Хьюберт Селби-мл.

Демон

Hubert Selby Jr.

THE DEMON

Перевод с английского Т. Покидаевой

Серийное оформление и компьютерный дизайн В. Половцева

Печатается с разрешения наследников автора и литературных агентств Sobel Weber Associates, Inc. и Prava I Prevodi International Literary Agency.

Серия «От битника до Паланика»

© The Estate of Hubert Selby Jr., 1976, 1989, 1994, 1998, 2000, 2002, 2003

© Перевод. Т. Покидаева, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Эту книгу я посвящаю

Биллу,

который

помог мне понять,

что иногда надо сдаться,

чтобы победить.

Кто одержим

страстью,

тот одержим бесом.

Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, каковой обещал Господь любящим Его.

В искушении не говори: Бог меня искушает; потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть.

ПОСЛАНИЕ ИАКОВА I:12-15

Я взыскал Господа, и Он услышал меня, и от всех страхов моих избавил меня.

Кто обращал взор к Нему, те просвещались, и лица их не постыдятся.

Сей нищий воззвал, – и Господь услышал его и спас от всех бед.

ПСАЛТИРЬ 33: 5-7

1

Друзья называли Гарри героем-любовником. Но он тащил в койку не всех подряд. Гарри предпочитал женщин… замужних женщин.

С ними меньше мороки. Если они согласны пойти с тобой, они точно знают зачем. Их не надо поить и кормить. Не надо обхаживать. Если они ждали чего-то такого от Гарри, то они глубоко заблуждались; если они начинали расспрашивать о его жизни или хоть как-нибудь намекать, что им хочется «отношений», Гарри тут же делал им ручкой. Он не хотел себя связывать, не хотел себя обременять. Он хотел получать удовольствие, сколько хочется и когда хочется, а потом уходить, улыбнувшись и помахав на прощание.

Секс с замужними женщинами создает дополнительную остроту ощущений. И дело не в том, что ты как бы крадешь жену у другого мужчины, Гарри это не нужно и не интересно, но его возбуждает необходимость принимать меры предосторожности, чтобы его не застукали в процессе. Когда не знаешь, что может произойти, ощущение опасности многократно усиливает возбуждение.

Иногда на досуге Гарри Уайт любил поразмыслить о том, почему в мире столько несчастных семей. Во всем виноват плохой секс, либо некачественный, либо вовсе отсутствующий. Количество женщин, живущих на успокоительных из-за хронической сексуальной фрустрации, наверняка исчисляется миллионами. А сколько женщин лечится в психиатрических клиниках от неврозов, вызванных малоудовлетворительной или отсутствующей интимной жизнью? Тысячи? Сотни тысяч? Сколько разрушенных браков, сколько несчастных детей, оставшихся без материнской заботы и ласки в этом горестном мире – и все из-за нехватки оргазмов!

Гарри не был сторонником феминизма, но считал вопиющей несправедливостью двойные стандарты в отношениях полов. Ни для кого не секрет, что мужья частенько, как говорится, ходят налево и не считают зазорным изменять своим женам, причем общество не то чтобы одобряет подобное поведение, но полагает его приемлемым. При этом женщина обязана сидеть дома, заниматься хозяйством, заботиться о детях и умолять своего благоверного, снова явившегося под утро после «посиделок с друзьями», чтобы он хоть иногда занялся с ней любовью. А если женщина не дожидается милостей от супруга – милостей крайне нерегулярных, нерадивых и не приносящих особого удовольствия, – если она находит ему разовую замену, ее осуждают, клеймят позором, обливают помоями, бьют или даже, страшно сказать, убивают. Нет, Гарри не был сторонником феминизма, но его удручала несправедливость сложившейся ситуации.

Вот он и старался по мере своих скромных сил как-то переломить ситуацию или хотя бы немного ее смягчить. Гарри действительно думал, что делает очень полезное дело. Кто знает, сколько готовых распасться браков удалось сохранить с его помощью? И, возможно, не только браков – и жизней тоже. Кто знает, сколько женщин живут и здравствуют лишь потому, что накопившееся напряжение от непрестанных разочарований не достигло критической точки, когда все разрешается безумием или смертью, а нашло выход стараниями Гарри Уайта, который с усердием исполняет свое предназначение?

Хотя Гарри работал в деловой части Манхэттена и тратил по два часа в день на дорогу до офиса и обратно, он продолжал жить с родителями в Бруклине. Неоднократно, как правило по утрам, в самые мутные понедельники после особенно бурных выходных, он подумывал о переезде поближе к работе, чтобы можно было неспешно, минут за десять-пятнадцать, проехаться на автобусе туда-сюда, но, отдохнув и набравшись сил, необходимых для хлопотных поисков съемной квартиры, он решал, что пока можно не торопиться. Никакой срочности нет. Он обдумывал все «за» и «против», тщательно изучал ситуацию и неизменно приходил к выводу, что ему это не надо. Обычно он рассуждал так: прежде чем приступать к поискам новой квартиры, следует рассмотреть два варианта —

1. снимать жилье с кем-то на пару; или

2. жить одному.

По первому пункту также есть два варианта:

a. с мужчиной

b. с женщиной

Хотя что тут думать? Вариант с женщиной – не вариант. Даже если она просто друг, платоническими их отношения пробудут недолго.

И как только она перестанет быть просто другом – а именно так и случится, – это существенно осложнит Гарри жизнь. Стало быть, женщина исключается сразу.

Таким образом, остается возможность снимать квартиру на пару с мужчиной. Каковы преимущества? На самом деле, преимущество только одно: разделив плату на двоих, можно найти жилье поприличнее.

Впрочем, Гарри не слишком волнуют вопросы финансов. Он хорошо зарабатывает, так что вопрос экономии у него не стоит.

Каковы недостатки? Их много. Придется зависеть от порядочности постороннего человека, который, возможно, будет не столь щепетильно, как ты, относиться к оплате своей доли счетов. У него может быть девушка, и она обязательно станет с тобой заигрывать, что создаст кучу ненужных проблем… И еще много причин. Но самая главная причина, которая перебивает все остальные, заключается в том, что Гарри категорически не желает, чтобы его как-то стесняли чьи-то чужие желания и потребности.

Остается единственный вариант: жить одному. Опять же, каковы преимущества?

Преимущество видится только одно: живешь ближе к работе – тратишь меньше времени на дорогу. Гарри уж точно не будет водить к себе женщин. Еще не хватало, чтобы какая-то баба узнала, где он живет. Господи Боже, они от него не отстанут. Он хорошо представляет, как это будет: они звонят ему день и ночь, а то и ломятся в дверь, когда у них засвербит в одном месте. Или кто-то из них вдруг рассорится с мужем, и заявится к Гарри, и объявит, что она подает на развод, потому что нашла замечательного человека, который позаботится о ней и о детях, и… Ох, нет. Нет. Нет, спасибо.

Иными словами, все остается как есть, но появляются дополнительные расходы, а также различные хлопоты из-за квартиры. Что касается женщин, Гарри по-прежнему будет ходить к ним домой, или домой к их подругам, или в отель, а у себя дома – лишь спать и периодически отдыхать от общения. То есть в тактическом плане переезд не имеет смысла.

И в практическом тоже. Когда живешь у родителей, тебе не надо готовить, стирать и гладить, бегать по магазинам и держать в голове список всего, что необходимо купить по дороге с работы; все это требует немалых затрат энергии, которую Гарри хотелось сберечь для чего-нибудь более важного и интересного.

Вдобавок надо учесть, что Гарри – единственный ребенок в семье, и родители довольны и счастливы, что он до сих пор живет с ними.

Каждый раз Гарри тщательно анализировал ситуацию и неизменно решал, что затевать переезд не имеет смысла.

Но за всеми логическими построениями Гарри Уайта, за всеми здравыми размышлениями, за пределами сознательного восприятия, прятался крошечный беспокойный росток, который дергался, и толкался, и влиял на решение Гарри гораздо сильнее, чем все остальное. Безопасность – вот истинная причина. Не безопасность ребенка в материнской утробе, а безопасность иного рода: от себя самого. Хотя на сознательном уровне Гарри старался не слишком задумываться о своих внутренних побуждениях, этот настырный росток знал, что искушение может грянуть, когда ты совсем не готов, когда ты не сможешь его одолеть, когда не получится устоять, и кто знает, чем все закончится… наверняка чем-нибудь малоприятным…

но этот росток

также знал, что, как бы ни было велико искушение, Гарри ни при каких обстоятельствах не приведет женщину в дом к родителям посреди ночи и не станет им объяснять, что он спасает ее от мужа, поскольку муж ее не понимает и, вместе с детьми, не желает дарить ей любовь, которая ей так отчаянно необходима.

Нет, Гарри такого не сделает. Будет слишком неловко.

И потом, если подумать, два часа в день на дорогу – не так уж и плохо. Тут есть свои плюсы. Очень даже немалые плюсы.

В субботу играли в софтбол. Команда завсегдатаев «Кейси», бара на Третьей авеню, встречалась с командой «Свенсона», бара на Пятой. Сам Гарри пил мало, но плотно общался с ребятами из «Кейси», которых знал с детства, и играл с ними в софтбол по субботам, если у него не было других дел.

Сегодняшний матч был особенным, в нем решалось, какой бар круче; стенка на стенку, квартал на квартал; ирландцы против скандинавских лосей. Вдобавок к демонстрации шовинизма на игру были поставлены деньги, несколько сотен долларов.

Матч начинался в одиннадцать утра, и в половине одиннадцатого обе команды собрались на спортивной площадке на Шестьдесят пятой улице, в полном составе, при всем оснащении, с друзьями-болельщиками и изрядным запасом пива. День выдался погожим и ясным, и местный народ потихоньку подтягивался к площадке посмотреть на игру. Детишки на велосипедах и роликах кричали друг другу, мол, пойдем зырить, как взрослые дядьки играют в софтбол; прохожие останавливались и с интересом наблюдали за происходящим на поле сквозь сетчатое ограждение.

Команды закончили разминку, и матч уже должен был начаться, но случилась небольшая заминка: двое парней, принимающих ставки, никак не могли разобраться с деньгами. Однако все решилось за пару минут, и игра началась.

Хотя Гарри уже давно не играл регулярно, он все равно оставался одним из лучших софтболистов в районе. Во-первых, он почти не пил. Во всяком случае, пил не так много, как остальные ребята в обеих командах, и сохранял координацию движений ближе к концу игры, когда это было действительно важно. На внешнем поле он выступал точно не хуже других и отлично отбивал подачи, особенно когда был в настроении. А сегодня он был в настроении, в правильном настроении для игры.

Подброшенная монетка выпала в пользу «Кейси», они выбрали подавать первыми, отдали пиво друзьям и вышли на поле с топотом и криками – Вперед, вперед. На подачу, на подачу…

их питчер,

Стив, принялся разогреваться, бросая мячи товарищам по команде на внешнем и внутреннем поле. Главный судья, бармен, у которого сегодня был выходной, встал за питчерской горкой, еще двое судей заняли места у первой и третьей базы, и игра началась.

В первом иннинге «Кейси» выступили паршиво. Стив как будто не видел, куда подает, и катастрофа казалась практически неотвратимой. Раз за разом Стив запарывал свои подачи, в итоге первые трое бьющих получили по уоку, хотя на одиннадцатой подаче судья объявил страйк, и тут слабо забрезжил единственный лучик надежды, когда счет был 3:2, но Стив опять сплоховал, и третий бьющий все-таки получил уок. «Кейси» старались приободрить своего питчера, мол, не психуй, все нормально. Держись, малыш Стив, мы с тобой. Влупи ему, Стиви, влупи слабаку… и Стив посмотрел на своего кэтчера, а на домашнюю базу вышел, небрежно помахивая битой, здоровенный рыжий норвежец по прозвищу Бойлер.

«Свенсоны» вопили как резаные, брызжа слюной и пивом. Они ждали смертоубийства и ликовали, заранее предвкушая победу уже в первом иннинге. Захерачь ему, Бойлер. Забей ему в глотку. Выбивай за забор, за забор. Давай, давай! Мы с тобой. Мы с тобой. Бойлер ухмыльнулся Стиву, показав черные кривые зубы, и взмахнул битой, которая в его огромных ручищах казалась тоненькой зубочисткой, мол, подавай, чего ждешь? Стив медленно замахнулся и бросил мяч, Бойлер крутанул битой, как неандерталец – дубиной, в момент удара звук был такой, словно бита сейчас разлетится на сотню кусочков, и мяч стремительно взвился ввысь и полетел по широкой дуге в сторону ограждения на левом фланге. Бутылки с пивом застыли у открытых ртов. Все наблюдали, затаив дыхание, как мяч ушел за линию фола, и дюжина мальчишек помчалась за ним вдогонку. Бойлер подхватил брошенную биту, ухмыльнулся питчеру и вернулся на домашнюю базу, его лицо сразу сделалось жестким и злым. Бей, Бойлер, лупи. Вломи ему, Стив. Питчер, питчер, ты попал. Сделай его, этого бабуина…

Еще пару секунд Стив и Бойлер

сверлили друг друга угрюмыми взглядами, потом Стив сплюнул, медленно замахнулся, как в прошлый раз, и бросил мяч с такой силой, что тот просвистел в воздухе, сделавшись почти невидимым. Бойлер отбил подачу, и удар получился мощнецким, но все-таки припозднился на долю секунды, и мяч ушел не влево, а вправо, к ограждению на правом фланге, зрители завопили, «Свенсоны» дружно впали в неистовство, бита глухо ударилась о землю, игроки на базах сорвались с мест, как ошпаренные, и Гарри, который был на позиции правого полевого, бросился за мячом. Тренеры «Свенсонов» кричали, размахивая руками, бегите, сукины дети, бегите, и игрок на третьей базе уже коснулся отметки, а игрок на второй был по полпути к базе, и тут Гарри подпрыгнул, почти взлетел в воздух, вытянув над головой руку в перчатке, и врезался в сетчатое ограждение на долю секунды раньше мяча, который с глухим ударом воткнулся в перчатку. Гарри отскочил от забора, двумя руками прижимая мяч к животу, грохнулся на бетонированное покрытие, перекатился, поднялся на ноги и бросил мяч первому бейсмену, который легко отыграл свою базу, но не успел передать мяч на вторую, потому что на поле вдруг началась полная неразбериха, все нападавшие разом рванулись к своим прежним базам, и тот, кто пытался вернуться на первую, налетел на Бойлера, а тот в свою очередь чуть не сбил с ног защитника, и игра намертво встала. Гарри наблюдал за всем этим вполглаза, его разум стремительно расшифровывал все, что он видел и слышал, когда врезался в ограждение: вроде бы там была женщина, женщина за сетчатым забором… да, блондинка в коротеньких шортах и майке на тонких бретельках, и если Гарри все верно запомнил, хотя видел ее краем глаза лишь долю секунды, буфера у нее были что надо. Гарри обернулся, и она так и стояла на том же месте. Он пригляделся и заметил прогулочную коляску с ребенком. Гарри подошел к ограждению и встал вполоборота к полю. Суета улеглась, следующий бьющий уже вошел в дом. Гарри улыбнулся женщине за забором. Привет.

Привет, она улыбнулась, слегка качнув головой, я думала, вы протараните эту сетку.

Гарри приподнял брови и улыбнулся еще лучезарнее. Если бы я знал, что за сеткой стоите вы, я бы точно ее протаранил.

Игра возобновилась, но все были так возбуждены после прошлого розыгрыша, что никто не заметил, что Гарри не занял свою позицию на правом фланге, а по-прежнему топчется у ограждения.

Салли, женщина кивком указала на малышку в коляске, решила, что это было веселое представление. Она так смеялась. Впрочем, Салли легко рассмешить.

Они оба рассмеялись, а Стив тем временем довел счет до 0:2 и на следующей подаче влупил точно по центру, отбивающий взмахнул битой с часовым опозданием, и «Кейси» принялись вопить, и приплясывать, и брызгать друг на друга пивом.

Теперь команды менялись ролями. «Кейси» продолжали драть глотки, и каждый считал своим долгом по-дружески хлопнуть Стива по спине. Блондинка кивнула в сторону поля и спросила, что происходит. Гарри обернулся и заулыбался. Похоже, у них третий аут. Наша очередь отбивать. Она развернулась и вроде как собралась уходить, но Гарри попросил ее остаться. Это только первый иннинг. Впереди еще много отменного софтбола.

Я ничего не понимаю в софтболе, сказала она с мягкой улыбкой.

Прижавшись к забору, Гарри пристально посмотрел на нее и сказал, что научит ее всему, что ей нужно знать. Подождите меня, я вернусь через пару минут. Все равно мы обычно не отбиваемся в начале матча. Она улыбнулась, и Гарри вернулся к своим. Друзья по команде и просто друзья встретили его бодрым ревом, и он получил свою порцию приветственных воплей и хлопков по спине.

Гарри отбивал пятым, и пока ждал своей очереди, то и дело поглядывал краем глаза на женщину за забором. Неплохой экземпляр. Очень даже достойный. Аппетитная грудь, крепкая, ладная задница. И сама далеко не ребенок. Наверное, на пару лет старше Гарри. Может быть, под тридцатник. Ему хотелось, чтобы они поскорее собрали свои три аута, и тогда можно будет вернуться к ней и посмотреть, выгорит что-нибудь или нет. Он совсем не следил за игрой, пока не услышал разочарованный рев и забористую матерщину товарищей по команде; его желание сбылось, «Кейси» мгновенно набрали три аута, и снова пришел их черед защищаться. Гарри поспешил к ограждению на правом фланге.

Привет опять, он улыбнулся, прислонившись к забору.

Вы недолго отсутствовали, она подошла ближе и тоже заулыбалась.

Да, недолго. На самом деле, он пожал плечами, сверкая улыбкой, так и было задумано, чтобы я мог скорее вернуться сюда.

Зачем?

Чтобы снова увидеть вас. После…

Эй, Гарри, ты где? Иди сюда, бога ради.

Да, да, сейчас. Вы, пожалуйста, не уходите. Дождитесь меня. Он занял свое место на внешнем поле, и по пути то и дело оглядывался на блондинку, и непрестанно посматривал в ее сторону по ходу иннинга.

Стив явно приободрился и в этот раз подавал вдохновенно и мощно, так что «Свенсоны» за считаные минуты собрали три чистых поп-аута. «Кейси» покинули поле в приподнятом настроении, а Гарри вернулся к блондинке.

Может, зайдете сюда, на площадку? Тут есть скамейки, можно присесть.

Ничего не получится. У меня на сегодня еще много дел, и…

Какие дела в такой ясный погожий день? Идите к нам, сказал Гарри, обаятельно улыбнувшись, будете нашим талисманом.

Она звонко рассмеялась. Так меня еще не называли.

Вот видите, вы сейчас…

Эй, Гарри. Ты идешь или как? Ты следующий отбивать.

Да, да, иду. Калитка вот там. Он побежал к домашней базе, но по пути оглянулся и с улыбкой отметил, что блондинка идет ко входу на спортплощадку. Стив пихнул Гарри локтем. А бабу в жопу, ага?

Ну, если ты так настаиваешь…

Слушай, уймись. И настраивайся на игру. Надо порвать этих лосей. Я, между прочим, поставил на матч двадцать пять баксов.

Не волнуйся, Гарри хлопнул Стива по спине, мы их порвем. Сегодня я в форме.

Предыдущего бьющего вывели в аут, и когда Гарри встал на домашней базе, он разглядел макушку блондинки, едва видневшуюся над высокой зеленой изгородью вдоль дорожки на спортплощадку. Гарри чувствовал себя расслабленно и спокойно, он слегка качнул битой и застыл, глядя на питчера. Этого парня он знал, всегда очень даже неплохо отбивал его подачи и успевал добежать как минимум до первой базы. На первой подаче мяч прошел вне зоны страйка, и Гарри попросту отступил в сторону. Прежде чем вернуться в дом, он огляделся по сторонам и увидел, как предмет его интереса входит на огороженную территорию спортивной площадки. Обе команды орали и гикали, а потом разом умолкли, и следующую подачу Гарри отбил в левую дальнюю часть аутфилда, и добежал до второй базы, и, наверное, смог бы занять и третью, если бы не отличная игра свенсоновского центрального полевого. Гарри стоял на второй базе, слушал вопли товарищей по команде и наблюдал, как блондинка с коляской садится на дальнюю скамейку с правой стороны поля. Следующий бьющий получил аут, но следующий за ним отбил очень даже неплохо, пусть и не так далеко, как хотелось бы, однако Гарри успел миновать третью базу, и рванул к дому, но поскользнулся, обходя кетчера, которому как раз передали мяч, и до крови ободрал лодыжку о бетонированное покрытие. «Кейси» вновь завопили и принялись наперебой хлопать Гарри по спине, а он стоял, стиснув зубы, и тряс саднящей ногой. Затем сел на скамью запасных и стал наблюдать за игрой. Следующий бьющий тоже получил аут, и это был уже третий, а значит, иннинг закончился, и команды снова менялись ролями. «Кейси» вышли на поле, и Гарри вышел вместе со всеми, припадая на правую ногу. Он помахал блондинке, и она улыбнулась, глядя, как он занимает позицию на правом фланге.

В этом иннинге Стив опять накосячил с подачами, и когда «Кейси» понуро отправились на перерыв, Гарри сел рядом с блондинкой. Кстати, меня зовут Гарри, он улыбнулся и придвинулся ближе к ней.

Она улыбнулась в ответ и сказала, что ее зовут Луиза. А это моя дочка Салли, она наклонилась и поправила панамку у девочки на голове.

Гарри показал ей свою ободранную лодыжку и пошутил насчет боевого ранения, и они мило болтали, пока не закончился перерыв, а когда Гарри встал со скамейки, чтобы вернуться на поле, он как бы невзначай положил руку на бедро этой Луизы, на голую кожу на внутренней части бедра, как раз там, где заканчивались ее шорты, и не то чтобы надавил, а просто слегка напряг кончики пальцев, и на миг заглянул ей в глаза перед тем, как уйти.

Гарри сидел с ней во всех перерывах, а после пятого иннинга она объявила, что ей пора уходить. Он тут же изобразил на лице боль и отчаяние. Вам нельзя уходить, вы же наш талисман. Вы хотите, чтобы мы проиграли?

Она улыбнулась и посмотрела ему в глаза, чуть прищурившись. Муж скоро вернется, и мне еще надо успеть кое-что сделать по дому.

Он удержал ее взгляд и уже собирался заговорить, но тут его снова окликнул Стив. Гарри, давай сюда. Тебе на биту. Гарри помахал Стиву, уже иду, и опять положил руку ей на бедро, на этот раз надавив чуть сильнее. Подождите минутку. Он вышел в дом, даже не шелохнулся на трех подачах подряд, набрал три страйка и быстренько выбыл. После чего бросил биту и вернулся к скамейке. Вам действительно надо идти?

Да, уже надо. У нас планы на вечер, а мне еще нужно кое-что сделать.

Гарри пристально посмотрел на нее. Может быть, я провожу вас домой?

А как же ваш матч?

Они прекрасно управятся без меня. Я им не так уж и нужен, на самом деле.

Она улыбнулась, пожав плечами. Ну, если хотите…

Конечно, хочу. Гарри поднялся со скамейки. Вы идите вперед, я догоню вас на улице. Луиза направилась к выходу, толкая коляску, а Гарри подошел к Стиву и сообщил, что ему надо уйти.

В смысле, надо уйти? Ты никуда не пойдешь. Мы еще не доиграли.

Извини, Стив, но мне надо идти. У меня срочное дело. И потом, ты сам видишь, что у меня с ногой. Я еле стою.

Не долби мне мозги. Все нормально с твоей ногой.

Да ладно, Стив, что ты так распалился? Говорю же, мне надо идти.

Да, тебе надо идти. Знаешь что, Гарри? Ты изрядный мудак. Хрен стоячий. Залупа с ушами.

Слушай, Стив, это не…

Ты сам, ептыть, знаешь, сколько денег поставлено на этот матч. Но тебе по хрену, что друзья потеряют бабки. Если тебе вдруг приперло засандалить какой-то телке, все остальное тебя не ебет. Все, иди в жопу.

Мне просто нужно уйти. При чем тут какие-то телки? У меня жутко болит нога, и я…

Я сказал, иди в жопу, Стив с досадой махнул рукой и пошел прочь. Как-нибудь справимся без тебя. Эй, Винни! ВИННИ!

Чего?

Иди сюда.

Гарри захромал к выходу, еще успев краем уха услышать, как Стив велит Винни встать на правом фланге.

А как же Гарри?

Этот сучий кот? Да ну его в жопу. Опять ускакал за какой-то бабенкой.

Гарри услышал и эту реплику тоже, издалека, но отчетливо, и, яростно стиснув в руке перчатку, зашагал чуть быстрее и постарался выбросить из головы едкое замечание Стива, сосредоточившись на Луизе и на живой изгороди впереди. Каждый шаг сокращал расстояние до выхода со спортплощадки, и Гарри твердил себе, что сейчас он доберется до этих кустов, и его уже будет не видно с поля, и звуки матча, продолжавшегося без него, превратятся в глухой отдаленный гул, а потом стихнут вовсе, и все останется позади: и Стив, и команда, и вся игра, – с глаз долой.

Огибая живую изгородь, Гарри задел плечом крайний куст, тонкая ветка хлестнула его по лицу, и теперь можно было уже не хромать, и до слуха уже доносились вопли детишек на детской площадке и шум машин на дороге, и он увидел Луизу, неторопливо идущую по дорожке чуть впереди. Он припустил бегом и очень скоро ее догнал.

Ваш друг, кажется, разозлился.

Кто, Стив? Нет, у него просто такая привычка: на всех орать. Но скажу вам по секрету…

Да?

Я бы не отказался от чашечки кофе.

Она одарила его долгим взглядом и улыбнулась. Это можно устроить. У меня дома всегда есть кофе.

Хорошо, он улыбнулся и легонько погладил ее по руке. Где вы живете?

На Седьмой авеню. Здесь недалеко.

Они дошли до угла, и там она остановилась и сказала ему номер дома и номер квартиры. Может, нам лучше пойти по отдельности? Не надо, чтобы нас видели вместе. Я пойду первой, а вы – за мной.

Он кивнул, улыбнувшись в ответ на ее улыбку. Да, конечно. Я все понимаю.

Она пошла прямо, а он свернул налево и обогнул квартал по кругу, чтобы добраться до дома Луизы не раньше чем через пять минут после нее самой. Гарри уже и не помнил, сколько раз он проделывал этот трюк, и с каждым разом ему это нравилось все больше и больше: предвкушение, ожидание, дрожь возбуждения в глубинах нутра, смутное ощущение тревоги и страха, происходящее от фактора неизвестности, что неизменно присутствует абсолютно во всех эскападах подобного рода, ведь не исключен и такой вариант, что она назвала не тот адрес, или все будет не так, как ему представлялось, муж окажется дома, или внезапно вернется домой в самый неподходящий момент, или, может быть, это и вовсе какой-то дурацкий розыгрыш. Вариантов не счесть, и хотя раньше ничего подобного не случалось, ни в чем нельзя быть уверенным до конца, и эта неопределенность только усиливает возбуждение. Гарри изрядно взбодрился, шагая по Седьмой авеню.

Вечером Гарри собирался в кино с друзьями. После обеда он прилег на кровать и стал дожидаться, когда придет время выбираться из дома. Ему не давала покоя какая-то смутная тревога – непонятная, необъяснимая. Вряд ли он съел за обедом что-то не то: живот не крутило, изжога не мучила. На самом деле, он даже не помнил, что именно ел. И все-таки что-то его беспокоило. Что-то, уж точно не связанное с этой, как ее… Лайзой… нет… Луизой. С ней все прошло так же обыденно и привычно, как сегодняшний домашний обед. Она уложила ребенка спать, и они без промедления отправились в койку. Гарри отказался от кофе, чтобы скорее приступить к делу и слинять до того, как вернется ее благоверный. Она была ничем не хуже любой другой телки. Вполне себе резвая и ненасытная. На самом деле, они кувыркались в постели довольно долго и даже достаточно пылко для банального разового приключения.

Нет, дело не в этом. Там все обошлось даже без хрестоматийно неловких сцен, когда ребенок вдруг очень не вовремя просыпается и бежит к мамочке обниматься. Все прошло как по маслу. И вряд ли его беспокойство связано с сегодняшним матчем. Это не то чтобы большое событие. Просто очередная субботняя игра, хотя, конечно, хотелось бы знать результат. У Гарри даже мелькнула мысль, что надо кому-нибудь позвонить и спросить, но почему-то ему не хотелось напоминать о себе. К тому же он все равно все узнает… Ни к чему суетиться и делать из мухи слона. Это и вправду не так уж и важно. Даже если они проиграли, он в этом не виноват. Он сделал свой хит. Что еще требовать от человека? Он и так хорошо постарался. Между прочим, получше многих. Ему вовсе незачем было торчать на поле и дожидаться конца игры. Ладно, хрен с ним. Откуда бы ни взялась эта тревога, она пройдет и забудется. Иди в кино и не парься.

После сеанса они заглянули в «Кейси» разузнать, что и как. Гарри уже знал, что они победили в сегодняшнем матче, и пребывал в замечательном настроении, потому что второй фильм оказался ужасно смешным. Они присоединились к компании, и Гарри хлопнул Стива по спине. Я слышал, вы разгромили их вдрызг.

Не так уж и вдрызг. С минимальным отрывом.

Какая разница. Главное, вы победили!

Ага. Не с твоей помощью.

Да ладно, Стив, не начинай.

Не будь я лучшим питчером в Бруклине, мы могли и продуть.

Но вы победили, так чего ты психуешь?

Стив улыбнулся Гарри и похлопал его по спине. Я не психую. Я все понимаю, Гарри. Хуй стоит, совесть спит – тут он хохотнул – когда прижало, сойдет все, что движется. Но знаешь, в чем твоя беда? Он убрал руку с плеча Гарри. Нет в тебе верности, вот в чем дело.

Что значит, нет верности?

А то и значит. Мы все друзья. Выросли вместе в одном квартале, и все дела, а тебе как бы насрать.

Слушай, не заводись. Я так же предан друзьям, как и ты. Уж точно не меньше любого из нас – Гарри знал, что так оно и есть. Он много думал на эту тему и был уверен в своих чувствах к друзьям – может быть, даже больше.

Может быть, улыбнулся Стив, только ты что-то никак этого не проявляешь. Может быть, ты жутко умный, и все дела, но ты тот еще сукин сын… Ну чего, так и будешь сучарой или купишь мне выпить?

Гарри улыбнулся, бросил деньги на барную стойку и купил Стиву выпить.

Гарри любил свою работу и делал ее с удовольствием. Корпорация, где он работал, замечательно подходила для его нужд и амбиций; крупная, но не гигантская; достаточно крупная, чтобы предоставить сотруднику практически неограниченные возможности для продвижения и роста, но не такая огромная, чтобы поглотить его целиком, оставив лишь номер на перфокарте. Благодаря многопрофильной специализации компании, работа у Гарри никогда не бывала скучной; она была интересной, разнообразной и увлекательной, и каждая следующая задача всегда отличалась от предыдущей.

Гарри пришел в «Лэнсет Корпорейшн» сразу по окончании Бруклинского колледжа. Он отслужил в армии, поэтому обучение оплачивало государство. Основной специальностью Гарри выбрал бизнес-администрирование, дополнительной – бухгалтерский учет. Незадолго до выпуска он прошел собеседование в «Лэнсете», и обе стороны поняли почти сразу, что они как нельзя лучше подходят друг другу, и на следующий день после вручения диплома Гарри явился в офис компании и приступил к обучению по программе подготовки новых сотрудников.

Гарри был мил и приветлив, сразу включился в работу, отлично вписался в коллектив и понравился всем сослуживцам. За пару лет он неплохо поднялся по службе и определенно считался одним из самых перспективных сотрудников на младших руководящих должностях. Завершив обучение по корпоративной подготовительной программе, Гарри чуть ли не первым делом записался на вечерние курсы экономики. Он подумал, что это не только поможет ему в работе, но и произведет впечатление на тех, кого требовалось впечатлить, и не ошибся ни в том, ни в другом.

Будущее представлялось безоблачным, путь наверх – беспрепятственным, о чем Гарри Уайт периодически размышлял, так, мимоходом, и не с благодарностью или смирением, а с нарастающим нетерпением. Все-таки денег и повышения, престижа и собственной недвижимости хотелось бы уже сейчас.

Под конец обучения в Бруклинском колледже Гарри категорически не высыпался, и не потому, что упорно учился, а из-за своей личной жизни, чрезвычайно насыщенной и активной. Когда Гарри только пришел на работу в «Лэнсет», он, так сказать, завязал, как завязывал при поступлении в колледж, но по прошествии времени, когда он пообвыкся и закрепился в компании, новизна притупилась, и он потихоньку вернулся к своему прежнему амплуа героя-любовника. Эти «сторонние интересы» не создавали проблем на работе, лишь иногда, по понедельникам, Гарри приходил в офис с покрасневшими, чуть мутноватыми глазами. Он всегда держал в ящике стола глазные капли и в разговорах с коллегами время от времени упоминал, этак вскользь, о врожденной болезни глаз, которой, собственно, и объяснялось их периодическое покраснение. Его не особенно волновало, верят ему или нет, но ему нравилась эта выдумка.

Целый год Гарри был паинькой и ограничивал свои амурные похождения рамками выходных, а затем стал замечать, что отвлекается на работе. Не на коллег женского пола, а на какое-то внутреннее беспокойство. Он все чаще и чаще поглядывал на часы, ожидая пяти, и прямо чувствовал, как в теле копится напряжение. Мало-помалу выходные растянулись до понедельника, потом захватили и пятницу тоже, и уже стало понятно, что теперь не получится ограничить вечернюю активность какими-то определенными днями, и Гарри неизбежно пришлось подчиниться собственным внутренним устремлениям.

Постепенно дошло до того, что он стал обедать как можно быстрее, чтобы успеть прогуляться по улицам. Гарри не связывал свою новую привычку с тем внутренним зудом, что время от времени на него нападал, и вообще не считал это привычкой. Ему просто нравилось ходить по городу, особенно при хорошей погоде, и он даже не осознавал, что каждый раз непременно шагает следом за какой-нибудь юбкой, пока не придет время возвращаться в офис.

Вскоре Гарри и вовсе перестал ходить на обеды в корпоративный буфет. Он заранее звонил и заказывал сэндвич на вынос, брал его в перерыве и шел обедать в Центральный парк, на скамейке у озера. Уж всяко приятнее, чем стоять в очереди в переполненном ресторане, а потом жевать сэндвич среди шума и дыма, поэтому Гарри предпочитал пройти пару кварталов до парка, где утки на озере пускают рябь по отражению небоскребов.

Гарри очень любил первые теплые весенние деньки, когда уже можно не надевать тяжеленное пальто и выйти на улицу в одном свитере или легкой куртке. А эти яркие краски! О да, Гарри любил разноцветье весны. Даже не столько цветы и деревья, хотя ему нравилось на них смотреть – и на птиц тоже, – но он явно был не из тех, кого называют «любителями природы», хотя сам всегда говорил, что предпочитает все натуральное… au naturel[1]. Весенние краски, которые так любил Гарри, это цвета женских платьев, владелицы которых ходят по улицам, неотягощенные и не сокрытые плотной зимней одеждой, их лодыжки такие изящные, тонкие платья льнут к аппетитным изгибам, глаза горят, лица сияют улыбками, ветерок распушает им волосы и прижимает их платья к мягким, пологим склонам животов или к внутренней стороне бедер, где они сходятся у венериного бугорка. Ах, весна, весна! Чудесная пора, когда все просыпается и оживает, и молодые мужчины так легко поддаются соблазнам.

Сегодня был замечательный весенний день, о каком можно только мечтать. Синее небо, редкие белые облачка, птицы парят над водой и щебечут среди деревьев, симпатичная молодая особа сидит на скамейке на берегу озера. Гарри доел свой обед, выкинул в урну бумагу и прочий мусор, подошел к кромке воды и встал прямо перед скамейкой, где сидела прелестная незнакомка. Он окунул пальцы в воду, затем медленно обернулся и уставился на ее скрещенные ноги, сосредоточившись на том участке, где ноги смыкаются с округлой задницей. Он не скрывал направления своего взгляда, смотрел в открытую, не таясь, и через пару секунд она распрямила скрещенные ноги и, не глядя на Гарри, разгладила юбку, чуть-чуть не доходившую до колен. Гарри продолжал откровенно ее разглядывать, пока она не начала нервно ерзать, и тогда он поднялся и подошел к скамейке, улыбаясь широкой искренней улыбкой и глядя женщине прямо в глаза. Он где-то читал, что величайшим оружием Уайетта Эрпа были его глаза, светло-голубые и такие пронзительные, что его взгляд буквально пробивал людей насквозь, парализуя их волю. Гарри именно так и делал. Просто смотрел на женщин, вкладывая в этот взгляд всю свою похоть. Она старалась смотреть прямо перед собой, но была вынуждена проследить за его приближением. Он сел рядом с ней, и она внутренне подобралась, готовясь к обычной вступительной фразе, вроде – сегодня чудесная погода, или не подскажете, который час, или еще что-нибудь в том же роде, – но Гарри решил разыграть одну из своих лучших крученых подач: Вашему мужу очень повезло.

Она изумленно обернулась к нему, улыбка смягчила ее лицо. Не понимаю.

Ну, как же, он посмотрел ей в глаза, на секунду его вожделение стало почти осязаемым, а затем он улыбнулся и вскинул руку, я имею в виду, у него есть такая жена. Ее взгляд все еще настороженный, но поджатые губы немного расслабились. Лицо Гарри просияло улыбкой. Он знает, что дома его ждете вы, и его сердце поет от счастья.

Она слегка дернула головой: Ага, щас.

Да нет же, я знаю, что так и есть.

Вы, наверное, шутите, она усмехнулась, приподняв брови.

Нет, не шучу. Я серьезно. Я точно знаю, что его жизнь наполнена смыслом, потому что у него есть вы.

Она еще чуть расслабилась и хихикнула, Гарри видел, как напряжение в ее теле идет на убыль, и продолжал улыбаться. Вы просто нечто, она улыбнулась, тряхнув головой, такой шутник.

Не надо так говорить, он театрально прижал руку к груди, вы меня раните в самое сердце. Она вдруг рассмеялась, и, наблюдая, как она смеется, Гарри краешком глаза заметил нескольких голубей, круживших прямо над их скамейкой, и задумался, что она будет делать и как будет выглядеть, если голубь насрет ей на голову или на нос… но тут же, почти одновременно, сообразил, что голубь может насрать на него самого, и быстро прогнал эти мысли и стал думать о том, что у женщины явно проблемы с мужем. Он улыбнулся и развел руками. Я о том и говорю. Я услышал ваш смех, и сегодняшний день уже прожит не зря.

Она улыбнулась, покачав головой. Вы просто нечто, и поднялась, взглянув на часы.

Вы же не собираетесь уходить?

Как раз собираюсь. Пора возвращаться к работе.

Очень жаль, он погрустнел, изображая отчаяние.

Извините, она тепло улыбнулась, но работа есть работа. С вами весело, даже очень. Но мне надо идти.

Хотя бы позвольте подать вам карету, чтобы вы не ступали по грязным мостовым.

Вы невозможный, она улыбнулась и пошла по тропинке, ведущей к Пятой авеню.

Умоляю, не смейтесь надо мной. А вдруг на вас нападут разбойники?! Она опять рассмеялась, и он склонился в глубоком поклоне. Позвольте мне сопроводить вас, миледи.

Теперь вы еще и обзываетесь, она рассмеялась еще звонче.

Что ж, сказал он с обидой в голосе, если вы не хотите карету, тогда, может быть, рикшу – он с шутливой серьезностью заглянул ей в глаза – велосипед – она покачала головой и хихикнула – скейтборд – они оба заулыбались, и Гарри развел руками – хотите, я понесу вас на закорках?

Спасибо, не надо. Думаю, будет проще и безопаснее, если я перейду через улицу на своих двоих.

Окей, он рассмеялся. Вы всегда сидите у озера в обеденный перерыв?

Ну… она пожала плечами, как когда.

Может быть, встретимся завтра, в это же время, на той же скамейке?

Может быть, она улыбнулась, пожав плечами, если будет хорошая погода.

Обязательно будет, я за это ручаюсь.

Мне надо идти, она улыбнулась и влилась в толпу пешеходов, переходивших дорогу.

Гарри смотрел ей вслед, и перед тем как войти в здание, она обернулась, и он помахал ей рукой, улыбаясь в ответ на ее улыбку, и отправился обратно в офис.

Теперь он шагал гораздо бодрее и чувствовал себя не так напряженно, как еще час назад. Он вернулся в контору с опозданием на десять минут, но не обратил внимания на время, сразу включился в работу и не думал об этой как ее там до конца дня.

На следующий день Гарри прогулялся до парка и увидел, что эта как ее там сидит на вчерашней скамейке. Госссподи, муж, должно быть, вправду ее достал. Пряча улыбку, Гарри подошел к скамейке. Прошу прощения, мадам, окажите любезность усталому пролетарию и позвольте ему разделить с вами эту скамью. Она раздраженно подняла глаза, а потом вдруг расплылась в улыбке и рассмеялась, тряхнув головой. Что я такого смешного сказал?

Она трясла головой, продолжая смеяться. Вы не похожи на пролетария.

Он насупился, изображая обиду, Вы меня раните в самое сердце. В конце концов – она опять захихикала – лучше быть пролетарием, чем нуворишем. Она продолжала хихикать и махать на него руками, и он улыбнулся, и сам рассмеялся, и сел рядом с ней.

Кстати, меня зовут Том. А как зовут вас, девушка-смешинка? Он улыбнулся, глядя ей прямо в глаза.

Девушка-смешинка? Ну, вы и скажете! Меня ни в чем таком не обвиняли уже очень давно, но да, наверное, я смеялась.

Еще как смеялись. Как пролетарий. Не успел Гарри договорить, как она вновь рассмеялась и полезла в сумочку за носовым платком, а Гарри смотрел на нее и тоже смеялся. Наконец она выпрямилась, сделала несколько глубоких вдохов, промокнула платком глаза и вытерла нос. Потом несколько раз моргнула и повернулась к Гарри. О Боже, я так смеялась, что у меня все болит.

Наверное, у вас мало практики.

Да, наверное, она еще раз промокнула глаза, убрала платок в сумочку и аккуратно улыбнулась Гарри. Больше не надо меня смешить, хорошо? Боюсь, я не выдержу.

Хорошо, он улыбнулся, но вы не сказали, как вас зовут. Наверное, придется угадывать.

Нет, не надо угадывать – Гарри сидел и посмеивался – меня зовут Мэри.

Ну вот, так-то лучше. А то было бы странно называть вас приятелем, или помпончиком, или…

Она опять захихикала и подняла руки ладонями к Гарри. Вы обещали, что больше не будете.

Ладно, он поднял правую руку, больше не буду. Так, значит, вас зовут Мэри, и вы работаете тут напротив.

Она кивнула, Все верно, я секретарша. А вас зовут Том, и вы работаете…

Тоже здесь недалеко. «Армстронг и Дэвис». Маленькая проектная фирма. В основном консультации по узкоспециализированным вопросам.

Как интересно…

Они

продолжали болтать, пока Мэри вдруг не взглянула на часы и не объявила, что уже десять минут, как закончился перерыв, и ей надо бежать на работу.

Ого, так поздно? Мне тоже надо бежать.

Они вышли из парка, и Гарри дождался, пока Мэри не перейдет через дорогу и не скроется в здании, и только потом поспешил к себе в офис. Ему не хотелось, чтобы она увидела, в какую сторону он идет.

Он мчался по улице, понимая, что опаздывает, и действительно опоздал почти на двадцать минут, но никто ничего не сказал, вроде как и не заметил, и Гарри энергично взялся за работу.

На следующий день был четверг, и Гарри решил притормозить до конца недели. Во-первых, ему не хотелось опять опоздать на работу. Во-вторых, хотелось немножко помариновать эту Мэри. Все самое интересное происходило по вечерам, и он получал дополнительное удовольствие от того, что нарочно ее маринует, зная, что она изнывает от неудовлетворенности, и у них с мужем все плохо и вообще, и в постели, и ей отчаянно хочется, чтобы хоть что-нибудь произошло, что угодно, даже если ты просто сидишь на парковой скамейке, в обеденный перерыв, и к тебе проявляют немного внимания. Госссподи, чем больше Гарри об этом думал, тем сильнее заводился.

Надо было как-то убить время до конца перерыва, и Гарри решил прогуляться до парка и убедиться, что она там. По пути к парку он улыбался и сиял изнутри, но потом в душу закралось смутное опасение, и он немного ускорил шаг, вдруг встревожившись, точно ли она там. Он собирался быть предельно осторожным, потому что она не должна его видеть, но когда у него промелькнула мысль, что она, может быть, и не пришла, все его хитрые планы разом забылись, и вместо того, чтобы пройти по Пятой авеню и заглянуть в парк через изгородь, Гарри пошел по тропинке, но толпы гуляющих загораживали скамейку, и когда до нее оставалась буквально пара шагов, толпа вдруг поредела, но эта Мэри смотрела куда-то вдаль за озером, и он сумел вовремя взять себя в руки, развернуться и незаметно уйти.

Отойдя подальше от парка, Гарри на секунду остановился и почувствовал, как колотится его сердце, и пульс отдается в ушах. Он уставился на витрину ближайшего магазина, сделал глубокий, медленный вдох, посмотрел на свое отражение и усмехнулся при мысли, что эта как ее там сидит на скамейке у озера и ждет его. До конца обеденного перерыва еще оставалось какое-то время, и можно было неспешно прогуляться по Пятой авеню, разглядывая витрины и женщин и наслаждаясь своим чувством власти.

2

Гарри сидел за столом, мама расставляла тарелки и чашки, папа резал ростбиф и раскладывал куски по тарелкам. Сегодня родители Гарри были особенно счастливы и довольны. Они собирались на празднование золотой свадьбы давних знакомых родителей Гарриной мамы, которых она знала всю жизнь. Намечалось грандиозное торжество, где будут родственники и друзья, с большинством из которых они видятся лишь по особенным поводам вроде сегодняшнего. И больше всего родителей Гарри обрадовало, что сын будет с ними. Гарри – хороший мальчик, и всегда был хорошим, их единственный ребенок, свет их очей, центр и средоточие их надежд и мечтаний; теперь уже взрослый мужчина, он все меньше и меньше времени проводил дома, у него своя жизнь, ему есть чем заняться, особенно по выходным, но сегодня их сын, их радость и гордость, отложил все дела и идет с ними. Это будет по-настоящему семейный вечер. Семейное торжество, куда они идут всей семьей.

Закончив есть, Гарри похлопал себя по животу и сказал маме, что все было очень вкусно. Он улыбнулся. Ты лучший повар на свете, мам.

Спасибо, сынок. Я рада, что тебе понравилось, сияя улыбкой, она принялась убирать со стола. Кофе?

Да, с удовольствием.

Они сидели, курили и пили кофе, по радио тихонько, почти неслышно играла музыка, и они наслаждались приятной беседой и обществом друг друга. Три человека за обеденным столом, мужчина и женщина; муж и жена; отец и мать – и их единственный сын, молодой человек, привносящий радость в их жизнь. Атмосфера была безмятежной, расслабленной, тонкие струйки табачного дыма тянулись к потолку почти вертикально и резко дергались только тогда, когда чей-то смех сотрясал воздух. За этим столом восседала сама любовь.

Когда они прибыли на торжество, миссис Уайт взяла Гарри под руку и ходила с ним от одной группы знакомых к другой, с гордостью представляя им своего сына, и рассказывала всем и каждому, чего он добился, и что его ждет блестящее будущее, и какой у нее замечательный сын, гордость и радость родителей. Гарри с воодушевлением улыбался, когда мамины старые друзья пожимали ему руку и говорили с улыбкой, да, Сара, тебе повезло. Повезло с таким замечательным сыном, но есть в кого, есть в кого. Он так похож на отца. Точная копия. Но глаза у него твои, Сара. Да, так и есть. Сразу видно, что это твой сын. Видно за милю в полной темноте. Сара Уайт вся сияла, и ее улыбку действительно было видно за милю в полной темноте.

