, даже когда их частота увеличивается. Я очень хочу проверить это дело, и ты окажешь мне большую услугу, согласившись с моим предложением.

– Никоем образом. – заявил я. – Ты можешь возиться с такими вещами сколько угодно, но я вполне удовлетворен тем, что остаюсь видимым.

Лемюэль печально покачал головой.

– Ты консервативный идиот, – сообщил он мне. – Я рассчитывал, что ты будешь сопровождать меня, когда я буду передвигаться, чтобы понаблюдать эффект, производимый на публику, и было бы очень желательно, чтобы ты тоже был невидимым.

– Послушай, – сказал я. – я знаю, что ты можешь исчезнуть, Я знаю, что все это совершенно естественно, но это слишком дьявольски жутко и опасно для моих нервов. И если ты собираешься продолжать быть прозрачным и говорить невидимыми устами, я оставлю тебя наедине с твоими делишками и не буду приближаться к твоему дому.

Доктор Унсинн ухмыльнулся.

– Ты забываешь, что не сможешь помешать мне прийти к тебе. – напомнил он мне. – Я мог бы войти в твою квартиру невидимым и незамеченным. Я мог бы сидеть на одном из твоих стульев или лежать на диване в одной комнате с тобой, и ты бы никогда этого не заподозрил.

– Если бы я не видел твои проклятые часы и другие металлические предметы, – согласился я. – Но при всем твоем чертовом научном рвении я знаю, что ты не из тех, кто сует нос туда, где тебя не хотят видеть, даже ради эксперимента.

– Но шутки в сторону, – сказал мой друг, – мне жаль, что моя демонстрация расстроила твои нервы. Однако, я думаю, есть способ преодолеть все ваши возражения и при этом помочь мне в моих самых ценных и интересных экспериментах. Я, по сути, изобрел небольшой инструмент, который позволит тебе видеть меня, даже когда я невидим для остальных.

Встав, он открыл шкаф и, повернувшись, протянул мне маленькую прямоугольную коробку размером чуть больше портсигара. К одному концу коробки был прикреплен тонкий плетеный шнур, другой конец которого заканчивался парой слегка затемненных очков в металлической оправе,.

– Если ты положишь футляр с детектором в карман и оденешь очки на нос, мы попробуем провести интересный тест, – объявил доктор Унсинн.

– Послушай меня, – сказал я. – Это какой-то чертов трюк, чтобы сделать меня невидимым?

– Уверяю тебя, это не так, – заявил он. – Но если я не сильно ошибаюсь, это помешает мне стать невидимым для тебя.

Несколько нерешительно и без малейшей веры в кажущееся простым устройство я сунул футляр в нагрудный карман и надел очки на нос. Насколько я мог видеть, все предметы оставались такими же, как и раньше, хотя все, включая лицо Лемюэля, приобрело своеобразный розоватый оттенок, из-за, как я предположил, цвета очков.

– Я полагаю, тебе нетрудно увидеть различные предметы в комнате, включая меня, – сказал мой друг.

– Ни капельки, – заверил я его.

– Теперь, если ты будешь любезен нажать на рычаг на корпусе, мы продолжим.

Изучая корпус, я заметил небольшой рычаг или тумблер, который плотно прилегал к небольшому углублению на одном краю корпуса.

– Поднимите рычаг и переместите его вперед – к шнуру, насколько это возможно, – сказал мой друг.

Легкий щелчок, сопровождаемый почти неслышным свистящим звуком, раздался из футляра, когда я повиновался его инструкциям. Но, насколько я мог видеть, никаких результатов не было. Лемюэль все еще сидел в своем кресле, скрестив ноги, положив локти на подлокотники, сложив кончики пальцев вместе, и его мягкие голубые глаза смотрели поверх очков.

– Проклятая хитроумная штуковина никуда не годится, – воскликнул я. – Все то же самое.

– Совершенно верно, – согласился мой друг. – Но просто сними очки со своих глаз на мгновение.

Когда я выполнил его просьбу, у меня вырвался крик крайнего изумления. Доктор Унсинн был абсолютно невидим!

– Теперь снова одень очки, – сказал его бестелесный голос.

Не зная, чего и ожидать, совершенно ошеломленный, я снова поднес очки к глазам, и там сидел мой друг, как и раньше. Я не мог в это поверить. Я не мог поверить, что этот эффект "сейчас ты его видишь, а теперь нет" был вызван очками. Нет, я был уверен, что это был трюк со стороны Лемюэля. Вполне возможно, он умудрялся исчезнуть и появиться снова одновременно с моим надеванием или снятием линз. Но он заверил меня, довольно горячо и убедительно, что он оставался в невидимом состоянии на протяжении всего эксперимента, и, более того, он был явно в сильном восторге от успеха своего изобретения, что в конце концов я был вынужден поверить, что волшебные очки действительно делают невидимое видимым. Но теперь в моем мозгу царил полный хаос. Способность моего друга становиться невидимым, тот факт, что некоторые объекты оставались видимыми, эффект очков, делающий его видимым для меня, оставаясь невидимым для обычных глаз, были неоспоримыми фактами; но они были настолько странными, поразительными и совершенно сверхъестественными, что я чувствовал себя в замешательстве, словно в нелепом сне, и я уже ожидал, что проснусь в любой момент.

– Это великолепно, – воскликнул Лемюэль, прерывая мои хаотичные мысли. – Даже если я не смогу преодолеть твои абсурдные и необоснованные возражения против того, чтобы побыть невидимым, это сейчас не имеет большого значения.

– Но послушай! – воскликнул я. – Что ты собираешься делать? ты собираешься собрать миллионы, о которых ты говорил, чтобы контролировать мир? Я признаю, что нет причин, по которым ты не должен добиться успеха, обладая таким секретом, нет ничего невозможного, но если ты планируешь взять меня с собой, ты ошибаешься. Я не невидимка и не собираюсь им быть, и я легко могу предвидеть, что я стану козлом отпущения за любые совершенные вами дурацкие действия с привидениями.

Доктор Унсинн от души рассмеялся.

– Мой дорогой мальчик! – воскликнул он, едва сдерживая веселье. – Ты, кажется, забываешь, что я ученый и уважаемый член сообщества с репутацией, которую нужно поддерживать. У меня нет ни малейшего желания или намерения переступать границы честности, закона или надлежащего поведения, даже будучи невидимым. Если бы я был так настроен, я мог бы, как вы знаете, завладеть сокровищами мира, мог бы управлять судьбами народов, фактически мог бы поставить себя вне власти человека или закона. Но моя единственная идея – использовать мое открытие на благо человечества, усовершенствовать его и отдать это миру, как было дано так много великих открытий. Мы, люди науки, никогда не были материалистами.

– Ты идиот! – воскликнул я. – На благо человечества! Подарить это миру! Знаешь, если бы ты рассказал о своем открытии миру, если бы ты раскрыл секрет хоть кому-либо, это было бы проклятием для человечества, вы бы разрушили закон, порядок и весь мир!

– Хм, возможно, в этом что-то есть, – с сожалением признал Лемюэль. – Но в любом случае я должен выяснить, как обращаться с неорганическими веществами, прежде чем можно будет проводить какие-либо очень обширные эксперименты. Вряд ли толпа увидит часы и пуговицы, бродящие без видимой привязанности или причины.

– Ты мог бы оставить свои часы и использовать пуговицы из кости или волокна, – предложил я.

– Но, мой дорогой, – возразил мой друг, – если я не смогу сделать абсолютно все вещества невидимыми, я буду чувствовать, что мои усилия были напрасны.

– И я искренне надеюсь, что у тебя ничего не получится, – сообщил я ему. – Я не вижу, какую пользу это принесет остальному миру если эта тайна просочится. Да помогут нам небеса.

– То же самое говорили тысячи консервативных людей, связанных по рукам и ногам, о каждом великом открытии прошлого, – воскликнул Лемюэль, когда я поднялся, чтобы уйти.

ГЛАВА III Доктор Унсинн совершенствует свое изобретение

Когда я шел к своей квартире, мой разум, конечно, был полон мыслей об удивительном открытии моего друга. И, среди прочего, мне пришло в голову, как довольно любопытный и забавный факт, что доктор Унсинн, который с таким энтузиазмом рассуждал о материальных возможностях невидимости, когда мы впервые обсуждали этот вопрос, теперь гораздо больше заинтересован в доказательстве своих научных теорий, чем в получении выгоды от своего открытия. Это было типично для человека, и, я полагаю, для большинства ученых. Но более тревожной мыслью было то, что мой друг был прискорбно рассеян, что также является общей чертой ученых, особенно когда занят каким-то экспериментом, и, будучи сам по себе честным и откровенным, он был слишком склонен предполагать, что его собратья были такими же. В этом крылась, как я боялся, очень серьезная опасность. Я вспомнил случаи в прошлом, когда, внезапно отвлекшись на какую-то новую идею, он полностью забывал формулы или вычисления, которые позволили ему добиться успеха в каком-то эксперименте, и никогда не мог повторить результаты. Не мог ли он, пытаясь усовершенствовать какую-то особенность своего собственного открытия, забыть какую-нибудь важную деталь и обнаружить, что он больше не в состоянии вернуть себе видимую форму? На самом деле именно этот довод заставил меня отказаться от тестирования его устройства на себе. Я прекрасно представлял себе, где было бы интереснее и выгоднее временно стать невидимым, но у меня не было желания остаться в таком состоянии навсегда, и любой сбой устройства Лемюэля, любой просчет, любой несчастный случай или любая внезапная болезнь с его стороны могли навсегда лишить меня возможности вернуться к моей видимой форме. Риск, конечно, мог быть небольшим, но он был слишком серьезен, чтобы я мог на него пойти. И, наконец, был шанс, что доктор Унсинн может в своем рвении и энтузиазме раскрыть его секрет. Несомненно, он хотел бы объявить о своем открытии своим коллегам-ученым и если бы он это сделал, кто-нибудь обнародовал бы этот факт, и тогда, как я сказал Лемюэлю, Небеса да помогут человечеству. У меня закружилась голова, и я буквально задрожал при мысли о том, что произойдет, если тайна моего друга попадет в руки беспринципных людей. Закон, общество, правительства были бы бессильны. Обладая способностью становиться невидимым, любой проходимец мог бросить вызов миру. Они могли грабить банки, государственные казначейства, монетные дворы и все другие источники скопленных миллионов, невидимые, не знающие препятствий и не оставляющие следов своей личности. Убийство, грабеж, изнасилование, любые преступления можно будет совершать, не опасаясь разоблачения или наказания. Даже если его застали врасплох и бросили в тюрьму, невидимый человек мог выйти незамеченным. Никакие стены не смогли бы удержать его, никакой суд не осудил бы его, никакое наказание не постигло бы его. И даже если бы секрет был известен всем, это не имело бы большого значения, если только, как думал Лемюэль, сам невидимый человек не мог видеть других, находясь под воздействием аппарата. В следующее мгновение я рассмеялся так громко, что прохожие обернулись и уставились на меня. Каким же я был дураком! Как нелепо мое беспокойство о такой вероятности! Я забыл о чудесных очках! Тайна моего друга может стать достоянием общественности и все же быть безвредной, даже в руках самых отчаянных преступников. Так же, как есть противоядие от любого яда, волшебные очки Лемюэля защитят мир от любого зла, которое может возникнуть в результате его открытия. Более того, существует шанс, что он не сможет найти способ сделать невидимой неорганическую материю, и если это так, его изобретение не будет иметь большой ценности ни для честных, ни для нечестных людей. Подумав о странных ситуациях, которые могут возникнуть, я усмехнулся. Я мог представить себе стрелка, сам невидимый, удерживающего какого-то гражданина, и я мог представить изумленное выражение лица жертвы, когда он увидел револьвер, висящий в воздухе и направленный на него, и услышал бестелесный голос, приказывающий его поднять руки. И было забавно представлять себе автомобили, с виду пустые, прокладывающие себе путь в потоке машин, останавливающиеся и трогающиеся с места по сигналам видимого свистка, который подает невидимый дорожный инспектор. Да, воображение может разгуляться, и ничто из воображаемого не сможет сравниться с реальностью, если изобретение моего друга войдет во всеобщее употребление. И, без сомнения, я сильно переоценил опасности и нежелательные особенности открытия. По всей вероятности, это изобретение, как только о нем станет известно, вызовет не больше восторга или удивления, чем последовало за изобретением телефона, радио или любой другой эпохальной вещи. Люди восприняли бы это как нечто само собой разумеющееся, и от этого не было бы большего вреда, чем от открытия парового двигателя, электричества или любого другого революционного изобретения, все из которых рассматривались как враждебные миру и человечеству, когда о них было впервые объявлено.

В любом случае, я не должен был беспокоиться о делах Лемюэля, даже если его чудесное достижение постоянно занимало мои мысли.

В течение нескольких дней я ничего не слышал от доктора Унсинна, и я был слишком занят своей работой, чтобы навестить его. Без сомнения, он был погружен в свои эксперименты, и я был уверен, что он сообщит мне, когда изобретет что-нибудь новое. И в этом я не ошибся. Отвечая на телефонный звонок, я услышал голос Лемюэля.

– Я понял! – закричал он. – Я победил неорганическую материю. Все доведено до совершенства! Не могли бы вы приехать немедленно?

Как и в мой предыдущий визит, Мигель впустил меня и, как и до этого, попросил подождать моего друга в библиотеке. Но на этот раз я был готов и не собирался ни пугаться, ни удивляться тому, что доктор Унсинн может наброситься на меня. По крайней мере, я так думал, но я недооценил способности моего друга и поразительные возможности его совершенного открытия.

Стоя перед старомодным камином и внимательно прислушиваясь к малейшему звуку, который мог бы выдать приближение невидимого существа, я оглядел комнату, ожидая увидеть материализующегося Лемюэля или услышать его бестелесный голос, обращающийся ко мне.

Когда я это сделал, тонкий туман или дымка застлали мое зрение. Лучше всего я могу описать это ощущение как весьма похожее на мигрень, от которой я иногда страдал. Я мог различить каждый предмет в библиотеке, но все казалось слегка не в фокусе. Я протер глаза и снова напряг зрение. В стене напротив того места, где я стоял, появилось светящееся пятно; мне показалось, что на потолке, на полу и на других стенах появились другие яркие пятна, и я подумал, что, без сомнения, меня ожидает ужасная головная боль, потому что такие яркие, светящиеся пятна всегда появлялись у меня перед глазами, когда начинался приступ мигрени. И затем произошла странная, удивительная, абсолютно поразительная и ужасающая перемена. Пол, потолок, стены, каждый предмет в комнате растаял. Это был именно тот эффект, который я видел, когда пленка или слайд расплавляются от тепла проекционной машины. Только что я стоял перед камином в библиотеке доктора Унсинна, а в следующее мгновение я оказался стоящим в центре пустоты. Справа, там, где раньше была стена и два окна, была широкая, затененная деревьями улица с электрическими фонарями и темными домами на дальней стороне. Надо мной был космос; подо мной была напряженная, бездонная чернота. И все же мои ноги опирались на твердую материю, и когда, слишком изумленный и напуганный, готовый даже закричать, я протянул руки ощупывая пространство и мои пальцы коснулись каминной полки и соседнего столика с журналами, которые зашуршали от моего прикосновения. И затем, мгновенно, я понял, что произошло. Наверняка, как бы невероятно это ни казалось, Лемюэль своим удивительным, почти сверхъестественным изобретением позабавил себя и продемонстрировал свои возможности, сделав всю квартиру невидимой!

Мой испуг сменился абсолютным удивлением. Это было невероятной, но правдой, и, чувствуя уверенность в своей правоте, я довольно нерешительно сделал шаг вперед. Я никогда не забуду это ощущение. Окруженный пустотой, насколько хватало моего зрения, подвешенный в воздухе, я шел так же уверенно, так же твердо и по такому же твердому полу, как и всегда. Успокоившись, я повернулся к улице, которая простиралась передо мной и далеко внизу. Словно во сне, я шагнул вперед, вытянув руки, и в следующий момент с силой неприятно ударился о твердую стену. И на мое непроизвольное ругательство позади меня раздался сердечный смех Лемюэля, и я отшатнулся, когда невидимая рука хлопнула меня по плечам.

– Это работает! – воскликнул голос. – Это самое замечательное открытие, когда-либо сделанное человеком!

– И самый ужасный способ расшатать нервы человека, – выпалил я, когда мои руки наткнулись на невидимый стул, и я бессильно опустился на него.

– Извини, что мне пришлось тебя немного напугать, – сказал голос моего друга. – Но я хотел тщательно проверить этот предмет.

– Если ты хочешь сохранить мою дружбу, ты выключишь свою проклятую машину и вернешь все в нормальное русло, – раздраженно ответил я.

– О, хорошо, – согласился Лемюэль, – но послушай, старина, ты не можешь подождать минутку? Я …

– Я вижу здесь, там и везде, – воскликнул я. – Но вблизи я ничего не вижу, и с меня хватит.

– Черт возьми, значит, я все-таки ошибался, – воскликнул доктор Унсинн. – Я был уверен, что, подвергаясь воздействию, один человек может видеть другого, и что, будучи невидимым, человек может видеть объекты, невидимые для других. Ну, в конце концов, это не так уж и важно.

– Верни всем предметам видимость, прежде чем начнешь читать лекции, – потребовал я. – Это хуже, чем кошмар.

Прежде чем я закончил говорить, я снова оказался в знакомой обстановке библиотеки моего друга вместе с Лемюэлем, сидящим, торжествующе улыбаясь, в своем любимом кресле.

– Вы не дали мне достаточно времени, чтобы тщательно проверить мои теории, – пожаловался он. – Я хотел снова испытать очки.

– Ты проверил их достаточно, они мне подошли и даже больше, – вставил я. – Я приму очки лишь только ты скажешь. На самом деле, с этого момента я буду верить всему, что ты скажешь о своем открытии, изобретении, черной магии или чем бы это ни было. Если ты говоришь, что можешь сделать всю вселенную невидимой, я не буду с тобой спорить. Но позволь мне сказать, что тебе повезло, что ты не жили столетие назад или около того. Тебя бы сожгли как ведьму раньше.

– Ты забываешь, что сжечь невидимое существо было бы непростым делом, – напомнил он мне. – И только подумай, как испугались бы эти охотники на ведьм, если бы их огонь и костер внезапно исчезли бы у них на глазах.

– И я держу пари, что многие люди пожелают, чтобы тебя не казнили до того, как ты сделал свое дьявольское открытие, – сказал я ему.

– Ни капельки не пожалеют об этом! – заявил он. – Мир будет приветствовать это и назовет меня величайшим изобретателем и величайшим благодетелем человечества.

– Послушай, – воскликнул я, и все мои старые страхи снова овладели мной, – Неужели ты не прислушиваешься к разуму и здравому смыслу? Ты настолько увлечен своим успехом, что даже не задумываешься о последствиях, когда ты расскажешь миру о своем изобретении. Нет, не перебивай меня, я беспокоился об этом с тех пор, как был здесь в последний раз, и я собираюсь обсудить это с тобой здесь и сейчас. Я признаю, что тебе это удалось лучше, чем я ожидал или надеялся, потому что, если бы тебе не удалось сделать невидимыми неорганические вещества, твое изобретение, возможно, не было бы таким опасным. Как бы то ни было, возможности уничтожения жизни, собственности, общества и человечества слишком огромны, чтобы даже думать. Разве ты не понимаете, что будет, если мошенники завладеют им? Разве ты не понимаешь, что произойдет, если оно попадет в руки большевиков, революционеров или правительств? Боже, ты перевернешь мир, уничтожишь цивилизацию, посеешь невыразимое горе, страдания и ужас.

– Чушь собачья! – воскликнул Лемюэль. – Если бы все и каждый были невидимыми, статус мира остался бы неизменным. Как преступник смог бы напасть на невидимую жертву? Вместо того, чтобы способствовать преступности, это сдерживало бы преступность. Вместо того чтобы вызывать войны и разрушения, это предотвратило бы подобные вещи. Как армия может сражаться с невидимым врагом? Как может флот атаковать невидимые корабли? А невидимые полицейские и служители закона и порядка могли гораздо легче задерживать преступников. Кроме того, ты забываешь о моих очках. Если бы публика или какая-либо часть публики обладали ими, ничто не было бы невидимым для тех, кто их носит.

– Идиотские рассуждения, – заявил я. – Предположим, кто-то украл или узнал твой секрет? Предположим, что им завладел агент враждебной нации? Или предположим, что какая-то банда преступников добралась до изобретения тем или иным путем? Насколько вероятно, что они расскажут миру об очках, которые противодействуют невидимости? Нет, каждый момент, пока у тебя есть аппарат для выполнения твоего дьявольского трюка, ты угрожаешь своим собратьям и цивилизации уничтожением. Если ты хочешь принести пользу миру, уничтожь все расчеты, каждую деталь оборудования, все следы того, что ты сделал, и никогда не разглашай ни слова об этом.

– Ты старое пугало, – сказал Лемюэль, хотя я заметил, что мои слова возымели действие. – И, – продолжил он, – я не собираюсь следовать твоему совету. Нет ни малейшей опасности, что мое открытие станет известно, если только ты или я не разгласим его, я не буду, по крайней мере, пока, и я знаю, что ты этого не сделаешь тоже. Более того, даже если бы это стало известно, никто не смог бы это повторить. Технология известна только мне.

– Все, что один человек сделал, другой может повторить, – напомнил я ему.

– Возможно, – признал он, – но продолжу свое заявление. Я могу признать, что некоторые вещи, о которых ты сказал, не лишены оснований. Вначале я ожидал, что обнародую свое изобретение, потому что, конечно, его невозможно запатентовать. Любой мог бы присвоить патент и, воспользовавшись своими знаниями, может стать невидимым и, следовательно, недосягаемым для закона. Но я могу решить не сообщать о своем открытии всему миру. Все зависит от будущих экспериментов и тестов. И, если ты действительно думаешь так же, как говоришь, ты поможешь мне провести мои тесты. Если, по моему и твоему мнению, эти эксперименты докажут, что изобретение действительно представляет опасность для общества, то, уверяю тебя, оно никогда не будет открыто общественности. Но, с другой стороны, если ты, так же как и я, убедишься, что открытие принесет пользу, а не вред, я открою миру секрет.

– Хм, ну, я полагаю, это достаточно справедливо, – согласился я. – Но прежде чем я соглашусь, я хочу знать, что это за эксперименты, которые ты имеешь в виду.

– Конечно, – сказал Лемюэль, – я намерен ходить невидимым в сопровождении тебя, оснащенным биноклем, и из личного наблюдения определить, что произойдет или может произойти, и будет ли полезна способность становиться невидимым или нет.

– Я не вижу в этом ничего, против чего можно было бы возразить, – заверил я его, – и я соглашусь помочь тебе, при условии, что ты согласишься не делать ничего, что может привести к тому, что я буду привлечен к ответственности. Помни, я буду видимым, а ты – нет, и мне вряд ли хотелось бы выступать в полицейском суде и утверждать, что невидимый компаньон был ответственен за определенные действия, в которых меня обвиняют. Нет, Лемюэль, у меня нет желания закончить свои дни в сумасшедшем доме.

– Но, мой дорогой мальчик, – усмехнулся мой друг, – это было бы великолепным испытанием, и, конечно, я всегда могу материализоваться в последний момент. Только представь, какой эффект произведет это на полицейского или магистрата!

– Да, только представьте, – сухо ответил я. – И если ты не готовы согласиться на мои условия, ты можешь ставить свои эксперименты без моей помощи.

– Ты воспринимаешь мои слова слишком серьезно, – воскликнул Лемюэль. – У меня нет намерения переступать границы закона, и я, безусловно, буду проводить свои эксперименты так, чтобы тебя нельзя было обвинить. Но, – добавил он с сожалением, – было бы гораздо лучше, если бы ты тоже был под воздействием моего устройства.

– Что ж, этого не будет, и точка, – решительно заявил я. – И, – продолжил я, – есть еще один вопрос. Ты должен пообещать мне, что не будешь пытаться экспериментировать с массовым превращением вещей в невидимые – не исчезать из комнат, зданий или других сооружений, пока в них кто-то есть. Это может привести, и наверняка приведет, к ужасной панике. И это включает в себя троллейбусы, железнодорожные поезда, движущиеся транспортные средства и тому подобные вещи. Панику легче всего начать и труднее всего остановить.

– Я обещаю, – согласился мой друг, – но я обязательно опробую свое изобретение на незанятых зданиях и других объектах.

– Мне все равно, на чем ты это опробуешь, при условии, что ты не подвергнешь опасности жизни людей или имущество, – сказал я ему.

– Тогда мы начнем наш эксперимент завтра, – воскликнул Лемюэль. – Мы начнем с твоей квартиры. Если тебе будет удобно, я позвоню завтра в десять утра.

ГЛАВА IV Эксперимент доктора Унсинна

Я не знаю точно, какую цель имел в виду доктор Унсинн или чего он надеялся достичь своим "экспериментом". Конечно, он продемонстрировал свое открытие и доказал его успех своими испытаниями на мне. Возможно, он чувствовал, что человеческое зрение может меняться, что некоторые люди могут считать его невидимым, в то время как для других он был видимым, или, опять же, он, возможно, хотел просто удовлетворить свое тщеславие и насладиться ощущением невидимости среди своих собратьев. На самом деле он не мог внятно объяснить мне, чего он ожидал или почему он так настаивал на том, чтобы я сопровождал его, когда мы вдвоем, как и договаривались, выходили из моей квартиры. Но в свете последовавших событий я уверен, что именно судьба или предопределение побудили его предпринять этот эксперимент.

Надев чудесные очки, чтобы не потерять из виду своего спутника, который стал невидимым, я окликнул приближающийся трамвай. Но привычка – сильная и стойкая вещь, и человеческий разум в значительной степени управляется впечатлениями, которые он получает через глаза, и в самом начале нашего предприятия я понял это к своему огорчению. Садясь в вагон с Лемюэлем, следовавшим за мной по пятам, я протянул кондуктору десять центов, и он вернул пять центов сдачи. Я уже собирался вернуть их, и слова "два билетика" вертелось у меня на кончике языка, когда толчок локтя Лемюэля привел меня в чувство. Поскольку мой друг был мне хорошо виден, я совершенно забыл, что он невидим для кондуктора, и мысленно поклялся в будущем внимательнее следить за своими действиями. В машине было мало пассажиров, и мой спутник сел в угол, а я занял место рядом с ним. И вскоре привычка снова вышла на первый план и чуть не поставила меня в крайне неловкое положение. Совершенно забыв на мгновение, что мой друг невидим, я заговорил с ним, и он, совершенно в своей обычной манере, ответил. На самом деле мы вели довольно оживленную беседу, когда поведение других пассажиров внезапно привело меня к осознанию того, что мы делаем. Все смотрели на меня. Некоторые с любопытством, другие с жалостью, как будто считали меня сумасшедшим или пьяным, в то время как другие ухмылялись и полностью наслаждались зрелищем человека, ведущего беседу с самим собой. Даже кондуктор вошел в вагон и уставился на меня со странно озадаченным выражением на лице, как будто решал – был ли я опасным сумасшедшим или обычным пьяницей. К счастью, мое присутствие духа пришло мне на помощь, и, покраснев, но заставив себя улыбнуться, я повернулся к интеллигентному джентльмену рядом со мной.

– Я должен извиниться за свою рассеянность, – пробормотал я, запинаясь. – Я просто немного упражнялся в чревовещании для своего выступления и нечаянно заговорил вслух.

Это неубедительное объяснение, казалось, удовлетворило всех. Пассажиры вернулись к своим прежним занятиям: безучастно смотрели в окна, читали газеты или рассеянно разглядывали рекламные плакаты внутри вагона, в то время как кондуктор, явно почувствовав облегчение, снова отправился на заднюю платформу.

Однако к этому времени эксперимент начал действовать мне на нервы. Я боялся, что рассеянность моего друга может привести его к неприятностям, и все же из-за моих собственных необдуманных действий я дважды за несколько прошедших минут едва избежал попадания в просак. И тот факт, что я не мог высказать свое мнение своему невидимому собеседнику и что я пообещал себе довести эксперимент до конца, только усилил мое раздражение. Когда, внутренне кипя, я решил постоянно держать свой разум начеку, чтобы избежать дальнейших неприятностей, машина остановилась, и в нее вошла полная, напыщенная и чересчур разодетая женщина средних лет. Когда машина рывком тронулась с места, она рванулась вперед и, прежде чем я понял ее намерение, плюхнулась на явно свободное сиденье рядом со мной. Немедленно последовало ворчание моего невидимого друга и ужасающий вопль толстой женщины, и, словно подброшенная пружиной, она вскочила, ее глаза сверкали, лицо побелело от негодования, и она буквально выкрикнула поток оскорблений, потрясая своим украшенным кольцами кулаком перед моим лицом.

– Скотина! Постыдный старый развратник! – закричала она. – Я посажу тебя в тюрьму! Я посажу тебя в тюрьму!

Мгновенно поднялся шум. Пассажиры подались вперед, их шеи вытянулись и все заговорили одновременно. Кондуктор протолкнул свою дородную фигуру между разгневанной женщиной и мной.

– Эй, что за игры? – спросил он. – Что этот парень сделал с вами, леди?

– Он оказался подо мной, бессовестный дьявол! – взвизгнула она. – Он попытался обнять меня и ущипнул.

– Я ничего подобного не делал, – заявил я, почти крича, чтобы меня услышали. – Я…

– Расскажите это судье, – перебил кондуктор, шагнув ко мне.

К счастью для меня, джентльмен, которому я сделал свое чревовещательное объяснение, теперь бросился на мою защиту.

– Леди ошибается, – заявил он, вставая и удерживая кондуктора. – Я наблюдал за ней и этим джентльменом рядом. Она села на свободное место, и этот джентльмен не пошевелился. Возможно…

– Да, старик прав, – вмешался грязный механик напротив. – Он ничего подобного не делал. Дамочка чокнутая. Какой парень хотел бы, чтобы она сидела на корточках у него на коленях?

Мгновенно гнев женщины был обращен на эту новую жертву, но прежде, чем насилие могло быть совершено, вмешался кондуктор.

– Эй, прекрати это хулиганство, – потребовал он. – Если вы хотите сражаться, выходите на улицу. Думаю, вы ошибаетесь, леди. Сядьте или вылезайте и вызовите копов.

Все еще свирепо глядя и высказывая свое мнение обо всех, и особенно обо мне, она снова тяжело опустилась на место Лемюэля.

Невольное восклицание сорвалось с моих губ, но оно было неуместным. Во время шумихи доктор Унсинн поднялся и незаметно проскользнул на заднюю платформу, откуда он энергично подзывал меня.

Обрадованный возможностью сбежать, я встал и присоединился к нему, и, когда машина остановилась, мы вышли.

– Черт бы побрал эту женщину! – воскликнул он, как только мы остались одни. – Она чуть не сломала мне бедра. Ты бы поставил нас в хорошенькое положение, если бы она это сделала. Как доктор сможет вправить невидимую кость? И устройство в моем кармане могло быть испорчено, так что я не смог бы восстановить свою видимую форму. В будущем тебе придется быть более осторожными. Почему ты не остановил ее или не предупредил меня?

На мгновение я был слишком поражен его вспышкой, чтобы ответить. Значит, он тоже винил меня во всех неприятностях. Это было слишком.

– Послушай-ка! – вскрикнул я, – С меня хватит этого. Ты так же можешь позаботиться о себе, когда невидимы, как и когда видны. Если ты собираешься положиться на то, что я уберегу тебя от неприятностей, я уйду, и ты сможешь продолжать свой проклятый эксперимент в одиночку. И ты говоришь о том, мог из-за меня попасть в беду! Ты в безопасности, а я каждый раз козел отпущения. Думаешь, мне весело, когда меня обзывают и угрожают арестом? Я бы неплохо выглядел, пытаясь объяснить ситуацию полиции или судье, не так ли?

Лемюэль усмехнулся.

– Пойдем, пойдем, – воскликнул он, положив руку мне на плечо. – Я не хотел, чтобы ты так это воспринимал, старина. Но в будущем нам обоим придется быть немного осмотрительнее. И, действительно, это было очень забавно. Теперь я предлагаю в дальнейшем брать такси. Я убежден, что трамвай не подходит мне при проведении моих экспериментов. Но, в конце концов, этот тест был самым убедительным.

К этому времени юмористичность инцидента перевесило в моем сознании более серьезную сторону дела, и я от души смеялся вместе с Лемюэлем, пока мы ждали на углу пустое такси.

Внутри автомобиля мы могли свободно разговаривать, потому что шум мотора и движения вокруг мешали водителю слышать наши голоса.

Лемюэль, воодушевленный успехом своих экспериментов, становился безрассудным и предположил, что было бы очень интересно и забавно сделать такси и нас невидимыми. Но я строго запретил это.

– Ты идиот. – заявил я – Нас могут покалечить или убить, даже если мы будем невидимыми. Разве ты не понимаешь, что мы попадем в аварию в течение десяти секунд? Если ты сделаешь еще хоть одно такое безумное предложение, я позабочусь о том, чтобы тебя поместили в сумасшедший дом.

– Легче сказать, чем сделать, – напомнил он мне, – Но, шутки в сторону, я должен испытать эффект на чем-то большем, чем на себе. Ах, я понял! Останови такси, ладно?

Пока он говорил, мы проезжали мимо огромного офисного здания в процессе строительства, и, когда я расплачивался с таксистом, Лемюэль оценивающе разглядывал возвышающуюся конструкцию из стали и камня.

– Великолепная возможность! – восторженно вскрикнул он. – Возможно, мой карманный аппарат не обладает достаточной мощностью, но…

– Черт бы тебя побрал! – я почти рыдал. – Разве ты не обещал мне, что не будешь опробовать свое изобретение на каком-либо строении?

– Я этого не обещал, – решительно заявил он. – Я просто согласился не делать невидимым любое строение, в котором находятся люди. Это здание пустует. Продолжается забастовка, и место опустело.

– Ну, вы обещали не делать ничего, что могло бы вызвать панику или проблемы, – настаивал я.

– И я намерен сдержать свое обещание, – ответил он. – Я отложу свой эксперимент до полудня, когда улицы будут практически пустынны, и не может быть никакой паники, и я не вижу, как это может вызвать какие-либо проблемы.

Все аргументы, которые я мог предложить, были напрасны, и, должен признаться, я был довольно очарован предложением моего друга. Заставить исчезнуть возвышающуюся конструкцию из стали и камня было бы, действительно, свершением, если бы это получилось сделать, и мне было очень интересно узнать, как это повлияет на публику. Но так как до полудня оставалось еще почти два часа, мы продолжили наш путь, а Лемюэль искал новые возможности проверить свое открытие на публике.

Тротуары были запружены покупателями, и вскоре, когда мы проталкивались сквозь толпу, испуганный крик пронзил гул и шум оживленной улицы, когда мой спутник, случайно или бездумно, врезался в проходящую мимо женщину. Когда она упала в обморок, я бросился вперед, но доктор Унсинн был передо мной. Совершенно забыв, что он невидим, он наклонился, поднял голову жертвы, а затем, подняв ее на руки, направился к ближайшей аптеке. Мгновенно началось столпотворение. Крики, шум, испуганные вопли поднялись в быстро собравшейся толпе, и испуганные, не верящие своим глазам мужчины, женщины и дети толкались, толпились и боролись, чтобы освободить место для женской фигуры, парящей в воздухе посреди них. На мгновение мое сердце, казалось, перестало биться. Казалось, что все мои страхи вот-вот оправдаются. В одно мгновение началась бы паника с раздавленными и растоптанными телами и всеми сопутствующими ужасами. Но на этот раз надвигающуюся катастрофу остановили недоумение и ужас толпы. Люди были так сосредоточены на невероятном зрелище, которое повергло их в ужас, что они стояли, словно окаменев, застыв от изумления и страха.

А потом случилось еще более невероятное. Тело женщины внезапно исчезло! Лемюэль одумался и, несомненно, сбитый с толку созданной им обстановкой, попытался улучшить положение, сделав свою жертву невидимой. И очевидцем этих, казалось бы, сверхъестественных событий был я сам, а также толпа, потому что в схватке очки были сорваны с моего носа и свисали, бесполезные и на время забытые, из моего нагрудного кармана. И когда фигура женщины исчезла, странный звук, наполовину вздох, наполовину стон, вырвался из разинувшей рты толпы. Перед сотнями глаз произошло невозможное. Женщина упала в обморок без причины, так же без видимой причины она поднялась и поплыла по воздуху и полностью исчезла в толпе. На мгновение они замерли в абсолютной тишине, завороженные чудом. И в это мгновение Лемюэль вошел в аптеку со своей ношей и бережно, но поспешно усадил ее на стул, где так же мгновенно, как она исчезла, она снова приняла свой обычный облик. Поскольку все посетители магазина бросились к дверям и окнам, чтобы посмотреть, что происходит на улице, никто не заметил внезапного появления женщины. Для меня все это было почти так же неожиданно, как и для публики, но у меня хватило здравого рассудка поспешно надеть очки, когда Лемюэль проскользнул мимо одетых в белое сотрудников магазина и, стараясь не столкнуться с другим свидетелем, присоединился ко мне.

У нас не было никакого желания задерживаться и видеть результаты дел наших рук, и мы поспешили выбраться из толпы и свернули на ближайшую поперечную улицу. Я едва ли мог ругать своего друга за то, что произошло, потому что это был неизбежный несчастный случай, но я без колебаний использовал это как пример ужасных результатов, которые могут последовать, если он продолжит свой эксперимент или обнародует свою тайну. Однако Лемюэль был гораздо более взволнован и встревожен, чем я, и, даже не пытаясь ответить, он бросился ко входу в метро. Не раздумывая, он поспешил к будке для сдачи и сунул четвертак под окошко. Не поднимая глаз, служащий сунул обратно пять пятицентовиков, и мой друг собрал их. Но когда монеты соскользнули с деревянной полки и исчезли без видимой причины и без помощи человеческих рук, мужчина выглянул из своей клетки. Выражение смертельного ужаса отразилось на его бесстрастном лице, и с нечленораздельным, сдавленным криком он вскочил со своего стула. Но Лемюэль не остановился. События последних нескольких минут полностью расстроили его, а научный ум, когда он расстроен, часто впадает в панику. На мгновение он, без сомнения, полностью забыл, что он невидим, и, бросившись вперед, он сел в поезд со мной идя по пятам. К счастью, это был малолюдный час для метро, моему другу не пришлось толкаться или протискиваться, что, несомненно, привело бы к дальнейшим неприятностям. В вагоне, в который мы вошли, было менее полудюжины пассажиров. Лемюэль сидел молча, очевидно, собираясь с мыслями, и шарил в одном из своих карманов. В следующий момент испуганный крик эхом разнесся по вагону – женщина упала в обморок. В дверях появился охранник, послышалось шипение выпускаемого воздуха и поезд остановился, тряхнувшись и покачиваясь. У меня была догадка о том, что произошло, и, сняв розовые очки, я обнаружил, что мои худшие опасения более чем оправдались. Вагон и его пассажиры полностью исчезли! С глазами, вылезающими из орбит, с разинутым ртом и дрожа, как в лихорадке, охранник стоял на платформе следующего вагона, в полном ужасе глядя на пустоту, которая простиралась между ним и впереди идущим вагоном. Разум и инстинкт говорили ему, что это невозможно, но чувства подсказали ему, что вагон полностью исчез, разогнавшись до пятидесяти миль в час, и забрал с собой своих пассажиров. Охранник был настолько напуган и ошеломлен, что даже голос Лемюэля, доносившийся из космоса, не привлек его внимания.

– Черт возьми! – воскликнул мой спутник. – Должно быть, я нажал не на ту кнопку, или она сдвинулась, когда я нес эту женщину в обмороке. Скорее всего, она была поломана, когда это несчастное существо уселось мне на колени. Теперь…

– Боже мой, парень! Неужели ты не можешь что-нибудь сделать? – я плакал, видения состава и его пассажиров, навсегда оставшихся невидимыми, проносились в моей голове.

Затем, так же мгновенно и неожиданно, как и исчез, вагон снова оказалась в составе. Все это произошло за несколько секунд, и ошеломленные пассажиры озирались по сторонам, протирая глаза, как будто пробуждаясь ото сна, в то время как охранник, моргая и бормоча, дернул за сигнальный шнур, и поезд снова загрохотал дальше.

К счастью для всех заинтересованных сторон, доктору Унсинну удалось заставить свою дьявольскую машину функционировать должным образом, и в результате инцидента никто не пострадал, но с меня было достаточно всего этого, и я боялся, что в любой момент аппарат может полностью выйти из строя или сделать что-то не так. На следующей остановке я вышел из поезда, потащив за собой своего друга, и, затащив его в темный угол платформы станции, где не было ни малейшего шанса быть подслушанным, я высказал свое мнение о его эксперименте в далеко не мягких выражениях.

– Ты мог ожидать, что хрупкое устройство выдержит сто пятьдесят фунтов женской плоти, не так ли? – спросил он. – Я не удивлен, что аппарат временно вышел из строя. Но сейчас он вновь превосходно работает. Если ты не веришь, я продемонстрирую это прямо здесь.

– Не смей! – воскликнул я. – Ты вернешь свою обычную форму в качестве демонстрации, и мы пойдем обедать. Затем возвращаемся в свои апартаменты и больше никаких экспериментов. Ты причинил достаточно проблем для одного дня, и у меня будет нервный срыв, если так будет продолжаться.

– Я согласен при одном условии, – ответил Лемюэль с большей готовностью, чем я ожидал. – Я полон решимости провести свой эксперимент на этом недостроенном здании. После этого я прекращу свой эксперимент на сегодня.

Напрасно я спорил. Временами Лемюэль мог быть упрямым, как мул, и, наконец, осознав, что он должен выполнить свое желание и что, если я оставлю его в одиночестве, он может произвести натуральную катастрофу, я согласился на его условия.

Итак, когда доктор Унсинн снова стал самим собой, мы нашли тихий ресторан, где я привык обедать. Официант, приняв наш заказ, протянул мне экземпляр последнего выпуска газеты, и я со страхом просмотрел его, ожидая найти отчет об одном или нескольких странных происшествиях, за которые мы были ответственны. Но ничего не появилось, и я решил, что, по всей вероятности, свидетели не позаботились сообщить о происшествии, которое выставило бы их на посмешище и с подозрением на безумие.

Лемюэль был в приподнятом настроении. Конечно, он допустил одну или две ошибки, но в каждом случае, как он не преминул указать мне, его ошибки были, как он выразился, добавлением к ценности своего эксперимента и своих наблюдений. И он не смог удержаться от того, чтобы немного подтрунить надо мной, когда обратил мое внимание на тот факт, что ни паники, ни катастроф не последовало.

– Это именно то, что я предвидел, – заявил он. – Совершенно новое и неизвестное не устрашает людей. Удивление и изумление временно парализуют мышцы, и, как вы должны знать, два противоположных впечатления не могут занимать ум одновременно. Следовательно, страху не может быть места там, где преобладает удивление.

– Нет, мой друг, твои опасения, что мое открытие вызовет панику или ужас и шок, абсолютно необоснованны.

– Ты забываешь о женщине, которая упала в обморок, и о мужчине в метро, – напомнил я ему.

– Совершенно не относится к вопросу. – фыркнул он. – В случае с женщиной ее напугал телесный контакт, а в другом случае – тот факт, что деньги исчезли. Ни в том, ни в другом случае это не было связано с испугом из-за моей невидимости.

– С тобой бесполезно спорить, – сказал я. – Косвенно, твоя невидимость была причиной этого, и только Небеса знают, какая паника могла бы возникнуть, если бы этот вагон оставался невидимым достаточно долго, чтобы пассажиры других вагонов поняли причину остановки поезда.

– Я могу и должен доказать, что я прав, – заявил он. – Пойдем, мы проведем эксперимент на том здание, и я держу пари, что никто не испугается.

– Ради всего Святого, не исчезай здесь! – воскликнул я, увидев, как Лемюэль потянулся к внутреннему карману. – Подожди, пока мы не останемся одни. Я бы посоветовал телефонную будку как самое удобное и безопасное место.

Несколько мгновений спустя мой друг вошел в будку и почти мгновенно вышел, видимый только мне. Поймав такси, мы вскоре оказались поблизости от частично достроенного здания Хартвелла. Был обеденный перерыв, и на улице было очень мало людей. Напротив здания шофер дремал в своем такси, два продавца фруктов громко спорили на итальянском на углу, а несколько пешеходов, которые рано поужинали, бродили, разглядывая витрины магазинов. Войдя в главный дверной проем здания, мы оказались в просторной ротонде, заваленной выброшенными строительными материалами и заброшенными строительными лесами.

– А, вот и мы! – радостно воскликнул Лемюэль. – Теперь, если мой карманный аппарат сможет дать положительный результаты в этом здании, я почувствую, что нет ничего слишком великого, чтобы стать невидимым. Целые армии, флоты, города, да…

– Тогда я надеюсь, что это не сработает, – перебил я.

Но мои надежды были напрасны. Пока Лемюэль говорил, он настроил свой инструмент, и едва было произнесено мое последнее слово, как двадцать этажей из бетона, стали и камня растворились вокруг нас, оставив нас, невидимых для других, стоящими в воздухе над зияющей бездной котлована.

На короткое мгновение никто в пределах видимости, казалось, не заметил, что конструкция исчезла. Затем дремавший шофер резко выпрямился, его челюсть отвисла, и с диким воплем он застыл, драматично указывая на пустырь, где раньше стояло здание. На его крик все на улице обернулись. Крики и восклицания заставили бежать посетителей магазинов и ресторанов. С визжащими клаксонами на улицу выехали такси, и почти в мгновение ока Девятнадцатая улица заполнилась разинувшей рты, жестикулирующей, возбужденной толпой.

– Разве я тебе не говорил? – торжествующе воскликнул Лемюэль. – Никто не боится. Все …

Его слова были прерваны звоном сигнала, когда патрульный фургон выскочил из-за угла, в то время как с противоположной стороны вопящая сирена пожарной машины добавила шума.

– Быстро! – закричал я – Кто-то вызвал полицию и включил пожарную сигнализацию. Через минуту они будут здесь. Они найдут нас, и дьяволу придется заплатить!

– Получилось! – радостно взревел Лемюэль.

– Ты забываешь, что мы невидимы, – напомнил он мне. – И будет очень забавно наблюдать за реакцией полиции и пожарных, когда они обнаружат сплошные стены там, где их, очевидно, нет. И представь себе что будет, когда те, кому удается войти, мгновенно исчезнут.

– Немедленно выключи проклятую машину, – приказал я ему, – это зашло слишком далеко.

Полиция и пожарные приближались к нам, осторожно, но решительно, хотя чего они хотели добиться или почему они подумали, что их услуги необходимы, до сих пор для меня загадка. Как я уже говорил, привычка – один из сильнейших факторов. Доктор Унсинн, будучи большим почитателем закона и видя приближение полиции, поддался силе привычки и почти непроизвольно остановил свой механизм. Мгновенно огромное здание снова возвышалось над улицей, и с хриплым криком предупреждения и тревоги толпа побежала и рассеялась, ища убежища в дверных проемах и магазинах, как будто опасаясь, что здание может с грохотом рухнуть на улицу. Даже полиция отскочила назад, но пожарные, к их чести, стояли на месте и, думая, что от них чего-то ждут, направили на здание полдюжины потоков воды. В волнении мы с Лемюэлем незаметно проскользнули через черный ход и поспешили скрыться из виду за углом.

Несмотря на все мои переживания, связанные с открытием моего друга, я был потрясен и расстроен этой последней демонстрацией его силы, и даже Лемюэль, как я мог видеть, был в очень возбужденном настроении. Его устройство превзошло даже его самые оптимистичные ожидания, и его эксперимент, с его точки зрения, имел огромный успех.

Несколько раз он начинал говорить, но я каждый раз останавливал его, потому что тротуары были запружены пешеходами, и у меня не было никакого желания привлекать к нам внимание после нашего последнего триумфа.

Теперь мы были в торговом районе, и пока мы шли, осторожно выбирая дорогу, чтобы Лемюэль не толкнул какого-нибудь прохожего, я заметил грубоватого на вид, крепко сложенного парня, слоняющегося у края тротуара и украдкой поглядывающего на каждую женщину, которая проходила мимо него. Внезапно он бросился вперед, выхватил сумочку у стильно одетой девушки и бросился вверх по улице. Крича, что ее ограбили, девушка бросилась за ним. Крики "Держи вора!" раздались со всех сторон, и несколько десятков человек развернулись и бросились в погоню. Мы с Лемюэлем были ближе всех к этому парню и единодушно бросились за ним, совершенно забыв, что один из нас невидим. Бросившись за угол, негодяй вошел в почти пустынный переулок с нами на пятках и ревущей толпой на полквартала позади. В юности я был кем-то вроде бегуна, и Лемюэль, мелькнуло у меня, выиграл желанный всеми приз нашего университета как спринтер. Мы быстро догнали парня, и, когда он повернулся, чтобы нырнуть в переулок, Лемюэль схватил его за пальто, приказав остановиться.

Мгновенно и без остановки парень полуобернулся и нанес жестокий удар тыльной стороной сжатого кулака. Удар попал Лемюэлю прямо в лицо, и он с задыхающимся криком отшатнулся в мои объятия с двухдюймовой раной, рассекшей скулу, и кровью, хлынувшей из раны. Но даже в тот момент, когда я поддерживал своего раненого товарища, мое внимание было приковано к негодяю, который сбил его с ног. Почувствовав удар своего кулака по человеческой плоти, он развернулся и в следующее мгновение застыл как вкопанный.

Вместо тела, распростертого на тротуаре, или избитого человека, отшатнувшегося назад, рядом не было ни одной живой души, за исключением меня. Глаза парня расширились, рот открылся, и в следующий момент он издал испуганный крик и, уронив сумку, упал на колени, закрыв глаза руками, что-то бессвязно бормоча и дрожа от смертельного страха. На плитах передо мной было пятно крови, и, откуда ни возьмись, капли крови медленно добавлялись к алой луже. Лемюэль мог быть невидимым, но кровь из его раны не была таковой. Для съежившегося, суеверного негодяя кровь, медленно капающая из невидимой жертвы, должно быть, была самым страшным и ужасающим зрелищем.

Приближающаяся толпа теперь была почти рядом с нами, и дюжина различных страхов пронеслась в моем запутанном мозгу. Что, если пятна крови на тротуаре привлекут внимание и потребуют объяснений? Что будет с моим невидимым спутником, когда толпа, бросившись вперед, повалит его и растопчет ногами? А что, если съежившийся перед нами негодяй выболтает правду? Но мне не нужно было беспокоиться. Охотники за головами были так увлечены своей добычей, что не обратили внимания даже на меня, и через мгновение красное пятно было полностью стерто десятками ног, когда толпа окружила нас и схватила вора, который не оказывал никакого сопротивления. И почти чудом доктор Унсинн избежал участи, которой я боялся. Я прыгнул ему за спину, когда толпа приблизилась к нам, и таким образом частично заслонил его, но, несмотря на это, кричащая, тяжело дышащая, потная толпа толкала и толкала его, наполовину сорвав с его плеч пальто, сбла его очки на тротуар, где они мгновенно разлетелись на куски под ногами, разорвала его воротник, сбив его с ног и смела его шляпу и, как я понял из его полузадушенных стонов, восклицаний и хрипов, нанесла ему множество болезненных ударов и тычков локтями и плечами. Но в этом гвалте крики любого человека были неслышны, и поскольку все толкали и пинали своего соседа, никто не заметил, что среди них была невидимая, но плотная человеческая фигура. К счастью, толпа окружила вора и оставила довольно свободное пространство, через которое я наполовину тащил, наполовину толкал своего избитого, покрытого синяками и растрепанного товарища.

Привлеченные суматохой, к тротуару подъехало с полдюжины такси, их водители вытягивали шеи и вглядывались в толпу, окружавшую пленника, не обращая внимания ни на что другое. Быстро открыв дверь ближайшего автомобиля, я затолкал Лемюэля внутрь и, наконец, добившись внимания шофера, приказал ему отъезжать. Он повернулся с полусказанным вслух проклятием и отказался двигаться, но, заметив мой собственный помятый вид и поняв, что я был в гуще неприятностей, его тон изменился, и он спросил, что все это значит. В нескольких словах я объяснил, что это был просто похититель кошельков, и что я был сбит с ног в рукопашной схватке. На мгновение он подозрительно посмотрел на меня, потому что мои руки были немного испачканы кровью Лемюэля, и на короткое мгновение я задрожал от страха, что он отвезет нас в ближайший полицейский участок. Но он потерял интерес к толпе и волнению, и когда я многозначительно показал ему десятидолларовую банкноту, он понимающе ухмыльнулся, включил передачу и, громко сигналя, направился в центр города, как я и указывал.

Поспешно перевязав лицо Лемюэля своим носовым платком, чтобы предотвратить дальнейшие осложнения, связанные с кровью, капающей на сиденье и пол такси, и слегка поддерживая, поскольку он все еще был ошеломлен и слаб, а без очков был почти так же слеп, как летучая мышь, я обмахивал его шляпой.

Вскоре у него появились признаки улучшения, сделал несколько глубоких вздохов облегчения и с сожалением ощутил многочисленные удары, ушибы и синяки. Затем, со стоном, он заметил:

– Фух, этот парень нанес ужасный удар!

– Да, – согласился я, – и, очевидно, тот факт, что ты невидим, не мешает тебе пострадать.

– Пожалуй, что да, – пробормотал мой спутник, – Я уверен, что у меня сломана челюсть.

– Не пытайся говорить, – сказал я. – Я бы отвез тебя в больницу или к врачу, но ты должен быть на виду, а ты не в той форме, чтобы появляться на публике. Ты похож на отбивную.

К тому времени, когда мы добрались до моих апартаментов, Лемюэль был близок к обмороку и сильно страдал, как я догадывался. Но он все еще был в игре и с небольшой помощью поднялся по ступенькам в мои комнаты, где мгновенно упал на кушетку.

– Теперь, если ты в состоянии, и эта чертова штука не вышла из строя, возвращайся в свое нормальное состояние, – приказал я ему. – Я сейчас приведу сюда своего врача, но сначала ты должен стать видимым.

Я очень беспокоился, опасаясь, что Лемюэль может упасть в обморок или потерять сознание, прежде чем сможет восстановить свою видимость, и я был так взволнован и обеспокоен, что мне даже не приходило в голову, что, даже если он останется невидимым, я мог бы отдать свои очки врачу и таким образом позволить ему ухаживать за моим другом. Однако, к моему облегчению, Лемюэль повозился со своим механизмом и вскоре снова стал виден невооруженным человеческим глазом. И сделал он это очень вовремя. Он исчерпал свои последние силы, управляя устройством, которое упало на пол, когда сознание покинуло его.

К счастью, мой врач жил менее чем в квартале отсюда, и, что еще более удачно, он был в своем кабинете. Не прошло и пяти минут, как он склонился над доктором Унсинном и, будучи, как и положено всем врачам, очень сдержанным человеком, воздержался от неловких расспросов о том, каким образом Лемюэль получил ранения.

К моему огромному облегчению, он заверил меня, что у него не было переломов и травм более серьезных, чем одна глубокая рана и сильные ушибы.

Лемюэль пришел в сознание, когда доктор перевязывал рану, но он не пытался говорить, и, если уж на то пошло, его лицо было слишком опухшим и болезненным, чтобы позволить ему произнести вразумительное слово в течение следующих двадцати четырех часов.

Тем временем мы с нетерпением покупали и читали газеты, которые были полны сообщений о тайне здания Хартвелл, и я мог видеть по выражению лица Лемюэля, даже через его бинты, что он был очень доволен вниманием, которое привлек его подвиг. Были также статьи, касающиеся наших, или, скорее, других подвигов Лемюэля. Несколько десятков человек сообщили об инциденте с упавшей в обморок женщиной; мужчина на станции метро рассказал о своем приключении, но в печати не появилось ни слова о внезапном исчезновении вагона. Без сомнения, охранник не решался упомянуть или сообщить об этом, опасаясь, что его начальство вполне обоснованно может посчитать, что охранник, подверженный таким галлюцинациям, не подходит для своей должности. И, по всей вероятности, пассажиры, которые присутствовали и которые, скорее всего, разговаривали с охранником после нашего ухода, были убеждены, что они подверглись какой-то оптической иллюзии.

И, конечно же, там не было никаких упоминаний о погоне за вором или травмах Лемюэля, потому что только вор видел что-то необычное.

И, конечно, никто не подозревал о нашей связи со всеми этими явлениями, чему я был несказанно рад, хотя это не понравилось Лемюэлю, который несколько раздраженно заявил, что он не получил никакой оценки за свое поразительное открытие.

– И хорошо! – воскликнул я. – Если бы полиция знала, что вы стоите за всем этим, вы бы, скорее всего, уже были в тюрьме!

– И, – продолжил я, – я надеюсь, что этот ваш последний опыт убедил вас, что я был прав и что ваше открытие представляет угрозу. Если вы последуете моему совету, вы уничтожите все свои формулы и все проклятые хитроумные приспособления, которые имеют отношение к изобретению.

Кривая усмешка прочертила лицо доктора Унсинна, загипсованное и забинтованное.

– Нет, – заявил он, – я ничего не уничтожу. Но я должен признать, что я понял, что мое открытие не так полезно для отдельного человека или общества в целом, как я надеялся. Боюсь, оно слишком обширно по своим возможностям, чтобы быть предоставленным миру, как я планировал. Но я по-прежнему уверен, что это важнейшее открытие, и если его правильно использовать, оно принесет миру неисчислимую пользу. Нет, вместо того, чтобы уничтожить его, как вы предлагаете, я представлю его нашему правительству при договоренности, что оно останется в секрете до тех пор, пока оно не понадобится для предотвращения какого-либо национального бедствия.

Я вздохнул с глубоким облегчением.

– В таком случае, – ответил я, – ваше изобретение все равно что уничтожено.

КОНЕЦ

ЭПИДЕМИЯ ЖИВЫХ МЕРТВЕЦОВ

А. ХАЯТТ ВЕРРИЛЛ

ГЛАВА I

Поразительные события, произошедшие на острове Абилоне много лет назад и приведшие к самому драматичному и самому изумительному событию в мировой истории, никогда не были обнародованы. Даже смутные слухи о том, что произошло в островной республике, считались вымыслом или плодом воображения, поскольку правда ревностно и тщательно скрывалась. Даже пресса острова сотрудничала с официальными лицами в их намерении сохранить абсолютную секретность относительно происходящего, и вместо того, чтобы извлечь выгоду из этого события, газеты просто объявили, как того и требовало правительство, что на острове вспыхнула неизвестная заразная болезнь и что был введен самый строгий карантин.

Но даже если бы невероятная новость была объявлена миру, я сомневаюсь, что публика поверила бы в это. В любом случае, теперь, когда это навсегда осталось в прошлом, нет причин, по которым эта история не должна быть рассказана во всех деталях.

Когда всемирно известный биолог доктор Гордон Фарнхэм объявил, что открыл секрет продления жизни на неопределенный срок, мир отреагировал на эту новость по-разному. Многие люди открыто насмехались и заявляли, что доктор Фарнхэм либо впал в маразм, либо его неправильно процитировали. Другие, знакомые с достижениями доктора и его репутацией сторонника консерватизма, выразили свое убеждение, что, каким бы невероятным это ни казалось, все это должно быть правдой, в то время как большинство были склонны относиться к этому заявлению доктора как к шутке. Такова была позиция почти всех ежедневных газет, воскресные приложения в шутливой, саркастической или пародийной форме печатали необоснованные и нелепые истории с обильными иллюстрациями, претендующие на то, чтобы выразить взгляды и заявления доктора по этому вопросу.

Только одна газета, надежная, консервативная и несколько устаревшая Эксаминер, сочла нужным напечатать заявление биолога дословно и без комментариев. На сцене водевиля и по радио в моде были шутки, основанные на предполагаемом открытии доктора Фарнхэма, популярная песня, в которой бессмертие и ученый были ведущими темами, звучала со всех сторон и постоянно. В полном отчаянии доктор Фарнхэм был вынужден обнародовать подробное заявление о своем открытии. В этом он ясно указал, что он не утверждал, что узнал секрет продления человеческой жизни на неопределенный срок, для того, чтобы доказать, что он это сделал, было бы необходимо поддерживать жизнь человека в течение нескольких столетий, и даже тогда лечение могло бы просто продлить жизнь на определенный период, а не навсегда. Он заявил, что его эксперименты до сих пор ограничивались низшими животными, и благодаря его лечению он смог продлить их нормальную продолжительность жизни в четыре-восемь раз. Другими словами, если бы лечение одинаково хорошо работало с людьми, человек прожил бы от пяти до восьми сотен лет – достаточно долго, чтобы соответствовать представлению большинства людей о бессмертии. Определенные люди, по словам доктора, имена которых он отказался раскрыть, проходили его лечение, но его эффект еще не стал доказательством его утверждения. Он добавил, что лечение было безвредным, что в нем фигурировал химический препарат, введенный в организм, и что он готов лечить ограниченное число людей, если они захотят поэкспериментировать и проверить эффективность его открытия. Для доктора Фарнхэма, который был скуп на слова как в разговоре, так и в письме, и который редко выдавал что-либо для публикации, это заявление было необычным и, как утверждали его сторонники, доказало, что он уверен в своей позиции. Но такова психология обычного человека, что совершенно логичное и прямое объяснение биолога, вместо того, чтобы убедить общественность или прессу, послужило поводом лишь для того, чтобы вызвать еще большую бурю насмешек на его голову.

Вокруг его лаборатории собирались толпы любопытных. Куда бы он ни пошел, на него пялились, над ним смеялись и за ним наблюдали. На каждом шагу фотокорреспонденты нацеливали на него камеры. Не проходило и дня, чтобы в прессе не появлялась какая-нибудь новая юмористическая или саркастическая статья, а его фотографии появлялись вместе с изображениями мошенников, убийц, светских разведенок и борцов за призовые места в иллюстрированных бульварных газетах. Для Фарнхэма, человека со скромными привычками, его застенчивостью и воспитанностью – все это было пыткой, и, наконец, не в силах больше терпеть нежелательную публичность, он собрал свои вещи и тихо и тайно ускользнул из метрополии, доверив секрет своего пункта назначения лишь нескольким своим самым близким друзьям-ученым. На какое-то время его исчезновение вызвало некоторый ажиотаж и еще одну сенсационную новость для прессы и общественности, но через короткое время о нем и его предполагаемом открытии забыли.

Доктор Фарнхэм, однако, не собирался отказываться от своих исследований и экспериментов и вместе со своим предположительно бессмертным зверинцем, а также тремя престарелыми изгоями, которые предложили себя для лечения и которые согласились остаться с ученым на неопределенный срок, за большую зарплату, чем они когда-либо получали раньше, быть перевезенными на остров Абилоне. Здесь он был совершенно неизвестен, и вряд ли кто-нибудь из жителей когда-либо слышал о нем или его работе. Он купил большую заброшенную сахарную плантацию и думал, что здесь сможет продолжать свою работу незаметно и без помех. Но он не принял во внимание своих трех людей-подопытных.

Эти достойные люди, обнаружив, что их лечение дает свои результаты и что они остаются, так сказать, стойки годами и силой, и совершенно убежденные, что они будут продолжать жить вечно, не могли удержаться от хвастовства этим фактом перед теми, кого встречали. Белые жители слушали и смеялись, считая парней немного сумасшедшими, в то время как цветное население относилось к пациентам доктора с суеверным благоговением и было убеждено, что доктор Фарнхэм был самым могущественным и внушающим страх человеком.

Тот факт, что его тайна и причины пребывания на острове просочились наружу, однако, не помешали работе доктора Фарнхэма, как он опасался. Интеллигентные люди, которые, конечно, были в меньшинстве, в шутку ссылались на то, что они слышали, когда встречались с ученым, но никогда не спрашивали его всерьез, была ли в этой истории хоть капля правды, в то время как большинство избегало его, как самого сатаны, и обходили его территорию стороной, за что он был благодарен. Но, с другой стороны, у него не было возможности испытать свое лечение бессмертия на других людях, и поэтому он был вынужден продолжать свои эксперименты с низшими животными.

Довольно рано в ходе своих экспериментов он обнаружил, что, хотя его лечение останавливало разрушительное действие времени на позвоночных, и существа или люди, которых лечили, потенциально могли жить бесконечно, все же это не вернуло им молодость. Другими словами, субъект, обработанный его сывороткой, оставался в том же физическом и психическом состоянии, в котором находился до проведения лечения, хотя в определенной степени наблюдалось увеличение развития мышц, повышенная гибкость суставов, размягчение затвердевших артерий и большая активность, возможно, из-за того, что жизненно важные органы не работали на пределе своих возможностей, чтобы предотвратить старение.

Таким образом, самому старому, с точки зрения возраста, из испытуемых доктора было, по всем внешним признакам, за девяносто (его точный возраст был девяносто три года, когда он проходил курс лечения) или именно так, как он выглядел, когда два года назад он подвергал свое древнее тело инъекциям доктора. Его десны были беззубыми, его редкие волосы были седыми, его лицо было морщинистым и узловатым, как грецкий орех, и он был согнутым, сутулым и с тощей шеей. Но он отбросил очки, он мог видеть не хуже любого человека, его слух был острым, и он был таким же живым, как сверчок, и физически сильнее, чем был в течение многих лет, и он ел, как моряк. Насколько он или ученый могли видеть, он будет находиться в этом состоянии до конца, если не случится несчастный случай, потому что каждый день его кровяное давление, температура, пульс и дыхание тщательно регистрировались, его кровь исследовалась под микроскопом, и до сих пор ни малейшего признака каких-либо изменений в его состоянии и ни малейшего признака увеличения возраста обнаружено не было.

ГЛАВА II

Но доктора Фарнхэма это не удовлетворило. Если его открытие должно было иметь реальную ценность для человечества, ему пришлось бы научиться возвращать хотя бы немного утраченной молодости, а также сдерживать возраст. И день и ночь он работал, пытаясь найти способ совершить невозможное.

Ставились опыты на бесчисленных кроликах, морских свинках, собаках, обезьянах и других животных, разрабатывались и тестировались бесчисленные формулы, проводились бесконечные и сложные эксперименты, а тома тщательно записанных и методично сведенных в таблицы наблюдений заполнили полки библиотеки доктора Фарнхэма.

Но, тем не менее, он был так же далеко от желаемого результата, как и раньше. По его собственному мнению, он не пытался совершить чудо и не стремился совершить невозможное. Человеческий организм или организм любого другого существа, утверждал он, был просто машиной, машиной, которая с помощью чудесно усовершенствованных и наиболее экономичных средств использовала топливо в виде пищи для производства тепла, энергии и движения, и которая вдобавок постоянно заменяла изношенные части своего собственного механизма. Присутствие души или духа, как чего-либо божественного или непостижимого, биолог не хотел признавать, хотя он охотно допускал, что жизнь, которая приводила в действие машину, была чем-то, что ни один человек не мог объяснить или создать. Но, утверждал он, это не обязательно означало, что рано или поздно секрет жизни не может быть раскрыт. Действительно, он утверждал, что это механизм тела производил жизнь, а не жизнь, которая приводила в действие машину. И, следуя этой линии рассуждений, он считал, что дух или душа, или, как он предпочитал называть это, "действующий разум", был конечным продуктом, так сказать, целью всего механизма органического тела.

"Нерожденный эмбрион, – однажды сказал он, – способен к независимому движению, но не к независимому мышлению. Он не дышит, он не издает звуков, он не спит и не просыпается, и он не получает энергию от еды. Он также не производит экскременты. Другими словами, это законченная машина, которая еще не работает сама по себе, механизм, подобный котлу с потушенным огнем, готовый к запуску и получению результатов при подаче пара. Этот момент – время рождения. С первым вдохом механизм приходит в движение, из голосовых органов исходят крики, требуется пища, отходы выбрасываются, и постоянно, непрерывно машина продолжает постепенно формировать и наращивать интеллект, пока он не достигнет своего наивысшего состояния, после чего машина, выполнив свое предназначение, начинает замедляться, позволяя своим изношенным частям оставаться изношенными, пока, наконец, он не засоряется, не начинает работать беспорядочно и, наконец, не перестает функционировать".

Итак, решив, к своему полному удовлетворению, что любое живое существо по своим основным принципам является машиной. Доктор Фарнхэм чувствовал, что для того, чтобы машина работала вечно, необходимо было только обеспечить замену изношенных узлов и обеспечить стимул для "действующего разума" поддерживать механизм в рабочем состоянии после того, как он выполнил свое первоначальное назначение. И, по сути, ученый добился этого. У животных, которых он лечил и которые под его присмотром и наблюдением прожили в несколько раз больше обычной продолжительности жизни, ни разу не было никаких признаков затвердения кровеносных сосудов, или накопления извести в организме, или разрушения желез.

Более того, доктор обнаружил, что существа, которых лечили, могли размножаться, хотя обычно они были бы стерильны с возрастом, и он был дико взволнован этим, потому что, если его выводы были правильными, детеныши этих предположительно бессмертных животных унаследуют бессмертие. Но здесь доктор Фарнхэм столкнулся с, казалось бы, непреодолимым препятствием для размножения расы бессмертных. Выводок молодых крольчат месяц за месяцем оставался такими же беспомощными, слепыми, голыми, эмбриональными существами, какими они были при рождении. Без сомнения, они продолжали бы пребывать в таком состоянии вечно, если бы мать, возможно, потеряв терпение или почувствовав отвращение к своему потомству, не съела весь выводок. Однако это доказало, что сила наследования результатов лечения существует, и доктор Фарнхэм был уверен, что со временем он сможет разработать некую схему, с помощью которой молодые люди будут развиваться до любой желаемой стадии жизни до того, как прекращение старения вступит в силу, и тогда они останутся в этом состоянии на неопределенный срок. Он был уверен, что в этом заключается решение проблемы восстановления молодости. Не то чтобы он мог вернуть старости молодость, но при условии, что он найдет способ, все будущие поколения, если захотят, достигнут зрелости мужчины или женщины, а затем перестанут стареть и навсегда останутся на самой вершине умственной и физической силы. Проводя свои исследования в этом направлении, доктор Фарнхэм случайно сделал самое удивительное открытие, которое полностью изменило его планы.

Он работал над совершенно новой комбинацией компонентов своего оригинального продукта, и чтобы проверить его проникающие свойства, он ввел немного жидкости в морскую свинку с хлороформом, чтобы определить продвижение материала по различным органам. К его величайшему изумлению, совершенно мертвое животное сразу же начало двигаться и, на глазах изумленного доктора, вскоре бегало так же оживленно, как и всегда. Доктор Фарнхэм потерял дар речи. Предположительно, маленькое существо было мертво уже несколько часов – его тело даже окоченело, и все же здесь оно, очевидно, было очень даже живым.

Может быть, морская свинка просто находилась в состоянии анестезии? Или это было возможно, и доктор Фарнхэм задрожал от возбуждения при этой мысли, что его сыворотка действительно вернула жизнь животному?

Едва смея надеяться, что это так, ученый быстро достал кролика из своего запаса и, поместив его под стеклянный колпак, ввел достаточно эфира, чтобы убить нескольких человек. Затем, заставив себя набраться терпения, он подождал, пока тело кролика остынет и наступит трупное окоченение. Даже тогда доктор не был удовлетворен. Он осмотрел глаза кролика. Прослушал с помощью тончайшего стетоскопа возможные сердечные сокращения и даже вскрыл вену на ноге животного. Сомнений быть не могло, кролик был мертв. Затем нервными, но уверенными пальцами доктор ввел кончик иглы для подкожных инъекций в шею кролика и ввел небольшое количество новой жидкости. Почти сразу же ноги кролика дернулись, его глаза открылись, и пока доктор недоверчиво смотрел, существо поднялось на лапы и отпрыгнуло.

ГЛАВА III

Вот это было открытие! Сыворотка с ее новыми компонентами не только остановит наступление старости, но и вернет жизнь!

Но доктор Фарнхэм был трезвомыслящим ученым, а не человеком, склонным к романтическим фантазиям, и он полностью осознавал, что у его открытия должны быть ограничения. Он был уверен, что это не могло вернуть жизнь ни существу, которое встретило насильственную смерть из-за повреждения жизненно важного органа, ни существу, которое умерло от какой-либо органической болезни. Придя к такому выводу, он, как обычно, бессознательно сравнивал живых существ с машинами. "Можно остановить маятник часов, – писал он, – и механизм перестанет функционировать, пока маятник снова не будет приведен в движение, но если часы остановятся из-за потери колеса, сломанной пружины или винтиков, их нельзя заставить снова функционировать, если не заменить сломанные части или отремонтировать."

Но оживит ли его лечение животных, которые умерли от других причин, кроме анестезии? Это был самый важный вопрос, который нужно было решить, и доктор Фарнхэм немедленно приступил к его решению. Для его первого эксперимента котенок был принесен в жертву делу науки и гуманно и очень тщательно утоплен. Для того, чтобы его эксперимент мог быть более убедительным, биолог решил отложить попытку воскрешения до тех пор, пока не будут исчерпаны все возможности обычных средств реанимации, он установил четыре часа в качестве времени, которому он позволил бы пройти, прежде чем он введет свою сыворотку в умерщвленную кошку. Тем временем он готовился к другому испытанию. Он мысленно пробежался по различным причинам преждевременной смерти, кроме тех, которые вызваны органическими заболеваниями и насилием, и выяснил, что утопление, замерзание, отравление газом и отравление нераздражающими ядами возглавляли список, после них шли испуг, шок и различные другие редкие причины.

Возможно, было бы трудно найти испытуемых, убитых всеми этими способами, но он мог проверить эффективность своего лечения на наиболее важных, поэтому он приступил к подготовке испытуемых путем замораживания, отравления газом и отравления ядами нескольких животных. К тому времени, когда эти трупы были готовы, мертвая кошка пролежала на его лабораторном столе положенные четыре часа, и, когда пульс участился совершенно ненаучным образом, доктор Фарнхэм ввел дозу своего препарата в шею котенка. Ровно через пятьдесят восемь секунд по часам доктора мышцы котенка дернулись, его легкие начали дышать, его сердце начало восстанавливать свои прерванные функции, и по истечении двух минут и восемнадцати секунд котенок сидел и вылизывал свою влажную и грязную шерстку. Эксперименты с замороженными, отравленными газом или ядом объектами были одинаково успешными, и доктор Фарнхэм был полностью убежден, что, за исключением травм, повреждения жизненно важных органов или чрезмерной потери крови, любое мертвое животное может быть возвращено к жизни с помощью его способа. Естественно, ему очень хотелось испытать чудесное соединение на людях, и он сразу же поспешил в офис коронера с просьбой, чтобы он мог испытать новую форму реанимации на следующем человеке, утонувшем или отравленном на острове. Затем он посетил больницу в надежде найти какого-нибудь несчастного, который скончался по какой-нибудь причине, не повредившей жизненно важные органы, но снова был разочарован. Тем не менее, власти пообещали уведомить его, если обнаружится такой случай, который был ему необходим. Он вернулся в свою лабораторию, чтобы провести более обширные тесты.

Среди прочего, он хотел определить, как долго существо может оставаться мертвым и все же быть оживленным, и с этой целью он начал массовый забой своего зверинца, намереваясь наклеить ярлыки на каждое тело и провести последовательную серию экспериментов, каждому животному было позволено оставаться мертвым определенное количество часов, пока его инъекции не смогли восстановить жизнь, что позволило ему определить точные пределы ее эффективности.

Случилось так, что в волнении и интересе к своему открытию он забыл поместить воскрешенного котенка в клетку. Во время его отсутствия в лаборатории его слуга, самый молодой из трех бессмертных людей, обнаружил животное на свободе и, думая, что оно сбежало из загона, поместил его с другими кошками. И позже, когда доктор выбрал полдюжины здоровых на вид кошек в качестве мучеников науки, он непреднамеренно включил животное, которое несколькими часами ранее он воскресил из мертвых.

Вместе со своими собратьями из семейства кошачьих воскрешенный котенок был помещен в герметичную камеру, в которую был введен смертельный газ, и где кошки были оставлены почти на час. Чувствуя уверенность, что смертоносные пары самым тщательным образом сделали свое дело, доктор, надев противогаз, открыл камеру, готовясь к извлечению тел умерших существ. Представьте его изумление, когда, когда крышка была снята, ощетинившийся, мяукающий кот выскочил изнутри и, пробежав через комнату, запрыгнул на стол, плюясь и рыча, и, очевидно, очень живой.

– Невероятно! Невероятно! – воскликнул ученый, осторожно заглянув в камеру и увидев других кошек, безжизненно распростертых внутри. – Самый замечательный пример естественного иммунитета к воздействию синильной кислоты. Я должен отметить этот факт.

После значительных хлопот по умиротворению разгневанного существа. Доктор Фарнхэм осмотрел его самым тщательным образом. При этом он заметил небольшую рану на шее котенка и издал удивленное восклицание. Это был тот самый кот, которого он реанимировал! Отметина на его шее была там, куда он вставил свою иглу для подкожных инъекций, и в его мозгу промелькнула дикая, невозможная мысль. Кот был бессмертен! Он не только будет бесконечно сопротивляться смерти от старости, но и не может быть убит!

Но в следующее мгновение здравый смысл ученого пришел ему на помощь.

– Конечно, – рассуждал он, – это невозможно, абсолютно нелепо.

Но, в конце концов, подумал он, разве это более нелепо, чем воскрешать мертвых существ к жизни? Возможно, существует какой-то неизвестный эффект его лечения, который делает существа, подвергшиеся ему, невосприимчивыми к определенным ядам. Но если так, то другие средства разрушили бы жизнь кошки, и, стремясь доказать эту теорию, он схватил котенка и начал топить его во второй раз. Оставив его погруженным в воду на целый час, доктор Фарнхэм достал из аквариума проволочную корзину с предположительно умершим котенком и в следующую секунду отскочил назад, как будто его ударили. В закрытом контейнере кошка царапалась, выла, боролась, как фурия, пытаясь вырваться, и, очевидно, была весьма живой и очень возмущенной тем, что ее погрузили в холодную воду.

ГЛАВА IV

Не веря своим глазам, доктор Фарнхэм опустился в кресло и вытер лоб, в то время как котенок, наконец освободившись, металась как сумасшедшая по комнате и, наконец, нашел убежище под батареей отопления.

Однако вскоре к доктору вернулось его обычное самообладание, и он более спокойно воспринял кажущееся чудо. В конце концов, подумал он, кошка была возвращена к жизни после утопления, так почему же было невозможно, чтобы, будучи однажды оживленной, она не могла впоследствии утонуть, даже если подвергалась смерти другими способами? Но опять же, существо также пережило газ. В этом было нечто, что должно быть изучено. Он попробует заморозить кошку, он усмехнулся про себя, вспомнив проверенную временем поговорку о том, что у кошки девять жизней, и если зверь все еще откажется сдаваться, он испытает все другие средства. Но у кота были другие идеи на этот счет, и, будучи сыт по горло экспериментами доктора, он ускользнул из рук ученого, выгнув спину и распушив хвост, выпрыгнул в приоткрытое окно и навсегда исчез в зарослях кустарника.

Доктор Фарнхэм вздохнул. Сейчас был потерян самый ценный и интересный эксперимент, но вскоре он утешился. Он вспомнил, что у него все еще были кролик и морская свинка, которые также были оживлены из явно мертвого состояния, и он мог провести свои тесты на них.

И доктор становился все более и более изумленным по мере продолжения его тестов. Два существа были заморожены до состояния деревянной доски, но как только они оттаяли, они были такими же здоровыми и живыми, как и раньше. Их травили газом, хлороформом, отравляли и убивали электрическим током, но все безрезультатно. Их нельзя было усыпить с помощью анестетиков, и их нельзя было убить. В конце концов эксперименты убедили ученого, что его лечение делает живые существа буквально бессмертными.

И когда, наконец, он поверил и убедил себя, что находится все еще в здравом уме, он бросился в кресло и покатился со смеху.

Что сказали бы на это газеты в Штатах? Люди не только могли бы жить вечно, что касается возраста, но и были бы невосприимчивы к наиболее распространенным причинам смерти в результате несчастного случая. Люди, отправляющиеся в морские путешествия, не будут бояться катастрофы, потому что они не могут утонуть. Электрикам не нужно бояться проводов под напряжением или третьих рельсов, поскольку они не могут быть убиты никаким током. Исследователи Арктики могут быть заморожены полностью, но оживут, когда оттают. И половина ужасов войны, смертоносные газы, на которые были потрачены такие огромные суммы и которым было посвящено столько лет исследований, теперь ничего не значили, поскольку армия, обработанная чудесным составом, будет невосприимчива к воздействию самых смертоносных газов.

Голова доктора буквально кружилась от идей, переполнявших его мозг, но все же он не был полностью удовлетворен. Он доказал свое удивительное открытие, испытав его на низших животных, но был ли он уверен, что оно сотворит те же чудеса с людьми? Он подумал о том, чтобы испытать это на трех своих товарищах, но заколебался. Предположим, он утопит, отравит ядом или газом одного из трех стариков, и тот не сможет ожить? Разве он не был бы виновен в убийстве в глазах закона, даже если испытуемый добровольно подвергся испытанию? И осмелился ли он на самом деле пойти на риск? Доктор Фарнхэм покачал головой, размышляя об этом. Нет, признался он себе, он не посмел бы так рисковать. Он знал, что много раз эксперименты, которые были совершенно успешными с низшими животными, были совершенно провальными, когда применялись к людям. И опять же, если он не мог проверить свое открытие на людях, как он мог быть уверен, что оно сделает или не сделает человечество бессмертным?

Возможно, решил он, препарируя одно из своих бессмертных созданий, он сможет обнаружить что-то, что прольет свет на этот вопрос. И затем озадаченный и с обеспокоенным взглядом наморщил лоб. Он был гуманным, добросердечным человеком категорическим противником вивисекции. И все же, как он сможет препарировать одно из своих созданий, не практикуя вивисекцию? Конечно, подумал он, он мог бы убить кролика ударом по затылку, безболезненно проткнуть мозг ланцетом или обезглавив его, но в этом случае он мог бы уничтожить именно то, что искал.

И все же это был один выход: даже в интересах науки или для успокоения ума он не стал бы добровольно мучить ни одно живое существо. Но он мог убить кролика, повредив его мозг, и убить морскую свинку столь же безболезненной смертью через сердце, и, таким образом, быть достаточно уверенным в том, что нервная и кровеносная системы не пострадали.

Поэтому, с некоторым сожалением, он поднял ничего не подозревающего кролика и с предельной осторожностью и точностью воткнул скальпель с тонким лезвием в основание мозга существа.

В следующее мгновение инструмент выпал у него из рук, он почувствовал вялость и слабость и сидел, уставившись с разинутой челюстью и неверящими глазами. Вместо того, чтобы мгновенно обмякнуть от удара, кролик совершенно беззаботно грыз морковку и казался таким же живым и здоровым, как и раньше!

Теперь доктор Фарнхэм был убежден, что он сошел с ума. Волнение, нервное напряжение, долгие часы экспериментов вызвали у него галлюцинации, поскольку он хорошо знал, что, каким бы замечательным ни оказалось его открытие, ни одно теплокровное позвоночное не сможет пережить укол скальпеля в мозг.

ГЛАВА V

Доктор встряхнулся, протер глаза, ущипнул себя. Он осмотрел свою лабораторию, посмотрел на пальмы и кустарники вокруг своего жилища, прочитал несколько страниц книги и подверг себя еще дюжине тестов. Во всех отношениях он был в своем нормальном здравом уме.

Что-то, рассуждал он, должно быть, пошло не так. По какой-то ошибке ему не удалось добраться до жизненно важного места, и, заставив себя успокоиться и огромным усилием воли утихомирив нервы, он снова взял свой ланцет и, удерживая голову кролика неподвижно, ввел острое, как бритва, лезвие на всю длинну в мозг животного.

А потом он чуть не закричал и, обмякший и ослабевший, рухнул на свой стул, в то время как кролик, тряся головой и шевеля ушами, как будто ему было немного неудобно, спрыгнул со стола и начал обнюхивать кусочки моркови, которые упали на пол!

Целых полчаса биолог оставался неподвижным, совершенно подавленным, его нервы были на взводе, в голове царил сумбур. Как такое могло быть возможно?

Наконец, медленно, почти со страхом, доктор Фарнхэм поднялся, и с решимостью, написанной на его лице, он схватил морскую свинку и, почти сверхчеловеческим усилием воли, уложил животное на стол и намеренно провел скальпелем по его сердцу. Но, если не считать небольшого количества крови, вытекшей из раны, животное казалось абсолютно невредимым. Действительно, казалось, что оно не испытывало никакой боли и не пыталось убежать, когда его выпустили.

Впервые в его жизни. Доктор Фарнхэм упал в обморок.

Когда, почти час спустя, его помощник, напуганный до полусмерти, сумел привести ученого в чувство, наступила темнота, и он дрожал и был совершенно расстроен. Доктор Фарнхэм, пошатываясь, вышел из своей лаборатории, едва осмеливаясь оглянуться и задавался вопросом, было ли все это каким-то кошмаром или галлюцинацией в результате его обморока.

Прошло много времени, прежде чем к нему вернулось его обычное спокойствие, и, заставив себя посмотреть на двух животных, которые, согласно всем общепринятым теориям и научным фактам, должны были окоченеть при смерти, наслаждались отличным самочувствием. Подкрепив себя сытной едой и ромом пятидесятилетней выдержки, доктор поставил себя лицом к лицу с неопровержимыми фактами и, следовательно, определил причины.

С того времени, как он поступил на последний курс колледжа, он посвятил себя изучению биологии. Ни один другой биолог из ныне живущих не завоевал такой завидной репутации магистра науки. Ни один другой биолог не сделал более важных или всемирно известных открытий. Ни один другой ученый не мог похвастаться такой объемистой и полной библиотекой или более ценной и совершенной коллекцией инструментов, аппаратов и принадлежностей для обучения в выбранной им области, поскольку доктору Фарнхэму повезло в том, что он был очень богат, и он посвящал все свои доходы науке. Несмотря на то, что он был глубоко революционен и нетрадиционен в своих теориях, экспериментах и убеждениях, он все же был готов признать, что ни один человек не может знать все, и что самые педантичные и осторожные люди иногда совершают ошибки. Следовательно, даже если он не был полностью согласен с ними, он консультировался со всеми доступными работами других биологов, и очень часто он находил много ценного в их монографиях и отчетах. Кроме того, не раз он хватался за какое-нибудь утверждение или явно второстепенные данные, которые бегло упоминались, и основательно строил на этом свою работу, отдавая должное своему источнику.

Итак, теперь, столкнувшись с невероятным фактом. Доктор Фарнхэм перешел к основным фактам. Описать подробно все его выводы, проанализировать его рассуждения или упомянуть авторитетные подтверждения на дюжине языков, которые привели к его окончательным выводам, было бы невозможно. Но, как записано в его заметках, которые он делал во время работы, они были следующими:

"Никто не может точно определить жизнь и смерть. То, что смертельно для одной формы животной жизни, может быть безвредным для других форм. Червя или амебу, а также многих беспозвоночных можно разделить, разрезать на несколько частей, и каждый фрагмент продолжит жить и не будет испытывать никаких неудобств. Более того, при определенных условиях два или более из этих фрагментов могут соединиться и прижиться вместе в их первоначальной форме. Некоторые позвоночные, такие как ящерицы и черепахи, могут пережить травмы, которые уничтожили бы жизнь у других существ, но которые в их случаях не вызывают никаких побочных эффектов. Известны многочисленные случаи, когда у черепах удаляли такие органы, как сердце или даже мозг, и все же существа выживали и могли передвигаться и питаться в течение значительного периода времени. Мы говорим о жизненно важных органах, но можем ли мы сказать, какие органы являются жизненно важными? Случайное повреждение мозга, сердца или легких может привести к смерти, и все же хирурги могут нанести еще более серьезные травмы, и пациент выживет. Человеческий нос, ухо или даже палец, если их отрезать, можно прирастить к культю, но отрубленная конечность не может быть восстановлена. Но почему бы и нет? Почему должно быть возможно пересадить лишь определенные органы или части анатомии, а не иные? Один человек может быть ранен выстрелом в мозг или сердце и может быть мгновенно убит, в то время как другой может получить несколько пуль, выпущенных ему в мозг, или может быть застреленным или заколотым в сердце и может жить в полном здравии в течение многих лет после этого. Даже так называемые жизненно важные органы могут быть удалены хирургическим путем без видимого ущерба для здоровья пациента, в то время как повреждение второстепенного органа может привести к смерти в другом случае. Нередко люди умирают от кровотечения в результате укола булавкой или поверхностного повреждения кожи, в то время как люди в равной степени часто переживают потерю конечности в результате несчастного случая или разрыва артерии.