Гарри послушно ходил следом за мамой, но и сам был доволен и упивался той радостью, что создавало его присутствие в этом зале. Он делал маму счастливой и поэтому тоже был счастлив; ему нравилось делать маму счастливой, и он временами старался доставить ей радость – по крайней мере, хотел постараться, – но почему-то никак не мог это осуществить, во всяком случае на постоянной основе. По какой-то непонятной причине ему всегда что-то мешало вызвать улыбку на мамином лице, и даже если она улыбалась, он потом обязательно делал что-то такое, от чего ее улыбка становилась печальной.

Но сегодня он сделает все, чтобы этого не произошло. Он себя чувствовал замечательно, легко и свободно, и решил потакать маме во всем. Пусть это будет ее вечер. Он прилежно улыбался, когда надо было улыбаться, и отвечал на обычные в таких случаях вопросы легким поклоном, улыбкой, тихим смешком и: Конечно, я помню. А как же! Мистер и миссис Лоури – или Литтл, или Харкнесс, или как их там звали. Разницы все равно никакой, все истории очень похожи – как он выглядел и что делал, когда ему было два года, или три, или четыре, или еще сколько-то в том чудесном, прелестном возрасте, в котором они его помнят. И когда Гарри и миссис Уайт покидали очередных собеседников и шли дальше, Гарри знал, что они улыбаются ему вслед и говорят, что он славный парень.

Гарри так хорошо зафиксировал свою улыбку, что даже когда его мама закончила с представлениями, он продолжал улыбаться всем знакомым и незнакомым, собравшимся в зале. Он заметил бабушку, и его улыбка сделалась еще шире. Он подошел к ней, обнял, поцеловал и не сразу разомкнул объятия. Как поживаешь, бабуль?

Поживаю прекрасно. Старую клячу ничто не берет, ее глаза так и сияли.

Ты у меня молодец, он поцеловал ее в лоб.

Как сам, сынок? Все хорошо?

Все замечательно. Лучше некуда.

Рада слышать…

ТАК! МИНУТКУ ВНИМАНИЯ!!!!

Старший сын

золотых юбиляров замахал руками над головой, прошу тишины… я хочу сказать тост. Мама, папа, идите сюда. Они подошли, сияющие и нарядные, довольные и взволнованные, как детишки в свое первое рождественское утро, когда они стоят, замерев в восхищении, и смотрят на елку, на шары, мишуру и сверкающие гирлянды, на подарки и на чулки на камине, и ощущают чистейший восторг Рождества. Сын встал у них за спиной и обнял обоих. У всех есть что выпить? Если нет, то берите бокалы. Остальные дети юбиляров обошли зал с подносами «Манхэттена», потом встали рядом с родителями. Мистер и миссис Уайт присоединились к Гарри и бабушке. Так, теперь у всех есть что выпить???? Хорошо. Он поднял свой бокал, и все последовали его примеру. Я хочу выпить за маму и папу, за пятьдесят замечательных лет их совместной жизни. За то, что вы любили друг друга, любили нас, сделали этот мир чуточку лучше и слегка увеличили численность населения – смех среди слушателей – мы все желаем вам счастья и радости… все ваши пятеро детей… двенадцать внуков… двадцать правнуков… все зятья и невестки. ДА! ЗА ВАС! СЧАСТЬЯ ВАМ! ДАААА! ПЬЕМ ЗА ВАС!!!! Гости с воодушевлением приняли тост, и каждый выпил за юбиляров, кто-то – глоточек, кто-то – до дна, и возгласы не умолкали еще очень долго, пока все члены семейства подходили поцеловать и поздравить сияющую золотую чету, и зал отзывался на каждый поцелуй новым всплеском приветственных криков. Когда завершился этот бесконечный парад, заиграл Юбилейный вальс, и виновники торжества закружились по танцполу, медленно, но радостно, глядя друг другу в глаза, светящиеся нескончаемым счастьем, и все наблюдавшие за этим танцем потянулись друг к другу и взялись за руки, мужья и жены, родители и дети, они стояли, обнявшись, и смотрели со слезами на глазах.

Одной рукой Гарри обнимал бабушку, другой держал маму за руку. Когда песня закончилась, все зааплодировали, и юбиляры склонились в легком поклоне, как стеснительные детишки, и вскоре затерялись в толпе гостей, обступивших их со всех сторон. Знаешь, Гарри, в глазах у бабушки до сих пор стояли слезы, лицо лучилось нежностью от теплых воспоминаний, если бы твой дедушка был еще жив, упокой, Господи, его душу, в октябре мы бы с ним справили наш золотой юбилей.

Гарри улыбнулся, отобрал у нее недопитый бокал и поставил на столик рядом со своим бокалом. Пойдем потанцуем, бабуль. Они присоединились к танцующим парам. Мистер и миссис Уайт наблюдали за ними, сияя от гордости; а затем сами пошли танцевать.

Казалось, что каждый раз, когда Гарри отставлял в сторону пустой бокал, кто-то вручал ему новый, полный, и он себя чувствовал все раскрепощеннее и раскрепощеннее. И бабушка тоже. Выпитая половина «Манхэттена» мгновенно ударила ей в голову, и она выдала зажигательный танец, на пару с одним старым другом, лихо отплясывая и дрыгая ногами в некоей сбивчивой вариации бруклинского канкана. Зрители, включая Гарри и его родителей, хлопали ей от души, но через пару минут она остановилась с долгим уууууууууффффф и уселась на стул, наслаждаясь вниманием и смехом.

Гарри бродил среди гостей, медленно попивая коктейль с тем расчетом, чтобы растянуть его на подольше. Ему не хотелось ставить пустой стакан, чтобы ему снова сунули в руки полный. Он уже чувствовал действие алкоголя и хотел поостеречься. Он наклонился затушить сигарету в пепельнице на низеньком столике, а когда выпрямлялся, то чуть не упал в объятия какой-то женщины в сильном подпитии. Когда он в нее врезался, она инстинктивно схватилась за него, чтобы не упасть. Гарри ее поддержал, взяв под локти. Когда они перестали раскачиваться взад-вперед и закончились все ой, извините, прошу прощения… осторожнее… вы не ушиблись?.. Гарри убрал руки, но она так и держала его за плечи. Ну, надо же. Извините еще раз. Надеюсь, я вас не убила.

Все хорошо, он улыбнулся. Никто не пострадал.

Как вас зовут? Склонив голову набок, она смотрела на Гарри, слегка приоткрыв губы.

Гарри. Гарри Уайт, он улыбнулся, глядя на нее в упор.

А я Джина. Джина Логан. Когда-то Джина Мерретти, но это было давно и неправда, она взмахнула рукой. Можете называть меня Джина.

Рад познакомиться, Джина, он кивнул, улыбнувшись.

Гарри, она лукаво взглянула на него, очень даже неплохо.

Спасибо, рассмеялся он.

Может быть, потанцуем, Гарри? Пойдем.

Окей, почему бы и нет? Он пожал плечами, потом положил ладонь ей на спину и повел танцевать.

Реакция Гарри на Джину была рефлекторной, как у собаки Павлова, его наметанный взгляд тотчас же оценил все ее достоинства и недостатки. Ей было, наверное, уже за сорок, не сильно за сорок, но она выглядела моложе, как минимум лет на пять, может быть, даже больше, хотя сейчас она явно перебрала со спиртным, что не могло не сказаться на внешности. В общем и целом дамочка ничего так, вполне привлекательная – ее левая ладонь прижималась к его затылку, влажная, теплая и живая – и он с одобрением разглядывал ее бюст, ту его часть, что виднелась над низким вырезом платья. Он попытался проникнуть взглядом в темноту в ложбинке между ее грудями, но не сумел, и подключил воображение и опыт, чтобы мысленно сконструировать их округлую, тяжелую полноту и красновато-коричневые соски посередине. Лет двадцать назад она была горяченькой итальяночкой – его ладонь прижималась к ее голой спине, ее черные волосы легонько касались его щеки – и глаза у нее до сих пор очень даже, и задница тоже – и, Госссподи, ее штучка так и пылает, когда трется о его промежность, перемещаясь от одного бедра к другому. Он ощущал у себя на шее ее обручальное кольцо, холодную металлическую гарантию безопасности – он знал, что где-то между этих сочных роскошных сисек прячется пара коротких черных волосков, которые он с удовольствием выдернул бы зубами – ты хорошо танцуешь, она взглянула на него, прикрыв глаза и приоткрыв губы, мне нравится, как ты двигаешься – он мог бы чуть расстегнуть молнию у нее на спине, скользнуть рукой вниз, ей в трусы, к этой заманчивой круглой заднице, просунуть ладонь между ее ягодиц и почувствовать мелкие капельки пота, почувствовать, как ее задница трется о его руку, когда он прижимает ее к себе – с тобой легко и приятно. Ты прекрасный партнер. Мой муж не танцует. Раньше – да, иногда. Теперь нет. Говорит, он и так устает. Наверное, много работает (не так много, как мой собственный член). Но иногда надо и отдыхать, развлекаться, в ее взгляде читался все тот же открытый призыв, если ты понимаешь, о чем я. Он с улыбкой кивнул, понимаю. И кто знает, чем он там занимается в Поукипзи? (ПОУКИПЗИ! Я тихо хренею!) Что он там делает? Вопрос был задан с искренним любопытством. У него бизнес. Всегда только бизнес.

Музыка резко умолкла, и Гарри понял, что у него встало. Он ничуть не смутился, но это не та вечеринка, когда можно затащить телку в кладовку или в подвал и по-быстрому трахнуть, к тому же он и не любит по-быстрому, это занятие для прыщавых подростков, однако спиртное ударило в голову, и возбудившийся член настоятельно требовал к себе внимания, и в голове промелькнула картина: задний двор, большое тенистое дерево. Он извинился и высвободил руку из ее ладоней. Я на минуточку, сейчас вернусь. Он заперся ванной, умылся холодной водой. Может, стоит засесть в холодную ванну, ха-ха. Он вытер лицо, посмотрел в зеркало, глянул на свою промежность и снова уставился в зеркало. Вроде бы все под контролем. Госссподи, уж я бы ей засадил.

Он вернулся в комнату, пару секунд постоял у двери, ища взглядом Джину. Вот она, в дальнем углу, с кем-то беседует. Она стояла к нему в профиль, и свет как будто мерцал на ее округлой заднице. Он шагнул было к ней – хуй стоит, совесть спит, – но развернулся, подошел к бабушке и сел рядом с ней.

Как настроение, бабуль?

Настроение бодрое, внучек. Я замечательно провожу время. Приятно встретить старых друзей и посмотреть, как веселится молодежь.

Молодежь это ты? Он улыбнулся, краем глаза поглядывая на Джину и размышляя, не попросить ли у нее номер телефона на будущее. Хотя сначала хотелось бы разобраться, кем Джина приходится хозяевам дома, и кто может узнать, если Гарри все-таки заберется к ней в трусы, и чем это чревато. Возможно, его папа с мамой умрут от стыда, и…

Пойдем потанцуем, Мэй, это мой танец. Давний бабушкин друг с поклоном протянул ей руку.

Хорошо, Отто, если ты так настаиваешь. Но сначала меня надо как-то поднять с этого стула. Отто тянул, Гарри толкал, и все дружно смеялись.

Гарри наблюдал за их танцем, не забывая иной раз посматривать в сторону Джины. Он улыбался и сиял изнутри, глядя на бабушку с Отто, их движения были немного скованы возрастом, но в них сквозило величественное благородство, когда они танцевали друг с другом и со своими воспоминаниями.

Он смотрел на них и улыбался, но взгляд упорно и неотвратимо тянуло к Джине, пока танцующие не превратились в смазанное пятно где-то на периферии зрения, и весь его разум как бы озарился бликами света, что отражались от Джининой задницы и груди, когда она – Госссподи, она не только чья-нибудь дочь, а наверняка еще и чья-нибудь мать. Нет, так не пойдет. Плохие новости, парень. Оставим всю эту хрень на потом. Представь, что будет с родителями. Это их точно убьет. Даже не думай! Забудь!

Гарри принялся напевать про себя слова баллады, лившейся из динамиков, и сосредоточился на танцующих и на людях, стоявших рядом. Когда бабушка, смеясь и отдуваясь, села на место, Гарри поцеловал ее руку и так и не выпустил ее из ладони, держа нежно, но крепко. Ты была великолепна, бабуль. Ты знаешь, как получить радость от жизни. Они рассмеялись. Гарри любил свою бабушку, и его вдруг накрыла волна понимания, что когда-нибудь, может, уже совсем скоро, она умрет. Он снова поцеловал ее руку.

Миссис Уайт предложила поехать домой – Мамы устали, и уже поздновато, да, мам? Да, милая, я и вправду устала. Видать, я уже старовата для таких бодрых гулянок, старой калоше пора в калошницу, бабушка рассмеялась, очень довольная собственной шуткой, – и попросила Гарри сесть за руль. Сначала отвезем бабушку, да? Все Гаррины мысли были заняты Джиной, за которой он наблюдал краем глаза, чувствуя на кончиках пальцев пот из ложбинки между ее ягодиц. Э? Что? Он встрепенулся, замялся, растерянно заморгал, пытаясь сосредоточиться на словах мамы, когда она повторила вопрос. О… Да, конечно. Конечно, мы отвезем бабушку.

Ложась спать в тот вечер, Гарри не стал опускать жалюзи на одном из окон, чтобы видеть с кровати кусочек неба над уголком здания напротив. Он лежал на спине, вспоминая. Перед мысленным взором вполне комфортабельно плыли сцены и образы, и не было необходимости напрягаться, чтобы не думать о Джине. Он ощущал сопричастность к семье и к потоку тепла, что струился внутри, словно ему что-то впрыснули в кровь, он вспоминал, как были счастливы его родные: как родители танцевали, глядя друг другу в глаза, как смеялась и плакала бабушка, наблюдая за вальсом своих старых друзей в годовщину их золотой свадьбы – да, бабуля у него что надо, – но образ, к которому он возвращался чаще всего и ласкал его в памяти, было тем самым мгновением, когда мама поцеловала его перед сном, и счастье не только сияло в ее глазах, но и как будто искрилось на кончиках пальцев. Спасибо, что ты пошел с нами, милый. Без тебя этот вечер был бы не таким радостным. А как была счастлива бабушка – Да, сынок, папа похлопал Гарри по спине и на миг задержал руку у него на плече, было здорово провести вечер вместе. Это был настоящий праздник. Да, настоящий, он улыбнулся родителям, стиснул руку отца, поцеловал маму в щеку, мне очень понравилось…

Гарри получал искреннее удовольствие

от этих воспоминаний, зная, что он сегодня доставил радость родителям, и вот уже образы у него в голове начали расплываться, накладываясь друг на друга, и он закрыл жалюзи, вернулся в постель и спокойно уснул.

На следующий день, в воскресенье, Гарри заглянул в «Кейси», пришел сразу вслед за своими друзьями-ирландцами, которые после полуденной мессы сразу рванули в бар, открывавшийся в час. Он посидел с ними недолго, затем пошел в кино с парой приятелей. После сеанса они все вместе отправились в «Фин-Холл», небольшой танцевальный зал по соседству.

Они еще не успели нагреть под собой стулья, а Гарри уже танцевал с какой-то молоденькой дамочкой, пришедшей сюда со своей младшей сестрой, просто чтобы провести время, пока ее муж укатил на рыбалку. После нескольких танцев Гарри вернулся к столу, сообщил друзьям, что увидится с ними завтра, и ушел под руку с Ирмой.

Госссподи Боже, ты видел? Я еще не решил, с кем хочу танцевать, а он уже подцепил телку, приятели лишь качали головами, глядя вслед Гарри с восхищением и изумлением.

В этом смысле он просто невероятный. Если во всей округе будет всего одна дырка, которой можно заправить, Гарри ее учует.

Ага, даже если она сама еще не в курсе. Они рассмеялись, с завистью наблюдая, как Гарри шагает к выходу, придерживая Ирму за поясницу.

По подсчетам Ирмы, времени у них было в избытке. Обычно муж возвращался с рыбалки часов в пять-шесть утра, но никогда раньше двух, а в два он вернулся всего однажды. Гарри, все еще заряженный энергией радости, швырнул одежду на стул, в прямом смысле нырнул в постель с глухим стуком и бодрым визгом – и рванулся к Ирме, стоявшей рядом с кроватью, еще в трусах, и пытавшейся расстегнуть лифчик. Он обхватил ее за талию, поцеловал в поясницу и горячо дунул в ложбинку между ее круглыми ягодицами. Ирма вскрикнула, вздохнула, застонала и шумно втянула в себя воздух – все это одновременно, – пошатнулась, и Гарри рывком повалил ее на постель. Она обняла его, и он стал целовать ее шею и грудь, запустил пальцы под резинку ее трусов и пробрался сквозь мягкие заросли к земле обетованной. Ирма стонала, судорожно хватаясь за волосы Гарри, за его руки, и плечи, и спину, за подушку и простынь, за все, до чего могла дотянуться, хлюпала и вся извивалась от такого внезапного внимания.

Гарри вдруг вспомнил эту как ее там, кто сидит на скамеечке в парке и ждет его – да, точно, Мэри, – и захихикал, спрятав лицо между Ирминых сисек. Ирма легонько дернула Гарри за волосы. Большое спасибо. Знаешь, мне нужно как следует посмеяться. Он посмотрел на нее и рассмеялся по-настоящему, и у него на лице было столько радости, что Ирма тоже расхохоталась, в жизни не слышала ничего смешнее, она сотрясалась от смеха, катаясь головой по подушке, по-прежнему не выпуская из цепкой руки длинные волосы Гарри, а он запустил руку в ее короткие волосы. Да, наверное, я тоже, он покачал головой, из глаз брызнули слезы, и они с Ирмой еще долго смеялись, вцепившись друг другу в волосы, а затем Гарри перестал трясти головой, сделал глубокий вдох и приник ртом к голой сиське. Это остановило не только его собственный смех, но и Ирмин смех тоже, причем весьма эффективно.

Гарри периодически думал о Мэри, и эти мысли – о ее отношениях с мужем, о явной холодности, существующей между ними, и о том, что она ждет его на скамеечке в парке, и он это знает – почему-то ужасно его возбуждали и помогли сохранить возбуждение надолго. Когда он наконец собрался уходить, ближе к трем часам ночи, Ирма была совершенно без сил. Она лежала на развороченной постели, наблюдала, как одевается Гарри, и бормотала, Боже, ты знаешь, что делать с женщиной. Тебе надо бы пообщаться с моим благоверным, дать ему пару подсказок.

Да я с удовольствием, он рассмеялся, оправляя одежду. Может быть, загляну к вам на неделе. Можем сыграть в «Монополию». Ирма слабо рассмеялась и легонько погладила себя по животу. Гарри помахал ей на прощание, и в ответ она чуть шевельнула рукой.

Выйдя из подъезда, Гарри пару секунд постоял на тротуаре, вдыхая свежий прохладный воздух. После двух дней, проведенных в рыбацкой лодке, запах в спальне покажется мужу вполне естественным. Рассмеявшись в голос, Гарри пошел прочь. Его шаги были бодры и легки. В ночном воздухе веяла свежесть, в небе мерцали редкие звезды. Ночь прекрасна, и мир прекрасен. Может быть, это были лучшие выходные во всей его жизни… в жизни кого бы то ни было. Он пребывал в полной гармонии с собой, сам себе друг, товарищ и Господь Бог.

В понедельник утренняя толкотня в метро помогла Гарри разлепить глаза, потихонечку, по чуть-чуть, пока он практически висел на поручне и сонно разглядывал таблички на стенах, рекламные объявления, лица, затылки, газеты, журналы и свое смутное отражение в оконном стекле. Выкарабкавшись на свежий воздух из душной мешанины потных тел и грохочущих механизмов, он постарался как можно быстрее добраться до кафетерия в том же здании, где был его офис, и взял большой стакан кофе с двойной порцией сахара и слойку с сыром.

На самом деле день прошел вовсе неплохо. Гарри занялся работой, которой было достаточно, чтобы не отвлекаться на посторонние мысли, но не так много, чтобы зарыться по самые уши; сам он был молод, здоров и легко приходил в норму после бурной бессонной ночи. В обеденный перерыв он вспомнил об этой как ее там и даже почти собрался сходить проверить, ждет ли она его в парке, на скамейке у озера, но у него не было настроения куда-то тащиться. Он даже не стал спускаться в буфет, заказал обед на вынос и поел в комнате отдыха, развалившись в кресле и давая отдых глазам, воспаленным и красным, как пожарная машина.

Вторая половина рабочего дня прошла быстро, Гарри приехал домой и провел тихий вечер с родителями, что их очень обрадовало, после ужина он чуть-чуть посмотрел телевизор и пошел спать пораньше. Сегодняшний день был не слишком богат на события, но завтра мы оторвемся по полной программе.

О да, хороший день завтра, сегодня, во вторник. Весьма познавательная поездка в метро на работу, за беглым чтением «Дейли ньюс» – спортивные новости и четвертая страница, – а тут еще и «Еврейская ежедневная газета», «Энквайрер», «Ла Пренса», «Таймс», «Ньюсуик», «Нью-Йоркер», «Мэд магазин», Гарольд Роббинс, Альбер Камю (Камю в восемь утра, в переполненном вагоне метро?!), «Леди Клейрол» (леди она или нет, знает только ее гинеколог), ударопрочный кейс (гм, это уже интересно), огромная темно-коричневая родинка, из которой торчат и шевелятся наподобие усиков не меньше пяти жестких черных волосков, а также чихание и кашель в ассортименте. Гарри выбрался из ямы в земле истинным космополитом, уцелевшим в тоннелях тьмы. Он пару секунд постоял на углу, среди гула автомобильных гудков, в толпе спешащих прохожих, дыша ровно и глубоко, и зашагал на работу – сражаться с гигантами индустрии.

Вполне энергичное утро, решение нескольких не особенно заковыристых проблем, затем – звонок на обед, сиречь урчание пустого желудка. Обед. Кстати, а что с этой как ее там?

Привет, как дела? Он улыбнулся с легким поклоном.

Привет, незнакомец, она слегка приподняла брови, какой сюрприз.

Можно присесть?

У нас свободная страна, и это общественная скамейка.

Гарри сел рядом с ней, пристроив на коленях пакет с сэндвичем и мысленно посмеиваясь над ее очевидными проявлениями враждебности и над причинами этой враждебности. Как хорошо наконец-то вернуться домой. Мэри покосилась на него с подозрением. После такой напряженной работы.

Тебя не было в городе? В ее голосе явно звучала надежда.

А почему, как ты думаешь, я пропустил наши обеденные свидания? Сказал он, улыбаясь ей в лицо. Ты же не думала, что я забыл? Она чуть ли не виновато пожала плечами. Мне неожиданно позвонили в тот день, и пришлось срочно лететь в Чикаго.

Правда? Она улыбнулась, смягчившись. И ты только сегодня вернулся?

Вчера поздно вечером. Я позвонил бы тебе на работу, но я не знаю, как называется твоя контора.

Это не важно. Я все равно тут сижу чуть ли не каждый день, она опять улыбнулась, и ее напряженные плечи заметно расслабились.

Хорошо, он нежно погладил ее по коленке, улыбнулся и откусил сэндвич.

Ветерок был приятным и теплым, отражения в озере – безмятежными, птицы вполне дружелюбно летали над головой, мимо промчалась белка, на секунду застыла на месте и сморщила нос. Прелестный денек и прелестное время для милой болтовни, смеха и радости, совершенно очаровательные полтора часа. Гарри выкинул в урну их бумажные пакеты, и они вместе с этой как ее там пошли по дорожке, и рука Гарри легонько касалась ее плеча. Он постоял на углу, пока она не вошла в здание, и помчался по Пятой авеню к себе в офис.

Сорок минут опоздания. Кажется, кое-кто из сослуживцев неодобрительно поднял бровь. Кажется, Гарри привлек к себе чуть больше внимания, чем обычно, когда спешил к своему столу. Не хмурится ли начальство за закрытой дверью? Если да, не беда. Долго хмуриться оно не будет. Никто его не убьет за опоздание на пару минут. Он без проблем выполнит свою работу, и такого больше не повторится. Так что расслабься и не хмурь брови. Все хорошо. У меня все под контролем. И вообще, жизнь прекрасна. Жизнь это миска, полная ягод.

На следующий день обед в парке получился еще прекрасней. На этот раз ему не пришлось преодолевать ее враждебный настрой, они оба были расслаблены и довольны. Гарри собирался вернуться в контору еще до конца перерыва и демонстративно посматривал на часы, и говорил Мэри, что ему обязательно нужно быть в офисе не позже двух, а лучше раньше, потому что он ждет очень важный звонок из Чикаго, насчет той срочной работы, когда мне пришлось лететь к ним.

А что там такого важного и срочного? Ты никогда не рассказывал, чем занимаешься.

Ну, мы сейчас разрабатываем систему для координации действующих национальных и международных коммуникационных систем, чтобы объединить их в единую сеть для распределения телеметрических данных и сопредельных фиксированных реестров…

Ладно, ладно, она рассмеялась и замахала руками, не надо. Он тоже рассмеялся и больше уже не пытался рассказывать о работе, но продолжал поглядывать на часы.

Это был не спектакль, а суровая необходимость. Гарри так нравилась эта игра, что он мог заиграться и совершенно забыть о времени, как это случилось вчера, а ему не хотелось снова опаздывать на работу. Игры с Мэри вновь разожгли тот росток возбуждения в самых глубинах его нутра, тот восторг, что питается предвкушением и ожиданием, но ему не хотелось рисковать работой ради игры, какой бы захватывающей и приятной она ни была.

Гарри Уайт вернулся в контору почти за пять минут до конца обеденного перерыва и самодовольно уселся за стол, мысленно рисуя одобрительные улыбки на вчерашних хмурых лицах.

Игра с этой как ее там, разумеется, предполагала, что ее надо немножко помариновать. И чем дольше она маринуется, тем сильнее его возбуждение, тем плотнее свивается в кольца этот росток, пробивающийся изнутри, и заполняет его всего, и тянется к самым кончикам пальцев.

И, конечно, чем дольше она будет мариноваться, тем сильнее распалится. Ему хотелось, чтобы она нервничала и мямлила в нерешительности – что уже началось, – неуклюже пытаясь придумать, как ему сказать, что она хочет снова увидеться с ним, и не только в обеденный перерыв; пытаясь выведать, где он живет (она спросила сегодня, долго ли ему ехать в метро до работы, и он ответил, что ездит в автобусе, минут двадцать) и что делает в свободное время, куда ходит и с кем…

Гарри с легкостью отбивал

все удары-вопросы, хотя и признался, что он не женат, чему она явно обрадовалась, и он знал, что именно так и будет. Каждым своим ответом Гарри только подстегивал ее любопытство, так что их обеды на свежем воздухе у озера или короткие прогулки по берегу были для него настоящей забавой. Приятной игрой, волнующим отдыхом. И было вполне очевидно, что Мэри тоже радуется этим встречам. Возможно, даже сильнее, чем Гарри, но, разумеется, по-другому и по иным причинам.

Одна из причин – и достаточно важная, – по которой Гарри нарочно затягивал эту игру, чего, кстати, ни разу не делал раньше, заключалась в том, что ему нравилось ее общество, по крайне мере, в те короткие отрезки времени, которые они проводили вместе. Не больше нескольких часов в неделю, потому что Гарри установил себе правила: встречаться с ней не больше чем два дня подряд и не чаще трех дней в неделю. Через пару недель игра вышла на новый уровень, поскольку теперь, в дополнении к прочим целям, Гарри хотел посмотреть, как долго он сможет продолжать игру… или, наверное, правильней будет сказать, как долго ему будет хотеться ее продолжать. Ладно, время покажет. Время, счастливое время, покажет, когда Гарри позволит этой как ее там его соблазнить. О да, скажу вам, так приятственно наблюдать, как весна мчится навстречу лету в Центральном парке, как листва на кустах и деревьях с каждым днем становится все гуще, как глаза Мэри все ярче горят нетерпением. О да, Гарри знал, так и есть: весь Нью-Йорк превратился в большой праздник лета.

У озера в Центральном парке тоже был маленький праздник. Мэри все больше и больше рассказывала о муже и о своем недовольстве семейной жизнью, ставшей для нее полным разочарованием. Гарри благоразумно воздерживался от нападок на ее мужа, потому что иначе она бы стала его защищать и вспоминать, что в нем есть хорошего, но он перестал защищать его сам и находить оправдания и/или объяснения его поступкам и равнодушному отношению к жене, которой так не хватает внимания и заботы. Он просто слушал, с заинтересованным лицом, как Мэри ругает мужа, называя его скотиной, хвастливым ничтожеством и сукиным сыном. Он меня вовсе не слушает, никогда… как слушаешь ты – Гарри изобразил на лице понимание и сочувствие, – он просто включает телевизор или вовсе выходит из комнаты, и если я иду следом и пытаюсь добиться, чтобы он меня все-таки выслушал, чтобы он понял, что я тоже живой человек со своими чувствами и потребностями, он называет меня тупой бабой и идет в бар с друзьями. Ох, она раздраженно тряхнула головой, временами мне кажется, что будь у меня пистолет, я бы его пристрелила на месте.

Лучше не надо, Гарри ласково прикоснулся к ее руке, тебя отправят в тюрьму, и я лишусь твоего общества. И я, и весь мир вместе со мной. Мэри улыбнулась ему, но сразу нахмурилась, когда он сказал, что ему жаль ее мужа.

Тебе его жаль?! Это он вечно где-то шатается со своими друзьями, приходит, когда ему вздумается, и уходит, когда ему вздумается, не глядя, сжирает ужин, который я так старалась ему приготовить, потом рыгает мне прямо в лицо и уходит. Да, именно так. Ни «пожалуйста», ни «спасибо», вообще ничего. Он идет веселиться, а я, значит, должна мыть посуду и целый вечер сидеть одна. Все, мне надоело корячиться у плиты. Пусть жрет готовые блюда из кулинарии.

Ты не поняла, он улыбнулся, погладив ее по руке, я имею в виду, что мне жаль, что он лишает себя удовольствия слушать тебя и наблюдать, как свет пляшет в твоих глазах, когда тебе радостно. Жаль, что он не понимает, как с тобой интересно.

Правда? Со мной интересно?

Конечно, он тихонько рассмеялся, глядя ей прямо в глаза, зачем бы я стал говорить неправду?

Игра продолжалась, Гарри видел, как нарастает ее возбуждение, и его возбуждение тоже росло. Временами Гарри казалось, что его ноздри раздуваются, почуяв запах течной суки, и все это вместе: игра, в которую он играл, сложная борьба Мэри с собой, ее возмущение на пренебрежительное отношение к ней мужа, – явно указывало на то, что игра скоро закончится. По крайней мере, ее текущий этап.

А потом, в радостном месяце мае, хотя уже был не май, а июнь, Гарри наконец поддался на уловки Мэри. Они сидели на скамейке, о чем-то болтали, Гарри как раз доел сэндвич и смял бумажный пакет, и Мэри вдруг протянула руку и принялась стряхивать крошки с его колен, уделяя самое пристальное внимание особо упрямой крошке на верхней, внутренней стороне его бедра. Гарри мысленно возликовал и чуть приподнял ногу навстречу ее ладони, затем накрыл ее руку своей и пристально посмотрел ей в глаза, слегка прищурившись и раздув ноздри. Он почувствовал, как дернулась ее рука, когда он, как бы забывшись, облизнул губы самым кончиком языка.

Дальше так продолжаться не может, Мэри, он медленно высвободил руку, но тут же поднял другую руку и принялся гладить ее по затылку. Она на секунду закрыла глаза, отдаваясь его недвусмысленным ласкам, потом приоткрыла их и посмотрела на Гарри (Госссподи, да ей прямо не терпится в койку).

Что же нам делать?

Гарри просто смотрел ей в глаза, наслаждаясь игрой и надеясь, что ему удастся удержаться от смеха.

Когда? Она гладила его по руке, а Гарри посмеивался про себя, радуясь этой маленькой победе. Он все же заставил ее спросить первой. Он чуть сильнее надавил ей на затылок, и она закатила глаза, вздрогнув от удовольствия.

Завтра вечером, после работы.

Она кивнула, продолжая легонько раскачиваться под его прикосновениями. Я скажу мужу, что пойду в кафе с девочками с работы.

Гарри кивнул, мысленно отплясывая чечетку, с улыбкой вместо зонта, и попытался представить, как она отреагирует, когда завтра он ей сообщит, что планы резко переменились.

Ах, завтра… новый день, новая блядень… ха-ха-ха, почему нет? Я расскажу вам о завтрашнем дне. Что о нем говорят, все неправда. Завтра всегда наступает. Всегда. День кончается, и настает новый, и я тоже кончаю. Ха-ха. А Мэри? Ей что-то обломится? Собственно, почему нет? Она тоже кончит… на чьем-то конце… ха-ха-ха. Еще разок, милая? Приходи ко мне, Луиза, будем кушать пудинг с рисом. Угощайся. Ни в чем себе не отказывай. Да, завтра будет новый день… сунул, вынул, убежал. По дорожке, по тропинке, где симпатичные девушки встали в ряд. Нет, малышка не будет капризничать. Ха-ха-ха. Завтра буу-уууу-дет но-ооо-вый день…

Что я ей принесу? Дары радости или боли? Да, радости или боли? Как я отвечу? Взмахом руки? Пожатием плеч? Кивком головы? Или этим чудовищем из чудовищ, встречным вопросом? Ладно, как вам угодно. Вот мой вопрос. Как колотится ее сердце? Как сбивается ее дыхание? Разве вы сами не слышите, как гремит пульс в ее венах? Как трепещет сочный венерин холмик меж мягких бедер? Наверняка и колотится, и гремит, и трепещет, и вся ее нежная плоть зудит предвкушением. Я расскажу вам, что принесу истомившейся в ожидании девице – радость боли и боль радости…

Да, все верно, чертовски

верно. По самое не могу, это голодное, влажное не могу.

На следующий день Гарри вышел пораньше и встретил Мэри на углу. Том, что ты тут делаешь? Я…

Мэри, нам надо поговорить, он схватил ее за руку и потащил за собой по улице.

Ее взгляд был растерянным и удивленным. Что-то случилось? Ты какой-то серьезный… и расстроенный. (О, замечательно, доктор Уайт. Удержи на лице это самое выражение еще пару минут, и мы опять на коне.)

Час назад мне позвонили из Чикаго. Придется срочно лететь туда. Сегодня же вечером.

О нет! Только не сегодня, Том, ее глаза потемнели, погасли.

И даже не знаю, сколько я там пробуду, теперь к его грусти присовокупилось неистовое отчаяние – и голодная страсть. Он заглянул в ее потускневшие глаза. Это был предпоследний этап игры. Уже через пару минут она жадно сорвет с него одежду и сама повалит его на постель.

Мэри удержала его взгляд, потом заметила вывеску на углу здания через дорогу: ОТЕЛЬ СПЛЕНДИД. Том, смотри, он обернулся, глянул на вывеску и вновь впился взглядом в ее сияющие глаза.

О, пойте песенку на шесть пенсов, и карманы набиты зерном, и все в таком духе. Эта цыпочка изголодалась изрядно. Она такая голодная, что Гарри аж испугался и на секунду не только пожалел о том, что затеял эту игру, а чуть было и вовсе не бросился наутек. Времени у них было мало (гораздо меньше, чем ей представлялось), и когда завершился первый раунд, у них не нашлось и минутки, чтобы выкурить сигарету и пошутить, ей так не терпелось скорей угоститься (о, неплохой каламбур), она буквально набросилась на него и взяла в рот, и Гарри пробрал озноб: он представил, что она людоедка и сейчас съест его целиком, по-настоящему, но после его возмущенного вскрика она извинилась и вспомнила о хороших застольных манерах, и Гарри вздохнул с облегчением и взмахом руки пожелал ей приятного аппетита.

Времени было в обрез, а желания в избытке, но они сделали все, что смогли, с тем, что есть. И если подумать, то сделали они немало. Они уж точно не были разочарованы этим «Полуденным отдыхом фавна» с элементами зажигательной ебли. Но время все-таки поджимало, и мысли о работе уже настойчиво лезли в голову, так что они проявили сознательность, встали с постели (Жаль, что обедать пришлось на бегу [О, отличная шутка]) и пошли в душ вдвоем.

Большая плоская головка душа выдавалась из стены над широченной ванной, что создавало ощущение открытого пространства. Они намылили друг друга, растерли повсюду, и время от времени Гарри запускал мыльные пальцы во всякие интересные места, и вскоре стало понятно, что работа и время могут еще немножечко подождать, Гарри уложил Мэри на спину, взгромоздился на нее сверху и вновь оприходовал прелестную деву под плеск воды, что лилась ему на спину и стекала в ванну, пока все его существо пело радостную песнь плотской любви, а большой палец ноги затыкал слив для воды. Когда песня закончилась (но мелодия все еще звенела в воздухе), он тоже лег на спину, вытянувшись рядом с ней, и они просто лежали под струями падающей воды, смеясь и скользя мокрой кожей по белой эмали.

Но, увы и ах, ход времени неумолим, и очищающий летний дождь был решительно выключен, а разомлевшие тела – быстро вытерты насухо крошечными полотенцами. Когда они закончили вытираться, Гарри отобрал у нее полотенце, медленно погладил ее по плечам, глядя ей прямо в глаза, потом резко притянул к себе и уткнулся лицом ей в шею. Ты потрясающая женщина, Мэри, он поцеловал ее в плечо, в шею, в губы.

О, Том, она закрыла глаза, покачнувшись в экстазе, мой драгоценный, прекрасный Том, я люблю тебя.

Он ничего не ответил, и она не сказала больше ни слова, но еще пару секунд Гарри продолжал ее целовать, затем они оба оделись и поспешили исполнить свои обязательства перед временем и работой.

Прощаясь с Гарри на углу, Мэри смотрела на него мечтательно сияющими глазами. Ты же придешь в парк, когда вернешься из командировки?

Конечно, приду, он ласково улыбнулся и сжал ее руку. До свидания, Мэри.

До встречи, Том.

На обратном пути к себе в офис Гарри знал, что ему больше не нужно ходить проверять, ждет ли она на скамейке у озера. Она будет ждать еще долго. И кто знает, возможно, когда-нибудь он вернется. Да… когда ему в следующий раз захочется пообедать сухим пайком, ха-ха-ха. Впрочем, она очень даже хороша в постели, эта цыпочка. По крайней мере, когда проголодается. Какое, к черту, проголодается?! Она умирает от голода. Но у нее ненасытные аппетиты. Не в смысле потешить свою распаленную гениталию. Любовь, вот что ей нужно. Она хочет любви. Нежной заботы. Понимания и тепла. Наверняка она будет хорошей женой – но не для меня. Очень жаль, мы могли бы неплохо проводить дневные часы (полтора или два), чтобы скрасить обеденный перерыв. Впрочем, возможно, все еще переменится, когда он утолит голод после парочки сытных обедов.

В любом случае, игра закончилась. В процессе все было забавно, очень даже забавно. Хорошо, что дамочка не слишком расчувствовалась. Такая приличная женщина. Можно не сомневаться, что сегодня она в первый раз в жизни наставила рога своему муженьку. Интересно, что он подумает, когда она вечером придет домой со светящейся кожей и сияющими глазами? Впрочем, скорее всего, он вообще ничего не заметит. Может быть, он и вправду козел, как она говорила. Но бьюсь об заклад, ставлю на кон твою сладкую задницу, что пройдет две недели, и все сияние потухнет. Бедная сучка. Даже как-то ее жалко. Представляю, какими словами она меня вспомнит… Но когда-нибудь она скажет мне «спасибо». По крайней мере, теперь она знает, что ей не надо сидеть и томиться в ожидании муженька. Теперь она знает, что ей тоже можно провести вечер с друзьями, ха-ха-ха… Да, может быть, я сэкономил ей кучу времени и избавил от многих проблем. Интересно, скоро ли она поймет, что ей тоже позволено веселиться в свое удовольствие?

Гарри вышел из лифта, помахал рукой секретарше в приемной и устремился к своему столу. Но прежде чем он успел сесть, к нему подошла секретарь мистера Уэнтворта. Где ты был?

Я обедал. А что, ты скучала по мне, Луиза?

Я-то нет, а вот мистер Уэнтворт, похоже, скучал – Гарри быстро взглянул на часы – и жутко злился, когда уходил.

Госссподи, уже так много времени?

Честно сказать, я удивилась, что ты вообще потрудился вернуться на рабочее место. Или ты просто пришел пораньше на завтра? Она тихонько рассмеялась.

Спасибо, что заражаешь меня весельем, нахмурился Гарри. А что он хотел?

Выкладки и расчеты по проекту Комптона и Брисбена. Мы нашли кое-что у тебя на столе, но там были не все нужные документы.

О Госссподи, настроение сразу упало на ноль, да вот же они, он открыл ящик стола и достал несколько папок с бумагами и стопку блокнотов. А почему они вдруг понадобились сегодня? Мистер Уэнтворт говорил, что они будут нужны ему завтра.

Видимо, все поменялось в последний момент, она пожала плечами, и встречу с клиентом в срочном порядке перенесли на сегодня. У тебя все подготовлено? Мистер Уэнтворт сказал, что позвонит, если потребуются точные данные. Он сказал… О, кто-то звонит.

Луиза пошла отвечать на звонок, а Гарри продолжил раскладывать документы, надеясь – почти молясь про себя, – что мистер Уэнтворт не позвонит. Ему вдруг стало дурно при мысли, что, может быть, это он сейчас и звонит. Борясь с тошнотой, Гарри взглянул на Луизу, которая что-то писала в блокнот и кивала, держа трубку у уха. Он попытался привлечь ее внимание интенсивно пристальным взглядом, но она продолжала сосредоточенно слушать и делать записи. Внезапно его пробрала дрожь, кости и плоть словно свело судорогой тревоги. Госссподи, Луиза, посмотри на меня, бога ради. Гарри почувствовал, как задергались пальцы у него на ногах. Глаза заслезились от напряженного взгляда. Черт возьми, его челюсти плотно сжались, кто звонит? Он или не он???

Луиза повесила трубку, уткнулась носом в блокнот и только потом заметила, что Гарри на нее смотрит. Она уставилась на него, не понимая, что с ним такое и почему он так пристально смотрит, а затем поняла, улыбнулась и покачала головой. Нет. Гарри мысленно вздохнул с облегчением, словно ему дали отсрочку в исполнении смертного приговора, но тут же сообразил, что отсрочка будет недолгой. Даже если он избежал газовой камеры, его все равно очень скоро отправят на виселицу. Он тряхнул головой. Госссподи, что происходит? Это просто безумие. Он посмотрел на бумаги, в беспорядке разбросанные на столе, закрыл глаза, сделал глубокий вдох и сказал себе: успокойся, расслабься и подготовь документы. Он еще раз обвел взглядом бумаги и принялся аккуратно раскладывать их по порядку.

Луиза уже собралась уходить, но на минуточку задержалась у стола Гарри. Ты что, собираешься здесь ночевать?

Ну, я подумал, что, может быть, задержусь ненадолго, сказал он немного застенчиво и смущенно. А то вдруг мистер Уэнтворт будет звонить.

Вряд ли он позвонит, если не позвонил до сих пор.

Да, наверное, ты права. Пожалуй, я тоже начну собираться домой.

До свидания, Гарри. До завтра.

Да. До свидания. Гарри выпрямился на стуле и собрался уходить, но решил задержаться до половины шестого. У него было чувство, что, если он посидит на работе лишние полчаса, то все сразу исправится, и сегодняшнее происшествие как бы отменится, словно ничего и не было вовсе.

Происшествие???? А что, черт возьми, произошло? Чего все так взъелись? Я выполняю свою работу. Что им от меня надо? Госссподи, можно подумать, я кого-то убил или что. Какой сегодня длинный день. Господи. Кажется, прошли годы с тех пор, как я стоял на углу и ждал эту как ее там… Как-то все странно. Не понимаю. Такой длинный день… Я хорошо делаю свою работу. Что они до меня докопались? Черт, черт, черт. Я не знаю, в чем дело, но что-то явно не так.

Он вышел из здания, прошел пару кварталов по Пятой авеню, голову распирало от мыслей в словах и картинках, затем сел в автобус и доехал до Сорок второй улицы. Оттуда потопал на запад, к Таймс-сквер. Сегодня толпы народа на улицах как-то особенно угнетали, уши болели, словно что-то давило на них изнутри, словно сейчас их проткнут ножичком для колки льда, и ощущение было такое, будто ему на глаза нажимают двумя огромными невидимыми пальцами.

Он заглянул в «Грантс», взял два хот-дога и молочный сок, потом пошел дальше по Сорок второй и зарулил в первый попавшийся кинотеатр. Он не слишком вникал в происходящее на экране, не понимал, что за фильм там идет, но боль в голове унялась, что уже хорошо. Он столько раз проигрывал в мыслях события прошедшего дня, пытаясь найти в них хотя бы какое-то подобие смысла, что ему явно грозило умственное истощение, а мелькание образов на экране отвлекало его от бесплодных отчаянных размышлений и помогало снять стресс.

Он просидел в кинотеатре пару часов и поехал домой. Время от времени в грохоте метрошного поезда ему явственно слышалось Комптон и Брисбен, Комптон и Брисбен, и он тряс головой и сосредоточенно разглядывал пассажиров или рекламу на стенах вагона, пока шум в ушах не превращался в обычное грохотание колес.

На следующий день Гарри явился в контору пораньше, чтобы точно быть на месте, когда придет мистер Уэнтворт. Он дважды перепроверил всю документацию по Комптону и Брисбену, чтобы убедиться, что все подготовлено, и попытался заняться другой работой, но никак не мог сосредоточиться, потому что волнение не отпускало, и он то и дело невольно поглядывал на дверь, нервно притоптывая ногой под столом.

Сегодня Гарри решил обойтись без традиционного утреннего кофе и слойки – а то вдруг мистер Уэнтворт придет именно в тот момент, когда он отлучится в кафетерий, – но теперь пожалел, что ему было нечем перебить этот противный металлический привкус во рту и унять лютый голод внутри. Все его тело как будто зудело в тревожном ожидании, даже кончики волос. Он попытался изобразить на лице абсолютную сосредоточенность, но ощущение было такое, что кожа сейчас лопнет.

Слава Богу, Уэнтворт наконец появился. Гарри чувствовал, как кровь стучит у него в висках; на груди проступил жаркий пот, на груди и еще под глазами; сердце бешено колотилось где-то в районе горла, живот скрутило судорогой. Он проводил мистера Уэнтворта взглядом, готовый расплыться в улыбке, если тот к нему обернется, но мистер Уэнтворт прошел к себе в кабинет, не глядя по сторонам.

Затем Гарри ждал – ждал и ждал, – и каждая минута казалась вечностью. Даже не верилось, что время может тянуться так медленно и что человеку бывает так плохо просто от ожидания. Его и вправду мутило, и приходилось судорожно сглатывать подступающую тошноту, и эти невидимые пальцы, нажимавшие на глаза, давили все сильнее и сильнее. Он сидел за столом, ждал, когда его вызовет мистер Уэнтворт, нога бесконтрольно стучала по полу, и все его силы уходили на то, чтобы контролировать мышцы анального сфинктера. Кожа горела, словно ее облили расплавленным свинцом, и он знал, что в любую минуту может сорваться, вскочить на ноги и заорать дурным голосом, и уже из последних сил глушил в себе этот крик, подступающий к горлу вместе с тошнотой. Он чувствовал, как по спине течет пот, у него свело пальцы на правой ноге, и когда коммутатор у него на столе все-таки запищал, резанув по ушам, он чуть не выпрыгнул из своей

кожи.

Уайт, зайдите ко мне. Гарри сам не поверил, что такое бывает, но стоило встать, и голова у него пошла кругом. Что, черт возьми, происходит? Это какое-то безумие. Он попытался придать лицу деловито-сосредоточенное выражение, но его тело и разум буквально кипели от избытка эмоций, и он совершенно не представлял, как выглядит со стороны, но знал, как именно он себя чувствует. Как запаршивевшая овца, которую ведут на бойню. Он был настолько ошеломлен всеми этими ощущениями – самим фактом, что он испытывает эти жуткие ощущения, – что на секунду ему показалось, будто он не в состоянии сдвинуться с места. Он вновь попытался сделать уверенное лицо и вошел в кабинет.

Вы выбрали очень неподходящее время, чтобы забить на работу, Уайт!

Прошу прощения, мистер…

Не надо мне никаких оправданий. У меня нет времени все это выслушивать. К счастью, мне удалось убедить партнеров, что им не нужны данные, которых у меня не было вчера, так что мы не потеряли заказчика, пока еще нет – Гарри мысленно вздохнул с облегчением, – но не вашими стараниями. Время покажет, пока ничего неизвестно. Вот документы, которые я взял вчера, он швырнул на стол пару папок, пожалуйста, подготовьте все данные, как положено. На той неделе я снова встречаюсь с партнерами. Вчера мне пришлось попотеть, чтобы организовать эту встречу, и в следующий раз у меня должна быть вся информация. Вам ясно?

Да, сэр. Я…

Сегодня я надиктую миссис Уиллс подробные пояснения к проекту, она передаст вам копию, как только перепечатает их начисто. Я хочу быть уверенным, что вы внесете все необходимые поправки в наш презентационный отчет.

Да, сэр, Гарри кивнул, я…

Я хочу, чтобы презентация проекта прошла безупречно. Вы меня поняли? Безупречно!

Да, сэр, Гарри снова кивнул и взял со стола папки.

И еще одно. Гарри замер по стойке «смирно», изображая самое пристальное внимание. Эти ваши отлучки в обеденный перерыв – Гарри судорожно сглотнул, мысленно моля о пощаде, – их больше не будет. Вам понятно? Не будет!

Да, сэр, он застыл, боясь пошевелиться.

Вы один из лучших, один из самых перспективных работников среди нашей молодежи, мистер Уэнтворт откинулся на спинку стула, но мне плевать, будь вы хоть лучшим из лучших, для компании вы бесполезны, если вас нет на месте. Вам понятно? Легчайший кивок. В этой фирме у вас замечательные перспективы. У вас есть все данные, чтобы при должном старании подняться наверх по карьерной лестнице… на самый верх. Но – обратите внимание, это важно – вы должны сами хотеть подняться. Очень сильно хотеть. Больше всего на свете. Вот ключ к успеху. Он вполне достижим, но вам его не подарят за просто так. Мы можем дать вам возможность для роста, а дальше уже все зависит только от вас. Я ясно выразился?

Да, сэр. Более чем. Гарри надеялся, что уже скоро все кончится и можно будет вернуться к себе за стол, рухнуть на стул и вдохнуть полной грудью.

Хорошо. Теперь займитесь работой и сделайте все в лучшем виде, как вы умеете. Когда закончите, отдайте все документы миссис Уиллс.

Он все-таки продержался. Гарри буквально физически ощущал, как расслабляется его разум и тело, пусть медленно, но расслабляется. Он сидел у себя за столом и тряс головой, все еще не веря в происходящее – не веря, что паника идет на спад, не веря, что он мог так остро отреагировать. Его до сих пор легонько потряхивало от страха.

Когда Гарри решил, что просидел на рабочем месте достаточно долго, чтобы произвести впечатление на всех, кто мог за ним наблюдать, он молча встал и пошел в туалет. Умылся холодной водой и, опустив крышку, сел на унитаз, чтобы слегка отдышаться. Ему хотелось снять с себя все, принять холодный душ и переодеться в сухое. Через пару минут он кивнул, вернулся к себе за стол и погрузился в работу. По Комптону и Брисбену делать было особенно нечего, пока Луиза не принесет распечатки, так что Гарри занялся другим проектом. Постепенно до него начало доходить, что у него дергаются обе ноги и ощутимо зудит в паху. Он незаметно сунул руку под стол и почесал себе промежность, один раз, другой, третий, и только потом осознал, что у него мощный стояк. Он вдруг вспомнил о Мэри и даже подумал, не пойти ли ему в парк – она должна быть на скамейке у озера уже через пару минут, – и не сводить ли ее в отель, но быстренько отклонил эту идею. Сегодня он должен быть на работе, любой ценой. Но, Госссподи, как же его прихватило. Ему прямо до боли хотелось секса. Такого с ним не бывало еще никогда. По крайней мере, он такого не помнит. Его буквально трясло от возбуждения. Он попытался сосредоточиться на работе, но все мысли вращались вокруг эрекции и безудержного зуда в паху, и каждый раз, когда он отрывал взгляд от бумаг, ему виделся пушистый кустик между ног Мэри, и его язык словно вновь прикасался к ее ягодицам или к напрягшемуся соску, и Гарри ерзал на стуле, а когда стало понятно, что терпеть больше нет сил, виновато огляделся по сторонам и опять побежал в туалет – мастурбировать. Когда все завершилось, он снова уселся на унитаз, прямо так, со штанами, спущенными до лодыжек, и еще долго сидел, свесив голову, сглатывал едкую горькую рвоту, подступавшую к горлу, и пытался вспомнить, когда он в последний раз гонял лысого, но вспомнить не смог. Его щеки пылали от стыда и раскаяния, и он озадаченно тряс головой, не понимая, что с ним происходит.

Ладно, хрен с ним. Он встал и оделся, вымыл руки, снова умылся холодной водой и пошел на обед.

Он потерялся, растворился и мыслями и ощущениями в толпах на улицах и в магазинах, затем зашел в кафетерий, съел сэндвич и снова нырнул в толпу. Он постоянно поглядывал на часы, чтобы вернуться в контору минут на пять-десять пораньше.

По возвращении с обеденного перерыва он себя чувствовал растерянным и утомленным, но теперь ему не приходилось сражаться с наплывом незнакомых, пугающих ощущений, и он все-таки смог сосредоточиться на работе. В середине второй половины дня Луиза вручила ему распечатки, и он с головой погрузился в проект и даже слегка удивился – приятно удивился, – когда ровно в пять Луиза похлопала его по плечу и сказала, что пора домой.

Уже? Ого, как летит время!

Да, особенно если зарыться в работу, как ты сегодня. Знаешь, Гарри, она придвинулась чуть ближе, ты очень нравишься мистеру Уэнтворту. Он считает, что ты самый лучший и самый многообещающий из всех молодых управленцев.

Спасибо, Луиза, сказал он с искренней благодарностью, скромно потупившись. Это приятно.

Я просто подумала, что надо тебе сказать, она улыбнулась. До свидания, Гарри. До завтра.

Гарри сложил все бумаги в аккуратную стопку и направился к выходу. К метро он шагал пружинистой легкой походкой. Даже не верилось, что еще вчера, целую жизнь назад, он уныло плелся к автобусной остановке, еле передвигая ноги. Причиной нынешней легкости было, как можно понять, несказанное облегчение – он уже получил нагоняй от мистера Уэнтворта, а значит, самое страшное позади, – да и выговор, вопреки ожиданиям, оказался не таким уж и строгим. И, конечно же, замечание Луизы тоже подняло ему настроение. Но облегчение, на самом деле, было вторичным по отношению к радостному волнению, что придавало упругости его походке и четкой ясности – мыслям.

Луиза верно подметила насчет «зарыться в работу». И оно помогло. В конце концов сосредоточенность на работе прогнала сбивчивые посторонние мысли и захватила его целиком, и он уже снова был Гарри Уайтом – способным и весьма перспективным молодым управленцем в крупной компании. Отложив остальные проекты, Гарри бросил все силы на расчеты для Комптона и Брисбена. Уже под конец рабочего дня данные из распечаток, принесенных Луизой, начали складываться в некое подобие системы, согласующейся с информацией, которую Гарри запомнил из предыдущих спецификаций. Он быстро проверил документацию и сделал кое-какие расчеты. Кажется, он нашел способ сэкономить не только время, где-то неделю, но и деньги тоже… по примерным подсчетам, несколько сот тысяч долларов. Охваченный радостным предвкушением, он даже не замечал давки в метро. Он уже с нетерпением ждал завтра, чтобы скорее вернуться к расчетам.

На следующий день он приехал в контору пораньше, быстро съел в кафетерии традиционную утреннюю слойку с сыром и помчался проверять свою новую идею. К десяти утра он убедился, что был прав. Он передохнул полминуты, потом разложил все документы в нужном порядке, еще раз все перепроверил, чтобы убедиться, что он ничего не упустил, и чтобы собрать дополнительную информацию в поддержку своей идеи. К началу второй половины дня он был готов представить доклад мистеру Уэнтворту.

Его вновь поразило, как быстро меняются ситуации – еще вчера он до дрожи боялся предполагаемого разговора с шефом, а сегодня прямо-таки рвался, горя нетерпением, к нему в кабинет.

Он подготовил графический конспект своего предложения, разложил записи на столе мистера Уэнтворта и принялся объяснять, в чем заключается его идея – объяснять все по порядку, пункт за пунктом, ссылаясь на данные от клиентов, на спецификации по проекту и на собственный опыт компании по уже завершенным сделкам.

Я думаю, вы правы, Гарри. Да, чертовски похоже на то. Мы сэкономим дней пять или даже неделю и как минимум несколько сот тысяч долларов только на первоначальном этапе. И кто знает, сколько еще на этапе внедрения. В сочетании с уже имеющимися преимуществами, мы гарантированно обходим всех конкурентов. Гарри, Уэнтворт похлопал его по спине, вы проделали замечательную работу. Я вами горжусь.

Спасибо, мистер Уэнтворт, он улыбнулся, рад это слышать.

Знаете что – размышлял вслух Уэнтворт – думаю, мы сэкономим еще больше денег и времени, если учтем некоторые нюансы уже действующих разработок и применим ту же методику для дальнейших проектов. В любом случае, это не ваша забота. Вы занимайтесь своей работой, готовьте презентационный доклад в том ключе, в каком вы сейчас мне излагали, и будем внедрять. Они улыбнулись друг другу, Гарри собрал свои бумаги, и мистер Уэнтворт похлопал его по спине на прощание.

Следующие несколько дней пролетели стремительно, как стрела – насколько хватает стремительности стреле, запущенной во влажную духоту нью-йоркского лета. Гарри провел выходные с друзьями на Файер-Айленде, в атмосфере обычного исступленного приморского веселья с легким оттенком истерии. Он купался, гулял по пляжу, бродил среди дюн, смотрел на далекий морской горизонт, плескался в волнах прибоя, загорал, играл в волейбол, стойко выдержал бьющую по ушам какофонию нескольких вечеринок и трахнул парочку телок.

На следующей неделе Гарри было поручено несколько срочных заданий, и он снова зарылся в работу, эта его вовлеченность только подогревала энтузиазм, несший его, как на крыльях, сквозь рабочие будни, поездки в метро и вечера, которые он проводил главным образом дома, смотрел телевизор с родителями или читал книгу.

В пятницу мистер Уэнтворт сообщил, что контракт по проекту Комптона и Брисбена подписан, и пригласил Гарри провести сегодняшний вечер в приятной компании. В знак благодарности за проделанную работу. Обеспечу тебе лучшую увеселительную программу, как самому перспективному из клиентов, он улыбнулся и подмигнул Гарри.

Я только «за», кивнул тот со смешком.

Они ждали девочек в отеле «Плаза», в номере люкс. Девчонки приехали в половине восьмого, и Гарри сразу же понял, что вечер определенно удался. Гарри, это Элис. А это… Черри. Я подумал, что тебе нравятся рыженькие, и попросил Элис подобрать для тебя самую лучшую.

Привет.

Здрасте.

Привет.

На самом деле, мне нравятся всякие, он улыбнулся, все рассмеялись, но должен признать, Элис постаралась на славу.

Уэнтворт разлил по бокалам спиртное, был произнесен первый тост, звякнули кубики льда, и какое-то время они просто сидели – болтали, разогреваясь холодными напитками. Гарри впервые в жизни общался с профессиональными проститутками, и не просто какими-то проститутками, а сотрудницами Культурно-развлекательного комитета по связям с общественностью, из подразделения «скорее-раздевайся-нам-надо-поговорить, пойдем-в-постель-чтобы-я-тебя-лучше-слышала». О да. Это шоу-бизнес, детка.

После второго бокала они отправились ужинать в ресторан, и Гарри уже предвкушал, как бросит палку этой рыженькой Черри.

И палку он бросил. Причем не одну. У Черри это была лучшая ночь за все время работы в отделе по связям (преимущественно половым) с общественностью. После ужина они прошлись по ночным клубам, где активно заигрывали друг с другом, хватая друг друга за все места под столом, после чего вернулись в отель.

К тому времени Гарри так распалился, что как только они вошли в номер, он набросился на Черри, даже не дав ей раздеться, и зарылся лицом в ее сочную, соблазнительную промежность. Когда он все-таки оторвался от нее, чтобы глотнуть воздуха, он помог ей раздеться, и они еще долго резвились в постели, пока их обоих не сморил сон, спокойной ночи, пока-пока.

Наутро Уэнтворт проявил себя истинным генеральным директором крупной компании и щедро расплатился с девочками наличными, отдал им все деньги, которые были в бумажнике и в карманах. Когда они с Гарри стояли на тротуаре в ожидании такси, мистер Уэнтворт похлопал Гарри по плечу и хитро прищурился. Хорошая ночка, да, Гарри? Девочки просто умницы. Надеюсь, тебя не слишком замучили за ночь?

Нет, все прошло замечательно, он улыбнулся и попытался придать себе вид лихой и бывалый, с моей точки зрения уж точно. Уэнтворт рассмеялся и сказал, уже садясь в такси, в понедельник жду тебя на работе свежим и отдохнувшим, Гарри.

Вечером в воскресенье Гарри поехал с друзьями в Шипсхед-Бей на танцы, и, как обычно, вскоре ушел с половинкой супружеской пары, с нижней половинкой. Все прошло как всегда, за одним исключением: Гарри заснул. И понял это только утром в понедельник, когда отчаянно жмурился, чтобы свет солнца не бил в глаза. Вот тут-то его и прошибло, что он не дома. Он растерянно огляделся, сообразил, где находится, и потихонечку вспомнил события прошлой ночи. Где-то около двух или трех Ольга (если ее так зовут) перевернула его на живот и принялась массировать ему шею и плечи – и это последнее, что он помнит. Он резко сел на постели и посмотрел на часы, затем вскочил как ошпаренный, стремительно принял душ, оделся, поцеловал Ольгу а левую щеку – или в левую ягодицу – и убежал.

Дома он быстро переоделся и помчался к метро. В вагон он влетел, запыхавшись, но все же не слишком переживая из-за опоздания, хотя буквально недавно ему был сделан строгий выговор. После пятничной ночи у него не должно быть проблем с Уэнтвортом. Если он спросит, почему я опоздал, я скажу, что был с девчонкой и потерял счет времени. И все же, чтобы не усугублять ситуацию, Гарри решил отказаться от своего традиционного кофе со слойкой.

Он вошел в офис почти в десять, без двух-трех минут, и почему-то ему показалось существенным, что он опоздал меньше чем на час. Мистер Уэнтворт уже был на месте, но это не создало никаких сложностей. Гарри уселся за стол и открыл папку с проектом, над которым сейчас работал. Минут через десять мистер Уэнтворт позвонил ему по внутреннему телефону, и Гарри взял трубку. Да, сэр?

Уайт, есть время трудиться и время отдыхать, и человек, нацеленный на успех, никогда не путает одно с другим.

Щелк! Конец разговора. Гарри не сразу отреагировал на тишину в трубке, строгий голос начальства и щелчок разъединения все еще звучали фантомным эхом у него в голове. Особенно этот щелчок. Окончательный и бесповоротный. Совершенно неумолимый. Гарри положил трубку на место и ощутил, как внутри у него разрастается взвихренная пустота. Господи, только не снова. Это просто безумие. То хорошо, то вдруг плохо. Вновь хорошо, и вновь плохо. Что-то явно не так…

Ладно,

все в жопу. Это не так уж и важно. Займусь работой, и вся эта хрень – в чем бы она ни заключалась – позабудется и пройдет. И он снова зарылся в работу.

Честно зарылся на всю неделю и сократил свои обеденные перерывы до пятидесяти минут. Однако со временем благородный порыв иссяк, и все стало как раньше: Гарри быстро обедал в буфете, а в остальную часть времени до конца перерыва гулял по Пятой авеню или прохаживался по магазинам.

Время от времени, не так уж и редко, на самом деле, он думал о Мэре и об их пылком свидании в отеле «Сплендид». Сама по себе она его совершенно не интересовала – это не женщина, а сплошная головная боль, и Гарри старательно избегал появляться у озера в парке, – но в те недели, пока он ее обольщал, у него было чем занять время. Однако он хорошо помнил, что было после отеля, и ему не хотелось вновь подвергать себя такой пытке. Ни за что на свете.

Поэтому Гарри просто гулял по улице, периодически заруливая в магазины, и старался держаться подальше от парка.

3

В один прекрасный день Гарри ходил – глазел по сторонам в отделе мужской одежды в универмаге, и тут какая-то женщина неожиданно обернулась и налетела прямо на него, сумочка выпала у нее из рук и раскрылась, все содержимое раскатилось по полу. Прошу прощения, виноват.

Нет, это я виновата. Я так резко сорвалась с места.

Давайте я вам помогу, он помог ей собрать все, что выпало на пол, и в процессе заметил, как заманчиво блеснули ее капроновые чулки, когда она опустилась на колени рядом с ним.

Спасибо, она защелкнула сумочку, еще раз извините.

Он улыбнулся, ничего страшного не случилось.

Я увидела объявление о распродаже, она виновато хихикнула, и ломанулась, как слон в посудной лавке.

Если бы все слоны были похожи на вас, я бы уехал жить в Африку. Она улыбнулась в ответ на комплимент и, похоже, немного расслабилась. А что там за объявление? Где?

В отделе галстуков.

О… да. Ищете что-то для мужа?

Нет, она улыбнулась, для папы. У него день рождения.

Тогда позвольте, я помогу вам с выбором. Я настоящий эксперт и по галстукам, и по папам.

Правда?

Чистая правда. У меня есть и то, и другое. Они рассмеялись, подошли к прилавку и принялись рассматривать галстуки. Я так понимаю, вам нужен шелковый.

Ой, я не знаю. Я совершенно не разбираюсь в галстуках.

Без паники. Ваши проблемы уже решены. Какой у него цвет волос?

Ну, она прищурилась, прикусив губу, темные с проседью. Седина в основном на висках. Смотрится очень даже благородно.

Разумеется, ведь он ваш отец. По-другому и быть не может, он улыбнулся в ответ на ее улыбку. И обычно ваш папа носит серые или темно-синие костюмы?

Э… да, наверное. Откуда вы знаете? В ее взгляде читалось искреннее изумление. Потрясающе.

О, он небрежно взмахнул рукой, это элементарно, мой дорогой Потсон[2]. Вот, эти полоски хорошо сочетаются со всеми оттенками серого или синего. Ну, или почти со всеми.

О, прекрасно. По такой цене я могу взять сразу два. Гарри показал ей еще несколько галстуков, она внимательно их рассмотрела, покачала головой и сказала, что не знает, какие выбрать.

Мы не бросим прелестную юную барышню в таком затруднении. Вот, Гарри взял со стойки два галстука, берите их. Я уверен, он будет доволен. Отличные галстуки на любой случай.

Хорошо, она улыбнулась, заплатила за галстуки, попросила, чтобы их завернули в подарочную бумагу, и они с Гарри вышли из магазина. Гарри взглянул на часы, потом – на нее и виновато пожал плечами. Похоже, мне надо бежать. Tempus поистине fugit[3], когда проводишь его с приятностью.

Еще раз огромное вам спасибо. Если бы не вы, я бы, наверное, до сих пор выбирала, что взять.

Рад был помочь.

Вы просто спасли мне жизнь, ее улыбка была по-настоящему искренней. Как бы выразить вам признательность…

Я знаю, что можно сделать, он обаятельно улыбнулся. Вы пообедаете со мной завтра.

С удовольствием. Где?

Ну… Может быть, прямо здесь? Через дорогу. В час дня.

Хорошо. Я приду.

Госссподи, у нее такая приятная улыбка. Теплая и… настоящая… да, именно. Настоящая. Очень искренняя. До конторы он мчался бегом и сумел прийти вовремя – на самом деле, с опозданием на две минуты, – сразу занялся работой и только потом осознал, что он сделал: назначил на завтра свидание. Нутро обожгло жаркой волной предвкушения и страха, живот слегка прихватило. Да ладно, подумаешь, большое дело! Ну, пообедаем вместе. Никто от этого не умирал. Стоит ли так волноваться из-за обеда и пары галстуков? Он разогнал все тревоги мысленным взмахом руки. Одно свидание за обедом это еще не смертельно.

Особенно если обед получился таким вдохновенным и радостным. Она буквально искрилась восторгом, когда сообщила ему, что папе очень понравились галстуки. И он сказал это не просто, чтобы сделать мне приятное… ты же знаешь, всегда можно понять, искренне говорит человек или нет – Гарри кивнул – они и вправду ему понравились. Он их сразу примерил.

Да, обед был восхитительным. Один из лучших часов, которые ему выпадали за последнее время… Он даже не помнил, за какое именно время. Они болтали о пустяках, часто смеялись, и о чем бы ни говорили, это было легко и приятно. Когда пришло время возвращаться в контору, Гарри, захваченный замечательным настроением, чуть не спросил, не хочет ли она пообедать с ним завтра, но все же сумел вовремя остановиться. Может быть, пообедаем в пятницу? Ты свободна в обеденный перерыв?

Да, вполне.

Снова здесь?

Да, давай. Тут очень мило. Перед самым уходом она схватила Гарри за руку и улыбнулась. Еще раз спасибо.

Не за что, он улыбнулся и помахал ей рукой.

Гарри снова бежал со всех ног, особенно последние полквартала, но опять опоздал к окончанию перерыва. Правда, меньше чем на пять минут. Слава Богу. Кажется, никто ничего не заметил. Никто не хмурился, никто не смотрел на него с укором. Но в душе все равно поселилась смутная тревога. Что-то его беспокоило. Но это же глупо. С чего бы ему волноваться? Он с ней просто обедает. Что в этом такого? С ней приятно общаться, вот и все. Он вполне контролирует ситуацию. Беспокоиться не о чем. Все под контролем.

На следующий день с приближением обеденного перерыва Гарри почувствовал некоторую нервозность. Не потому, что он думал об этой – Госссподи, я даже не знаю, как ее зовут. Черт возьми. Это просто смешно – а потому, что не знал, как убить время. Обычная прогулка по улицам и магазинам почему-то казалась бессмысленной и бестолковой. Он прошел пару кварталов до кофейни, где еще не бывал, медленно съел свой обед и неторопливо вернулся в офис. Шел, слегка наклонив голову и глядя прямо перед собой.

Обед в пятницу прошел восхитительно, они снова много смеялись, и в какой-то момент Гарри вдруг осознал, что он начал игру. На секунду он испугался этой мысли, потом мысленно пожал плечами и продолжил игру. Хелен отличалась от Мэри, а значит, игра пошла чуть по-другому.

Одно из отличий состояло в том, что Хелен не упоминала о муже, а значит, и Гарри тоже избегал этой темы. Ему было бы любопытно узнать, что там за муж, но он рассудил, что рано или поздно она сама о нем заговорит, а пока можно прибегнуть к обычной тактике – жаркие взгляды, ладонь, как бы невзначай легшая на бедро – вперемежку с улыбками и комплиментами.

Гарри вернулся в офис с опозданием на десять минут и сразу же погрузился в работу, сделав вид, что сидит у себя за столом уже как минимум минут пятнадцать. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, мол, вот как старательно я работаю, но его голова была занята совершенно другим. Он вдруг покраснел, вспомнив, что предложил ей встретиться в понедельник и опять пообедать вместе – Да, с удовольствием. Хорошо. Давай здесь же, в час дня. Он вовсе не собирался проявлять к ней какой-то повышенный интерес. Да, иногда можно встречаться в обеденный перерыв – и лучше как бы случайно, – а если уж договариваться о встрече, то не раньше середины следующей недели. Ладно, ничего страшного. Сегодня он чуть ослабил контроль, но такого больше не повторится. На следующей неделе все будет иначе.

И все было иначе. Они обедали вместе каждый день, и Гарри стал замечать за собой, что вечером накануне он думает о завтрашней встрече, как он будет улыбаться и прикасаться к Хелен и как именно повернется игра, а на следующий день выяснялось, что игра идет как бы помимо него, и он сам за ней не поспевает. И он допустил несколько элементарных ошибок в рабочих расчетах. Такого с ним не бывало еще никогда, эту работу он всегда делал на автомате, не задумываясь ни на миг, а теперь вдруг напортачил, причем не раз. Луиза заметила две ошибки, и Гарри быстренько их исправил, но одна все же дошла до мистера Уэнтворта, и он посмотрел на Гарри с удивлением и, кажется, с раздражением. Ты хорошо себя чувствуешь, Гарри?

Да, сэр. Хорошо. Просто я почему-то…

В последнее время ты сам на себя не похож. Я настоятельно рекомендую прийти в себя.

Да, сэр, Гарри кивнул и вышел из кабинета Уэнтворта.

Что, интересно, имелось в виду? На что он намекал? Госссподи, да тут готовы распять человека за опоздание на пять минут! Гарри исправил ошибку и пошел на обед. Он подождал пару минут, но Хелен все не было. Он взглянул на часы. Без десяти час. Госссподи, получается, он ушел на пятнадцать минут раньше. Черт! Впрочем, ладно, хрен с ним. Работа все равно сделана. По крайней мере, какая-то часть. Если потребуется, я могу задержаться в конце рабочего дня.

Хелен пришла, и игра продолжалась. Гарри отдался игре целиком. Вернувшись в контору, он попытался сосредоточиться на работе и наверстать упущенное время, но в голове образовался некоторый сумбур. Не то чтобы ему мешали какие-то посторонние мысли – просто он смотрел на знакомые цифры и графики, и они почему-то казались совершенно невразумительными и далекими. Ему пришлось трижды перепроверить расчеты, которые раньше он делал влет. И хотя он ничего не успел и к пяти часам сделал меньше, чем собирался, он не стал задерживаться на работе, чтобы все закончить. Все равно бесполезно. Но ничего, завтра будет новый день. Завтра он справится на ура. У всех бывают плохие дни. Завтра наверняка станет лучше.

Однако лучше не стало. Не то чтобы все было совсем-совсем плохо, но уж точно не хорошо. На самом деле, вообще непонятно, как именно. Что-то явно было не так, это он понимал, но не мог сообразить, что не так. Что-то расплывчатое, не поддающиеся никакому определению; собственно говоря, единственным признаком… неисправности служил тот факт, что работа разладилась. Он делал ошибки, которые никогда раньше не делал; совершенно рутинные операции отнимали значительно больше времени, а иной раз и вовсе казались практически неподъемными; и никаких новых идей. Может быть, потому, что теперешняя работа и не предполагала никакого новаторства. Да, наверное, поэтому. Цифры другие, но базовые процедуры все те же. Да, именно так. Как только появится что-то по-настоящему интересное, я сразу взбодрюсь, и все будет хорошо. Беспокоиться не о чем.

Но, слава Богу, есть обеденные перерывы. Без них эта неделя была бы уже совсем тухлой. Уж не знаю, к чему приведут эти ежедневные свидания за обедом, но я и вправду чертовски рад, что они есть.

Наконец наступила пятница, а вместе с ней и конец рабочей недели – и уверенность, что на следующей неделе все обязательно станет лучше. За обедом Хелен спросила, не хочет ли Гарри сходить вечером в театр, им на работе раздали бесплатные билеты.

Да, конечно, я буду рад, он подумал о ее муже – и что у них за отношения, – но не стал поднимать этот вопрос.

Весь день до вечера все мысли Гарри были заняты только игрой, как бы он ни старался направить их в рабочее русло. Пытаясь сосредоточиться на работе, он чувствовал внутреннее напряжение, обескураженный собственной категорической неспособностью выполнять простейшие задачи. Временами ему казалось, что голова сейчас взорвется, но затем ощущение проходило, и он секунду – в который раз – отрывался от работы и думал об игре и о муже Хелен. Интересно, что он будет делать сегодня вечером? Может быть, как обычно, пойдет веселиться в мужской компании.

Ужин прошел замечательно. Спектакль оказался комедией и очень смешной. Потом они с Хелен прошлись по Бродвею, и вскоре она сказала, что ей надо домой. У меня неудобные туфли для пеших прогулок, и я так смеялась, что у меня все болит. Потрясающее представление.

Да, очень смешное. Где ты живешь?

Рядом с Грамерси-Парком.

О, так это недалеко. Можно дойти пешком.

Спасибо, не надо, они оба рассмеялись.

Их приятный легкий разговор продолжался всю дорогу до ее дома, и когда она вошла в квартиру и включила в прихожей свет, Гарри тоже вошел, принимая негласное приглашение. Он огляделся, закрыл за собой дверь и наконец-то спросил, где ее муж.

О, я не замужем, Гарри ошеломленно уставился на нее. Я просто ношу обручальное кольцо, она взмахнула левой рукой, чтобы отпугивать надоедливых хищников на работе, она улыбнулась и рассмеялась, верное средство. То есть, конечно, они все равно предпринимают попытки, но я отвечаю, что дома ждет муж. Постепенно справившись с потрясением, Гарри заулыбался. Я им показываю фотографию моего старшего брата и говорю, что это мой муж, вот смотри, она открыла бумажник и показала ему фотографию человека, который был очевидно намного выше шести футов ростом и весил как минимум двести сорок фунтов сплошных мышц. Гарри расхохотался. Да уж, верное средство. Они оба долго смеялись.

Это были чудесные выходные. В субботу утром она приготовила ему на завтрак яичницу по-итальянски, а чуть позже они поехали кататься на катере по заливу. Потом обед, кино, прогулка по городу (она надела удобные туфли) и обратно домой. Простые, спокойные и приятные выходные; и когда вечером в воскресенье Гарри собрался уходить, поцеловав ее в губы и похлопав по восхитительной заднице, он не стал договариваться об обеде на понедельник или на любой другой день. Он вышел на улицу, оставив за дверью подъезда и Хелен, и выходные, и, как он думал игру.

По дороге домой Гарри понял, что провел выходные с незамужней бабенкой (если тот парень и вправду брат, а не муж), и никаких сложностей не было. Он не стал уделять слишком много внимания этой мысли, просто отметил, что она есть, и принял к сведению. Теперь как минимум стало понятно, что в будущем можно не прилагать столько усилий, чтобы исключить вариант с незамужними.

Когда Гарри пришел домой, родители сидели в гостиной. Он хотел радостно помахать им рукой, но наткнулся на мамин обиженный, растерянный взгляд и передумал. Ты пропустил бабушкин день рождения, вчера вечером. Ей исполнилось семьдесят пять. Гарри поморщился, боль была такой острой, такой внезапной, что он на мгновение утратит дар речи. Он просто молча смотрел на маму, и секунды растягивались в бесконечность. Кое-как он поднялся к себе наверх. Тошнота плескалась в желудке, сводила судорогой горло. Ему хотелось кого-то ударить… хотелось кричать, схватившись руками за голову… сорвать дверь с петель и разбить ее в щепки… хотелось расплакаться…

что-нибудь…

что угодно…

но он мог только сидеть, и трястись, как осиновый лист, и пытаться понять, что происходит и почему. Он ее любит. Госссподи Боже, он и вправду влюбился. Как???? Почему????

В понедельник он пришел на работу без опоздания и сразу взялся за дело. Работы было довольно много, но все как всегда. Обычные рутинные задачи. Ничего нового или сложного. Ничего, что могло бы потребовать от него колоссальных усилий.

Обеденные перерывы тоже проходили в обычном режиме коротких прогулок по улицам и магазинам. На середине следующей недели он стал замечать, что постоянно притоптывает ногами, когда сидит за столом, нервно ерзает на стуле и слишком часто встает, чтобы сходить к питьевому фонтанчику, чего никогда раньше не делал, потому что не любит пить простую воду, он и сейчас лишь мочил губы, хотя иногда отпивал по маленькому глоточку.

Из-за этого нервозного беспокойства ему не сиделось на месте, и он стал уходить на обед на несколько минут раньше и возвращаться с обеда на несколько минут позже. Гуляя по улицам, он много думал, пытаясь разобраться в своих ощущениях, и так погружался в эти размышления, что у него в голове клубилась чернота, и он прямо чувствовал, как она растекается по его внутренностям, и рефлекторно хватался за единственное решение, которое знал.

Он зашел пообедать в кафе и, оглядев зал, приметил свободное место за столиком, где сидела в одиночестве какая-то телка. Они мило поболтали, он проводил ее до работы и вернулся к себе в контору с опозданием на десять минут. Обед не снял нервное возбуждение, но Гарри хотя бы перестал копаться в себе.

И так день за днем: беспокойство не отпускало, и Гарри нарочно затягивал обеденные перерывы, чтобы у него было время прогуляться подальше от офиса и разведать еще незнакомые кварталы, отвлечься на внешние впечатления и не смотреть внутрь себя.

Он стал относиться к работе небрежно, чего никогда не позволял себе раньше. Теперь у него появилась привычка откладывать все до последней минуты и браться за дело, когда сроки уже поджимали. Он знал, что это чревато проблемами, но едва у него возникали подобные мысли, он гнал их прочь, внутренне пожимая плечами. Однажды в пятницу он заканчивал расчеты, необходимые к понедельнику, и исподволь тянул время, и устроил себе еще более долгий обеденный перерыв, и откровенно бездельничал до конца рабочего дня, намереваясь закончить все в спешном порядке утром в понедельник. Расчеты простые, привычные, он с ними справится быстро, и при явном цейтноте у него будет стимул не опаздывать на работу в понедельник.

Вечером в воскресенье он познакомился с очередной Ольгой и в понедельник пришел на работу в начале одиннадцатого. Мистер Уэнтворт ничего не сказал, лишь выразительно посмотрел на него. Ему и не требовалось ничего говорить, и Гарри внутренне содрогнулся, когда произнес «Доброе утро». Он сразу взялся за дело и закончил расчеты в срок, но беда уже грянула. Слава богу, начался обеденный перерыв.

В полном смятении Гарри отправился в ближайший к офису кафетерий. Самоанализ уже превращался в дурную привычку, и он прямо физически ощущал, как у него закипают мозги, пытаясь осмыслить, что с ним творится и почему. Он старался нащупать момент, когда все началось – не так давно, в этом он был уверен, – надеясь, что если получится определить поворотную точку во времени, он сумеет распознать причины происходящего и сможет как-то поправить дело. Ему надо понять, что происходит, чтобы предотвратить что-то подобное в будущем. Предупрежден – значит вооружен. Но чем старательнее он искал эту точку, чем ближе, судя по внутренним ощущениям, к ней подбирался, тем сильнее становился сумбур в его мыслях, и все как будто тонуло в тумане, и он внутренне тряс головой, прогоняя тревожные образы.

Но оставались другие вопросы. Много вопросов. С чего бы он вдруг стал постоянно опаздывать на работу и почему Уэнтворт словно специально его дожидается, чтобы выразить неодобрение? И почему он стал так безответственно относиться к работе? Он действительно любит свою работу, и устремления у него самые амбициозные. Как-то все странно. Совершенно бессмысленно.

Его разум по-прежнему барахтался в мешанине слов, мыслей и образов, когда он вдруг осознал, что стоит перед столиком, держит в руках уставленный едой поднос и улыбается какой-то телке. Тут свободно? Можно присесть?

Да, она кивнула, не отрываясь от еды и от книги.

Гарри уселся за стол и через пару минут извинился и спросил у соседки, нравится ли ей книга. Я читал отзывы, но так и не собрался прочесть саму книгу. Он улыбнулся.

Хорошая книга, мне нравится. Она интересная. И… необычная.

Да, так и было написано в отзывах. Я не знал, что она вышла в мягкой обложке.

Кажется, еще в прошлом году, она открыла страницу с выходными данными. Да, точно. В прошлом году.

Надо же! И где я был, интересно? Он улыбнулся и покачал головой, смятение в расплывчатых мыслях и конфликт чувств вроде бы улеглись, пока он ел и болтал со своей симпатичной соседкой.

После обеда он проводил ее до работы, старательно следя за собой, как следил все последние дни, чтобы не назначить ей свидание на завтра. Он опоздал лишь на пару минут, и хотя легкая нервозность еще оставалась, внутри уже не бурлила тревога, и Гарри занялся работой в своем новоприобретенном равнодушно-медлительном темпе.

На следующий день он пришел на работу пораньше, но ему все равно пришлось поднапрячься, чтобы закончить расчеты в срок – расчеты, которыми он занимался уже больше месяца. Само по себе это не представляло проблемы, но мистер Уэнтворт позвонил в половине десятого и попросил взять один небольшой, но очень срочный проект, и Гарри пришлось объяснять, что ему надо закончить другую работу, и в голосе Уэнтворта явственно слышалось раздражение (злость?), когда он сказал, что отдаст проект Дэвису.

Гарри сидел, возмущаясь чуть ли не вслух. Что-то явно пошло не так, еще понять бы, что именно. Чего он вообще до меня докопался, этот Уэнтворт? Что ему от меня надо? Звонит в последний момент со своим срочным проектом, а потом злится, что у меня есть другая работа, которую надо закончить сегодня утром. Я думал, эта работа закончена еще на прошлой неделе. Ты думал, да? Мало ли кто что думал. Если бы ты не сидел целый день, запершись в своем чертовом кабинете, ты, может быть, был бы в курсе, что происходит в твоем отделе.

Отдаешь проект Дэвису? Да ради бога. Кого это колышет? Мне теперь что, разрыдаться, потому что ты отдал срочную работу кому-то другому? Да шел бы ты лесом.

Быстро сходить к питьевому фонтанчику, смочить губы холодной водой и вернуться за стол. Он буквально набросился на работу, завершил ее стремительно и аккуратно и ушел на обед, даже не сознавая, что до обеденного перерыва оставалось еще двадцать минут.

Он прошел пару кварталов – внутренний голос продолжал возмущаться и бормотать, – и вот он уже снова стоит с подносом в руках и спрашивает у какой-то девицы, можно ли присесть к ней за столик.

Ее начальник уехал из города на всю неделю, и она совершенно не торопилась возвращаться с обеда, так что они не спеша поболтали за кофе, а потом прогулялись по улице. Прежде чем распрощаться, Гарри спросил каждый ли день она обедает в том кафе. Она сказала, что да. Тогда, если мне повезет, завтра я снова тебя увижу.

Может быть, улыбнулась она.

На обратном пути Гарри почувствовал слабые толчки надвигавшейся тошноты, но быстро отбросил смутные тревожные мысли, что пытались пробиться на поверхность сознания. Даже если он собирается пообедать с какой-то цыпочкой, и что с того? Это его личное дело. Оно ничему не мешает и уж точно никого не ущемляет.

Он вернулся в контору еще позже обычного, и взгляды коллег ощутимо жгли спину, он прямо чувствовал, как они смотрят сперва на часы, а потом на него, словно пытаясь его заклеймить самим временем. Стиснув в руке карандаш, Гарри зашуршал бумагами у себя на столе, объявляя о своем возвращении и мысленно посылая всех к черту, всех вместе и каждого по отдельности, а тебя, Уэнтворт, и куда подальше.

На следующий день он все так же полыхал яростью, которую тщательно подогревал со вчерашнего вечера, но не мог ее сосредоточить на чем-то конкретном или направить в определенную сторону – она просто была. Бесновалась внутри и пыталась пробиться наружу. Он неторопливо жевал свою традиционную слойку и цедил кофе маленькими глотками, пока тот не остыл и не сделался совсем невкусным, но он все равно его пил и не пошел на работу, пока не доел все до крошки и не допил все до капли.

Он сел на стол, атаковал калькулятор и несколько раз чуть не продрал лист блокнота карандашом. Он старательно медлил, чтобы растянуть работу до конца дня, но ее оставалось так мало, что он закончил еще до обеда, несмотря на все прилагаемые усилия. Завершив эту проклятую работу, он швырнул карандаш на стол и пошел на обед.

Когда он добрался до кафе, его вчерашняя знакомая как раз становилась в очередь. Пока они болтали, медленно продвигаясь к кассе и набирая еду на подносы, его внутреннее беспокойство потихонечку улеглось, и когда они наконец сели за столик, он быстро включился в общение и даже вроде увлекся. Он прямо чувствовал, как расслабляются напряженные мышцы в спине и плечах, за приятной беседой ни о чем.

Где-то на середине обеда он ощутил слабый толчок возбуждения, идущий к горлу из глубин нутра, и почувствовал, как все меняется в нем и внутри, и снаружи. Мышцы бедер легонько подергивались, глаза чуть прищуривались каждый раз, когда он смотрел на нее, кончик языка скользил по верхней губе, рука сама потянулась смахнуть пару крошек с ее колен, и вот он уже положил ладонь ей на бедро и пристально смотрит ей прямо в глаза, как бы раздевая ее взглядом – и ее, и себя, – и он чувствовал, что где-то внутри у него есть еще один Гарри, который наблюдает за происходящим и хочет все прекратить. Она без смущения выдержала его взгляд, и накрыла его руку своей рукой, и улыбнулась в ответ на его безмолвный вопрос.

После обеда они прогулялись по улице, и каждый раз, огибая прохожих, он как бы случайно касался предплечьем ее груди и улыбался, глядя ей в глаза, и толчки возбуждения в животе становились все ощутимее, пока тот, другой, Гарри пытался оторвать его от игры, но все уже вышло из-под контроля, и Гарри был скорее зрителем собственных действий, нежели действующим лицом; они говорили о кинофильмах, и разговор сам собой перешел на порнуху, и Гарри почувствовал, как затянулся узел возбуждения – и дергается все сильнее, – и при этом он очень остро осознавал ход времени, и пьянящее чувство опасности нарастало с каждой минутой, но его уже захватило ощущение полного единения с собственной похотью, пробуждавшейся при одном взгляде на спутницу. Он отвел ее в сторонку, подальше от потока прохожих, встал почти вплотную к ней и принялся говорить, продолжая смотреть ей в глаза, как ему хочется трахать ее до потери сознания, и его откровенная похоть распалила и ее тоже; он взял ее за руку и повел в отель «Сплендид», и все разрозненные ощущения слились в единый восторженный вихрь предвкушения.

Когда все закончилось, Гарри отправился в ближайший бар, сел в дальнем углу и попытался распутать клубок перемешанных чувств, что бурлили внутри. Он их не понимал. Вроде бы он сожалел, что не сможет вернуться в контору вовремя, и даже чувствовал себя виноватым, словно сделал что-то плохое, но не знал, что именно; он испытывал смутное желание что-то изменить, но, опять же, не знал, что именно. Он допил свой бокал и подумал, что все-таки надо идти на работу, но при одной только мысли об этом его бросило в жар, лоб покрылся испариной, спина разом взмокла. Он просто не может заставить себя прийти в офис на два часа позже. Хотя он честно попробовал встать. Но его словно парализовало. Он заказал еще выпить и решил позвонить на работу, сказать, что ему стало плохо и он едет домой. Он позвонил Луизе и сообщил, что он, кажется, заболел, его прихватило еще на обеде, и он больше часа просидел в туалете и не мог позвонить раньше, и все это время он чувствовал, как тот, другой, Гарри наблюдает за ним и качает головой, и поспешил завершить разговор, пробормотал «до свидания» и повесил трубку.

Второй бокал он пил медленно и даже подумал, а не ужраться ли в хлам, но его не особенно привлекала эта идея, к тому же он не умел нажираться. Просто не знал, как это делается. Никогда не вливал в себя столько спиртного, чтобы напиться по-настоящему. Едва почувствовал легкое опьянение, он сразу же прекращал пить.

На третьем бокале он попытался найти себе повод для ярости, что-то такое, на что можно будет направить весь накопившийся гнев, что-то, что можно определить как причину этих тревожных и странных чувств, опалявших его изнутри, но желания явно не совпадали с возможностями. В конце концов он оставил бесплодные попытки, залпом допил бокал и поехал домой.

На следующий день он вышел из дома в обычное время, чтобы у мамы не возникало вопросов, потом позвонил на работу и сказал, что заболел. Он до сих пор не придумал, как объяснить свое вчерашнее отсутствие после обеда, размышлял целый вечер и все равно не измыслил ничего более-менее правдоподобного. Но если сегодня он возьмет отгул, ни у кого не возникнет сомнений, что он действительно болен, и, может быть, завтра никто и не станет его расспрашивать.

Он пошел в кинотеатр на Сорок второй, посмотрел два старых вестерна, потом прогулялся до Брайант-парка, где сел на скамейку и долго сидел, пряча взгляд ото всех, даже от голубей. Он себя чувствовал слишком заметным, ему казалось, что все прохожие на него смотрят и удивляются, что он тут делает. Он просидел так, сколько смог, наблюдая за голубями, смутно прислушиваясь к звукам музыки, игравшей где-то по радио, и пытаясь увлечься бликами света, что сверкали на листьях деревьев, и косыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь листву, и пляской теней на земле… цветами, кустами, статуями… безуспешно. Как бы он ни старался оставаться на этой скамейке, пока время проходит само по себе, ему не сиделось на месте. Он поднялся и обошел пару раз по периметру, упорно глядя себе под ноги.

Завершив круг, он побрел в библиотеку в надежде, что там найдется, чем себя занять, но ничего не нашлось, и он лишь бесцельно бродил по залам вдоль уставленных книгами стеллажей, и сам не заметил, как вновь оказался в Брайант-парке. Он вернулся на Сорок вторую, дошел почти до Таймс-сквер и опять зарулил в кинотеатр. Думал высидеть весь сдвоенный сеанс, но ушел в самом начале второго фильма. Спустился в метро и поехал обратно в Бруклин.

Он решил заглянуть в «Кейси» и сразу приметил в глубине бара Тони и Эла. Госссподи Боже, ты глянь, кто пришел. Сегодня что, воскресенье?

Ага, или шесть вечера. Привет, дружище.

Привет.

Мать честная, Гарри, ты тут с какой такой радости? У тебя шеф склеил ласты или чего? Они оба расхохотались, а Гарри подтащил табурет и уселся за стойку.

Иди в жопу, Эл… эй, Пэт, дай мне пива. И этим двоим тоже по пиву, а то они тут заскучали, и некому их, бедненьких, угостить.

Вот это дело, вот так мне нравится.

А если без балды, Гарри, что-то случилось?

Ничего не случилось. А что должно было случиться? Человеку нельзя просто так взять отгул?

Можно, они опять рассмеялись, кому угодно, но не тебе. Ты никогда не берешь отгулы, а если даже берешь, то не ходишь сюда.

Ну, вот сегодня пришел. Взял отгул и хочу выпить пива.

С чего вдруг?

Решил провести небольшое исследование.

Чего за исследование?

Изучение халявщиков и лоботрясов в их естественной среде обитания. И я подумал, что никто меня не просветит лучше вас.

Эй, что за грязные инсинуации? Все рассмеялись, и Пэт тоже.

Думаешь, если я каждый день не таскаюсь в офис…

В смысле,

ты не таскаешься в офис? А тут что, не офис…

Ну, да, все опять рассмеялись. Думаешь,

если я каждый день не мотаюсь в метро, то я не работаю? Да я больше вкалываю, играя на скачках, чем ты, сидя на жопе в своей конторе. И снова все рассмеялись.

Да уж, наверное.

Кстати, о работе. Как же ты взял отгул? Ты не боишься, что работа исчезнет, пока тебя нет?