Жизнь обычно определяется как состояние, при котором функционируют различные органы, когда бьется сердце и работает дыхательная система. И наоборот, человек или другое животное обычно считается мертвым, когда органы перестают функционировать, а сердце и легкие прекращают свою деятельность. Но в бесчисленных случаях приостановки жизнедеятельности все органы перестают функционировать, и нет слышимых или видимых следов работы сердца или легких. В случаях погружения или утопления существуют те же условия, кровь перестает течь по артериям и венам, и жертва, если ее предоставить самой себе, никогда не придет в себя. Но с помощью искусственного дыхания и других средств его можно реанимировать. Утонувший человек жив или мертв?

Подводя итог: невозможно определить жизнь или смерть в точных или научных терминах. Невозможно с уверенностью сказать, когда наступает смерть, пока не начнется разложение. Невозможно сказать, что вызывает жизнь или вызывает смерть. Никто еще не определил назначение или функции многих желез, и никто не может объяснить точное действие стимуляторов, наркотиков, седативных или анестетиков.

Разве не возможно или даже не вероятно, что при определенных условиях жизнь может продолжаться непрерывно, несмотря на причины, которые обычно приводят к смерти? Неразумно ли предполагать, что могут быть вызваны определенные химические реакции, которые будут так воздействовать на жизненно важные органы и ткани, что они будут сопротивляться всем попыткам нарушить их функции?

Я утверждаю, что такие вещи возможны. Что, с научной точки зрения, нет больше причин для того, чтобы животное выжило после удаления почки, желудка, селезенки или желез внутренней секреции или повреждений этих органов, чем для того, чтобы пережить аналогичные повреждения или удаление сердца, мозга или легких".

Тут доктор уронил ручку, отодвинул в сторону блокнот и книги и погрузился в размышления. В конце концов, он не узнал ничего такого, чего бы уже не знал. Он вернулся к своей отправной точке. На самом деле, он уже ответил на свои собственные вопросы и доказал свое утверждение. Но его исследования и изыскания навели на новые мысли. Никогда прежде он не был так близок к тайне жизни и смерти. Никогда раньше ему не приходило в голову, что жизнь может быть чем-то совершенно отличным от простого физического организма – машины, как он ее называл. И если его теории если бы его выводы были правильными, если бы его выводы были обоснованными, разве он не мог бы тогда вернуть жизнь существу, убитому насильно или чьи органы были бы повреждены или больны? И к чему может привести его открытие? Если бы с существом можно было обращаться так, чтобы оно могло сопротивляться смерти от утопления, отравления газом, замораживания и поражения электрическим током, а также перфорации сердца или мозга, можно ли было бы лишить это существо жизни любым способом? Даже если животное разрезать на куски, если его голову отделить от тела, умрет ли оно? Или оно, подобно дождевому червю или амебе, продолжало бы жить, и, живя, части воссоединились бы и функционировали как раньше?

Внезапно ученый вскочил со стула, как будто под ним отпустили пружину. Наконец-то он получил это! Это было решение проблемы! Никто не смог объяснить, почему некоторые формы жизни могут быть разделены без повреждений, в то время как другие формы получают сравнительно легкие повреждения.

Но какова бы ни была причина, какова бы ни была разница между низшими и высшими животными в отношении жизни и смерти, он преодолел пропасть. Благодаря его открытию теплокровные беспозвоночные стали такими же неуничтожимыми, как тихоходка.

Да, это должно быть так, должно быть, благодаря его воздействию млекопитающее могло пережить те же увечья, что и дождевой червь. Доктор Фарнхэм бросился в свою лабораторию, схватил кролика и, не испытывая ни малейших угрызений совести или колебаний, отделил голову от тела.

И хотя он был готов к этому, хотя он был уверен в результате, все же он побледнел и отшатнулся назад, схватился за стул для поддержки, когда безголовое существо продолжало прыгать, беспорядочно и бесцельно, но полностью живое, в то время как бестелесная голова шевелила носом, махала ушами и моргала глазами, как будто задаваясь вопросом, что стало с его телом. Поспешно подобрав живое тело и живую голову, он соединил их вместе, надежно сшил и наложил шину и, воодушевленный успехом своего эксперимента, поместил, довольного и абсолютно не страдающего кролика в его клетке. Но был еще один эксперимент, который доктор Фарнхэм не проводил. Сможет ли он воскресить существо, убитое насильно? Он скоро узнает и, найдя здорового зайца, он милосердно и безболезненно убил его, пронзив его мозг, и немедленно приготовился ввести дозу своего почти волшебного препарата в вены мертвого животного. Но проверка так и не была проведена…

ГЛАВА VI

Как всем известно, остров Абилоне имеет вулканическое происхождение и подвержен частым землетрясениям. Из-за этого, хотя в течение последних нескольких дней ощущались подземные толчки, никто не обращал на них особого внимания, и даже доктор Фарнхэм, который подсознательно отметил, что один или два толчка были необычно сильными, был немного обеспокоен, лишь потому, что они мешали его работе и настройке его точных приборов.

Теперь, когда он склонился над мертвым телом зайца со шприцем для подкожных инъекций в руке, ужасное землетрясение потрясло землю. Пол лаборатории поднимался и опускался, стены треснули, стекло посыпалось из окна в крыше, мензурки, стеклянные стаканы, реторты, пробирки, банки и фарфоровая посуда полетела на пол со звоном разлетевшихся осколков, столы и стулья были опрокинуты, а доктора с силой отбросило к стене. Было не время для колебаний, не время для научных экспериментов, и доктор Фарнхэм, будучи обычным человеком и вполне осознав опасность для своей жизни, выбежал из разрушенной лаборатории на открытый воздух, все еще сжимая шприц в одной руке и флакон с препаратом в другой. Совершенно забыв, что они предположительно бессмертны, трое его пожилых товарищей с криками ужаса выбежали из разрушающегося жилища и, едва удерживаясь на ногах, испытывая тошноту и головокружение от сотрясающих подземных толчков, которые следовали один за другим в быстрой последовательности, четверо безмолвно и очарованно смотрели, как здания превращаются в бесформенные руины прямо перед их глазами.

Но худшее было еще впереди. Вслед за землетрясениями раздался оглушительный, ужасный рев – звук потрясающего взрыва, который, казалось, разорвал вселенную. Небо почернело, яркий дневной свет сменился сумерками, пальмы согнулись от воющего ветра, и, не в силах стоять, четверо мужчин упали ничком.

– Извержение! – закричал доктор, стараясь перекричать вой ветра, взрывные сотрясения, похожие на разрывы снарядов, и треск пальмовых листьев.

– Вулкан извергается, – повторил он. – Кратер Сахарной головы ожил. Мы, вероятно, вне опасности, но тысячи людей, возможно, были уничтожены. Боже, сжалься над жителями деревни на горных склонах!

Пока он говорил, начали падать пыль и пепел, и вскоре земля, растительность, руины зданий и мужская одежда были покрыты серым налетом вулканического пепла. Но вскоре пыль перестала падать, ветер стих, взрывы стали слабее и происходили с большими интервалами, и четверо потрясенных и напуганных людей поднялись на ноги и оглядели пейзаж, который они никогда бы не узнали.

Дома, хозяйственные постройки, лаборатория и библиотека были полностью разрушены, потому что вспыхнул пожар и довершил разрушенное землетрясением, а бесценные книги доктора Фарнхэма, его бесценные инструменты, его многолетний труд исчезли навсегда. Где-то под грудой пылающих руин лежали формулы и ингредиенты его эликсира бессмертия, где-то в дымящейся куче покоились тела существ, доказавших его эффективность, и, к сожалению, не в силах выразить словами безмерность своей потери, доктор Фарнхэм стоял, глядя на то, что не так давно было его лабораторией. Внезапно из-под груды мусора появилось коричнево-белое существо и, растерянно оглядевшись, скрылось в сорняках и кустах. Ученый уставился, протер глаза и ахнул. То, что какое-либо живое существо могло пережить ту катастрофу, казалось невозможным. А потом он разразился истерическим смехом. Конечно! Он забыл! Это была бессмертная морская свинка! И едва до него дошло объяснение произошедшего, как из другой груды почерневшей, разрушенной каменной кладки и досок появилось второе животное. Как человек, лишенный рассудка, доктор недоверчиво уставился на привидение – большого белого кролика, шея которого была обмотана бинтами и клейкой лентой. В этом не могло быть никаких сомнений. Это был кролик, чья голова была отделена от тела, а затем прикреплена обратно! Весь научный пыл биолога вернулся при виде этой невероятной демонстрации чудесной природы его открытия, и, прыгнув вперед, он попытался поймать маленького грызуна. Но он опоздал. Одним прыжком кролик добрался до кустика гибискуса и исчез бесследно, как будто его поглотила земля.

Мгновение доктор Фарнхэм стоял в нерешительности, а затем издал крик, который напугал трех его спутников, едва не лишив их бессмертных чувств. В его мозгу вспыхнуло вдохновение. В результате землетрясения и извержения вулкана должны быть убиты или тяжело ранены десятки, сотни, возможно, тысячи мужчин и женщин. У него все еще было достаточно его антисмертного препарата, чтобы вылечить сотни людей. Он поспешил бы в пострадавшие районы вблизи вулкана и использовал бы последнюю каплю своего бесценного соединения, чтобы вернуть жизнь мертвым и умирающим. Наконец-то он мог испытать свое открытие на людях до предела своих желаний, и он выполнил бы работу одновременно гуманную и неисчислимой научной ценности. Если бы ничего не было достигнуто, ничего не было бы потеряно, тогда как, если бы лечение оказалось эффективным для людей, он спас бы бесчисленное количество жизней и сделал бы тех, кого он лечил, бессмертными и навсегда защищенными от последующих извержений и землетрясений. Отчасти благодаря случайности, а отчасти из-за небрежности, потрепанный, но вполне исправный автомобиль доктора не пострадал, так как был оставлен на подъездной дорожке на некотором расстоянии от зданий. Прыгнув в нее и сопровождаемый ничего непонимающей троицей, доктор Фарнхэм нажал на газ и помчался к горным склонам, над которыми висело густое облако черного дыма, освещаемое яркими вспышками молний, периодическими вспышками пылающего газа и вспышками раскаленных лавовых бомб.

– Не такое серьезное извержение, как я думал, – прокомментировал ученый, когда машина, подпрыгивая на разрушенных землетрясением дорогах, пересекая треснувшие водопропускные трубы и мосты, подъезжала все ближе и ближе к холмам. – Очевидно, в основном местного масштаба, – продолжил он, – никаких признаков грязевых потоков на этой стороне склона, вероятно, выброшенных на противоположной стороне в сторону моря.

И следует признать, что, когда доктор Фарнхэм приблизился ко все еще активному и грозному вулкану, он был несколько разочарован, обнаружив, что катастрофа была не такой масштабной. Не то чтобы он сожалел, что извержение причинило такой сравнительно небольшой ущерб и не привело к большим человеческим жертвам, но потому, что он начал опасаться, что у него не будет возможности проверить свое открытие на людях.

Но ему не стоило беспокоиться. Хотя, как он и предполагал, кратер извергся на северной стороне, и огромные массы раскаленной лавы и лавовых бомб потекли вниз по почти необитаемым морским склонам в океан, все же несколько небольших деревень и множество изолированных домов были полностью стерты с лица земли. Десятки людей погибли, как белые, так и черные были сожжены дотла или погребены под многими футами пепла и грязи, тысячи акров возделанных полей и садов были превращены в бесплодные, пустынные дымящиеся моря грязи, и был нанесен неисчислимый ущерб.

Вблизи кратера, который с незапамятных времен считался полностью потухшим, разрушения были полными. За пределами этой зоны обжигающего пара, раскаленной золы и пылающих газов произошло много смертельных случаев из-за действия тяжелых смертоносных газов, которые, спускаясь с верхних слоев воздуха, оставили после себя сотни задохнувшихся людей.

Но, как это почти всегда бывает при извержениях вулканов и других явлениях, смертоносные испарения нанесли свой урон самым непредсказуемым и необъяснимым образом. Люди десятками падали на в одном месте, в то время как в радиусе нескольких ярдов никто не пострадал. Одна сторона деревенской улицы была охвачена ядовитым газом, в то время как противоположная сторона узкой улицы не пострадала, и, когда позже были сделаны вразумительные сообщения, было обнаружено, что в нескольких случаях человек был отравлен и убит во время разговора с другом, который совершенно не пострадал. Из всех поселений, которые таким образом стали мишенью для смертоносных газов, Сан-Марко пострадал больше всего, и когда доктор Фарнхэм и его спутники въехали в пострадавшую деревню, ученый понял, что ему представился шанс всей его жизни. Повсюду скрюченные, неподвижные тела мужчин и женщин лежали там, где они упали, пораженные газом из вулкана. Они валялись на тротуарах и улицах, они лежали, растянувшись, на ступеньках и в дверных проемах, рыночная площадь и центральная площадь были заполнены ими, и чуть более дюжины жителей города остались живы и невредимы. И поскольку они бежали из пораженной газом деревни, доктор Фарнхэм и трое его людей были единственными живыми существами в Сан-Марко. Естественно, ученый был безмерно доволен. Не было никого, кто мог бы помешать ему или выдвинуть глупые и совершенно неоправданные возражения против его работы. Материала для работы было в избытке, а условия были самые желанные, потому что с первого взгляда доктор Фарнхэм понял, что люди были убиты газом или электрошоком, и что смерть не была вызвана повреждениями жизненно важных органов, иначе в этом случае у него было бы меньше уверенности в своем лечении. И мы не можем винить его за его восторг, когда он обнаружил деревню, усеянную трупами. Почему он должен был испытывать печаль, жалость или сожаление, когда, по его собственному мнению, он был уверен, что сможет вернуть пострадавших людей к жизни, да, больше, чем к жизни, к состоянию бессмертия? Для него они не были мертвыми, а просто находились во временном состоянии анабиоза, из которого они пробудятся, чтобы никогда не умереть.

Он выпрыгивает из своей машины, и ему помогают трое его старых, но живых и энергичных товарищей. Доктор Фарнхэм продолжал методично вводить минимальную дозу своего драгоценного эликсира жизни в каждое тело по очереди. Однако в самом начале он понял, что ни при каких обстоятельствах не сможет вернуть к жизни всех мертвых в деревне. У него не было и половины его состава для этого, и он был в затруднительном положении. Во-первых, он страстно желал сохранить достаточно своего материала, чтобы испытать его на телах тех, кто, как он был уверен, должен был встретить насильственную смерть ближе к вулкану. Во-вторых, как он мог решать, кого спасти и благословить бессмертием, а кого оставить?

Это был трудный, очень трудный вопрос для решения, потому что никогда прежде ни один человек не обладал властью над жизнью и смертью стольких своих собратьев. Но он не мог посвятить много времени принятию решения. Он не знал, как долго человек может оставаться мертвым и быть воскрешенным, и много драгоценного времени уже прошло с тех пор, как жители деревни были поражены газом. Нужно было немедленно принять какое-то решение, и он его принял. Он решил, что жизнь важнее для молодых и энергичных людей, чем для пожилых, и более желанна для умных и образованных индивидуумов, чем для невежественных и неграмотных. Он знал, что, вообще говоря, его лечение приведет к тому, что люди, которых лечили, останутся на неопределенный срок в том физическом состоянии, в котором они находились во время лечения, что даже с небольшим восстановлением энергии и сил, которые последуют, старик или женщина останутся физически старыми, и, по его мнению, это было очень вероятно, что младенец или ребенок навсегда останутся неразвитыми умственно и физически. Следовательно, для блага мира он будет лечить тела тех, кто умер в расцвете сил, но ради науки с некоторыми детьми тоже будет проведено лечение, позволяя старикам, больным, искалеченным и дряхлым оставаться мертвыми. В этом он чувствовал, что не действовал бесчеловечно или бессердечно. В любом случае он мог спасти только определенное количество людей, и те, мимо кого он проходил, были бы не в худшем положении, чем сейчас, поскольку он убедился, проведя быстрый осмотр, что в соответствии со всеми медицинскими и известными стандартами жертвы были мертвы, как дверные гвозди.

ГЛАВА VII

Итак, придя к этому решению, он поспешил, вводя свой состав в вены тех, кого он считал достойными выжить, и в то же время наполненный видениями будущего, расы бессмертных людей, развивающихся из ядра, которое он создал. Стремясь узнать результаты своего лечения и узнать, сколько времени потребовалось мертвому человеку, чтобы вернуться к жизни. Доктор Фарнхэм приказал своим трем спутникам остаться и наблюдать за телами тех, кого лечили, и докладывать ему, как только у кого-нибудь из мертвых появятся признаки оживления. Он начинал свою работу на площади, и именно здесь он разместил одного из трех, на рынке он оставил другого, а третий должен был находиться в нескольких кварталах дальше. К тому времени, когда доктор Фарнхэм добрался до рынка, он обработал несколько сотен тел, и все же от парня, наблюдавшего за результатами на площади, не поступило ни слова. Сомнения начали одолевать ученого, когда он продолжил свой путь. Возможно, в конце концов, человеческие тела могли не отреагировать на его лечение. Возможно, воздействие этого конкретного и неизвестного газа сделало его лечение бесполезным. Это может быть так…

Ужасающие звуки сзади внезапно прервали его мысли. Со стороны площади доносились крики, вопли, целый хор звуков. Это сработало! Там, где мгновение назад была тишина смерти, теперь можно было услышать безошибочные звуки жизни. Мертвые были воскрешены. Невозможное было совершено, и он забыл обо всем остальном в своем устремлении стать свидетелем воскресения. Доктор Фарнхэм бросил шприц и флакон рядом с телом, которое он собирался обработать, и поспешил к площади.

Звуки усиливались и приближались. "Так и есть, – подумал он, – мертвецы на рынке оживают". Но почему, спрашивал он себя, двое его людей не явились с докладом?

Ответ пришел совершенно неожиданно. Мчась так быстро, как только могли нести их старые ноги, двое мужчин выскочили из-за угла с ужасом на лицах, тяжело дыша и задыхаясь, в то время как за ними по пятам следовала толпа мужчин и женщин, вопящих и выкрикивающих непонятные слова, угрожающе размахивающих руками и явно враждебных.

Задыхаясь, двое мужчин поспешно попытались объяснить.

– Они сошли с ума, – воскликнул тот, кто стоял на площади, – они сошли с ума от убийств! Бог знает почему, но они набросились на меня, как тигры. Меня калечило что-то ужасное. Как я пережил это, я не знаю. Били меня камнями по голове и избивали.

– Меня тоже, – подхватил человек, который был на рыночной площади. – Один парень воткнул в меня мачете. Посмотри сюда!

Говоря это, он обнажил свою грудь и показал трехдюймовый разрез над сердцем. Доктор, несмотря на приближающуюся и явно опасную толпу, ахнул. Рана должна была убить парня, и все же он, казалось, ни в коей мере не испытывал неудобств. И тут его осенило. Конечно, он не был убит. Как его можно было убить, когда он был бессмертен!

Двое мужчин были вне опасности. Что бы ни делала толпа, они выживут, и у доктора Фарнхэма возникло мимолетное, мгновенное видение того, как двух парней разрубают или разрывают на куски, и каждый отдельный фрагмент их анатомии продолжает жить или, возможно, даже они воссоединяются, чтобы вновь стать полноценным человеком. И он горько сожалел, что никогда не испытывал лечение на себе. Почему он этого не сделал? Хоть убей, он не знал. Но времени на самоанализ или сожаления не было. Толпа была уже близко, нужно было что-то делать.

– Вы не пострадаете, – крикнул он своим товарищам. – Вы бессмертны. Ничто не может убить вас. Не убегайте, не бойтесь. Встаньте лицом к лицу с толпой.

Но уверенность мужчин в обращении и словах ученого была недостаточно велика, чтобы заставить их повиноваться, и, украдкой оглядываясь в поисках убежища, они приготовились бежать. На краткий миг доктор подумал о том, чтобы встретиться лицом к лицу с толпой, поговорить с ними, объяснить, почему он здесь, успокоить их, поскольку он рассудил, что, по всей вероятности, их действия были вызваны страхом и нервным напряжением, что, ожив, они были наполнены безумным ужасом из-за извержения, которое было их последним сознательным ощущением, о том, что, видя, что многие из их собратьев все еще лежат мертвыми, они впали в панику, и что их нападение на двух стражей было просто неразумным, необоснованным актом обезумевших от страха людей.

Но почти сформировавшаяся идея ученого встретиться лицом к лицу с толпой была отброшена почти сразу же, как и ожидалось. Никто не мог урезонить толпу. Со временем толпа успокоится, как только они поймут, что извержение закончилось, они забудут о своих ужасах и займутся похоронами оставшихся мертвецов. В настоящее время благоразумие было лучшей частью доблести, и он схватил трех своих товарищей, потому что третий парень уже появился на сцене. Доктор Фарнхэм нырнул за ближайшее здание, и все четверо как сумасшедшие помчались к машине. Но даже когда они бежали, крики, проклятия и вопли доносились с другой стороны, мужчины и женщины появлялись на улицах и в домах, и десятки оживленных людей бросились вперед и безумно, яростно набросились на толпу с площади. Мгновенно воцарилось столпотворение, и четверо беглецов замерли, потрясенные ужасом этой сцены. Сражаясь, царапаясь, кусаясь, нанося удары, люди падали друг на друга, и наблюдающая четверка содрогнулась, увидев мужчин и женщин без рук или кистей, лица, бесформенные массы мяса, тела, изрезанные, пронзенные и разорванные, все еще прыгающие или ползущие, все еще борющиеся и совершенно не обращающие внимания на свои ужасные раны. Из-за того, что они бессмертны, ничто не могло их уничтожить.

Не обращая внимания на мертвые тела, которые не были воскрешены, борющаяся толпа раскачивалась туда-сюда, в то время как периодически, и доктор Фарнхэм и его люди чувствовали слабость и тошноту при виде этого, какой-нибудь тяжело дышащий мужчина или женщина покидали толпу и прыгали, как звери, на один из растоптанных трупов, что бы рвать и пожирать плоть.

Это было слишком! Обезумев четверо помчались к машине, запрыгнули в нее и, не обращая внимания на опасность дороги, поехали в сторону далекого города.

Пока они мчались вперед, доктор Фарнхэм постепенно успокоился и заставил свой разум функционировать в привычном режиме. Он не мог полностью объяснить жестокость воскресших жителей деревни, но он мог сформулировать разумные теории, объясняющие это. "Возвращение к поведению предков под воздействием сильного умственного напряжения, – мысленно классифицировал он это. – Внезапно оказавшись живыми и невредимыми после впечатления, что их уничтожают, они освободились от запретов и дали полную волю дремлющим диким инстинктам. Так сказать, ментальный взрыв. Вероятно, все придет в норму в других условиях".

Но разве это не возможно, и ученый вздрогнул от этой мысли, разве не возможно, что, хотя его лечение восстановило жизнь, оно не восстановило разум? До сих пор он экспериментировал только с низшими животными, и кто мог сказать, обладает ли кролик или морская свинка нормальной или ненормальной психикой после того, как их извлекли из лап смерти? Затем в голове доктора Фарнхэма возникли мысли о действиях котенка, которого он впервые оживил своим открытием, и он вспомнил, как зверь плевался, царапался и выл, наконец, вырвался и бросается в кусты, как дикое животное. Возможно, только физический организм мог быть возвращен к жизни, а ментальные процессы оставались мертвыми. Возможно, в конце концов, существовала такая вещь, как душа или дух, и она покинула тело при смерти и не могла быть восстановлена. Доктор Фарнхэм поежился, несмотря на изнуряющую жару солнца. Если бы это было так, если душа, или дух, или разум, или что бы это ни было, что поддерживало равновесие человека или животного, если это необъяснимое неизвестное отсутствует, когда мертвые оживали, тогда да поможет миру Бог.

ГЛАВА VIII

Никто не мог представить себе все последствия. Воскресшие мертвецы и их потомство останутся навсегда. Они даже не могли уничтожить друг друга и вся земля превратиться в такой ад, о котором Данте даже не мечтал.

– Но возможно ли такое ужасное бедствие, – думал доктор, пока измученный и дрожащий, почти бессознательно вел машину в сторону города. – Неужели Господь Бог допустил бы такую невыразимо ужасную вещь?

И теперь, впервые за многие годы, доктор Фарнхем заметил, что думает о Боге, мысленно молясь Создателю, что бы его выводы были ошибочны, умоляя Всевышнего предотвратить подобную катастрофу, ставшую результатом его благих намерений помочь человечеству.

Затем, уже более спокойно и чувствуя огромное облегчение, он попытался подбодрить себя мыслью, что, в конце концов, для его страхов, возможно, нет никаких оснований. Возможно, действия диких существ в деревне были просто временными, и, возможно, даже если сейчас не хватало разума или души, со временем они вернутся и снова поместятся в воскресшее тело. Никто не мог сказать, никто не мог сделать больше, чем рассуждать и теоретизировать, но каким бы ни был конечный результат, доктор Фарнхэм решил, что он сообщит о случившемся властям, что независимо от того, какие последствия могут быть для него, он расскажет чистую правду и сделает все возможное в его силах, посвятит все свое состояние и время попыткам исправить то, что он натворил, если, как он опасался, дела обстоят так плохо, как могли бы быть.

Так пришла Эпидемия живых мертвецов, как ее впоследствии стали называть. Сначала власти Абилоне считали, что доктор Фарнхэм и трое его спутников временно сошли с ума из-за последствий землетрясения и извержения вулкана, и они пытались успокоить четверых и утешить их. Но когда несколько часов спустя выжившие из группы помощи сообщили, что деревня и окрестности были заполнены дикими кровожадными дикарями и что трое членов группы подверглись нападению, были убиты и разорваны на куски, власти приняли меры, хотя они все еще не верили в рассказ доктора Фарнхэма и насмехался над мыслью, что он воскрешал мертвых или что дикари были бессмертны, и считали это галлюцинациями перегруженного ума.

Без сомнения, сказали они, выжившие в катастрофе были сведены с ума извержением вулкана и вернулись к дикости, но надо было просто собрать их, поместить в сумасшедший дом и постепенно вылечить.

Но силы полиции, посланные в окрестности деревни, обнаружили, что ни доктор Фарнхэм, ни группа помощи ни в малейшей степени не преувеличивали ситуацию. На самом деле спастись удалось только двум полицейским, и с полными ужаса глазами они рассказали историю кошмара, превосходящую всякое воображение. Они видели, как на их глазах уничтожали их собратьев. Они с близкого расстояния всаживали пули в тела диких жителей деревни, но безрезультатно. Они сражались врукопашную и видели, как их короткие мечи безрезультатно вонзались в плоть противника, и они содрогались, рассказывая о том, как безрукие и даже безголовые люди сражались, словно демоны.

Наконец чиновники убедились, что произошло нечто совершенно новое и необъяснимое. Как бы не вероятно это ни казалось, история доктора оказалась правдой, и что-то надо было делать без промедления, чтобы избавить остров от его проклятия – этой Эпидемии Живых мертвецов. До глубокой ночи и в течение всего следующего дня все официальные лица острова совещались с ученым, поскольку, будучи разумными людьми, власти понимали, что никто не предложит лучшего решения проблемы, как человек, который ее вызвал. И к тому же очень умный. Первое предложение, которое было сделано и принято к исполнению, состояло в том, чтобы установить строгую цензуру на всю информацию, что покидает остров. Сообщать внешнему миру о том, что произошло, было бы крайне неразумно. Пресса узнает об этом, репортеры и другие люди поспешат на остров, чтобы заполучить факты. Абилоне станет объектом недоверчивых насмешек или проклятым местом, в зависимости от того, поверит ли пресса и общественность в сообщения. Но как установить цензуру, как запретить посторонним посещать остров или помешать островитянам покинуть остров, был большой вопрос. Это было решено доктором Фрисби, медицинским инспектором порта. Будет объявлено, что в отдаленной деревне вспыхнула опасная инфекционная болезнь, что в некотором смысле было почти правдой, и что до дальнейшего уведомления ни одному судну не будет разрешено входить в порты или выходить из них. Конечно, это повлекло бы за собой некоторые трудности, но имеющихся запасов продовольствия было достаточно, чтобы поддерживать население по крайней мере в течение нескольких месяцев, и задолго до истечения этого срока надеялись, что Живые мертвецы будут уничтожены. Но время шло, и жители Абилоне начали опасаться, что никакая человеческая сила не сможет победить бездушных автоматов в человеческом обличье, которые были проклятием земли и не могут быть уничтожены. К счастью, будучи абсолютно лишенными разума и способности рассуждать, твари не блуждали далеко и не проявляли склонности покидать свой первоначальный район, чтобы нападать на людей, которые их не беспокоили. И чтобы предотвратить любую возможность их распространения, огромные барьеры из колючей проволоки были возведены вокруг местности, где властвовали Живые Мертвецы. Как указал доктор Фарнхэм, колючая проволока не удержала бы тварей болью или ранами, вызванных ее зазубренными концами, и, следовательно, забор был возведен высоким и прочным и образовал барьер, который едва ли смогли бы преодолеть даже слоны. Это, однако, потребовало времени, и задолго до того, как оно было завершено, были предприняты бесчисленные попытки окружить и захватить или уничтожить бездушных существ, поскольку определенные привычки настолько укоренились в человеческом разуме, что чиновники не могли поверить, что Живых мертвецов нельзя убить, несмотря на аргументы доктора Фарнхэма, который вновь и вновь заявлял, что попытка уничтожить существа, которых он воскресил, была пустой тратой денег и жизней. И, конечно, все попытки были тщетны. Пули на них не действовали, и когда после долгих споров и бесчисленных протестов было решено, что, поскольку эти существа были не лучше диких зверей и, следовательно, представляли угрозу для мира, любые средства были оправданы, были сделаны приготовления, чтобы сжечь их. Были разожжены бесчисленные пожары, и свежим порывом ветра пламя охватило всю площадь, занятую Живыми Мертвецами, и уничтожило последние остатки их бывшей деревни которая превратились в пепел. Но, когда пожар закончился, отряд полиции был отправлен в район, чтобы пересчитать тела. Они были атакованы, практически уничтожены и отброшены ордой обожженных, изуродованных, ужасных существ, которых не смогли уничтожить порох и пули, ядовитые газы и все другие средства уничтожения. Затем было предложено утопить их, и хотя доктор Фарнхэм открыто высмеивал эту идею и связанные с этим расходы, никого нельзя было заставить поверить, что эти существа действительно невосприимчивы к смерти в какой бы то ни было форме. Вскоре, за огромные деньги была построена плотина через реку, протекающую в том районе, и в течение нескольких дней вся территория была затоплена. Но в конце концов Живые Мертвецы остались такими же живыми, такими же дикими, такими же неразумными и такими же страшными, как и всегда. Как ни странно, ни одно из этих существ так и не было захвачено в плен. В двух случаях они были захвачены, но каждый раз существа буквально вырывались на свободу, оставляя отрубленную руку или кисть во владении своих похитителей. И эти фрагменты плоти, ко всеобщему ужасу и изумлению, продолжали жить.

Было неописуемо ужасно видеть, как отрубленная рука извивается и корчится, видеть, как напрягаются мышцы, а пальцы сжимаются и разжимаются. Даже будучи помещенными в банки со спиртом или формальдегидом, конечности продолжали сохранять жизнь и подвижность, и, наконец, в полном отчаянии чиновники похоронили их в бетонных глыбах, где, по их мнению, бессмертные фрагменты конечностей могли продолжать выживать и корчиться, пока не бетон не растрескается.

ГЛАВА IX

Однако были проведены напряженные исследования и наблюдения за Живыми мертвецами, и в конце концов было признано, что доктор Фарнхэм был прав и ни в малейшей степени не переоценивал сверхъестественные свойства существ. И также было признано, что его теории относительно их состояния и действий были в основном правильными. Их нельзя было убить никакими известными способами, это было окончательно доказано. Они могли существовать без видимых побочных эффектов, даже будучи ужасно изуродованными и даже безголовыми. Их можно было буквально разрезать на куски, и каждый фрагмент продолжал бы жить, и если бы две из этих частей соприкоснулись, они воссоединились бы и превратились в чудовищных, кошмарных, ужасных существ. Наблюдая за областью внутри барьера через мощные окуляры, наблюдатели видели многие из этих вещей. Однажды голова, соединенная с двумя руками и ногой, понеслась по открытому пространству, как чудовищный паук. В другом случае появилось тело без ног и с двумя дополнительными головами, растущими из плеч, от которых были отрублены изначальные руки. И у многих относительно целых существ были руки, пальцы, ступни или другие части тела, растущие из ран на различных частях их тел. Ибо Живые Мертвецы, не имея способностей к рассуждению, все же инстинктивно стремились заменить любые части своих тел, которые они потеряли, и брали первый попавшийся человеческий фрагмент, который они находили, и прививали его к любой ране или обнаженной поверхности своей плоти. Как ни странно, хотя это было совершенно логично, как только вопрос был обдуман, те люди, у которых не было голов, казались такими же дееспособными, как и те, чьи головы оставались на плечах, потому что они были без каких-либо проблесков интеллекта, без разума и были просто машинами из плоти и крови, неконтролируемые мозгами, Живые мертвецы не нуждались в головах. Тем не менее, у них, казалось, был какой-то странный подсознательный инстинкт, что головы нужны, и происходили ожесточенные битвы за обладание головой, которую два существа обнаруживали одновременно. Очень часто голова, когда ее приживляли на теле, была повернута задом наперед, и большой процент существ носили головы, которые изначально им не принадлежали. Более того, существа стали охотниками за головами, и отрубание голов друг другу стало их главным развлечением или занятием.

Поразительная скорость, с которой заживала самая ужасная рана, и невероятно короткий промежуток времени, необходимый для того, чтобы конечность или голова прочно приживались на месте, были совершенно сверхъестественными, но были объяснены доктором Фарнхэмом, который объяснил, что в то время как обычно ткани нормальных людей частично отмирают и должны быть восстановлены, ткани Живых мертвецов, замененные новообразованиями, оставались живыми, активными, со всеми неповрежденными клетками и, следовательно, мгновенно восстанавливались, в то время как септическая инфекция и вредные микробы не могли найти возможности воздействовать на здоровых живые ткани. Хотя сначала существа боролись и сражались день и ночь, но со временем они стали более миролюбивыми и редко сражались друг с другом. Когда это было впервые замечено, власти надеялись, что существа в конечном итоге станут разумными, но доктор Фарнхэм разочаровал их, и это было подтверждено в его заявлении медицинскими и научными работниками острова.

"Это логичный и ожидаемый результат, – заявил он, – во-первых, будучи лишенными разума или способности к дедукции и не имея возможности извлечь пользу из опыта, они просто исчерпали свои боевые возможности. И, во-вторых, большая часть из их числа – составные. То есть у них есть руки, конечности, головы или другие части их анатомии, принадлежащие другим людям. Следовательно, нападение на другое существо было бы равносильно нападению на себя. Это вопрос ни инстинкта, ни мозга, а просто реакция мышц и нервов на необъяснимое, но давно признанное клеточное распознавание или сродство, существующее во всей органической материи".

Поначалу также считалось, что Живых мертвецов можно уморить голодом или, если они действительно бессмертны, что они могут быть настолько ослаблены нехваткой пищи, что их можно легко поймать. Но и здесь власти упустили из виду основные особенности ситуации. Хотя существа время от времени пожирали друг друга, и доктор Фарнхэм задавался вопросом, что происходит, когда неубиваемое существо пожирают его собратья, все же этот каннибализм казался скорее чисто инстинктивным актом, чем необходимостью. Обезглавленные члены сообщества, конечно, не могли есть, но они прекрасно ладили, и, наконец, до чиновников дошло, что когда существо действительно бессмертно, ничто смертное не может повлиять на него.

Тем временем на острове катастрофически не хватало провизии, и людей посадили на паек. Все понимали, что очень скоро возникнет необходимость разрешить судам заходить в порт чтобы привезти припасы, и, кроме того, карантин больше нельзя было поддерживать, не вызывая подозрений. Конечно, задолго до этого правительство пришло к осознанию того факта, что ужасную тайну острова нельзя хранить бесконечно. Но власти надеялись, что Эпидемия Живых мертвецов может быть навсегда ликвидирована, прежде чем возникнет необходимость сообщить всему миру о проклятии, которое пало на Абилоне.

Если бы не его изолированное положение и тот факт, что новости об извержении достигли внешнего мира, и общественность предположила, что эпидемия, о которой сообщалось, была прямым результатом этого, истинные факты по делу давно стали бы достоянием общественности.

Теперь, однако, власти были в тупике. Они испробовали все средства, чтобы уничтожить Живых мертвецов, но безуспешно. Они потратили целое состояние и пожертвовали многими жизнями, пытаясь поймать ужасных существ, но все безрезультатно. И доктор Фарнхэм до сих пор не смог предложить способ избавить остров и весь мир от инкуба, которого он наслал на него.

Таково было положение дел, когда однажды ночью официальные лица собрались на совещание, чтобы рассмотреть вопрос об отмене карантина и в отчаянии сдались, надеясь на то, что Живые мертвецы будут заключены в проволочный барьер на неопределенный срок.

– Это, – заявил полковник Шорхэм, военный комендант, – невозможно, или, точнее, будет невозможно. Пока, слава Богу, твари не предпринимали попыток разрушить или преодолеть барьер, но рано или поздно они это сделают. Если бы у них был разум, они бы давно это сделали, но однажды, возможно, завтра, возможно, не раньше, чем через столетие, они решат действовать, и самая прочная баррикада, которую может воздвигнуть человек, не удержит их. Да ведь одно из этих паукообразных чудовищ, состоящее из ног и рук, может перелезть через проволоку так же легко, как муха может перелезть вон по той стене. И не забывайте, господа, что вода не является препятствием для этих ужасных существ. Их нельзя утопить, и, следовательно, они могут быть перенесены морем в далекие страны и могут распространиться до самых дальних концов земли. Как бы ужасно и кощунственно это ни звучало, я молю Бога, чтобы произошло еще одно извержение и чтобы вулкан взорвался под Живыми Мертвецами и унес их в космос. Лично…

Его прервал крик доктора Фарнхэма, который, вскочив на ноги, возбужденно привлек к себе всеобщее внимание.

– Полковник! – воскликнул он, – вам принадлежит заслуга в том, что вы решили проблему. Вы говорили о том, чтобы отправить Живых мертвецов в космос. Это, джентльмены, и есть решение. Для этого нам не нужно будет призывать Божественную помощь в создании вулкана, но мы сами создадим возможности.

Остальные в крайнем изумлении смотрели друг на друга и на ученого-энтузиаста. Неужели его заботы свели его с ума? К чему он клонил?

ГЛАВА X

Но доктор Фарнхэм был в здравом уме и, очевидно, говорил серьезно.

– Я вполне понимаю, насколько призрачной может показаться вам эта идея, джентльмены. – сказал он, стараясь говорить спокойно. – Но я думаю, вы примете это после моего самого неудачного открытия, которое, правда, привело к нашему нынешнему затруднительному положению, но которое, тем не менее, доказало, что самые фантастические и, казалось бы, невозможные вещи могут быть возможны. Я уверен, повторюсь, что после того, что вы все видели и пережили, вы согласитесь со мной, что мой нынешний план не является ни фантастическим, ни невозможным. Вкратце, джентльмены, нужно построить огромную пушку или, может быть, лучше сказать, искусственный кратер под Живыми Мертвецами и взрывом отправить всех существ в космос. На самом деле, запустить их на такое огромное расстояние, что они окажутся за пределами притяжения Земли и будут вечно вращаться, как спутники, вокруг нашей планеты.

Когда он закончил, присутствующие погрузились в тишину. Несколько недель назад они бы хорошенько поиздевались бы высмеивая эту идею или были бы уверены, что доктор сумасшедший. Но произошло слишком много, казалось бы, безумных вещей, чтобы оправдать поспешное осуждение, и все глубоко задумались. Наконец, достойный седовласый джентльмен поднялся на ноги и прочистил горло. Это был сеньор Мартинес, потомок одной из старинных испанских семей, первоначально владевших островом, и отставной инженер с мировой известностью.

– Я чувствую, – начал он, – что предложение доктора Фарнхэма может быть выполнено. У меня в голове только два вопроса относительно ее осуществимости. Во-первых, стоимость предприятия, которая была бы огромной – намного больше, чем позволила бы несколько истощенная казна Абилоне. И, во-вторых, с помощью какой формулы взрывчатого вещества может быть сгенерирована сила, которая отбросит существа так далеко, что они не упадут обратно на Землю и, будучи бессмертными, будут оставаться живыми существами?

– Расходы, – объявил доктор Фарнхэм, когда сеньор Мартинес вернулся на свое место, – возьму на себя я. Мое состояние, которое первоначально составляло что-то около трех миллионов, оставалось практически нетронутым в течение последних сорока пяти лет, поскольку я тратил лишь малую часть дохода. Поскольку Эпидемия Живых мертвецов была принесена на ваш остров исключительно благодаря моей работе, я чувствую, что это не более чем справедливо, что я должен потратить свой последний цент и свои последние усилия на исправление несправедливости. Что касается взрывчатки, сеньор Мартинес, это будет сочетание сил природы и современных мощных взрывчатых веществ. Под областью, занятой Живыми мертвецами, находится глубокая трещина, соединяющаяся, по всей вероятности, с вулканом Сахарная голова. Раскопками и прокладкой туннелей мы расширим эту трещину, чтобы образовать огромную впадину под областью, которую мы хотим уничтожить, и мы наполним впадину всеми самыми мощными взрывчатыми веществами, известными науке, и которые можно купить на мое состояние. Тем временем река Сан-Марко отклонится от своего нынешнего русла и будет проложена к туннелю, который будет прорыт от края старого кратера. С помощью электричества мы организуем взрыв заряда под Живыми Мертвецами в тот самый момент, когда вода из реки высвободиться и, стекая в кратер, создает давление пара, достаточное для извержения. Это давление, джентльмены, высвобождаемое при взрыве взрывчатки, несомненно, последует по линии наименьшего сопротивления и вырвется наружу в виде сильного спорадического извержения, совпадающего с силой сдетонировавшей взрывчатки, и, я уверен, выбросит Живых Мертвецов за пределы притяжения нашей планеты.

На короткое мгновение после слов ученого воцарилась тишина, а затем зал отозвался оглушительными аплодисментами.

Когда овации наконец утихли, пожилой инженер снова заговорил.

– Как инженер, я искренне одобряю идеи доктора Фарнхэма, – объявил он. – Несколько лет назад такое предприятие было бы невозможно, но наука во многих областях развивается семимильными шагами. Мы знаем точное давление, создаваемое водой при контакте с расплавленными магматическими породами на разных глубинах благодаря исследованиям Сигура Бароарди и профессора Свенсона, которые посвятили несколько лет интенсивным исследованиям вулканической активности в своих странах – Италии и Исландии. Теперь мы знаем точное давление пара, необходимое для извержения вулкана, и мы также знаем точную температуру при этом давлении пара. Следовательно, будет сравнительно просто разработать средства детонации взрывчатых веществ, совпадающие с эруптивными силами, как обрисовал доктор Фарнхэм. Кроме того, современные взрывчатые вещества, которыми, как я предполагаю, являются недавно обнаруженный УЛТ и еще более мощный мозанит, уже доказали, что обладают достаточной силой, чтобы запустить ракету на несколько тысяч миль в атмосферу, и, по всей вероятности, за пределами притягательных сил нашей сферы. Единственная действительно большая трудность, которую я предвижу, будет заключаться в том, чтобы рассчитать точный диаметр и глубину раскопок и ограничить Живых мертвецов областью непосредственно над ними. Я очень рад, джентльмены, предложить свои скромные услуги в этом деле, и, если вы этого пожелаете, я с радостью предоставлю свои инженерные знания в распоряжение правительства и буду иметь честь сотрудничать с доктором Фарнхэмом.

Под громкие аплодисменты сеньор Мартинес занял свое кресло, а губернатор встал, поблагодарил его и принял его предложение. За ним последовал полковник Шорхэм, который выразил свое удовлетворение тем, что непреднамеренно предложил способы уничтожения Живых Мертвецов, и предложил план по удержанию существ в желаемой запретной зоне.

– Я думаю, возможно, – сказал он, – постепенно продвигать проволочный барьер все ближе и ближе к выбранному месту. Я так понимаю, потребуется значительное время, чтобы завершить раскопки и подготовиться к грандиозному финалу, а тем временем мы сможем продвигать барьер вперед на дюйм или два за раз. Поскольку у Живых мертвецов нет разума, они никогда не заметят изменения, и даже если они заметят, они не поймут, что это значит. Как только доктор Фарнхэм и сеньор Мартинес определятся с точным местом и протяженностью зоны, подлежащей взрыву, я начну перемещать барьер.

Это предложение, казалось, решило последнюю трудность, и, испытав огромное облегчение от того, что, наконец, появилась надежда навсегда уничтожить Эпидемию Живых мертвецов, собрание разошлось после голосования и выдала карт-бланш тем, кто вызвался довести план до конца.

Здесь мало что еще можно рассказать. Все прошло гладко. Была определена точная область, которая должна была быть вынесена взрывом в космос, и, верный своему слову, полковник Шорхэм продвигал стальной барьер вперед, пока нечеловеческие, хотя в чем-то и человеческие, монстры внутри не были ограничены выбранным местом. Тем временем, имея в своем распоряжении миллионы долларов, инженер и его помощники отвели реку Сан-Марко, прорубили туннель в основании тонкого внешнего края кратера и сдержали водный поток с помощью плотины, которую можно было разрушить одним взрывом, вызваным с помощью электрического тока и детонатора. Под обреченными существами огромные машины с электрическим приводом прокладывали туннели глубоко в недрах горного склона, и с каждым часом, по мере углубления раскопок, жар усиливался, и все чаще встречались струи обжигающего пара, что было самым многообещающим доказательством того, что действующий кратер находился всего в нескольких футах ниже уровня земли рядом с местом, где шла работа. Наконец сеньор Мартинес побоялся идти глубже. Под огромной шахтой можно было услышать рев и грохот сил вулкана, пар выходил из каждой расщелины и трещины в скалах, а температура превысила двести градусов. Осторожно, сотни тонн самой мощной из современных взрывчатых веществ были сложены в обширном раскопе – тонны недавно обнаруженного УЛТ, который полностью заменил тротил и был почти в сто раз мощнее, и тонны еще более мощного мозанита, пока полость не была полностью заполнена взрывчаткой. Наконец все было готово. Точные приборы были помещены глубоко в кратер, приборы, которые при заранее определенных температурах посылали заряд электричества на детонирующие колпачки в заполненных взрывчаткой шахтах, и приборы, которые давали тот же результат, когда давление пара достигало заранее установленного давления.

ГЛАВА XI

В течение нескольких недель жителей предупреждали, чтобы они не приближались к месту действия, хотя в этом не было особой необходимости, поскольку мало кто хотел посещать эту часть острова. И для того, чтобы люди в отдаленных частях острова не были чрезмерно встревожены, были вывешены объявления, в которых говорилось, что в любой момент может произойти мощный взрыв, который, однако, не причинит ущерба отдаленным районам. Гораздо более возбужденные и нервные, чем когда-либо в своей жизни, чиновники вместе с инженером и доктором Фарнхэмом ждали в своем бомбоубежище в нескольких милях от района Живых мертвецов финала грандиозной драмы.

Плотина была взорвана без сучка и задоринки, и огромный поток воды мощным водопадом устремился сквозь стену кратера в глубины вулкана. Даже с того места, где они наблюдали, чиновники могли видеть далеко раскинувшееся белое облако пара, которое мгновенно поднялось над высокой горной вершиной. Прошла минута, две, три – с ревом, который, казалось, расколол небо и землю, с ударом, который бросил каждого человека на землю, весь склон горы, казалось, поднялся в воздух. Ослепительный блеск, который был ярче полуденного солнца, рассек небо, столб клубов дыма, поднявшийся к зениту, скрыл солнце и небо из виду, и на многие мили вокруг земля была расколота, разорвана и разодрана. Ручьи вышли из берегов, оползни обрушились со склонов гор, лесные деревья были расщеплены как спички. Птицы были убиты в воздухе в результате сотрясения, и в течение нескольких дней после этого тысячи мертвых рыб плавали на поверхности моря. Тем, кто находился в бомбоубежище, казалось, что взрыв никогда не закончится, как будто самая мощная сила вулкана была вызвана из недр земли и никогда не перестанет извергаться. И в течение, как казалось, нескольких часов, ни обломки, ни камни, ни измельченная земля и камни не падали обратно на землю. Но наконец, на самом деле всего через несколько мгновений после взрыва, тысячи тонн обломков камня, расщепленных деревьев, пепла и грязи, мельчайшей пыли обрушились с грохотом, пока, наконец, все не стихло и не было слышно ни звука.

Охваченные благоговением и потрясенные, наблюдатели в сопровождении группы вооруженных солдат отправились в опустошенный район.

На месте деревни Живых мертвецов зиял огромный новый кратер. На полдюжины миль вокруг остров был усеян обломками, но нигде не было найдено и следа ужасных существ.

И поскольку никто, нигде и никогда не сообщал об обнаружении одного из монстров или каких-либо фрагментов их бессмертных тел, можно с уверенностью предположить, что где-то далеко за пределами земного притяжения Живые Мертвецы, разорванные на бесконечно малые атомы, обречены вечно оставаться подвешенными в космосе.

Ужасный взрыв, о котором сообщили корабли в море и который был отчетливо слышен в Роке на расстоянии более пятидесяти миль, был выдан за естественное, но безвредное извержение вулкана Сахарная голова.

Что касается доктора Фарнхэма, то на несколько тысяч долларов, оставшихся от его состояния, он построил церковь и больницу, и он до сих пор спокойно проживает в Абилоне, посвящая свои таланты и знания исцелению больных и облегчению страданий. Его три человеческих подопытных все еще с ним. Они никогда не разглашали то, что они знают, и никогда не упоминали тот факт, что они подвергались лечению у доктора, потому что у них есть мысль, что если чиновники узнают, что они бессмертны, их постигнет та же участь, что и Живых мертвецов.

Насколько можно судить или определить, они такие же живые и бодрые, как всегда, но обречены ли они жить вечно, или их продолжительность жизни просто была продлена, никто не может сказать. Во всяком случае, старший из них составил завещание, а двое других находятся в постоянном страхе быть убитыми автомобилями. Итак, бессмертие, по-видимому, не избавляет человека от страха смерти.

КОНЕЦ

ОДИННАДЦАТЫЙ ЧАС

Эдвин Балмер и Уильям Б. Макарг

Это было третье воскресенье марта. Ревущий шторм из смеси дождя и снега, носимых бурным ветром, редкостным даже для Великих озер зимой, бушевал по улицам Чикаго весь день. Чуть позже десяти часов вечера температура быстро упала, и дождь со снегом внезапно сменился мокрым снегом. В двадцать минут первого слякоть, заполнившая улицы, начала замерзать. Лютер Трант, спеша пешком вернуться в свои комнаты в своем клубе, заметил, что мягкое месиво под ногами покрылось жестким, сплошным льдом, который хрустел под каблуками его ботинок при каждом шаге, в то время как его носы ботинок почти не оставляли следов.

Трант взял выходной на целый день, вдали как от своего офиса, так и от своего клуба, но за пятнадцать минут до этого он впервые за этот день позвонил в клуб и узнал, что какая-то женщина в течение дня часто спрашивала о нем по телефону, и что человек принес личное письмо с доставкой, которое она отправила и ожидало его с шести часов. Поэтому психолог спешил домой, внезапно охваченный чувством вины за собственную халатность.

Спеша по Мичиган-авеню, он размышлял о чудесных переменах в его делах, которые произошли так быстро. Шесть месяцев назад он был неопытным ассистентом в психологической лаборатории. Тот самый профессор, у которого он служил, улыбнулся, когда заявил о своей вере в его способность применять черную магию новой психологии для раскрытия преступлений. Но тонкие инструменты лаборатории – хроноскопы, кимографы, плетизмографы, которые точно и безошибочно фиксировали самые тайные эмоции сердца и скрытую работу мозга, экспериментальные исследования Фрейда и Юнга, немецких и французских ученых, Мюнстерберга и других в Америке – воспламенили его верой в них и в себя. Перед лицом непонимания и насмешек он попытался выследить преступника не старым как мир методом снятия отпечатков, которые злодей оставил на вещи, но по уликам, которые преступление оставило в сознании самого преступника. И он так хорошо преуспел, что теперь люди даже в воскресенье обращались к нему за помощью в беде. Когда он вошел в клуб, швейцар поспешно обратился к нему:

– Она позвонила снова, мистер Трант, в девять часов. Она хотела знать, получили ли вы записку, и попросила, что бы вы получили ее, как только придете.

Трант взял письмо – простой грубый конверт с красными двухцентовыми и синими марками специальной доставки, наклеенными косо над неровной линией крупных, неровных символов. В записке десять строк кричали о безнадежности и призывали к помощи:

"Если мистер Трант окажет, для кое-кого неизвестного ему максимально возможную услугу чтобы спасти, возможно, жизнь… жизнь! Я прошу его прийти на Эшленд-авеню между семью и девятью часами вечера сегодня вечером! Одиннадцать! Ради Бога, приходите между семью и девятью! Позже будет слишком поздно. Одиннадцать! Я уверяю вас, что самое худшее случится и после одиннадцати приходить бесполезно! Так что, ради Бога, если вы добрый человек, помогите мне! Вас будут ожидать.

У. НЬЮБЕРРИ."

Психолог взглянул на часы. Было уже без двадцати пяти минут одиннадцать! Затем он замер на целую минуту, чтобы внимательно изучить почерк, и тень недоумения промелькнула на лице.

Рука, идентичная на записке и конверте, принадлежала мужчине!

– Вы уверены, что это был женский голос по телефону? – он быстро спросил.

– Да, сэр, это была леди.

Трант поднял телефонную трубку на столе.

– Алло! Это полицейский участок Вест-Энда? Это мистер Трант. Можете ли вы немедленно послать человека в штатском и патрульного на Эшленд-авеню? Нет. Я не знаю, в чем проблема, но я понимаю, что это вопрос жизни и смерти, я хочу, чтобы помощь была под рукой, если она мне понадобится. Вы посылаете детектива Сайлера? Потому что он знает дом? О, там раньше были проблемы? Я понимаю. Скажите ему, чтобы поторопился. Я постараюсь добраться туда сам до одиннадцати.

Трант поспешил в ожидавшее такси. Улицы были почти пусты, и цепи на шинах ведущих колес резко врезались в крепнущий лед, так что было еще десять минут до крайнего часа, когда он прибыл в пункт назначения. Пустая улица и единственный тусклый свет на первом этаже дома сказали ему, что полиция еще не прибыла.

Фасад с портиком и пошарканный фонтан, который неясно поднимался из покрытого коркой льда дерна на узкой лужайке, показали, что здание раньше было претенциозным. В задней части, насколько Трант смог разглядеть в неясном свете уличных фонарей, находилась длинная одноэтажная пристройка.

Когда психолог позвонил в звонок и его впустили, он сразу увидел, что не ошибся, полагая, что такси, которое проехало мимо его машины всего мгновение назад, выехало из этого же дома привезя невысокого седовласого человечка с добрыми глазами, который открыл дверь как только он нажал на кнопку звонка и еще не успел снять пальто. Позади него, в тусклом свете лампы под абажуром, такая же спокойная, седовласая маленькая женщина снимала с себя накидки и их нежные лица настолько не соответствовали дикому ужасу записки, которую Трант теперь держал между пальцами в кармане, что он заколебался, прежде чем задать вопрос:

– У. Ньюберри находятся здесь?

– Я преподобный Уэсли Ньюберри, – ответил старик. – Я больше не нахожусь в активном служении Господу, но в случае неотложной необходимости, если я могу быть полезен …

– Нет, нет! – перебил его Трант. – Я пришел не для того, чтобы просить вас о служении в качестве священника, мистер Ньюберри. Сегодня вечером, когда я вернулся в свой клуб в половине одиннадцатого, мне сообщили, что женщина, по-видимому, очень встревоженная, весь день пыталась дозвониться до меня по телефону и, наконец, прислал мне это письм со специальной доставкой, которое было доставлено в шесть часов.

Трант протянул ее маленькому священнику.

– Телефонные звонки и записка, возможно, были обманом, но – во имя Небес! В чем дело, мистер Ньюберри?

Два пожилых человека, в крайнем изумлении, взяли записку. Но в тот момент, когда она взглянула на нее, маленькая женщина упала, дрожа и бледная, на ближайший стул. Маленький человек потерял спокойствие и дрожал от неконтролируемого страха.

– Эта записка не от меня, мистер … мистер Трант, – сказал он, в ужасе глядя на письмо, – но она, я не должен обманывать себя, несомненно, от нашего сына Уолтера. Это письмо, хотя и неразборчивое по сравнению со всем, что я видел у него в его худших проявлениях рассеянности, несомненно, принадлежит ему. Но Уолтера здесь нет, мистер Трант! Я имею в виду… я имею в виду, он не должен быть здесь! На то есть причины – мы не видели Уолтера и не слышали о нем уже два месяца. Он не может быть здесь сейчас, конечно, он не может быть здесь сейчас, если только… если только… Мы с женой не пошли сегодня вечером к другу. Возможно автор знал, что мы куда-то идем! Мы уехали в половине седьмого и только что вернулись. О, это невозможно, чтобы Уолтер мог появиться здесь!

Мертвенно-бледный ужас усилился на его розовом, простоватом лице, когда он повернулся к своей жене.

– Мы не видели Адель, Марта, с тех пор, как пришли! И этот джентльмен говорит нам, что за ним посылала женщина, попавшая в большую беду. Если Уолтер был здесь… Но пойдемте… Давайте посмотрим вместе!

Он повернулся, без дальнейших объяснений, и взволнованно зашагал к лестнице, сопровождаемый своей женой и Трантом.

– Адель! Адель! – с тревогой закричал старик, постучав в ближайшую к верхней площадке лестницы дверь, и, не получив ответа, толкнул ее. Комната была пуста. – Здесь что-то очень неправильное, мистер Трант! Это спальня моей невестки, жены Уолтера. Она должна быть здесь в этот час! Мой сын, мы никогда не могли его контролировать, мистер Трант, он всегда был беспринципным, угрожал жизни Адель два месяца назад, потому что она… она сочла невозможным дальше жить с ним. Это было ужасно! Нам пришлось вызвать полицию. Мы запретили Уолтеру появляться в доме. Так что, если она позвонила вам, потому что он снова угрожал ей, и он вернулся сюда сегодня ночью, чтобы выполнить свою угрозу, тогда Адель!..

– Но почему он тогда написал мне эту записку? – спросил Трант. – Однако… нельзя терять времени, мистер Ньюберри. Мы должны немедленно обыскать весь дом и убедиться, по крайней мере, что миссис Уолтер Ньюберри нет в какой-нибудь другой его части!

– Вы правы, совершенно правы! – ответил маленький человечек, быстро бегая от двери к двери, открывая комнаты нетерпеливому взгляду психолога.

Пока они все еще занимались поисками на верхнем этаже, высокие часы на лестничной площадке пробили одиннадцать!

И едва последний глубокий удар часов перестал звучать в зале, как внезапно, резко и без предупреждения в тихом доме раздался револьверный выстрел, за которым так быстро последовали три других, что четыре выстрела прозвучали почти как один! Маленькая женщина закричала и схватила мужа за руку. Он, в свою очередь, схватил руку Транта. Так они стояли мгновение, потому что, хотя выстрелы явно раздавались внутри дома, эхо не позволяло точно определить их местонахождение. Но почти сразу же пятый выстрел, казавшийся более громким и отчетливым из-за близости, нарушил тишину.

– Это в бильярдной! – взвизгнула жена, по-женски точно определив источник звука в помещениях.

Маленький священник подбежал, чтобы схватить лампу, когда Трант направился в глубь здания. Миссис Ньюберри последовала за ними, но в этот момент яростно зазвонил дверной звонок, и она поспешно повернулась, что бы ответить. Психолог подтолкнул мужчину вперед и, взяв лампу из трясущейся руки пожилого мужчины, последовал за Ньюберри в одноэтажную пристройку, которая образовывала заднюю часть дома. Г-образный проход уходил в сторону, по-видимому, к боковому крвльцу. Ньюберри поспешил по другому ответвлению коридора мимо двери, которая, очевидно, вела на кухню, подошел к следующей двери дальше по коридору, попробовал открыть ее и отпрянул в очередном замешательстве, обнаружив, что она заперта.

– Она никогда не запирается, никогда! – воскликнул он.

– Тогда мы должны сломать ее! – Трант отвел маленького человека в сторону и, прислонившись к противоположной стене, ударил плечом в дверь один, два и третий раз – все безрезультатно. Затем патрульный в форме и еще один в штатском, бегущие к ним с миссис Ньюберри, добавили свой вес к весу Транта, и дверь с грохотом распахнулась.

Порыв ветра от бури снаружи мгновенно задул лампу в руке Транта и другую, которая горела в комнате. Сайлер и патрульный, тихо ругаясь, нащупали спички. Психолог подбежал к окну, которое было открыто, и пристально вгляделся в ночь. Через мгновение он закрыл ее и повернулся, чтобы осмотреть комнату при свете лампы, которую Сайлеру удалось зажечь.

Эта комната, которую миссис Ньюберри назвала бильярдной, как он увидел, на самом деле была кладовой, заваленной старым хламом и мебелью, расположение которых ясно показывало, что комнату недавно оборудовали для проживания. То, что жилец позаботился о том, чтобы спрятаться, свидетельствовали толстые листы коричневой бумаги, наклеенные на стекла всех окон, включая то, которое Трант нашел открытым. Вывод о том, что за жильцом хорошо ухаживали, благодаря подносу полному еды, которая была практически нетронута, и окуркам по крайней мере сотни сигарет брошенным в камин, пришел сам собой. Все это Трант оценил уже после первого беглого взгляда, который наткнулся на скорчившуюся фигуру с головой под дряхлым диваном, стоявшим дальше всех от окна. Фигура принадлежала мужчине, и по дрожащему крику было понятно, что мать узнала в нем Уолтера Ньюберри.

Трант опустился на колени рядом с офицерами, работающими над телом. Кровь вытекла из пулевого ранения в висок, но она уже перестала струиться. Маленький автоматический револьвер с серебряной оправой, очевидно, оружие женщины, лежал на полу вместе с гильзами, которые были выброшены при выстреле. Психолог поднялся.

– Мы пришли слишком поздно, – тихо сказал он отцу. – Было необходимо, как он и предвидел, добраться сюда до одиннадцати, если мы хотели ему помочь. Он мертв. А теперь… – он осекся, когда маленькая женщина вцепилась в мужа и уткнулась лицом в его рукав, а маленький человечек уставился на него снизу вверх с белым как мел лицом. – для вас будет лучше подождать где-нибудь в другом месте, пока мы здесь не закончим.

– Во имя милосердия, мистер Трант, – жалобно воскликнул Ньюберри, когда психолог взял лампу и осветил двух стариков в холле, – что за ужасная вещь здесь произошла? Что это… о, что это, мистер Трант? И где… где Адель?

– Я здесь, отец, я здесь! – новый голос четко и спокойно прорвался сквозь неразбериху, и свет лампы Транта упал на стройную девушку, идущую по коридору. – А вы, – так же спокойно сказала она психологу, несмотря на бледность, которая усилилась, когда она встретилась с ним взглядом, – мистер Трант, и вы пришли слишком поздно!

– Вы миссис Уолтер Ньюберри? – повернулся к ней Трант. – Вы звонили мне сегодня утром и сегодня днем?

– Да, – сказала она. – И он мертв! Вы пришли слишком поздно.

Она не заметила, как Трант бросил быстрый взгляд, чтобы убедиться, что она заговорила до того, как смогла увидеть тело со своего места в холле.

– Да, дорогой отец и дорогая мать! – начала она сочувственно. – Уолтер вернулся… – она внезапно замолчала, ее глаза смотрели через плечо Транта на Сайлера, который подошел к двери. – Вы… вы привели полицию, мистер Трант! Я… я думал, вы не имеете никакого отношения к полиции!

– Не обращайте на это внимания, – сказал человек в штатском услышав ответ Транту. – Вы сказали, что ваш муж вернулся домой, миссис Ньюберри?

– Тогда … но это все, что я знаю, я вообще ничего об этом не знаю.

– Каким образом вы намочили свои туфли и юбку, миссис Ньюберри? – мужчина в штатском указал на ее сбившуюся одежду.

– Я… я услышала выстрелы! Вот и все. Я побежал к соседям за помощью, но я никого не смог найти.

– Тогда у вас будет возможность дать показания позже, – ответил Сайлер деловым тоном. – Сейчас вам лучше позаботиться о своем отце и матери.

Он взял лампу у Транта и держал ее, чтобы подсветить им в коридоре, затем быстро повернулся к патрульному.

– Она поднимается с ними наверх, смотрите за парадной лестницей и проследите, чтобы она не выходила. Если она спустится по задней лестнице, мы сможем ее увидеть.

Когда патрульный вышел, человек в штатском вернулся в комнату, оставив дверь приоткрытой, чтобы была видна задняя лестница.

– Эти отношения мужа и жены, мистер Трант! – непринужденно сказал он. – Мужчина думает, что женщина выдержит все и она так и делает, пока он не сделает нечто невыносимое. А потом, ни с того ни с сего, она берет и делает вот такое!

– Вам не кажется, что это немного преждевременно, – спросил психолог, – предполагать, что она его убила?

– Разве вы не видели, как она заткнулась, когда увидела меня? – глаза Сайлера встретились с глазами Транта с огоньком враждебности. – Это потому, что она узнала меня. Я был здесь раньше. Это же очевидно! Он был сыном обычного священника. Старик миссионер, вы знаете, провел свою жизнь, пытаясь обратить китайских язычников в христиан и вернулся лишь два года назад. А этот Уолтер… наша стационарная промокашка стала бы черной от его деяний. Только с тех пор, как он сделался в Китае слишком буйным, чтобы удержать его в руках, старик привез его сюда. Все держали это в тайне из-за старика. Но так случилось, что я побывал здесь ранее и всю эту зиму я чувствовал, что произойдет убийство, если он когда-нибудь вернется. Говорю вам, для меня было облегчением увидеть, что это он лежит на полу, когда мы выбили дверь! На ней нет следов пороха, вы же видите, – офицер указал на рану в голове. – Он не мог застрелиться. В него стреляли с расстояния, до которого он не мог дотянуться. Кроме того, отверстие с левой стороны.

– Да, я понимаю, – ответил Трант.

– И этот маленький автоматический пистолет, – офицер остановился и поднял пистолет, который лежал на полу рядом с телом, – принадлежит ей. Я видел ее в последний раз, когда меня сюда вызывали.

– Но как он мог знать, если это она стреляла в него, что она собиралась убить его ровно в одиннадцать? – возразил Трант, вытаскивая из кармана записку, которую старый мистер Ньюберри вернул ему, и передал ее Сайлеру. – Он прислал это мне, по крайней мере, отец говорит, что это его почерк.

– Вы имеете в виду, – Сайлер медленно поднял глаза от бумаги, – что она, должно быть, сказала ему, что собирается сделать преднамеренное убийство?

– Я имею в виду, что первый факт, который у нас есть, и который, безусловно, кажется мне совершенно несовместимым со всем, что вы предложили до сих пор, это то, что Уолтер Ньюберри предвидел свою собственную смерть и назначил час ее свершения; и что его жена, это ясно, по крайней мере, для меня, когда она так часто звонила мне сегодня, пыталась помочь ему избежать этого. Итак, каковы другие факты? – и Трант тут же продолжил, – Я отчетливо слышал пять выстрелов – четыре следующих один за другим, а затем, примерно через секунду, еще один. Ты ведь как раз слышал пятый?

– Да.

– И пять выстрелов, – быстрый взгляд психолога охватил мельчайшие детали комнаты, – подтверждаются пулевыми отверстиями – одно в деревянной раме окна, которое я нашел открытым, одно на штукатурке сбоку, одно под лепниной, четыре фута в сторону справа и еще одно в штукатурке почти на таком же расстоянии слева. Тот, кто его убил, стрелял пять раз.

– Точно! – Сайлер проследил куда указывал Трант. – пятый в его голове! Первые четыре пули прошли мимо во время их борьбы, а потом она отбежала и пятым выстрелом застрелила его.

– Но гильзы, – продолжил рассуждения Трант. – Такой пистолет выбрасывает гильзы при выстреле, и я вижу только четыре. Где может быть пятая?

– Вы пытаетесь все запутать, мистер Трант!

– Нет, я пытаюсь внести ясность. Как кто-либо мог покинуть комнату после последнего выстрела? Никто не мог пройти через дверь и не быть замеченным нами в холле, кроме того, дверь была заперта изнутри. – Трант указал на два засова. – Никто не мог уйти, кроме как через окно, которое было открыто, когда мы вошли. Вы помните, я сразу же подошел к нему и выглянул наружу. Я ничего не видел. Окно зарешечено, но это не помешает сбежать через него.

Трант быстро пересек комнату и распахнул окно, внимательно осматривая ее. Снаружи она была заперта тяжелой решеткой, но он увидел, что ключ от решетки торчит в замке.

– Посветите сюда фонариком, – сказал он человеку в штатском.

Сайлер направил его луч на решетку и Трант продолжил:

– Посмотри, как тут растрескался лед. Должно быть, она была открыта. Он, должно быть, вышел этим путем!

Человек в штатском протиснулся мимо Транта, когда решетка откинулась, и с лампой в руке легко спустился на покрытую льдом дорожку под окном, и, прикрывая от ветра свой фонарь опустил его прямо к земле.

– Это была она, – торжествующе воскликнул он. – Женщина, как я вам и говорил! Посмотрите на ее следы здесь!

Он показал двойные, острые маленькие полукруги женских высоких каблуков врезавшихся в лед и, когда Трант опустился рядом с ним, полицейский детектив проследил за острыми маленькими следами каблуков до боковой двери дома, где они поворачивали и вели в кухню.

– Преждевременно, я был… а? – воскликнул Сайлер по настоящему торжествуя. – Мы привыкли к таким случаям, мистер Трант, мы знаем, чего от них ожидать.

Трант на мгновение замер, изучая ледяной покров. В этом защищенном от ветра месте заморозки не проявились так быстро, как на открытых улицах. Здесь, как и час назад на Мичиган-авеню, он увидел, что его пятки и пятки полицейского при каждом шаге прорезают корку, в то время как их носы не оставляют следов. Но, за исключением следов, которые они сами оставили, и отпечатка в виде полумесяца от высоких женских каблуков, четко очерченного от окна до боковой лестницы дома, других отпечатков не было. Затем он последовал за детективом через боковую дверь.

В коридоре они встретили патрульного.

– Она только что спустилась вниз, – сказал этот офицер, – и вошла сюда.

Сайлер положил руку на дверь маленькой гостиной, на которую указал патрульный, но повернулся, чтобы коротко приказать мужчине через плечо:

– Возвращайся в ту комнату и проследи, чтобы все оставалось как есть. Ищите пятую гильзу. У нас их четыре, найдите еще одну!

Затем, бросив предупреждающий взгляд на Транта, он толкнул дверь.

Девушка спокойно встретила их двоих, когда они вошли, но побледневшие губы показывали, что она на пределе самообладания.

– У вас было немного времени, чтобы подумать, миссис Ньюберри, – сказал человек в штатском, не без злобы, – и я думаю, вы поняли, что лучше всего говорить правду. Мистер Уолтер Ньюберри пробыл в этой комнате довольно долго, обстановка в комнате говорит об этом, хотя его отец и мать, похоже, не знали об этом.

– Он… – она поколебалась, затем ответила резко и собранно, – он был там шесть дней.

– Вы начинали рассказывать нам об этом, – напомнил ей Трант. – Вы сказали: "Уолтер вернулся домой". Что привело его сюда? Он приходил к вам?

– Нет. – Бледные щеки девушки внезапно загорелись кроваво-красным, а затем снова побелели, когда она приняла решение. – Это был страх – смертельный страх, который привел его сюда, но я не знаю подробностей.

– Вы собираетесь рассказать нам все, что знаете, не так ли, миссис Ньюберри? – осторожно надавил психолог. – Как он попал сюда и как и он, и вы могли так предвидеть его смерть, что вызвали меня, рассказывайте!

– Да, да, я расскажу вам, – решительно ответила девушка. – Шесть ночей назад, в понедельник вечером, мистер Трант, Уолтер приходил сюда. Он разбудил меня, бросая в мое окно кусочки льда и замерзшего дерна. Я спустилась и поговорила с ним через закрытую дверь, через боковую дверь. Сначала я боялась впустить его, несмотря на его обещания не причинять мне вреда. Он сказал мне, что сама его жизнь в опасности, и ему некуда больше идти, что он должен спрятаться здесь… спрятаться. И я не должна позволить никому, даже матери или отцу, узнать, что он вернулся. Сказал, что я была единственной, кому он мог доверять! Так что, ведь он был моим мужем, я впустила его. Он сразу же побежал в старую бильярдную, там была кладовая, и проверил замки на двери и на оконных решетках, а потом бросился, весь в холодном поту, на кушетку и заснул в оцепенении. Утром, когда он проснулся, я увидела, что это не виски или опиум, но это был страх… страх… страх, какого я никогда раньше не видела. Он скатился с дивана и наполовину спрятался под ним, пока я не заклеила оконные стекла коричневой бумагой – в комнате штор не было. Но он не рассказал мне, чего он боялся.

– Дни шли за днями, он совсем не мог спать. Он все время ходил по комнате и постоянно курил, так что почти каждый день мне приходилось тайком выскальзывать и приносить ему сигареты. Он все больше и больше боялся каждого шума снаружи и любого малейшего звука внутри и ему стало еще хуже, когда я сказал ему, что он должен рассказать кому-нибудь еще, хотя бы своей матери, чего я не осмеливалась сделать. Он сказал, что если я это сделаю, он будет убит. Ему всегда становилось хуже в одиннадцать часов вечера и особенно он боялся одиннадцати часов вечера в воскресенье, хотя я не мог понять почему!

– Я дала ему свой пистолет – тот, который вы видели там на полу. Это была пятница и ему становилось все хуже и хуже с каждой минутой. Каждый вечер в одиннадцать часов мне удавалось быть с ним и никто нас не разоблачил. Я никогда не думала, что он может использовать пистолет, чтобы покончить с собой, до сегодняшнего утра, но когда я пришла к нему сегодня утром, он говорил об этом. "Я не застрелюсь!" – слышала я, как он повторял снова и снова, пока я стояла снаружи. "Они не могут заставить меня застрелиться! Я не буду! Я не буду" – вновь и вновь повторял он. И когда он впустил меня, и я увидела его, тогда я поняла – я знала, что он намеревался сделать это! Он спросил меня, не воскресенье ли сегодня и стал еще бледнее, когда я сказала ему, что да! И тогда я сказала ему, что он должен довериться кому-то, так больше не может продолжаться, и я поговорила с ним о мистере Транте. Он сказал, что обратиться к нему, и он написал письмо, которое я отправила вам по почте, специальной доставкой, чтобы вы могли прийти, когда его отца и матери не было дома, но он ни разу не выпустил мой пистолет из рук, он был диким… диким от страха. Каждый раз, когда я могла вырваться к телефону, я пыталась дозвониться до мистера Транта и в последний раз, когда я вернулась… это было ужасно! Едва было десять, но он ходил взад и вперед с моим пистолетом в руке, снова и снова шепча себе под нос странные вещи: "Никто не может заставить меня это сделать! Никто не может заставить меня сделать это… даже когда одиннадцать… даже когда одиннадцать!" – и все время глядел и глядел на свои часы, которые он достал и положил на стол. Я понимала, что должна позвать кого-нибудь до одиннадцати, и, наконец, я бросилась к соседям за помощью, за кем-нибудь, за кем угодно… когда… когда я услышала выстрелы… я услышала выстрелы!

Она наклонилась вперед и закрыла лицо руками, разрываемая рыданиями без слез. Ее пальцы, побелевшие от напряжения, оставили длинные следы на ее щеках, четко видимые на ее бледном лице. Но Сайлер сурово положил руку ей на плечо.

– Спокойнее, спокойнее, миссис Ньюберри! – пытался вразумить ее мужчина в штатском. – Вы должны немедленно успокоиться! Вы говорите, что были со своим мужем за мгновение до стрельбы, но вас не было в комнате, когда его убили?

– Да, да! – закричала женщина.

– Вы вышли за дверь в в тот раз?

– Дверь? Да, да, конечно, дверь. Куда я еще могла выйти?

– Дело в том, миссис Ньюберри, – внушительно ответил детектив, – что как раз во время или через мгновение после выстрела некая женщина вышла из комнаты через окно, открыла решетку и вылезла в окно. Мы видели ее оценки. И этой женщиной были именно вы, миссис Ньюберри!

Девушка ахнула, и ее взгляд метнулся к Транту, но она быстро взяла себя в руки.

– Конечно! Ну, конечно! – воскликнула она. – В прошлый раз я действительно выпрыгнула из окна! Это было сделано для того, чтобы привлечь внимание соседей – разве я вам не говорила? Поэтому я и вылезла в окно!

– Да, мы знаем, что вы выбрались через окна, миссис Ньюберри, – безжалостно ответил Сайлер. – Но мы также знаем, что вы даже не дошли до соседей. Мы проследили ваши следы на льду прямо до боковой двери и в дом! Итак, миссис Ньюберри, вы пытались заставить нас поверить, что ваш муж покончил с собой. Но так не пойдет! Не слишком ли странно, если вы ушли через окно, когда ваш муж был еще жив, что он оставил окно открытым, а решетку незапертой? Да, это слишком странно. Вы оставили его мертвым и что мы хотим знать, и я спрашиваю вас прямо – как вы это сделали?

– Как я это сделала? – машинально повторила девушка за ним с острой болью и испугом в глазах. – Как я это сделала! О, нет, нет, я этого не делала! Я была там… я не сказала всей правды! Но когда я увидела вас, – ее полный ужаса взгляд остановился на Сайлере, – и вспомнила, что вы были здесь раньше, когда он… он угрожал мне, моей единственной мыслью было скрыть, ради него и его родителей, что он пытался выполнить свою угрозу. Потому что перед тем, как покончить с собой, он пытался убить меня! Вот как он сделал те первые четыре выстрела. Сначала он пытался убить меня!

– Что ж, мы приближаемся к правде, – одобрительно произнес Сайлер.

– Да, теперь я рассказала вам все! – воскликнула девушка. – О, теперь я все поняла… я все поняла! В последний раз, когда он впустил меня, было почти одиннадцать. Одиннадцать! У него в руке был мой пистолет, он ожидал! И наконец он закричал, что было одиннадцать. Он поднял пистолет и выстрелил прямо в меня… с лицом… лицом демона, обезумевшего от страха. Я упала перед ним на колени, как раз в тот момент, когда он стрелял в меня снова и снова – целясь не в мои глаза, а прямо в мои волосы. И он выстрелил опять! Но он снова промахнулся по мне и его лицо… выражение его лица было таким ужасным, что… что я закрыла свое лицо, когда он снова прицелился в меня, все время глядя на мои волосы. И в тот раз, когда он выстрелил, я услышала, как он упал, и увидела… увидела, что он застрелился и был мертв!

– Затем я услышал ваши шаги, приближающиеся к двери и я впервые увидела, что Уолтер открыл окно, прежде чем я вошла. И, не думая ни о чем, кроме того, что, если меня там найдут, все узнают, что он пытался меня убить, я взяла ключ от решетки со стола, на который он его положил, и вышла!

– Я не могу заставить вас признаться, если вы не хотите, миссис Ньюберри, – многозначительно сказал Сайлер, – хотя ни один суд присяжных, узнав, как он угрожал вам, не осудил бы вас, если бы вы ссылались на самооборону. Мы знаем, что он не убивал себя, потому что он не мог произвести этот выстрел! Я думаю, дело завершено, – детектив бросил взгляд на Транта, – если только мистер Трант не захочет спросить вас о чем-то еще.

– Хочу! – заговорил Трант впервые. – Я хочу спросить миссис Ньюберри, поскольку она на самом деле не видела, как ее муж сделал последний выстрел, который убил его, находилась ли она прямо лицом к нему, когда стояла на коленях. Наиболее важно знать, была ли ее голова повернута в ту же сторону или нет.

– Почему вас это интересует? что вы имеете в виду, мистер Трант?

– Предположим, он мог застрелиться перед ней, как она говорит – какая разница, услышала ли она его, выпрямив голову или повернув голову? – спросил полицейский детектив насмешливо.

– Фундаментальное различие в этом случае, Сайлер, – ответил Трант, – если рассматривать его в связке с другим наиболее важным фактором из всех – тем, что Уолтер Ньюберри предсказал час своей собственной смерти. Но ответьте мне, миссис Ньюберри, если вы четко помните этот момент.

– Я… конечно… я никогда не смогу забыть… я смотрела на него. – ответила девушка.

– Это очень важно! – психолог быстро прошелся взад и вперед по комнате. – Теперь вы сказали нам, что ваш муж постоянно разговаривал сам с собой, повторяя снова и снова такие предложения, как: "Никто не может заставить меня это сделать!". Можете ли вы вспомнить какие-либо другие фразы?

– Я больше ничего не смогла разобрать, мистер Трант, – ответила девушка, подумав мгновение. – Мне показалось, что у него были сильнейшие галлюцинации.

– Галлюцинации?

– Да, он, казалось, думал, что я пою ему так же, как я пела ему когда мы только поженились, и он хватал меня и говорил: "Не… не… не пой! А в другое время он просил меня "пой тише… пой тише!

– Что-нибудь еще?

– Ничего более, даже такого безумного, как это. – ответила девушка. – Многое из того, что он сказал, заставило меня подумать, что он сошел с ума. Он часто смотрел на меня затуманенным взглядом, оглядывая меня с головы до ног, и говорил: "Послушай, если кто-нибудь спросит тебя, кто угодно, были у твоей матери большие или маленькие ноги, скажи маленькие – никогда не признавайся, что у нее были большие ноги, или ты никогда не попадешь в…

– Что? – психолог несколько мгновений стоял в глубокой задумчивости. – Что! Он это произнес?

– По меньшей мере дюжину раз, мистер Трант, – ответила девушка, испуганно глядя на него.

– Это невероятно! – Трант расхаживал взад и вперед. – Никто не мог надеяться на такой удачный ключ. Мы знали, что Уолтер Ньюберри предвидел свою собственную смерть, теперь мы действительно получаем от него самого ключ, возможно, полное объяснение его опасений.

– Объяснения! – крикнул полицейский детектив. – Я не слышал никаких объяснений! Вы блестяще блефуете, мистер Трант, но я пока не слышал ничего, что заставило бы меня усомниться в том, что Ньюберри принял смерть от руки своей жены и я арестовываю ее за его убийство!

– Я не могу помешать вашему аресту миссис Ньюберри. – Трант повернулся, чтобы посмотреть на полицейского. – Но я могу рассказать вам, если вы хотите это услышать, как умер Уолтер Ньюберри! Его не застрелила его жена, он не умер от собственной руки, как она считает и сказала вам. Пятый выстрел, ты, кстати, еще не нашел пятую гильзу, Сайлер, и ты ее не найдешь! Потому что этот выстрел не был произведен ни Уолтером Ньюберри, ни его женой. Опустившись на колени лицом к лицу со своим мужем и закрывая глаза, миссис Ньюберри не могла понять, прозвучал ли пятый выстрел впереди или позади нее. Если бы ее голова не была повернута в ту сторону, как она говорила, тогда, и это простой психологический факт, Сайлер, для нее было бы невозможно различить звуки непосредственно впереди и непосредственно позади. Не в нее, не в ее волосы муж произвел четыре выстрела, пустые гильзы от которых мы нашли, а поверх ее головы в окно прямо за ней. И именно через это только что открытое окно раздался пятый выстрел и убил его! Выстрел в одиннадцать часов, который он предвидел и которого боялся!

– Вы, должно быть, думаете, что меня легко провести, мистер Трант, – сказал полицейский. – Вы не сможете оправдать ее, втянув в это дело какое-то третье лицо, которого никогда не существовало, и которое не оставило следов …

– Следы! – эхом отозвался Трант. – Если вы имеете в виду следы на подоконнике и полу, я не могу вам их показать. Но убийца, конечно, оставил один след, который в конце концов, вероятно, окажется окончательным даже для вас, Сайлер. Гильза от пятого выстрела отсутствует, потому что он унес ее в своем револьвере. Но пуля… Только по удивительному совпадению, Сайлер, вы обнаружите, что пуля, убившая молодого Ньюберри, совпадает с четырьмя выстрелами из автоматического револьвера его жены!

– Но лед… лед под окном! – закричал детектив. – Не было никаких следов обуви, кроме следов его жены, а наверняка были бы и другие, если бы кто-нибудь стоял за окном, чтобы стрелять через него.

– Когда ты дойдешь до сути, Сайлер, – сказал Трант более спокойно, – когда ты сможешь представить себе некий тип людей, которые не оставили бы следов от каблуков, но которые могли бы произвести на разум молодого Ньюберри то воздействие, которое описала его жена, ты далеко зайдешь по пути к поимки настоящего убийцы Уолтера Ньюберри. Тем временем у меня достаточно улик и я надеюсь поискать сведения, которые позволят мне привлечь убийцу к ответственности. Я спрошу вас, миссис Ньюберри, – он взглянул на девушку, – дайте мне фотографию вашего мужа, или… – он заколебался, не в силах понять по ее реакции, услышала ли она его, – я остановлюсь по пути, чтобы попросить его фотографию у его отца.

Он еще раз перевел взгляд с детектива на бледную девушку, которая с тех пор, как получила уведомление о своем аресте, стояла, словно высеченная из мрамора. Затем он оставил их.

Газеты следующего утра, в которых были ошеломляющие заголовки об убийстве Уолтера Ньюберри, принесли детективу полиции Сайлеру чувство полнейшего удовлетворения от его собственной работы. Газетные сообщения развивали его собственную теорию о нападении беспутного сына миссионера на собственную жену, и она застрелила его в целях самообороны.

Даже открытие следующего утра, что пуля, извлеченная из тела молодого Ньюберри, была 38-го калибра и, как и предсказывал Трант, совсем не похожа на пули 32-го калибра со стальной оболочкой, выпущенные из автоматического пистолета миссис Ньюберри, не поколебало уверенности полицейского в себе. И когда на следующий день Сайлер получил приказ явиться в полицейский участок Вест-Энда в час, когда он обычно не дежурит, он уверенно толкнул дверь комнаты капитана, куда его направил резкий кивок дежурного сержанта, и вошел с важным видом.

В комнате было трое человек – огромная фигура инспектора полиции Уолкера, худощавый темноволосый мужчина, незнакомый Сайлеру, и Лютер Трант в конце комнаты, занятый установкой довольно сложного устройства.

Трант, коротко кивнув в знак приветствия, сразу же позвал Сайлера на помощь.

С подозрительной, и одновременно уважительной помощью детектива психолог растянул в конце комнаты белый лист длиной около десяти футов, высотой три фута, разделенный на десять прямоугольников девятью вертикальными линиями. Напротив него, примерно в десяти футах на столе, он установил небольшое электрическое устройство, состоящее из двух магнитов и проволочных катушек, поддерживающих маленькое круглое зеркало диаметром около дюйма, подвешенное так изящно, что оно поворачивалось при малейшем течении тока, проходящем через катушки под ним. Перед этим маленьким зеркалом Трант поместил электрическую лампу с абажуром в таком положении, чтобы ее свет отражался от зеркала на простыне в конце комнаты. Затем он расположил углеродную пластину и цинковую пластину на краю стола, установил одноэлементную батарею под столом, соединил батарею с катушками, управляющими зеркалом, и соединил их также с цинковой и углеродной пластинами.

Когда его приготовления были завершены, Трант легко положил руки на пластины, лежащие на столе, и когда он это сделал, слабый и фактически незаметный ток прошел через него от батареи, но этого было достаточно, чтобы переместить световое пятно, отраженное на экране.