Гарри улыбнулся в ответ на их дружное ржание. Я подумал, что можно рискнуть.

Ну, я всегда говорил: посидишь в «Кейси» подольше, и узришь чудо. И вот я зрю чудо. Гарри берет отгул и идет в «Кейси». За это надо выпить. Тони поднял бокал, и Эл его поддержал. За Гарри – рискового человека, они осушили бокалы и грохнули ими о барную стойку, а Гарри улыбнулся, стараясь полностью включиться в беседу, чтобы не думать о том, что творится у него внутри.

Эй, Пэт, еще три пива.

Пойдешь с нами вечером в «Форт»? Сегодня там намечаются знатные поединки.

Ага, особенно главный бой во втором полусреднем.

Да? Гарри пожал плечами. Может быть, и схожу.

Он сидел, потихоньку потягивал пиво и растянул третий бокал почти на час, хотя Эл с Тони сокрушались, что он от них отстает. Гарри слушал их разговоры, улыбался, смеялся, говорил сам, не особенно включаясь в происходящее, но и не прислушиваясь к муторным внутренним ощущениям.

Он пошел с ними на бокс, в компании с еще несколькими парнями, по дороге они заглянули поужинать в итальянский ресторанчик, и когда уже рассаживались на трибуне, он почувствовал, что слегка расслабляется. Бои проходили на уличном ринге, вечер выдался ясным и теплым, из гавани веяло приятным ветерком, и Гарри потихоньку проникся общим боевым настроением и с интересом следил за схватками. Почти все разогревочные бои прошли вполне бодро, а один был и вовсе хорош, затяжной равный бой с техничными нокдаунами, но основной поединок вечера оказался и вправду реально крутым, и Гарри увлекся по-настоящему, и вскочил на ноги вместе со всеми, и вопил во весь голос, и подбадривал своего фаворита.

После бокса они вернулись в «Кейси», но Гарри не стал засиживаться допоздна и вскоре ушел домой. Лежа в постели, он размышлял о сегодняшнем дне, и о вчерашнем, и о позавчерашнем, о прошлых неделях и месяцах, и внезапно живот свело ледяной судорогой, и он безотчетно подтянул колени к груди, чтобы ослабить давление, а когда судорога наконец отпустила, он больше не думал о сегодняшнем дне – и вообще ни о чем, – просто закрыл глаза, и с помощью пива, выпитого за день, погрузился в тяжелый беспокойный сон.

Если это вообще можно было назвать

сном. Гарри не ворочался в холодном поту, не просыпался каждые пять минут, но ему снился сон, непрерывный и долгий – возможно, всего один эпизод, повторявшийся вновь и вновь, – который не отпускал, но удерживал на самой грани пробуждения, не давая погрузиться в беспамятство и полностью отключиться от яви, из-за чего спящий разум не получал необходимого отдыха, а мятущийся дух – облегчения. Такой простой, глупый сон, совершенно не стоящий стольких мучений. Сон, не дающий как следует выспаться, должен быть по крайней мере хоть сколько-нибудь интересным и зрелищным или наполненным сексуальной символикой.

И уж точно не таким банальным, как поездка по городу в автомобиле, в нормальном потоке уличного движения: ты себе едешь спокойно и вдруг замечаешь, что на машине прямо перед тобой включаются тормозные огни, и ты убираешь ногу с педали газа, но нога застревает под педалью тормоза, а та машина, которая впереди, она все ближе и ближе, и ты пытаешься вытащить ногу из-под педали, чтобы успеть надавить на тормоз и не впилиться в машину, которая впереди, и, разумеется, все происходит словно в замедленной съемке, и кажется, эти мгновения сближения повторяются вновь и вновь, и ты никогда не ударяешься в ту машину, но и не знаешь, что именно произошло или произойдет…

Утром Гарри не помнил

свой сон, осталось лишь смутное ощущение, что ему что-то снилось, но он встал совершенно разбитым и поплелся в душ, еле волоча ноги. Затем спустился на кухню, все так же медленно и печально.

Даже его голос

был вялым и тусклым, когда он пожелал маме с папой доброго утра.

У тебя все хорошо, Гарри?

Да, папа. А что?

Даже не знаю. Но в последнее время ты какой-то… сам не свой, что ли. Не скажу точно, что именно меня беспокоит, но ты сам на себя не похож.

Я не знаю, он постарался придать лицу выражение максимальной искренности, у меня все хорошо.

Гарри купил газету и попытался читать в метро по пути на работу, но сосредоточиться не получалось, давешний папин вопрос никак не шел у него из головы, и он сам понимал, что у него явно не все хорошо. Но что именно нехорошо? В последнее время все как-то разладилось, все валилось из рук, и на работе возникли проблемы, и Уэнтворт, похоже, цеплялся к нему по любому поводу, но на то не было никаких объективных причин. По крайней мере, он их не видел. Он попробовал сосредоточиться на странице с комиксами, но смутное беспокойство не отпускало, в голову лезли вопросы, которые он старательно гнал от себя. Если что-то не так, это точно не его вина. В этом он был уверен.

Гарри уселся за стол, и через пару минут к нему подошла Луиза и спросила, как он себя чувствует.

Замечательно чувствую. Жить точно буду.

Рада, что тебе лучше. А что это было? Кишечный вирус?

Он вдруг почувствовал себя загнанным в угол и на секунду запаниковал, но потом вспомнил, что сам же ей и говорил, что ему стало плохо после обеда и пришлось ехать домой.

Да, похоже на то. Не мог отойти далеко от дома, он многозначительно ей улыбнулся.

Я так и думала, что ты, наверное, заболеваешь.

Он нахмурился. Почему?

Ты был сам на себя не похож. Обычно ты не такой дерганый и напряженный, как в последнее время. Но я рада, что теперь все хорошо, похлопав его по плечу, она вернулась к своему столу.

За кофе со слойкой Гарри снова задумался, что, черт возьми, происходит? Почему все так назойливо лезут в его дела? Госссподи, им больше нечем заняться? Своих дел у них нет? С ним-то все хорошо, а вот с ними явно что-то не так.

Он активно приступил к работе, и к тому времени, когда осознал, что коллеги направились к выходу, а значит, начался обеденный перерыв, он ощутимо расслабился. Он взглянул на бумаги, разложенные на столе. Он хорошо поработал сегодня утром. Чертовски неплохо. Все расчеты к проекту Уилсона завершены и готовы к отправке.

Он кивнул, очень довольный собой, и пошел на обед в приподнятом настроении. Но на первом же перекрестке на Пятой авеню настроение резко упало, сменившись уже знакомой смутной тревогой, и Гарри вернулся в офис и пообедал в кафе в том же здании. А потом до конца перерыва просидел в комнате отдыха.

Всю следующую неделю, вплоть до пятницы, когда у них намечался корпоративный пикник, Гарри заказывал обеды в офис и проводил перерывы за чтением в комнате отдыха, не имея желания никуда выходить – и не в силах заставить себя сдвинуться с места, даже если он и подумывал пойти прогуляться. В библиотеке неподалеку от дома он взял несколько книжек научной фантастики и читал их в метро и во время обеда, и они вроде бы помогали ему отвлечься от мрачных мыслей и игнорировать приступы странной тревожности, если те вдруг случались.

А вот поддерживать активный рабочий настрой категорически не получалось, при всем желании. Его хватало на час-полтора, после чего все затухало, и Гарри опять отставал от графика, и ему приходилось отчаянно спешить, чтобы закончить работу в срок.

Время от времени Гарри Уайт начинал беспокоиться о своей неспособности сосредотачиваться на работе, как раньше, и о своей неспособности выйти из здания в обеденный перерыв, но как только он чувствовал, что в голове формируются эти вопросы, его тут же охватывал ужас, и он гнал их прочь и забивал мысли чем-то другим, чем угодно, лишь бы не думать о неприятном.

Накануне корпоративного пикника мистер Уэнтворт вызвал Гарри к себе в кабинет. Гарри понял, что разговор будет серьезным, когда мистер Уэнтворт попросил его сесть, внутри что-то перевернулось, тошнота рывком подступила к горлу. Хочу, чтобы ты узнал эту новость от меня, Гарри, а не на завтрашнем банкете. Как ты знаешь, наша компания развивается и растет, причем растет, говорю это с гордостью, быстрыми темпами. Собственно, за эти последние два года рост был просто феноменальным.

Это прекрасно, Гарри попытался изобразить на лице надлежащий восторг.

Да, именно. А поскольку компания растет, возникает потребность в новых сотрудниках, в частности, сотрудниках руководящего звена, и недавно, буквально на днях, была создана новая должность, младший вице-президент – откинувшись на спинку стула, мистер Уэнтворт пристально посмотрел на Гарри, и тот почувствовал, как тугой узел у него в животе резко скакнул вверх и застрял в горле – которую получит Дэвис – плюх, комок рухнул вниз, обжигая гортань, и лег камнем в желудке – по моей рекомендации. И я скажу почему. Ты гораздо способнее Дэвиса – Гарри почувствовал, как дрожат его веки. Госссподи, только бы не расплакаться. Ему не то чтобы хотелось заплакать, но что-то давило на глаза изнутри, и он прямо чувствовал, как их затягивает пелена утомленной печали, и все его силы теперь уходили на то, чтобы удерживать на лице подобающее выражение, хотя хрен поймешь, как оно там подобает. Он уж точно не знал – у тебя больше талантов и больше фантазии, больше инициативности и деловой хватки, иными словами, у тебя есть все данные для того, чтобы добиться успеха на высокой руководящей должности (Бога ради, давай ты заткнешься и дашь мне уйти), но нет самого главного – мистер Уэнтворт подался вперед, чтобы подчеркнуть важность сказанного – добросовестности и надежности. Мне бы хотелось увидеть тебя на посту младшего вице-президента, я думаю, ты мог бы многое сделать для фирмы, но я не могу на тебя положиться. Дэвис вряд ли продвинется дальше нынешнего повышения, так навсегда и останется младшим вице-президентом, скорее всего, это его потолок, но он добросовестный и надежный. Хороший семьянин, отец троих детей. Человек, определившийся в жизни. Ответственно выполняет свою работу, изо дня в день. Это, знаешь ли, важный момент. С ним не бывает такого, чтобы сегодня взлететь до небес, а назавтра угаснуть. Для фирмы это важнее, чем отдельные проблески гениального воображения. По крайней мере, на данном этапе и на данной конкретной позиции.

Я не знаю, что с тобой происходит с недавних пор, но я не могу на тебя полагаться, как раньше. Если я поручаю кому-то работу, я хочу быть уверен, что она будет сделана в срок, без задержек и без вопросов. В последнее время тебя никогда нет на месте, когда ты нужен. Очевидно, что если возникнет какое-то срочное дело, на тебя мне рассчитывать не приходится. При таком безответственном отношении, уж поверь мне на слово (Госссподи Боже, ну сколько можно?! Просто дай мне уйти), нельзя рассчитывать на успешную карьеру. Лично мне кажется, что тебе пора бы остепениться, завести семью, принять всю ответственность взрослого человека. Это лучшее, что можно сделать, чтобы построить себе четкие перспективы в жизни и ясно увидеть те цели, которые мы стремимся достичь. Лично мне кажется, что тебе не хватает заинтересованности.

Но это не единственная причина, по которой я рекомендовал Дэвиса на новую должность. Видишь ли, я не изменил мнения насчет твоих способностей. Они действительно выдающиеся. Я считаю, что у тебя безграничный потенциал и ты можешь многое сделать для фирмы. Очень многое. Но чтобы реализовать этот потенциал, тебе следует изменить отношение к своим обязанностям, и я надеюсь, что сегодняшний разговор заставит тебя понять, что ты губишь блестящее будущее, и ты все же изменишь свое отношение.

Я верю в нашу компанию. Верю крепко и безоговорочно. Мы растем, расширяемся и не остановимся в росте, пока наши сотрудники будут работать на благо компании и проявлять абсолютную верность делу. По-другому никак. Все упирается в отношение, Гарри. Я хочу, чтобы ты проявил себя в полную силу, как, я знаю, ты можешь. То, что сейчас тебе не дали повышения до младшего вице-президента, это ничто по сравнению с тем, чего ты можешь достичь, если прислушаешься к моим советам и изменишь свое отношение. Ты меня понимаешь?

Да… да, я все понимаю, мистер Уэнтворт. Я…

Хорошо. Подумай как следует над моими словами. Знаешь, Гарри, когда-нибудь ты скажешь мне спасибо. Вспомнишь сегодняшний день и поймешь, что это был поворотный момент в твоей блестящей карьере, Гарри закивал головой, быстро-быстро моргая глазами. Окей, лекцию можно считать завершенной. Увидимся завтра на пикнике.

Увидимся завтра, Гарри вернулся к себе за стол, продолжая часто моргать, тугой тянущий узел по-прежнему перекатывался внутри, поднимаясь до самого горла, увидимся завтра. Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо. Что за херня? Он за кого меня держит? Я тут надрываюсь ради него, а он… Ладно, в жопу. Он пошел в туалет, шумно отлил, умылся холодной водой и задержался еще на пару минут, пока не настало время идти домой.

Он думал, что по дороге сумеет отвлечься книжкой фантастики, но отвлечься не получилось. Разговор с шефом никак не шел из головы. Уэнтворт совсем охренел со своими наездами. Я, что ли, единственный, кто забавляется с бабами? Уж кто бы говорил… Да, кто ты такой, чтобы закидывать меня камнями, один твой Культурно-развлекательный комитет по связям с общественностью чего стоит… Да шел бы ты в жопу… это не единственная компания на свете… я нужен им больше, чем они – мне… посмотрим, что будет, если я забью на работу… да, долго ли тогда продержится в своем креслице мистер младшенький вице-президентик… блин, я не знаю… просто не понимаю… черт! Какого хрена… что все ко мне привязались… ррррр…

Вечером Тони, Майк и Стив собрались на бейсбол, и Гарри пошел с ними. Он по-прежнему периодически погружался в темные злые глубины сознания, где высказывал Уэнтворту все, что о нем думает, потому что козел должен знать, что он козел, и Гарри ему еще покажет, непременно покажет, но его ярость уже шла на спад, и он даже частично увлекся происходящим на поле, и невидимая рука, шарившая внутри, не смогла вытащить ненависть на свет ночных фонарей.

4

Погода была идеальной для пикника, и место тоже выбрали идеальное: загородный клуб «Вуддейл». Тут вам и поле для гольфа на восемнадцать лунок, и роскошный сад, и огромный плавательный бассейн, и ухоженная территория в окружении леса – и все прочие прелести и удобства элитного загородного клуба.

Почти все участники корпоратива сидели за столами на солнышке или в затененном патио. Кто-то пошел играть в теннис. Гарри какое-то время понаблюдал за игравшими, потом решил прогуляться вдоль лесной опушки.

Ему хотелось побыть одному, и вовсе не потому, что от этого он себя чувствовал ближе к окружавшим его деревьям, к птицам, поющим в ветвях, к зеленой траве в пятнах света и тени, к солнцу и синему небу над головой; и не потому, что он боялся людей или стеснялся общения – в этом смысле у него никогда не было трудностей, – просто ему нравилось ощущение, возникавшее всякий раз, когда он смотрел на людей, занятых самыми разными делами, и знал, что они замечают его отсутствие и наверняка удивляются, куда он подевался.

Он стоял в тени под деревьями, смотрел на освещенную солнцем лужайку между лесом и бассейном на краю сада и наслаждался ощущением власти. Прикрыв глаза, он представлял свое будущее и прямо чувствовал, как судьба уже готовится преподнести ему деньги, собственный дом и престиж, к которым он так стремился – и которые, он был уверен, у него обязательно будут.

Граница тени и солнца была очень четкой, и когда Гарри шагнул на лужайку из-под сени деревьев, яркий свет показался почти ощутимо густым и плотным. Лучи солнца мгновенно согрели лицо, хотя спина еще чувствовала прохладу лесной тени, но едва эта мысль отложилась в сознании, как ощущение прохлады прошло, и ослепительный жар опалил и спину тоже.

Он пошел к бассейну, где собралось с полдюжины человек. Кто-то плавал, кто-то лежал загорал. Подойдя ближе, Гарри приметил девушку в бикини, стоявшую на каменном бортике, и почувствовал, что не может оторвать от нее взгляд. Он слышал смех и голоса других отдыхающих, стук мячей на теннисных кортах, шумные всплески воды, когда кто-то нырял в бассейн, но видел только девушку в бикини, только ее грудь, словно готовую выскочить из-под купальника, только узкий кусочек материи, каким-то чудом державшийся под ее слегка выпуклым животом…

Он смотрел на капли

воды, стекавшие к ее пупку, и ему представлялась замочная скважина, и он щурился от ослепительно яркого света и собственного вожделения, что пробило его, как удар электрическим током. Госссподи, он бы ее разложил прямо здесь и сейчас. Она сняла купальную шапочку, тряхнула волосами и легла на полотенце, расстеленное на траве у бассейна. Теперь стало понятно, что волосы у нее на лобке были редкими и занимали совсем небольшую площадь.

Он встал так, чтобы накрыть ее своей тенью. Она открыла глаза и приподняла голову. Ты загораживаешь мне солнце.

Ой, извини, он отступил в сторону, наблюдая, как его тень медленно скользит по ее телу, сдвигаясь в траву. Сам не люблю, когда мне мешают загорать.

Спасибо, она улыбнулась и снова закрыла глаза, хочу успеть высохнуть перед обедом.

Ну, при таком солнце, в таком купальнике, ждать осталось недолго…

Эй, Гарри. Иди искупайся. Вода отличная.

Привет, Стив, Джоанна, он помахал им рукой, я потом искупаюсь. После обеда…

Я не совсем поняла, она слегка нахмурилась, насчет солнца, купальника и «ждать недолго».

Я просто хотел сказать, что купальник обычно сохнет дольше всего, а на тебе не так много купальника, в его голосе звучал смех, и она тоже хихикнула.

Тебе не нравится?

Наоборот, он рассмеялся и присел на корточки рядом с ней. Я Гарри Уайт. Кажется, я тебя раньше не видел.

Я Линда Сорренсон, она повернулась к нему, приоткрыв один глаз, новая секретарша мистера Донливи. Я работаю в фирме всего пару месяцев.

Ты работаешь с нами уже два месяца, а я ни разу тебя не видел? Господи, я, наверное, ослеп. Никогда себе этого не прощу. Где ты пряталась все это время?

Нигде я не пряталась. Сидела на своем рабочем месте, она перевернулась на живот и с улыбкой взглянула на Гарри.

Мне что-то подсказывает, что в ближайшее время мне предстоит много работать совместно с Донливи. Она рассмеялась, а Гарри взглянул в сторону корпусов. Кажется, скоро нас позовут на обед. Пора потихонечку собираться.

Я, наверное, не пойду на обед. Я вообще мало ем.

Тебе-то уж точно не надо переживать из-за диеты, сказал он со смехом.

Еще как надо. Знаешь, как трудно держаться в размерах бикини?!

Все равно предлагаю пойти посмотреть. Хотя бы полюбоваться на оформление блюд.

Ты думаешь?

Да. Здесь отличный буфет, он поднялся на ноги, тебе понравится, честное слово.

Она посмотрела на него долгим взглядом, затем решительно перевернулась на спину. Ладно, уговорил.

Гарри подал ей руку, чтобы помочь встать, и они оказались вплотную друг к другу, лицом к лицу. Он улыбнулся. Вижу что-то знакомое.

Надеюсь, не слишком знакомое, она высвободила руку, подняла полотенце и завернула в него купальную шапочку.

Они направились к зданию ресторана, Гарри шел рядом с ней, но какая-то часть его разума словно отстала и наблюдала за ней со спины, лаская взглядом изгиб ее бедер и соблазнительные ягодицы.

Они сели за столиком в затененном патио, где было меньше народу – большинство гостей предпочли внутренний зал с кондиционером. Луиза с Рэй присоединились к Гарри и Линде, притащив с собой целую гору тарелок, нагруженных разнообразной снедью.

Ты же не против, да, Гарри?

Он улыбнулся. Вы забронировали этот столик?

Разумеется, он не против, Луиза, он только рад, что ему помешали побыть наедине с молодой и красивой девушкой. Ох, я уже тебя ненавижу – Линда, похоже, слегка растерялась, – такая фигура! Гарри с Луизой расхохотались. У меня никогда не было такой фигуры. Даже когда я еще не стала бабушкой.

Съешь еще блинчик и не переживай.

Гарри, мой мальчик, не разговаривай за столом. Они все рассмеялись, и обед продолжался под звяканье вилок и дружный смех.

После обеда Гарри переоделся в плавки и пошел купаться. Он нырнул, доплыл до другого конца бассейна и встал рядом с Линдой. Девушка, вы мне кажетесь смутно знакомой, он улыбнулся сквозь струйки воды, стекавшие по лицу.

Надеюсь, не очень смутно.

О нет, нисколько. Нисколько, он обрызгал ее, она обрызгала его в ответ, и они еще долго со смехом плескались в бассейне.

Кто-то принес надувной мяч, купальщики встали в широкий круг на мелкой стороне бассейна и затеяли что-то похожее на волейбол, каждого, кто пропускал мяч, дружно «топили». Было весело, но игра быстро всем надоела, и Гарри продолжил дурачиться в воде вдвоем с Линдой.

Дэвис с женой тоже пришли поплавать, и когда Гарри увидел, как они подходили к бассейну, у него в животе что-то дернулось, зашевелилось, и он замер на месте, стоя по шею в воде, и только слегка шевелил руками, чтобы сохранять равновесие, и тряска в глубинах нутра все нарастала, пока он смотрел на этих двоих, машинально, почти бессознательно примечая очевидные дюймы жира на теле жены, втиснутом в скромный цельный купальник, и уже намечавшееся брюшко самого Дэвиса, и его бледные тощие безволосые ноги. Хотя она была вполне ничего, очень даже ничего, особенно если учесть, что она неоднократно рожала, и маленький животик у женщины это не страшно, если на заднице нет морщин…

Эй, Гарри, уйди с дороги, Гарри вообще ничего не слышал, ты что, глухой? – Кстати да, неплохой вариант… Я еще ни разу не трахал жену младшего вице-президента…

Ты им мешаешь, кто-то дернул его за руку, Гарри обернулся и вопросительно взглянул на Линду, они собрались устроить заплыв наперегонки.

Что? А… Они с Линдой передвинулись к боковому бортику.

Умеешь ты сосредоточиться.

Что?

Тебе кричали, а ты даже не слышал.

Я практикую йогу, он улыбнулся ей, продолжая краем глаза следить за четой Дэвисов. Он помог Линде выбраться из бассейна, подсадив ее на бортик, и сам сел рядом как раз в ту секунду, когда участники состязаний нырнули в бассейн и поплыли на дальнюю сторону. Плеск воды и громкие крики болельщиков отвлекли Гарри от Дэвисов.

Может, позагораем?

Ты иди, а я скоро приду, он улыбнулся Линде, вернее, почувствовал, как его губы растягиваются в улыбке, но он был отдельно, а улыбка отдельно. Хочу сплавать пару кругов.

Линда ушла загорать, а Гарри вернулся в бассейн и принялся плавать туда-сюда, до дальнего бортика и обратно, чтобы распустить тугой узел энергии, завязавшийся в животе, и на середине третьего круга комок напряжения растворился, и, доплыв до ближайшего бортика, Гарри выбрался из бассейна и пошел к Линде.

Он встал над ней и встряхнулся, обрызгав водой ее сухую спину.

Ну, ты крысюк. Мне же холодно, возмутилась она, отодвигаясь подальше от мокрого Гарри.

Ты провела час в воде, а теперь возмущаешься из-за нескольких капель? Он рассмеялся и сел рядом с ней.

Да, и вправду смешно, она тоже рассмеялась и поудобнее улеглась на полотенце.

Хорошо искупались, он лег на живот и повернул голову к ней. Ее лицо оказалось буквально в нескольких дюймах от его лица. Плавание – отличный способ расслабиться. Один из лучших.

Да, это точно. И потом даже сонно она улыбнулась и закрыла глаза.

У тебя такой вид, будто ты собираешься спать.

Если я вдруг засну, разбуди меня чуть попозже. Мне надо будет перевернуться и позагорать животом.

Чуть попозже это когда?

Ну, когда мне уже хватит загорать спиной.

Ладно, я понял, он улыбнулся, очень остро осознавая ее присутствие рядом, так близко к нему.

Сам Гарри не спал, но погрузился в себя, слышал звуки, доносившиеся отовсюду, но не особенно вслушивался, плеск воды в бассейне, голоса людей, шумы природы слились в почти единый звуковой фон, и этот фон поглотил его мысли, поднимавшиеся на поверхность сознания, как поглощали их кинофильмы на Сорок второй; Дэвис и его жена были изъяты из пространства его размышлений, теперь эту часть разума заполняли непосредственные ощущения, смутно, словно сквозь дрему, Гарри чувствовал солнечное тепло, нагревавшее ему спину, чувствовал запах травы и земли, осязал их всей кожей, траву, землю и полотенце, на котором лежал, чувствовал легкие прикосновения мух и других насекомых, рыскавших у него по ногам и спине, но острее всего он ощущал Линду, лежавшую рядом, и солнце грело ей спину точно так же, как ему самому, и крошечные мушки, потоптавшись по его коже, перелетали на Линду, и от нее пахло приятной сыростью, чистой хлорированной водой и теплой кожей, и его волновал этот запах, который он мысленно чувствовал даже теперь, когда солнце высушило всю влагу.

Он намеренно погружался в эти телесные чувственные ощущения и постепенно начал осознавать, что появилось и что-то еще… приятное, легкое расслабление. Он мысленно усмехнулся, сообразив, что не чувствовал ничего даже близко похожего, когда говорил, что плавание – лучший способ расслабиться, а теперь вот почувствовал. Как все забавно выходит. Удивительное ощущение, когда знаешь, что вокруг много людей, а ты существуешь отдельно от всех. Плывешь в своих мыслях и впечатлениях, чувствуешь под собой землю… Так хорошо, так приятно…

Отличная вода…

дивное небо…

деревья…

Он

услышал, как Линда тихонько вздохнула, сделала глубокий вдох и перевернулась на спину.

Пора менять положение?

Ага.

Точно?

Спина уже пропеклась, она потерлась затылком о полотенце, пытаясь пристроить голову поудобнее.

Тогда я, наверное, тоже перевернусь.

Гарри чувствовал солнечный свет, бьющий в закрытые веки, но глаза быстро привыкли к этой всепроникающей яркости, и его охватила сонливость, и он медленно погружался в дремотное пространство где-то в себе, и гул летних звуков вокруг становился все тише и тише, пока не умолк почти полностью, и вот тогда Гарри резко проснулся. Приоткрыл глаза, щурясь на свет, и перевернулся на бок. Вокруг было тихо. Ощутимо тише, чем раньше. Никто не плескался в бассейне. Оглядевшись по сторонам, Гарри увидел, что народ загорает. Несколько человек играли в карты.

Пора вставать.

Мммммм, Линда чуть шевельнулась.

Просыпайся, иначе сгоришь.

Она перевернулась на бок, открыла глаза, тут же зажмурилась, заморгала и попыталась открыть их снова.

Я думал, я тебя должен быть внутренний таймер, чтобы слишком долго не печься на солнце.

Я не пеклась слишком долго.

Да, но если бы я тебя не разбудил, ты превратилась бы в шкварку.

Я же не говорила, как именно я проснусь, она улыбнулась, всегда можно поставить будильник.

Понятно, он рассмеялся, ты включила мой таймер.

Ну, ты же меня разбудил, когда пришло время, она тоже рассмеялась…

Эй, Гарри, не хочешь сыграть с нами в «пьяницу»? И ты тоже, Линда, нам как раз нужны двое.

Гарри взглянул на Линду, она пожала плечами – почему бы и нет? – и они присоединились к картежникам, сидевшим вокруг расстеленного на траве полотенца, что служило им вместо стола. Ты умеешь играть в пятисотку, Линда?

Умею, но надо вспомнить.

Я смотрю, счет ведет Том.

Кому же еще вести счет, как не мне, Гарри? Все рассмеялись, и игра началась. Где-то на середине партии женщины поменялись местами, чтобы равномерно распределить загар.

Выиграл Том, и все дружно стали кричать, что он наверняка сжульничал и надо перепроверить табличку со счетом, а потом как-то вдруг оказалось, что уже пора идти переодеваться к ужину.

Когда Гарри пришел в бар, мистер Уэнтворт подозвал его к себе и представил мистеру Симмонсу, президенту компании. Рад познакомиться с вами, Уайт. Уолт прекрасно о вас отзывался, он приобнял Гарри за плечи, всегда приятно лично узнать молодых, перспективных сотрудников, так сказать свежую кровь, костяк и будущее нашей фирмы.

Спасибо, мистер Симмонс, я надеюсь, что смогу быть полезным компании и сумею внести важный вклад в наше развитие.

Замечательно. Такой подход мне нравится.

Выпьешь что-нибудь, Гарри? Что тебе взять?

Виски с содовой.

Уэнтворт сделал знак бармену, и когда тот принес заказ, лично вручил бокал Гарри.

Спасибо. В моем понимании все очень просто: чем больше я сделаю для роста фирмы, тем вернее вырасту сам, вместе с ней.

Все верно. Я всегда говорю: чем важнее для тебя фирма, тем важнее для фирмы ты. Они посмотрели друг на друга и кивнули в знак понимания и одобрения.

Какое-то время они еще постояли втроем, и Гарри сам удивлялся тому, как легко он общается с Уэнтвортом, от былой клокочущей злости не осталось и следа. Он сказал чистую правду: он действительно хочет способствовать росту компании, хочет добиться успеха и сделать карьеру именно здесь, ему нравится фирма, нравится его работа, и он совершенно не возражает против того, чтобы оставаться с ними всю жизнь – жизнь, которую он запланировал и спрогнозировал для себя, жизнь, предполагавшую не только стремительный карьерный рост и высокую должность, но и большой собственный дом, несколько автомобилей, скоростной катер и прочие составляющие успеха, как, например, членство в элитном загородном клубе «Вуддейл».

Гарри потягивал виски, с искренним интересом слушал, что говорят собеседники, и почти ощущал себя равноправным участником разговора, хотя смутно осознавал, что они все же отдельно, а он – отдельно. Но он быстро прогнал эти мысли, перебив их нарастающим удовольствием от того, что все в баре видят, как он на равных беседует с Симмонсом и Уэнтвортом; он знал, что все это видят, и восхищаются им, и завидуют.

В конце концов разговор завершился, и Гарри отошел прочь, слегка пьяный и захваченный ощущением собственного превосходства, ему даже казалось, будто он сделался чуть выше ростом (а в ряде случаев и значительно выше) по сравнению с остальными. Он ощущал себя истинным аристократом и с удовольствием встряхивал свой бокал, слушая, как кубики льда стучат о стекло.

Он подошел к Дэвисам, еще сильнее расправил плечи и прямо-таки впился взглядом в нее, пока Марк представлял их друг другу. Милая, это Гарри Уайт. Гарри, это моя жена Терри.

Очень приятно.

Взаимно. Марк о вас много рассказывал.

О, даже так? Он улыбнулся, взглянув на Дэвиса, и опять повернулся к ней, надеюсь, только плохое. Марк рассказывал и о вас тоже, но никогда не говорил, что вы такая красавица. Терри слегка покраснела. Марк, старый черт, не удивительно, что ты ее никому не показывал. Если бы вы были моей женой, он снова пристально посмотрел на нее, я бы боялся выпускать вас из дома, он расплылся в улыбке, Марку невероятно повезло, Гарри снова прожег ее пламенным взглядом, чувствуя легкие спазмы нарастающего возбуждения – любопытно было бы посмотреть, к чему все приведет, – но тут к ним присоединились еще несколько человек, завязалась общая беседа, и Гарри, мысленно вздохнув с облегчением, отошел прочь.

Он приметил Линду в глубине бара, она сидела за столиком с Рэй и Луизой. Три юные красотки, совсем одни, сегодня мой счастливый день.

Сядешь с нами?

Спасибо, Луиза.

Ах ты хитрюга. Так я и поверила, что тебе приятно смотреть на двух старых кошелок, когда рядом сидит молодая красивая Линда.

Рэй прищурилась с озорной улыбкой, и все засмеялись. Они шутили, смеялись и замечательно проводили время, а потом всех позвали на ужин в банкетный зал.

Гарри вновь очень остро осознавал присутствие Линды, он наблюдал, как ее летнее платье льнет к телу, и прямо чувствовал эти прикосновения легкой ткани. В банкетном зале они сели рядом, за одним из длинных столов, Рэй с Луизой уселись напротив, и Гарри по-прежнему ощущал ее близость, ее голую руку всего лишь в нескольких дюймах от его руки.

Беззаботная дружеская болтовня и неиссякаемый юмор Рэй не дали Гарри зациклиться только на Линде, хотя даже в вихре веселого смеха и шуток он постоянно осознавал, что она рядом, и улавливал некое смутное новое чувство, кажется, порожденное ее присутствием. Его к ней тянуло, однако в данный конкретный момент он не чувствовал ни возбуждения, бьющегося беспокойным комком в животе, ни напряженного предвкушения. Он попробовал определить для себя эти странные ощущения, но они не поддавались определению, разве что только через отрицание – через отсутствие обычных реакций, которые он, как правило, проявлял. Впрочем, долго раздумывать над этим вопросом Гарри не стал, по большей части он просто пытался расслабиться и получать удовольствие от того, что происходит (или не происходит), пока ужин шел своим чередом, и вот уже подали десерт, и Рэй объявила, причем неоднократно, что она не притронется к сладкому, но в итоге еще как притронулась, сопровождая процесс тихими вздохами одобрения.

Завтра утром ты будешь себя ненавидеть.

Ох, Гарри, какой ты добрый.

А что такого? Я просто не стану вставать на весы пару дней и буду считать себя стройной березкой.

Они продолжали шутить и смеяться, пока мистер Уэнтворт не поднялся со своего места и не постучал по бокалу, призывая к тишине. Все замолчали и обернулись к нему. Благодарю. Мистер Уэнтворт обвел взглядом обеденный зал и расплылся в улыбке. Надеюсь, все довольны сегодняшним ужином – взрыв одобрительных криков и аплодисментов – улыбка мистера Уэнтворта стала еще лучезарнее, и коктейлями в баре – еще больше аплодисментов, смеха и энергичных кивков головами. Мистер Уэнтворт на секунду умолк и опять оглядел зал. За удовольствие надо платить, и вот настал час расплаты… Я скажу речь – слабый всплеск аплодисментов и смущенная выжидательная тишина, мистер Уэнтворт хохотнул и замахал руками. Нет, нет, не волнуйтесь. Я не испорчу прекрасный ужин – ответом был дружный смех. Я просто хочу вам представить президента нашей компании, Кларка Симмонса, он обернулся к Симмонсу, указав на него рукой, затем захлопал в ладоши, и к нему тут же присоединился весь зал.

Кларк Симмонс встал, на мгновение замер, принимая аплодисменты, затем улыбнулся и поднял руку, прося тишины. Спасибо, большое спасибо. Очень приятно видеть всех вас на нашем общем празднике. Как и мой друг Уолтер, он взглянул на Уэнтворта, я не хочу портить прекрасный ужин и утомлять вас долгой речью. Он улыбнулся и дождался, пока не стихнут смешки. Однако я хочу выразить искреннюю благодарность всем вам, верным сотрудникам фирмы. Именно благодаря вашей ответственности, преданности общему делу, энтузиазму и добросовестному отношению к работе этот год получился самым успешным за всю пятнадцатилетнюю историю компании. Мы растем, мы развиваемся, и сейчас я бы хотел объявить о создании новой должности, возможность и необходимость которой обусловлены этим ростом… и представить вам джентльмена, который станет нашим новым и первым в истории компании младшим вице-президентом – Луиза и Рэй быстро взглянули на Гарри с радостными, поздравительными улыбками, и Луиза уже потянулась к его руке, но Гарри поспешно убрал руку со стола, сделав вид, что у него зачесалась шея. Должен признаться, этот талантливый молодой человек еще не знает о своем близящемся повышении, и это станет для него сюрпризом. И для него самого, и для его очаровательной супруги. Леди и джентльмены, поприветствуем нашего младшего вице-президента Марка Дэвиса – ахи и охи, бурные аплодисменты, и Марк Дэвис удивленно моргает и улыбается, счастливый, испуганный и растерянный, и его жена подпрыгивает на стуле, истово хлопает в ладоши, кричит «ура» и подталкивает своего мужа к президенту Симмонсу, и все сидящие рядом тянутся, чтобы пожать Марку руку или похлопать его по спине, пока он нерешительно идет вперед, и Кларк Симмонс подает ему руку для рукопожатия, а за ним и Уолтер Уэнтворт, и кто-то в зале кричит «речь, даешь речь», и остальные поддерживают, все хотят речь, и Марк Дэвис стоит между Уэнтвортом и Симмонсом, и те с двух сторон приобнимают его за плечи, нового младшего вице-президента компании, рябят фотовспышки, снимки будут нужны для отраслевых изданий, и наконец крики и аплодисменты стихают, и Марк Дэвис теперь может заговорить, а Луиза и Рэй недоуменно смотрят на Гарри, вопросительно хмурясь, и Гарри улыбается, как идиот, изо всех сил старается удержать эту проклятущую улыбку, и пожимает плечами в ответ на невысказанные вопросы Луизы и Рэй, и надеется, что его кожа не лопнет от жара, нарастающего внутри, и тошнота, плещущаяся в желудке, не прорвется наружу сквозь ком, вставший в горле, и Уэнтворт с Симмонсом сидят – улыбаются, и этот тупой баран Дэвис что-то бормочет о том, как он счастлив и как будет стараться оправдать возложенное на него доверие, он понимает ответственность этой должности – новой должности, дятел, – и ему хочется поблагодарить свою замечательную жену за любовь и поддержку, благодаря которым он сумел добиться таких успехов – и он еще долго бубнит благодарности всем и каждому, переливает из пустого в порожнее, заикаясь от волнения, и наконец затыкается и садится, и все ему хлопают, словно стадо умственно отсталых тюленей, и Гарри чувствует, как Луиза и Рэй прожигают его глазами, будто две матери, которым только что сообщили, что их сын – серийный маньяк-убийца, и теперь ему нужно встать перед ними и распахнуть грудную клетку, чтобы каждый мог заглянуть прямо в него и увидеть все уродство и гниль, что скрывались внутри, медленно исходя гноем, ему нужно придумать какое-то объяснение, почему он здесь сидит, пока этот ублюдочный подхалим Дэвис принимает почести и поздравления, и эта его истеричка-жена визжит дурным голосом и висит у него на шее, как альбатрос-сифилитик, как будто этот тупой мудила и вправду добился чего-то такого, чем можно гордиться, в то время как ему не всегда удается почистить зубы и причесать волосенки, не перепутав зубную щетку с расческой, и Гарри по-прежнему улыбался, неслышно скрипя зубами, улыбался Луизе и Рэй, и у него было чувство, будто ноги сейчас оторвутся от тела и убегут прочь, и он снова пожал плечами и хотел рассмеяться, но побоялся, что его вырвет прямо на стол, и он старательно изображал невозмутимость, как бы давая понять своим двум суррогатным матерям, что он мог бы получить эту должность, но сам отказался, поскольку видит свое будущее иначе, но он не мог это сказать, просто подразумевал всем своим видом, потому что нельзя, чтобы кто-то узнал, поползут слухи, зачем это надо, и, собственно, нет никакой трагедии, это так, пустяки, его ждут еще более великие свершения, и потом, Дэвису эта должность нужнее, ему надо кормить семью, бедному дурню, поэтому он получил повышение, вот основная причина, и как бы там ни было, ему лично глубоко по хрен на всю эту хрень, и шея и плечи у Гарри так напряглись, словно мышцы готовились лопнуть, и боль была такой адской, что казалось, он сейчас либо грохнется в обморок, либо запрыгнет на стол и закричит, и эта треклятая улыбка словно зацементировалась на лице, и Луиза и Рэй вроде бы ничего ему не говорят, и постепенно он начал осознавать, что происходит что-то еще, что-то новое, что-то вдобавок к гулу застольных бесед и смеха, и он уловил краем глаза движение и вдруг услышал музыку, танцевальную музыку, он моргнул пару раз, и лицо, словно схваченное цементом, немного расслабилось, и сердце уже не колотилось в груди с такой силой, будто пыталось пробиться сквозь ребра, и грохот крови в ушах поутих, и он расслышал какое-то подобие связанной фразы, кажется, Рэй обращалась к нему, мол, иди танцевать, что сидишь, как шлемазл, так всю жизнь и просидишь, и Линда звонко рассмеялась, и Гарри почувствовал, что поднимается на ноги, которые жутко болели, сведенные судорогой, и слезы выступили на глазах, когда он попытался сделать шаг, и сморгнул слезы, и хохотнул, едва не споткнувшись, оставалось надеялся, что ноги не подогнутся, и он чуть ли не ощупью дошел до танцпола, опираясь о спины и плечи сидящих за длинным столом, и наконец-то почувствовал, что к ногам возвращается сила, и можно уже не бояться упасть, и он буквально вцепился в Линду, но к счастью, в толпе танцующих было так тесно, что ему просто не дали бы рухнуть на пол, хотя он вроде бы уже мог и сам устоять на ногах, и откуда-то изнутри словно повеяло тихим ветром, который все-таки раскрошил корку цемента, сковавшую Гарри и прилепившую улыбку к его губам, и он еще ближе притянул к себе Линду и прижался щекой к ее уху, чувствуя легкую ткань ее платья и свое собственное дыхание, прошедшее сквозь фильтр ее волос и вернувшееся к нему.

Что это были за странные

взгляды?

Какие взгляды?

Какие взгляды? Рэй и Луиза смотрели на тебя так, словно происходит что-то непонятное, и они ждут от тебя объяснений… Линда засмеялась, или, как сказала бы Рэй, объяснительной.

Гарри постепенно пришел в себя, затерявшись в толпе танцующих, он ощущал себя анонимным и незаметным, его лицо расплылось в расслабленной улыбке. Кто знает? Что бы там ни было, сейчас об этом говорить не стоит. Просто давай танцевать. Линда улыбнулась и легонько пожала плечами, и Гарри снова притянул ее к себе, и они продолжили танцевать.

Когда они вернулись за стол, многие их соседи уже уехали домой. Они решили выпить по чашке кофе прежде, чем ехать самим. Гарри был за рулем и предложил Линде подвезти ее до дома, и она с благодарностью приняла предложение.

Когда они выезжали с территории клуба, проехав мимо огромных каменных колонн, сквозь фигурные кованые ворота, Линда обернулась к заднему окну и посмотрела на оставшийся позади сумеречный вечерний парк и на пронзающие темноту фары машин, едущих следом за ними по узкой дорожке, ведущей к шоссе. Дорога резко свернула, и клуб скрылся из виду, но Линда по-прежнему ощущала всем своим существом прохладную воду бассейна, тень под деревьями, сочную зелень травы на лужайках, солнце и смех. Она улыбнулась, повернулась вперед и заерзала, поудобнее устраиваясь на сиденье. Луиза и Рэй – очень приятные женщины. С ними весело, я в жизни так не смеялась. Она смотрела на темные силуэты деревьев, на луну в небе, на яркие звезды. Какое красивое небо! Луна светит почти так же ярко, как солнце. Но небо мягче. Как бархат. Она откинулась на спинку сиденья и тихонько вздохнула. Какой сегодня волшебный день. Я замечательно провела время. Хотя как же иначе? В таком красивом, чудесном месте. Линда хихикнула, раньше я этого не понимала, но, кажется, я рождена для жизни в загородных клубах… для жизни в довольстве и роскоши, как говорится. Ты согласен, Гарри? Правда, это чудесное место?

Да, но теперь мы туда попадем только на будущий год. А сейчас мы возвращаемся в потный, вонючий город.

Линда хихикнула и вновь подняла глаза к бархатно-мягкому ночному небу, а Гарри смотрел прямо перед собой и видел только дорогу и телеграфные столбы, проносившиеся мимо. Может быть, но вот прямо сейчас все чудесно и все красиво.

Линда включила радио, нашла станцию с тихой, спокойной музыкой и устроилась на сиденье, как в уютном гнездышке, и погрузилась в свои теплые ощущения, с нежной, довольной улыбкой вспоминая сегодняшний день, а деревья по обеим сторонам дороги постепенно сменялись фабричными трубами вдалеке и плотной застройкой городских предместий. Гарри уже «предвкушал» выбоины на дороге и выхлопы дыма. Как я понимаю, Дэвису придется переселиться в пригород. Он теперь большой человек. Будет жить в элегантной картонной коробке где-нибудь в Левиттауне… нет, лучше в Джерси. Да, в муравейнике в Джерси.

Что? Линда слышала голос Гарри, но горечь, звучавшая в его словах, еще до нее не дошла. Мысленно она все еще была там, в клубном парке, где тенистая зелень, солнце и смех.

Ну, знаешь, все крупные шишки вроде младших вице-президентов живут за городом. Так положено. Линда повернулась к нему, все еще улыбаясь, и растерянно заморгала. Я имею в виду, младший кто бы то ни был вряд ли сможет позволить себе апартаменты в Сентрал-Парк-Весте. К тому же получится слишком близко к Парк-авеню, это вредно. В голову лезут всякие глупости. Конечно, есть еще Коннектикут, но он тогда разорится на проездных. Нет, это будет Джерси, по-другому никак. Где-нибудь в жуткой дыре, где зимой все замерзает, а пожарная часть состоит из двух волонтеров. И они будут сидеть и мечтать, что когда-нибудь купят дом, непременно с автоматическими разбрызгивателями на лужайке и кустом азалии у крыльца.

Ты о чем? Она хихикнула, тряхнув головой.

О нашем новом гиганте всей отрасли. Нашем младшеньком вице-президенте. О покорителе мира Дэвисе.

А-а. Я просто не поняла. Я даже не думала…

Ты же слышала его речь? Господи, что за бред!

Мне показалось, хорошая была речь, она нахмурилась, глядя на Гарри.

Ты что, шутишь? Госссподи, да он так говорил, словно ему вручили Нобелевскую премию или как минимум премию «Человек года»: я хотел бы поблагодарить свою милую женушку, которая всегда была рядом (пока я лизал задницы), и воодушевляла меня, и поддерживала – ой, нет. Полный бред.

Ты серьезно, да?

В смысле?

В смысле, ты вправду расстроен его повышением. Ты действительно злишься.

Из-за его повышения? Нет. Кому это надо? Ничего я не злюсь. Просто меня раздражает, вот это все… столько шума из ничего, и эта его идиотка-жена скачет, как заведенная, и визжит, как недорезанная свинья…

Боже мой, ты действительно злишься. Кажется, ты завидуешь.

Ты шутишь? Он взглянул на нее, стиснув руки на руле, я завидую ему? Ты точно шутишь. Да у меня в мизинце больше мозгов, он оттопырил мизинец, чем в его пустой голове. И мне уж точно не хочется просыпаться в одной постели с этой его женой. Господи, вот же тупая корова.

А мне показалось, она очень милая, Линда серьезно смотрела на Гарри, очень хорошенькая и изящная.

Да? Ну, все равно, пусть лучше с ним, чем со мной, он тряхнул головой, и потом, младший вице-президент – не ахти какая должность.

«По-моему, леди слишком много возражает», Линда пристально вглядывалась в лицо Гарри в мигающем свете уличных фонарей. Это ты поднимаешь много шума из ничего, Гарри.

Он взглянул на нее. Она просто сказала, что думала, честно и искренне. Она совсем не хотела его уязвить. Послушай, что я скажу. Если бы мне вдруг приспичило сделаться мальчиком на побегушках вроде младшенького вице-президента, я получил бы это место, как нечего делать. Дэвис, может быть, славный парень и все дела, но он тупой, как бревно, его голос стал громче и напряженнее, и все, что он делает, этот бездарь, я смогу сделать в тысячу раз лучше, просто сидя на жопе и тихонько насвистывая, и если ты думаешь, что я так и буду стоять в сторонке, пока этот тупой подхалим лезет наверх, то подожди и увидишь, что будет дальше, потому что я-то уйду далеко вперед, а он так и останется младшим вице-президентом, застрявшим в какой-нибудь тухлой дыре посреди болот Джерси, и – Гарри сделал глубокий вдох, еще крепче сжал руками руль и пару раз быстро моргнул. Его самого напугала злость, очевидно сквозившая в его голосе. Он чувствовал, как это глупо и мелочно – все, что он говорил, – и внутри все сжималось от неловкости и стыда. Ладно, хрен с ним. Не с чего так распаляться. Он замолчал, стиснул зубы и надавил на прикуриватель. Когда нагревшийся цилиндр выскочил из гнезда, Линда держала его, пока Гарри прикуривал. Он кивнул и пробормотал «спасибо», по-прежнему борясь со смущением, болезненно дергающимся внутри, он тревожился и не знал, что теперь думает Линда, но боялся взглянуть на нее, чтобы понять по лицу, что творится в ее голове.

Линда сидела и слушала тихую музыку, игравшую по радио, ее лицо снова смягчилось довольной, мечтательной улыбкой. Еще до того, как Гарри разразился своей тирадой, даже еще до того, как они сели в машину, Линда решила, что сегодня был очень хороший день – день, который останется в радостных воспоминаниях, – и ничто его не испортит… ничто и никто. Она слушала Гарри скорее с любопытством, нежели с искренним интересом и совершенно не собиралась запоминать все, что он наговорил, она просто не станет об этом думать, и со временем все пройдет и забудется само собой.

Они въехали в Тоннель Линкольна, радио внезапно умолкло, и Гарри отчаянно старался найти в себе силы поддержать легкую беседу с Линдой, но разговаривать было практически невыносимо, и он чувствовал, как по бокам и спине текут жаркие струйки пота, и тихо материл парня, едущего впереди, потому что тот еле тащился, а Гарри хотелось скорее выехать из тоннеля, чтобы радио снова включилось, и Линда могла бы заткнуться и слушать музыку.

Когда они наконец выбрались из тоннеля и влились в нью-йоркский поток движения, Гарри почувствовал себя чуть получше. Но чем ближе они подъезжали к дому Линды, тем сильнее его донимала тревога. У него не было настроения сидеть и болтать ни о чем с этой Линдой, и совсем не было настроения с ней заигрывать, и она непременно начнет вспоминать, как все здорово было сегодня, и как чудесно они провели день, и все это дерьмо на палочке, и Госссподи Боже, вот уж чего ему точно не нужно.

Он остановился у дома Линды, и она посмотрела на свои окна на третьем этаже. Свет не горел. Наверное, моя соседка уже легла спать. Извини, она улыбнулась, но я не смогу пригласить тебя на кофе. Не хочу ее будить.

Ничего страшно, я не обижусь. Все равно я ужасно устал.

Я чудесно провела время, она улыбнулась, искренне, от души, и огромное спасибо, что ты довез меня до дома. Гарри дождался, когда она войдет в подъезд, и уехал, ему не терпелось скорее вернуться домой и лечь спать.

Госсподи, следующий понедельник начался просто кошмарно. Чем ближе подходило время вставать, тем беспокойнее был его сон. Он ворочался, пытаясь улечься поудобнее, но ничего не получалось, и он болтался, запертый в серой болезненной пустоте между бодрствованием и сном. Все тело болело, пылало, словно в жару, но в реальности голова оставалась холодной. Он очень старался себя убедить, что у него грипп и ему надо остаться в постели до вечера, но он не мог спать, и при одной только мысли о том, что он будет валяться в постели весь день, в полном сознании, вновь и вновь вспоминая пятничный пикник и поездку домой вместе с Линдой, ему делалось плохо, и минут через пять после того, как прозвонил будильник, Гарри встал и слегка охладился горячим душем.

В метро воняло, как в канализации. Толпы грязных животных набились в вагон, как в ковчег… да, это не люди, а стадо смрадных животных. Как в зоопарке в жаркий летний день. Нью-Йорк – праздник лета. Протухший скот. В гробу я видел их праздник… в такую погоду. Погода чудесная, да. Так жарко и влажно, что словно паришься в чертовой бане и потеешь, как сволочь. И эти придурки вокруг, от них воняет почище, чем от животных. Никто даже не слышал о мыле, воде и зубной пасте. Господи Боже, какая вонь. Сборище жалких немытых уродов. Как будто они натирают себе подмышки луком и чесноком… и жуют вместо жвачки грязные трусы. Как вон тот бабуин. Висит на поручне, как на лиане. Смотрится даже естественно. Жаль, у меня нет арахиса, я бы его покормил. Он был бы доволен. Господи, а ведь у него наверняка есть жена. Такая же обезьяна. Я прямо вижу, как они сидят перед теликом, вылавливают друг у друга вшей и тут же их поедают, причмокивая. Наверное, она еще и волосатая, как вон та старая сука. Госссподи, усы у нее даже гуще, чем у Граучо Маркса. Черт, на этой родинке у нее на щеке больше волос, чем у меня на голове. Представляю, какие у нее ноги. Волосья, должно быть, свисают пучками… Господи, как же здесь душно, в этой протухшей ловушке. Пот льет рекой по спине. Боженька миленький, что за кошмарная жизнь, начинать свои дни в душном поезде, стиснутым со всех сторон этим стадом вонючих животных… Черт, да ни одно животное не воняет так жутко… и не выглядит так по-уродски. Немытое отребье… Скоты! Госссподи, вы только гляньте, как они одеты. Шимпанзе в цирке и то одеваются лучше, чем эти кретины. Комплексные наряды с распродажи складских остатков. Доллар и девяносто восемь центов за весь комплект – и радиоприемник в подарок. Красные брюки! Красный пиджак! Розовая трикотажная рубашка и красный, блядь, полиэстеровый галстук. Госссподи. Они наверняка близнецы, таких идиотов еще поискать, а тут сразу двое. А бабищи… Кошмар. Господи Боже, ну и наряды. Убожество, видимо, тренд сезона. Ааааааа, пусть идут в жопу все скопом… Черт, может быть, все-таки перебраться поближе к центру, чтобы не кататься на этом паршивом метро. Или вообще поселиться где-нибудь в пригороде, ездить в город на электричке, где тоже сплошные уроды, но классом повыше. Черт! Кому это надо?! В жопу пригород. И этих уродов. Этих никчемных кретинов. На хер, на хер. Где едят, там и… Пригород. Черт! Кому это надо… Кому захочется…

Так он

и ехал, трясясь в душной давке, сквозь пропотевший тоннель, пропитанный вонью нескольких десятилетий, со стенами в похоронной кафельной плитке, разрисованной граффити, среди засаленных неандертальцев, которые шумно отхаркивают мокроту и гоняют ее во рту, прежде чем выплюнуть прямо на рельсы или где-нибудь в уголке под колонной и втереть подошвой в поры бетона, втоптать в слой прошлогодней грязи,

и наконец-то

наружу, в гудящее счастье плотных потоков машин и городских улиц, где сплошной паноптикум и бродячий зверинец, нагретый солнцем, скрытым за вертикальными плитами из бетона и стали, но ты знаешь, что это чертово солнце где-то там, в небе, потому что на улице слишком жарко, и не дай Бог в город проникнет хоть какой-нибудь ветерок, чтобы разогнать духоту, потому что любой ветерок, проскользнувший в раскаленную духовку Манхэттена, тут же будет отрезан одним из этих фаллических символов, но только не в зимнее время года, когда ничто не препятствует студеному ветру отморозить тебе яйца,

но даже на улице

все равно лучше, чем на переполненном эскалаторе рядом с какой-то девицей, облитой дешевыми духами, от которых слезятся глаза и превращаются, судя по ощущениям, в две проталины от мочи на снегу,

и ты все-таки добираешься

до своего офиса, до своего стола, и перебираешь бумаги в ожидании, когда раскочегарится кондиционер…

Глубокий вдох, вздох облегчения, и ааааа, гребись все конем, начинается новый день, новая рабочая неделя…

И

подумаешь, большое дело. Что все так возбудились? Какого черта? Я не сказал ничего ужасного. Я никого не убил и не изнасиловал ничью жену. Может быть, оно вправду звучит не очень, к тому же вырванное из контекста, но любую шутку можно понять неправильно, любое неосторожное замечание. Знаете, когда едешь ночью в машине, и у тебя гремит радио, а снаружи шумят другие машины, и ветер дует в открытые окна, а ты пытаешься сосредоточиться на дороге и не очень-то слушаешь, что тебе говорят, и говоришь что-то вроде «он малый не промах», а собеседник тебя не расслышал и вообще думал о чем-то своем, и ему показалось, что ты сказал… да что угодно… допустим, «да чтобы он сдох», что-то типа того, я не знаю, может быть, это не самый удачный пример, но вы меня поняли, или, может быть, ты сказал «чтобы он сдох», но шутя, и если бы собеседник видел твое лицо, он бы понял, что ты просто шутишь, но в темноте он не видит твоего лица, и он не привык к твоему чувству юмора и воспринимает сказанное всерьез, а потом повторяет кому-то еще, и в его изложении твои слова обретают совсем другой смысл, которого не было изначально, потому что ты говорил о другом… в общем, вы понимаете, что я пытаюсь сказать. Я не буду вдаваться в подробности и ворошить это дерьмо, и…

что за черт, куда подевались

спецификации по клосоновскому проекту? Я же помню, в четверг я оставил их здесь, на столе, и где они, на хрен, теперь? Если их забрала Луиза, я ей…

Ага, вот они. Все нормально. Наверное, кто-то

их переложил, пока искал что-то другое. Госссподи, каждый, кому не лень, роется у меня на столе…

И

Госссподи Боже, отвалите

уже от меня со своими дурацкими шутками. Я не могу все бросать и выслушивать каждый бородатый анекдот, который услышал какой-нибудь идиот. Мне надо работать. Эти тупые коровы, должно быть, считают, что, если им нечего делать, так и другим нечего делать, и они тут сидят, ковыряются в жопе, и им плевать на работу, только и думают, что об обеденных перерывах, об отгулах и выходных…

вы сами знаете,

мистер Уэнтворт. Вы сами знаете, я никогда не сказал бы чего-то такого о ком-то из наших сотрудников. Господи… Да, вы все знаете… Я не утверждаю, что он солгал – тот, кто сказал, будто я так сказал, – но он, видимо, что-то не понял…

Да, наверное, со стороны

это выглядит так, будто мне завидно, но скажу тебе честно, Линда, скажу как на духу. Мне не завидно. Во-первых, мне нравится Дэвис, тут Гарри изобразил искреннюю улыбку, я его уважаю. Он ответственный, трудолюбивый работник и очень мне помогает. И потом, он работает в фирме гораздо дольше меня, и…

Нет, мистер Уэнтворт, ничуть. Я совершенно не против исправить за ним все огрехи. В конце концов, мы все делаем общее дело, и каждый старается в меру своих способностей. Если бы…

Госссподи!

Я поражаюсь, как люди умеют все портить и создавать сложности на пустом месте. Просто болтаешь с какой-то телкой, а потом кто-то раздует из этого целое дело государственной важности. К тому же это не ваша забота. Почему бы вам не заткнуться и не свалить на хуй? Кажется, я не спрашивал вашего мнения. Если вы мне не верите, это ваши проблемы. Мне достаточно знать самому, что я не сказал ничего плохого, и если вам это не нравится – идите в жопу. Возмущайтесь где-нибудь в другом месте. Мне ваше мнение на хрен не упало. Я занимаюсь своей работой, и я не обязан ни перед кем извиняться. Да мне и не за что извиняться!!!!

И вот

дорога домой… снова метро, чух-чух, клац-клац, етить-колотить, кашлять-харкать… Да, жуй свою мокроту, сукин сын. Гоняй во рту, ты, уродец… точно, как есть скотина. Но хорошо уже то, что рабочий день кончился и мне больше не нужно выслушивать эту офисную хренотень, этих глупых бабищ, которые все обсуждают, как хорошо было в пятницу, какое это чудесное место, и представьте себе, когда-то все это роскошество принадлежало одному человеку, и как там вкусно кормили, и… и…

Да насрать. Схожу

сегодня в кино с друзьями, развеюсь. Завтра все станет лучше – обязательно станет! Идиотские восторги насчет пикника поулягутся, можно будет вернуться в нормальный рабочий ритм – слава Богу, этот харкающий козел все-таки вышел, таких уродов вообще не стоит пускать в метро, – вернуться в нормальный рабочий ритм, собрать информацию и закончить расчеты по новому проекту для Лангендорфа, есть у него одна мысль… и посмотрим, что тогда скажет старина Уэнтворт… Да… Тут уже не обойдется одной ночью в городе…

Гарри набросился на работу с напором, поглотившим всю его энергию. Его не волновала какая-то должность, ему не нужна никакая тупая должность, чтобы доказать, кто действительно важен для фирмы. И он никому ничего не расскажет, просто будет заниматься своим делом, развивая идею, уже начавшую оформляться в его голове, и в итоге Уэнтворт получит лучший проект на тендер из всех, которые он, черт возьми, видел в своей тухлой жизни… ни он, ни кто-то еще… с должностью или без должности, все равно – Ха-ха-ха, табличка на двери, ковер на полу.

Он приходил в контору пораньше и сразу же погружался в работу, чтобы коллеги не донимали его своей традиционной утренней болтовней, – и задерживался в офисе допоздна, наслаждаясь одиночеством и тишиной, а также качеством и количеством той работы, которую делал за эти несколько вечерних часов.

Все свободное время на этой неделе он собирал и систематизировал информацию и перепроверял ранее предоставленные данные. Чем дольше он занимался проектом, тем сильнее в него вовлекался, и, возвращаясь домой поздно вечером, обязательно анализировал всю проделанную за день работу, мысленно перепроверяя себя по сто раз, чтобы не упустить ни единой мелочи. И чем больше он вовлекался в проект, тем сильнее убеждался, что он был прав и его идея действительно эффективна, и вместе с его убежденностью прирастали восторг и довольство собой – восхитительное ощущение, согревавшее его изнутри.

Он приехал в контору даже в субботу и где-то в середине дня настолько проникся не только процессом работы, но и полученными результатами, что от волнения не смог усидеть на месте, выскочил из-за стола и прошелся по офису. Даже не столько прошелся, сколько прошествовал с важным видом, временами замирая на месте и безотчетно притоптывая ногой, как часто делал, сидя за столом.

Он остановился у одного из столов и вдруг сообразил, что это стол Линды, и одновременно сообразил, что не думал о ней и о Дэвисе уже несколько дней – теперь казалось, что несколько лет. Господи, а ведь прошла-то всего неделя. Невероятно. Кажется, все это было давным-давно, в незапамятные времена. Вот и славно, и пусть идут в жопу, ему недосуг думать о всяких Линдах и Дэвисах. Сейчас ему надо закончить работу… Да.

Он быстро вернулся к себе за стол и вновь погрузился в работу, непрестанно стуча пяткой по полу, словно закачивая в себя топливо.

В середине следующей недели он добил предложение по Лангендорфу и подверстал к нему два малых предложения по линейным вариантам Класса А, чтобы проиллюстрировать, что его новый метод подходит к любым проектам подобного типа, независимо от масштабов. Он также не поленился проверить архивы и нашел презентации похожих тендерных заявок за прошлые годы. Когда все было готово и можно было идти с бумагами к мистеру Уэнтворту, Гарри так разволновался, что внутри у него все бурлило. При одной только мысли о проделанной им работе он прямо-таки трепетал от восторга. Надо быть осторожнее в разговоре с Уэнтвортом, потому что его подмывало ворваться к нему в кабинет, хлопнуть его по плечу и сказать, как дела? Как успехи? Было что-то достойное в последнее время? Ха-ха. У меня для тебя кое-что есть, Уэнти, малыш, ты будешь срать кирпичами, когда узнаешь. Кирпичами из чистого золота. Теперь нам точно никто не конкурент. Что скажешь, Уэнти, малыш, старый ты сукин сын, ха-ха-ха, думаешь, это стоит одной ночи в городе и мееееееееееееедленного минета от одной из твоих шлюшек… прошу прощения, от одной из сотрудниц отдела по связям с общественностью? Или, может, чем черт не шутит, и начальственной должности, скажем, руководителя целого направления, тут опять можно было бы рассмеяться и похлопать его по плечу…

Но как именно эти данные дают нам результаты, необходимые для таких тендеров?

Хороший вопрос. Так вот, я сконвертировал эти цифры на полудесятичную шкалу и сделал дифференциальное сравнение с массивом реальных данных. На этой основе я интерполировал предполагаемый отклик, скормил прогноз компьютеру IL30, с соотношением один к семнадцати – это суперконсервативное допущение, – и результат все равно оказался ниже ожидаемого.

Уэнтворт на секунду откинулся на спинку кресла, глядя на графики и расчеты, подготовленные Гарри, затем склонился над ними и присмотрелся внимательнее. В сочетании с тем подходом, что ты применил для проекта Комптона и Брисбена, в линейном сегменте Класса А мы уделываем всех скопом.

Вот именно.

Почему ты уверен?

Я поднял архивы, перепроверил старые расчеты по новой системе, потом сравнил их с фактическими показателями, и во всех случаях реальная себестоимость завершенной работы получилась практически одинаковой, с разницей меньше чем в один процент, с учетом всех накладок и непредвиденных расходов.

Иными словами, Уэнтворт пристально взглянул на Гарри, даже при коэффициенте погрешности в десять-двенадцать процентов, на выходе мы все равно получаем доходность как минимум в восемь процентов.

Все верно. Как минимум. Плюс время на подготовку расчетов сокращается вдвое.

Когда крайний срок по проекту для Лангендорфа?

В следующем месяце, двадцать седьмого.

Окей, значит, вот что ты сделаешь. Ты соберешь все расчеты, все до единого, и передашь их аналитикам. Скажешь им, я хочу, чтобы они разобрали по косточкам все проекты и всю процедуру. Рассмотрели со всех сторон, сверху, снизу и изнутри. Если в этой твоей системе есть какие-то недочеты, я хочу, чтобы их выявили сейчас. Все ясно?

Да, внутри все горело от радостного возбуждения, руки и ноги дрожали, когда Гарри собрал со стола Уэнтворта все бумаги и направился к выходу.

И, Гарри…

Да?

Не подведи меня на этот раз, на лице Уэнтворта промелькнула улыбка, слабый намек на улыбку.

Не подведу. Не сомневайтесь.

Да уж, не сомневайтесь. Я не просру эту возможность. Тут уж я расстараюсь, порвусь на тряпки, но выйду вперед. Да, я иду. Если надо пахать, значит, будем пахать, засучив рукава, с пальцем в жопе и песенкой в голове. Кстати, забыл спросить насчет меееееееедленного минета или танцев щекой к щеке. Почему нет? Жопа есть жопа. А палец есть палец. Палец-шмалец. Потом, все потом. Сначала надо закончить работу. Да, разобрать все по косточкам – повертеть так и этак, обсосать со всех сторон – потом аккуратно собрать все, как было, и отправить обратно. То есть прямо сюда.

На следующей неделе он периодически заходил к аналитикам, и каждый раз ему говорили одно и то же: все отлично, претензий нет. Они перепроверили все по сто раз, но не нашли ничего, к чему можно придраться, и Уэнтворту был отправлен подробный доклад с изложением всех методов, применявшихся к выявлению изъянов в системе, и результатом проверки: система надежна и эффективна как в теории, так и на практике.

Гарри был очень доволен, когда мистер Уэнтворт пригласил его на обед. Ему понравилось, как все прошло: медленная прогулка к лифту по офисному коридору; дружеская беседа по пути в ресторан; ожидание метрдотеля, шум ресторанного зала, когда их наконец проводили к столику и он уселся и развернул салфетку; вежливая, расторопная официантка, ее проворный помощник, убиравший со стола посуду; аперитив маленькими глоточками; изящная книжка с меню, оформленная в красно-золотых тонах, Гарри лениво ее пролистал и небрежно отложил в сторону. Все это были фрагменты красивой жизни, к которой он намеревался привыкнуть уже совсем скоро. Дорогие шикарные рестораны наподобие этого ресторана – лишь одна из наград за старания, лишь один из аспектов успеха, к которому он так стремился и был полон решимости его добиться. Гарри Уайт был приятно взволнован и в общем-то чувствовал себя как дома, сидя за столиком вместе с Уэнтвортом, но в глубине души все-таки ощущал себя гостем, собственно, он и был только гостем, но твердо знал, что когда-нибудь тоже почувствует себя хозяином – таким, как Уэнтворт и все остальные, кто обедал в этом зале. Все такие довольные и расслабленные, они даже не ведали, что значит чувствовать себя гостем на празднике жизни, но он твердо знал, что когда-нибудь – уже скоро – он тоже станет одним из них.

Скажу сразу, Гарри, я не собираюсь сейчас обсуждать проект Лангендорфа – ты читал доклад аналитического отдела – насколько я знаю, мы принимаем твою систему, он улыбнулся, глядя на Гарри, как есть. Гарри внутренне просиял и постарался сохранить на лице непринужденную улыбку, осмысляя сказанное Уэнтвортом, и перед глазами уже вставали картины блестящего будущего, приготовленного для него, и все преграды на пути к успеху теперь исчезли, и он поднимался все выше и выше… Когда мы подпишем контракт – я совершенно не сомневаюсь, что так и будет – я позабочусь о том, чтобы ты получил ощутимую прибавку к зарплате.

Спасибо, он улыбнулся, очень стараясь говорить как можно спокойнее, что было непросто, и приходилось сознательно делать усилие, я никогда не отказываюсь от прибавки к зарплате.

Уэнтворт на миг задержал взгляд на Гарри. Но вот о чем я хотел с тобой поговорить – снова – так это о том, почему я не буду рекомендовать тебя на повышение… сейчас. У Гарри все перевернулось внутри, и он лишь надеялся, что этот внутренний переворот не отразился у него на лице. Я не буду сейчас ворошить старое – дела, так сказать, давно минувших дней, – но мы однажды уже обсуждали твою безалаберность. Тогда я сказал, что ценю тебя как работника и специалиста, и так и есть. Я действительно очень высокого мнения о тебе. Когда ты включаешься в работу, и тому подтверждение – последний проект, ты проявляешь себя лучшим из всех наших молодых специалистов… и, возможно, не только из молодых. Я даже не сомневаюсь, что тебя ждет блестящее будущее, но при условии, что ты будешь ответственно подходить к делу. Впрочем, Уэнтворт взмахнул рукой, все это мы уже обсуждали, и я не хочу повторяться. Я просто хочу сказать – прямо и по существу, – я знаю, что на коротких дистанциях ты способен на многое – ты уже не впервые проявляешь себя в лучшем виде, – но на что ты способен в долгосрочной перспективе, мой юный друг? Вот в чем вопрос. Тебе нет равных в спринте, но это не совсем то, что нужно компании. Нам нужны люди, способные делать отличную работу изо дня в день… из года в год. Мне кажется, ты на это способен, но я не уверен, что ты будешь стараться. Мне кажется, где-то в глубине души ты сам не уверен, что тебе хватит рвения раскрыть свой собственный потенциал до конца. Гарри чувствовал, как напрягаются мышцы во всем его теле, и изо всех сил старался сохранить на лице правильное выражение, при том что он даже не знал, какое именно выражение будет правильным. Вот почему я не буду рекомендовать тебя на повышение прямо сейчас. Не хочу, чтобы ты думал, что выиграл гонку, стал, так сказать, почивать на лаврах и считать трофеи, как уже было раньше. Видишь ли, Гарри, в этой гонке нет финишной черты. Либо мчишься вперед, либо сходишь с дистанции. По-другому никак. Каждый день это новая гонка, и она требует новой победы. И я хочу убедиться, что ты можешь работать ответственно на постоянной основе, а не от случая к случаю. И я немного тебе помогу, тут Уэнтворт улыбнулся, откинувшись на спинку стула, дам тебе дополнительную работу. Я знаю, как скучно скучать. Они оба улыбнулись, и Гарри немного расслабился. Ответственность и постоянство – вот ключ к успеху, Гарри. Вот основа основ.

Остаток дня прошел странно. Гарри раздирали самые противоречивые чувства: радость и разочарование, обида, что ему все еще не удается продвинуться дальше, и предвкушение новых проектов и прибавки к зарплате. Он с головой погрузился в работу, на данный момент совершенно рутинную и даже скучную, время от времени делал короткие паузы и оглядывал офис, причем иногда у него возникало чувство, что он работает здесь всю жизнь, а иногда – что все вокруг новое и совершенно чужое и он вроде бы здесь уже был, и не раз, но почему-то все кажется незнакомым.

Он подумал о Дэвисе, новом младшем вице-президенте, и его аж передернуло и слегка бросило в жар, но он тут же вспомнил о грядущей прибавке к зарплате и обо всех комплиментах, сказанных ему Уэнтвортом, и улыбнулся самодовольной улыбкой. Кажется, он получает гораздо больше, чем Дэвис с его новой пафосной должностью. Вновь и вновь он вспоминал сегодняшний обед в ресторане, звуки и запахи в зале, ощущения от лежащей на коленях салфетки, ощущения от той же салфетки, когда он вытирал рот, выражение на лице Уэнтворта и его лестные слова. Гарри знал: Уэнтворт его не обманывал. Он говорил все как есть. Прямо и откровенно. Да, Гарри знал. В глубине души он был уверен, что Уэнтворт сказал именно то, что думал. Гарри польстили его слова. Даже не столько слова, сколько само отношение. Да, Уэнтворт говорил с ним, как с равным. Можно не сомневаться. Теперь Гарри нужно лишь удержаться на этом уровне, и уж Уэнтворт его протолкнет. Да, главное удержаться. И это будет несложно. Гарри не знал, что с ним было раньше – из-за чего он наделал столько оплошностей и прощелкал свой шанс пойти на повышение, – но что бы там ни было, этого больше не повторится. Он сделает все, чтобы этого не повторилось. Больше ни одного опоздания, ни одной глупой ошибки. Он им покажет, как надо работать, и Уэнтворту, и всем остальным. И уже совсем скоро… Да, кто знает. Идти больше некуда – только вперед и наверх. Забудь об этих дурацких кафешках, ты знаешь, где надо обедать. Отставить все гамбургеры на вынос. Ты знаешь, как надо жить – в смысле, жить по-настоящему. Сентрал-Парк-Вест уже не так уж и далеко. Симпатичная небольшая квартирка на одном из верхних этажей, чтобы из окон был виден весь чертов парк или даже океан. Вот как надо жить. Если надо куда-то поехать, садишься в такси. Никакой больше давки в вонючем метро. Ждать осталось недолго. Да… Гарри уставился в одну точку и улыбнулся, всем своим существом протянувшись в будущее, где его ждало ощущение уюта, тепла и благополучия.

Его улыбка сделалась еще шире, когда он пошел навестить младшего вице-президента компании в его новом кабинете. Привет. Как ты? Как жизнь? Я вдруг понял, что еще не видел твой новый кабинет, и решил: надо сходить посмотреть, пока ты не получил очередное повышение.

Они оба рассмеялись, и Дэвис поднялся из-за стола и пожал Гарри руку. Привет, Гарри. Как сам?

Отлично. Просто отлично. Ничего так помещение, он огляделся по сторонам. Картины на стенах, растения в кадках. Все как положено.

Ага, рассмеялся Дэвис. Они, наверное, решили, что младшему вице-президенту необходим дополнительный кислород.

Да, наверное. Они еще посмеялись, а потом Гарри взглянул на Дэвиса с серьезной улыбкой. А если без шуток, я просто хотел сказать, что я очень за тебя рад, и если тебе вдруг понадобится моя помощь, кричи. Я всегда рад помочь.

Спасибо, Гарри. Я очень тронут.

Значит, договорились. Они улыбнулись друг другу, Гарри похлопал Дэвиса по плечу и ушел.

Он себя чувствовал так хорошо и легко, что ему не сиделось на месте. Он не знал, что именно ему хочется сделать. Просто хочется сделать хоть что-нибудь. Что угодно.

Когда у него на столе зазвонил телефон, он схватил трубку после первого же звонка. Гарри, привет. Это Линда. Документы по Берреллу все еще у тебя?

В первый миг мысли Гарри взметнулись сумбурным вихрем, за которым он не поспевал. Он знал, что знает некую Линду, и знал, что это за документы по Берреллу, но совершенно не понимал, какая между ними может быть связь. Впрочем, через пару бесконечных секунд все встало на свои места.

Привет. Давненько не виделись. Да, документы еще у меня.

О, отлично. Они мне нужны. Сейчас я за ними приду, ладно?

Я сам принесу. Я все равно собирался идти туда, к вам. К тому же их надо было вернуть еще раньше. В общем, я уже иду. Он нашел нужные документы и очень довольный поднялся из-за стола. По крайней мере, теперь ему было что делать и куда идти. Он бы точно не усидел за столом ни минутой больше.

Пока он шел к столу Линды, у него в голове мелькали красочные картинки: как она лежит у бассейна – и он рядом с ней, – как они танцуют на вечернем банкете. Он вспомнил, как она выглядит, вспомнил свои ощущения от нее и смутно подумал, а не собирается ли ее соседка уехать из города в ближайшие дни?

Привет. Куда их положить? Он протянул ей папку с документацией.

Она тепло улыбнулась. Положи прямо на эту стопку.

Надеюсь, эта гора не обрушится, он положил папку поверх высоченной стопки бумаг. Тебя точно раздавит, а мы этого не хотим.

А уж как я не хочу… Когда-нибудь я с ними закончу, я очень надеюсь, и уберу со стола. Кстати, я слышала, ты в последнее время сидишь на работе до ночи.

Да? Кажется, кто-то общался с Луизой и Рэй, он хохотнул, в шутку погрозив ей пальцем.

Ну, да, она засмеялась, я пару раз с ними обедала.

Кстати, насчет обеда. Может быть, пообедаем завтра вместе?

Я думала, ты отказался от обедов.

Ну, он развел руки в стороны, ради тебя я сделаю исключение.

Спасибо, улыбнулась она, это очень великодушно.

Так ты же знаешь, он прижал руки к сердцу, я сама доброта.

Как я могу устоять перед таким приглашением? Она подняла руку, нет, не говори мне, я знаю: легко. Они оба рассмеялись.

Ладно, мне надо работать. Увидимся завтра.

Обед прошел замечательно. Казалось, с тех пор, как Гарри обедал в такой неспешной, спокойной обстановке, миновал уже не один год, и он даже не помнил, когда в последний раз обедал с женщиной – где и с кем, – так давно это было. Но одно он знал твердо: с кем бы он тогда ни обедал, тот обед был совсем не похож на теперешний, когда ты расслаблен и благостен – никакого давления, никаких игр, никаких сложных маневров. Самая обыкновенная, может быть, чуть поспешная трапеза в обеденный перерыв, в компании с веселой, жизнерадостной женщиной (да, назвать ее телкой или бабенкой как-то не поворачивается язык), за приятной беседой.

Ходят слухи, ты сейчас занимаешься какими-то новыми разработками.

Я даже знаю двух старых сплетниц, которые распускают все эти слухи.

Она рассмеялась вместе с ним. Похоже, Рэй и Луиза питают к тебе какой-то особый интерес.

Не ко мне одному.

Да, так и есть. Но мне они нравятся. Они очень милые и… дружелюбные. Что-то в них есть материнское, в их отношении.

Это да, хохотнул Гарри. Но мне достаточно и своей мамы, мне не нужны еще две – он вдруг рассмеялся – они наверняка уже знают, что мы обедаем вместе, и гадают, скоро ли мы поженимся.

Да, наверное, она улыбнулась, сколько ты хочешь детей?

Даже не знаю. Можно начать с десяти, а дальше – как пойдет.

Давай просто обедать, если ты не возражаешь.

Не возражаю, он рассмеялся вместе с ней, так безопаснее.

Хотя надо отдать им должное, они обе – отличный источник информации. Они знают все, что происходит в конторе, даже если оно еще только готовится произойти.

Да, он кивнул, так и есть – И, кстати, я хотел извиниться. Кажется, я тебя огорчил по дороге домой с пикника.

Ты меня огорчил? Даже не понимаю, о чем ты сейчас говоришь.

Ну, он заерзал на стуле, вертя в руках чашку с кофе, я… э… я там наговорил всякого разного, что могло прозвучать негативно, он пожал плечами, и то, как я отзывался о Дэвисе и его повышении… оно и вправду звучало странно – Знаешь, я потом много думал и понял, что у тебя могло сложиться совершенно неверное впечатление.

Тебе незачем извиняться, Гарри, она улыбнулась тепло и искренне, ты меня ничем не обидел. И я действительно не понимаю, о чем ты сейчас говоришь. Я замечательно провела время на том пикнике.

Хорошо, он улыбнулся, мысленно вздохнув с облегчением, рад это слышать.

Лучше расскажи мне о твоей новой работе. Я умираю от любопытства. Рэй говорит, это нечто… цитирую, «грандиозное и фантастическое». Конец цитаты.

Ну, все не так уж и грандиозно, на самом деле, он расслабился, наслаждаясь ее теплой улыбкой и мягким голосом, вряд ли эта идея изменит мир. Но, он улыбнулся, она меня завела. Видишь ли, чем она хороша, как мне кажется, он говорил с явным воодушевлением и даже жестикулировал, ее можно будет использовать и для других областей – не только в той области, где я ее применил изначально – во всяком случае, я попытаюсь ее доработать – собственно, уже дорабатываю. И кто знает, во что это развернется, если я… – Линда рассмеялась, и Гарри умолк, в замешательстве глядя на нее, и она потянулась через стол и стиснула его руку.

Извини, Гарри, я не хотела тебя прерывать. И я вовсе не насмехаюсь, просто я ни разу не слышала, чтобы человек с таким пылом говорил о работе. Мне кажется, это прекрасно. Просто чудесно. Ты действительно любишь свою работу, да?

Да, наверное, он слегка покраснел. Иной раз бывает, она так захватит… Ну, знаешь, когда есть какая-то сложная задача и надо найти решение, Линда убрала руку, но продолжала пристально смотреть на него, улыбаясь, или когда вдруг приходит идея, и ты над ней размышляешь, вертишь и так, и этак, проверяешь со всех сторон, пока все не встанет на свои места – Гарри хохотнул, откинувшись на спинку стула, так что – да, наверное, я и вправду люблю свою работу.

Да, это видно. Но боюсь, нам придется продолжить беседу как-нибудь в другой раз. Уже пора возвращаться с обеда.

Очень жаль. Единственное, что я люблю больше своей работы, это говорить о любимой работе, он улыбнулся, взмахнув рукой, с тобой. Может быть, пообедаем вместе и завтра?

Давай. Я с удовольствием.

Назавтра обед оказался еще прекраснее, они говорили о работе Гарри, о том, что он уже сделал и что надеется сделать в будущем, и как он чувствует себя окрыленным и… вроде как цельным, когда полностью погружается в работу; говорили о его устремлениях и мечтах об успехе. И что самое поразительное – Гарри Уайт был слишком занят собой и не особенно это осознавал, но все равно ощущал на каком-то глубинном уровне, – Линда слушала очень внимательно, и не просто внимательно, а с искренним интересом, и ей явно нравился их разговор, или, наверное, будет вернее сказать – монолог Гарри.

Вернувшись в офис, он спросил у Рэй, интересно ли ей, о чем они говорили с Линдой, или она уже знает и так?

Конечно, знаю – Луиза, которая слушала их разговор, фыркнула и рассмеялась, – но тебе не скажу. Придется все выяснять самому. Луиза, ты его слышала? Он, что же, думает, будто мы установили дрючок у него под столом? Гарри с Луизой расхохотались, но быстро сообразили, что не надо так громко, и постарались смеяться потише. Что я такого смешного сказала?

Луиза с Гарри никак не могли отсмеяться. Скажи ей, Гарри.

Гарри вытер слезы и кое-как успокоился. Ты, наверное, имела в виду жучка.

Да, наверное. Какая разница – дрючок, жучок?

Вообще-то разница есть. Гарри с Луизой вновь рассмеялись.

Да кого это волнует? Ты лучше послушай, что я скажу: говоришь девушке, какой ты весь из себя замечательный и как ты достигнешь всего в этой жизни, а потом добровольно даешь ей себя заловить.

Слушай ее, Гарри, это хороший совет, выдавила Луиза сквозь смех.

Вроде советов по вопросам семьи и брака от Линды Лавлейс?

Что тут можно сказать? Ты уже большой мальчик, сам разберешься.

Они опять засмеялись, и Гарри беспомощно развел руками. Все, я сдаюсь. Даже не знаю, как вы меня в это втянули, но я лучше пойду работать, пока я тут с вами не сошел с ума.

Да там сходить-то всего ничего, выдавила Луиза сквозь смех, брызжа слюной. Раз-два и готово.

Гарри снова смеялся до слез, когда шел к своему столу.

Теперь они с Линдой обедали вместе почти каждый день, что было радостно и приятно. Гарри знал, что они будут просто обедать и разговаривать – и всегда вовремя возвращаться с обеда, – а значит, он не боялся, что ситуация выйдет из-под контроля, и он опоздает после перерыва на час или два, и у него снова будут проблемы с Уэнтвортом. Ему не хотелось проблем. Все шло замечательно – просто прекрасно, на самом деле, – и пусть оно так и идет. Он действительно любит свою работу и всегда с нетерпением ждет начала нового рабочего дня.

И ему совершенно не хочется тратить обеденный час, шатаясь по улицам и выискивая себе телок на предмет быстренько перепихнуться или затеять игру. Это было давно и неправда, о чем остались лишь смутные воспоминания. Воспоминания с легким оттенком смущения и расплывчатым осознанием, что если что-то подобное повторится, он потеряет не только работу, которую теперь так основательно любит – и приносящую столько удовлетворения, – но потеряет и что-то еще. Непонятно, что именно, но Гарри смутно осознавал, что ему лучше поостеречься, потому что тут действует фактор не просто неведомый, но и смертельно опасный.

И, конечно же, он получал удовольствие от общества Линды. Она был совершенно другой. Она отличалась от всех остальных телок – женщин, – каких ему доводилось встречать. Он не пытался анализировать эти различия, стараясь не слишком задумываться о происходящем, а попросту наслаждался приятными ощущениями. И постепенно он начал осознавать, какие именно чувства и ощущения возникают у него в ее присутствии.

Помимо прочего, ему нравилось с ней разговаривать. Как-то так получалось, что им всегда было весело просто беседовать за едой в переполненном кафетерии. У них всегда находились темы для разговоров и идеи для обсуждения, что было внове для Гарри.

Но самое главное, действительно важное и существенное – то, что ему вспоминалось все чаще и чаще и нравилось все больше и больше, – ее смех. Самый радостный смех из всех, что ему доводилось слышать. Такой искренний и настоящий. Смех человека, который любит не только веселье, но и саму жизнь. Часто бывало, что, когда Линда рассказывала что-то смешное, Гарри начинал смеяться еще до того, как она доходила до соли шутки, просто чтобы она тоже рассмеялась с ним за компанию.

Ему нравился не только звук ее смеха, не только те чувства, которые в нем пробуждал ее смех. Ему нравилось смотреть на нее смеющуюся. Она вся искрилась, когда смеялась. Все ее тело, все ее существо словно переполнялось сверкающей радостью. Глаза сияли, и даже кончики пальцев как будто светились. Она любила смеяться.

5

В пятницу они договорились, что завтра поедут на пляж. Они приехали утром, не очень рано, и хотя толпа субботних отдыхающих была довольно большой, они без проблем нашли место, где расстелить полотенца, причем не так уж и далеко от воды. Они быстро разделись и сразу же побежали купаться.

Сначала вода показалась холодной, почти ледяной, но тела быстро привыкли к бодрящей прохладе, и они долго не выходили из моря: плавали до дальнего буйка и обратно, ныряли на мелководье или просто плескались в волнах прибоя. К полотенцам они возвращались, смеясь и стряхивая с себя воду.

Они улеглись загорать, и когда Линда немного обсохла, она принялась натирать себя маслом для загара. Потом вручила флакон Гарри, легла на живот и попросила натереть ей спину.

Да, конечно. Гарри медленно опрокинул флакон, давая каплям тягучего масла упасть ей на спину. Она заерзала, и он рассмеялся.

Эй, Гарри, не надо. Мне холодно.

Я так и думал. Продолжая смеяться, он выдавил немного масла себе на ладонь.

Ты кошмарный.

Я знаю. Он склонился над ней и принялся медленно натирать ей спину. Кажется, это надолго. Очень мало купальника, очень много спины. Она захихикала, а Гарри продолжал натирать ее маслом, наслаждаясь приятными ощущениями от ее гладкой, нагретой солнцем кожи. Почти как в гипнотическом трансе он наблюдал за своей рукой, скользящей по ее красивой спине, и внутри у него тоже было тепло – и от солнца, и от возбуждения, что текло из ладони к плечу…

Ой, так приятно. Кажется, я засыпаю.

Зато я занят делом, он рассмеялся, и оно не дает мне уснуть. Он в последний раз провел рукой по ее спине и хотел в шутку шлепнуть ее по заднице, но воздержался. Ладно, теперь моя очередь, он отдал ей флакон и улегся на полотенце.

Это был типичный пляжный выходной, вплоть до песка, летящего им в лицо из-под ног пробегающих мимо детишек. Они много купались и загорали; на обед съели хот-доги с холодным пивом и даже немного тянучек с нугой.

Они ушли с пляжа уже под вечер, дороги были забиты, временами машины не ехали, а ползли, но сегодня Гарри это не раздражало. Во-первых, они никуда не спешили. Они болтали, смеялись – Господи, как ему нравится ее смех! – и хотя поток движения местами практически замирал, время летело почти незаметно и это была очень приятная поездка. Совсем не похожая на ту поездку, когда они возвращались с корпоративного пикника. Невероятно: это же было совсем недавно, а кажется, что уже очень давно, в смутные незапамятные времена. Господи Боже, разница колоссальная. Просто небо и земля. Ни в какое сравнение. Совершенно несопоставимо.

Соседка Линды уехала на выходные, и они решили поужинать у нее. Я быстро пожарю пару отбивных, настрогаю салат и вообще посмотрю, что есть дома.

Отлично. Я только «за».

Но сначала мне надо в душ, смыть песок. Буквально на пару минут.

Гарри удобно устроился в кресле и постепенно начал осознавать, что прислушивается к шуму душа и представляет, как тонкие струйки воды стекают по коже Линды. Он тряхнул головой, моргнул и прогнал эту картину из головы. Он сам не знал почему, но ему не хотелось пускаться в такие фантазии.

Шум льющейся воды внезапно затих, и через пару минут Линда, закутанная в махровый халат, вышла из ванной, на ходу вытирая волосы полотенцем. Ванная свободна. Знаешь, мне кажется, одно из самых больших удовольствий поездки на пляж – потом принять душ.

Гарри засмеялся вместе с ней. Да, наверное, можно и так посмотреть.

Когда он вышел из душа, чистый, свежий и охлажденный, Линда уже хлопотала на кухне. Ты права, это и вправду огромное удовольствие. Достойное завершение дня на пляже. Он на мгновение застыл в дверях, наблюдая за Линдой. Я смотрю, ты прямо как настоящий заправский кулинар.

Я и есть настоящий, она сморщила нос и рассмеялась, и я очень люблю готовить. Мне кажется, это мое призвание. Иной раз бывает, оно так захватит! Если цитировать одного моего трудолюбивого знакомого.

Ну, у тебя и память! Впредь мне придется следить за своими словами. Тебе нужна помощь?

Наверное, нет. Разве что можешь сходить за вином. Если хочешь на ужин вина.

Почему нет? Как насчет «Голубой монахини»?

Зачем нам монахиня? – спросила Линда с серьезным лицом. Я думала, мы будем ужинать только вдвоем. Она улыбнулась, и Гарри рассмеялся.

Главное, быть осторожнее, чтобы оно не вошло в привычку. Они еще посмеялись, и Гарри спросил, какое конкретно вино она предпочитает.

Да никакого не предпочитаю. На самом деле, я совершенно не разбираюсь в винах. Обычно я покупаю импортное «Бордо» за девяноста семь центов. Оно вполне неплохое.

Окей, стало быть, пьем дорогое импортное вино. Красное или белое?

Красное. Оно симпатичнее.

Кажется, вина оценивают по каким-то другим критериям, он улыбнулся, с удовольствием наблюдая, как она порхает по кухне. Но если ты говоришь, красное, значит, будет красное.

Садясь за стол, Гарри оглядел сервировку. У него было стойкое ощущение, что это какая-то магия. Все это. Магия. Две зажженные свечи, большая салатница и еще две поменьше, тарелки, столовые приборы, салфетки, старый деревянный стол. Ничего выдающегося, ничего необычного, и все же Линда сумела превратить обыкновенный домашний ужин в нечто особенное. Действительно особенное.

Невероятно. Как ты это сделала? Да еще за такое короткое время!

Да ну, ерунда. Любой более-менее знающий повар справился бы на раз.

Кажется, ты права, он улыбнулся, оно и вправду тебя захватило, конец цитаты.

Ужин прошел замечательно. Когда они все доели, Линда принесла из кухни вазу с фруктами и тарелку с сыром. Надеюсь, ты любишь вонючий сыр. Я так очень люблю.

Они сидели за столом, пили кофе и разговаривали. Весь день Гарри не думал о том, что он чувствует. Кажется, он не думал вообще ни о чем. Он хорошо проводил время, просто отдавшись на волю своих ощущений. Кстати сказать, он бы, наверное, не сумел вспомнить – если бы озадачился этим вопросом, – когда еще у него был такой же прекрасный день, как сегодня. Разве что в детстве, давным-давно. И одна из причин, по которым сегодняшний день получился настолько приятным и радостным, заключалась именно в том, что он не пытался искать объяснения и причины своего настроения.

Но постепенно он начал осознавать какое-то смутное беспокойство, зарождающееся внутри. Странное и беспричинное. Вечер проходил так же приятно, как прошел день, они разговаривали и смеялись, но теперь что-то тянуло и ныло внутри, что-то упорно пыталось противодействовать движущей силе этого дня, изменить направление происходящего. В какой-то момент он наконец осознал, что ведет себя неестественным для него образом. Ему совершенно не свойственно просто сидеть и смеяться в компании с привлекательной телкой. Это просто безумие. Он никогда в жизни такого не делал. Он сейчас должен действовать как-то иначе, но он не совсем понимал, как именно. Что за бред?! У него было стойкое ощущение, будто он знает, что надо делать, и пора бы уже приступить к делу, но в то же время он никак не мог сообразить, что ему делать – и зачем это надо – и что с ним вообще происходит. Этот неразрешимый внутренний конфликт все больше и больше сбивал его с толку, и смятение нарастало.

Его замешательство усугублялось еще и тем, что ему было по-настоящему хорошо рядом с Линдой. Хорошо просто сидеть, разговаривать с ней и шутить, пить кофе и заедать его сыром. Вонючим сыром. Ее близость приятно его возбуждала, и ему хотелось прикоснуться к ее руке, но он почему-то не мог этого сделать. Господи, да что с ним такое?! Почему в животе все напряглось, а в душе поселилось предчувствие, что сейчас что-то случится? Его беспокоили эти странные ощущения вкупе с тем обстоятельством, что он не мог взять Линду за руку. Да и с чего бы ему захотелось держаться с ней за руки? Госссподи, это какие-то детские штучки. Как-то так получилось, что он утратил контроль над игрой. Такого еще никогда не бывало. Все должно быть иначе. Но как? Он почему-то не помнил. Или все-таки помнил? У него было чувство, что он знает, как правильно, но просто сидит на скамье запасных и беспомощно наблюдает, как на поле творится какая-то совершенно бессмысленная ерунда. Ему хотелось вскочить и крикнуть: Здесь явно что-то не так. Здесь все неправильно. Но он просто сидел, разговаривал, и смеялся, и замечательно проводил время, параллельно сражаясь с бесом, бушевавшим внутри, распалявшимся и рычащим, будившим смятение и тревогу.