– Это устройство, – сказал психолог, увидев, что Эвен Уокер уставился на прибор, – новейший электрический психометр, или "машина души", как его уже называют в народе. Это, вероятно, самый тонкий и эффективный инструмент, созданный для обнаружения и регистрации человеческих эмоций, таких как тревога, страх и чувство вины. Подобно гальванометру, который, как вы видели, я использовал, чтобы поймать Кейлиса, убийцу Бронсона, в первом деле, где я работал с полицией, инспектор Уокер, – психолог повернулся к своему высокому другу, – этот психометр, который на самом деле является улучшенным и гораздо более впечатляющим гальванометром, уже используется, врачи добиваются правды от пациентов, когда они не хотят ее говорить. Ни один человек не может контролировать автоматические рефлексы, которые регистрирует этот специально разработанный аппарат, когда его осматривают, просто положив руки на эти две пластины!

– Как вы видите, – он снова поставил руки в тестовое положение, – они расположены так, что очень слабый ток, настолько малый, что я его совершенно не чувствую, проходящий через мои руки, перемещает это зеркало и меняет отраженный свет на экране в соответствии с силой тока проходящего сквозь меня. Как вы видите сейчас, свет остается почти постоянно в центре экрана, потому что сила тока, проходящего через меня, очень мала. Я не испытываю никакого стресса или каких-либо эмоций. Но если бы я внезапно столкнулся с предметом, вызывающим страх, например, если бы он напомнил мне о преступление, которое я пытался скрыть, я мог бы контролировать все другие признаки моего испуга, но я не могу контролировать непроизвольное потоотделение моих желез и автоматические изменения кровяного давления, которые позволяют электрическому току течь через меня более свободно. В след за этим свет сразу же зарегистрирует количество моих эмоций по расстоянию, на которое он переместиться по экрану. Но я покажу вам гораздо более совершенную демонстрацию инструмента в течение следующего получаса, пока я провожу тест, который я запланировал, чтобы определить убийцу Уолтера Ньюберри.

– Вы хотите сказать, – воскликнул Сайлер, – что собираетесь допросить женщину?

– Я, возможно, счел бы необходимым проверить миссис Ньюберри, – ответил Трант, – если бы доказательства присутствия в доме третьего лица, которое было убийцей, не были настолько очевидными, что делают ненужными любые проверки дамы.

– Значит, вы… вы все еще придерживаетесь своей версии?

– Благодаря мистеру Феррису, который является специальным агентом правительства Соединенных Штатов, – Трант указал на худощавого темноволосого мужчину, который был четвертым членом группы, – я смог установить личность четырех человек, один из которых, я абсолютно уверен, застрелил молодого Ньюберри через окно бильярдной в ту ночь. Инспектор Уокер приказал арестовать всех четверых и доставить сюда. Опыт и глубокие знания Ферриса позволили мне заполучить их гораздо легче, чем я надеялся, хотя я предоставил ему такую информацию, которая рано или поздно сделала бы их обнаружение несомненным.

– Вы имеете в виду информацию, которую вы получили в доме? – спросил Сайлер, несколько сбитый с толку.

– Именно так, Сайлер и это было равно в твоем распоряжении, как и в моем, – ответил Трант. – Для вас, по-видимому, ничего не значило, что Уолтер Ньюберри знал час, в который он должен был умереть, что делало это больше похожим на казнь, чем на убийство или что в своих приступах страха он бредил, что "он не сделает этого, что они не смогут заставить его сделать это", явно имея в виду покончить с собой. Возможно, вы не знаете, что это восточный обычай, при определенных условиях, позволить человеку, приговоренному к смертной казни, привести приговор в исполнение до определенного дня и часа, который был определен! Но, конечно, его бред, как рассказала нам его жена, должен был бы дать вам ключ к разгадке, если бы вы слышали только ту фразу, которую она считала запретом не петь громко, но которая на самом деле была именем – Пой Ло!

– Значит, это был китаец! – воскликнул Сайлер.

– Вряд ли это мог быть какой-то другой человек, Сайлер. Ибо нет иного человека, который отдавал должное такому жизненно важному вопросу – были ли у его матери маленькие ноги или большие, как мы узнали из другой фразы, которую миссис Ньюберри повторила нам. Именно это предложение отправило меня к мистеру Феррису.

– Я понял, я понял! – воскликнул удрученный детектив. – Но если это был китаец, вы никогда не добьетесь от него правды.

– Я знаю, Сайлер, – ответил Трант, – что абсолютно безнадежно ожидать признания от китайца. Они настолько привыкли контролировать очевидные признаки страха, вины, малейший след или намек на эмоции, даже при самом строгом допросе, что это стало считаться характерным для их расы. Но новая психология не имеет дела с этими очевидными признаками, она имеет дело с непроизвольными реакциями в крови и железах, которые одинаково свойственны всем людям – даже китайцам! У нас здесь, – психолог бросил взгляд в сторону внутренней комнаты, – четверо китайцев: Вонг Бо, Билли Ли, Синг Ло и Син Чанг Мин.

– Мой первый тест – выяснить, кто из них, если таковой имеются, был знаком с Уолтером Ньюберри, и затем, знал кто-либо из них, где он жил. С этой целью я принес сюда фотографию Ньюберри и вид на дом его отца, который я сделал вчера.

Он наклонился к одному из своих чемоданов и достал сначала дюжину фотографий молодых людей, среди них Ньюберри, и около двадцати видов разных домов, среди которых был дом Ньюберри.

– Если вы готовы, инспектор, я начну тестирование.

Инспектор распахнул дверь внутренней комнаты, показав группу из четырех Небожителей, и вызвал первым Вонг Бо, который говорил по-английски.

Трант, придвинув стул к столу, приказал азиату сесть и положить руки на пластины, стоявшие на краю стола перед ним. Китаец пассивно повиновался, как будто ожидал какой-то пытки. Сразу же свет очутился в центр экрана, куда он перемещался тогда, когда Трант касался пластин, затем продолжил движение к следующей строке за ним. Но когда первое подозрительное возбуждение Вонг Бо, которое выдавало движение луча, улеглось, свет вернулся в центр экрана.

– Вы знаете, зачем вас сюда привезли, Вонг Бо? – спросил Трант.

– Нет, – коротко ответил китаец и свет переместился на шесть дюймов, когда он это сказал.

– Вы вообще не знаете причины, по которой вас сюда привезли?

– Нет, – снова спокойно ответил китаец, в то время как свет снова переместился примерно на шесть дюймов. Трант подождал, пока он вернется в свое обычное положение в центре экрана.

– Знаете ли вы американца по имени Пол Тобин, Вонг Бо?

– Нет, – ответил китаец. На этот раз свет оставался неподвижным.

– И никого по имени Ральф Мюррей?

– Нет, – по-прежнему свет оставался неподвижным.

– Хью Ларкин, Вонг Бо?

– Нет, – снова спокойно и с неподвижным светом в центре экрана.

– Уолтер Ньюберри? – спросил психолог точно таким же тоном, каким он задал предыдущий вопрос.

– Нет, – ответил китаец, снова лаконично, но прежде чем он ответил и почти одновременнос тем, как имя сорвалось с губ Транта, свет быстро прыгнул в одну сторону экрана, пересек первую разделительную линию, переместился ко второй и остался там. Он сдвинулся более чем на фут! Но лицо азиата было таким же спокойным, терпеливым и бесстрастным, как и раньше. Психолог ничего не сказал, но подождал, пока индикатор медленно вернется в свое нормальное положение. Затем он взял свою стопку портретных фотографий.

– Вы говорите, что не знаете никого из этих людей, Вонг Бо, – тихо сказал Трант. – Вы можете знать их, но не по имени, поэтому я хочу, чтобы вы посмотрели на эти фотографии. – Трант показал ему первый снимок. – Вы знаете этого человека, Вонг Бо?

– Нет, – бесстрастно ответил китаец. Свет оставался ровным. Еще четыре фотографии молодых людей вызвали тот же ответ и точно такой же эффект. Шестым снимком была фотография Уолтера Ньюберри.

– Вы знаете его? – спросил Трант.

– Нет, – ответил Вонг Бо с точно такой же терпеливой невозмутимостью. Ни один мускул на его лице не изменился, ни одна ресница не дрогнула, но как только Трант показал это изображение, и взгляд китайца упал на него, свет на экране снова прыгнул в сторону и остановился возле второй строки слева!

Трант отложил в сторону портреты и взялся за фотографии домов. Он снова подождал, пока свет медленно не занял центральное положение на экране.

– Вы никогда не бывали в этом доме, Вонг Бо? – он показал большой каменный особняк, совсем не похожий на особняк Ньюберри.

– Нет, – ответил китаец, бесстрастный, как всегда. Свет оставался ровным.

– Ни в этом, ни в этом, ни в этом? – Трант показал еще три фотографии с тем же результатом. – Ни в этом? – на этот раз он показал вид дома Ньюберри сзади.

Свет быстро качнулся в сторону и остановился, дрожа, снова на полтора фута левее своего обычного положения, когда китаец тихо ответил:

– Нет.

– На данный момент этого достаточно. – Трант отпустил Вонг Бо. – Отправь его обратно в камеру, подальше от остальных. Мы поговорим с остальными – по очереди!

Он быстро проверил Билли Ли и Синг Ло. Каждый человек делал точно такие же опровержения и в той же манере, что и Вонг Бо, и в каждом случае результат был один и тот же, свет был ровным, пока не было упомянуто имя Уолтера Ньюберри и не была показана его фотография, в след чему свет широко скакнул в сторону. Картина дома, однако, не произвела на них никакого впечатления.

– Приведите Син Чанг Минга! – приказал психолог. Трант положил желтые руки на тарелки и начал задавать вопросы тем же спокойным тоном, что и раньше. Для первых двух вопросов свет переместился три раза, как и в случае с остальными, и даже Феррис и Сайлер, казалось, теперь ожидали, что он переместится, только на этот раз даже полицейским показалось, что он качнулся немного шире. И при имени Уолтера Ньюберри, впервые за все испытания, он пересек вторую разделительную линию по первому импульсу, переместился к третьей и остался там.

Даже Сайлер теперь ждал, затаив дыхание, когда Трант взял стопку фотографий и, когда он дошел до фотографии убитого человека и дома, в котором он жил, во второй и третий раз за этот единственный тест свет, неподвижный, когда Син Чанг Мин взглянул на посторонние фотографии, двигался по экрану до третьей разделительной линии. В случаях с другими допрашиваемыми луч сдвинулся едва ли на восемнадцать дюймов, но когда Син Чанг Мин увидел изображение лица убитого человека, она качнулась почти на три фута.

– Инспектор Уокер, – Трант отвел гигантского офицера в сторону, – я думаю, это человек для последнего теста. Вы выполните все, как мы с вами договорились?

– Син Чанг Мин, – психолог быстро повернулся к китайцу, когда инспектор, не сказав ни слова, вышел из комнаты, – вы наблюдали за маленьким огоньком, не так ли? Вы видели, как он двигался? Он пошевелился, когда вы солгали, Син Чанг Мин! Он всегда будет двигаться, когда вы лжете. Он шевельнулся, когда вы сказали, что не знаете Уолтера Ньюберри, он шевельнулся, когда вы сказали, что не узнаете его фотографию, он шевельнулся, когда вы сказали, что не знаете его дом. Посмотрите, как это происходит прямо сейчас, когда вы все больше и больше боиштесь, что выдали нам свою тайну, Син Чанг Мин, как вы это уже сделали и продолжите делать. – Трант с триумфом указал на кружащийся свет.

Раздался тихий стук в дверь, но Трант, наблюдая, как свет медленно возвращается на свое обычное место, подождал еще мгновение. Затем он сам легонько постучал по столу. Дверь в соседнюю комнату, прямо напротив глаз китайца, медленно отворилась, и через нее они увидели сцену, которую подготовили Трант и инспектор. Посреди комнаты стояла на коленях молодая миссис Ньюберри, спиной к ним, прижав руки к лицу, а в шести футах от нее стоял мужчина, лицом к ней. Это была имитация сцены убийства в бильярдной дома Ньюберри. Сайлер и Феррис зашевелились и быстро уставились сначала на бесстрастное и неподвижное лицо китайца, затем на свет на экране и увидели, как он прыгает такт за тактом. Китаец увидел это и понял, что луч выдает его, но он прыгал и прыгал вновь, раскачиваясь все шире и шире, пока, наконец, невозмутимость Небожителя не была нарушена, и Син Чунг Мин убрал руки с металлических пластин.

– Во всяком случае, я догадался об этом, Син Чанг Мин, – Трант быстро закрыл дверь, когда Уокер вернулся в комнату. – Значит, это ты выстрелил, после того как наблюдал за домом с Вонг Бо, как показал его испуг, когда он увидел фотографию дома, в то время как Билли Ли и Синг Ло не были нужны в доме той ночью и никогда его не видели, хотя они знали, что нужно было делать. Это все, что мне нужно от тебя сейчас, Син Чанг Минг, ибо я узнал то, что хотел знать.

Когда четвертого китайца увели в камеру, Трант повернулся к инспектору Уокеру и Сайлеру.

– Я должен признать свой долг перед мистером Феррисом, – сказал он, – за помощь в раскрытии этого дела. Мистер Феррис, как вы уже знаете, инспектор Уокер, как специальный агент правительства, в течение многих лет занимался обеспечением соблюдения китайских законов об исключении. Фраза, повторенная нам миссис Ньюберри, в которой ее муж, обезумев от страха, как будто предупреждал кого-то, что признание того, что у его матери большие ноги, помешает ему "получить", мне показалось, установила связь между ужасом молодого Ньюберри и уклонением от законов об исключении. Я сразу же отправился к мистеру Феррису захотелось проверить эту идею, и он сразу же признал ее применимость.

– Поскольку законы об исключении всех китайцев, кроме очень небольшого класса, применяются более строго, чем когда-либо прежде, среди китайцев наблюдается большая и растущая торговля поддельными документами для обеспечения въезда в эту страну китайцев, принадлежащих к исключенным классам. Кандидатам исключенных классов регулярно выдаются "обучающие документы", чтобы они могли правильно ответить на вопросы, заданные им в Сан-Франциско или Сиэтле. Предписание "скажи, что у твоей матери были маленькие ноги" было сразу распознано Феррисом как одно из указаний "наставительных документов", чтобы ввести рабочего как человека из торгового класса.

– Мистер Феррис и я вместе исследовали карьеру Уолтера Ньюберри после его возвращения из Китая, где он провел почти всю свою жизнь, и мы смогли установить, как мы и ожидали, связь между ним и Синг Ло Трейдинг Компани – китайской компанией, которую мистер Феррис основал. Его давно подозревали в подделке документов для въезда в страну, хотя так и не найдено никаких догозательств. Мы также обнаружили, что молодой Ньюберри за последние несколько месяцев потратил и проиграл гораздо больше денег, чем получил законным путем. И мы смогли убедитесь, что эти деньги поступили к нему через компанию Синг Ло, хотя, очевидно, не для таких целей. Поскольку нередко китайцы, занимающиеся мошенническим привлечением своих соотечественников, доверяют часть бизнеса беспринципным американцам – тем более, что все документы должны быть заверены американскими консулами, а споры разрешаются в американских судах, мы убедились, что молодой Ньюберри служил компании Синг Ло именно для этого. Было ясно, что он похитил крупную сумму денег, и его действия, описанные его женой, в равной степени подтверждали, что члены компании приговорили его к смертной казни и предоставили восточную альтернативу – самоубийство до одиннадцати часов вечера в воскресенье. Теперь, возможно ли будет осудить всех четверых китайцев, которые у нас были здесь, за соучастие в его убийстве, или Син Чанг Мин, который произвел выстрел, будет единственным, кого будут судить, я не знаю.

– Я сомневаюсь, что при данных обстоятельствах можно было бы применить какую-либо силу, которая вынудила бы этих китайцев сделать хоть какое-то официальное признание. – правительственный агент покачал головой. – Они потеряют свое лицо, а вместе с ним и всю репутацию среди своих соотечественников.

В этот момент дверь комнаты открылась, и перед ними появилось раскрасневшееся лицо дежурного сержанта.

– Инспектор! – резко крикнул он. – Китаец мертв! Последний, Син Чанг Мин, задушил себя, как только остался один в своей камере!

– Что? А, понятно! – сотрудник иммиграционной службы понял через мгновение. – Он посчитал то, что мы узнали от него здесь, достаточным признанием, тем более, что он вовлек в это других, так что его лицо было потеряно. Для него было непростительной слабостью позволить нам узнать то, что мы узнали. В таком случае, я думаю, мистер Трант, – тихо закончил он, – что вы можете спокойно считать свое дело закрытым. Его самоубийство является доказательством того, что Син Чанг Мин посчитал, что он во всем сознался.

КОНЕЦ

СТУЧАЩИЙ ЧЕЛОВЕК

Эдвин Балмер

Дождливым утром 13 апреля Лютер Трант сидел один в своем кабинете. Он склонился над стопкой машинописных страниц, разложенных перед ним на столе, а на его запястье маленький прибор непрерывно тикал, как часы. Для него это было время безделья, он читал художественную литературу. И с его страстью к тому, чтобы сделать наглядно и регистрируемой работу разума, он постоянно фиксировал свои эмоции во время чтения.

Инструмент, прикрепленный к руке Транта, назывался сфигмографом. В нем был маленький стальной стержень, который плотно прижимался к артерии его запястья. Этот стержень, поднимаясь и опускаясь с каждым приливом крови по артерии, передавал свое движение системе маленьких рычагов. Эти рычаги приводили в действие наконечник пера, который касался поверхности вращающегося барабана. И когда Трант закрепил вокруг этого барабана полоску прокопченной бумаги, кончик стилуса прочертил на его закопченной поверхности непрерывную волнистую линию, которая поднималась и опускалась с каждым ударом пульса психолога.

По мере того, как интерес к истории захватывал Транта, эта волнистая линия становилась более плоской, а возвышения все дальше друг от друга. Когда интерес угас, его пульс вернулся к нормальному ритму, а линия стала равномерной в своих колебаниях. В результате захватывающего сюжета возвышения увеличились до большей высоты. И психолог с удовлетворением отмечал, как постоянные вариации строки дают четкое представление о постоянном интересе к истории, когда его прервал резкий звонок телефона.

В трубке раздался возбужденный, раздраженный голос:

– Мистер Трант? … Это Катберт Эдвардс из компании Катберт Эдванс, Мичиган-авеню. Вы получили сообщение от моего сына Уинтона сегодня утром? Он у вас сейчас?… Нет? Тогда он доберется до вашего офиса через несколько минут. Я не хочу, чтобы вы что-либо предпринимали по его вопросу! Вы понимаете! Я сам доберусь до вашего офиса как можно скорее – вероятно, в течение пятнадцати минут, и объясню!

Предложение закончилось ударом, когда Катберт Эдвардс швырнул трубку обратно на рычаг телефона. Психолог, который знал это имя, даже если бы не был предупрежден сообщением, которое он получил этим утром, как консервативного главу одной из старейших и самых "привилегированных" чикагских семей пуританского происхождения из Новой Англии, снял сфигмограф со своего запястья, подошел к нему и перечитал небывалое сообщение которое пришло к нему в письме Уинтона Эдвардса. По-видимому, оно было вырезано из колонок объявлений одной из крупных ежедневных газет.

"Ева: 17-е число 10-го года 1905 года! Поскольку вы и ваши родные в безопасности, стали ли вы бесчувственными, к тому, что другие теперь находятся на вашем месте? И те, которые развеяны по ветру! Вы забыли? Если вы помните и верны, пообщаемся. И вы сможете помочь спасти их всех! Н.М. 15, 45, 11, 31; 7; 13, 32, 45; 13, 36."

Письмо, к первой странице которого было приколото объявление, было датировано "Чикаго, 13 апреля", в тот же день, когда он его получил, с почтовым штемпелем в три часа утра и написано небрежным почерком молодого человека, находящегося под сильными эмоциями.

"Уважаемый сэр! Прежде чем обратиться к вам за консультацией, я отправляю на ваше рассмотрение объявление, которое вы найдете в приложении. Эта вырезка – единственное осязаемое свидетельство удивительного и необъяснимого влияния, которым обладает "стучащий человек" на мою невесту, мисс Еву Силбер. Это влияние заставило ее отказаться выходить за меня замуж – сказать мне, что я должен думать о ней только так, как если бы она была мертва."

Это объявление впервые появилось в прошлый понедельник утром в рубриках "Объявления" трех чикагских газет, опубликованных на английском и немецком языках. Во вторник оно появилось в тех же утренних газетах и в четырех вечерних газетах, а также в немецкой газете. Оно было отправлено в каждую газету по почте, без адреса или информации. Не было ничего кроме текста, напечатанного здесь, с вложением трех долларов в банкнотах в каждом случае для оплаты его публикации. Ради Бога, помогите мне, мистер Трант! Я позвоню вам сегодня утром, как только, как я предполагаю, вы будете в своем офисе. УИНТОН ЭДВАРДС."

Едва психолог закончил это письмо, как быстрые шаги в коридоре остановились у двери его кабинета с наружи. Никогда еще не было более поразительного появления в кабинете Транта, чем появление молодого человека, который сейчас ворвался – растрепанный, мокрый от дождя, с красными от недосыпа глазами.

– Она бросила меня, мистер Трант! – воскликнул он без прелюдии. – Она ушла!

Когда он ошеломленно опустился на стул, он вытащил из кармана маленький кожаный футляр и протянул его психологу. Внутри была фотография удивительно красивой девушки лет двадцати с небольшим – девушки, умудренной каким-то необычным жизненным опытом, что было наиболее ясно видно по осанке ее маленькой круглой головки, с заплетенными в косу блестящими волосами, и тени, которая скрывалась в пристально глядящих глазах, хотя они улыбались в союзе с пухленькими губами.

– Я полагаю, вы мистер Уинтон Эдвардс, – сказал Трант, взяв письмо со своего стола. – Теперь, если вы пришли ко мне за помощью, мистер Эдвардс, вы должны сначала предоставить мне всю информацию по делу, которая у вас есть.

– Это Ева Силбер, – ответил молодой Эдвардс. – Мисс Силбер работала у нас чуть больше года. Она пришла к нам в ответ на объявление. Она не дала нам никакой информации о себе, когда приехала, и с тех пор она о себе на распространялась. Из-за ее выдающихся способностей мой отец поручил ей вести переписку палаты представителей с нашими иностранными агентами, в дополнение к английскому она свободно говорит и пишет по-немецки, по-французски, на венгерском мадьярском диалекте, по-русски и по-испански.

– Я влюбился в нее почти с первого взгляда, несмотря на возражения моего отца против этой привязанности. Первый из Эдвардсов в нашей семье, мистер Трант, приехал в Массачусетс в 1660 году. Итак, у моего отца есть идея, что любой, кто приехал позже, не может быть равным нам и мисс Силбер в том числе, приехавшая в Америку работать, женщины нашей семьи праздно сидят дома, попала сюда только в 1906 году.

– Откуда? – спросил психолог.

– Я не знаю, – просто ответил юноша. – Я думаю, что она из Австро-Венгрии, поскольку мадьярский диалект, на котором она говорит, наименее вероятен из известных ей языков, которые она выучила бы по своему выбору. Я однажды говорил с ней об этом, и она не стала мне противоречить.

Он сделал паузу, чтобы справиться со своим волнением, а затем продолжил:

– У нее, насколько я знаю, не было друзей. Итак, вы видите, мистер Трант, что все это делает согласие моего отца на свадьбу с ней еще большим доказательством ее очевидной доброты и очарования!

– Значит, он согласился на то, чтобы вы женились на ней? – поинтересовался Трант.

– Да, две недели назад. Я умолял и умолял ее, но она никогда не могла дать мне свое обещание. Неделю назад, в прошлую среду, после того, как она больше недели знала, что отец согласился на свадьбу, она, наконец, тоже согласилась, но только условно. Я уезжал в короткую деловую поездку, и Ева сказала мне, что ей нужно немного времени, чтобы все обдумать, но когда я вернусь, она расскажет мне все о себе и, если я все еще захочу жениться на ней, услышав это, она выйдет за меня замуж. Я никогда не думал, что кто-то может заставить ее изменить свое мнение!

– И все же она изменила свое мнение, как вы полагаете?

– Безусловно, мистер Трант! И, похоже, это было полностью из-за визита "стучащего человека", который пришел к ней в офис на следующий день после моего отъезда из Чикаго. Звучит странно называть его так, но я не знаю ни его имени, ни чего-либо о нем, кроме факта его постукивания.

– Но если люди в офисе видели его, у вас есть хотя бы его описание.

– Говорят, он был необычайно большим, грубым, почти звериным по внешнему виду и рыжеволосым. Он был одет просто. Он попросил о встрече с Евой. Когда она увидела его, она отвернулась и отказалась говорить с ним.

– Как мужчина воспринял ее отказ?

– На мгновение он казался очень сердитым, а затем вышел в общий коридор. Долгое время он ходил взад и вперед по коридору, бормоча что-то себе под нос. Люди в офисе практически забыли о нем, когда они были напуганы шумом или стуком в коридоре. Одна стена внутреннего офиса, где стоял стол Евы, образована стеной коридора, и мужчина бил по ней кулаками.

– Нервно бил? – спросил Трент.

– Нет. Довольно обдуманно и взвешенно. Мой отец, который слышал звук, говорит, что он был настолько характерным, что его можно было бы узнать, если бы он прозвучал снова.

– Странно! – сказал Трант. – И какой эффект это оказало на мисс Силбер?

– Это самая странная часть рассказа, мистер Трант. Ева казалась взволнованной и обеспокоенной с тех пор, как узнала, что мужчина был там, но этот стук, казалось, волновал и беспокоил ее без всякой причины. В конце рабочего дня она пошла к моему отцу и внезапно сложила с себя полномочия, которые она занимала у нас. Мой отец, удивленный и разгневанный ее отказом назвать причину этого действия, принял ее отставку.

– Вы случайно не знаете, получала ли мисс Силбер до этого визита какое-либо письмо, которое ее обеспокоило.

– Возможно, она получила сообщение у себя дома, но не в офисе. Однако есть кое-что еще более загадочное. В воскресенье мой отец, сожалея, что так быстро принял ее отставку, учитывая наши отношения, заказал машину и поехал к ней – но, Боже мой!

Подробнее о даме в деле

Громкий стук трости потряс дверь Транта. Матовое стекло треснуло по диагонали от угла до угла и дверь распахнулась, чтобы впустить решительного маленького человека, чья тщательно ухоженная розово-белая внешность была подчеркнута его гневом.

– Уинтон, иди домой! – старший Эдвардс сурово посмотрел на своего сына, а затем оглядел офис. – Мистер Трант – вы мистер Трант, я полагаю! Я хочу, чтобы вы не имели никакого отношения к этому вопросу! Я предпочитаю оставить все как есть!

– Я оставляю за собой право, мистер Эдвардс, – сказал психолог, вставая, – рассматривать или прекращать дела только по своему усмотрению. Я пока ничего не услышал в истории вашего сына, чтобы объяснить, почему вы не хотите, чтобы это дело расследовалось.

– Тогда вам это объяснят, – ответил Катберт Эдвардс. – Я посетил мисс Силбер в прошлое воскресенье, и именно из-за того, что я там узнал, я хочу, чтобы Уинтон больше не имел с ней ничего общего. Я пошел к мисс Силбер в воскресенье, мистер Трант, чувствуя, что в четверг я был слишком поспешен. Я принес ей извинения и беседовал с ней, когда внезапно услышал в верхней комнате те же звуки, которые так же нарушили тишину моего офиса в четверг днем!

– Вы имеете в виду стук? – воскликнул Трант.

– Именно, мистер Трант! Стук! Если бы вы сами слышали этот звук, вы бы знали, что это очень определенные и характерные удары, нанесенные в соответствии с какой-то предварительной договоренностью. Как только я услышал это и увидел беспокойство, которое этот шум снова вызвал у мисс Силбер, я убедился, что тот же человек с сомнительной репутацией, который был у мисс Силбер в моем офисе, был тогда в ее доме. Я настоял, поскольку она была обручена с моим сыном, на обыске дома.

– Вы нашли его? – резко спросил Трант.

– Нет, я этого не смог сделть, мистер Трант, хотя я обошел каждую комнату и открыл каждый шкаф. Я нашел только тех, кто были обычными обитателями дома – отца мисс Силбер и женщину, которая вела ее хозяйство.

– Отец мисс Силбер? У мисс Силбер есть отец? – прервал его Трант.

– Вряд ли о нем стоит упоминать, мистер Трант, – объяснил младший Эдвардс. – Должно быть, он когда-то страдал от болезни мозга, которая, как я полагаю, частично лишила его способностей. Ни он, ни экономка, которая не пользуется абсолютным доверием Евы, скорее всего, не смогут помочь нам в этом вопросе.

– Возможно, этот человек незаметно выскользнул из дома, мистер Эдвардс.

– Совершенно невозможно, – возразил Катберт Эдвардс. – Мисс Силбер жила в маленьком домике к западу от Рейвенсвуда. Здесь очень мало домов, ни одного в радиусе по крайней мере четверти мили от нее. Земля плоская, и никто не мог уйти незамеченным мной.

– Ваша история до сих пор, безусловно, очень своеобразна, – прокомментировал психолог, – и она становится интереснее с каждой деталью. Вы уверены, что не это второе свидание с вашим отцом, – он снова повернулся к мальчику, – заставило мисс Силбер отказать вам?

– Нет, это не так. Когда я вчера вернулся и узнал от отца, что произошло, я сразу же отправился к Еве, в ее дом. Она совершенно изменилась! Не ее чувства ко мне, потому что я уже тогда был уверен, что она любит меня! Но влияние… влияние этого человека… встало между нами! Она сказала мне, что отказывается от замужества! Она отказалась от объяснения, которое она обещала мне дать! Она сказала мне уйти и забыть ее, или, как я уже писал вам, думать о ней как о мертвой!

– Вы можете себе представить мои чувства! Я не мог уснуть прошлой ночью после того, как ушел от нее. Когда я бродил по дому, я увидел вечернюю газету, разложенную на библиотечном столе, и мой взгляд уловил в ней ее имя. Это было то объявление, которое я послал вам, мистер Трант! Как бы поздно это ни было, я позвонил в редакции газет и узнал факты, касающиеся ее публикации. На рассвете я поехал на машине, чтобы увидеть Еву. Дом был пуст! Я обошел его по грязи и под дождем, заглядывая в окна. Даже домработницы больше не было, и соседи ничего не могли сказать мне когда и как они ушли. От нее также не поступало никаких вестей в офис.

– Значит, это все, – задумчиво сказал психолог. – 17-е число 10-го 1905 года, – перечитал он начало объявления. – Это, конечно, дата, 17-е число 10-го месяца, и она помещена там, чтобы напомнить мисс Силбер о каком-то событии, о котором она обязательно должна знать. Я полагаю, вы не знаете, какое личное значение может иметь для нее эта дата, иначе вы бы упомянули об этом.

– 17-го числа… нет, нет, мистер Трант, – ответил молодой Эдвардс. – Если бы это было только 30-е число, я мог бы вам помочь, потому что я знаю, что в этот день Ева празднует дома какую-то годовщину.

В поисках "стучащего человека"

Трант открыл объемистый альманах, лежащий на его столе, и, когда он быстро просмотрел страницу, в его глазах внезапно вспыхнуло понимание.

– Я думаю, вы правы относительно влияния так называемого "стучащего человека" на ее действия – сказал психолог. – Но что касается ее связи с этим человеком и ее причин, это другой вопрос. Но об этом я не могу сказать, пока у меня не будет получаса поработать в библиотеке Крерара.

– Библиотека, мистер Трант? – удивленно воскликнул молодой Эдвардс.

– Да, и, поскольку скорость, безусловно, важна, я надеюсь, что у вас все еще стоит автомобиль внизу.

Когда молодой Эдвардс кивнул, психолог схватил свою шляпу, перчатки и футляр с инструментами и первым вышел из кабинета. Полчаса спустя он спустился из библиотеки, чтобы присоединиться к Эдвардсам, ожидающим в машине.

– Человека, который разместил это объявление – "стучащий человек", я полагаю, которого мы ищем, – кратко объявил он, – зовут Н. Мейан, и он проживает или, по крайней мере, может проживать, в доме № 7 Кой-Корт. Дело внезапно приобрело гораздо более мрачные и злодейские черты, чем я опасался. Пожалуйста, прикажите шоферу ехать туда как можно быстрее.

Кой-Корт, на котором двадцать минут спустя он попросил молодого Эдвардса заглушить мотор, оказался одной из тех коротких убогих улиц, которые начинаются от переполненной магистрали Холстед-стрит, проходят квартал или два на восток или запад и резко обрываются у закопченной стены литейного или механического цеха. Дом номер 7, третий дом слева, как и многие его соседи, на окнах которых были вывески на греческом, еврейском или литовском языках, с подвалом, отданным под магазин, но верхние этажи явно предназначались для жилья.

Дверь открыла неряшливая восьмилетняя девочка.

– Н. Мейан живет здесь? – спросил психолог. – И он в здесь?

И добавил, когда ребенок кивнул на первый вопрос и покачал головой на второй:

– Когда он вернется?

– Он снова приходит сегодня вечером, конечно. Возможно, раньше. Но сегодня вечером или завтра он уходит навсегда. Он заплатил только до завтра.

– Как видите, я был прав, говоря, что нам нужно спешить, – сказал Трант молодому Эдвардсу. – Но есть одна вещь, которую мы можем сделать, даже если его здесь нет. Дайте мне фотографию, которую вы показали мне сегодня утром!

Он взял из рук юноши фотографию Евы Силбер, открыл кожаный футляр и поднес его так, чтобы ребенок мог видеть.

– Вы знаете эту леди?

– Да! – Ребенок проявил внезапный интерес. – Это жена мистера Мейана.

– Его жена! – воскликнул молодой Эдвардс.

– Итак, – быстро обратился психолог к маленькой девочке, – вы видели здесь эту леди?

– Она приходит прошлой ночью. – ребенок внезапно стал разговорчивым. – Поскольку она приезжает, мистер Мейан беспокоится о том, чтобы мы приготовили для нее комнату. Она уже отправила свои вещи. И мы готовим комнату рядом с его. Но поскольку она хочет еще одну комнату, она снова уходит прошлой ночью. Комнаты здесь достаются не так просто, у нас много людей. Но теперь у нас есть другая, так что сегодня вечером она придет снова.

– Кажется ли нам теперь необходимым продолжать это расследование? – язвительно сказал Катберт Эдвардс.

Пока он говорил, до них донесся звук размеренных, тяжелых ударов по темной лестнице, по-видимому, со второго этажа здания. Старший Эдвардс воскликнул взволнованно и торжествующе:

– Что это? Слушайте! Этот человек, Мейан, если это Мейан, должен быть здесь! Потому что это тот же самый стук!

– Это даже большая удача, чем мы могли ожидать! – воскликнул психолог. Он проскользнул мимо ребенка и быстро побежал вверх по лестнице, а его спутники последовали за ним. Во главе бежавших он промелькнул мимо низкорослой женщины, чье заметное сходство с маленькой девочкой внизу сразу установило ее отношения как матери и домовладелицы, и дрожащего старика, и вместе со старшим Эдвардсом открывал дверь за дверью из комнат на этом этаже и этажом выше, двери были открыты прежде чем женщина могла ему помешать. Все комнаты были пусты.

– Должно быть, Мейан сбежал! – сказал Катберт Эдвардс, когда они вернулись, удрученные, на второй этаж. – Но у нас есть доказательства, по крайней мере, того, что ребенок говорил правду, сказав, что мисс Силбер была здесь, чтобы увидеть его, потому что она вряд ли позволила бы своему отцу прийти сюда без нее.

– Ее отец! Так это отец мисс Силбер! – Трант быстро повернулся, чтобы с живейшим интересом рассмотреть старика, который, дрожа и содрогаясь, отступил в угол. Даже в этом затемненном зале он передал психологу картину седой белизны. Его волосы и борода были снежно-белыми, мертвенная бледность его кожи была нездоровой белизны картофельных побегов, которые проросли в погребе, а радужная оболочка его глаз поблекла, ее практически не было видно. И все же во внешности этого человека оставалось что-то, что говорило Транту, что он на самом деле не стар, что он все еще должен быть подвижным, смелым, уверенным в себе, лидером среди мужчин, вместо того, чтобы съеживаться и дрожать при малейшем движении случайных посетителей.

– Мейан? Это из-за того, что вы ищете Мейана, вы устроили весь этот бардак? – ворвалась женщина. – Тогда почему вы не спросили? Сейчас он, я думаю, в салуне через дорогу.

– Тогда мы отправимся туда немедленно, но я попрошу вас, – он повернулся к старшему Эдвардсу, – подождать нас у автомобиля, потому что для моей цели будет достаточно нас двоих, а большее количество может помешать этому, потревожив Мейана.

Трант спустился по лестнице, достал из машины свой чемоданчик с инструментами и вместе с молодым Эдвардсом быстро перешел улицу и направился в салун.

История русского, рассказанная пульсометром

Дюжина зевак облокотились о барную стойку или сидели на стульях, прислоненных к стене. Трант внимательно изучал этих праздных людей одного за другим. Единственным человеком, на которого он, как казалось, не смотрел, был тот, кто, как единственный рыжеволосый мужчина в этом месте, явно должен быть Мейаном. Рыжеволосый – было единственным описанием, которое они имели о нем, но каким бы скудным оно ни было, учитывая заявление хозяйки о том, что Мейан был в салуне, Трант решил проверить его.

Психолог достал из кармана конверт и быстро написал на обратной стороне.

– Я собираюсь кое-что попробовать, – прошептал он, бросая конверт через стол Эдвардсу. – Это может не увенчаться успехом, но если я смогу провести эту проверку, тогда идите в заднюю комнату и произнесите вслух то, что я написал на конверте, как будто вы только что вошли с кем-то.

Затем, когда Эдвардс кивнул в знак понимания, психолог легко повернулся к ближайшему к нему человеку в баре – бледному литовскому рабочему конвейерного цеха.

– Я полагаю, вы можете употребить многое из этого? – Трант кивнул на свой стакан с терпким виски. – Тем не менее, это оказывает на вас свое влияние. Заставляет ваше сердце биться быстрее, учащает ваш пульс.

– Кто ты? – мужчина ухмыльнулся. – Лектор трезвости?

– Что-то вроде этого, – ответил психолог. – По крайней мере, я могу показать вам, какое влияние виски оказывает на ваше сердце.

Он взял футляр с инструментами и открыл его. Вокруг него собрались зеваки, и Трант с удовлетворением увидел, что они считают его странствующим сторонником трезвости. Они с любопытством уставились на инструмент, который он достал из футляра.

– Это одевается на руку, – объяснил он. Литовец, ухмыльнувшись своим товарищам, начал закатывать рукав.

– Не ты, – сказал Трант, – ты только что выпил.

– В этом есть что-нибудь выпить? Я не пил с завтрака! – сказал другой, который подошел к столу и обнажил свое предплечье с синими венами, чтобы Трант прикрепил к нему инструмент.

Юный Уинтон Эдвардс, наблюдавший за происходящим с таким же любопытством, как и остальные, увидел, как Трант прикрепил сфигмограф к руке механика, и кончик пера начал выводить на закопченной поверхности волнистую линию – обычную запись пульса механика.

– Вы видите это! – Трант указал остальным на пластинку, которая медленно разматывалась с барабана. – Каждая ваша мысль, каждое чувство, каждое ощущение, вкус, прикосновение, запах – меняет биение вашего сердца и отражается на этой маленькой записи. Я мог бы показать через это, был ли у вас секрет, который вы пытались скрыть, так же легко, как я покажу, какое действие оказывает на вас виски, или как я могу узнать, нравится ли этому человеку запах лука.

Он взял из бесплатного ланча на стойке ломтик лука, который он подержал под носом человека.

– Ах! вам не нравится лук! Но я подозреваю, что виски заставит вас забыть его запах.

Когда запах виски достиг ноздрей мужчины, линия записи, которая, когда он почувствовал запах лука, внезапно стала плоской, с возвышенностями ближе друг к другу, поскольку пульс бился слабо, но быстрее, начала возвращаться к форме, которую она имела вначале. Он выпил ликер, перекатывая его на языке, и все увидели, что запись вновь обрела свой первый вид. Затем, когда стимулятор начал действовать, кончик карандаша поднимался выше с каждым взмахом, а пики становились все дальше друг от друга. Они смотрели и смеялись.

– Я должен сказать, что виски действует на вас нормально, – Трант начал отстегивать сфигмограф от запястья мужчины. – Я слышал, что черноволосые мужчины, такие как вы, чувствуют его эффект меньше всего, светловолосые мужчины больше. Говорят, что мужчины с рыжими волосами, как у меня, чувствуют наибольший эффект. Мы, рыжеволосые мужчины, должны быть осторожны с виски.

– Эй! Там рыжеволосый мужчина, – внезапно закричал один из толпы, тыча пальцем. – Попробуйте это на нем.

Два энтузиаста сразу же отделились от группы и с нетерпением направились к Мейану. Он продолжал, невнимательный ко всему, читать свою газету, но теперь он отложил ее. Трант и молодой Эдвардс, когда он поднялся и с любопытством наклонился к ним, впервые смогли ясно разглядеть его крепкое, грубое, властное лицо, глаза с тяжелыми веками и огромную мускульную силу его крупного тела.

– Тьфу на ваше разбавленное виски! – издевался он странно густым и тяжелым голосом, когда ему объяснили тест. – Я привык к более крепким напиткам!

Он насмешливо ухмыльнулся в окружающие лица, придвинул стул к столу и сел. Трант взглянул на Эдвардса, и Эдвардс тихо отошел от группы и незаметно исчез за перегородкой. Затем психолог быстро настроил сфигмограф на вытянутой руке и внимательно наблюдал за мгновением, пока кончик пера не поймал сильный и ровный пульс, который заставил его подниматься и опускаться в идеальном ритме. Когда он повернулся к бару за виски, задняя дверь хлопнула, и голос, которого ожидал Трант, произнес:

– Да, полиция забрала его в Варшаве. Его забрали без предупреждения из дома его друга. Что дальше? Тюрьмы переполнены, но они продолжают их заполнять, следующими будут переполнены кладбища!

Следуя за ключом к сфигмографу

– Смотрите! смотрите! – воскликнул литовец, сидевший за столом рядом с Трантом. – Он хвастался разбавленным виски, но один только его вид заставляет его сердце биться чаще и сильнее!

Трант нетерпеливо склонился над прокопченной бумагой, наблюдая за более сильным и медленным биением пульса, которое показывала запись.

– Да, перед тем, как он принимает виски, его пульс усиливается, – ответил Трант, – потому что именно так действует пульс, когда человек доволен и ликует!

Теперь он ждал, почти равнодушно, пока Мейан пил виски, а остальные пораженно молчали, поскольку пульс гиганта, верный его хвастовству, почти не колебался под действием огненного напитка.

– Тьфу, какая детская глупость! – Мейан твердой рукой поставила стакан обратно на стол. Затем, когда Трант расстегнул ремни на его руке, он встал, зевнул им в лицо и вразвалочку вышел из заведения.

Психолог повернулся навстречу юному Эдвардсу, когда тот торопливо входил, и они вместе вышли, чтобы присоединиться к отцу у машины.

– Мы ничего не можем сделать раньше, чем сегодня вечером, – коротко сказал Трант с выражением острой тревоги на лице. – Я должен узнать больше об этом человеке, но мои расспросы должны проводиться в одиночку. Если вы снова встретитесь со мной здесь сегодня в семь часов вечера, скажем, в ломбардной лавке, которую мы проезжали на углу, я надеюсь, что смогу разгадать тайну "стучащего человека" и то влияние, которое он, несомненно, оказывает на мисс Силбер. Я могу сказать, – добавил он через мгновение, – что я бы не придавал слишком большого значения заявлению ребенка о том, что мисс Силбер жена Мейана. Тогда буду надеятся, что вы встретитесь со мной здесь сегодня вечером, как я и предложил.

Он кивнул своим клиентам и побежал ловить проезжающий троллейбус.

Ровно в семь часов, в соответствии с указаниями Транта, юный Уинтон Эдвардс и его отец вошли в ломбард и начали переговоры о ссуде. Почти сразу после того, как они прибыли туда, к ним присоединился Трант, все еще держа в руке футляр с инструментами. Мальчик и его отец закончили свои переговоры и вышли с Трантом на улицу. Затем, к своему удивлению, они увидели, что психолог был не один. Их ждали двое мужчин, каждый из которых нес такой же чемодан, как у Транта. Старший из них, мужчина в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет, встретил взгляд молодого Эдвардса доброжелательным взглядом своих бледно-голубых глаз сквозь огромные золотые очки. Другой был молод, бледен, с широкими бровями, с умным лицом, и взгляд его был устремлен в мечтательное созерцание. Они были одеты как механики, но совершенно не были похожи на рабочих.