Он пошел в ванную и встал перед зеркалом, хмуро глядя на свое отражение – или, может быть, отражение хмуро глядело на него? – повертел головой слева направо и справа налево, растянул губы в улыбке, потом тряхнул головой и тихонечко хохотнул, ты сумасшедший, сукин ты сын. Больной на всю голову. Он еще раз оглядел себя в зеркале, пожал плечами и вышел из ванной.

Он встал за спиной Линды, секунду помедлил, потом положил руки ей на плечи и поцеловал ее в шею. Ему показалось, она слегка наклонилась назад, навстречу его поцелую, и он продолжал целовать ее в шею, медленно гладя ее по плечам, и видел себя как бы со стороны – наблюдал за собой, как за актером, играющим роль, – или скорее как за человеком, который подражает актеру в любовной сцене. Он чувствовал себя зажатым, неловким и неестественным, но все равно заставлял себя целовать ее в шею и тянуться руками к ее груди. Очень нежно, но твердо она отодвинула его руки. Он продолжал шумно дышать ей в шею, пытаясь вложить в свои действии больше пыла и рвения, и одновременно мысленно критикуя себя за такое убогое исполнение. Но он не мог остановиться.

Пойдем в постель.

Линда тихонечко засмеялась и обернулась к нему. Ты такой странный. Минуту назад ты смеялся над фильмом «Эбботт и Костелло встречают Человека-волка», а теперь вдруг приглашаешь меня в постель.

Не вижу ничего странного в том, что мужчину тянет в постель с красивой женщиной, он попытался заставить себя поцеловать ее снова, но она мягко его отстранила, и он сел за стол.

Да, наверное. Просто меня удивил выбор времени. Удивил и рассмешил.

Гарри пожал плечами, старательно изображая невозмутимость, но все равно чувствовал себя неловко. Я не знал, что есть какое-то специальное время.

Время есть подходящее и неподходящее, она по-прежнему улыбалась.

Я всегда думал, что всякое время подходящее.

Может быть, для тебя. Но для меня – нет. А в паре участвуют двое.

Гарри снова пожал плечами и попытался прогнать эту сущность, что бесновалась внутри, но не смог. Он не знал, что сейчас произошло и как получилось, что их разговор вдруг скатился на эту тему, и он понимал, что вроде бы делает что-то не то, но уже не мог остановиться и просто не знал, что еще делать и говорить. Что-то вырвалось из-под контроля. И он ничего не мог сделать – только слушать себя, и наблюдать за собой, и чувствовать, как его корежит внутри от этой чертовской беспомощности, когда не знаешь, что делать.

Прости, если я тебя чем обидел…

Ты меня не обидел,

Гарри, она все еще улыбалась ему.

…но я не думал, что ты так тщательно оберегаешь свое сокровище.

Линда пристально посмотрела на Гарри и покачала головой. Ты меня удивляешь, Гарри.

Почему? Ты думала, я монах, давший обет безбрачия, или что?

Если честно, я вовсе об этом не думала. Но если бы думала, то мне бы и в голову не пришло, что ты такой… такой – она пожала плечами и покачала головой – даже не знаю, как это лучше сказать – Гарри смотрел на нее, словно один его взгляд мог бы все изменить, отметить только что сказанное, отменить происходящее, и, самое главное, отметить то, что Линда сейчас собиралась сказать, потому что он чуял нутром: ее слова вонзятся в него, словно острый осколок льда – наверное, я хотела сказать, что никогда не подумала бы, что ты будешь вести себя так по-детски.

Может быть, это ты ведешь себя по-детски. Может быть, это ты…

Гарри, она больше не улыбалась, она смотрела ему в глаза, смотрела так, словно видела его насквозь, не передергивай мои слова, это ничего не изменит. И я действительно не понимаю, почему ты раздуваешь такую проблему из ничего. Или твое эго настолько ранимое, что ты сразу злишься, когда тебе говорят «нет»?

Кто, черт возьми, злится? С чего бы мне злиться? Лишь потому, что ты так трясешься над своим сокровищем…

Линда продолжала смотреть на него, но теперь в ее взгляде уже не было удивления. Лишь раздражение и горькое разочарование. Хочу тебе кое-что объяснить, Гарри – Гарри внутренне сжался, ему хотелось встать и уйти, или просто исчезнуть, или все изменить, и что за хрень тут вообще происходит – хотя я не обязана ничего объяснять. Я вольна говорить «нет» или «да» кому захочу и когда захочу. Но мне хочется, чтобы ты знал… И тогда, может быть, ты кое-что для себя уяснишь… Или, может быть, я говорю это лишь потому, что меня раздражает твоя инфантильность…

Ты сама говоришь, что не обязана ничего объяснять…

Да, но я все-таки объясню. Я хочу, чтобы

ты знал: я ни над чем не трясусь и ничего не берегу, потому что беречь уже нечего (Гарри чувствовал, как жар приливает к щекам, и они наливаются краской. Он и вправду краснел. Черт! ЧЕРТ!), у меня нет никаких комплексов, никаких подавленных желаний, никаких жутких, темных и грязных секретов, которые надо скрывать, выдавая себя за девственницу (Гарри сидел, совершенно прибитый. Что за херня?! Он не мог возразить. Не мог даже пошевелиться. Не мог вообще ничего, только молча сидеть и слушать), это просто мое решение, которое я приняла для себя (если бы только она на него наорала или сделала что-то такое, что его разозлит, тогда бы он смог преодолеть эту долбаную инертность, но она не орала. Она просто смотрела ему в глаза и спокойно и твердо говорила все, что хотела сказать, даже не повышая голос), решение, которое появилось не из-за какой-то психологической травмы или кошмарных переживаний, а просто как результат осознания себя… как моя собственная внутренняя потребность. Дело совсем не в тебе, и не в ком-то еще… Дело только во мне. Знаешь, Гарри, я не какая-то девочка-хиппи, не раскрепощенная эмансипе и не разочаровавшаяся в любви самка, которая кидается на всех мужиков без разбора. Я просто взрослая женщина, и я решила, что, когда в следующий раз лягу в постель с мужчиной, это будет мой муж. Мой муж, она вновь улыбнулась, а не чей-то еще. И не будущий муж, а уже настоящий, тогдашний. Извини, Гарри, но все очень просто. У меня нет никаких мрачных, печальных историй о личных проблемах, ее улыбка сделалась еще нежнее, которые можно обдумать и подвергнуть анализу… Все действительно очень просто.

Гарри смотрел на

ее улыбку и чувствовал, как у него на лице застывает совершенно пустое выражение, кровь стучала в висках, голова ощутимо кружилась, и он отчаянно старался придумать, что сказать и что сделать – дернуть уголком рта, кивнуть головой, неопределенно взмахнуть рукой, пожать плечами или улыбнуться, – и хотя внутри все бурлило, он просто сидел и смотрел на ее улыбку. Потом взглянул на часы и попытался – понадеялся – изобразить легкое удивление. Ого, уже поздно. Мне, пожалуй, пора домой.

Линда ничего не сказала, стараясь не выдать своего разочарования, и просто смотрела, как Гарри уходит. Ее действительно огорчило то, как закончился день, и она с облегчением вздохнула, когда за Гарри закрылась дверь. Смущение и неловкость – и напряжение, созданное их разговором – нарастало настолько быстро, особенно когда они оба сидели, молча глядя друг на друга, что стало почти осязаемым и нестерпимым.

Линда продолжала сидеть

за столом и тихонько вздыхать, все еще потрясенная той внезапностью, с какой сегодняшний замечательный день обернулся чем-то настолько… печальным. Да, вот верное слово. Очень жаль. Ей действительно очень жаль, что все так получилось. Она быстро прокрутила в голове их разговор, вспомнила все, что говорила сама, и не пожалела ни об одном слове. Ни об одном. Как бы она ни относилась к Гарри, а ее чувства к нему были нежными и глубокими, она и теперь повторила бы то же самое. Просто есть компромиссы, на которые невозможно пойти без ущерба для самой основы собственной жизни. Она снова вздохнула, убрала со стола кофейные чашки и поставила их в раковину.

Она обвела взглядом комнату, выкинула окурки из пепельниц, а сами пепельницы тоже поставила в раковину, потом погасила свет и легла спать. Однако заснула не сразу, а какое-то время лежала, глядя в темноту и размышляя о Гарри, с нежностью и теплотой, хоть и с горьким разочарованием в нем после сегодняшнего разговора, но она понимала, что это значит, и смирилась с произошедшим: все закончилось, и ничего уже не изменишь. И еще она знала, что, даже если бы можно было вернуться к тому разговору, она повторила бы все слово в слово, и от этого знания беспокойство внутри улеглось, и она погрузилась в сон.

Госссподи… Вот же гадство. Все накрылось. Накрылось тем самым местом. Еще бы понять почему. Сидели, смеялись, и вдруг – шел бы ты на хрен. Как я вообще допустил, что какая-то телка меня опустила? Я, наверное, схожу с ума. Надо было сразу же встать и уйти. Ну и ладно, не больно-то и хотелось. Береги свое сокровище для кого-то другого. Мне такого добра не надо. До свидания, всего хорошего. Нет, вы только представьте, какая-то телка будет мне выговаривать, как мальчишке?! Она кем себя возомнила? Надо было улыбнуться, рассмеяться и сразу уйти. Или все-таки завалить ее в койку. Может быть, она этого и хотела. Сидела, несла пургу насчет взрослых женщин, а сама только ждала, чтобы я ей засадил. И почему я стормозил???? Впрочем, хрен с ней. Могла получить удовольствие, но сама дура. Нечего ради нее напрягаться. Пусть теперь локти кусает. Гарри въехал в тоннель Бруклин – Бэттери, и внезапно сжавшееся пространство, плитка на стенах и характерное освещение напомнили ему о далеком прошлом, когда он вез Линду домой с пикника, тоже через тоннель, и жутко бесился из-за этого сукина сына Дэвиса, и он с отвращением взмахнул рукой, как бы отмахиваясь от докучливых мыслей, гоня их прочь, в окно, наружу, куда угодно, ему все равно, сейчас ему просто не хочется об этом думать… Вернувшись из ванной, он сел за стол и, слушая Линду, нежно взял ее за руку, посмотрел ей в глаза, улыбнулся и принялся целовать кончики ее пальцев, и ее голос дрогнул и смолк, и Гарри поднялся, обошел стол, по-прежнему держа ее за руку, и нежно поцеловал в лоб, потом – в глаза, в губы, и она тихо вздохнула, почти неслышно, и медленно встала, вплотную к нему, их тела обдавали друг друга жаром, и Гарри молча повел ее в спальню…

Да. Что за бред ты несешь, будто не хочешь в постель? Ты, наверное, шутишь… Когда Гарри вернулся из ванной, они включили телевизор и сели смотреть «Эбботт и Костелло встречают Человека-волка», доедая вонючий сыр и смеясь, время от времени отпуская какие-то замечания по ходу фильма, он сидел рядом с ней на диване, чувствовал жар ее тела, слушал ее восхитительный смех, пил вино, потом – кофе. Чудесный расслабленный вечер, когда ночь со смехом превращается в новый день… Проезжая по Гованус-Паркуэй, Гарри чувствовал себя уязвимым и беззащитным, в этот поздний ночной час улица представлялась безгранично широкой, пустынной и одинокой, других машин почти не было. Паршивый день. Совершенно паршивый и тухлый день. Пытаешься плавать, и какой-то дебил непременно наткнется на тебя в воде. Пытаешься загорать, и какой-нибудь малолетний придурок обязательно пробежит рядом, пиная песок тебе прямо в лицо. Мелкий гаденыш.

Матрас казался бугристым и жестким, и Гарри ворочался с боку на бок, безуспешно пытаясь устроиться поудобнее. И мудацкое солнце радостно включится с утра пораньше и засветит мне прямо в глаза. Нет смысла даже пытаться заснуть. Вот же гадство. Да пошло бы все в жопу. Все разом. Весь этот треклятый цирк.

Ох, понедельник, тухлый понедельник! Метро, жара, духота, вонь, толчея. Должны быть законы, запрещающие жирным немытым тушам ездить в метро… Ладно, к чертям собачьим. Надеюсь, Рэй до меня не докопается. Вот чего мне сейчас не хватает. Наверное, уже вся контора в курсе того, что случилось в субботу. Надо было заранее сообразить, что не стоит встречаться с девчонкой с работы. Всем же все интересно. Им только дай повод для сплетен. Сейчас я приду, и все будут таращиться. Может быть, Рэй ушла в отпуск, с прошлой пятницы. Впрочем, черт с ними. Пусть болтают. Ему все равно.

К счастью для Гарри, у него было много работы, и ему волей-неволей пришлось сосредоточиться на делах вместо того, чтобы вновь и вновь вспоминать субботний вечер, постоянно проигрывая в голове завершившиеся события и сочиняя новые сценарии, как все могло бы случиться. Работа была непростая и требовала полной сосредоточенности, но, даже погрузившись в нее с головой, он все равно чувствовал некое смутное беспокойство, свербящее где-то внутри. Особенно остро оно ощущалось в обеденный перерыв, когда он прогуливался по улицам, и голова была уже не занята работой. Иногда беспокойство усиливалось, и он почти понимал, что это такое – вроде как чувствовал, что ему следует извиниться, – но был совершенно уверен, что ему не за что извиняться, и гнал ощущение прочь, мысленно пожимая плечами.

Постепенно до него начало доходить, что он идет следом за телкой, чья симпатичная задница, едва прикрытая мини-юбкой, буквально подмигивала ему и манила. И вправду красивая задница. Ладная, круглая, крепкая, гладкая. Он знал, что на ощупь она будет гладкой – он резко остановился, моргнул и покачал головой. Что, черт возьми, происходит? Он посмотрел на часы. Черт! Он уже опаздывает с обеда на пару минут. Вот проклятие. Он развернулся, и помчался бегом, и в итоге опоздал минут на пять. Садясь за стол, он вдруг понял, что запыхался. Пять минут – не беда, но он-то думал вернуться на пять минут раньше. Он пару минут посидел за столом, отдышался, потом выбросил из головы все посторонние мысли и занялся работой.

На следующий день путь в метро до работы уже не казался настолько кошмарным. Гарри был не таким взвинченным, как вчера. Вчера никто его не донимал. Никто не сказал ни единого слова насчет субботнего вечера. Ни Луиза, ни Рэй не приставали к нему с расспросами и не делали никаких тонких намеков. И, слава Богу, ему не пришлось контактировать с Линдой. Вот что его беспокоило больше всего. Даже теперь он краснел и внутренне напрягался при одной только мысли о встрече с Линдой. Но ведь это смешно. Какого черта ему смущаться? Он не сделал ничего плохого. Вообще ничего! Ему вовсе не за что извиняться. И ему совершенно не нужно ввязываться в этот бред. Просто забудь и займись работой. У него сложный проект, ему есть чем занять мысли…

Но, может быть, они

обедали вместе вчера, и она рассказала им обо всем, что случилось в субботу, и сегодня они его встретят колкими замечаниями или пусть даже многозначительными взглядами. Черт. Не нужно мне такой радости. Спасибо, как-нибудь обойдусь. Ладно, зароюсь в работу, и они не будут меня беспокоить. Главное, не входить с ними в лифт и не поддаваться на их уговоры пойти вместе обедать. Гарри знал, что надо делать, и хотя его возмущало, что придется подстраиваться под других, он был готов сделать все, лишь бы старые клюшки до него не докапывались.

Утро прошло спокойно – и достаточно быстро, – Гарри, как и собирался, зарылся в работу. Он даже подумывал не ходить на обед, а заказать сэндвич в офис, но все-таки вышел пройтись. А после обеда решил пару минут прогуляться, чтобы разогнать кровь в затекшей шее. Был замечательный день для прогулок, на самом деле. Не слишком жарко, не слишком влажно, в тени так и вовсе приятно, поэтому Гарри пошел по теневой стороне улицы. Коротенькая прогулка еще никому не вредила…

Вот же гадство,

он уже припозднился на десять минут. Черт, черт, черт. Он вновь развернулся и помчался бегом. Как вообще получилось, что прошло столько времени? Он ведь даже не плелся следом за какой-нибудь телкой. Просто гулял, никого не трогал, может быть, и поглядывал на хорошеньких женщин, как поглядывал бы любой нормальный мужик. Но не более того. Он даже не… Черт. Теперь еще лифты, похоже, не ходят вообще. Гарри чувствовал, как у него нервно дергались пальцы ног, пока он дожидался этого клятого лифта. Блин, ну давай. Уже пятнадцать минут опоздания. Да чтоб тебя… Ну, наконец-то. Не прошло и года. Поднявшись к себе на этаж, Гарри пулей влетел в кабинет, уселся за стол и зарылся в бумаги.

Через пару минут он настороженно огляделся и понял, что Уэнтворта нет на месте. Слава Богу за малые милости. Он немного расслабился и сосредоточился на расчетах, но постоянно ловил себя на том, что отрывается от работы и смотрит по сторонам. Все вокруг вроде бы были заняты своими делами, но его не покидало тревожное чувство, что за ним наблюдают, хотя Рэй и Луиза даже ни разу не глянули в его сторону. Ощущение странное, обескураживающее – оно медленно нарастало, и когда становилось совсем уже невмоготу, он почти против воли поднимал голову и вновь смотрел по сторонам. Ему это не нравилось, он не хотел постоянно вертеть головой, не хотел отвлекаться, и даже не осознавал, что с ним происходит, пока оно не начинало происходить. Да гребись оно все конем. Он снова сосредоточился на работе. В который раз…

И что самое поганое —

это тревожное ощущение не прошло даже после работы. В вагоне метро по дороге домой у него не было чувства, будто за ним наблюдают, но его все равно донимало какое-то смутное, неосознанное беспокойство.

Это чертово беспокойство

не унялось и после ужина. Он пошел в «Кейси», пообщался с приятелями, послушал их ахинею о лошадях и софтболе, не понимая ни слова из сказанного, да, собственно, и не вникая, и ушел домой рано. Закрывшись у себя в комнате, он попытался читать, но вскоре закрыл книгу и покачал головой. Что за бред? Что с ним такое творится? Нет никаких причин для беспокойства, и все-таки что-то свербит в душе, тянет и ноет. Черт! Он швырнул книгу на стул и позвонил Линде.

Госссподи, она так долго не брала трубку. И все это время у него было чувство, будто желудок поднялся к горлу, и он надеялся, что ее не будет дома, и в то же время ему хотелось с ней поговорить, потому что он откуда-то знал: только их разговор сможет унять это странное беспокойство, донимавшее его весь день. Она все же ответила на звонок, но прошло так много времени, что пальцы Гарри, судорожно сжимавшие трубку, начало сводить судорогой.

Потом – неловкое, сбивчивое «привет, как дела?», и мучительно выдавленные извинения, и трясучка внутри, а затем – постепенное расслабление, и пальцы уже не сжимают трубку до боли в суставах, и он поудобнее садится на стуле… и Линда смеется, и они разговаривают долго-долго, а когда разговор наконец завершается, Гарри почти и не помнит, что говорил сам и что говорила она, но точно знает, что теперь все хорошо. Внутри все спокойно. Разве что где-то в самой глубине мерцает искорка радостного возбуждения, которая как будто становится ярче, когда он думает о ее смехе. Гарри весь вечер думал о Линде.

6

Уэнтворт не шутил, когда грозился завалить Гарри работой. Ее действительно было много, и Гарри прямо расцвел. Он частенько задерживался в офисе допоздна, хотя никакой необходимости в этом не было, просто ему не хотелось бросать начатое на середине.

Произошло и еще одно важное изменение. Теперь Гарри жил почти как монах, давший обет безбрачия – по крайней мере, по сравнению с тем, как оно было раньше. Не то чтобы он сознательно отказался от плотских утех, дав себе клятву, что больше такого не будет; он по-прежнему ни в чем себе не отказывал, но теперь все воспринималось иначе. Бывали дни, когда он по вечерам сидел дома, читал книги или учебники по менеджменту, иногда даже пару вечеров подряд (родители тихо радовались в надежде, что сын начал остепеняться), а отрывался на выходных. Кстати сказать, было несколько выходных, когда он и вовсе не думал о том, чтобы завалить в койку очередную бабенку – так случалось не часто, но все же случалось.

И была еще Линда… Владычица смеха. Чувства, которые Гарри испытывал рядом с ней – или когда о ней думал, – приводили его в замешательство, прежде всего потому, что он никогда раньше не переживал таких чувств. Но со временем он с ними свыкся, и они перестали его беспокоить, и в какой-то момент стало ясно, что они ему даже приятны. Возбуждение было, однако не было внутреннего напряжения. На самом деле, он сам не знал, что именно чувствует по отношению к Линде, зато точно знал, чего он не чувствует. Знал, чего не хватает, и совершенно без этого не страдал.

Иногда они вместе обедали или ужинали, ходили в кино или в театр, и каждый раз это было приятно и весело. Да, весело. Вот верное слово. Не лихорадочно-истерическое веселье уикендов на Файер-Айленде, не громкие вопли во время софтбольного матча или боксерского поединка, не стремительный разовый перепихон со случайной знакомой, когда надо успеть все закончить и смыться раньше, чем домой придет муж… это было вообще ни на что не похоже. Все прежние значения этого слова совершенно не подходили к тому, что Гарри чувствовал в присутствии Линды, и все-таки именно «весело» приходило на ум, когда он размышлял обо всем, что они делали вместе.

Весело… просто гулять по городу, глядя по сторонам или не глядя, молча или о чем-то беседуя… Да… Весело кормить белок орехами. Весело смотреть постановку Шекспира в Центральном парке. Весело спорить о политике с чуткой и сердобольной женщиной либеральных взглядов… Нет, так не бывает. Что веселого в политических спорах? И все-таки эти споры – собственно, даже не споры, а просто беседы – как их ни назови, все равно это… весело. Да. По-другому не скажешь. С Линдой Смеющейся всегда весело. Госссподи, что за нелепость?! Проводишь с женщиной так много времени, и после всего в голове остается лишь одно слово: весело. Совершенно нелепо. Но так и есть. Весело. Весело.

С началом осени Гарри вернулся на курсы повышения квалификации, так что теперь два вечера на неделе были заняты учебой. В один из дней лекции начинались довольно поздно, в восемь вечера, и Гарри обычно ужинал с Линдой, и они неторопливо общались за кофе, пока ему не пора было бежать за занятия.

На курсах Гарри учился отлично, даже лучше, чем раньше. Он сам поражался своим успехам, потому что вроде как не особенно-то и старался, во всяком случае, старался не больше обычного, однако если судить по оценкам, усердия было приложено явно немало. При этом он совершенно не напрягался и проявлял искренний интерес к учебным предметам. Хотя бы уже потому, что знания, полученные на курсах, будут способствовать его скорейшему продвижению вверх по карьерной лестнице.

Казалось, его способность сосредотачиваться выросла десятикратно. Он больше не отвлекался на посторонние мысли. Он слушал преподавателя, читал учебники, и все услышанное и прочитанное мгновенно обретало смысл, материал укладывался в голове сам собой, без всяких усилий, и запоминался с первого раза. Он проводил много времени за учебой, но ему это было не в тягость, поскольку он не ощущал никаких внутренних конфликтов, а значит, и не испытывал напряжения; ему нравилось учиться, и поэтому время шло быстро и незаметно.

Родители Гарри прямо не нарадовались на сына: он теперь чаще бывает дома, усердно учится, сам расслабленный и довольный, – но самое главное удовольствие он им доставил, когда пригласил в ресторан на годовщину их свадьбы. Поначалу они просто оторопели и чуть было не отказались от приглашения. Никогда раньше Гарри не поздравлял их по собственной инициативе и, кажется, даже не помнил дату. Когда кто-то из них говорил, что сегодня – годовщина их свадьбы, он улыбался и отвечал, что это прекрасно, примите мои поздравления, и, расцеловавшись с обоими, продолжал заниматься своими делами, словно праздник родителей ему совершенно неинтересен, и если по правде, то так и было.

Но в этом году он не только самостоятельно вспомнил об их годовщине, но и пригласил в ресторан, чтобы отпраздновать это событие. И даже купил билеты на бродвейский мюзикл, то есть спланировал все заранее. О, это так радостно и приятно. Вечер прошел просто волшебно. Даже погода была прекрасной.

Их милый Гарри устроил им ужин в очаровательном французском ресторанчике, где очень вкусно кормили, и они выпили немного вина, и миссис Уайт чувствовала себя совершенно особенной, а отец Гарри смеялся, и сжимал руку жены, и периодически целовал ее в щеку, и Гарри тихо радовался про себя, глядя на их сияющие, счастливые лица. Почему-то сегодня он как-то особенно остро ощущал свою близость к родителям. Такого с ним раньше еще не бывало. При одной только мысли, что это он подарил им столько счастья, его сердце полнилось радостью. Он и не знал, что такое бывает. Все это его поражало и даже немного смущало. Он не видел особенной взаимосвязи между собственными поступками и внутренними ощущениями. Но он не пытался это осмыслить. Просто наслаждался происходящим.

К сожалению, приятный вечер закончился слишком быстро. Но родители Гарри еще долго его вспоминали и рассказывали друзьям, чтобы поделиться своей неизбывной радостью, какой у них замечательный сын, любящий и внимательный.

Это был не просто семейный праздник. Это было подтверждение. Подтверждение их чаяний и надежд – и самое главное, подтверждение успеха: их успеха в качестве родителей и успеха Гарри в качестве сына. Теперь они знали, что сделали все так, как надо, и правильно воспитали своего единственного ребенка. А значит, и дальше все будет так, как должно быть, и сбудутся все их мечты и надежды: Гарри будет здоровым, счастливым и благополучным во всех отношениях.

Да, его жизнь еще не обрела полную цельность, но когда-нибудь, может быть, уже скоро, у него будет своя семья, свои дети. Многие годы родители Гарри боялись, что избаловали его, поскольку он был их единственным сыном, и они даже подумывали о том, чтобы усыновить ребенка – давным-давно, много лет назад, – но процедура усыновления оказалась слишком сложной, долгой и практически безнадежной, и они так и не решились на эту затею. Но сейчас все их страхи рассеялись в восхитительных кушаньях и тихой музыке, в теплых воспоминаниях о чудесном праздничном вечере, который устроил им Гарри. Этот вечер запомнится им навсегда, на всю жизнь.

Как-то так получилось, что все больше и больше свободного времени Гарри проводил с Линдой, вплоть до того, что встречался почти исключительно только с ней. Разумеется, он по-прежнему иногда занимался случайным сексом, но бывали периоды, иной раз и неделями кряду, когда он вообще не задумывался о чем-то таком. Работа, вечерние курсы, свидания с Линдой – у него просто не было времени думать еще о каких-то посторонних телках. Обеденные перерывы проходили спокойно и тихо, обычно в компании с Линдой, так что вовремя возвращаться с обедов в офис для него больше не составляло проблемы. Жизнь Гарри Уайта во всех аспектах текла ровно и гладко.

Однажды Уэнтворт снова пригласил его на обед. Едва они сели за столик и заказали напитки, он сразу же перешел к делу. Это конфиденциальная информация, и я попрошу никому ничего не рассказывать, но на будущей год у нас в компании намечаются очень серьезные перемены. Крупные перемены. Мы растем. Расширяемся. Особенно это касается взаимодействия с нашими зарубежными партнерами. И мне бы хотелось видеть тебя среди тех, кто примет участие – самое деятельное участие – в этих переменах.

Гарри улыбнулся и кивнул, мне самому тоже хотелось бы поучаствовать.

Да, Уэнтворт улыбнулся в ответ, я даже не сомневаюсь. Не сомневаюсь по той причине, что точно знаю: ты можешь многое сделать не только для фирмы, но и для меня лично. Видишь ли, я как раз отвечаю за осуществление намечающихся перемен. Гарри понимающе кивнул. Официант принес заказанные напитки. Они сделали по глотку, и Уэнтворт продолжил.

В последние месяцы у тебя все идет хорошо. Насколько можно судить по твоим результатам и твоему отношению к работе.

Да, у меня все хорошо.

Замечательно. Рад это слышать. Хотя все и так очевидно. Они улыбнулись друг другу. У нас уже был разговор, и я не хочу повторяться, но мне кажется, что теперь ты, возможно, готов к продвижению наверх – Гарри почувствовал, как внутри все всколыхнулось, и его накрыло волной радостного предвкушения – по крайней мере, почти готов – предвкушение внезапно сменилось гулкой пустотой. Гарри не понимал, что происходит. Уэнтворт пристально смотрел на него, и Гарри не знал, что он сейчас должен чувствовать – и что фактически чувствует, кроме растерянного замешательства. Он сделал еще глоток аперитива, дожидаясь, что Уэнтворт скажет дальше.

Ответственность —

главная составляющая успеха. Безответственный человек сам себе чинит препятствия. Вот, например. Я постоянно вожу развлекаться успешных менеджеров компании. Таких же, как я: прежде всего ответственных. Мы все семейные люди, сознающие свою ответственность перед обществом. Мы все крепко стоим на ногах и смотрим на вещи в правильной перспективе. Мы умеем расслабиться – Уэнтворт улыбнулся, взмахнув рукой – и получить удовольствие, но… Но! Дома нас ждет семья, и мы всегда возвращаемся к своей семье. Всему свое время и место. Очень важно, чтобы человек на высокой руководящей должности был примерным семьянином и ответственным членом общества. Уэнтворт еще на миг задержал взгляд на Гарри, потом взял меню и принялся его изучать.

Гарри, конечно, все понял. Он далеко не дурак. Он знал, о чем говорит Уэнтворт. То же самое он говорил раньше, уже не раз. С точки зрения Уэнтворта, доверять можно только семейному человеку. И, наверное, в чем-то он прав. Человек, сознающий ответственность перед семьей, будет ответственным и на работе, что имело большое значение для Гарри. И не просто большое, а первостепенное.

Но сегодня Уэнтворт говорил о другом. Да. Сегодня он намекал – и вполне непрозрачно, – что Гарри следует всерьез озаботиться сменой семейного положения, причем в самое ближайшее время, если он хочет принять деятельное участие в переменах, готовящихся в компании.

Также Уэнтворт весьма недвусмысленно напоминал Гарри, что его будущее в компании во многом зависит от того, что решит он, Уэнтворт. У Гарри есть выбор: прислушаться к советам Уэнтворта и подняться на самый верх – а Гарри не сомневался, что так и будет, если он поведет себя правильно, – или навечно застрять где-то посередине и, возможно, когда-нибудь стать, в лучшем случае, младшим вице-президентом. Ситуация предельно ясна. Но что бы ни произошло, это произойдет только на будущий год. А Гарри тем временем будет стараться себя проявить, как старался в последнее время. Пока что все получалось неплохо.

7

В первое воскресенье декабря Гарри с Линдой отправились в гости к ее родителям. Чтобы не переживать из-за снега и льда на дорогах, ехать решили на электричке. Линда, знакомая с трудностями и непредсказуемостями этого вида транспорта, взяла с собой термос с горячим кофе.

Время от времени Гарри поглядывал в окно на тусклый, унылый пейзаж, и сам поражался своему замечательному настроению.

«Когда я засыпаю, я не считаю овечек»,

Их дыхание вырывалось облачками пара. Они рисовали смешные картинки пальцами на оконном стекле, потом дышали на них и наблюдали, как рисунки проявлялись в тумане, созданном их дыханием.

«Я

считаю достоинства девочки Линды. И в последнее время»,

Гарри

озадаченно посмотрел на рисунок и обернулся к Линде. Это что?

Она улыбнулась, я думала, ты догадаешься.

«во

всех моих снах, я хожу с Линдой в обнимку»,

Гарри

улыбнулся и пожал плечами. Сдаюсь.

Линда рассмеялась, Нанук с севера.

Они звонко смеялись, и пар валил из их ртов,

«и

узнаю Линду все лучше и лучше»,

и от ее смеха

внутри у него разливалось приятное пульсирующее тепло.

Отец Линды встретил их на вокзале, и хотя они ехали на машине до дома всего десять-пятнадцать минут, пейзаж разительно переменился, и Гарри казалось, что он попал прямо в рождественскую открытку. Его улыбка рождалась где-то внутри, в самых глубинах его существа, и медленно поднималась к губам. По обеими сторонам дороги высились сугробы ослепительной первозданной белизны, сосульки свисали с деревьев и блестели на солнце. И небо над ними… Госссподи, небо было прекрасно.

«Но чудеса

все же случаются в жизни, и под моею счастливой звездой».

Светлое зимнее

небо, голубое, хрустящее от мороза, и пушистые белые облака неторопливо плывут в вышине, давая понять, что небо все-таки настоящее.

Когда они добрались до дома, Гарри познакомился с братом Линды, с ее сестрой, мамой и тетушкой – маминой старшей сестрой. Они уселись на кухне пить кофе и приятно общались, проникаясь друг к другу симпатией, а потом по телевизору началась трансляций футбольного матча. Гарри, отец и брат Линды пошли в гостиную смотреть игру, а женщины остались на кухне – готовить обед и обсуждать с Линдой ее кавалера.

Гарри понравилось смотреть матч в компании с Линдиным отцом и братом. Они оба любили футбол, и хорошо в нем разбирались, и делали остроумные замечания по ходу игры. Поначалу Гарри слегка опасался, что они будут чем-то похожи на полоумных старых хрычей из конторы, которые свистят и вопят на матчах чемпионата страны и как будто особенно радуются, когда твоя команда проигрывает, а потом пристают к тебе с настойчивыми расспросами, кто, по-твоему, круче, «Рейнджерсы» или «Никсы». Но они оказались нормальными, а сам матч – интересным, и у Гарри не было ощущения, что к нему постоянно присматриваются и пытаются оценить.

Обед прошел замечательно, еда была вкусной, застольные разговоры – легкими и приятными. Часа через два они встали из-за стола и всей компанией перебрались в гостиную, где продолжили беседу за кофе, умиротворенные после еды и разомлевшие под треск горящих в камине поленьев.

Время словно растянулось в мягкую, теплую бесконечность, и казалось, что день никогда не закончится – восхитительный день в этом теплом уютном доме, где живут славные, веселые люди, чей радостный смех так приятно щекочет тебя изнутри. Боже, как хорошо. Уже назавтра никто и не вспомнит, о чем они говорили сегодня. Но ощущения запомнятся, как всегда и бывает. Ощущения останутся еще долго после того, как слова и обстоятельства разговора сотрутся из памяти.

Но все хорошее когда-то кончается, и вот смех был прерван объявлением, что уже поздно и пора ехать домой, термос снова наполнили горячим кофе, и Гарри с Линдой пошли одеваться в прихожую, и были объятия, и похлопывания по спине, и снова смех, и прощальные поцелуи, и крепкие рукопожатия, и: До свидания, до свидания, не забудь позвонить, когда доберешься до дома, солнышко.

Да, мама, не беспокойся. Я позвоню.

Надеюсь, сынок, ты к нам приедешь еще не раз.

Обязательно, он расплылся в улыбке, и спасибо. Все было чудесно. Честное слово. И отдельное спасибо за вкусный обед. Вы прекрасно готовите.

Спасибо, я рада, что тебе понравилось.

Что ж, до свидания.

До свидания.

Еще раз спасибо. До встречи.

До скорой встречи.

Удачно доехать.

Ну, нам пора, и дверь распахнулась в холодную зимнюю ночь, и они помчались к машине бегом, и их голоса по-прежнему полны весельем и радостью:

Ох,

ну и холодрыга, бррррр.

Да, ничего себе встряска для организма. Еще минуту назад ты сидел в теплом доме, а потом – бац! – оказался на северном полюсе.

Они продолжали шутить и смеяться, пока папа Линды прогревал двигатель, прежде чем ехать на станцию. Сейчас печка раскочегарится, и будет тепло.

Они сидели в теплой машине, пока не подъехала электричка, потом обнялись, расцеловались, пожали друг другу руки, и Линда с Гарри помчались на платформу.

Обратный путь был чуть теплее; в вагоне работало отопление. Гарри с Линдой смотрели в окно на освещенный перрон, а когда поезд тронулся и огни станции остались позади, они увидели в черном стекле отражения друг друга, одновременно улыбнулись и продолжали смотреть в темноту сквозь своих зеркальных двойников. Ночь скрыла унылое однообразие придорожных пейзажей, отдельные участки снега и льда искрились под редкими фонарями, стоящими вдоль путей. Это было волшебно.

Гарри подмигнул отражению Линды, она улыбнулась, затем они оба тихонечко рассмеялись и, не сговариваясь, отвернулись от окна.

«Мы встречаемся с ней наяву».

Привет, Линда.

Они посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись с какой-то особенной теплотой. Он взял ее за руки, на мгновение опустил взгляд и опять посмотрел ей в глаза. Сегодня был совершенно прекрасный день. Я замечательно провел время.

Хорошо, ее улыбка стала еще лучезарнее, я рада.

Гарри снова посмотрел на ее руки, ласково их сжал, затем улыбнулся и поднял взгляд. Лучше этого дня только ты. Линда почувствовала, что краснеет. Ты – самое лучшее, что есть в мире. Гарри поднес к губам ее руку и принялся целовать кончики пальцев, легонько и нежно, потом опять посмотрел ей в глаза. Я тебя люблю.

Колеса электрички стучали по рельсам, Гарри с Линдой продолжали смотреть друг на друга, оба удивленные сказанным. Линда ждала от него этих слов, а Гарри даже не знал, что он собирался что-то такое сказать, но теперь, когда признание прозвучало, оно показалось правильным и естественным.

Такими словами не бросаются, Гарри.

Да, не бросаются. Я понимаю. И ты ни разу не слышала, чтобы я говорил о любви.

Да, это правда. Не слышала. Но у этого слова есть много значений.

Да, наверное. Кажется, я понимаю, о чем ты. Честно сказать, я впервые об этом задумался. Впервые в жизни.

Линда пристально посмотрела на Гарри, ее взгляд вдруг сделался предельно серьезным. А что оно значит для тебя, Гарри?

Он моргнул, слегка удивленный силой собственных чувств и тем, что он сейчас собирался сказать. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Они продолжали

смотреть друг на друга, глаза в глаза, пока прозвучавшие слова не наполнились чувством, а чувства не нашли отклик в сердцах и не перешли в действия. Электричка грохотала по рельсам, мчалась к Нью-Йорку сквозь ночь, неслышно тикали секунды, и постепенно напряженный взгляд Линды смягчился, и ее лицо озарилось улыбкой.

Я с радостью стану твоей женой, Гарри, она обняла его, поцеловала, и он засмеялся и поцеловал ее в ответ, и теперь смеялись уже оба, и буквально подпрыгивали на сиденье, сжимая друг друга в объятиях. Линда на миг отстранилась, посмотрела на Гарри и покачала головой, О Гарри, я люблю тебя. Люблю. Ее глаза влажно поблескивали в тусклом свете вагона. Она снова прижалась к нему, и они еще долго сидели в обнимку и целовались, а потом чуть успокоились и разжали объятия, и Гарри рассмеялся, задавшись вопросом, что о них сейчас думают другие пассажиры?

Они, наверное, думают, что мы счастливы. Да какая нам разница? Кому интересно, что они думают?

Гарри разлил по стаканчикам кофе из термоса, и счастливые, беззаботные влюбленные провозгласили тост за свою помолвку.

Родители Линды приняли новость с восторгом и долго говорили с дочерью по телефону, не желая вешать трубку. Потом Гарри с Линдой сели пить кофе, и к ним присоединилась Линдина соседка, которой они сообщили о своих радостных планах, и когда было выпито несколько чашек, Гарри поехал домой.

По дороге он перебирал в голове все события прошедшего дня, по привычке анализируя произошедшее. Все получилось спонтанно – он не собирался делать Линде предложение или признаваться ей в любви. Он ни разу не говорил себе, что любит Линду, но когда сегодня сказал это ей, ему показалось, что так было правильно. И мысль о женитьбе тоже казалась правильной. Он сам удивился тому, что сделал, и реальность случившегося начала доходить до него только сейчас, но ощущение, что все идет правильно, не проходило. Он чувствовал – всем своим существом, – что это та самая недостающая составляющая, которой ему не хватает для полноты жизни, и теперь его жизнь наконец обретет полную целостность.

На следующее утро Гарри сообщил новость родителям и поразился их бурной реакции. Мама буквально завизжала от радости, обняла его и расцеловала в обе щеки. Как чудесно, сынок. Я так за тебя рада. Я догадывалась, что у вас с этой Линдой что-то назревает.

Папа похлопал его по плечу. Поздравляю, Гарри. Замечательно. Просто прекрасно. У мужчины должна быть семья. В конце концов, он подмигнул Гарри, мы все страдаем, а чем ты лучше?

Нет, вы поглядите на этого липового страдальца. Да ты самый счастливый человек на свете, и сам это знаешь.

Он рассмеялся и поцеловал жену, а потом они оба поздравили Гарри еще раз.

Гарри все еще посмеивался про себя по пути на работу. Впервые в жизни он слышал о праздничном завтраке. Родители прямо с ума посходили от радости. Да, наверное, все идет правильно. Родители счастливы. И он тоже рад, что доставил им столько счастья. Они настоятельно требуют, чтобы в воскресенье он привел Линду в гости. Надеюсь, папа не слишком ее утомит своим юмором. Гарри чуть было не рассмеялся вслух, но все же сдержался.

Но по пути от метро до конторы его охватила тревога. Он придерживался своего нового графика и приходил на работу минут на пять раньше положенного, так что ему не придется идти к столу под любопытными взглядами сослуживцев, однако он понимал, что ему надо выработать какую-то линию поведения, но какую? Уже через пару минут в офисе будет полно народу, и начнутся вопросы и многозначительные взгляды… Гарри нахмурился про себя, хотя, может, и нет. Сейчас понедельник, самое начало рабочего дня, а все решилось буквально вчера, под вечер… Неужели только вчера? Госссподи Боже, какие-то несколько часов назад! А кажется, будто прошла целая вечность. В общем, все это странно. По всем ощущениям, странно.

Рабочее утро только началось, до первого перерыва на кофе оставалось еще много минут, и тут к столу Гарри подошли с заговорщическим видом Рэй и Луиза. Ну, здравствуй, юный влюбленный.

Гарри поднял глаза от бумаг, затем откинулся на спинку стула и рассмеялся; Луиза с Рэй тоже засмеялись.

Давно пора. Я уже боялась, что ты ее упустишь.

Это что, допрос с пристрастием?

Почему бы и нет? Мы же прямо лопаемся от любопытства.

Гарри рассмеялся вместе с ними, потом обернулся к Рэй. Можете ликовать. Капитуляция не за горами. До Фонтенбло два шага.

Когда они наконец отошли, Гарри еще пару минут приходил в себя, прежде чем вернуться к работе. Ну ладно, по крайней мере, самое страшное уже позади. С остальными коллегами будет проще. Еще несколько поздравлений и рукопожатий – уж с этим он как-нибудь справится. Все утро Гарри буквально светился улыбкой и тихонько насвистывал себе под нос.

Встретившись с Линдой перед обедом, он впервые за день почувствовал себя немного неловко, у него было стойкое ощущение, что на них все обращают внимание, но неловкость быстро прошла. В конце концов, они с Линдой впервые встретились у лифта на их этаже, а не в холле внизу, что стало как бы официальным подтверждением их помолвки.

Линда

рассмеялась. Я как-то об этом не думала, но, наверное, ты прав.

Да, но новизна быстро пройдет, и через пару дней нас оставят в покое.

Будем надеяться. Она опять засмеялась, и Гарри улыбнулся, наблюдая, как засияли ее глаза. Госссподи, как же ему хорошо рядом с ней. Похоже, он только теперь осознал, как ему с ней хорошо. И с каждым днем, с каждой минутой – все лучше и лучше. Госссподи, он собрался жениться… Но это прекрасно. И вправду прекрасно.

Гарри хотелось, чтобы Уэнтворт узнал о его помолвке, но не хотелось врываться к нему в кабинет и объявлять новость. Это было бы как-то глупо. К тому же рано или поздно Уэнтворт и сам все узнает. Скорее рано, чем поздно. Рэй – не единственная сплетница у них в конторе.

И он оказался прав. Когда Гарри зашел к Уэнтворту после обеда, тот встретил его широкой улыбкой. Донливи сказал, ты сделал предложение его секретарше.

Да, Гарри улыбнулся, так и есть.

Хорошо, просто отлично. Я рад, что ты готов повзрослеть и остепениться. Это мудрый шаг, Гарри, очень мудрый шаг. Это существенно меняет дело.

Гарри вернулся к себе за стол в странном настроении. Слава Богу, он не параноик. Так легко было проникнуться чувством, что все только и делают, что обсуждают его самого и его семейное положение. Ощущения странные, да. Как будто все знают какой-то секрет, неизвестный тебе. И родители как-то уж слишком обрадовались, словно уже давно строили планы, что они сделают с его комнатой, как только он женится и уедет из дома, и лучше бы это произошло поскорее. Давай мы поможем тебе собрать вещи. Он улыбнулся и пожал плечами. Ну и ладно, зато все вокруг счастливы и довольны. Может быть, это и вправду меняет дело.

8

Свадьбу назначили на первое воскресенье июня, но Гарри был так поглощен работой, что, наверное, и вовсе не помнил бы о приближавшейся дате, если бы не активная подготовка, которой в основном занималась Линда, но привлекала и Гарри тоже, не давая ему забывать о предстоящем событии.

Где-то в середине мая у него состоялся короткий разговор с Уэнтвортом. Ты скоро женишься, Гарри?

Да. Дайте-ка соображу… Уже через три недели, считая от этого воскресенья.

Надеюсь, Уэнтворт хитро прищурился, ты знаешь, что надо делать в медовый месяц.

Гарри хохотнул. Даже если бы не знал, то выяснил бы опытным путем.

Уэнтворт громко расхохотался. Хорошо сказано. Мне понравилось. Они еще чуть посмеялись, а зачем Уэнтворт резко оборвал смех.

Окей, сказал он с улыбкой. Я хочу, чтобы ты как следует отдохнул и получил удовольствие по полной программе. Фирма знает, как выразить свою признательность ценным сотрудникам, и ты получишь пятьсот долларов премии, чтобы это памятное событие стало еще приятнее.

Спасибо. Не ожидал. Мне действительно очень приятно.

Всегда пожалуйста, Уэнтворт небрежно взмахнул рукой, мы хотим, чтобы ты хорошо отдохнул и вернулся полным сил и энергии. Если вкратце, то те перемены, о которых я говорил пару месяцев назад, уже наступают, и ты примешь в них самое деятельное участие. Мы открываем новое международное подразделение, генеральным директором и исполнительным вице-президентом назначают меня, а ты будешь моим первым помощником и заместителем, вторым вице-президентом – Гарри резко вскинул голову и посмотрел на Уэнтворта, заставляя себя не таращиться, как баран, не прыгать от радости и не кричать «ура» – и тогда ты узнаешь, что значит вкалывать по-настоящему. Уэнтворт вновь улыбнулся, и Гарри встал, сообразив, что беседа закончена.

Спасибо, мистер Уэнтворт, я… Даже не знаю, что сказать. У меня нет слов.

И не надо ничего говорить. Просто работай в полную силу, как ты умеешь.

Гарри кивнул, хорошо.

И помни, Гарри, Уэнтворт выдержал паузу, чтобы подчеркнуть важность того, что он собирался сказать, незаменимых работников нет.

Гарри так разволновался, что ему не сиделось на месте. Его продвижение началось, теперь уже по-настоящему. И это не какая-то вшивая младшая должность, которую получил Дэвис. Госссподи, до обеда еще полчаса. Черт возьми, вот это я понимаю – подарок на свадьбу. Ему не терпелось скорее приступить к новой работе.

И вот наконец-то обеденный перерыв. Гарри сообщил Линде хорошие новости, и она так обрадовалась, что буквально набросилась на него с поцелуями и чуть не задушила в объятиях. Ой, Гарри, я так за тебя рада. Я сегодня же позвоню маме с папой. Они будут в восторге – Я так тобой горжусь, милый… Гарри улыбался и тихонько посмеивался, его радость питалась ее восторгами. Господи, какой у нее замечательный смех, и будущее рисовалось ему в самом розовом цвете. Да, несомненно.

Медовый месяц прошел, как положено всякому медовому месяцу – бурные чувства и бурный секс. Успешный медовый месяц складывается из многих приятных мгновений, и Гарри с Линдой, безусловно, набрались восхитительных впечатлений в Новом Орлеане, но если бы что-то не получилось в постели, то ничего не получилось бы вовсе. Без хорошего секса самый экзотический край кажется заурядным и скучным, зато с ним даже скромные окрестности Секокуса представляются волшебными и романтичными. Когда двоим хорошо вместе, в том числе и в постели, наслаждение взаимно усиливается, и ты обретаешь приятный опыт и приятные воспоминания, которые будешь беречь и лелеять всю жизнь как источник отрады, и утешения, и надежды на будущее.

Медовый месяц мистера и миссис Гарольд Уайт был, без преувеличения, настоящей идиллией. Что такое Новый Орлеан, в любое время, при любых обстоятельствах? Уж явно не только Джанет Макдональд и Нельсон Эдди, не только Марди Гра и даже сам Луи Армстронг.

А когда ты приезжаешь сюда из Нью-Йорка, со своей молодой женой, и все вокруг новое и незнакомое, и вы с ней гуляете, держась за руки, по Латинскому кварталу июньской ночью, и даже сам воздух пронизан радостным волнением, это чистейшее очарование. Что тут можно сказать?

А что можно сказать о Гарри в постели???? На самом деле, немало. И только хорошее. Но самые главные, самые значимые изменения произошли в его чувствах, и постепенно он начал это осознавать, когда улеглись первые восторги, и им на смену пришло еще более пронзительное удовольствие. Он сам не мог определить для себя, что именно изменилось, не мог сформулировать, в чем заключается разница; он просто знал, что теперь все иначе. Не так, как раньше. Единственное, как он мог бы описать свои смутные ощущения: его ничто не подгоняло, и можно было никуда не спешить.

Однажды днем они с Линдой гуляли по бульвару, только что прикончив необъятный креольский обед, и Гарри поцеловал кончики ее пальцев, затем поймал на дороге такси, и они вернулись в отель. Позже, уже ближе к вечеру, когда Линда стояла под душем и медленно растирала себя душистым мылом, наслаждаясь приятным запахом мыла и ощущением от стекающей по коже воды, чувствуя себя совершенно роскошной женщиной, она улыбалась своим мыслям, потом тихонечко засмеялась, когда поняла, что если бы она знала – если бы только подозревала, – как хорошо будет с Гарри в постели, то, возможно, не стала бы заводить тот разговор о необходимости ждать до свадьбы. Она наблюдала, как струйки воды смывают с нее мыльную пену. Нет, она бы не стала ничего говорить… Но как хорошо, что сказала. Если бы она тогда этого не сказала, возможно, сегодня она не была бы миссис Гарри Уайт, а Линде очень хотелось быть ею. Она любила Гарри и была счастлива, что стала его женой.

Медовый месяц, конечно, закончился, все когда-то кончается, но мелодия счастья продолжала звучать в ее сердце. Они вернулись домой в пятницу вечером и провели выходные, навещая родных и друзей и обустраиваясь в своей новой чудесной квартире в Сентрал-Парк-Весте. Молодожены готовились к новой жизни, что ждала их впереди. И с понедельника новая жизнь началась.

Линда приняла на себя основной удар, но была вовсе не против. Рэй позвонила ей сразу, как только она пришла на работу, и забросала ее вопросами; и все остальные девочки на работе тоже активно расспрашивали ее о свадебном путешествии во время перерыва на кофе; а потом был обед с Луизой и Рэй, и вопросы снова посыпались градом.

Но ей это нравилось. Нравилось говорить о прошедшем медовом месяце и заново переживать все волнующие мгновения в воспоминаниях и рассказах. К тому же она понимала, что через пару дней все уляжется и начнутся обычные рабочие будни.

Для Гарри рабочие будни начались сразу, с места в карьер. Уэнтворт спросил, хорошо ли он отдохнул, и тут же загрузил его работой, которой накопилось немало. Почти весь день они провели в кабинете у Уэнтворта, обсуждая различные детали, даже не пошли на обед, а заказали сэндвичи с доставкой – Гарри смутно припомнил свою мечту стать большим человеком и обедать в лучших ресторанах, – и засиделись до позднего вечера, и так продолжалось еще много дней.

Сначала Линда огорчалась, что у них с Гарри не получается возвращаться с работы вместе, но потом поняла, что так у нее будет время приготовить хороший ужин, чтобы порадовать мужа, когда он приедет домой, и она быстро привыкла к новому графику.

Новая должность требовала от Гарри стопроцентной включенности в рабочий процесс, но ему это нравилось. Столько нового и интересного! Столько нетривиальных, беспрецедентных решений в отношении уже существующих процедур! Столько новых систем, требующих разработки с нуля, да и старые системы нуждались в пересмотре и переделке. Каждый день возникали новые задачи, и к каждой надо было найти свой особый подход. Все это очень бодрило, требовало полной сосредоточенности и поглощало его целиком, не давая копиться внутреннему напряжению.

Гарри частенько задерживался на работе до семи-восьми вечера, теперь это стало обычным делом, но он старался почаще обедать с Линдой, хотя у него не всегда получалось выделить на обед целый час, и приходилось спешить. Потом он стал выходить на работу и по субботам, часа на четыре или на пять, и Линда использовала это время на домашние дела, которые не успевала сделать на неделе. Гарри хотел, чтобы она наняла домработницу, но Линде нравилось самой заниматься домом. Они оба втянулись в новый распорядок, и их семейная жизнь проходила спокойно и гладко.

В интимной жизни все было прекрасно, она стала со временем только лучше. Чем ближе знакомство, тем острее восторг. Им нравилось открывать друг для друга новые рубежи удовольствия – прикосновения, на которые твой партнер отзывается тихим вздохом или дрожью во всем теле, – нравилось вызывать эти отклики и откликаться самим.

Время шло тихо и незаметно, только погода менялась, и вскоре возникла необходимость в теплом пальто. Воскресные газеты сделались толще, прирастая рекламными страничками, а это значит, что близился очередной сезон праздников. Радостное волнение Линды росло с каждым днем, она с нетерпением ждала их с Гарри первых праздников в качестве мужа и жены.

День благодарения прошел просто волшебно, и его превзошло только празднование Рождества. Линда долго готовилась, мечтала, планировала, бегала по магазинам – и вся их квартира буквально искрилась радостью и рождественским разноцветьем. Они нарядили елку за неделю до Рождества, и, возвращаясь домой с работы, Линда первым делом включала гирлянды. На входной двери висел венок, на люстре в столовой – ветки омелы. Все было наполнено теплом и светом, в доме царил дух Рождества, он пронизывал всю квартиру и воздействовал на ее обитателей. Гарри чувствовал праздничное настроение еще в лифте, и ощущение праздника нарастало, когда он открывал дверь и слышал тихое звяканье колокольчика на рождественском венке, и оно накрывало его с головой, когда он входил в кухню и видел Линду, хлопочущую у плиты, и она говорила ему: Привет, милый, я тебя ждала. Он целовал ее сразу, даже не сняв пальто; потом садился в гостиной и смотрел на огни, сверкающие на елке, и наслаждался спокойным внутренним свечением.

Рождественским утром они оба уселись на пол под елкой и принялись разворачивать подарки: рвали оберточную бумагу, словно нетерпеливые детишки, охали, ахали, взвизгивали от восторга, обнимались, целовались, смеялись… Они очень много смеялись.

Они съездили в гости к родителям Гарри, потом – к родителям Линды и вернулись домой поздно вечером, усталые, но в приподнятом настроении, опьяненные радостью этого долгого рождественского дня, превзошедшего все ожидания. Гарри бросил пальто на диван и рухнул в кресло. Линда уселась к нему на колени, на мгновение прижалась лбом к его лбу и поцеловала его в губы. С Рождеством, мистер Уайт, мой самый красивый, самый любимый на свете муж.

Гарри улыбнулся, накрутил на палец прядку ее волос, нежно поцеловал ее в лоб, в кончик носа и в губы. Я тебя люблю. Я люблю тебя, Линда Уайт. Ты – мое Рождество.

Линда была вполне довольна жизнью. Конечно, ей хотелось бы видеться с Гарри почаще, и она не совсем понимала его потребность в успехе, но принимала его устремления и смирилась с его графиком. Зато время, которое они проводили вместе, принадлежало только им двоим, и она очень его ценила. Они гуляли пешком, катались по городу на машине, ходили в кино, в парки и в зоопарк, рассматривали витрины на улицах, ужинали в ресторанах или просто сидели весь вечер дома, разговаривали и смеялись, чувствуя невероятную близость друг к другу, сокровенную и совершенно особенную. Линда чувствовала, что живет полной, счастливой жизнью. И была уверена, что Гарри чувствует то же самое.

Он умел так на нее посмотреть и так к ней прикоснуться, что она ощущала себя особенной, единственной и неповторимой, словно кроме нее для него никого больше не существует – никого и ничего, – и она вся таяла внутри, и ее глаза загорались восхитительным нежным светом.

Иногда, возвращаясь с работы домой, она находила в почтовом ящике записку или открытку от Гарри, и на открытке мог быть нарисован какой-нибудь забавный персонаж, который как будто пытается мчаться в десяти направлениях одновременно, и надписи на этих открытках тоже были совершенно дурацкими, вроде: Эй, что у нас на обед? Но ей это нравилось. Нравилось, вскрыв конверт, найти там коротенькую записку. Привет, я тебя обожаю. Или: Скоро увидимся, миссис Уайт. P.S. Я люблю тебя, девочка. Она тихонько смеялась, и вся сияла от радости, и добавляла очередную записку или открытку к своей коллекции.

Конечно, открытки и письма от Гарри доставляли ей радость не сами по себе – заставляли ее напевать в лифте и говорить вслух: Здравствуй, дом! – стоя посреди гостиной. Но эти открытки и письма означали, что Гарри при всем его напряженном рабочем графике находит минутку, чтобы купить открытку или черкнуть пару строчек, написать на конверте адрес и отправить его по почте. Ее приводила в восторг сама мысль о том, что Гарри думает о ней точно так же, как она сама думает о нем.

И хотя она не так сильно любила свою работу, как Гарри – свою, ей нравилось в офисе, она прекрасно справлялась, и дни проходили за днями спокойно и гладко.

Но постепенно в мысли и жизнь Линды Уайт просочилось смутное недовольство. Она знала причину еще до того, как проблема назрела настолько, что ее пора было осмысливать и решать. Она всегда сознавала, что ей чего-то не хватает, и когда поняла, что именно ее беспокоит, то не стала расстраиваться и тревожиться понапрасну. Линда тревожилась лишь об одном: что скажет Гарри, – и она обязательно у него спросит, как только придет подходящий момент. А пока она просто жила, избегая ненужных тревог. Уже скоро все станет известно.

В одно ясное, солнечно-зеленое майское воскресенье, примерно за месяц до их первой годовщины свадьбы, они гуляли в Бруклинском ботаническом саду, любуясь цветущими вишнями. Это был первый по-настоящему теплый весенний день – синее небо, и яркое солнце, что прогревает тебя насквозь, – из тех замечательных дней, которые бывают лишь несколько раз в году, когда все вокруг кажется свежим и чистым. Аллея вишневых деревьев уходила в цветущую бесконечность, Линда с Гарри неспешно прогуливались по дорожке, и у них под ногами стелились мягкие белые лепестки. Потом они свернули в розарий и решили присесть отдохнуть на скамейке на солнышке. Какое-то время они просто сидели молча, наслаждаясь прекрасным видом в этом почти зачарованном месте, таком далеком от городской суеты…

Линда легонько погладила

Гарри по руке. Заглянула ему в глаза и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ и поцеловал ее в кончик носа.

Гарри… Я хочу одну вещь. Очень-очень хочу.

Считай, что она у тебя уже есть.

Нет, милый, она улыбнулась, я серьезно.

Я тоже серьезно, он улыбнулся в ответ и снова поцеловал ее в кончик носа.

Ах, ты…

Они рассмеялись, а потом Гарри сказал: Ладно, чего ты хочешь?

Я хочу ребенка.

Прямо сейчас, он изобразил на лице шутливое потрясение, прямо здесь?

Ну, все не так быстро.

Да, я что-то такое слышал, он тепло улыбнулся и провел пальцем по завитку ее уха, даже у птичек и пчелок оно небыстро.

Я не знаю насчет птичек и пчелок – и бабочек тоже.

Гарри широко распахнул глаза, изображая искреннее изумление. И у бабочек тоже?

Не дразни меня, Гарри. Я хочу ребенка. Очень-очень хочу.

Он нежно взял ее за плечи и склонил голову. Ваше желание для меня закон. Все уже сделано, моя госпожа.

Уже сделано? Я думала, это все происходит немного не так. Кажется, я всю жизнь ошибалась. Они рассмеялись, а потом Линда обняла мужа и прижалась к нему.

Оооооооо, Гарри, я так тебя люблю.

Гарри стиснул ее в объятиях и поцеловал в щеку, в шею и в ухо. Я люблю тебя, миссис Уайт. У нас будут красивые дети. Линда закрыла глаза, подставляя лицо его поцелуям. Мы можем начать хоть сейчас.

Думаю, надо чуть-чуть подождать, ее глаза оставались закрытыми. По крайней мере, пока не вернемся домой.

Трусишка, он по-прежнему обнимал ее и целовал.

Животное.

Они рассмеялись, поднялись со скамейки и, держась за руки, пошли обратно по цветущей вишневой аллее.

В сентябре, если точнее, то двадцать третьего сентября, Линда сказала Гарри, что она беременна.

Ты уверена?

Да, она улыбнулась. Я была у врача, и сегодня пришли результаты теста.

То есть ты провалила свой тест на беременность?

С какой стороны посмотреть. Я бы сказала, что я прошла тест.

Они рассмеялись, и Гарри пристально посмотрел на жену и широко улыбнулся. Мама Уайт. Черт возьми. Это что-то! И давно? Какой срок?

Шесть недель.

Ты уверена?

Да. Я сверялась по календарю.

Гарри рассмеялся. Ты действительно хочешь ребенка!

Линда кивнула с теплой, довольной улыбкой.

Что ж, он хлопнул в ладоши, самое меньшее, что я могу сделать, это пригласить тебя – вас обоих – в ресторан. Он хохотнул. Надо же, мама Уайт! Вот это новость!

Да, папа Уайт, она улыбнулась, обняла мужа и прижалась теснее к нему.

Они переехали в новую квартиру за несколько месяцев до рождения ребенка. Квартира была в том же доме, но больше и лучше, совершенно роскошная, с ощущением простора и великолепным видом на Центральный парк. Там была отдельная комната под кабинет для Гарри – ему иногда приходилось брать работу на дом, – и комната для прислуги, хотя Линда настояла на том, что будет сама заниматься ребенком и домом, и наотрез отказалась от услуг домработницы с проживанием, хотя Гарри все-таки уговорил ее нанять приходящую уборщицу, чтобы та помогала ей с самой тяжелой работой. Зачем тебе убирать всю квартиру самой? Совершенно незачем! К тому же супруга помощника вице-президента по зарубежным вопросам не должна заниматься уборкой.

Линда засмеялась и покачала головой. Ладно, уговорил. Но если я стану ленивой и толстой, виноват будешь ты.

Они оба посмотрели на ее живот и рассмеялись.

Гарри нравилась квартира, нравился вид из окон, но больше всего ему нравилась мысль, что он живет в роскошных апартаментах в Сентрал-Парк-Весте. Это была его цель – его мечта, – и теперь она воплотилась в жизнь.

Беременность проходила легко, роды тоже. Без проблем и осложнений. Конечно, это случилось не вмиг. Поздно вечером Линда сказала Гарри, чтобы он отвез ее в больницу – Кажется, мне пора, – а рано утром родила здорового мальчика, их первенца. Гарри сидел с Линдой, пока она не уснула, потом поехал домой, проспал до полудня и помчался в контору.

Он был сонным, слегка обалдевшим, но все равно в замечательном настроении. Он сообщил новость Уэнтворту, который похлопал его по плечу: Молодец, Гарри! Чтобы с первого раза, и сразу сына – это надо уметь! Очень здорово. Очень.

Поделившись радостными новостями с коллегами из администрации, Гарри уселся работать и, как всегда, с головой погрузился в проекты, но по-прежнему ощущал жаркий вихрь волнения, бушевавший внутри и время от времени заставлявший его расплываться в улыбке. Уолт прав. Хорошо иметь сына.

Когда он привез Линду и Гарри-младшего домой из больницы, они уложили ребенка в кроватку и долго стояли, глядя на него. Он был удивительным, совершенно невероятным. Гарри никогда раньше не видел новорожденного младенца. Он такой маленький. Даже не верится, что люди бывают такими крошечными.

Тебе он кажется крошечным, а мне казался огромным, когда был внутри.

Гарри рассмеялся, приобнял ее за талию, привлек к себе и нежно поцеловал в щеку. Трудно поверить, что он когда-нибудь вырастет и станет мужчиной, взрослым, самостоятельным человеком.

Линда рассмеялась и покачала головой. Дай мне порадоваться сыночку еще пару минут, пока ты не собрал ему чемодан и не отправил его в колледж.

Ладно, он рассмеялся и обнял ее еще крепче, как скажешь… мамуля.

Родительство было им внове. Но оба сияли от гордости, особенно по воскресеньям, когда гуляли с коляской в парке. А Гарри еще и робел. Он поражался, как ловко и совершенно бесстрашно Линда обращается с малышом, берет его на руки, вертит его так и этак, чем-то его натирает, что-то с него снимает и чуть ли не подбрасывает его в воздух. Иногда Гарри тоже брал сына на руки, но постоянно боялся ему повредить, что-то сломать или случайно ткнуть пальцем в мягкий участок на крошечном темечке. Линда смеялась и уверяла его, что младенцы не такие уж хрупкие. Они крепче, чем кажутся. В конце концов, ты же его отец, говорила она и прижималась к нему.

Со временем Гарри действительно стал посмелее, Гарри-младший рос не по дням, а по часам, и Гарри уже не боялся к нему прикасаться. Как оказалось, ему даже нравилось держать малыша на руках – пару минут. Он периодически думал о сыне – и о жене – в течение дня, даже когда было много работы. Ему нравились ощущения, что возникали при этих мыслях. Ему нравилось предвкушать, как он вернется домой с работы, поцелует жену, и они будут вместе смотреть на сына, стоя в обнимку рядом с его кроваткой.

Гарри медленно провел рукой сверху вниз по спине Линды и огладил ее ягодицы, она еще теснее прижалась к нему и положила голову ему на грудь. О, Гарри, мне так приятно, когда ты ко мне прикасаешься. Особенно так, как сейчас, она улыбнулась, глядя ему в глаза, ты сексуальный маньяк.

Да, я такой.

Это точно.

Скажу тебе по секрету, он провел рукой по ее ноге, у тебя лучшая задница в мире.

Она чуть отстранилась, потом обняла его за шею, снова прильнула к нему и быстро поцеловала в губы. Почему врачи не понимают, что чувствует женщина? Эти полтора месяца до и полтора месяца после… это так долго! Совершенно невыносимо!

Гарри рассмеялся и поцеловал ее в кончик носа. Может, до той поры будем просто друзьями? Пожмем руки, скрепим договор.

Даже не думай, она прижалась к нему еще крепче. И верни руку на место.

Да, мэм, он снова погладил ее по спине. Кстати, ты совершенно бесстыжая, развязная девчонка.

Да, я такая…

Однажды вечером Гарри ждал Линду в постели, и она вошла в спальню в ночной рубашке, которую надевала в их первую брачную ночь. В тонкой, струящейся, льнувшей к телу рубашке – и Гарри видел все ее соблазнительные изгибы, пока она медленно подходила к кровати. Давно я не видел такой красоты.

Да, знаю. Наверное, даже слишком давно, она присела на краешек кровати рядом с ним.

Мммммммм, как вкусно пахнет. По какому поводу праздник?

Без особого повода, проговорила она, играя с его волосами. Просто сегодня твоему сыну исполнилось полтора месяца, она посмотрела ему в глаза, Гарри приподнял бровь и расплылся в довольной, лукавой улыбке.

Какая-то очень знакомая ночная рубашка.

Да? Она кокетливо улыбнулась, интересно почему?

Кажется, мне придется ее с тебя снять… еще раз.

Зачем терять время????

Гарри рассмеялся и притянул

ее к себе.

9

Гарри очень удивился, когда осознал, сколько времени они прожили в воздержании. Полтора месяца и полтора месяца – итого три. Госссподи, это же адски долго. Кажется, что такое вообще невозможно, но так и есть. Поразительно, как летит время. Целых (от слова «целка», ха-ха) три месяца.

И все это время у него ни разу не возникало желания в одиночестве прогуляться в обеденный перерыв, пробежаться по улицам и магазинам. С тех пор как Линда ушла в декрет, он стал обедать в компании Уэнтворта и/или других руководителей высшего звена, в ресторанах той категории, что всегда привлекала его как цель и мечта. Он получал истинное удовольствие, небрежно бросая кредитку поверх чека со счетом; получал удовольствие от общества этих людей – не только по той причине, что они олицетворяли собой состоятельность и успех, но еще и потому, что он знал: после обеда они все вместе вернутся в контору. Ему не надо следить за собой и всегда быть начеку.

Он наконец-то обрел ощущение безопасности и защищенности. Не то чтобы Гарри сознательно определял его как таковое, но само ощущение ему очень нравилось, он прямо чувствовал, как уходит внутреннее напряжение. Это тоже стало для Гарри сюрпризом, поскольку он даже не осознавал, что в нем было какое-то напряжение, помимо связанного с работой. И все-таки было вполне очевидно, что ему стало спокойнее. Иногда он об этом задумывался, но не пытался анализировать свои ощущения; просто расслабился и получал удовольствие. И теперь, когда их с Линдой интимная жизнь снова вернулась в норму, ощущение безопасности и релаксации вроде как сделалось еще сильнее.

На работе все шло прекрасно и гладко, настолько прекрасно и гладко, что Гарри уже и забыл, когда он в последний раз опаздывал домой к ужину. В тех случаях, когда особенно важные шишки из иностранных компаний приезжали в Нью-Йорк на переговоры и/или обсуждение условий, Гарри сопровождал Уэнтворта и сотрудниц отдела по связям с общественностью, но уходил сразу по окончании деловой части и не участвовал в культурно-развлекательной программе. Он также старался не переедать в ресторанах, чтобы потом можно было поужинать с Линдой дома.

Собственно, он и намеревался вернуться домой и поужинать с Линдой в тот вечер, когда ему пришлось развлекать двух представителей международного концерна со штаб-квартирой в Бельгии. Как обычно, все организовывал Уэнтворт, и ресторан, как всегда, был шикарен, а девочки – очаровательны и роскошны, без тени вульгарности; Гарри сознательно наслаждался нарастающим ощущением непринужденности и безопасности. Он знал, что нет никакой необходимости быть начеку, и ел с удовольствием, не спеша, а когда Уэнтворт предложил перебраться в отель для продолжения банкета, Гарри поехал вместе со всеми.

Бельгийцы выбрали себе по девочке, а одна из оставшихся подсела к Гарри. Он выпил пару бокалов спиртного, и они с Мэрион очень мило болтали, шутили, смеялись и даже немного потанцевали. С ней было приятно общаться, она ему нравилась, но Гарри вовсе не собирался укладывать ее в койку. Он намеревался немного побыть со всеми, так сказать, поддержать праздник, чтобы никто из девчонок не скучал в одиночестве, а потом потихоньку поехать домой.

Вскоре как-то само собой получилось, что они с Мэрион остались вдвоем, и он мысленно пожал плечами и сказал себе, какого черта, от одного раза никто не умрет. Я даже не буду ей заправлять. Быстрый минет – и до свидания. Он ушел через час, предварительно убедившись, что у него на одежде не осталось следов губной помады.

Следующим утром он проснулся еще до будильника и свернулся калачиком на постели, внутренне съежившись. Он слышал тихое дыхание Линды у себя за спиной и хотел обернуться проверить, смотрит она на него или нет, по почему-то боялся. Странно, но лежа в постели, он себя чувствовал слишком заметным и уязвимым; у него было чувство, словно он плачет внутри себя, и его захлестнуло почти неудержимое желание повторять вновь и вновь: Прости меня. Прости. Он хотел встать и пойти в душ, но решил, что лучше дождаться звонка будильника. Обычно так всегда и происходит по утрам. По крайней мере, он думал, что так происходит. Почему он не уверен, что именно делает каждое утро? Что за бред? Прости меня! Прости! Почему этот чертов будильник никак не звонит… Господи, с чего бы так крутит живот? Он весь бурлит, и в то же время там чувствуется пустота. Что, черт возьми, происходит? Это просто безумие. Почему так хреново? Вот проклятье. Давай звони…

секунды тикали на часах,

и когда будильник наконец зазвонил, Гарри тут же вскочил с кровати и побежал в душ. Вода, стекающая по коже, действовала успокаивающе, и ему стало легче. Он пробыл в душе дольше обычного, но в итоге ему пришлось выключить воду и выйти из безопасной, уютной кабинки.

За завтраком он сидел как на иголках, весь дерганый и раздраженный, и не мог посмотреть Линде в глаза. К счастью, ребенок капризничал, и Линда говорила с Гарри только через плечо или на бегу из кухни и в кухню. Он постарался закончить завтрак как можно скорее, но так, чтобы его спешка не слишком бросалась в глаза. На самом деле, ему даже не приходилось заставлять себя жевать медленнее, потому что его мутило от одного только вида еды, и кусок не лез в горло, но он через силу жевал и глотал, сосредоточенно изучая узор у себя на тарелке. Домучив завтрак, Гарри надел пиджак и даже нашел в себе силы поцеловать Линду в щечку, перед тем как уйти на работу.

Госссподи, как хорошо оказаться в лифте… То есть было хорошо, пока кабина не остановилась и не ввалился какой-то придурок. Гарри уставился на носки своих туфель. Внутри все кричало, подгоняя треклятый лифт ехать быстрее. Уже можно было сто раз доползти до низа…

И наконец

он на улице. Черт, тошнота никак не проходила. Внутри все горело. Это из-за вчерашнего ужина. Надо было не обжираться. Ладно, гребись все конем. Бога ради, чего так убиваться из-за какого-то разового минета – ну же, ну, энергичнее, девочка…

Ох,

вот и убежище. Его кабинет. Дверь плотно закрыта. И будет закрыта, если он пожелает. Все пройдет. Занимайся работой. Работа и «Пепто-Бисмол» все поправят… Черт! А проверил ли он трусы? Хотя ничего на них нет. С чего бы там что-то было? И она все равно ничего не заметит. Зачем ей разглядывать его трусы? Просто швырнет их в пакет и отправит в прачечную. Все будет в порядке. Ничего страшного не случилось… Зазвонил телефон, Гарри вздрогнул и отшатнулся от аппарата, как от готовой к атаке кобры. Телефон все звонил и звонил, Гарри взял трубку и чуть ли не застонал от облегчения, услышав голос Луизы. Он так крепко зажмурился, что глаза еще долго отказывались открываться больше чем на секунду, даже когда он повесил трубку, еще много долгих слепящих минут…

А потом он

погрузился в работу, и вскоре она захватила его целиком, и все его мысли были заняты только работой, и его должностными обязанностями, и связанной с ними ответственностью, и так прошел целый день, но когда Гарри приехал домой и уже поднимался в лифте к себе на этаж, его вновь охватило смущение и тревога. Он пытался себя убедить, что Линда сейчас занята Гарри-младшим и своими хозяйственными делами, но все равно время от времени ощущал, что она замечает, что он ведет себя странно – не так, как обычно, – и он старательно делал вид, будто с ним все нормально, и сам понимал, что слегка переигрывает, и перестраивался на ходу, чтобы все-таки прийти в норму, хотя и сам толком не понимал, что значит «норма».

Уже совсем поздно вечером, когда Гарри пытался смотреть телевизор, Линда вышла из детской, подошла к нему, обняла и поцеловала в щеку. Гарри зажмурился, внутренне сжавшись в ожидании…

Линда поцеловала его

еще раз. Временами мне кажется, что я совершенно тебя забросила.

Забросила? Он старался дышать по возможности тише.

Да.

Почему ты так думаешь? Он очень старался, чтобы его улыбка не превратилась в истерический смех.

Ой, знаешь, милый, Гарри-младший отнимает почти все мое время, и я постоянно при нем, и иногда мне начинает казаться, что я совсем не уделяю внимания тебе. Что я занята только сыном и домом и не нахожу ни минутки для моего дорогого, любимого мужа.

Гарри улыбнулся, мысленно вздохнул с облегчением, раскрыл объятия, и Линда уселась к нему на колени. Да, в последнее время жизнь была непростой, но я тебя прощаю.

Они оба рассмеялись, Линда – с искренним, радостным облегчением, Гарри – чуть сдержанно, чтобы не показать своего облегчения слишком явно. Знаешь, милый, я очень люблю нашего сына, но ты все равно – самый главный человек в моей жизни.

И, Боже, как сладко она улыбнулась, и ее ладонь у него на затылке была такой теплой и нежной, словно лепесток, и Гарри притянул ее к себе, и прижался щекой к ее мягкой груди, и буквально почувствовал, как ритм ее сердцебиения унимает его тошнотворное внутреннее беспокойство, он на мгновение застыл, прижимаясь к жене, осторожно поцеловал ее в шею, посмотрел ей в глаза, улыбнулся в ответ на ее пристальный взгляд, полный любви, его собственные глаза защипало от жарких слез, он поцеловал ее снова, медленно поднялся с кресла, взял ее руку двумя руками и поцеловал эту нежность, подобную хрупкому лепестку, вновь улыбнулся жене и повел ее в спальню, где опять целовал ее и обнимал, а потом бережно уложил на постель.

Воспоминания о прошлом подобны древней истории, они быстро стираются, если не придавать им значения в связи с настоящим моментом, но история имеет свойство повторяться. Пару месяцев жизнь Гарри спокойно текла по накатанной колее – до следующего вечернего мероприятия по связям с общественностью. Он позвонил Линде и сказал, чтобы она ужинала без него, но он вернется не так уж и поздно, и они еще успеют вместе перекусить.

Даже не подогревая себя спиртным, он быстро проникся непринужденной, расслабляющей атмосферой, царившей в ресторане – блеском вечерних нарядов, смехом в их теплой компании, своим собственным благодушием, – и активно участвовал в общей беседе, искрометно шутил, травил анекдоты и наслаждался во всех отношениях приятной трапезой. По дороге из ресторана он опять позвонил Линде и сказал, что у них тут возникла проблема, и ему придется еще задержаться, и чтобы она ложилась, не дожидаясь его прихода.

Он сам удивился, когда оказался в постели с девчонкой. Он и не думал о чем-то таком. Он собирался полчасика посидеть вместе со всеми в гостиничном номере, чтобы убедиться, что партнеры довольны и не осталось никаких неулаженных вопросов, а потом сразу поехать домой. Он даже не собирался оставаться наедине с кем-то из девочек, и уж тем более – тащить ее в койку.

И все же они оказались в постели. Все как будто случилось само собой, независимо от его воли. Девочка наслаждалась его компанией. Он отличался от всех многочисленных имяреков, которых ей приходилось обслуживать. Он был приятен в общении. Он с ней разговаривал и относился к ней по-человечески, словно она ничем не отличалась от любой другой женщины, и ее симпатия к Гарри была не столько профессиональной, сколько вполне себе искренней.

Она улыбалась ему и поглаживала по груди, и тут он внезапно заметил, сколько уже времени. Всю дорогу до дома Гарри мысленно тряс головой и пытался восстановить в памяти события сегодняшнего вечера. Как он попал из ресторана в постель? Что произошло? Как это произошло? Он и не думал о чем-то таком. Он даже не возбудился. Просто сидел, разговаривал, ел и хотел убедиться, что все под контролем, а потом вдруг оказался в постели с девчонкой и с ужасом понял, что он только что ей заправлял… Дважды… Почему? Почему он так сделал? Бога ради, что происходит? Это какой-то кошмарный бред. Полный бред. Что со мной происходит? Госссподи, что происходит? Черт! Черт! ЧЕРТ!

А потом

было утро, и угрызения совести, и проклятое чувство вины и раскаяния, что обжигает тебя изнутри, выступает потом на коже, дурманит разум, и ты даже не осознаешь, что именно тебя беспокоит, не даешь имени этим чувствам, но отчаянно убираешь их в самые глубины нутра, в некую внутреннюю клоаку, где они растворятся в других ощущениях и утекут прочь, и тебе не придется их распознавать и осмысливать горькую правду. Матерь Божья, прошу тебя, пусть эта правда останется скрытой. Я не желаю знать правду. Что я буду с ней делать???? Госссподи, что мне с ней делать???? Нет, пусть эти чувства кипят, обжигают, рвут душу на части, но пусть остаются неназванными, чтобы не было необходимости разбираться в причинах. Назовем их просто болью. И тем ограничимся. Не будем тащить их на свет и доискиваться до правды. Давай так. Пожалуйста. Я не знаю, что с ним делать. Просто не знаю…

И еще один

завтрак с разглядыванием тарелки – предыдущий всплывает в памяти внезапно и живо, а вместе с ним вспоминаются хитрости и приемы, примененные в прошлый раз, – и бесконечная пытка, когда время тянется мучительно медленно, и дорога на работу, и лифт ползет еле-еле, и вот наконец ты заходишь к себе в кабинет, поплотнее закрываешь дверь, отгораживаясь от всех, сидишь, схватившись за голову и стиснув зубы, еще сильнее сжимаешь виски и сознательно заставляешь себя погрузиться в работу, а потом наступает блаженное облегчение, когда работа заполняет все мысли, включая самые темные уголки подсознания, и все потихоньку приходит в норму, и день продолжается в обычном режиме.

А потом ты вдруг осознаешь, что офис почти пустой, и тишина заставляет тебя поднять голову, оторвав взгляд от бумаг на столе. Рабочий день закончился, можно ехать домой, но, к счастью, находится еще одно дело, которое можно доделать прямо сейчас. Ты ненадолго задержишься на работе. Даже не нужно звонить домой, предупреждать. Ты поработаешь еще немного. Позвонить можно потом. Работа. Работа. Работа!!!! В конце концов ты звонишь, и откладывать дальше уже невозможно, бумаги разложены в аккуратные стопки, и ты неохотно выходишь из кабинета.

Боже мой,

я проверил одежду? Наверняка. Да. Конечно, проверил. Я знаю, что да. У малыша режутся зубки – о, слава Богу! – по телевизору идет какая-то дурацкая передача, и двое усталых людей сидят рядышком и разговаривают – не важно о чем, главное, время проходит… проходит…

а потом —

милосердный сон. Забытье. Еще один эпизод древней истории…

Когда Гарри-младшему было около шести месяцев, Линда впервые провела вечер не рядом с ним. Это был особенный случай, и она отвезла сына к бабушке Уайт (и, разумеется, к дедушке тоже), где он должен был оставаться до завтрашнего утра. Она отвезла его после обеда и вернулась домой. Было так странно и непривычно – оказаться в пустой квартире, совершенно одной. Хотя она пробыла в одиночестве всего лишь несколько часов, она все равно беспокоилась и дважды звонила Уайтам. Каждый раз тихо посмеивалась над собой, но все равно звонила. Линда не волновалась за сына, она знала, что о нем хорошо позаботятся, и сама поражалась своей реакции на отсутствие малыша рядом с ней: за эти несколько часов она вся извелась, а впереди еще целая ночь, она заберет Гарри-младшего только утром, и если учесть время, потраченное на дорогу, то получится, что сына не будет дома почти сутки!

Линда рассмеялась в голос, сообразив, что она просто мнительная, беспокойная мамочка. Раньше она об этом не думала. Собственно, у нее не было ни повода, ни необходимости об этом думать. Но даже теперь она знала – теперь, когда так пронзительно осознала, что сына нет рядом, и во второй раз позвонила Уайтам, – что как только Гарри приедет домой, и они недолго побудут вдвоем, а потом вместе отправятся на торжество, она забудет свои тревоги и замечательно проведет вечер, точно так же, как Гарри-младший замечательно проведет вечер у бабушки с дедушкой.

А случай действительно был особый. Еще какой особый. Банкет для совета директоров в Банкирском клубе, куда приглашены только избранные руководители высшего ранга с супругами. Даже Гарри не знал всех подробностей и пересказал Линде лишь то немногое, что было известно ему самому: новое направление развивается бурными темпами, превосходя все ожидания, и, похоже, банкет затевается исключительно для того, чтобы поздравить друг друга за такую отличную работу. Гарри также сказали, что его ждет очередное повышение, о чем будет объявлено на банкете.

Когда Гарри приехал домой, Линда уже приготовилась к выходу. Он на секунду застыл, любуясь женой, его внутреннее возбуждение проявлялось в довольной улыбке и блеске в глазах. Боже, какая она красивая. Она вся сияла – ее глаза, волосы, кожа, – ее платье простого покроя так соблазнительно облегало фигуру. Знаете что, миссис Уайт, вы – наваждение. Обман. Вы нереальная. Так не бывает.

Кажется, это был комплимент, она улыбнулась, слегка склонив голову набок, но я его не поняла.

Ну как же, он рассмеялся и шагнул к ней, мне всегда говорили, что замужние женщины уже не так сильно следят за собой, а после того, как рожают ребенка, так и вовсе полнеют, дурнеют и обвисают со всех сторон, а ты с каждым днем все красивее и желаннее.

Знаете что, мистер Уайт, она обняла его за шею, рядом с вами я ощущаю себя красивой. Я просто зеркало.

Они рассмеялись и приготовились выходить.

Хотя Линда была самой младшей из присутствующих на банкете, намного моложе всех остальных за исключением Гарри, она чувствовала себя совершенно непринужденно. Всего собралось чуть меньше двух дюжин пар, знакомства и представления проходили неспешно, без суеты. Линда прекрасно вписалась в компанию, больше слушала, чем говорила, и мгновенно понравилась всем. Многие женщины, по возрасту годившиеся ей в матери, шептали ей на ухо, что они ей завидуют, она такая молоденькая и хорошенькая, и Линда тихонько хихикала вместе с ними.

И, разумеется, Гарри не раз было сказано, что ему повезло с такой прелестной женой. Гарри в ответ улыбался, смеялся, охотно соглашался, что жена у него совершенно очаровательная, и не упускал случая лишний раз обнять Линду или сжать ее руку.

Ему многое нравилось в Линде, в частности – ее самообладание и утонченное изящество, и весь вечер он искренне восхищался женой. Она была в высшей степени обаятельной и элегантной, когда знакомилась с людьми, участвовала в непринужденных застольных беседах, внимательно слушала, что ей говорят, задавала правильные вопросы и делала правильные комплименты.

Гарри осознавал это особенно остро по той причине, что он сам ощущал постоянную неловкость при общении с другими гостями. Он говорил то, что нужно, и делал, что требовалось, но при этом испытывал сильное напряжение, потому что его внутреннее состояние противоречило внешним действиям.

Ему самому было странно, что он так смущается; он знает этих людей – знаком даже с некоторыми из жен, – и никогда не испытывал трудностей при общении с ними на переговорах и совещаниях, но сегодня он жутко нервничал и робел в их присутствии, и эти малоприятные ощущения усугублялись его неспособностью определить для себя их причину, и чем сильнее он старался понять, тем больше смущался и недоумевал. Получался какой-то порочный замкнутый круг: чем хуже он себя чувствовал, тем глубже копался в своих переживаниях, и чем он глубже копался в собственных переживаниях, тем хуже себя ощущал. Так что он просто терпел, приклеив к лицу подобающую улыбку и заставляя себя произносить подобающие слова.

Внезапный сюрприз, заставивший Гарри внутренне оцепенеть, грянул во время речи председателя совета директоров, когда тот попросил минутку внимания и начал рассказывать о расширении компании, как она развивается и растет и каковы перспективы дальнейшего роста – особенно на зарубежных рынках, – он поблагодарил всех причастных, упомянул пару забавных случаев, связанных с каждым, и каждая его шутка встречалась надлежащим всеобщим смехом, а затем Гарри услышал свое имя, и растянул губы в соответствующей случаю улыбке, и потрясенно застыл, осознав, что его назначают на должность исполнительного вице-президента и он становится самым молодым исполнительным вице-президентом за всю историю фирмы.

Линда стиснула его руку, и он почувствовал, как она буквально подпрыгивает на стуле. Ой, милый, это чудесно, просто чудесно, и она его поцеловала; а потом как-то вдруг оказалось, что он стоит, принимает аплодисменты и говорит подобающие слова. Он поблагодарил всех присутствующих за доверие и оказанную ему честь; сказал, что верит всем сердцем в общее дело и в свои собственные мечты о будущем компании, и подтвердил свою преданность фирме; он выразил искреннюю благодарность лично мистеру Уэнтворту за все, что тот для него сделал с тех пор, как он пришел на работу в компанию – его слова были встречены одобрительными улыбками и кивками, – и в самом конце, но не в последнюю очередь, ему хотелось бы поблагодарить свою очаровательную супругу, которая всегда была рядом, поддерживала его и вдохновляла (Господи, кажется, то же самое говорил наш задрот Дэвис? Почти слово в слово. Как поживаете, младшенький вице-президентик? Ха-ха), даже когда в этом не было необходимости – Гарри широко улыбнулся своей Линде, а все остальные, как положено, рассмеялись – и он еще раз поблагодарил всех присутствующих и сел на место под бурные аплодисменты, и Линда обняла его и поцеловала. Гарри рассмеялся и поцеловал жену.

Поздравления, рукопожатия, хлопки по плечам, объятия и поцелуи сыпались на чету Уайтов нескончаемым градом, но им это нравилось, даже очень, а когда все улеглось, им показалось, что все закончилось за какие-то считаные секунды. Однако радостное волнение не отпускало обоих до самого конца вечера, когда они попрощались с остальными гостями, и поехали домой, и всю дорогу держались за руки.

Гарри присел на диван, а Линда встала перед ним и тепло улыбнулась, глядя на него с нескрываемой гордостью. Она чуть ли не дрожала от гордости и восторга. Ох, Гарри, я так за тебя рада, так рада.

Гарри улыбнулся и взял ее за руку. Даже не верится, да? Нужно время, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

А пока будем свыкаться, она села на диван рядом с ним, я собираюсь поцеловать своего мужа. И они еще долго сидели, болтали, смеялись, держались за руки и целовались, наслаждаясь приятным волнением чудесного вечера.

10

Боженька, миленький, как же так? Неужели все происходит на самом деле? Наверняка это сон. Господи, пусть это будет сон. Пусть зазвонит будильник, я проснусь и пойду на работу. Гарри попытался себя разбудить, глядя в закрытые глаза женщины под собой, ощущая ее возбуждение, чувствуя, как она движется, откликаясь на его движения. Госссподи, он слышал, как она стонет. В сновидениях мы не слышим чужие стоны, ведь так? И он явственно ощущал ее жаркое тело под ним, и упорно долбился в это разгоряченное тело, осязая ладонями ее округлые ягодицы, и она стонала все громче и громче, а он хотел лишь одного – встать и бежать без оглядки, – но не мог встать и сбежать, он был словно зрителем в этом действе, трахал какую-то телку и наблюдал за собой как бы со стороны, и яркий свет, пробивавшийся сквозь оконные занавески, отметал все надежды, что это сон, и отрицать правду было уже невозможно при всем желании, и он продолжал свои телодвижения, долбясь в эту телку, стонущую под ним, а потом их тела содрогнулись в последней конвульсии, и наступила внезапная тишина и неподвижность. Гарри закрыл глаза, тряхнул головой и почувствовал, как внутри плещется теплая вязкая тошнота, и тогда он скатился с нее, с этой женщины, помчался в душ, вывернул краны на полную мощность и неподвижно застыл под напором воды. По крайней мере, его не стошнило. И сейчас уже не стошнит. Он это знал. Но также он знал, что его может вывернуть наизнанку в любую минуту. Что ему делать? Кто эта женщина? Госссподи, как вообще это случилось? Надо поторопиться и успеть одеться, пока она будет в душе. Ему пора возвращаться в офис. О черт!

Он вышел из душа, быстро вытерся

и вернулся в комнату, завернувшись в полотенце. Телка так и лежала в постели, натянув одеяло до подбородка. Он боялся на нее смотреть – все равно он ее не узнает, – однако же встал перед ней, старательно глядя в сторону. Она улыбнулась. Отвернись, и я встану. О Госссподи, да я сам только рад отвернуться. Да, только рад. Он повернулся к ней спиной, и как только услышал, что в душе включилась вода, поспешно оделся и тихо вышел из номера и из отеля. Перебежал через улицу и зашел в ближайший универмаг, на случай, если она все-таки наблюдает за ним, желая вызнать, где он работает. Он быстро прошел магазин насквозь и вышел с другой стороны, ему хотелось скорее вернуться в свое убежище, к себе в кабинет.

Что это было?

Зачем? Почему? Он вовсе не собирался кого-то снимать. Это просто безумие. Бред. В этом нет смысла. Ни в чем нет смысла. Он ушел на обед пораньше, чтобы поесть одному, почему-то сегодня ему не хотелось обедать в компании Уолта и всех остальных. А потом он уже трахал какую-то телку в отеле. Непонятно зачем. Что, черт возьми, произошло? Он просто спустился на первый этаж, вышел на улицу, завернул за угол, налетел на кого-то в задумчивости, и подхватил ее, чтобы она не упала, извинился и улыбнулся, и она улыбнулась в ответ, а дальше все как в тумане, и он вдруг понимает, что яростно ей заправляет, а она стонет под ним. Но этого больше не повторится. Не должно повториться. Просто надо себя контролировать. Да, контролировать! Вот и ответ. Ему надо себя контролировать.

Контроль продержался неделю, а решимость и того меньше. Пару дней он обедал у себя в кабинете, говорил Уолту и остальным, что работа в разгаре и ему не хочется прерываться, но желание выйти из кабинета становилось сильней и настойчивей с каждым днем и постепенно дошло до той точки, когда оно стало мешать работе. Он прилагал столько усилий, чтобы сосредоточиться, а в итоге все равно вскакивал из-за стола и тоскливо смотрел в окно, чувствуя себя пленником, запертым в четырех стенах. Через пару дней он пошел на обед вместе с Уолтом и Симмонсом. Не нашел причин себя сдерживать. Но он был осторожен, не отходил ни на шаг от своих компаньонов и после обеда вместе с ними вернулся в офис.

Но затем он все чаще и чаще стал ловить себя на мыслях о женщинах; или стоя в дверях своего кабинета и рассеянно глядя по сторонам, вдруг очень остро осознавал, что у коллег женского пола есть ноги и юбки весьма интересной длины. Гарри не помнил, чтобы он делал что-то подобное раньше. Кажется, он никогда и не думал о женщинах. Даже когда не был женат. Действие всегда предшествовало размышлениям. Он ходил с женщинами на прогулки, разговаривал с ними, танцевал и укладывал их в постель, но совершенно не помнил, чтобы он когда-нибудь думал о женщинах. Он возвращался к себе в кабинет, пытаясь выбросить из головы всю эту глупую дурость, и погружался в работу, и какое-то время она занимала его целиком, но вскоре он с удивлением осознавал, что снова думает о какой-нибудь женщине, не о ком-то конкретно, а как бы в общем и целом. Он пытался заменить эти мысли на мысли о Линде, но почему-то от этого становилось еще противнее, и он возвращался к работе и к своему внутреннему конфликту.