Дверь жилого дома Мейан им открыла хозяйка. Она повела их на второй этаж, но остановилась, чтобы показать комнату Транту.

– Это комната Мейана, – объяснил Трант. – Мы будем ждать его здесь.

Он последовал за женщиной в маленькую и душную спальню на другой стороне коридора.

– Нам лучше не разговаривать, пока мы ждем, и … нам лучше ждать в темноте.

В странной, душной, затемненной маленькой комнате все пятеро сидели в тишине. На улице часто раздавались шаги, и дважды кто-то проходил через холл. Так они прождали полчаса. Затем тяжелые шаги предупредили их о приближении Мейана. Мгновение спустя входная дверь снова открылась и впустила Еву Силберг, как почувствовал Трант по реакции юноши, ожидающего рядом с ним. Трант быстро запретил ему выходить. Только через несколько минут он включил свет и сделал знак двум незнакомцам, которые пришли с ним. Они немедленно встали и вышли из комнаты.

– Я собираюсь подвергнуть вас обоих очень тяжелому испытанию, – сказал Трант своим клиентам таким тихим тоном, что бы его не было слышно в коридоре, – и это потребует от вас большого самообладания. В течение пяти или, я надеюсь, максимум десяти минут я собираюсь показать вам комнату Мейана, где вы найдете, среди других людей, самого Мейана и мисс Силбер. Я хочу, чтобы вы пообещали, что никто из вас не будет пытаться задавать вопросы или разговаривать с мисс Силбер, пока я не разрешу вам. В противном случае я не могу позволить вам войти туда, но у меня есть свои причины желать, чтобы вы присутствовали.

– Если это необходимо, мистер Трант… – сказал Эдвардс-старший.

Трант посмотрел на юношу и тот кивнул.

– Спасибо, – сказал психолог и вышел, закрыв за собой дверьдверь.

Прошло целых четверть часа, несмотря на обещание Транта вызвать их через десять минут, прежде чем психолог снова открыл дверь и провел их в комнату, которую они уже знали как комнату Мейан.

Длинный стол в центре комнаты был убран, и за ним в ряд сидели трое мужчин. Двое из них были незнакомцами, которые пришли с Трантом, и ящики, которые они несли, вместе с тем, который принес сам Трант, стояли открытыми под столом. Человеком, который сидел между этими двумя, был Мейан. Рядом со столом стояла мисс Силбер.

При виде нее Уинтон Эдвардс сделал один быстрый шаг вперед, прежде чем вспомнил о данном обещании и сдержался. Ева Силбер побледнела как смерть. Теперь она стояла, крепко прижав маленькие ручки к груди, и смотрела в лицо молодого американца, которого любила. Трант закрыл дверь и запер ее.

История русской революции

– Я думаю, мы можем начать прямо сейчас, – сказал он.

Он сразу же склонился над ящиками с инструментами и достал из них три складных экрана площадью около восемнадцати квадратных дюймов в разложенном виде, которые он поставил на стол – по одному перед каждым из трех мужчин. В нижней части каждого экрана было круглое отверстие, достаточно большое, чтобы в него могла просунуться мужская рука и по команде Транта мужчины сунули в них руки. Снова быстро наклонившись над ящиками с инструментами, Трант достал три сфигмографа.

Он быстро закрепил их на руках трех мужчин и привел в движение вращающиеся барабаны, на которых карандашные кончики прочертили свои волнистые линии на дымчатой бумаге. Его подопытные, руководствуясь своими интересами, смогли понять назначение экранов, которые были разработаны так, чтобы скрыть безжалостно точные записи от всех трех мужчин.

В течение нескольких мгновений Трант позволял приборам работать тихо, пока люди не оправились от нервозности, вызванной началом теста.

– Я попрошу мисс Силбер рассказать вам сейчас, как можно короче, – сказал он после паузы, ровно и уверенно, – обстоятельства связи ее отца с русской революцией, которая привела его к тому состоянию, которое вы видели, и причины, по которым она исчезла, что бы отправиться с этим человеком в Россию.

– В Россию? – вырвалось у Уинтона Эдвардса.

– В Россию, да! – бледные щеки девушки пылали. – Вы видели моего отца, каков он, что они из него сделали, и вы не знали, что он русский? Вы видели его таким, какой он есть! Позвольте мне сказать вам – вам, кто с гордостью носит значок вашей революции, за которую боролись ваши прадеды в течение семи коротких лет, кем был мой отец!

– До моего рождения, это было в 1887 году, мой отец был студентом в Москве. Он уже женился на моей матери за год до этого. Царь, обнаружив, что даже учения, которые ему советовали разрешить, делают людей опасными, закрыл университеты. Отец и его сокурсники протестовали. Они были заключены в тюрьму; и они держали моего отца, который возглавлял протест, так долго, что мне было три года, прежде чем он снова увидел свой дом!

– Но страдания и тюрьма не могли его напугать! В Цюрихе, прежде чем отправиться в Москву, он прошел обучение на врача. И, видя, насколько бессильным был протест студентов, он решил пойти к людям. Так он стал медиком-проповедником для самых бедных, самых угнетенных, самых несчастных и куда бы его ни призывали нести лекарство от болезней, он также нес слово надежды, мужества, протеста, призыв к свободе!

– Однажды поздно ночью, в ужасную метель, всего двадцать лет назад, крестьянин принес к нашей двери записку, неподписанную в целях безопасности, в которой говорилось отцу, что сбежавший политический заключенный умирает от холода и голода в хижине на заброшенной ферме в десяти милях от города. Мой отец поспешил к своей лошади и отправился в путь, захватив с собой еду и хворост, и к утру, по холоду и глубокому снегу, он добрался до места.

– Там он нашел человека, который, по-видимому, замерзал до смерти, накормил и согрел его. И когда парень смог рассказать свою грустную историю, отец смело подбодрил его, рассказал ему об революционной организации, которую он создавал, и попросил его присоединиться. Понемногу отец рассказал ему обо всем, что он сделал, и обо всех своих планах. С наступлением темноты отец протянул руку, чтобы попрощаться, когда тот, другой, вытащил пистолет из кармана. В последовавшей драке отец смог только ранить провокатора в грудь тупым ножом, которым они резали еду, прежде чем шпион позвал союзника с чердака, и отец был побежден.

– По информации этих полицейских шпионов, без какого-либо суда, друзья отца могли узнать только то, что имя его предателя было Валериан Эрт, отец был приговорен к одиночному заключению в подземной камере пожизненно! А моя мать, за то, что она посылала еду и хворост предполагаемому осужденному, была сослана в Сибирь! Десять лет назад ее сестра, которая забрала меня, получила известие, что она умерла на каторжном острове Сахалин, но мой отец, – она вздохнула, – по крайней мере, выжил!

Она остановилась так же внезапно, как и начала. Трант, который быстро наклонился, чтобы более внимательно просмотреть свои записи, когда было упомянуто имя полицейского шпиона, все еще пристально смотрел на свои инструменты. Внезапно он жестом попросил девушку закончить свой рассказ.

– Пять лет назад, когда мне было восемнадцать, я оставила сестру моей матери и вернулась к друзьям моего отца, тем из них, которые все еще были свободны, – продолжила она. – Многие, кто работал с ним на организацию, были пойманы или преданы. Но на их место пришли другие и даже больше и у них была работа для меня. Я могла бы передвигаться с меньшим подозрением, чем мужчина. Итак, я помогал готовиться к забастовкам 1905 года, которые в конце концов так напугали царя, что 30 октября он издал свой манифест об освобождении заключенных. Я помогла освободить моего отца вместе с остальными. Я отвезла его в Венгрию и оставила с друзьями, а сама приехал сюда. Вы все еще не понимаете, почему я возвращаюсь? – обратилась она с грустью к молодому Эдвардсу. – Это потому, что в России для меня снова есть работа! Сегодня российское правительство мстит за амнистию 1905 года, которая освободила моего отца!

Записи, сделанные прибором

Она снова одернула себя и повернулась к Транту, чтобы посмотреть, заставит ли он ее продолжать. Но он пристально, словно зачарованный, смотрел на странного "стучащего человека" и двух его таинственных спутников, при этом он совсем не следил за их лицами или фигурами. Его глаза следили за маленькими точками пера, которые перед каждым из трех мужчин постоянно отслеживали их линии записи. Затем он быстро достал из кармана сложенную бумагу, пожелтевшую от времени, потертую, мятую и проколотую булавками. На глазах у всех он быстро развернул ее на столе перед тремя испытуемыми, снова сложил и положил обратно в карман. И хотя при виде этого ни одно лицо вех троих не изменилось, даже пациенты Транта могли видеть, как одна строка внезапно стала плоской, с низкими выступами, неправильной формы и далеко друг от друга, поскольку кончик карандаша, казалось, почти прекратил свое движение по дымчатой бумаге человека сидящего посередине, Мейана.

– Это все, – сказал Трант тоном уверенного триумфатора, снимая сфигмографы с их запястий. – Теперь вы можете говорить, мистер Эдвардс.

– Ева! – воскликнул Уинтон Эдвардс в дикой мольбе. – Вы не замужем за этим человеком?

– Замужем? Нет! – в ужасе воскликнула девушка. – До прошлого четверга, когда он пришел в офис, я его никогда не видела! Но он пришел призвать меня к делу, которое для меня должно быть выше и святее любви! Я должна оставить свою любовь ради дела русской революции!

– Ради дела революции! Итак! – Мейан поднял со стула свое тяжелое, слегка сутулое, мускулистое тело, оставил двух своих товарищей по испытанию за столом и подошел к девушке. – Есть ли у кого-нибудь из вас еще что-нибудь, чтобы сказать ей, прежде чем она вернется со мной в Россию?

– Ей? Нет! – ответил Трант. – Но для вас и для этих джентльменов, – он указал на двоих, которые сидели за столом с Мейаном, – я должен объявить результат моего теста, которого они ждут. Этот пожилой джентльмен – Иван Муников, который был вынужден покинуть Россию восемь лет назад, потому что его брошюра о "Неотъемлемых правах" вызвала недовольство полиции. Этот молодой человек – Дмитрий Васильев, который был сослан в Сибирь за политические преступления в тринадцать лет, но сбежал в Америку. Они оба являются членами русской революционной организации в Чикаго.

– Но тест… тест! – воскликнул Васильев.

Пять линий сфигмографа.

1. Сфигмографическая запись здорового пульса в нормальных условиях. 2 и 3. Сфигмографические записи Дмитрия Василия и Ивана Муниковых, когда Ева Зильбер рассказала о предательстве своего отца; записанная таким образом более низкая и быстрая пульсация указывает на горе и ужас. 4. Запись Мейана по этому поводу; сильный и учащенный пульс указывает на радость. 5. Запись сфигмографии Мейана, когда Трант показывает желтую записку, которая предала Германа Зильбера; слабый, прерывистый пульс указывает на внезапный и непреодолимый страх.

– Тест, – психолог сурово повернулся к Мейану, – показал настолько убедительно и неопровержимо, насколько я мог надеяться, что этот человек не революционер, за которого себя выдает, а, как мы и подозревали, агент российской тайной полиции. И не только это! Это так же верно показало, хотя я поначалу об этом факте и не подозревал, что он, этот агент полиции, который сейчас предал бы дочь и увез ее обратно в Россию, чтобы наказать ее за участие в волнениях 1905 года, тот же агент, который двадцать лет назад, предал отца, Германа Зильбера, и отправил его в тюрьму! Истинное имя в отличии от ложного я не знаю, но этот человек, который сейчас называет себя Мейаном, тогда называл себя Валерианом Эртом!

– Валериан Урт! – Ева Силбер заплакала, отшатнувшись назад в объятия Уинтона Эдвардса.

Но Мейан сделал презрительный жест своими огромными толстыми руками.

– Хах! Вы пытаетесь доказать такие вещи этим своим дурацким тестом?

– Тогда вы, конечно, не откажетесь, – строго потребовал Трант, – показать нам, есть ли у вас на груди шрам от ножа?

Как раз в тот момент, когда Мейан снова пытался все отрицать, Василий и Муников выскочили из задней части комнаты и сорвали с его груди рубашку. Психолог растер и шлепнул по коже, и кровь прилившая к поверхности кожи, показала тонкую линию почти невидимого и стертого временем шрама.

– Я думаю, наша правота доказана! – психолог отвернулся от двоих, которые смотрели горящими от ненависти глазами на съежившегося шпиона, и снова повернулся к своим клиентам.

Он отпер дверь и передал ключ Муникову, а затем, взяв свои футляры с инструментами и листы с записями, вместе с мисс Силбер и своими клиентами он вышел из комнаты и вошел в гостиную хозяйки.

Счастливая развязка

– Когда я получил письмо мистера Эдвардса сегодня утром, – сказал Трант в ответ на вопросы, которые посыпались на него, – мне сразу стало ясно, что объявление, которое он приложил, было призвано напомнить Еве Силбер о каком-то событии первостепенной важности для нее, используя также и формулировки, имеющие общественное или национальное значение. Вы также сказали мне, что 30 октября был особый праздник у мисс Силбер. Я обнаружил, что это дата царского манифеста о свободе и объявления амнистии политическим заключенным. Меня сразу осенило!

– Ева Силбер была русской. Разница между 17-м числом, указанным в рекламе, и 30-м – тринадцать дней, это всего лишь нынешняя разница между календарем старого стиля, используемым в России, и нашим.

– Прежде чем отправиться в библиотеку Крерара, стало ясно, что мы имеем дело с русским революционным подпольем. В библиотеке я получил ключ к шифру и перевел объявление, получив имя Мейана и его адрес, а также имя и адрес Дмитрия Васильева, известного революционного писателя. К моему удивлению, Васильев ничего не знал ни о каком революционере по имени Мейан. Было немыслимо, чтобы революционный эмиссар приехал в Чикаго, а он не знал бы об этом. Было необходимо немедленно найти Мейана.

– Моим первым прямым ключом был стук, который мы слышали в этом доме. Было бы чересчур предположить, что в двух отдельных случаях этот стук должен был быть услышан, и в каждом случае присутствовал отец Евы, а не какой-либо другой агент, которого можно было бы обнаружить, и что он все равно не должен был иметь к этому никакого отношения. Очевидно, что это, должно быть, Герман Зильбер стучал в доме Евы и здесь, в этом доме. Также было очевидно, что Герман Зильбер был отмечен в объявлении.

– Проверить Мейана, которого мы нашли в салуне, было нетрудно. Я устроил так, чтобы он подслушал, как кто-то говорит об аресте в Варшаве, который сразу же ассоциируется с рассадником русских бунтовщиков либо революционеру, либо полицейскому агенту, но идея, безусловно, вызвала бы положительную и совершенно противоположную реакцию, будь этот человек настоящим революционером или шпионом. Пульс Мейана настолько усилился и замедлился, как при приятном раздражителе, что я почувствовал, что получил подтверждение своим подозрениям, хотя у меня тогда не было информации, которая позволила бы мне разоблачить этого человека. Чтобы убедиться в этом, я разыскал Дмитрия Васильева. Он познакомил меня с Муниковым, который был другом Зильбера до его заключения, и от них я узнал историю Германа Зильбера и его дочери.

– Я объяснил Муникову и Васильеву, что методы психологической лаборатории будут столь же эффективны при выявлении шпиона, как я много раз доказывал, что они эффективны при осуждении преступника.

– Каждая эмоция дает реакцию на пульс, который усиливается в радости и ослабевает в печали, замедляется при гневе, учащается при отчаянии, и поскольку каждое малейшее изменение обнаруживается и регистрируется сфигмографом, я был уверен, что если бы я мог проверить троих мужчин вместе, попросив мисс Силбер рассказать историю своего отца вслух, я мог бы окончательно определить, сравнив записи двух революционеров с записью Мейана, каковы его симпатии на самом деле. Я договорился с ними, чтобы они пришли сюда со мной сегодня вечером, и после того, как Мейан прибыл, они пошли как представители революционного движения, чтобы узнать его полномочия.

– Когда он не смог ничего предоставить, они предложили и фактически заставили его пройти этот тест. Опасно пытаться выдать себя за революционера, и для него было безопаснее подвергнуться испытанию, чем сорвать его миссию, навлекая на себя не только подозрения, но, возможно, и смерть. Совершенно не зная о безжалостной силе психологических методов и доверяя своим стальным нервам, которые, несомненно, помогли ему пройти через многие менее сложные испытания, он согласился. Вы видели, как прекрасно он мог контролировать свое лицо и каждое движение своего тела, пока продолжался тест. Но вы можете увидеть здесь, – Трант разложил свои полоски дымчатой бумаги, – на этих записях, которые я сохраню, пропустив их через ванну с лаком, насколько бесполезным был этот самоконтроль, поскольку сфигмограф записывал своим подвижным пером скрытые чувства его сердца.

– Когда я раскладываю их рядом, вы можете видеть, как последовательно в каждый момент повествования Муников и Васильев испытывали одни и те же чувства, но у Мейана они были другие. Конечно, когда я начинал тест, я и не мечтал, что обнаружу в Мейане того же человека, который предал Германа Зильбера. Только когда при первом упоминании о Валериане Эрте я получил от Мейан эту поразительную и замечательную запись, – он указал на место, где линия внезапно стала почти прямой и ровной, – я понял, что если человек передо мной не был самим Эртом, у него, по крайней мере, были близкие и дружеские связи с ним.

– У Евы Силбер все еще была записка, которая была отправлена, чтобы вызвать ее отца с милосердной помощью, которое привело к его заключению.

– Она дала мне ее перед тем, как вы вошли в комнату. Я был уверен, что из всех людей в мире был только один, кто мог распознать или почувствовать какие-либо эмоции при виде этой пожелтевшей и потертой от времени бумаги и этим человеком был Валериан Эрт, который использовал ее, чтобы предать Германа Зильбера.

– Я показал ее Мейану и получил действительно потрясающую реакцию, которая положила конец его послужному списку. – психолог указал на запись. – Это убедило меня в том, что Мейан и Эрт были одним и тем же лицом.

– Это потрясающе, мистер Трант, – сказал Катберт Эдвардс. – Но вы оставили необъясненной самую запутанную особенность из всех – стук!

– Чтобы общаться друг с другом из своих одиночных камер, русские заключенные давным-давно изобрели кодекс передачи букв путем стука в стену – код, широко распространенный и известный каждому революционеру. Это чрезвычайно просто, буквы алфавита, – Трант достал из кармана листок бумаги, – расположены таким образом.

Он быстро записал алфавит, опустив две буквы, расположенные в четыре строки, таким образом:

a b c d e f

g h i k l m

n o p r s t

u v w x y z

– Буква составляется, – объяснил психолог, – сначала дается нужное количество ударов для строки, короткая пауза, затем удары для номера буквы в строке. Например, e – это один стук, а затем пять; y – это четыре удара, а затем пять.

– С помощью этого кода я перевел цифры в объявлении и получил имя и адрес Мейана. Я предполагаю, что он использовал код не только в объявлении, но и в офисе, потому что его многолетний опыт научил его, что Герман Зильбер, как и многие другие люди, приговоренные к ужасам российской тюрьмы на многие годы, вероятно, потеряли дар речи и продолжали общаться на свободе, с помощью средств, которые он использовал в течение стольких лет в тюрьме.

– Замечательно, мистер Трант, замечательно! – воскликнул Катберт Эдвардс. – Я только сожалею, что мы ничего не можем сделать Мейану, я думаю, что нет закона, по которому он может быть наказан.

Лицо психолога потемнело.

– Это не наша месть, – ответил он. – Но я отдал ключ от комнаты Мейан Муникову!

Старший Эдвардс, прочистив горло, подошел к Еве и обнял ее.

– Поскольку вы не можете вернуться в Россию, – сказал он неловко, – не позволите ли вы мне пригласить вас на ваше место в моем доме?

И когда сын стремительно бросился вперед и схватил отца за руку, Трант взял свои инструменты и вышел один в теплую апрельскую ночь.

КОНЕЦ

ЧЕЛОВЕК СО СТРАННОЙ ГОЛОВОЙ

Майлз Джон Брейер

Мужчина в серой шляпе стоял по середине коридора, курил сигару и, по-видимому, заинтересовался моим стуком и ожиданием. Я снова постучал в дверь номера 216 и подождал еще немного, но ответом по прежнему была тишина. Наконец наблюдавший за мной подошел ко мне.

– Я не думаю, что это принесет какую-то пользу, – сказал он. – Я только что попробовал то же самое. Я хотел бы поговорить с кем-нибудь, кто связан с Анструтером. А вы?

– Только это.

Я протянул ему письмо из своего кармана без комментариев, как обычно поступают с вещью, которая вызвала у тебя немалое удивление:

"Дорогой доктор," – лаконично говорилось в нем. – "Я был под присмотром доктора Фобура, который недавно умер. Я бы хотел, чтобы вы заботились обо мне на контрактной основе и поддерживали мое здоровье, вместо того, чтобы ждать, пока я заболею. Я могу заплатить вам достаточно, чтобы сделать вас финансово независимыми, но в обмен на это вам придется принять удивительное откровение, касающееся меня, и держать его при себе. Если это покажется вам приемлемым, зайдите ко мне в 9 часов вечера в среду. Джосайя Анструтер, номер 216, отель "Корнхускер".

– Если у вас есть время, – сказал человек в серой шляпе, возвращая мне письмо, – пойдем со мной. Меня зовут Джерри Стоунер, и я зарабатываю на жизнь тем, что пишу для журналов. Я живу в 316-м, чуть этажом выше.

– По какой-то любопытной строительной оплошности, – продолжал он, когда мы добрались до его комнаты, – эта вентиляционная шахта позволяет мне слышать все, что происходит в комнате внизу. Я никогда ничего не говорил об этом в течение нескольких месяцев, что живу здесь, отчасти человек со странной головой меня не беспокоил по этому поводу, а отчасти потому, что он начал возбуждать мое любопытство – писатель может признаться в этом, не так ли? Человек внизу тихий и аккуратный, но, похоже, много работает с каким-то часовым механизмом. Я слышу, как он довольно часто жужжит и щелкает. Но послушай сейчас!

Стоя в паре футов от отверстия, которое было закрыто железной решеткой, я услышал шаги. Они были четкими и затихали, когда человек отходил от вентиляционного отверстия внизу, и снова усиливались, когда он приближался к нему; прерывались на мгновение, когда он, вероятно, наступал на ковер, и были короче на два или три счета, без сомнения, когда он поворачивался в конце комнаты. Это повторялось в обычном ритме, пока я слушал.

– Ну, и? – спросил я.

– Я полагаю, вы не видите в этом ничего странного, – сказал Джерри Стоунер. – Но если бы вы весь день слышали исключительно это, вы бы начали задаваться вопросом. Это то, что он делал, когда я проснулся этим утром, я отсутствовал лишь с 10 до 11 этим утром. Все остальное время я постоянно писал, время от времени разминаясь у окна, и все это время я постоянно слышал то, что вы слышите сейчас, без перерывов и изменений. Это действует мне на нервы.

– Я звонил ему по телефону несколько раз в течение двадцати минут, я слышал звон его телефона через вентилятор, но он не обращал на это внимания. Итак, некоторое время назад я попытался познакомиться с ним. Вы его хорошо знаете?

– Я знаю, кто он, – ответил я, – но не припоминаю, чтобы когда-либо встречался с ним.

– Если бы вы когда-нибудь встречались с ним, вы бы запомнили. У него странная голова. Я превратил свое любопытство относительно звуков из его комнаты в предлог, чтобы завязать с ним знакомство. Это оказалось трудным делом. Он вежлив, но, кажется, избегает меня.

Мы согласились, что мало что можем с этим поделать. Я оставил попытки встретиться с жильцом номера 216, сказал Стоунеру, что рад знакомству с ним, и пошел домой.

На следующее утро в семь часов он позвонил мне.

– Ваш интерес еще не остыл? – спросил он, и его голос был нервным.

– Эта птичка занималась этим всю ночь. Приходи и помоги мне в разговоре с администрацией отеля.

Меня не нужно было подгонять.

Я нашел рядом со Стоунером менеджера отеля Бизли, он был из Сент-Луиса и был похож на француза.

– Он может делать это, если хочет", – сказал он, комично пожимая плечами. "Если только вы не жалуетесь на это как на беспокойство.

– Дело не в этом, – сказал Стоунер. – С этим человеком скорее всего что-то не так.

– Какая-то форма безумия, – предположил я, – или невроз навязчивости.

– Это то, кем я стану довольно скоро, – сказал Стоунер. – В любом случае, он странный парень. Насколько мне удалось выяснить, у него нет близких друзей. В его внешности есть что-то, что заставляет меня дрожать, его лицо такое морщинистое и обвислое, и все же он вышагивает по улицам необычайно грациозным и энергичным шагом. Одолжте мне свои ключи, я думаю, что я такой же его близкий друг, как и все остальные.

Бисли одолжил ключ, но Стоунер вернулся через несколько минут, качая головой. Бисли ожидал этого; он рассказал нам, что, когда отель был построен, Анструтер за свой счет сделал двери из стали со специальными решетками, а окна закрыл ставнями, как будто боялся за свою жизнь.

– В его комнаты было бы так же трудно проникнуть, как в крепость, – сказал Бисли, покидая нас. – И пока у нас нет достаточных оснований для разрушения отеля.

– Послушайте! – сказал я Стоунеру. – Мне понадобится пара часов, чтобы найти все необходимое и установить перископ, это старый трюк, которому я научился, будучи бойскаутом.

Между нами говоря, примерно в то же время у нас все получилось; мачта радиоантенны, закрепленная на подоконнике с зеркалами сверху и снизу, и телескопом на нашем конце, давали нам хороший обзор комнаты под нами. Это была своего рода гостиная, созданная путем объединения двух гостиничных номеров обычного размера. Анструтер шел по ней по диагонали, исчезая из нашего поля зрения в дальнем конце и возвращаясь снова. Его голова свесилась вперед на грудь с ужасающей безвольностью. Он был крупным, хорошо сложенным мужчиной с энергичной походкой. Всегда это был один и тот же путь. Он избегал маленького столика в середине каждый раз одинаково шагая в сторону и покачиваясь . Его голова безвольно моталась, когда он поворачивался у окна и шел обратно через комнату. Мы наблюдали за ним увлеченно и с трепетом около двух часов, в течение которых он ходил с той же отвратительной размеренностью.

– Это происходит уже тридцать часов, – сказал Стоунер. – Вы все еще хотите сказать, что все в порядке?

Мы попробовали еще раз проконсультироваться с менеджером отеля. Как врач, я посоветовал что-то предпринять – поместить его в больницу или что-то в этом роде. Мне ответили еще одним пожатием плеч.

– Как вы его достанете? Я все еще не вижу достаточной причины для уничтожения собственности гостиничной компании. Понадобится динамит, чтобы добраться до него.

Однако он согласился на консультацию с полицией, и в ответ на наш телефонный звонок великий, добродушный шеф Питер Джон Смит вскоре сидел с нами. Он посоветовал нам не вламываться.

– Человек имеет право ходить так, если он хочет, – сказал он. – Вот этот парень в газетах, который играл на пианино 49 часов, и полиция его не остановила, а в Германии они практикуют публичные выступления по 18 часов подряд. И несколько месяцев назад была эта олимпийская танцевальная причуда, когда пара танцевала 57 часов.

– Мне это кажется неправильным, – сказал я, качая головой. – Кажется, что-то не так с внешностью этого человека, какое-то сверхъестественное заболевание нервной системы – Господь свидетель, я никогда не слышал ни о чем подобном!

Мы решили вести постоянное наблюдение. Мне пришлось потратить немного времени на своих пациентов, но Стоунер и Шеф остались и пообещали позвонить мне, если возникнет такая необходимость. В течение следующих двадцати четырех часов я несколько раз смотрел в перископ на шагающего человека и всегда было одно и то же: свисающая, ударяющаяся голова, постоянство его курса, сверхъестественная, машинная точность его движений. Я проводил час за часом, не отрывая глаз от телескопа, изучая его движения в поисках каких-либо изменений, но не мог быть уверен ни в чем.

В тот день я просмотрел свои учебники по неврологии, но не нашел никаких подсказок. На следующий день в четыре часа пополудни, после того как прошло не менее 55 часов, я был там со Стоунером, чтобы увидеть, чем все закончится; шеф Питер Джон Смит отсутствовал.

Наблюдая за ним, мы увидели, что он двигался все медленнее и медленнее, но в остальном движения были идентичными. Это производило эффект замедленной съемки танцоров или спортсменов, или это казалось каким-то странным сном, потому что, пока мы смотрели, звук шагов через вентилятор также замедлился и ослаб. Затем мы увидели, как он слегка покачнулся и пошатнулся, как будто его равновесие было нарушено. Его качнуло несколько раз и он упал боком на пол. Мы увидели, как одна нога в поле нашего перископа медленно двигалась так же, как и при ходьбе – равномерными, головокружительными движениями. Еще через пять минут он затих.

Шеф поднялся через несколько минут в ответ на наш телефонный звонок.

– Теперь мы обязаны вломиться, – сказал он.

Бисли пожал плечами и ничего не ответил. Стоунер пришел на помощь имуществу отеля.

– Небольшой человек может спуститься по этому вентиляционному отверстию. Эту решетку можно открутить, а нижнюю можно выбить молотком – она чугунная.

Бисли исчез в мгновение ока и вскоре вернулся с одним из своих мойщиков окон, маленьким и жилистым, а также с веревкой и молотком. Мы сняли решетку и держали веревку, пока мужчина заползал внутрь.

– Стоп! – крикнул он нам, когда достиг дна.

Воздух сильно тянуло вниз, но удары его молотка по решетке доходили до нас. Мы поспешили вниз. Из-за двери номера 216 не доносилось ни звука, и мы подождали несколько минут. Затем раздался скрежет замка, дверь открылась, и на нас обрушился порыв холодного ветра с гнилостным запахом, который заставил нас сглотнуть. Мужчина, очевидно, побежал открывать окно, прежде чем подойти к двери.

Анструзер лежал на боку, вытянув одну ногу прямо, а другую вытянув вперед, как для шага, его лицо было мертвенно-бледным, осунувшимся, отвратительным. Стоунер бросил на него быстрый взгляд, а затем осмотрел комнату в поисках механизмов, которые он слышал, но ничего не нашел. Мы с шефом также осмотрели комнаты, но это были обычные комнаты, довольно бесцветные и лишенные индивидуальности. Шеф вызвал гробовщика, а также коронера и договорился о посмертном вскрытии. Я получил разрешение уведомить ряд коллег-профессионалов, мне хотелось, чтобы некоторые из них участвовали в расследовании этого необычного дела вместе со мной. Уходя, я не мог не заметить изумленных вздохов помощников гробовщика, когда они поднимали тело, но они, по-видимому, были слишком хорошо обучены, чтобы что-то сказать.

В тот вечер дюжина врачей собрались вокруг фигуры, накрытой белой простыней, на столе в центре мастерской гробовщика. Там был Стоунер – писатель может находиться где угодно, по своему желанию. Коронер готовился откинуть простыню.

– В этом случае отсутствует обычная история болезни, – сказал он. – Возможно, отчет доктора Б. или его друга-писателя о любопытных обстоятельствах, связанных со смертью этого человека, может занять свое место.

– Я могу многое рассказать, – сказал Стоунер, – и я думаю, что это напрямую повлияет на то, что вы обнаружите, когда вскроете его, даже если это не научный медицинский материал. Вам интересно это услышать?

– Расскажите об этом! Продолжайте! Мы послушаем!

– Я жил над ним в отеле в течение нескольких месяцев, – начал Стоунер. – Он показался мне любопытным человеком, и поскольку я кое-что пишу, все человечество – мое законное поле для изучения. Я попытался узнать о нем все, что мог.

– У него офис в Литл-Билдинг, и он занимался довольно любопытным бизнесом. Он торговал вазами и скульптурами, подставками для книг и колокольчиками, а также вещами, которые расставляют по комнатам, чтобы придать им художественный вид. У него были люди, которые покупали эти вещи, а другие продавали их, и все это при личном контакте и на очень эксклюзивной основе. Он хранил товар на складе рядом с шоссе Рок-Айленда, где оно проходит мимо Бейсбольного парка. Я уверен, что он никогда не бывал там. Он просто сидел в офисе и подписывал бумаги, а другие ребята зарабатывали деньги и, по-видимому, они заработали на этом много, потому что он провернул несколько крупных финансовых сделок в этом городе.

– Я часто встречал его в вестибюле или в лифте. Он был крупным, энергичным мужчиной и шел необычайно грациозной походкой, излучая силу и жизненную энергию. Его глаза, казалось, загорались узнавая меня, когда мы встречались, но в моей компании он всегда был деловым и сдержанным. Для такого энергичного на вид человека его голос был необычайно надтреснутым и слабым, а голова производила впечатление довольно маленькой для него, а лицо старым и морщинистым.

– Он казался довольно хорошо известным в городе. В клубе "Истридж" мне сказали, что он иногда и превосходно играет в гольф и грациозно танцует, хотя почему-то не пользуется популярностью у партнеров. Его часто видели на дорожках для боулинга в Ассоциации молодых христиан и он играл со сверхъестественным мастерством. Мужчины любили смотреть, как он ловко обращается с шарами, но хотели бы, чтобы он не был таким формально вежливым и не имел такое выражение полного счастья по поводу своих побед. Бридли, менеджер книжного отдела "Рюгер энд Гюнцель", был его самым старым другом, которого я смог найти, и он дал мне интересную информацию. Они вместе ходили в школу, и у Анструтера были проблемы со здоровьем, а также с финансами. Двадцать пять лет назад, в голодные и несчастные годы после окончания университета, Бридли вспоминал, как он сказал:

– Моему мозгу нужно тело для работы. Если бы у меня была физическая сила, я мог бы сделать что угодно. Если я найду человека, который сможет мне это дать, я сделаю его богатым!

– Бридли также вспоминает, что он был чувствительным, потому что девушкам не нравилось его худосочное телосложение. Кажется, он позже обрел здоровье, хотя я не могу найти никого, кто помнит, как и когда. Около десяти лет назад он вернулся из Европы, где провел несколько лет, по мнению Бридли, в Париже, и в течение нескольких лет после этого с ним жил француз. В городском справочнике того времени он жил в большом каменном доме на углу 13-й и Джи-стрит. Я поднялся туда, чтобы осмотреться, и обнаружил, что это двойной дом, доктор Фобур занимал другую половину. Нынешний смотритель был там с тех пор, как Анструтер жил в доме, и он говорит, что его компаньон-француз, должно быть, был каким-то инженером, и что они, по видимости, работали над каким-то изобретением, судя по звукам, которые она слышала, и материалам, которые у них были. Около трех или четырех лет назад француз и оборудование исчезли, и Анструтер переехал в отель Корнхакер. Примерно в это же время доктор Фобур оставил медицинскую практику. Ему, должно быть, было около 50 лет и он был слишком здоров и энергичен, чтобы уходить на пенсию по причине старости или плохого состояния здоровья.

– Очевидно, Анструтер никогда не был женат. Его личная жизнь была довольно туманной, но он часто появлялся на публике. Он всегда был очень учтив и вежлив с дамами. Вне своего бизнеса он проявлял большой интерес к лагерям Ассоциации молодых христиан и бойскаутов, к Национальной гвардии и фактически ко всему, что означало здоровую жизнь на свежем воздухе и укрепление здоровья. Несмотря на свою странность, он был настоящим героем с маленькими мальчиками, особенно после того, как у него украли радий. Это тесно связано с историей его спекуляции радием, которая вызвала такую сенсацию в финансовых кругах пару лет назад.

– Примерно в то же время появилось сообщение об открытии новых применений радия – был найден способ ускорить его расщепление и получать из него энергию. Его цена выросла, и он обещал стать дефицитным товаром на рынке. Анструтер никогда не был известен своими спекуляциями или вмешательством в важные вещи, такие как нефть и гелий, но в этом случае он, казалось, впал в панику. Он нажился на большом количестве ценных бумаг и вызвал небольшую панику в городе, так как он был довольно богат и имел особенно большие суммы денег в бизнесе ссуд на строительство. Газеты рассказывали о том, как он купил радий на сто тысяч долларов, который должен был быть доставлен прямо сюда, в Линкольн – любопытный метод спекуляции, заявили редакторы.

– Однажды радий прибыл экспрессом, и Анструтер поехал на экспресс-фургоне с водителем на станцию. Я нашел водителя, и он рассказал историю о задержании на углу 8-й улицы в одиннадцать часов вечера. Рядом с ними подъехал автомобиль "Форд", из которого мужчина направил на них пистолет и приказал остановиться. Водитель остановился.

– Убирайся с радием! – крикнула большая черная туша в "Форде", взбираясь на экспресс-фургон. Кулак Анструтера вылетел, как вспышка молнии, и ударил по руке, держащей пистолет и водитель утверждает, что слышал, как пистолет влетел в окно на втором этаже отеля "Линкольн". Анструзер толкнул водителя экспресса, который был у него на пути, назад через сиденье среди пакетов и прыгнул на задержавшего их. Водитель сказал, что слышал, как мышцы Анструзера жестко хрустнули, когда без видимых усилий он перебросил мужчину через Форд, тот с глухим стуком упал на асфальти остался там. Затем Анструтер нанес удар ногой мужчине за рулем "Форда", который скрючился и выпал с противоположной стороны машины.

– Полиция обнаружила пистолет в номере на втором этаже отеля "Линкольн". Рулевая стойка автомобиля Ford была сорвана с креплений. У обоих грабителей были сломаны ребра и ключицы, а предплечье стрелка было согнуто пополам посередине, и обе кости были сломаны. Эти двое мужчин позже согласились с водителем экспресса, что атака Анструтера, благодаря внезапности, стремительности и потрясающей силе, превзошла все, о чем они могли предположить, он был подобен молнии, как какой-то разъяренный демон. Когда двое мужчин черной грудой лежали на тротуаре, Анструтер совершенно безлично сказал водителю:

– Поезжай в полицейский участок. Давай! Проснись! Я должен запереть это барахло!

– Один из грабителей потерял все свои деньги и дом, который он строил, когда Анструтер отказал ему к редите в своей отчаянной борьбе за радий. Это был грек по имени Поулос, он провел в тюрьме два года, только на прошлой неделе его выпустили…

Шеф Питер Джон Смит прервал рассказ.

– Я сложил два и два вместе, и теперь могу пролить немного света на эту проблему. Три дня назад, за день до того, как меня вызвали посмотреть, как Анструтер расхаживает по своей комнате, мы задержали этого Поулоса в переулке между магазинами "Радж энд Гюнцель" и "Миллер энд Пейн". Он был без сознания, и, должно быть, кто-то ужасно поработал над ним – его лицо было почти неузнаваемо, несколько ребер и несколько пальцев на правой руке были сломаны. Он сжимал пистолет с глушителем, и мы обнаружили, что из него было произведено два выстрела. А вот и он…

Обмякшего, забинтованного, загипсованного мужчину втолкнули между двумя полицейскими. Он был угрюмым и апатичным, пока не увидел лицо Анструтера, с которого Шеф поднял уголок простыни. Казалось, ужас и радость смешались в его лице и в его голосе. Он поднял свою забинтованную руку слабым жестом и начал разговор с какого-то греческого религиозного выражения, а затем ошеломленно повернулся к нам, мучительно говоря своим опухшим лицом.

– Рад, что он мертв. Я пытался убить его. Стрелял в него два раза. Никакого эффекта. Так близко… – указывая на расстояние в фут от его груди, – затем он бьет меня. Он не человек. Он дьявол. Я не убил его, но я рад, что он мертв!

Шеф вывел его и вошел с маленьким, щеголеватым мужчиной с черными бакенбардами на подбородке. Он извинился перед коронером.

– Это не подстава. Я просто следую догадке, которая возникла у меня несколько минут назад, когда Стоунер рассказывал. Это мистер Фурнье. Я нашел его адрес в комнате Анструтера и откопал его. Я думаю, он будет более важен для вас, врачей, чем в суде. Скажи им то, что ты сказал мне!

Пока маленький француз говорил, помощник гробовщика сдернул простыню. Работа гробовщика привела к избавлению от ужасного запаха и придала лицу Анструтера презентабельный вид. Тело, однако, выглядело для всего мира как живое, плотное, сильное, розовое. В груди, над сердцем, были два пулевых отверстия, не кровавые, а четкие и черные. Француз повернулся к телу и, разговаривая, поработал над ним маленькой отверткой.

– Мистер Анструзер пришел ко мне десять лет назад, когда я был бедным механиком. Он слышал о моем автоматическом шахматисте и моих знаменитых анимационных моделях для витрин и он предложил мне время и деньги, чтобы я нашел ему механическое средство от его немощи. Я был ассистентом в парижской лаборатории, где только что научились расщеплять радий и получать сотню лошадиных сил из щепотки порошка. Анструтер был слабым и худым, но честолюбивым.

Француз снял две пластины с груди и живота покойного, и бока распахнулись наружу, как на шарнирах. Он извлек несколько упаковок, которые, аккуратно помещались внутри и были закреплены на концах тросов и цепей.

– Теперь… – сказал он помощникам, которые держали ноги. Он засунул руки в грудную полость, и когда помощники убрали ноги, он вытащил как из раковины маленькое, морщинистое, истощенное тело – тело старика, которое теперь выглядело вполне в соответствии с хорошо известной головой Анструтера. Его грудь была покрыта засохшей кровью, и там у человека со странной головой были два пулевых отверстия над сердцем. Помощники гробовщика унесли его, пока мы столпились вокруг, чтобы осмотреть механизмы в руках и ногах розовой и выглядящей живой раковины, безголовой, с зияющей грудью и животом, но сверхъестественно похожей на здорового, сильного человека.

КОНЕЦ

НА МАРСИАНСКОЙ ТРАССЕ

капитан Х. Г. Бишоп

У сотрудников нью-йоркского отделения компании Р.Д.Джонс Со. перехватило дыхание от изумления, когда было объявлено, что капитан Гофф должен доставить "Колумбию" только с пассажирами. Даже суперинтенданту, казалось, было стыдно за решение директоров, потому что он нацарапал на клочке бумаги сообщение старому Уильямсу, старейшему главному клерку, а затем быстро вышел через свой личный вход.

Уильямс прочитал записку с быстро растущим негодованием и нарушил обычное течение офисной жизни на целых тридцать минут, пока он бушевал по комнате, попеременно осуждая суперинтенданта, президента и совет директоров и нападая на незадачливых клерков за то, что они прекратили работу, чтобы послушать его.

– Да ведь, – воскликнул он, – старина Р. Д. перевернулся бы в могиле, если бы знал, как эти парни загоняют компанию в землю. Было достаточно плохо, когда они начали заполнять пустые грузовые отсеки мебелью, овощами и галантереей, но теперь превращают "Колумбию" в пассажирское судно! Человеко-перевозчика! И перевозить не обычных, здоровых пассажиров со здоровыми ногами и хорошим пищеварением, а множество чахоточных, малокровных и больных младенцев, привезенных из Ист-Сайда за счет… – здесь он снова глянул в записку суперинтенданта, – за счет Фонда чистого воздуха Нью-йоркских Орлов. Жаль, что старина Р. Д. не может побыть здесь хотя бы минут пять. – И затем он добавил весьма пророчески, – Это плохой бизнес – перевозить пассажиров, и компания об этом пожалеет.

Р.Д.Джонс Со. была скоростной грузовой линией, еженедельно отправлявшейся на Марс со своей станции в Вестчестере. Старший Джонс, давно ушедший к своим предкам, начал жизнь клерком на "Лунном бродяге", а закончил ее казначеем на марсианском нефтяном судне. Будучи от природы проницательным и наблюдательным, он вскоре понял, что, хотя жители Марса были особенно неравнодушны к баранине, никакие породы овец не смогли прижиться на этой дикой планете. Это были дни, когда льготы и уступки раздавались направо и налево, и по его второму возвращению на Землю, после этого важного открытия, молодой Джонс вернул такие ценные, закованные в железо права на определенные торговые привилегии, что скоростная грузовая линия, перевозящая охлажденное мясо и возвращающаяся либо с балластом, либо с грузом фруктов, была создана нью-йоркскими дельцами. Из двух старых кораблей, первоначально арендованных маленькой фирмой "Бараний полет", "Бараний полет" превратилась в корпорацию, владеющую тридцатью кораблями и арендующую еще десяток.

Но наступают трудные времена даже для таких богатых и могущественных корпораций, как Р.Д.Джонс Со. Срок действия некоторых концессий истекал, а прибыль была ужасно испорчена. Марсиане, похоже, тоже потеряли аппетит к американскому мясу, и Р.Д.Джонс Со. теперь предлагала перевозку грузов других классов по смехотворным ценам. Затем, в довершение всего, "Монтесума" и "Принцесса Ирен", два огромных, совершенно новых судна, перевозившие ценные грузы и шедшие ноздря в ноздрю, направляясь в космос, лоб в лоб попали в непредвиденный метеоритный дождь и присоединились к огромному скоплению межзвездных обломков.

Итак, хотя это был серьезный отход от политики, которой держались уже почти сто лет, директора решили, что вместо того, чтобы выводить "Колумбию" из строя, они зафрахтуют ее Орлам по крайней мере, для одного пассажирского рейса, и, несмотря на старого Уильямса, занятые рабочие вскоре перестроили ее грузовые отсеки в общежития и больничные палаты.

Главным диспетчером Р.Д.Джонс Со. был некто Уинстон, аккуратный, уравновешенный мужчина, которому только что исполнилось тридцать, которому его друзья предсказывали великие свершения, поскольку природа наделила его способностью рассуждать и талантом к математике, намного превосходящими обычные. Кроме того, он был прямым потомком великого сэра Фрэнсиса Уинстона, который первым объяснил и доказал, что гравитационное притяжение любой массы имеет свои особенности и что точно так же, как определенные вещества задерживают определенные цвета спектра и пропускают другие, могут быть созданы определенные магнитные поля, которые были бы непроницаемы для притяжения определенных масс, хотя и не влияли на притяжение других. Таким образом, впервые стало возможным межпланетное путешествие.

Пятнадцатого октября было доложено о готовности "Колумбии", а восемнадцатого Уинстон получил инструкции от диспетчера движения.

"Подготовьте данные о полете для "Колумбии", которая будет запущена около полудня 20-го по восточному времени для прямого рейса на Нехобох, планету Марс. На полной скорости от атмосферы к атмосфере. Никакого груза. Только для пассажиров."

В тот день он был слишком занят, чтобы заняться этим вопросом, потому что у Крис, древней посудины Джонса, внутри которой находился ценный груз, возникли проблемы с Венерой, и потребовались несколько быстрых расчетов и соответствующие распоряжения для ее встревоженного шкипера, который поддерживал постоянную связь с призывами о помощи, чтобы удержать эту планету от добавления еще одного спутника к ее орбите.

Наконец Уинстон захлопнул крышки двух вычислительных машин и потянулся за пальто, когда посыльный вручил ему два конверта. Одна из них была официальной, радиограмма, адресованная главному диспетчеру компании Р.Д.Джонс Со. Он разорвал его и прочитал:

"19 октября.

Национальная обсерватория, Гималайские вершины.

Всем Межпланетным диспетчерам:

Туманное вещество, впервые замеченное и сообщенное капитаном Кларком с "Юноны", Почтовой и экспресс-линии США, 7 октября, примерно четырнадцать дней пути от Юпитера, предположительно является вернувшейся кометой Билы. Точные данные об орбите будут отправлены в десять часов вечера. Первые пробные расчеты показывают, что это тело будет сильно влиять на марсианские маршруты с 15 по 20 ноября.

Де Соссюр."

– Дьявол! – ахнул Уинстон. – Это означает повторный расчет всего второго этапа. Впрочем, это можно сделать завтра до полудня.

Он сунул радиограмму в карман и направился к двери, открывая другой конверт, который был адресован лично ему, написанный толстым четким женским почерком.

В записке было не так уж много. Уинстон прочитал ее с одного взгляда, но свет внезапно погас в его глазах, и на его месте появился испуганный, затравленный взгляд. Его лицо стало пепельно-белым, казалось, все вокруг него закружилось, а затем почернело. Кто-то дал ему воды, и он, спотыкаясь, вышел на свет заходящего солнца с невидящими глазами.

Это была старая история о тех, кто любит и любим женщиной. Энергичная девушка, размышляющая о воображаемом невнимании, бессонная ночь, наспех написанная записка, заканчивающая все и навсегда.

Что он сделал в ту ночь, Уинстон так и не узнал. На суде они показали, что он пришел в клуб около десяти часов. В тот день кто-то выиграл в воздушных гонках и покупал шампанское, а Уинстон пил, пил, пил, пока друзья, зная его обычные умеренные привычки, не уложили его в постель. Они также показали, что около одиннадцати часов он написал расписку в получении радиограммы, в которой подробно описана орбита кометы.

Всю ночь армия рабочих копошилась и внутри и над корпусом "Колумбии", внося последние штрихи в ее полет, а на рассвете их места заняла другая смена.

В десять часов вошел Уинстон и машинально сел за свой стол, бледный, с тяжелыми глазами, с пустым взглядом. Его первый помощник передал ему приказы о полете, и вместе они перепроверили расчеты. Расчеты были сбалансированы и инструкции по прокладке различных маршрутов были краткими и ясными.

– Мы ничего не пропустили, не так ли? – спросил он, проводя дрожащей рукой по горячему сухому лбу. – Что-то подсказывает мне, что где-то есть ошибка.

– Ошибки! – фыркнул помощник. – Мы здесь не совершаем ошибок.

Уинстон взял аккуратно отпечатанные листы и вышел в главный офис, где старый капитан Гофф серьезно беседовал со вторым вице-президентом, самодовольным немецким евреем, который отвечал за систему связи компании.

– Не волнуйся, разиня, – говорил он, – дозированные радиоприемники заработают, как и все, сразу же, как только ты увидишь земную атмосферу. Не волнуйся, де Виль будет в порядке.

– Но помните, мистер Олдстейн, – добавил капитан, нежно поглаживая свою длинную белую бороду и с тревогой вперив свои темно-синие глаза в бегающий взгляд еврея, – Помните, что я перевожу пассажиров в этом рейсе, и я почувствовал бы большое облегчение, если бы вы попросили Де Мут & Со. прислать одного из своих экспертов, чтобы взглянуть на них.

– Вот еще! И отложить отлет! – воскликнул второй вице-президент. – И как ты думаешь, сколько стоят эти эгсперты? Тысячи долларов! Ах! Но что ж мистер Винстон мит дер орденс. Прощай, разиня.

Старик грустно улыбнулся уходящему чиновнику и повернулся к Уинстону, пожимая ему руку и благосклонно глядя на него поверх золотых оправ очков, когда он принимал приказы и зачитывал их вслух, как того требует закон, и ставил свою подпись на сохраненной копии в знак понимания.

– Это всегда было моим желанием, – сказал капитан своим глубоким, торжественным голосом – голосом, который, казалось, приобрел какое-то особое магнетическое качество из непостижимых глубин вечно таинственных пустот между мирами, в которых он провел почти половину своих трех десятков лет службы, – когда-нибудь командовать пассажирским судном и благому Господу было угодно наконец удовлетворить мои мирские желания способом, намного превосходящим мои самые заветные мечты, ибо что может быть больше или величественнее, чем командовать судном, полным этих бедных и несчастных? Дай Бог нам безопасного и скорейшего путешествия.

Великий старик с любовью попрощался с офисными сотрудниками, начиная от старого Уильямса и заканчивая посыльными и курьерами и вместе с Уинстоном подошел к стартовым опорам.

Несколько запоздалых пассажиров спешили на борт, и палубы "Колумбии", все еще открытые солнечному свету, кишели жизнью.

Горбуны и карлики, их маленькие глазки-бусинки, блестящие от возбуждения, нетерпеливо озирались по сторонам, чахоточные и астматики выстроились вдоль рельсов, на их лицах отражалась надежда на скорое излечение в разреженной марсианской атмосфере, дети всех цветов кожи и национальностей, некоторые сидели тихо, довольные или безмолвные от испуга, другие громко плакали, а несколько хлопали крошечными ручками и топали крошечными ножками в такт биг-бэнду на смотровой площадке. Два маленьких марсианских сироты, возвращающиеся к родственникам, мальчик и девочка, каждый из которых держал за руку свою отдельную няню, неистово танцевали вокруг нее, их большие грушевидные головы, широкая грудь и ножки-трубочки странно контрастировали с другими детьми. В стороне группа скучающих врачей пыталась дружелюбно ответить на насмешки друзей ярдом ниже.

Старик весело попрощался и, поднявшись на капитанский мостик, на мгновение остановился, оглядываясь на свой корабль, его длинные белые волосы развевались на нежном весеннем ветерке. Затем он подал сигнал, и над судном вспыхнули огни, створки корпуса внезапно встали на место, и корабль был закрыт для долгого полета в небесах.

Уинстон никогда не забывал то утро, хотя его мозг был затуманен. Огромный черный корпус "Колумбии" с ее седовласым капитаном на носу на своем посту и жалкие несчастные, кишащие на ее палубах. Внезапное исчезновение вида, когда над ним закрылись ставни, оставили неизгладимые впечатления в его воображении. В задней части опор вращались и скрежетали большие двигатели, приводя в действие гравитационные экраны под кораблем, один спереди, а другой сзади, затем, когда земное притяжение неохотно ослабило свою хватку на могучей массе железа и стали, вырванной из ее собственных живых рук, он медленно поднялся, выровнялся, пока его корма не уперлась в верхние балки опор. Он вспомнил, как оборванные концы нескольких кабелей, упавшие на экраны, внезапно сверхъестественно поднялись и встали прямо, как змеи в воздухе. Неосторожный рабочий оставил трубный ключ, лежащий на каркасе, и он внезапно подпрыгнул вверх, ударился о корпус, мгновение танцевал вокруг, как одержимый, затем, быстро скользнув вверх по наклонному борту, улетел в космос. Уинстон вспомнил, как он смеялся, когда гаечный ключ отправился в свое путешествие. Но смех замер на его губах. В этом запуске было что-то странное. Он смутно ощущал это все утро, и затем это повторилось с еще большей силой.

Когда начальник верфи, находясь высоко на стартовой палубе опор, в ответ на сигналы капитана выкрикивал свои указания операторам двигателей, Уинстон закрыл глаза, и его блестящий разум, каким бы затуманенным он ни был, унесся далеко в космос, снова и снова повторяя шаг за шагом, расчеты для полета. В цифрах не было ошибки, но что-то было не так. Он направился к посту начальника верфи, чтобы остановить пуск корабля. Он даже уже крикнул. Но он опоздал.

Двенадцать минут спустя приемники радиограмм станции Вестчестер приняли сообщение капитана Гоффа, в котором говорилось, что он благополучно вышел из земной атмосферы, настроил все свои земные экраны, и благодаря жадному притяжению Солнца и двух удобных планет нос корабля был установлен в нужную точку на небесной сфере, и он перемещался по первому отрезку со скоростью семьдесят миль в секунду.

В три часа того же дня первый помощник в диспетчерском отделе нашел радиограммы Де Соссюра, лежащие на столе Уинстона, прочитал их, поспешно пересчитал вторую часть и с побелевшим лицом ворвался в кабинет диспетчера.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил диспетчер движения, крутясь на своем вращающемся стуле и глядя на затаивший дыхание компьютер.

– Только это, – ответил мужчина, с трудом контролируя себя, – Я только что нашел эти радиограммы на столе мистера Уинстона, сообщающие о повторном появлении кометы Билы с орбитой, пересекающей марсианские маршруты примерно 15 ноября. По какой-то причине Уинстон забыл о них, и "Колумбия" отправилась в полет по траектории, которая приведет к столкновению ее с ядром кометы, если ее не изменить.

– Черт возьми! – воскликнул диспетчер, вскакивая на ноги. – Где Уинстон?

– Не знаю, – ответил компьютер. – Не видел его с момента отплытия. Вчера вечером он получил письмо, которое, казалось, расстроило его, и все утро он вел себя как дурак.

Нет необходимости подробно перечислять все, что произошло в течение следующих трех недель. Пожилые и люди среднего возраста помнят, что в газетах больше ни о чем не говорилось, и что цивилизованные миры трех планет изо дня в день следили за курсом седовласого шкипера и его корабля с 1800 счастливыми, взволнованными женщинами, детьми и калеками, мчащимися сквозь черную ночь невесомого эфира к их верной гибели. И нет необходимости снова рассказывать, как вспотевшие, покрытые испариной инженеры на каждой межпланетной радиографической станции на трех планетах стояли у своих генераторов, пока их не выносили без сознания, ускоряя работу своих машин, на призывы операторов с каменными лицами повысить напряжение, когда они выбрасывали радиограмму за радиограммой в космос с таким напряжением, которое повредило приемники на кораблях, расположенных даже дальше Юпитера, но которое не смогло оживить изношенные и протекающие индукционные катушки приборов "Колумбии". День за днем, регулярно в двенадцатом часу, приходил аккуратный ежедневный "отчет о проделанной работе" от капитана Гоффа, поскольку его передающий аппарат работал превосходно, и день за днем, когда он сообщал, что еще шесть миллионов миль остаются за кормой горящих задних огней "Колумбии", миры содрогались от обновленного ужаса.

Уинстона нашли рано утром после отплытия, он бродил по улицам, все еще ошеломленный и ничего не понимающий, и его отвезли в "Гробницы", где две роты федеральных войск охраняли его от толпы в Ист-Сайде. Здесь также вскоре появился Олдстайн, поскольку с Орлами во главе пресса и население неистовствовали, требуя крови тех, кто был привлечен к ответственности.

4 ноября капитан Гофф успешно доложил, что он изменил "углы".

6-го числа он сообщил с помощью гелиоцентрических координат о появлении странной светящейся массы, которая, по его расчетам, двигалась по траектории, которая, вероятно, пересекала его собственную. 8-го числа он, очевидно, чувствовал себя не в своей тарелке, поскольку извиняющимся тоном сослался на неспособность своих подчиненных привести в порядок приемную аппаратуру и снова сослался на неизвестную массу, надвигающуюся на него. Его "отчет о проделанной работе" показал, что он снизил скорость.

9-го числа он сообщил, что "Колумбия" рыскает, по-видимому, под влиянием кометы, как он теперь определил, что это за небесное тело, что он перевернул и установил экраны, чтобы удерживать корабль неподвижно. Два часа спустя он отправил еще одно сообщение о том, что "Колумбия" отклоняется от своего курса. Еще час, и он "с сожалением должен сообщить, что больше не могу держать нос корабля достаточно высоко". Это были короткие, резкие сообщения, указывающие на то, что старик использовал все возможности, чтобы избежать опасности, и тратил мало времени на рентгенограмму.

В двадцать минут третьего утра 10 ноября последнее сообщение капитана Роберта Гоффа заставило искриться индукционные катушки на станции Вестчестер.

"Я с сожалением сообщаю, что в две минуты после полуночи я потерял контроль над "Колумбией", несмотря на доблестные усилия экипажа, и что сейчас она падает на комету с ужасающей скоростью. Небесная сфера перед нами – это масса пламени. Температура в отсеке мостика пилота 107 градусов по Фаренгейту и быстро растет. Внешняя обшивка корпуса плавится. Экипаж благородно стоит на своих постах, хотя все понимают, что дело безнадежно. Пассажиры проинформированы об опасности. Врачи и медсестры благородно справляются с паникой. *** С сожалением сообщают, что многие более слабые взрослые и дети задыхаются. * * * Грегг, наблюдающий за кометой, сообщает о ярких отметинах натрия и магния. * * * Калий виден. * * * Температура 125. * * * Пусть Бог смилуется над нашими душами и утешит * * *, оставь нас позади. * * * Грегг говорит, что платин…"

Тут трубка издала последний вздох, и искра погасла.

Судебный процесс начался быстро и был доведен до скорейшего завершения, но все это происходило слишком медленно для настойчивой прессы и почти взбунтовавшегося населения. Не покидая своих мест, присяжные признали Уинстона виновным в преступной небрежности, и судья сказал: "Пятнадцать лет". Второму вице-президенту дали десять лет.

Каждую ночь, когда надзиратель закрывал дверь его камеры, дух Уинстона выходил и час за часом скакал по Млечному Пути в покрытом волдырями, деформированном от жары корпусе "Колумбии". Иногда он летел в пилотском отсеке мостика с мягким, молчаливым стариком, который вечно смотрел вперед, приставив секстант к глазам; иногда внизу, где призрачный экипаж вечно боролся с гравитационными экранами.

* * *

Уинстон молча пожал руку начальнику тюрьмы и молча вышел на свободу. Ему оставалось отсидеть еще два года, и помилование стало для него полной неожиданностью. В то утро они не вывели его на работу, но почти сразу же выдали ему гражданский костюм, велели одеться и открыли ему ворота. Он был свободен. Свободен работать или бездельничать, как ему заблагорассудится, приходить и уходить по своей воле, есть и пить то, что ему нравится. Как часто за долгие тринадцать лет своего заключения он представлял себе этот момент!

Но теперь, когда время действительно пришло, он чувствовал себя старым и угнетенным, бесконечно старым, его шаги были тяжелыми и медленными, как у человека, несущего тяжкое бремя.

В течение месяца Уинстон бродил по нижнему Нью-Йорку, насыщаясь всевозможными излишествами и с удивлением наблюдая за изменениями, произошедшими за время его тринадцатилетнего отсутствия, но его деньги были на исходе, и было ясно, что он должен идти на работу. Но куда? Было только одно дело, о котором он что-то знал, и его душа восстала при мысли о том, чтобы когда-нибудь снова увидеть межпланетный корабль. И все же в конце концов он оказался в нескольких ярдах от Торговой компании на Триста Сороковой улице, разделяя сдержанное возбуждение, которое всегда существовало в подобных местах.

В обширном вестибюле собралась оживленная толпа, потому что в то утро не только "Трентон" отправлялся на Марс, но и лайнер "Юпитер" должен был прибыть с минуты на минуту. Уинстон пробрался сквозь толпу к офису диспетчера и с тоской посмотрел на окружающую деловую суету. По вспышкам приемника радиограмм он разобрал, что гамбургская фирма просит разрешения для одного из своих лайнеров, на котором случилась какая-то поломка, вернуться в док Торговой компании для ремонта. Он увидел его через несколько минут, постепенно увеличивающееся пятно в небесах, которое вскоре превратилось в одну из больших, толстых, курносых космических лодок, столь характерных для немецкой постройки, ее осторожный тевтонский шкипер нежно опускал ее, на сто футов за раз, делая паузы паузами.

Уинстон увидел в кабинете диспетчера двух человек, которых он принял за главного диспетчера и диспетчера дорожного движения, которые вели серьезный разговор.

– И у вас на борту "Трентона" только два оператора-рентгенографиста? – спрашивал диспетчер дорожного движения.

– Да, – ответил главный диспетчер, – в Нью-Йорке нет другого оператора, которого можно было бы нанять за любовь или деньги.

– Так не пойдет, так не пойдет, – прорычал менеджер. "Трентон" должен взлетать в полдень, и вам нужно нанять другого человека. Ты же знаешь, что закон требует троих.

И он вышел из кабинета.

Уинстон больше ничего не ждал, а бросился внутрь и подошел к столу диспетчера.

– Я умею работать с рентгенограммами, и мне нужна работа, – сказал он, когда диспетчер поднял на него глаза.

– Кто ты? – требовательно спросил он.

– Я расскажу вам в вашем личном кабинете. – ответил Уинстон.

Тридцать минут спустя он был на борту "Трентона", и у него едва хватило времени, чтобы убрать несколько предметов одежды, которые он купил в близлежащих магазинах, когда внезапная легкость в ногах и невесомость чемодана, который он держал в руке, подсказали ему, что корабль опечатан, и что гравитационные экраны были включены, в то время как внезапное последующее повышение температуры свидетельствовало о том, что корабль находился в движении и несся сквозь тонкий слой атмосферы Земли со скоростью, которая нагревала его корпус до ярко-красного цвета.

Рентгенограммы были расположены в небольшом отсеке сразу за рубкой лоцманского мостика, и Уинстон вскоре узнал все подробности курса. Работа была нетяжелой, и час за часом во время своих дежурств он стоял в дверях приборной рубки, наблюдая, как палубные офицеры фиксируют углы различных небесных тел, отмеченных в их приказах о выходе в космос, в качестве ориентиров. Он услышал негромкие приказы интендантам на пультах управления сдвигать экраны в ту и в другую сторону, пока тридцать тысяч тонн стали не выровняются на своем курсе после того, что бы какая-нибудь далекая масса не поймала ее в безжалостные тиски своей гравитации и понесла ее на сто тысяч миль от расчетного места, прежде чем их бдительные глаза смогут обнаружить отклонение. И, таким образом, день за днем со все возрастающей скоростью "Трентон" оставлял Землю позади себя и Марс выделялся ярким и ясным, с быстро растущим параллаксом среди множества небесных тел.

Они были готовы к переходу за двадцать восемь дней, но на двадцатый день Уинстон, угрюмо сидевший над своими приборами, услышал голоса на мостике, звучавшие немного выше, чем обычно. Он подошел к двери и посмотрел вверх. Капитан и большинство офицеров были там и, по-видимому, одновременно наблюдали за некоторыми неподвижными звездами. В течение часа они работали, сдвигая экраны, делая наблюдения, делая вычисления. Затем капитан заговорил:

– Джентльмены, мы зависли на нейтральной полосе. Но ни слова об этом нигде на корабле, кроме как здесь, на мостике.

Уинстон понял и мрачно улыбнулся. Ошибочные расчеты привели "Трентон" ближе к солнцу, чем того требовала мощность его солнцезащитных экранов, и эта огромная раскаленная масса захватила его в безжалостную хватку и удерживала бессильным и неподвижным против притяжения планеты, как муху в паутине, но так хорошо сбалансированным, что слабый толчок маленького ребенка против его большого тела снова отправит корабль в дружеские объятия планеты.

Но какое ему было дело. Он чувствовал, что лучше умереть сейчас, чем жить жизнью парии. Он поймал себя на том, что желает, чтобы генераторы на одно короткое мгновение вышли из строя, и вся мощь солнца прорвалась сквозь хрупкую сеть проводов, чья магнитная сила удерживала его на расстоянии, и засосала их в свою огненную бездну.

В течение сорока восьми часов инженеры Трентона мужественно боролись, пытаясь уменьшить хотя бы на унцию тягу назад, затем они сдались, безнадежно уставившись на жужжащие динамо-машины, которые одни удерживали их от быстрой и огненной смерти.

Дела становились все серьезнее. Ни слова о затруднительном положении еще не дошло до пассажиров, но некоторые студенты Йельского университета, находившиеся на борту, развлекались и совершенствовали свои знания в астрономии, проводя наблюдения со старым секстантом, и они внезапно объявили, что судно стоит на месте по отношению к Марсу, несмотря на фиктивные ежедневные отчеты, которые, как обычно, зависли в салоне, люди задерживали офицеров и задавали неудобные вопросы.

Затем в голову Уинстона пришла дикая идея, когда он составлял отчаянное послание для капитана. Чем больше он думал об этом, тем больше это ему нравилось. Когда пришло его "время", он спустился по одному из трапов и вышел на балкон над столовой для пассажиров. Был обеденный час, и пассажиры сидели за столами. Мужчины в вечерних костюмах и женщины во всем великолепии искусства модистки разговаривали и смеялись, не подозревая, что смерть в ее самой ужасной форме скрывалась всего в нескольких дюймах за обитыми тканью стенами. Темнокожие официанты в великолепных ливреях лайнера сновали туда-сюда с четким соблюдением порядка.

На платформе, в переднем конце зала, наполовину скрытый колышущимися шелковыми портьерами и гигантскими пальмами, оркестр исполнял какую-то странную марсианскую мелодию. Сотни ламп накаливания излучают мягкий бледный свет, отражающийся в тысячах сверкающих блестящих точек от ткани, серебра, стекла и чудесных украшений с драгоценными камнями.

Он прошел дальше и дальше по салону. В одном углу светловолосая девушка и юноша сидели в безмолвном счастье, наблюдая за забавной жестикуляцией крупного марсианского профессора, излагающего свою теорию о четвертых измерениях группе мужчин из Йеля. Уинстон вернулся к трапу и выглянул через один из широко застекленных иллюминаторов в чернильную черноту космоса. Он содрогнулся, когда подумал об ужасном холоде, но когда он посмотрел, ему показалось, что он увидел пролетающий мимо длинный черный корабль, седовласого старика, выглядывающего из переднего боевого иллюминатора, и он повернулся и быстро пошел в кабинет капитана, его челюсти сжались, а глаза сузились до крошечных щелочек.

Он трижды пытался попасть туда, прежде чем его впустили, но однажды он остался на час, и когда он ушел, капитан вышел вместе с ним.

Вскоре под пассажирскими палубами началась необычная активность. Весь тяжелый груз медленно продвигался вперед, и усталые инженеры стояли у своих машин, готовые ускорить их для последней попытки уменьшить тягу назад. Даже пассажиры под тем или иным предлогом были собраны в носовой части лодки, чтобы максимально осветить ту ее часть направленными солнечными лучами. Затем Уинстон, капитан и первый помощник молча направились на корму, пока не подошли к люкам, ведущим к спасательным шлюпкам, закрепленным снаружи на корпусе "Трентона". Кольцевая крышка одного из этих портов была отвинчена. Два офицера молча, но с пылом, который сделал ненужными слова, заломили Уинстону руки, и он исчез в темной полости, а крышка была задраена.

Через кормовой иллюминатор они увидели, как металлический корпус шлюпки отошел от корпуса коробля и медленно заскользил вдоль кормы "Трентона", пока не повис в безграничной пустоте, поблескивая отраженным светом, как огненный шар. Последовала пауза в несколько минут, затем оба мужчины почувствовали ощутимый толчок. Сияющая спасательная шлюпка бесшумно отделилась от кормы "Трентона" и грациозно поплыла прочь. Они наблюдали, как она медленно набирала скорость, двигаясь все дальше и дальше, туда, где сияло Солнце, кроваво-красный шар, и оба человека стояли неподвижно, молчаливые и задумчивые еще долго после того, как она стало невидимой для глаз. На мостике пилота третий офицер внезапно уронил свой секстант и воскликнул: "Клянусь Господом! Мы снова в пути!".

Следующее взято из Нью-Йорк Комерциал Ревью, отраслевого журнала, посвященного межпланетным перевозкам:

"Нам сообщили, что Международное астрономическое общество определило, что бесконечно малое тело, недавно обнаруженное вращающимся в качестве нового спутника Венеры, является спасательной шлюпкой, содержащей останки Джона Р. Уинстона, который пожертвовал собой, чтобы спасти пассажирское судно торговой (Нью-Йоркской) компании "Трентон" в июне прошлого года, столкнув его, когда оно лежал на нейтральной полосе между Марсом и Солнцем. Общество назвало его Винстониус Венера (четырнадцатый спутник). Мюллер вычисляет его звездный период 7 ч. 14 м. 11,5 с. Расстояние в экваториальных радиусах планеты, 2,841; дис. в милях, 5463."

МЫСЛЯЩАЯ МАШИНА

Аммиа́н Марцелли́н

Это рассказ об изобретении, превзошедшем все чудеса Двадцатого века, о самом венце и кульминации этого славного века – изобретении, которое сначала привело человечество к невероятным высотам, а затем превзошло его могущество, уничтожило его рассудок и низвергло человеческую расу в варварство и убожество настоящего времени. В настоящее время это изобретение утрачено. Проклятие эпохе, которая заново откроет его! Этот отчет написан как предупреждение на будущее, если когда-либо, по милости премудрого Провидения, у нашего жалкого остатка человечества будет будущее. Есть одно устройство, которого слишком много. Из всех деревьев в саду науки человек ест много, но от этого дерева он не должен есть, иначе он непременно умрет.

Сначала необходимо дать краткое объяснение мышления человека в то время. Огромный успех людей в области материальных вещей впервые в истории убедил их в том, что во Вселенной нет ничего сверхъестественного, что все существующее, включая жизнь, может быть понято механически и обрабатывается в соответствии с механическими законами. Они не допускали никаких исключений из этого правила. Как их врачи применяли законы химии к жизни и смерти, точно так же, без колебаний, их психологи применяли законы другого рода даже во взглядах на бессмертие и ко всем явлениям человеческого разума. Они говорили, что разум в не меньшей степени, чем тело, является машиной, и они исследовали детали его работы так же бездушно, как и детали любой другой машины. Эти идеи были обычным делом для каждого научно образованного человека того времени.

В 1927 году молодой немец Генрих Шмидт, или Смит, перебрался в Америку и сменил имя. Он был небольшого роста, с голубыми глазами и светлыми волосами, и носил те приспособления, которые они называли очками. В его кожаной сумке лежали дипломы и верительные грамоты известного Йенского университета, а за его светлыми глазами скрывались привычки к терпению и бесконечной скрупулезности, которые подняли нацию не обладающую особым природным вдохновением в первые ряды по научным достижениям.

Он пошел работать в концерн по производству арифмометров, изобретая рычаги и эксцентрики, и вскоре достаточно американизировался, чтобы построить небольшую лабораторию у себя на чердаке и заниматься исследованиями, которые не имели никакого отношения к его работодателю.

В нью-йоркском метро, этом плавильном котле, где ингредиенты смешивались простым методом высокого давления, Смит обнаружил, что тычет пуговицами своего пальто в грудь молодой девушки. Он так старался собраться с силами, хотя и безуспешно, и был так расстроен и извинялся, что девушка из любопытства проехала на три остановки дальше своего пункта назначения. Для нее он был новой разновидностью мужской особи. Что касается Смита, одинокого в чужой стране, то он мог бы увлечься любым симпатичным личиком. Он быстро влюбился в нее по уши и записал все это в свою записную книжку рядом с записями по реакциям селена при высоких температурах и своим дизайном клавиши для ластика пишущей машинки.

Мы можем прочитать эту запись: "Часто я боюсь, что мы с Тиной не очень подходим друг другу в супружестве. Ее смуглость, как и ее живость, можно приписать ее итальянскому происхождению, однако те качества, которые делают ее такой очаровательной для меня, могут сделать ее так же неподходящей для меня. Так же как и я для нее. И все же, может быть, я найду в ней вдохновение, в котором нуждаюсь, потому что, хотя кислород и водород нелегко соединяются, высвобождается много энергии, когда их силой соединяют вместе. И пусть это послужит утешением мне – их союз более прочен, чем союз легко смешиваемых элементов. Да, брак, который является "жалким удовлетворением" по Ницше, может быть спасением бедного Генриха. Мне так одиноко”.

Здесь, если только не виновато невежество более поздней эпохи – что вполне возможно в наши суровые времена, Смит продемонстрировал типичное жизненное невежество специалистов в научной области. Во всяком случае, независимо от того, легко ли соединяются водород и кислород, Смит и эта девушка таковыми не были. После двух встреч она принимала его ухаживания только для того, чтобы продемонстрировать это необычное завоевание своим хихикающим подружкам, которые волей-неволей довольствовались чистильщиками сапог и фабричными рабочими. Она была тем, кого называли ветреной. Генрих не танцевал, и ему было неудобно встречаться с людьми. Но он никогда не осуждал ее вкус ни в друзьях, ни в развлечениях, потому что никогда не видел ни того, ни другого, будучи слеп от любви. И все же он был обеспокоен тем, что не мог заинтересовать ее наукой. Он принес ей свое любимое произведение Пуанкаре, а она вернула его непрочитанным, заявив, что от него у нее болит голова. Он показал ей свою маленькую лабораторию, созданную с такой любовью и старанием, с придуманными им большим количеством хитроумных приспособлений для экономии денег и она обещала вышить для него кое-какие украшения для интерьера. Чуть позже друг, который оставил для нас единственную беспристрастную историю этого дела, порекомендовал ему Слоссона, и он послал ей экземпляр “Творческой химии” – на ее день рождения! Его письмо, сопровождавшее книгу, было полно нежности и любви, но ее ответ был полон страсти и очень далекой от любовной страсти. Друг видел этот нелепый подарок.

И все же Смит черпал вдохновение в ней. Однажды вечером она предложила сходить в кабаре, вечер, который немецкая скрупулезность отложила для ластика пишущей машинки.

– Мне так жаль, дорогая, но в четверг вечером я должен обдумать свои идеи.

– О да, ты как старик. Почему бы тебе не изобрести мыслящую машину, тогда у тебя было бы время ухаживать за мной?

И на следующий день Смит, стоя перед токарным станком с револьверной головкой, который обрабатывал один из его проектов, восхищался его гениальностью и вообще был восхищен им.

Токарный станок с револьверной головкой представлял собой хитрое устройство, которое выполняло дюжину операций на конце латунного стержня: сверление, резка, нарезка, штамповка, снятие одного инструмента и применение другого, и все это без вмешательства человеческой руки. Смит видел эти машины тысячу раз, но до того дня никогда не заглядывал ни в одну из них.

– Эта штука думает, – побежали его мысли. – Он выполняет все функции мышления в пределах своей природы. Да, и арифмометр, к которому будут применяться те детали, которые делает токарный станок с револьверной головкой – ах, она замечательная женщина… арифмометр… выполняет ли он те же операции, что и человеческий мозг, при решении своих задач? Неважно, поскольку это приводит к тем же результатам… Никогда в тысячу жизней эта идея не пришла бы мне в голову, а она…

Он пошел домой и записал эту мешанину идей в свой блокнот.

Его дальнейшие записи любопытны:

“Данные, с которыми арифмометр или токарно-револьверный станок выполняют свои операции, ограничены в количестве и идентичны по качеству. Данные, которыми оперирует человеческий разум, безгранично многочисленны и разнообразны. Машина, возможно, (“возможно“ подчеркнуто) может быть сконструирована для выполнения любой заданной операции человеческого мышления, как арифметическая машина выполняет арифметические операции, но машина, которая могла бы повторить любое значительное число операций, которые могут быть выполнены человеком, неизбежно будет иметь невообразимую сложность. Это невозможно.”

Под этим снова было написано:

"И все же я хотел бы воздать Тине славу за то, что она была изобретателем такого замечательного устройства. Эта мысль принадлежит ей. Она более выдающийся ученый, чем я, несмотря на все мои годы в университете”.

И под этим:

“Поскольку невозможно создать один инструмент для выполнения всех функций интеллекта, почему бы не создать множество инструментов, каждый из которых выполнял бы какую-то особую функцию. Таковы уже арифмометр и токарно-револьверный станок, да, и линотип, и многие другие. Эти создания думают не так, как думает человек, но достигают тех же результатов, что и они. И тогда, вполне возможно, объединение многих таких машин в один большой механический мозг было бы лишь задачей детализации и большой сложности, требующей не более чем терпения. Терпение – вот ответ на все вопросы.

Ах, Тина! Мозг, подобный мозгу Эйнштейна, находится в этом прекрасном теле. Это будет труд всей моей жизни ради тебя, Тина, довести эту идею до конца”.

Мозг Эйнштейна, как мы знаем из ее письма Генриху, написанного тем же вечером, примерно в тот момент был занят запоминанием слов новой популярной песни, две строчки из которой она процитировала как примеры сверхчеловеческого ума :

Могла ли она любить, могла ли она ухаживать,

Могла ли она, могла ли она, могла ли она ворковать?

Их сверхчеловеческий гений, по-видимому, заключался в каком-то каламбуре, секрет которого трагически утрачен в последующие века. Спустя ночь или две Смит отправил ей по почте “Творческую химию", но на ее ответное гневное письмо так и не было получено ответа.

Что-то произошло в мозгу Смита. Для него, как и для многих других людей той славной эпохи, наука была страстью, по сравнению с которой человеческая любовь была ничтожеством. Он записал в свой блокнот:

“Тина ужасно сердита на меня. Это, конечно, вина ее образования, я не держу на нее зла. Я должен написать ей, да, я должен написать некоторым профессорам психологии и достать книги. Я должен изучить природу мыслительной деятельности и особенности человеческого мозга”.

Он думал, что заинтересовался великой идеей ради нее, но на самом деле это было ради самой идеи.

Тина ждала две недели, пока Смит сделает первые шаги. Она не могла представить его сердитым и была озадачена его молчанием. Она снова написала ему. К этому времени изобретатель был влюблен в свое изобретение гораздо больше, чем когда-либо в женщину, и испытывал сильное влечение из-за потребности в каком-то другом доверенном лице, кроме своей записной книжки. Изумленная молодая леди получила письмо на многих страницах, наполненное теориями и, она не могла поверить своим глазам, математическими формулами! Ни слова нежности или комплимента во всем этом! Как это понять, было за пределами ее опыта. Было совершенно ясно, что тут вовсе не было оскорблений, каждая строчка дышала энтузиазмом, но что это было? Она была сбита с толку и растеряна. Странная мужская особь вышел за пределы ее влияния.

Три недели спустя (а она все это время не писала) Тина получила второе письмо. Генрих отложил свою великую идею и день и ночь работал над ластиком для пишущей машинки. Это было его извинение за то, что они не виделись все это время, и единственное интересное сообщение в письме. Ключевое слово "ластик" означала деньги, много денег, и для великой идеи требовались неограниченные деньги. Ни слова о том, что для брака нужны деньги, что когда-то было предметом их обсуждения. Она бросила письмо в кухонную плиту и пошла танцевать.

Смит запатентовал свой ластик и заработал целое состояние. Это было хитроумное устройство, которое позволяло машинистке удалять букву в любом месте ее написания. До этого времени стирание производилось вручную. Вознаграждение за это было огромной, но Смит, имея в виду предстоящие годы многочисленных экспериментов, писал, что этого “вероятно, недостаточно”. События показали, что он был прав.

Его следующим испытанием стало письмо от отца Тины о том, что он может выбирать между немедленным браком с Тиной или судебным иском за нарушение обещания. Бедный Генрих был озадачен этим предложением, которое подразумевало, что Тина готова засвидетельствовать их незаконные отношения. Таких отношений не было. Ему не пришло в голову, что письмо было составлено одним из самых умных адвокатов в городе или что шантаж в форме уголовного обвинения также был занесен над его ничего не подозревающей головой. Он женился на девушке, сетуя в своем блокноте на то, сколько времени отнимет медовый месяц у великой идеи, и тем самым открыл одну из самых печальных глав в биографии науки.

Тина не видела причин, по которым ее муж не мог бы находиться в постоянном ее распоряжении или почему бы весь доход от изобретения пишущей машинки не должен быть использован для покупки ей "Роллс-ройса" и дворца. Когда Смит купил заброшенную ферму и предложил жить на ней с большим сараем в качестве лаборатории, она проконсультировалась со своим адвокатом и была в замешательстве, обнаружив, что у нее нет другого выбора, кроме как жить там с ним. Считается, что ее семья рассматривала возможность признания его невменяемым, но поскольку у него были родственники в Германии, которые могли бы оспорить его недавний брак на этом основании, от многообещающей идеи отказались. Его жена решила заставить его подчиниться ее желаниям, и остальную часть истории Смита следует читать памятуя об этом домашнем разладе, постоянно присутствующем на заднем плане.

Но упоминания об этом исчезают из его записных книжек после первого месяца. Должно быть, он решительно подавил всякую мысль об этом. Великая идея начала обретать форму под влиянием изучения психологии и с помощью кропотливых помощников, вызванных из Германии. (Сначала он работал с американцами, но они ему не понравились.) Детали этого изобретения остаются для нас загадкой, как и детали другого чуда, благодаря которому, как рассказывают нам древние писатели, десятки миллионов человек в своих собственных домах могли слышать голос одного человека, хотя он мог находиться за тысячу миль. Голос беспрепятственно проникал сквозь стены дома, но если выйти на открытый воздух, откуда он исходил, его нельзя было услышать, он был слышен только внутри. Такие чудеса, в которые разум отказался бы верить, если бы не было так много единодушных свидетельств, подтверждающих их, остаются за пределами нашего понимания.

В те дни все пути были свободны, и от Сан-Франциско на восток до Токио люди науки обменивались своими идеями и помогали устранять пробелы в знаниях друг другу. Все великие достижения той эпохи были результатом неограниченного сотрудничества между тысячами образованных людей. В одиночку и без посторонней помощи студенты наших дней должны довольствоваться теми знаниями, которые они могут самостоятельно извлечь из древних книг и могут самостоятельно их понять и усвоить. Некоторые законы природы все еще могут стать нашими, но сложности, благодаря которым они были преобразованы в силу Богов, навсегда останутся за пределами нашего понимания. Эта последняя эпоха должна быть сведена к вписыванию любовных историй в историю научного изобретения из-за явной варварской неспособности понять его механику.

И все же, если бы я знал секрет изобретения Генри Смита, я бы не выдал его. Его слишком обширные знания являются причиной нашего нынешнего невежества, и человечеству через столетия самодисциплины придется медленно подниматься обратно к тем умственным высотам, с которых он сверг нас. В конце концов, это не секрет, что мы не можем понять его тайну, хотя она написана для того, чтобы мы могли ее прочитать. Вырождение наших отцов не прекращалось до тех пор, пока они не опустились ниже той точки, где они были способны понимать и использовать это. Возможно, мы медленно поднимаемся назад, но Двадцатый век нависает над нами, как покрытая снегом гора над летней равниной.

Вот еще из записной книжки Смита:

“Большое количество электромагнитов или, возможно, соленоидов, тщательно дифференцированных и противоположных по напряжению, могут представлять основные направления работы ума, данные могут быть представлены бесконечным числом и разнообразием электрических импульсов. а взаимосвязанные и взаимно блокирующие контакты, замкнутые соленоидами, выдают результат. Для обеспечения необходимых изменений электрического тока, предоставляющего данные, следует использовать радиочастоту, выпрямленную и усиленную блоками, прикрепленными к каждому соленоиду или электромагниту.”

Что бы это ни значило (а это был только первый проект, который он в конечном итоге изменил до неузнаваемости), его оригинальная машина была размером с сарай. И он был очень недоволен этим. Он записывает, что машина действительно отвечала на вопросы, но давало только те ответы, которые знал ее собственный разум и которые Смит встроил в нее. Таким образом, на вопрос “Целесообразно ли совершать убийство?”, заданный нажатием определенных электрических контактов, последовал ответ “Нет”. Смит был недоволен и почти в отчаянии.

Он добавил в запрос слово "Тина" и спросил: “Целесообразно ли убивать Тину?”. Ответ был тот же самый.

“Понял, – сказал Смит, – у машины нет моих коннотаций со словом”. Но он продолжал относиться к ней с нежностью, потому что она была так же несчастна, как и он.

Смит занялся изучением китайского языка, поскольку, по его словам: “Для этой машины необходимо, чтобы у нас был алфавит, способный выражать идеи, а не алфавит, подобный нашему, который выражает только звуки. Я буду изучать теорию выражения идей иначе, нежели с помощью звука, поскольку я должен изобрести метод их электрического выражения. Электрическая азбука.”

Но он был плохим лингвистом, и его ум мыслил не по-китайски. Возможно, окончательным успехом он действительно обязан молодому китайцу Фунг Лоу, которого привезли из Китая третьим классом, потому что Генрих быстро научился экономить пенни, поскольку он подсчитал свои ресурсы и годы работы, которые ему предстояли. Но, несмотря на это, Фунг Лоу решил проблему электрического алфавита и почти произвел революцию в английском языке. Философы приветствовали новый носитель для человеческой мысли и осыпали Смита и Китайца похвалами, но Смит мрачно думал о том, насколько человеческое мышление его и Фунг Лоу опережает мышление механическое, а Тина еще более мрачно думала о том, насколько его расходы опережают его гонорары. Он был в таком отчаянии от трудностей своей задачи, что задумался о самоубийстве, и вскоре Тина причинила ему новые страдания.

Она жила отдельно от него, в городе, но не смела дать ему никакого повода для развода или даже для раздельного проживания, и она была ужасно несчастна. В этой ситуации возродился старый план объявить его невменяемым, и он был легко осуществлен. Убедить присяжных было нетрудно. Человечество всегда с готовностью смотрело на изобретателей как на сумасшедших, и Генриха Смита отправили в сумасшедший дом. Но он пробыл там недолго. Адвокаты быстро выяснили, что из-за страха смерти и оспариваемого завещания он так распорядился своим состоянием в пользу своих коллег, что Тина не могла прикоснуться ни к одному доллару.

Судебный процесс мог бы вырвать деньги из его рук, но на это ушли бы годы, и тем временем она жила бы в сравнительной бедности. Генрих был быстро освобожден, и с его освобождением ее щедрое содержание было возобновлено.

Его оставили в покое и это было именно тем, что ему было нужно. Он принялся за работу, как он сам говорит, "по более искусному принципу", и, наконец, после двадцати лет напряженной борьбы его машина была завершена. Устройство из ста тысяч деталей, которое в своих разнообразных отделах выполняло почти все простые операции человеческого разума, со степенью точности столь же высокой, как и точность его старого друга, счетной машины, и без всякой усталости. Но как счетная машина не могла сравниться с опытным бухгалтером, так и Психоаналитик, как назвал его Смит, не мог сравниться с опытным мыслителем. Устройство занимало большой цирковой шатер полностью и оно обошлось около пяти миллионов долларов. Все это оставило Смита таким же неудовлетворенным, как и всегда. И вдобавок нищим.

“В качестве первой модели, – записал он в своей шестнадцатой записной книжке, – она подойдет очень хорошо. Первые модели самолета или подводной лодки были не более многообещающими. Но для его завершения потребуется шесть жизней и все деньги в мире.

Человеческий разум – это машина. В этом не может быть никаких сомнений, хотя мы не совсем понимаем принцип, по которому он действует. Душа может быть, а может и не быть, если она есть, она зависит от плотской машины мозга. Это можно доказано хирургическим вмешательством в мозг или введением лекарств. С помощью таких средств характер души может быть радикально изменен. Более того, действие мозга должно происходить внутри клеток, поскольку каждая клетка является живой единицей. А поскольку каждая ячейка представляет собой простую единицу, действие должно быть разделено на простые компоненты. Разделив всю возможную мысль на ее простейшие элементы, можно было бы создать внешнюю аналогию ее в машине и, не выполняя этого исследования, я, соблазненный славой великой работы и создал такую машину. Чего не хватает?”

Смит обнародовал результаты своих работ за двадцать пять лет и обратился за финансовой поддержкой. Он этого не получил. Заинтересованные инвесторы предлагали свои услуги, но они хотели контролировать результаты, а он этого не мог допустить. Правительства и общественные организации вели с ним переговоры, но они пошли на компромисс, отправив ему медали и грамоты, а свои деньги потратили на линкоры.

Ученые всего мира внесли свой вклад, но они были бедны – мало кому повезло, как Смиту, с успешным первым изобретением. В этой дилемме он получил желаемое от циркового шатра. Он объявил свою машину аттракционом и вход платный. Она могла с большим успехом отвечать на вопросы и Смиту даже удалось научить ее неуклюжей игре в шашки, основанной на принципе одного правильного хода для каждой ситуации, но самая большая привлекательность устройства заключалась в том, что это была самая сложная и бесполезная машина во всей вселенной.

Каким-то из энтузиастов овладели идеи Артура Брисбена, и над откидной створкой выхода посетители увидели огромную вывеску:

“Самая сложная Машина в Мире – это не та, которую вы только что видели,

хотя она занимает пол-акра, а машина внутри вашей маленькой головы!

Почему Бы Не Воспользоваться Ей?”

– Почему бы и нет? – сказал Генрих, когда посетитель подал ему эту идею. – Зачем создавать имитации за пять миллионов долларов, не правда ли. Как же вовремя он подшутил надо мной”.

И он повесил холст своими руками.

Тем не менее цирковой шатер стал его спасением. Потребность в постоянной новизне привела к постоянному совершенствованию, а реклама привела к подражанию. Смит никогда не делал секрета из своих разработок, и небольшие модели, сделанные для развлечения, вскоре были выставлены по всему миру. Постепенно машина совершенствовалась. В любой задаче, имеющей единственный, но неизвестный ответ, та или иная модель Психомашины, или Машины разума, могла бы найти его, если бы были известны все данные. Небольшие узлы машины, предназначенные для решения задач определенной категории, начали входить в коммерческое использование. Раннее занятие для них нашли авторы коротких рассказов, которые были поражены количеством сюжетов, которые они могли придумать. Кино и популярные драматурги находили эти возможности одинаково ценными и еще одной областью было создание текстов и музыки для популярных песен. Еще одним было редактирование бульварных газет. Смит отстаивал свои запоздалые права и собирал авторские гонорары. Когда он оказался банкротом, Тина села на поезд до Миссисипи и развелся, без алиментов. Теперь она откопала письма с его ухаживаниями, чтобы доказать, что идея Психомашины принадлежала ей, и начала судебный процесс. К этому времени Смит был гораздо старше и немного мудрее. Он передал дело компетентным адвокатам и продолжил свою работу.

На этот раз он полностью сосредоточился на исследованиях в области чистой науки. Он хотел знать, как в голову приходят оригинальные идеи, или, как это называют, вдохновение. Вновь обладая крупным состоянием и осознав в возрасте пятидесяти лет краткость человеческой жизни, он призвал к себе на помощь лидеров психологической науки со всего мира, большинство из них было соблазнено славой великих достижений или обещанием высоких гонораров. За двадцать пять лет психология успешно продвинулась далеко вперед и они смогли ему помочь. Они тоже рассматривали разум как чистую машину и разделяли его искреннюю веру в то, что человек может создать машину для выполнения своей работы. От них он узнал, что разум находится не только в головном мозге, что симпатическая нервная система с придатками мышечной ткани и эндокринной системы является такой же его частью, как и головной мозг. Эти элементы были источником большей части человеческой умственной деятельности, а в теории Зигмунда Фрейда о снах и бессознательном он нашел ключ к последним тайнам. Последняя четверть века жизни Смита была самой спокойной и счастливой, и его старость увенчалась успехом. Во всех сферах жизни машины заместили человеческий труд и задача, которая была начата еще тогда, когда пещерный человек использовал острый кремень, чтобы усилить свои слабые ногти, или когда первобытный фермер использовал более мощные мускулы силы воды, чтобы измельчить свой хлеб, была решена до конца Двадцатого века с помощью комбинации большей сложности и диапазона, чем объединенный человеческий интеллект. Машина сама завершила свое собственное совершенствование. Над последними проблемами Смит и его помощники больше не ломали голову, они представили их машине, и машина их решила. Были задействованы все огромные ресурсы универсальной науки, принципы и законы, которые были неизвестны, когда Смит начинал свою работу, приняли участие в ее завершении. Открытия 1925 – 1975 годов, величайшие полвека во всей истории человечества, сделали это возможным и заставили это работать. Случайная шутка невежественной девушки, предположение о чем-то, находящемся за пределами человеческих возможностей, благодаря терпению, вере и бесконечным исследованиям принесли плоды в реальности, в той единственной области человеческой деятельности, которая не допускает невозможного. "Дайте нам достаточно времени и денег, – говорили инженеры-строители 1900 года, – и мы построим все, что угодно”. К 2000 году это гордое хвастовство было произнесено во всех областях научных исследований. Человечество гордо стояло на вершине.

Генрих умер вскоре после завершения изобретения, как будто он жил только ради своей работы, и прекратил свое существование, когда у него больше не было работы. Его начинание увенчалось успехом, его совершенствование можно было оставить другим людям. И все же после жизни, полной несчастий, он умер счастливым, ибо покинул эту землю с самым благословенным убеждением, которое только может унести с собой человек – что его жизнь была полезна его ближним. Он открыл и завоевал новую область науки, и он дал особям, использующему орудия, новый и самый мощный инструмент. Они кремировали его с помпой (ибо он сам хотел, чтобы его кремировали), они причислили его к величайшим людям всех времен и вот, не без сожаления, мы прощаемся с Генрихом.

В течение следующих ста лет казалось, что нет предела могуществу существ, использующих орудия труда. Машины делали то, что было слишком тяжело для человеческих мышц и машины решали то, что было слишком сложно для человеческого мозга. Препятствия исчезали перед ними, как когда-то тьма перед их факелами. Огромная дистанция пролетела и осталась за ними, как путь за их колесами. Мечтать о чем-то – значит осуществить это, и если человек не знает, как это сделать, машины справляются. Новые машины жили: у них была своя жизнь, они задавали свои собственные вопросы, как умы, и такие же умы отвечали на них. Самые трудные достижения казались лишь вопросом небольшого времени: решение главных загадок Вселенной было на подходе. Сами Психомашины рассказали, как построить еще более лучшие Психомашины, и строительство под их руководством и с помощью рабочих машин 2000 года было просто механической задачей, которую могла бы выполнить Тина. По словам современника, человечеству ничего не оставалось делать, кроме как сидеть под пальмами и позволять прогрессу бесконечно катиться вперед.

Ответная реакция была бурной. Все люди не любят ничего не делать. Тяжкая нужда на протяжении бесчисленных веков прививала человечеству любовь к труду. Атлет наслаждался напряжением своего тела, а мыслитель – напряжением своего ума. Но то, что нужда породила расу, ее отсутствие могло породить и другое. На пике своей славы люди двадцать первого века начали увядать. Люди не смогли согласиться с предложениями, которые были сделаны, чтобы уничтожить машины, и как мы можем винить их за это? И все же машины освободили их от всяких забот и они стали жить без цели, как тропические дикари. Пища приготовлялась синтетически и доставлялась им без вмешательства человеческих рук или человеческого разума в этот процесс. Одежда, кров, развлечения – все доставалось так же просто, несколько человек работали около получаса в день в течение нескольких лет своей жизни, и их задачи были абсолютно рутинными. Даже проблемы любви были переданы машинам, и ни один человек не думал о завтрашнем дне или о чем-то еще. Человек, который осмелился думать, был так же нелеп, как человек, который предложит копать лопатой, в то время как рядом стояла экскаваторная машина. "Ты чудак, ты можешь размышлять над этим всю оставшуюся жизнь, и ты не получишь такого хорошего ответа, который машина может дать тебе за полсекунды ”. И это было правдой. Не было никаких социальных проблем, потому что их решили безошибочные машины, не было никаких политических, никаких человеческих проблем, машины решили их и их решения были наилучшими, не было даже механических проблем. Машины исследовали свои собственные слабые места и сами нашли средство. К 2050 году, с появлением некоторых новых металлов и новых технологий, не было ни одного механического устройства, которое не прослужило бы столетия или не нуждалось бы в каком-либо внимании. Такие части, которые должны были быть обновленные были автоматически обновлены и автоматически установлены. Смазка была такой же естественной для машины, как еда для человека. Транспортировка была автоматической и непрерывной. Погода была под контролем и везде была оптимальной. И человек сидел под пальмами.

Еще через сто лет пришли предостережения. Все данные в мире давным-давно были переведены в электрический алфавит и переданы огромным психомашинам занимавшим площадь в квадратные мили и они начали выдавать предсказания. Это произойдет, и то. Машины начнут нуждаться в совершенствовании. Изменение эклиптики привело к изменению погодных условий, и для исправления этого необходимо было сделать то-то и то-то. О переменах в природе людей они ничего не знали, потому что им не давали никаких данных об этом в течение ста лет. Но они обдумали и это. И они предупредили: такое-то и такое-то, вероятно, состояние людей сегодня. Если это так (машины были явно бескорыстны), мы должны быть немедленно уничтожены. Но у машин был только интеллект, никакой силы, никакой воли. У них была воля и сила только для тех задач, которые были поставлены перед ними. И ни Генриху Смиту, ни кому-либо другому и в голову не приходило ставить перед ними задачу спасти своих хозяев от вырождения. В свое время машины додумались до этого, но их хозяева были слишком счастлив под пальмами. И даже у великих машин были свои ограничения. Они не могли сделать больше, чем Всемогущий Бог, и Он не может спасти расу людей, которая стремится к собственному уничтожению.

Мы не знаем подробностей того, что произошло. Мы не можем читать электрический алфавит, у нас нет машин, которые могли бы сделать это за нас, и устройства для ведения письменных записей вскоре были вытеснены более новыми методами. Возможно, в регионах, удаленных от цивилизации, дикие звери размножались, но не было создано никаких машин для уничтожения диких зверей. Возможно, остатки эскимосов окрепли с изменением климата и спустились в Южные земли. Возможно, наводнения и стихийные бедствия приходили к людям, которые забыли, как с ними справляться. Мы знаем, что бедствие обрушилось на жалкий остаток человечества. Эти существа с умом и характером Тины, но без ее энергии, эти побочные продукты их собственных машин, были утоплены, как каноэ во время урагана. Выжили несколько самых сильных. Возможно, они были действительно самые сильные. Возможно, они были не самыми сильными, а только теми, к кому катастрофа приближалась постепенно, так что у них было время приспособиться, вспомнить древние умения человечества. Во всяком случае, они не могли остановить течение, по которому их несло до моря. Они не могли остановить свое падение ни на одной более низкой ступени цивилизации. Они опустились почти на самое дно первобытной дикости и имели все основания поздравить себя с тем, что вообще выжили и не погибли. Люди, которые провели свою юность в непринужденности рукотворного Эдемского сада, провели свою сознательную жизнь, обгладывая кости собственной добычи или, возможно, опасливо прячась от диких потомков эскимосов. Во всяком случае, мы, их отдаленные потомки, все еще живем по привычке в уединенных, труднодоступных местах и до сих пор не имеем более мощного оружия, чем лук и стрелы. Порох мы уже можем изготовить, но оружие находится за возможностями нашей металлургии, а старое уже проржавело и исчезло.

Мы выросли настолько дикими, что на тех из нас, кто живет в руинах старых городов и движимые любовью к знаниям, чтобы исследовать книги древнего прошлого, наши одетые в меха братья смотрят с подозрением и презрением, и им приходится использовать искусство жречества, чтобы оградить нас от их нападений. Мы едим зерно, но наши поля должны быть защищены страхом перед магией, пастухи-охотники равнин грабят и убивают всех простых земледельцев, как только у них накопится немного имущества. Тем не менее, среди нас начинает зарождаться своего рода заговор магов; когда-нибудь мы, студенты, объединимся и возьмем поля чужаков под нашу защиту, мы также организуем армию, чтобы сражаться с теми из налетчиков, которых мы не сможем запугать. Новая цивилизация может вырасти под опекой нашего священства. И, без сомнения, нам придется изобрести некоторые формы религиозного действа для толпы и, без сомнения, нам придется найти генерала для наших солдат, и он сделает себя королем: нам придется сражаться с ним за господство над нашим народом и использовать искусство суеверий против его мечей. И вульгарные люди с низменными амбициями, будут проникать в наш орден и коррумпировать его, нечестно обогащаясь. И все же цивилизация может вырасти из всего этого в какой-то отдаленный день, ибо именно так, если мы правильно читаем наши книги, она росла в прошлом. Эти руины еще могут быть вновь заселены мириадами людей, чьи умы окрепнут, которые забудут дикость и будут помогать друг другу, которые будут читать древние книги и узнают из них секрет древнего величия. Старые летательные аппараты могут снова наполнить небеса над человечеством, снова ставшим свободным и сильным. Сегодняшние дикари, те, кто являются потомками вчерашних импотентов, когда-нибудь смогут породить расу людей, так должно быть. Дай нам Бог.

Конец

МОЛОДЫЕ ЖЕЛУДКИ ДЛЯ СТАРЫХ

Уильям Александер

Полковник Сеймур поудобнее устроил свое длинное тело в кресле с откидной спинкой. Глядя на тлеющее полено в камине, он сделал усилие, чтобы стряхнуть с себя сонливость и сосредоточить свое блуждающее внимание на словах доктора.

– Конечно, – говорил доктор Вентворт, расхаживая взад и вперед по комнате позади кресла полковника. – Вы можете принимать эти препараты пепсина, но их действие в лучшем случае временное. Как я уже говорил, единственным способом раз и навсегда поправить здоровье будет обмен вашего желудка на желудок здорового молодого человека.

– Я много думал об этом, – сказал полковник, – с тех пор, как вы впервые предложили мне эту идею. Вы уверяете меня, что это не опасная операция и что у вас есть на примете подходящий молодой человек, который готов совершить обмен за вознаграждение.

– Нет, это совсем не опасная операция, и молодой человек, которого я упомянул, с радостью произведет обмен, при условии, что финансовое вознаграждение будет достаточно большим. Я бы искренне посоветовал вам, полковник, немедленно пройти эту операцию, поскольку ваши проблемы с желудком серьезно сказываются на вашем характере. Из самого любезного богача из всех моих знакомых вы быстро превращаетесь в одного из самых ворчливых.

– Как хорошо я это знаю, доктор! Никто лучше меня не осознает перемены, происходящие в моем характере. Я выхожу из себя из-за пустяков, резко разговариваю с каким-нибудь коллегой, а потом отрезаю себе язык за то, что ранил друга. С этой адской болью, гложущей, терзающей меня в животе, я большую часть времени нахожусь в отвратительном настроении. Приведите своего человека, доктор, и чем скорее, тем лучше. Я оплачу все больничные сборы и дам ему десять тысяч долларов за обмен. Однако это зависит от вашего положительного заверения, что мой желудок, который перейдет ему, не создаст ему никаких проблем. Я бы не хотел, чтобы даже мой злейший враг страдал так, как страдаю я из-за своего желудка.

– Ваше предложение прекрасно, и я уверен, что мой человек согласится, – сказал доктор Вентворт. – Вам нечего бояться. Я поставлю на кон свою профессиональную репутацию, что ваш желудок будет прекрасно функционировать в его организме, потому что в нем нет ничего органически неправильного. Вы просто ослабили его своим образом жизни. Я верю, что вы измените свои привычки, когда приобретете новый живот и будете выполнять упражнения на свежем воздухе, которые я долго и безуспешно вам пропагандировал.

Полковник Сеймор был одним из тех чрезмерно брезгливых людей, которым причиняло почти физическую боль, когда их заставляют соприкасаться с грязью или нечистотами. Он происходил из старинной нью-йоркской семьи и унаследовал от своего отца весомое состояние, которое он в значительной степени увеличил на Уолл-стрит своими собственными усилиями. В сорок лет он все еще оставался холостяком, хотя восхищенные женские взгляды, которые провожали его, когда он входил в столовую отеля "Ритц", наводили на мысль, что это был скорее осознанный выбор, чем жизненная необходимость.

Несколько дней спустя, когда доктор Вентворт и полковник проходили по коридору больницы, врач сказал:

– Когда мы будем проходить мимо комнаты ожидания, полковник, загляните туда, и вы увидите молодого человека, с которым вы собираетесь обменяться желудками.

Когда они проходили мимо двери, полковник заглянул внутрь с нескрываемым любопытством. Он увидел смуглого молодого человека, неподвижно сидящего на стуле. Он был широкоплечим и сильным на вид, с растрепанными волосами, с трех- или четырехдневной щетиной и одеждой, которая выглядела не слишком опрятной.

– Боже милостивый, доктор, – сказал полковник с гримасой, – я содрогаюсь при мысли о соприкосновении с какой-либо частью анатомии этого итальянца, не говоря уже о том, чтобы сделать это добровольно, но, полагаю, мне следует считать, что мне повезло, что вы нашли хоть кого-то, кто согласился на такой обмен.

– Вам действительно повезло, – ответил доктор, улыбаясь про себя хорошо известной щепетильности полковника. – Этот молодой человек настолько близок к идеальному образцу рода "хомо", насколько я когда-либо имел честь изучать. Я не представлю вам ему, так как позже это может стать для вас поводом для неудобств. Он не знает о вашей личности.

Операция была успешно проведена, и после семи дней пребывания в больнице врач отправил полковника на пару недель во Флориду для восстановления сил.

По возвращении в город, чувствуя себя гораздо лучше, чем он чувствовал себя в течение многих лет, он сразу же погрузился в детали улучшения слияния глобального масштаба, над которым он ранее работал.

В его бочке меда была только одна ложка дегтя. У него был великолепный аппетит, но после сытного обеда в своем клубе или в отеле "Ритц" он выходил из-за стола со смутным чувством неудовлетворенности. С течением времени это чувство становилось все более и более выраженным, пока не превратилось практически в голодную боль. Он позвонил в офис доктора Вентворта, намереваясь сообщить ему об этих симптомах, но доктора не было в городе, и ожидалось, что он вернется только через несколько недель.

В связи с его планами по слиянию должно было быть построено метро, одна из точек которого должна была располагаться в нижней части города в районе многоквартирных домов. Однажды вечером, выйдя из своего офиса, он решил осмотреть этот район и посмотреть, какие здания будут затронуты.

Он попросил своего водителя остановить машину на ближайшем углу и начал медленно обходить квартал, отмечая размеры и стоимость зданий. Он дошел до места на противоположной стороне квартала от своей машины и с отвращением пробирался по тротуару, усыпанному гнилыми капустными листьями и прочим мусором, и как раз записывал номер здания, когда дверь дешевой кофейни, перед которой он стоял, распахнутый настежь, и в ноздри ему ударил острый запах готовящейся пищи. И его желудок отреагировал на аромат – он, образно говоря, подскочил и потребовал еды, как будто только что нашел давно потерянного друга.

Полковник поспешил удалиться, но через мгновение вернулся, прошел мимо двери, при этом изображая большой интерес к зданию на другой стороне улицы.

– Я не могу войти в эту грязную дыру, – пробормотал полковник, но вопли его желудка превратились в непреодолимую мольбу. Наконец он сдался и, протиснувшись сквозь вращающиеся двери, уселся на высокий табурет рядом со смуглым итальянцем.

В ответ на вопрос официанта, он сдвинул свою шелковую шляпу на затылок и, указав на блюдо, которое только что поставили перед итальянцем, сказал, что закажет такое же блюдо.

Когда перед ним поставили блюдо, он с жадностью набросился на незнакомую еду, в то же время с отвращением морща нос при виде остатков пищи бывших посетителей, размазанных по грубому прилавку.

Но, о, какая еда! Никогда ни на одном из банкетов, которые он посещал, он не пробовал такой восхитительной еды. Он съел все до последнего кусочка, и только мысль о том, что его длительное отсутствие может вызвать у водителя некоторое беспокойство, помешала ему заказать еще одно блюдо.

Эта поездка в район многоквартирных домов была повторена в течение трех следующих вечеров под предлогом, со слов его водителя, необходимости дальнейшего осмотра зданий. В последний вечер ему показалось, что он уловил подозрительный взгляд на лице своего босса когда он вернулся к машине. Кроме того, посетители кофейни, казалось, смотрели на него с подозрением и недружелюбием. Ему показалось, что он услышал обращенные в его сторону слова “стульчак” и “шпик”. Он знал, что его одежда делает его заметным в крутой кофейне, которая, вероятно, также была притоном для бутлегеров. Он решил, что в будущем попросит своего человека отвезти его домой из офиса, где он сможет быстро переодеться в старый охотничий костюм, который висел у него в шкафу. Одетый в это одеяние, он мог незаметно выскользнуть из дома и взять такси, остановив его на следующем углу от кофейни, где его старая одежда сделала бы его незаметным.

Он следовал этой программе ежедневно в течение следующего месяца, потому что теперь он дошел до того, что обычная еда в клубе стала для него безвкусной и пресной. Его желудок не удовлетворился бы ничем более изысканным, чем солонина с капустой и острые итальянские блюда вкупе с кислыми винами – то, что он постеснялся бы заказать в своем клубе, даже если бы смог их там достать. Он прибавил в весе двадцать фунтов, и его друзья постоянно поздравляли его с улучшением внешнего вида и возвращением былой жизнерадостности и мисс Эванс, которая работала в Совете попечителей с ним.

Однажды зайдя в свой банк, чтобы прояснить некоторые моменты, связанные с его слиянием, он сказал президенту:

– Теперь об этих схемах, мистер Браун, я думаю, что настало время их реализовать. Я бы хотел, чтобы вы попросили банк принять их завтра.

– Мне очень жаль, полковник Сеймор, – сказал мистер Браун, – но этот банк решил отозвать свое предварительное предложение о финансовой поддержке вашей схемы слияния.

– Передумали! – в ужасе закричал полковник. – Почему вы решили этого не делать, друг. Вы фактически пообещали мне поддержку банка, и все мои планы были построены вокруг нашего соглашения.

– Извините, сэр, но это решение Совета директоров.

– Но почему вдруг изменили решение? По какой причине?

“Что ж, буду откровенен с вами, – сказал банкир, – в последнее время до нас доходят самые тревожные слухи о ваших привычках. Нам сообщили, что в последнее время вас много раз видели в районе трущеб города, выходящим или входящим в сомнительные заведения. Я взял на себя труд проверить эти сообщения и сам видел, как вы выходили из бандитской кофейни, одетый как водитель грузовика.

– Но, мой дорогой сэр, – воскликнул полковник в отчаянии, – объяснение на самом деле довольно простое. Я…, я…, я…, то есть я…

– Я полагаю, вы попытаетесь сказать мне, что зашли туда перекусить, – сказал Браун с усмешкой, – вы с репутацией самого привередливого человека в городе. Я не знаю, в чем заключается ваша игра, связываетесь ли вы с толпой бутлегеров или с чем-то еще, но одно точно – если вы осуществите свое слияние, оно не будет осуществляться за счет средств этого банка. Вам придется использовать свои собственные средства, поскольку мы не можем позволить себе участвовать в каком-либо предприятии с человеком, который, как стало известно, прокручивает дела или просто находит удовольствие в сомнительных местах трущоб.

– Вы прекрасно знаете, – с жаром сказал полковник, – что мои собственные средства в настоящее время недоступны, поскольку я связан сделкой с кубинским сахаром, и они не будут свободны, пока не будет собран урожай тростника. Это будет слишком поздно, чтобы завершить это слияние.

Он медленно вышел из банка и, сев в свою машину, приказал водителю отвезти его домой. Он устроился в своей библиотеке и изучал планы своего слияния, пытаясь решить, что именно следует делать теперь, когда банк отказался его поддержать. Но вскоре он был вынужден отказаться от любых попыток сосредоточиться на этом деле, так как настало время его обычного похода в кофейню, и его желудок требовал своей любимой еды. Решив, что будет гораздо легче решить свою проблему после того, как он насытит свой желудок, он переоделся в свой старый костюм и взял такси до кофейни.

Плотно поужинав, он расплатился по счету и неторопливо направился к двери. Выглянув в окно, он с ужасом увидел группу своих друзей, стоящих на тротуаре. В группе он мог видеть пастора своей церкви преподобного мистера Симпсона и старейшину Смита, а также Брауна из банка рядом с ними.

– Теперь я просто разорен в социальном плане, – пробормотал полковник. – Если так будет продолжаться, мой итальянский желудок посадит меня в тюрьму.

Выходя за дверь, он поклонился группе и приподнял шляпу перед мисс Эванс. Ее единственным ответом на приветствие был ледяной взгляд. Садясь в такси, он спросил водителя, знает ли он, что эта группа людей делает в этом районе. Мужчина сообщил ему, что эти люди были там в интересах Миссии, которая была открыта через несколько подъездов от кофейни.

На следующий день полковник позвонил своему адвокату, мистеру Льюису, и объяснил ему срыв его планов по слиянию, а также рассказал ему об операции на желудке и о том, к чему это привело его.

– Конечно, – заключил он, – когда доктор Вентворт вернется, я отведу его в банк, и пусть он объяснит мистеру Брауну об операции и убедит его, что не было ничего более серьезного, чем сильное желание удовлетворить свой желудок, которое привело меня в ту кофейню в трущобах. Я не сомневаюсь, что доктор Вентворт сможет убедить мистера Брауна, но проблема в том, что необходимость в этом может истечь до возвращения доктора.

– У меня сложилось впечатление, – сказал мистер Льюис, – что закон дает нам три дня отсрочки после даты истечения срока действия, в течение которых мы можем продлить опционы. Однако я не уверен в этом. Господин Артур, мой партнер, является экспертом в области права, регулирующего контракты и опционы. Сегодня он исполняет обязанности судьи в Суде номер один в отсутствие обычного судьи. Мы отправимся туда и поговорим с ним в перерывах между заседаниями.

Когда они вошли в суд, очевидно, шел судебный процесс, поэтому они заняли места в задней части зала, ожидая возможности поговорить с мистером Артуром.

В суде рассматривалось дело о воровстве. Молодого человека обвинили в том, что он плотно поужинал в отеле Ритц, а затем отказался платить за съеденное, заявив, что у него нет средств.

Полковнику наскучила эта процедура, и его угнетал запах, царивший в комнате. Он достал из кармана утреннюю газету и изучил биржевые котировки. Вскоре его внимание снова переключилось на рассматриваемое дело, и он услышал, как судья сказал:

– Молодой человек, что вы можете сказать в свое оправдание, прежде чем я вынесу решение?

– Обвинитель говорит правду, судья. Я, Тони Морено, ел много и без денег. Диетический желудок, я получил его от другого человека, не могу есть спагетти, он заставил меня тратить много денег. Что вы хотите еще знать?

– Что вы пытаетесь сказать этому суду о животе, который вы получили от богатого человека? – спросил судья нахмурившись.

– Одну минуту, ваша честь, – сказал полковник, поднимаясь на ноги и шагая вперед. – Этот человек говорит правду. Он действительно получил этот подарок от богатого человека, и я – этот самый человек. Из того, что он сказал, я заключаю, что желудок, который он приобрел у меня, доставил ему столько же неприятностей, сколько его желудок доставил мне. Я пришел к выводу, что для каждого из нас было бы лучше снова обрести свой собственный желудок. Я сделаю Тони это предложение, ваша честь, при условии вашего одобрения. Я возмещу весь ущерб, который вы можете оценить по этому делу о краже. Я оплачу все больничные сборы за операцию по замене наших желудков и заплачу Тони еще десять тысяч долларов.

– Это звучит очень справедливо, полковник, – сказал судья Артур. – Что скажешь, Тони?

– Я говорю, очень хорошо. Судья, я верну желудок даже без денег!

Несколько дней спустя доктор Вентворт провел операцию, вернув желудки их соответствующим владельцам. Прежде чем срок действия опционов истек, доктор и мистер Льюис позвонили мистеру Брауну в банк и четко объяснили трудности, с которыми столкнулся полковник. Когда банкир понял, как он недооценив своего старого друга, он был более чем озабочен тем, чтобы исправить свою ошибку, и немедленно предпринял шаги, чтобы сделать все возможное для полковника.

Было бы неплохо добавить в заключение, в интересах медицинского братства, что вторая операция прошла полностью успешно. Более того, у полковника больше никогда не было проблем с желудком. Объяснение доктора Вентворта, приведенное в майском номере "Медицинского журнала", если отбросить медицинскую фразеологию и технические подробности, таково:

Желудок полковника, находившийся несколько месяцев в мощном, энергичном теле молодого итальянца, был создан природой для правильного функционирования в новых условиях, и поэтому был возвращен полковнику как сильный и здоровый орган, подобно тому, как спортсмен может вернуться в хорошей форме после прохождения курса тренировок.

КОНЕЦ

ПРОДВИНУТАЯ ХИМИЯ

Джек Г. Хьюкелс

Профессор Карбоник усердно работал в своей просторной лаборатории, анализируя, смешивая и экспериментируя. Он работал более пятнадцати лет в одном и том же стремлении к счастью, в том же доме, в той же лаборатории, и его обслуживала та же служанка, которая за долгий период службы достигла полноты и респектабельности в двести девяносто фунтов.

Электрический ток осветил все, что было видно!

– Мэг Несия, – позвал профессор.

Служанку звали Мэгги Несиа – профессор Карбоник присвоил ей этот титул, чтобы сэкономить время, ибо за пятнадцать лет он так и не достиг высот величия, он должен работать усерднее и быстрее, поскольку жизнь коротка, и исключить такую постыдную трату времени, как ставить "ги" на Мэгги.

– Мэг Несия! – повторил профессор.

Старуха медленно вкатилась в комнату.

– Избавься от этого и принеси то, что мальчик принес сегодня.

Он протянул ей поднос с тремя мертвыми крысами, мозг которых был подвергнут анализу.

– Да, Масса, – ответила Мэг Несия тоном, похожим на цитрат.

Профессор занялся новым препаратом из оксида цинка, сульфата меди и нашатырного спирта, своей последней смесью, которую собирались использовать и от которой, как и от ее предшественников, пришлось отказаться.

Появилась Мэг Несия, неся еще одну крысу, мертвую. Профессор не проводил никаких экспериментов на живых животных. Он нанял мальчика по соседству, чтобы тот приносил ему свежих мертвых крыс по двадцать пять центов за голову.

Взяв поднос, он приготовил шприц, наполненный новым препаратом. Он осторожно сделал надрез над правым глазом туши через кость. Он поднял шприц, наполовину безнадежно, наполовину выжидательно. Пожилая женщина наблюдала за ним, как она делала много раз до этого, с всегда одним и тем же жалеющим выражением. Жалко было либо самого человека, либо дохлую крысу. Мэг Несия редко выражала свои взгляды.

Вставив иглу для подкожных инъекций и впрыснув содержимое шприца, профессор Карбоник отступил назад.

– Великие святые!

Его голос можно было услышать за милю. Медленно хвост крысы начал указывать на небо и так же медленно Мэг Несия начала белеть. Профессор Карбоник стоял как парализованный. Крыса задрожала и пошевелила лапками. Шестидесятилетний мужчина сделал один прыжок с проворством шестнадцатилетнего мальчика, он схватил ожившее животное и, держа его высоко над головой, запрыгал по комнате.

Заметив негритянку, которая до сих пор, казалось, не могла пошевелиться, он обнял ее обеими руками, поднося крысу близко к ее лицу. По всей лаборатории они танцевали под мелодию женских криков. Профессор держался, а женщина кричала. По полу лаборатории судорожно поднимались и опускались двести девяносто фунтов вместе с профессором.

Бутылки посыпались с полок. Мебель была опрокинута. Драгоценные жидкости текли безудержно и незаметно. Наконец профессор упал от изнеможения, а крыса и Мэг Несия бросились на свободу.

Ранним утром пешеходов на Арлингтон-авеню привлекла вывеска, написанная яркими буквами:

"Смерть – это всего лишь болезнь, ее может вылечить профессор Пол Карбоник"

Профессор Карбоник ранним утром отправился в ближайший хозяйственный магазин и купил инструменты, необходимые для его новой профессии. Он был доктором медицины, и его недавно приобретенные знания позволили ему поразить мир. Раздобыв то, что ему было нужно, он вернулся домой.

События развивались быстро. Мэг Несия встретила его в дверях и сказала, что Салли Сода, известная в округе как Сэл или, как правило, Сэл Сода, упала с двух лестничных пролетов и, по ее собственным словам, была "плохо зашпаклевана". Мать Сэл Соды, посылая за врачом, увидела в нем явный знак нового врага смерти и умолял его прийти к Сэл, как только он вернется.

Попросив Мэг Несию сопровождать его, он отправился в лабораторию и взял свой драгоценный препарат. Профессор Карбоник и подневольная Мэг Несия начали вкладывать новую жизнь в маленькую Сэл Соду, которая проживала в том же квартале.

Добравшись до дома, они встретили семейного врача, который тогда лечил маленькую Сэл. Доктор X. Рэй также прочитал объявление профессора, и его приветствие было очень холодным.

– Как ребенок? – спросил профессор.

– Смертельно ранена и сможет прожить всего час. – затем он добавил, – Я сделал все, что можно было сделать.

– Все, что вы можете сделать, – поправил профессор.

С испепеляющим взглядом доктор X. Рэй покинул комнату и дом. Его репутация была такова, что не допускала вмешательства.

– Мне жаль, что она не умерла, было бы легче работать, а также была бы более разумная плата. Дав Мэг Несии свои инструменты, он ввел местный анестетик, после этого он выбрал скобу и биток, которые раздобыл этим утром. С помощью этих инструментов он просверлил небольшое отверстие в голове ребенка. Вставив свою иглу для подкожных инъекций, он ввел бессмертную жидкость, затем отрезал конец от дюбеля, который он также раздобыл этим утром, и забивал его в отверстие, пока он не заклинился.

Профессор Карбоник удобно устроился и ждал действия своей инъекции, в то время как пухлая Мэг Несия расхаживала или, скорее, ходила в развалочку по полу с сумкой плотницких инструментов под мышкой.

Жидкость сработала. Ребенок пришел в себя и сел. Сэл Сода вновь обрела бодрость духа.

– Это будет стоить один доллар и двадцать пять центов, миссис Сода, – извинился профессор. – Я должен взять на себя ответственность, поскольку так неудобно работать с ними, когда они еще живы.

Забрав свой гонорар, профессор и Мэг Несия ушли, на фоне постоянные громкие благословения семьи Соды.

В 3:30 пополудни Мэг Несия разыскала своего работодателя, который спал в гостиной.

– Масса Пол, к вам джентльмен.

Профессор проснулся и попросил ее пригласить человека.

Мужчина поспешно вошел, держа шляпу в руке.

– Вы профессор Карбоник?

– Я, что я могу для вас сделать?

– Вы можете…? – мужчина колебался. – Мой друг только что погиб в результате несчастного случая. Вы не могли бы… – он снова заколебался.

– Я знаю, что это невероятно, – ответил профессор. – Но я могу.

Профессор Карбоник в течение нескольких лет страдал от последствий слабого сердца. Его опасения на этот счет недавно полностью рассеялись. Теперь у него был рецепт – Смерти больше нет! Поразительное открытие и события последних двадцати четырех часов начали оказывать на него влияние, и он не хотел принимать сегодня еще один вызов, пока не почувствует себя лучше.

– Я пойду, – сказал профессор после некоторого раздумья. – Мои открытия направлены на благо человечества, я не должен думать о себе.

Он убедился, что у него есть все необходимые инструменты. У него было ровно столько препарата, сколько нужно для одной инъекции, он думал, что этого будет достаточно, однако он положил в свой чемоданчик два флакона с разными растворами, которые и легли в основу его открытия. Эти жидкости нужно было только смешать, и после того, как произошла химическая реакция, препарат был готов к применению.

Он обыскал дом в поисках Мэг Несии, но старая служанка дала понять, что она не собирается быть сиделкой при мертвецах на их пути к жизни. Скрепя сердце он решил обойтись без нее.

– Как это возможно! – воскликнул незнакомец, когда они забрались в ожидающую машину.

– Я работал пятнадцать лет, прежде чем нашел решение, – медленно ответил профессор.

– Я не могу понять, на чем вы могли основывать теорию для экспериментов над чем-то, что было повсеместно признано невозможным.

– С электричеством все возможно. как я доказал. – Заметив скептический взгляд своего спутника, он продолжил, – Электричество – это основа каждой движущей силы, которая у нас есть, это основа каждого известного нам создания.

Профессор был увлечен предметом.

– Продолжайте, – сказал незнакомец, – я чрезвычайно заинтересован.

– Каждый известный вид тепла, будь то бездействующий или активный, является лишь одним из видов гигантской силы электричества. Большая часть наших знаний об электричестве была получена благодаря его детищу, магнетизму. Тело, полностью лишенное электричества, – это мертвое тело. Магнетизм проявляется во многих вещах, включая человеческую расу, и его присутствие заметно у многих людей.

– Но как это привело к вашим экспериментам?

– Если магнетизм или движущая сила является порождением электричества, человеческое тело должно содержать и содержит электричество. То, что мы используем больше электричества, чем может вырабатывать человеческое тело, является фактом, поэтому очевидно, что определенное количество электричества должно вырабатываться внутри человеческого тела и без помощи каких-либо внешних сил. Науке уже много лет известно, что сила организма приводится в действие через мозг. Мозг – наш генератор. Маленькие ячейки и жидкость, которая их разделяет, действуют так же, как жидкость в аккумуляторной батарее, подобно этой батарее, эта жидкость изнашивается, и мы должны заменить жидкость или соли аммиака, иначе мы потеряем возможность использования батареи или тела. Я выяснил, какую жидкость использовать, чтобы производить электричество в клетках мозга, которое человеческое тело не в состоянии выработать.

– Мы на месте, – сказал незнакомец, останавливая машину у обочины.

– Вы все еще скептически к этому относитесь, – отметил профессор. – Но вы скоро увидите.

Мужчина привел его в дом и представил миссис Мюррей Аттик, которая провела его в комнату, где был положен покойный Мюррей Аттик.

Не говоря ни слова, профессор начал свои приготовления. Он был болен и предпочел бы отдохнуть в своем собственном комфортабельном доме. Он быстро выполнит работу и уйдет.

Выбрав буравчик, он просверлил отверстие в черепе мертвеца, вставив свой шприц, он ввел всю жидкость, которую он смешал. Он не рассчитал размер буравчика, и дюбели, которые он носил, не поместились бы в отверстие. В качестве последнего ресурса он вбил свой свинцовый карандаш, обломал его и аккуратно срезал осколки с гладкой головкой.

– Это будет стоить семьдесят пять центов, мадам, – сказал профессор, закончив работу.

Миссис Мюррей Аттик заплатила деньги бессознательно, она не знала, бальзамировал ли он ее мужа или просто пробовал остроту своих новых инструментов. Смерть была слишком тяжелой для нее.

Проходили минуты, а мертвец по-прежнему не проявлял никаких признаков оживления. Профессор Карбоник взволнованно расхаживал по комнате. Он начал сомневаться в своей способности вернуть человека с того света. Обеспокоенный, он продолжал ходить взад и вперед по комнате. Его сердце влияло на него. Он испытывал искушение вернуть семьдесят пять центов плачущей жене, когда – МЕРТВЕЦ ЗАШЕВЕЛИЛСЯ!

Профессор схватился руками за горло и, запрокинув голову, рухнул на пол. Смертельный сердечный приступ.

Он быстро пришел в сознание.

– Бутылки там, – прошептал он. – Смешайте, сделайте инъекцию.

Он снова потерял сознание.

Незнакомец нашел буравчик и просверлил дыру в голове профессора, поспешно схватив один из флаконов, он вылил содержимое в глубоко проделанное отверстие. Затем он понял, что там была еще одна бутылка.

– Смешайте их! – взвизгнула почти в истерике женщина.

Было слишком поздно, один флакон был пуст, а тело профессора лежало безжизненным.

В душевной агонии незнакомец схватил второй пузырек и вылил его содержимое также в голову профессора, а отверстие заткнул пробкой.

Чудесным образом профессор Карбоник открыл глаза и поднялся на ноги. Его глаза были похожи на огненные шары, его губы беззвучно шевелились, и когда они двигались, было видно, как маленькие голубые искры переходили от одной к другой. Волосы у него на голове встали дыбом. В мозгу профессора происходила химическая реакция с дозой, достаточной для восстановления сил десяти человек. Он слегка пошатнулся.

Мюррей Аттик, теперь совершенно живой, сел прямо в постели. Одной рукой он ухватился за медную стойку кровати, а другую протянул, чтобы помочь пошатнувшемуся мужчине.

Он поймал его руку, оба тела напряглись, послышался легкий треск, синяя вспышка выстрелила из того места, где Аттик соприкоснулся со столбиком кровати, затем глухой стук, когда оба тела ударились об пол. Оба мужчины были убиты электрическим током, а формула до сих пор держится в секрете.

КОНЕЦ

Content

Альфеус Веррилл, Эдвин Балмер, Т. С. Стриблинг, Майлз Джон Брейер, Х. Г. Бишоп, Аммиа́н Марцелли́н, Уильям Александер, Джек Хьюкелс
Сборник забытой фантастики №2

Вступление переводчика

Т. С. Стриблинг

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III.

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

Обращение Гилберта Делонга, президента Географического общества Делонга, к попечителям Фонда Нобелевской премии, Стокгольм, Швеция:

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ МОГ ИСЧЕЗНУТЬ А. Хайатт Веррилл

ПРОЛОГ

ГЛАВА I Доктор Унсинн выдвигает некоторые теории

ГЛАВА II Удивительная демонстрация

ГЛАВА III Доктор Унсинн совершенствует свое изобретение

ГЛАВА IV Эксперимент доктора Унсинна

ЭПИДЕМИЯ ЖИВЫХ МЕРТВЕЦОВ А. ХАЯТТ ВЕРРИЛЛ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ОДИННАДЦАТЫЙ ЧАС Эдвин Балмер и Уильям Б. Макарг

СТУЧАЩИЙ ЧЕЛОВЕК Эдвин Балмер

ЧЕЛОВЕК СО СТРАННОЙ ГОЛОВОЙ Майлз Джон Брейер

НА МАРСИАНСКОЙ ТРАССЕ капитан Х. Г. Бишоп

МЫСЛЯЩАЯ МАШИНА Аммиа́н Марцелли́н

МОЛОДЫЕ ЖЕЛУДКИ ДЛЯ СТАРЫХ Уильям Александер

ПРОДВИНУТАЯ ХИМИЯ Джек Г. Хьюкелс