Его хватило всего на неделю. Он бы просто не выдержал еще один день этой внутренней смуты, которая не давала ему работать – и это пугало сильнее всего. Он не мог допустить – и никогда не допустит, – чтобы что-то угрожало его положению.

На этот раз он точно знал, что собирается сделать, и без проблем – совершенно осознанно – возобновил прежний рутинный процесс. На самом деле, та легкость, с которой в нем пробудилась былая способность просто выйти на улицу, зарулить в ближайшее кафе, подцепить телку, отвести ее в отель и оттрахать, поразила его самого, отозвавшись ледяной колющей болью в висках, когда он сидел у себя за столом и пытался осмыслить произошедшее.

В тот вечер дома ему было тяжко, он себя чувствовал напряженно и очень неловко. Время тянулось мучительно медленно. Гарри осознавал каждое свое действие и постоянно задумывался, нет ли в его поведении чего-нибудь необычного. Он старался вести себя, как обычно, и разговаривать, как обычно; и все-таки чувствовал некую внутреннюю зажатость. И безразличие. Особенно в постели. За пару часов до того, как ложиться спать, он начал жаловаться на головную боль и скованность в шее. От переутомления на работе. Вскоре – но недостаточно скоро – они с Линдой легли и погасили свет в спальне, и Гарри лежал на боку, и день почти завершился, и в конце концов он провалился в тяжелый беспокойный сон.

Он опять смог продержаться не дольше недели без того, чтобы не снять себе телку. И страшнее всего было то, что он с этим смирился, и принял как данность, и в пятницу пошел обедать один, выдумав какой-то предлог, чтобы не ходить на обед вместе со всеми. Он даже и не пытался сопротивляться. Просто распределил всю недельную работу так, чтобы по пятницам выделить больше времени на обеденный перерыв. Как только он принял это решение, ему стало значительно проще сосредоточиться на работе.

Конечно, Гарри ходил налево не каждую пятницу, но это было не важно. Главное – это сама процедура, сама игра, позволявшая освободиться от постоянного внутреннего беспокойства, чтобы можно было спокойно сосредоточиться на работе, выполняя свои обязанности перед фирмой и сохраняя свое положение.

Вскоре он пришел к мысли, что эти пятничные похождения надо просто принять как часть жизни, но часть, совершенно отдельную от всего остального. Он больше не чувствовал себя неловко, возвращаясь домой вечером в пятницу или в любой другой день на неделе. Ему представлялось, что он вполне в состоянии прийти домой и вести себя, как обычно. Собственно, почему нет? Он не делал ничего такого, чего не делал бы каждый женатый мужчина, особенно среди людей его круга. И насколько ему известно, все эти бабы, которых он снимает на улице, они тоже все замужем. Гарри не помнил, чтобы он давал себе обещание хранить верность Линде, но даже если давал, он был молод и глуп…

Да, может быть, иногда он испытывал что-то похожее на смущение, особенно когда приходилось выдумывать оправдания, чтобы не ходить на обед вместе со всеми. Не то чтобы его кто-то в чем-то подозревал или возражал против его отсутствия, и Гарри уж точно не опасался, что его снимут с должности лишь потому, что по пятницам он обедает дольше обычного – давно миновали те дни, когда он был младшим руководящим работником, чье время всегда подотчетно, – но у него все равно было чувство, что он крадет время у фирмы.

Впрочем, эти уколы смущения можно было и не замечать. В отличие от глубинного конфликта, который буквально выкручивал его изнутри и не давал нормально работать. Такое уж точно нельзя оставлять без внимания. Поэтому Гарри рассудил так: надо просто принять все как есть. Это будет новый этап его жизни. Со временем ему даже понравился новый график, этот новый этап, и уже совсем скоро все стало настолько естественным и привычным, словно так было всегда – словно так и должно быть, – и его жизнь на работе и дома протекала легко и комфортно.

А потом, как-то в среду, он вышел на улицу и пошел следом за очередной женщиной. Все получилось само собой. Она вошла в большой универмаг, и он тоже. Он наблюдал, как она выбирает трусики и бюстгальтеры, и вдруг осознал, что он делает, развернулся и помчался обратно в контору. Он неподвижно сидел за столом, а сердце стучало так, словно он бежал кросс. Паника не отпускала до конца дня, и он так и не смог сосредоточиться на работе. Внутри все бурлило от переизбытка чувств, но он не мог распознать эти чувства, от чего паника только росла.

В тот вечер за ужином Линда спросила, все ли у него хорошо.

А что может быть плохо?

Нет, я не имею в виду что-то плохое. Просто ты какой-то задумчивый, тихий. Даже не знаю, она рассмеялась, откинувшись на спинку стула, то ли ты сегодня и вправду какой-то странный, то ли это ребенок затих, и у нас появилось немножко времени, чтобы побыть вдвоем… в тишине.

Неимоверным усилием воли Гарри заставил себя улыбнуться. Знаешь, я тут подумал, а не купить ли нам дом?

Это как-то слегка неожиданно…

Вовсе нет. Я уже давно размышляю над этим вопросом.

Но меня-то ты точно застал врасплох, она улыбнулась, не знаю, что и сказать.

Мне кажется, это хорошая мысль.

Так я и не возражаю. Мысль и вправду хорошая, милый. Просто мне надо с ней свыкнуться.

Я подумал, что было бы очень неплохо иметь собственный двор… собственный сад, где ты могла бы сажать цветы, если захочешь, и Гарри-младший мог бы гулять, и ты была бы за него спокойна.

Звучит просто чудесно, она улыбнулась еще шире, мне бы хотелось иметь свой сад. Ты уже думал, где хочешь дом?

В Уэстчестере. Не обязательно уезжать далеко от города, чтобы найти что-то приличное.

Чем больше мы обсуждаем эту идею, Линда заерзала на стуле, тем больше она мне нравится. Я прямо разволновалась.

Завтра я позвоню в агентство. Посмотрим, что они нам предложат.

А какой дом тебе хочется?

Даже не знаю. Я как-то об этом не думал.

Я надеюсь, у нас получится найти дом в тюдоровском стиле. Я их обожаю. Особенно когда на участке есть деревья, и розовые кусты, и дорожка, обсаженная ландышами. Ой, Гарри, это было бы просто волшебно.

Сказать по правде, мне все равно, какой именно будет дом. Я совершенно в них не разбираюсь.

Линда пристально посмотрела на него. Ты точно хочешь купить дом?

Конечно. Я же сам предложил, разве нет?

Да, милый. Но ты сам вроде бы не в восторге.

Я в полном восторге. Просто нужно о многом подумать, голова занята всяким разным, он снова заставил себя улыбнуться, попытался заставить. Я рад, что тебе так понравилась эта идея.

Да, милый. Очень понравилась, очень-очень. Но если тебе не хочется покупать дом, то я все пойму. Честное слово. Я знаю, как сильно ты любишь эту квартиру и Сентрал-Парк-Вест.

Нет, милая. Не волнуйся. Я хочу переехать. Поверь. Я и вправду хочу переехать.

Вопрос денег у них не стоял, и уже очень скоро они нашли именно то, что хотели, или если точнее, именно то, что хотела Линда. У Гарри не было никаких предпочтений по поводу дома, ему просто хотелось сменить обстановку.

Земельный участок при доме составлял почти акр, с фруктовым садом и кленами, большой ивой и густыми зарослями кустарника. Дорожки, обсаженной ландышами, там не было, как не было и ручья, зато было много всего другого – даже больше, чем Линда могла мечтать. А сам дом был поистине домом мечты. Когда Линда позвонила маме, чтобы сообщить ей радостную новость, мама послушала пару минут, а потом рассмеялась и попросила Линду говорить помедленнее. А то ты мчишься, как кролик от гончей.

Ой, мама, там так красиво.

Да, милая, я тебе верю. Там наверняка очень красиво.

Они обе засмеялись, и Линда продолжила свой рассказ об участке и доме. В мельчайших подробностях.

Линда вся извелась в ожидании, пока шло оформление документов по договору о купле-продаже. Это было, наверное, самое тревожное время за всю ее жизнь. Каждый вечер, когда Гарри возвращался с работы, она спрашивала у него, нет ли каких новостей, и он качал головой и просил ее не волноваться. Такие сделки не совершаются в одночасье. Они требуют времени. Через пару недель все будет готово.

Я не могу не волноваться. Мне кажется, в комнату Гарри-младшего надо повесить синие шторы. Будет красиво, да? А в гостиную – золотые, чтобы они сочетались с мебелью, и, может быть…

Эй, погоди, он рассмеялся и стиснул ее в объятиях. Ты ходишь кругами и скоро догонишь саму себя со спины, а потом не поймешь, в какую сторону повернуть, чтобы вернуться обратно.

Ой, Гарри, ты бредишь, она обняла его за шею и потерлась носом о его нос. А я сейчас просто взорвусь от волнения. Уже взорвалась.

Правда? А я ничего не заметил.

Гарри по-своему был взбудоражен не меньше Линды, но по другой причине. Его волнение проявлялось иначе, что, по сути, и было причиной. Непрестанное радостное возбуждение Линды заряжало радостью и его тоже, но истинная причина заключалась в том, что наметившиеся в последнее время тенденции переломились, и он больше не рыскал по городу в поисках женщины для пятничного обеденного перерыва, а ходил на обед с Уолтом и остальными.

И самое главное, его разум освободился от тягостных мыслей, внутренний конфликт улегся, и его уже не донимали эти странные и непонятные чувства, вызывавшие только растерянность и тревогу. Все это вместе давало ему ощущение безопасности и свободы, и он снова смог сосредоточиться на работе, как прежде, и не ощущал никакой напряженности или неловкости дома. Все как будто вернулось в норму.

Когда агент наконец сообщил, что все формальности завершены и дом перешел в собственность Гарри, тот сразу же стал звонить Линде, но передумал в процессе набора номера. Лучше сказать ей лично. Лучше быть рядом на случай, если она грохнется в обморок или ее хватит удар. Он рассмеялся собственным мыслям и вернулся к работе, но до вечера было еще много времени, и Гарри периодически отрывался от документов, на пару секунд закрывал глаза и представлял, как Линда будет визжать и прыгать от радости, когда он ей скажет, что дом уже официально принадлежит им, и предвкушая ее удовольствие, он сам испытывал чертовски приятные ощущения и с нетерпением ждал вечера.

Почти неделю, если не больше – Линда сама потеряла счет дням, – она изо всех сил держалась и не спрашивала у Гарри, нет ли новостей о доме. Она поняла, что, если не перестанет постоянно об этом думать, ее переживания по поводу дома превратятся в болезненную одержимость, в патологически навязчивую идею, и она просто сойдет с ума вне зависимости от того, смогут они купить дом или нет. Поэтому и сегодня за ужином она воздержалась от упоминаний на эту тему, они с Гарри просто болтали о разном, и в какой-то момент он сказал мимоходом, как бы между прочим: Кстати, сегодня я говорил с Ральфом, и дом уже наш, после чего положил в рот очередной кусочек картофеля, прожевал и спросил, как себя чувствует Линдина мама.

Линда на миг растерялась и уже собиралась ответить, что мама чувствует себя хорошо, а потом вдруг сорвалась со стула и, стремительно обогнув стол, уже в следующую секунду уселась на колени к Гарри. Ой, Гарри, это прекрасно. Она обнимала его, целовала и снова сжимала в объятиях. Прекрасно. Я так волновалась, но теперь все позади. Даже не верится. Просто не верится. Он уже наш. Я так рада. У нас есть дом. Нет, мне правда не верится.

Мы еще должны банку. Не забывай про банк.

Ничего, придет время, ты и сам купишь банк. Надо сказать маме с папой. И Гарри.

Обустройство нового дома и подготовка к переезду были не менее волнующими – хотя, разумеется, по-другому, – чем первые дни после свадьбы (о, Боже, они женаты уже больше двух лет). Они оба были в восторге, и совместная вовлеченность в происходящее сблизила их еще больше, и они упивались счастьем друг друга.

Наконец дом был готов, и настал день переезда; Гарри работал, и Линда взяла все хлопоты на себя. Когда Гарри вечером приехал домой – уже в новый дом, – там все было заставлено ящиками и коробками, но Линда успела кое-что распаковать, чтобы с комфортом поужинать и нормально лечь спать.

Гарри сообразил, что теперь Линде будет нужна машина, как положено всякому истинному обитателю пригорода, и буквально на следующий день купил еще один «Мерседес». Это во-первых. А во-вторых, он вступил в закрытый загородный клуб «Вуддейл».

Линда никак не могла успокоиться, у нее каждый день возникали новые идеи, что еще надо приобрести для дома или сада, но Гарри на удивление быстро свыкся с новым укладом, освоился в доме и привык к ежедневным поездкам в город и обратно. В первое время неиссякаемый Линдин энтузиазм поддерживал его увлеченность, связанную с новыми впечатлениями, но новизна быстро стерлась и превратилась в рутину, и в душе Гарри вновь поселилось неясное беспокойство. Какое-то смутное понимание потихоньку плескалось в глубинах нутра и осторожно тянулось к его голове, он старался не обращать на него внимания, но оно становилось настойчивей с каждым днем, и хотя он никак не мог его определить, не замечать его было уже невозможно, и оно постоянно толкалось внутри и тянуло его за собой, словно некая непреодолимая сила, скрытая пеленой непроглядного давнего прошлого.

11

Теперь Гарри выработал в себе философское отношение к связям с другими женщинами. Так было проще, чем бороться с желанием, приводящим его в исступление и выжигающим изнутри. Перестав тратить силы на эту бесплодную борьбу, он хотя бы мог сосредоточиться на работе и контролировать свои действия – хотя это был странный контроль.

Сначала он просто бродил по улицам, от случая к случаю, даже не то чтобы глядя на женщин, а скорее глазея по сторонам. Но вскоре как-то само собой получилось, что он стал выходить чуть ли не каждый день – и напряженно разглядывал женщин, прохаживаясь по улицам или по магазинам или просто сидя в кафе, где он рассеянно поглощал свой обед. И это работало. Разрешая себе маленькие послабления, он унимал свое внутреннее жгучее беспокойство и продолжал вести совершенно нормальное с виду существование на работе и дома.

Однако контроль постепенно слабел, и в один из обеденных перерывов Гарри вновь оказался в гостиничном номере с какой-то посторонней телкой. Он не противился своим побуждениям, не пытался осмыслить произошедшее, просто по-быстрому принял душ и вернулся в контору. И ему вроде бы стало легче, тугой узел внутреннего напряжения слегка распустился, и хватало всего раза в месяц, чтобы не дать ему затянуться опять, раз в месяц – это не так уж и часто, а во все остальные дни Гарри просто бродил и смотрел или обедал с Уолтом и остальными.

И хотя он по-прежнему мог пусть даже в весьма ограниченной мере, но все-таки контролировать свои действия, он совершенно утратил контроль над мыслями. Он сидел в электричке по пути на работу и пытался читать газету, и ему попадалась статья о стоимости медицинских услуг, и он вдруг ловил себя на размышлениях о том, а что именно делает гинеколог-мужчина, когда осматривает красивую молодую женщину. Может быть, запустив в нее пальцы, он наклоняется к ней и целует? Они в кабинете одни, или же при осмотре присутствует медсестра – он скручивал газету в трубочку, смотрел в окно, широко-широко распахнув глаза, и пытался прогнать эту мысленную картинку, так навязчиво предстающую перед внутренним взором, но стук колес электрички сам собой превращался в чувственные женские стоны, и он явственно видел хорошенькую молодую девчонку, раскинувшуюся в гинекологическом кресле, а врач с медсестрой уже готовились начать процедуру, и он снова гнал эти мысли и пытался думать о чем-то другом, резко раскрывал газету, быстро просматривал вчерашние цены на момент закрытия торгов, изучал предложения о продажах, проверял котировки собственных акций, и навязчивый образ стирался, но периодически возникал снова, в течение дня, совершенно внезапно и очень некстати, и приходилось опять и опять гнать его из головы, и Гарри решал не ходить на обед и сидел у себя в кабинете, погрузившись в работу, но, каждый раз, глядя на женщин в конторе или по дороге домой, он смотрел исключительно на их промежность, и вместо женщин ему представлялись ходячие влагалища, и внутри у него все завязывалась узлом, и напряжение было настолько сильным, что у него подгибались ноги, но в конце концов он добирался до дома, до своего заповедного убежища, где можно расслабиться, освободиться от всех безымянных страхов, что в последнее время терзали его постоянно, и найти надлежащий объект вожделения.

Линда очень чутко откликалась на настроения мужа и не столько видела, сколько чувствовала произошедшую в нем перемену, его внутреннюю напряженность. Возможно, он молчал больше обычного и вообще стал каким-то непривычно тихим; и, конечно, она не могла не заметить, что и в постели все было иначе – в том, как они занимались или не занималась любовью.

Бывали вечера, когда Гарри еще за ужином объявлял, что у него был тяжелый день и он страшно устал, и когда они ложились в постель, Линда чувствовала, как он весь напряжен, и ей хотелось прикоснуться к нему и сказать, что он не должен ничего объяснять, и она совсем не обидится, если он сегодня не хочет заниматься любовью. Но она боялась его смутить и поэтому ничего не говорила, просто целовала его перед сном, но не ласкала, как ей бы хотелось, чтобы он мог расслабиться и отдохнуть, ведь ему нужен отдых.

Бывали и такие дни, когда Гарри вел себя вроде бы как обычно, но Линда чувствовала, что это дается ему через силу, он ничего не говорил, хотя выглядел очень усталым, и она знала, что, когда они лягут в постель и займутся любовью, его напор будет особенно рьяным из-за внутреннего напряжения, накопившегося в нем за день. И хотя в глубине души, в самом тайном ее уголке Линде было немного обидно, что его возбуждение обусловлено чем-то еще, кроме близости с ней, ее собственное возбуждение было так велико, что оно заглушало любую обиду. Она знала не только, что сама любит Гарри, она знала без тени сомнений, что и он тоже любит ее, и если порой между ними и возникало что-то похожее на отчуждение – кажущееся отчуждение, – Линда знала, что оно быстро пройдет, что Гарри просто устал на работе, у него очень ответственная работа. Это, конечно, большая нагрузка. Он человек умный и чуткий, даже, наверное, слишком чуткий. В конце концов, Гарри – самый молодой исполнительный вице-президент за всю историю фирмы, поэтому не удивительно, что иногда у него портится настроение под таким грузом ответственности. Это нормальная человеческая реакция.

У самой Линды всегда находилось столько домашних забот, ее дни проходили настолько насыщенно, что у нее просто не было ни времени, ни желания создавать себе дополнительные проблемы. Хотя они наняли постоянную домработницу – по настоянию Гарри, – Линда категорически отказалась от кухарки и няни для Гарри-младшего. Она все-таки жена и мать, и сама будет заботиться о семье. Хотя у них был садовник, который косил траву на лужайках, занимался обрезкой деревьев и выполнял всю остальную тяжелую работу, Линда любила возиться в саду, где провела много счастливых дней вместе с Гарри-младшим, который уже научился ходить и теперь вовсю учился говорить. В саду повесили качели, и Линда качалась на них вместе с сыном и пела ему песни, усадив его к себе на колени. Он рос не по дням, а по часам. Ее малыш, ее радость и счастье.

В следующий раз, когда Гарри пришлось сопровождать зарубежных гостей на увеселительном мероприятии, он остался в городе на ночь. Он вовсе не собирался этого делать, все получилось само собой. Он сам толком не понял, как оказался в постели с одной из сотрудниц отдела по связям с общественностью, и знал, что еще успевает на последнюю электричку до дома, но знал и другое: он никуда не поедет. Решение пришло как бы извне, словно что-то заставило его остаться, впрочем, он не особенно сопротивлялся. Хотя слегка растерялся и даже встревожился.

На следующий день он приехал в контору в начале девятого, закрылся у себя в кабинете и вновь попытался осмыслить, что вчера произошло и почему оно произошло. Его немного мутило, и было боязно из-за смутных дурных предчувствий, и чем больше он думал о прошлой ночи, пытаясь понять, почему так получилось, тем тревожнее и тошнотворнее ему становилось. Наконец он сделал глубокий вдох и позвонил Линде. В груди что-то екнуло. Он стиснул зубы. Прошептал про себя что-то похожее на молитву. Ему так отчаянно хотелось сказать что-нибудь правильное и уместное, но в голову не приходило вообще ни хрена. Привет, как настроение? Что за черт? Как, Бога ради, он будет мило болтать с женой, когда его сейчас вырвет?

Привет, милый. Как прошла встреча?

(Охренеть и не встать! Он явственно слышал улыбку в ее голосе и слышал, как его сын что-то лопочет на заднем плане.) Отлично. Уже все закончилось.

Хорошо. Я очень рада. Я по тебе соскучилась.

Я тоже.

Ты сегодня приедешь домой как обычно?

Да.

Хорошо. Удачного дня тебе, милый. Я тебя очень люблю. Они еще поболтали о разном, и она повесила трубку.

Она наконец-то повесила трубку. Наконец, наконец,

наконец. Блядь, как же долго они говорили. Минуту? Больше? Десять тысяч жизней – Да, да. Я знаю. Я впервые не ночевал дома за все время, пока был женат. Кто я, по-вашему, какой-то мудацкий урод? Отъебитесь уже от меня. Я не какой-нибудь прокаженный. Я не сделал ничего такого, чего не делал бы любой другой сукин сын в этом мире. Идите в жопу.

Так начался его день и так продолжался – в безуспешных попытках забыться в работе; он заказал обед в офис, подумал не взять ли яблока, чтобы вкусить запретный плод и очиститься. Черт! Что вообще происходит?! Дверь его кабинета оставалась закрытой. Периодически в течение дня его пробивала внезапная дрожь, но быстро проходила. О Госссподи!!!!

Работать. Работать! Поднимай задницу и

работай. И забудь всю эту хрень. Работай…

Так прошел

день Гарри Уайта, мутный и бесконечный день.

Что касается

Линды, жены Гарри Уайта, ее день прошел бесконечно уныло. Не раз и не два на нее вдруг наваливалась тяжеленная тоска, и она хмурилась, прерывая свои занятия, и пыталась понять, почему ей так невыносимо грустно. Она уже и забыла, что бывает такая грусть. В последний раз что-то подобное она испытывала в ранней юности, то есть уже очень давно. У нее и потом случались периоды одиночества и легкой хандры, но с тех пор как она вышла замуж, ничего этого не было и в помине. Пытаясь разобраться в своих странных чувствах, она все яснее осознавала, как сильно она любит Гарри и как хорошо им друг с другом. Конечно, она не искрится от радости каждый день, но рядом с Гарри ей никогда не было грустно – до сегодняшнего дня.

Впрочем, это естественно – тосковать, когда Гарри впервые не ночевал дома. Да, она все понимает, по ночам электрички не ходят, у Гарри не было выбора. Дело житейское, ничего необычного. Необычно другое, если судить по тому, что она слышала и читала: что двое людей (трое, считая Гарри-младшего) так безоблачно счастливы вместе. Они женаты три года, совсем не рекорд даже по нынешним временам, но Линда знала не так много пар, проживших вместе те же три года и таких же счастливых, как они с Гарри.

И дело не только в собственном доме и саде – и даже не в Гарри-младшем, – то же самое Линда чувствовал и раньше. До того как был куплен дом, до того как родился сын. Она ощущала себя счастливой с тех самых пор, как в ее жизни появился Гарри. Конечно, за исключением той ночи, когда она ему отказала, и он ушел. На ее памяти это был последний раз, когда она себя чувствовала одинокой, в те несколько долгих недель, когда он не звонил.

Он ее будоражил и возбуждал. Ей достаточно было просто подумать о нем, чтобы почувствовать возбуждение. Возбуждение не только в постели, хотя она очень даже охотно была готова признать, что постель тут играет далеко не последнюю роль, и она просто не представляла, что кто-то может быть лучшим любовником, чем ее Гарри. Она много думала об их отношениях, и что в нем есть такого, чего нет в других, и почему она счастлива с ним; это было какое-то волшебство, непостижимое и даже не поддающееся определению, но Линда все-таки знала, что именно ей нравится в Гарри и что она ценит в нем больше всего.

Ей нравился его смех. Не какой-то особенно мелодичный, в общем-то, самый обыкновенный, просто очень счастливый. И очень искренний, словно он смеется всем своим существом, всей душой. При одной только мысли об его смехе у нее загорались глаза.

Ее глаза загорались и когда она думала о его нежности: как он берет ее за руку, как он массирует ей шею и плечи, как целует ее в мочку уха… Как он улыбается и легонько стучит пальцем по кончику ее носа, просто так, безо всякой причины – просто стучит по ее носу и улыбается. Она на секунду закрыла глаза и представила его улыбку, и на душе сразу стало теплее…

Но за всей его нежностью явственно ощущалась сила. Не показная, а настоящая сила, присущая его личности, проявлявшаяся в поступках и в отношении к жизни. Он знал, чего хочет, и знал, как добраться до цели. Он знал, что его ничто не остановит. А она знала, что может всегда на него положиться – что бы ни произошло, – он всегда будет рядом, всегда защитит ее и поддержит. Он очень надежный, его дух несгибаем…

Чем больше она размышляла о нем, тем теплее делалось солнце, и когда пришло время кормить Гарри-младшего обедом, она уже улыбалась, и тихонечко напевала себе под нос, и думала, что приготовить на ужин для Гарри.

12

Так все и шло, жизнь Гарри складывалась из уже устоявшихся маленьких компромиссов и переоценок этических ценностей и ситуаций; непрестанной корректировки жизненных установок и мучительных поисков самооправданий, требующих маленькой лжи, которая неизбежно влекла за собой ложь большую и еще больше корректировок и переоценок. Причем Гарри искал компромиссы даже не с общепринятой этикой и моралью, а со своей собственной. Именно это и создавало конфликт. Именно это и было причиной его терзаний.

И главная сложность, порождавшая непреходящее внутреннее смятение, состояла в том, что Гарри не мог честно признаться себе, что компромиссы и ложь имеют место быть. На сознательном уровне ему надо было поддерживать в себе уверенность, что у него все в порядке: что бы ни происходило – это нормально, просто результат стресса из-за напряженной работы.

Все-таки он – человек состоявшийся и успешный: пользуется уважением на работе, содержит семью, имеет солидный счет в банке, и ему еще только тридцать. Он совершенно не сомневался – и никто из его окружения не сомневался, – что когда-нибудь он станет миллионером. Вне всяких сомнений. Что у него может быть не в порядке?

У него замечательная семья, которой он так дорожит. Он горячо любит жену и сына, и они любят его. Когда он приходит домой с работы, сын радостно мчится к нему (ладно, не мчится, а скорее ковыляет), а жена всегда встречает его улыбкой, объятием и поцелуем. Успех. Да. Гарри Уайт – человек успешный. Что у него может быть не в порядке?

Ответ: ничего. Что вполне очевидно. У человека, настолько успешного и молодого, как Гарри Уайт, все должно быть в порядке, и что бы ни порождало эти судороги беспокойства в глубинах нутра, это неистребимое напряжение, создающее ощущение сжатой пружины, готовой в любой момент распрямиться, со временем оно пройдет. Непременно пройдет. А пока что нет ничего ненормального в том, что он изредка позволяет себе переспать с кем-нибудь посторонним или провести ночь с одной из сотрудниц отдела по связям с общественностью. Он уже начал свыкаться с подспудным чувством вины и неясными угрызениями совести, с которыми просыпался на следующее утро. Главное, чтобы ничто не мешало работе, а напряжение, копившееся внутри, даже очень мешало. Он готов был на все, чтобы снять напряжение. Ему надо работать.

Вот так и вышло, что каждая ложь, каждый маленький компромисс неизбежно влекли за собой еще больше лжи и компромиссов, и Гарри стал ночевать в городе, даже когда никаких зарубежных гостей не было и в помине, но на них всегда можно было сослаться, и эта причина всегда принималась на веру.

Но теперь необходимость ночевок в городе возникала все чаще и чаще. Контроль становился слабее. После каждой дополнительной корректировки, после каждого очередного обмана он впадал в депрессию на день или два, и ему стоило немалых усилий скрывать свое состояние от жены. Затем все как-то само собой приходило в норму, и он становился прежним собой в своей постоянно изменчивой жизни, дома и на работе все вроде бы шло, как обычно, и его настроение поднималось.

Однако периодичность этих скачков непрестанно менялась, промежутки между приступами депрессий делались все короче, из чего вытекала необходимость в дальнейшей корректировке. Гарри сам толком не понял, как получилось, что в одну из недель он ночевал в городе дважды, а на следующий день по дороге домой купил комнатное растение, монстеру деликатесную. Зачем – непонятно, просто он вдруг почувствовал неодолимое желание ее купить. Вовсе не для того, чтобы презентовать ее Линде в качестве извинения за свое поведение (Господи, при ее-то садах, это было бы все равно что дарить эскимосу ведро снежков), и все-таки это растение вроде как предназначалось в подарок жене.

На следующий день эта монстера никак не шла у него из головы, и он купил книгу по уходу за филодендронами. Он просмотрел ее по дороге домой в электричке, и его увлекло разнообразие лиственно-декоративных растений. На выходных он купил еще одно комнатное растение, поменьше.

Милый, я и не знала, что ты любишь растения.

Я тоже не знал. Он улыбнулся, наверное, я от кого-нибудь заразился. Может быть, я подумал, что если ты садовничаешь снаружи, то я буду садовничать в доме.

Семья, которая вместе возделывает свой сад, всегда остается семьей.

Хорошо сказано.

Только надо следить, чтобы у нас не позеленели пальцы; а то нас отправят на карантин.

Они рассмеялись, и Гарри уставился на свои два растения.

На следующей неделе он принес домой еще одно растение, хлорофитум хохлатый в красивом фарфоровом горшке на подвеске, сплетенной в технике макраме.

По-моему, он будет красиво смотреться на этом окне.

Да, очень красиво. Такой прелестный горшок и подвеска. Где ты их взял?

А как же сам хлорофитум? Он тоже красивый. Ты же не хочешь задеть его чувства!

Ты сейчас говоришь как заправский ботаник.

Он улыбнулся, я читал книгу по комнатному садоводству, чтобы не скучать в электричке. А вообще-то на Пятьдесят шестой улице есть огромный цветочный магазин, и там большой выбор растений, горшков и всего остального.

Знаешь, она прильнула к нему, я никогда бы не подумала, что буду тебя ревновать к цветочному магазину.

Они рассмеялись, и каждый почувствовал, как напряжение, накопившееся внутри, потихоньку спадает, напряжение, происходившее из разных, но все-таки сходных источников.

На той неделе Гарри купил еще две книги по комнатному садоводству, а в пятницу приобрел очередное растение в горшке на плетеной подвеске. Покупка растений по пятницам стала новой привычкой, заменив собой прежнюю пятничную традицию, и его непонятное напряжение и тревожность как-то сами собой улеглись, пока он обхаживал свои растения, как раньше обхаживал женщин. Уже через несколько месяцев на всех окнах в доме висели горшки с цветами. Колумнеи, эписции, плющелистные пеларгонии и даже колерии. На полу в комнатах, в красивых керамических кадках, росли диффенбахии пятнистые, фикусы каучуконосные, фикусы лировидные, шеффлеры, монстеры деликатесные, хамедореи и прочие пальмы. А еще у них были филодендроны и плющ, обвивавший потолочные балки в гостиной.

По мере того как разрасталась коллекция растений, Гарри приходилось вставать по утрам все раньше и раньше, чтобы проверить, все ли у них хорошо, достаточно ли им света, не пора ли их поливать, не надо ли увлажнить листья, побрызгав на них водой. Теперь он читал в электричке не только газеты, но и свою книгу по комнатному садоводству.

Разумеется, он неминуемо приобрел сенполию, или узамбарскую фиалку. В те выходные он сделал специальные оконные полки-подставки для своих фиалок. Уже очень скоро у него появились Веджвуды, Кембриджские розовые, Долли Димпл, Северянки, Лилиан Джарретт, Зимняя зелень, сорта с рифлеными листьями, пестрыми листьями, черными листьями и всевозможные гибриды. Гарри купил специальные щеточки для чистки листьев и сам выращивал фиалки из листовых черенков.

Поначалу Линда с изумлением наблюдала за появлением новых растений в доме, который теперь напоминал декорации для фильма о джунглях; потом появились новые заботы, приходилось следить, чтобы Гарри-младший не ронял маленькие горшки и не рылся в земле в больших кадках. Но оно того стоило. С появлением этого хобби Гарри сделался как-то спокойнее и бодрее, вновь стал похож на себя прежнего – уже не такой вялый и мрачный, каким был в последнее время, – чему Линда, конечно, была только рада. И вдобавок ему больше не приходилось развлекать клиентов и оставаться в городе на всю ночь, что тоже не может не радовать. Сама Линда тоже любила растения и вовсе не возражала против озеленения дома.

Знаешь, милый, если мы заведем еще больше растений, то задохнемся от избытка кислорода.

Ну, при теперешнем загрязнении воздуха и вечном смоге, нам хватит растений, чтобы полностью отгородиться от мира.

В нашем собственном райском саду?

Ну, да. Почему нет?

Наконец, слава богу, Гарри перестал покупать растения. И, кажется, очень вовремя. Они прекрасно смотрелись и, безусловно, придавали дому уюта, и Линда радовалась за Гарри, что он так доволен и счастлив, но в доме уже просто не было места для новых растений.

И в расписании Гарри тоже не было места для новых растений. Да и старые со временем были заброшены, он перестал обихаживать их по утрам в будние дни, быстренько проверял их по вечерам, возвращаясь с работы, и уделял им внимание только на выходных. Постепенно вечерние проверки сошли на нет, и теперь Гарри находил время поливать свои зеленые насаждения разве что по воскресеньям, да и то не на каждой неделе.

Ощущение напряженности и тревоги, эти рывки беспокойства, сводящие судорогой все нутро, вернулись с новой силой. Он чувствовал, что замыкается в себе, отдаляется от семьи, но совершенно не представлял, как с этим бороться и какое использовать оружие, поскольку противник не был опознан. Старательно выжимая из себя улыбку, тщательно следя за тем, чтобы не кривить губы, он усадил жену с сыном в машину и повез их на воскресную прогулку. День выдался ясным и солнечным, Гарри-младший сидел в детском кресле, вертел головой во все стороны и задавал миллионы вопросов. Слушая сына и смех жены, ощущая на коже теплые солнечные лучи, Гарри понемногу расслабился.

Но он никак не мог сосредоточиться на дороге. Его как будто пугали другие машины, пешеходы и светофоры. Постепенно он понял, в чем дело. Он все время разглядывал женщин на улице или в соседних машинах, косился на них краем глаза, не желая, чтобы Линда заметила, чем он занят. Он старался перебороть это дьявольское наваждение, но, похоже, утратил контроль над собой. От этой бесплодной борьбы и от чувства вины его стало мутить. Он не понимал, что происходит. Почему он не может следить за дорогой? Он уставился прямо перед собой, изо всех сил стараясь не отрывать взгляд от дороги, но черед улицу переходила какая-то чертова телка в юбке, едва прикрывавшей задницу, и он видел, что она направляется к входу в универмаг, и знал что ему надо поторопиться, если он хочет как следует рассмотреть эту задницу, а заодно и проверить, какие у девочки сиськи – исполненный паники взгляд вновь вернулся к дороге, и когда в воспаленном мозгу отложилось, что дорога свободна, Гарри украдкой взглянул на Линду, не заметила ли она направление его взгляда, не поняла ли, куда он смотрел, а потом снова уставился на дорогу (а если бы я в кого-то впилился), и Господи Боже, он, наверное, сходит с ума, он старался смотреть на дорогу, он слышал, как Линда что-то сказала, и Гарри-младший что-то сказал, и даже слышал, как сам что-то им отвечает, и тут из ближайшего магазина вышли две симпатичные телки, но ему было плохо их видно, и он чуть сбавил скорость в надежде, что получится рассмотреть их получше, но эти две дуры ползли, как улитки, и ему не хотелось терять их из виду, но он должен был быть уверен, что Линда ничего не заметит, особенно теперь, когда он сбавил скорость, и пришлось сделать вид, что он смотрит на что-то на улице со стороны пассажирского сиденья, чтобы убедиться, что Линда не наблюдает за ним, и все вроде бы было в порядке, и он быстро глянул в другую сторону, но эти тупые коровы, похоже, и вовсе остановились, Госссподи Боже, теперь придется искать разворот, и тогда, может быть, он сумеет их рассмотреть, но сначала надо убедиться, что Линда занята Гарри-младшим, и он развернулся, и да, они были прелестны, что одна, что другая, особенно когда ветерок прижимал ткань их платьев к промежности, и одна не носила бюстгальтер, и Гарри успел разглядеть, как торчали ее соски, выпирая на милю, и еще у нее – машина вынырнула словно из ниоткуда, и он вдарил по тормозам и почувствовал, как заносит его собственную машину, и никаких других машин рядом не было, и Линда воскликнула: Что? Что такое? – и он пытался выровнять машину, теряющую управление, и у него на глазах какая-то другая машина врезалась им прямо в бок, сминая Линду и Гарри-младшего в кровавую кашу, он слышал, как они кричат, и кое-как подрулил к обочине, остановился… закрыл глаза, борясь с давлением, рвущим голову изнутри, и тошнотой, подступающей к горлу…

Линда просто смотрела на него, пытаясь успокоиться, растерянная и ошарашенная внезапностью произошедшего. Она совершенно не понимала, что случилось и почему.

Гарри, с тобой все в порядке?

Он тряхнул головой. Все в порядке.

Что сейчас было? На ровном месте…

Я не знаю.

У нас что-то с машиной?

Нет, он откинулся на спинку сиденья и сделал глубокий вдох. Кажется, нет. Просто нога соскользнула с педали. Все хорошо. Просто я испугался. Вот и все.

Ну, слава богу. А то я подумала, что у тебя что-то вдруг заболело, или даже не знаю. Но Гарри-младшему очень понравилось, она широко улыбнулась. Ему было весело. Он до сих пор смеется, да, солнышко?

Гарри их слушал, смотрел на них, и страх потихоньку прошел, дрожь в руках унялась, и он поехал домой. Он был осторожен, следил за дорогой, и хотя внутри все трясло, он доехал без всяких проблем, ни на что не отвлекаясь.

В тот же день ближе к вечеру он сидел в кресле, читал газету, и тут Гарри-младший вдруг уронил одну из своих игрушек. Гарри резко вскочил и ударился головой о цветочный горшок, висевший на окне. Он издал глухой яростный рык, сорвал горшок с крючка и вышвырнул его в открытую дверь.

Линда ошеломленно застыла.

13

В ночь с понедельника на вторник Гарри остался в городе. Утром его одолело раскаяние и замучила совесть, жестоко и страшно – но все равно это лучше, чем постоянная внутренняя борьба с вожделением и смутными, не поддающимися осмыслению чувствами страха, тревоги и обреченности. И, если подумать, у него просто не было выбора.

Растения увядали и гибли, какие-то быстро, какие-то медленно. Сначала Линда пыталась за ними ухаживать, но это было как-то уж слишком хлопотно, и она тоже забросила их совершенно, изо всех сил стараясь не замечать, как они умирают, и не злиться из-за этого на Гарри.

Гарри тоже старался осознанно не замечать гибнущие растения и книги, которые он накупил, но чувство вины не давало ему покоя. Время от времени он заставлял себя ими заняться, и каждый раз впадал в ступор, граничащий с параличом. Возвращаясь с работы домой, он как будто заранее знал – или чувствовал, – сколько листьев погибло сегодня. Куда бы он ни посмотрел, его взгляд натыкался на бурый пожухлый цвет. Бурый, бурый и бурый – миллионы оттенков бурого. Все побурело.

Однажды утром Гарри заметил, что Линда не улыбается. Он даже не знал, это только сегодня, только сейчас, или она не улыбалась уже давно. Ему хотелось спросить, все ли у нее хорошо, но он испугался. Испугался, что вот он спросит и она ответит, а он и так знал: что бы там ни было, это будет его вина. Вопрос вертелся на кончике языка и пару раз чуть не сорвался, но слова каждый раз застревали в горле. Он просто не выдержит, если она начнет объяснять, что не так, и прямым текстом скажет, что в ее боли виноват только он.

А его сын…

О,

Боже.

Все утро он то и дело прерывал работу и представлял, как все могло бы быть дома за завтраком; он все-таки задал вопрос, и она улыбнулась, и сказала, что все хорошо. Наверное, я неудобно спала, отлежала плечо, и оно чуточку ноет. Вот и все, милый.

Я точно ничем не могу помочь?

А чем тут поможешь?

Она улыбнулась ему, и он обнял ее и поцеловал, поцеловал Гарри-младшего, потом опять обнял и поцеловал Линду, свою ненаглядную красавицу-жену.

Его фантазии прервал телефонный звонок от Уолта, который спросил, не хочет ли Гарри пойти на обед вместе с ним и Симмонсом.

Спасибо, Уолт, но сегодня я пас, Гарри было немного не по себе.

Ты хорошо себя чувствуешь, Гарри?

Да, конечно, сердце бешено колотилось в груди, он запаниковал, словно загнанный в угол зверь.

Голос у тебя нездоровый. И в последнее время мы тебя почти не видим.

Да ты сам знаешь, Уолт, я сейчас занят проектом Ландора, там много работы, Гарри мучительно осознавал, что у него дрожит голос.

Да, знаю, в голосе Уолта явно звучало сомнение. Кстати, напоминаю, что мы встречаемся с Ландором завтра в час дня.

Да, Уолт. Гарри вздохнул с облегчением еще до того, как повесил трубку, и тут же подумал, что Уолт мог услышать, как он вздыхает, и даже мог как-то услышать уже после разъединения. Он повернулся спиной к аппарату.

В обеденный перерыв он пошел побродить по улицам и магазинам, но сегодняшняя прогулка не принесла обычного облегчения. Ему казалось, что все на него смотрят и в чем-то подозревают. Он как будто скрывался, а его раскрыли. Он знал, что пора прекращать эти хождения в обеденный перерыв, что в его положении это непозволительно, знал, но не мог прекратить. Не сейчас. Позже.

День прошел в муках. Ноги сводило судорогой, кожа как будто зудела. Дюжину раз, если не больше, он хватался за телефон, чтобы позвонить Линде и сказать, что сегодня он заночует в городе, но каждый раз возвращал трубку на место. Он боролся с собой, и этот конфликт пожирал его заживо, выгрызал изнутри, и Гарри боялся, что к вечеру от него не останется вообще ничего. Битва кипела, и он снова хватался за телефон и вновь заставлял себя положить трубку на место. Сегодня вечером он приедет домой. Должен приехать домой. Потому что так надо. Казалось, что это вопрос жизни и смерти. Хотя бы сегодня, хотя бы раз он не сдастся. Сдаваться нельзя.

Он даже не осознавал, как велико было внутреннее напряжение, пока его тело не начало расслабляться, когда он сел в электричку, чтобы ехать домой. Электричка катилась по рельсам, колеса стучали, и Гарри буквально физически ощущал, как внутри у него все крошится и осыпается, и вдруг испугался, что заснет прямо в вагоне.

В тот вечер за ужином его взгляд постоянно тянулся к большой диффенбахии, мертвой, увядшей и ставшей такого же цвета, как пересохшая земля в горшке. Чертова диффенбахия никак не шла у него из головы, его рука начинала еле заметно дрожать, когда он смотрел на это тупое уродское растение, живот крутило, зубы яростно перетирали кусочки мяса, нож скрипел по тарелке, и Гарри уже был не в силах смотреть на эту блядскую жуть, и он резко поднялся из-за стола и принялся остервенело рубить эту прогнившую погань!!! вот так, на мелкие кусочки! рубить проклятую тварь столовым ножом, рубить, рубить и рубить, убрать с глаз долой это бурое уродство, и кромсать землю ножом, раз за разом, удар за ударом, пока огненный ком не перекрыл горло, мешая дышать, и тогда Гарри рухнул на стул и сидел, словно окостенев, зажмурив глаза и свесив голову на грудь.

Он слышал, как Гарри-младший спрашивает у

Линды, почему папа срубил растение, слышал дрожь в голосе Линды, пытавшейся успокоить сына, отвлечь его от случившегося, сменить тему, и наконец Гарри-младший затих, получив сладкий десерт.

Гарри по-прежнему била дрожь, внутри все

кипело от злости, а снаружи знобило, ощущение было такое, словно он отравился, и он кое-как высидел до конца вечера, пока не пришло время ложиться спать. Линда выкупала Гарри-младшего, уложила его в кроватку, потом подошла к Гарри, положила руку ему на плечо и спросила, все ли у него хорошо. Может быть, что-то случилось? Он покачал головой. Я могу чем-то помочь? Он опять покачал головой. Она пристально посмотрела ему в глаза, медленно убрала руку с его плеча и провела весь остаток вечера, читая книгу.

В комнате было холодно. Гарри чувствовал этот холод, пробирающий до костей. Никогда в жизни ему не было так холодно, как сейчас. Леденящий озноб, словно в склепе. И все те же странные ощущения в теле, будто его отравили. Они легли спать, и Линда поцеловала его перед сном, и он чувствовал, как она беспокоится за него, но не мог ничего сделать, лишь еще глубже забиться в свою отравленную ледяную стынь.

Ему казалось, что он не смыкал глаз всю ночь. Даже если он и засыпал, ему снилось, будто он бодрствует, и он так старался уснуть, что просыпался от этих усилий, и все начиналось сначала. К тому моменту, когда прозвенел будильник, Гарри чувствовал себя совершенно разбитым. Ему кое-как удалось поддержать разговор с Линдой за завтраком. Все было словно в тумане, но он знал, что это все-таки явь, а не сон.

Стук колес электрички в то утро как будто твердил ему – глупо, глупо, глупо, глупо, – слово просачивалось из-под пола вагона, гудело в ногах, стучало кровью в висках: ГЛУПО! ГЛУПО! ГЛУПО! ГЛУПО! ГЛУПО!!!!

Да, я

знаю, что глупо. Знаю, что сам виноват. Надо было быть благоразумнее. Надо было предвидеть, чем все закончится. Уже давно пора было бы знать. А я сглупил, да. Черт, это так раздражает. Огорчил все семейство. Что, интересно, подумает Гарри-младший? Может быть, ничего. Но Линда… О Господи. Теперь главное проследить, чтобы такого больше не повторилось. Да, я прослежу. Зря я вчера поехал домой. Я ведь сам знал, что зря. Знал, что это будет ошибкой. Надо было прислушаться к себе. Впредь буду умнее. В следующий раз буду знать, что надо делать. Теперь я знаю, что надо делать, когда я в таком настроении.

Еще в электричке он твердо решил, что не стоит портить себе день внутренними терзаниями. В обед он выйдет прогуляться. Просто пройтись. Подышать воздухом, так сказать, размять ноги. Он кивнул, соглашаясь с собой, и когда добрался до офиса, сразу же погрузился в работу и закончил дневную норму за пару часов. Около половины двенадцатого он почувствовал легкую нервозность, сразу же бросил работу, выглянул из кабинета, проверяя, нет ли кого поблизости, потом пошел якобы в туалет в дальнем конце коридора, противоположном от кабинета Уэнтворта, спустился по лестнице на этаж ниже и там вызвал лифт.

Он смутно предполагал, что это будет вполне невинная прогулка. Он вовсе не намеревался все время смотреть себе под ноги, но и разглядывать каждую женщину, попадавшую в поле зрения, тоже не собирался. Он вышел без всяких конкретных намерений. Хотел просто пройтись, чтобы снять напряжение и нервозность, и вернуться обратно в контору.

Он не собирался тащить в постель эту телку и заправлять ей, кусая за шею. Он прекрасно осознавал, как оказался с ней в одной постели, и что самое мерзкое – все получилось легко и просто. Улыбка, привет, выразительный взгляд, слово за слово, и вот уже его член долбится в ее истекающее секрециями влагалище, а она вцепилась в него и стонет, словно настал Судный день. И он кончает, и его сперма льется будто бы бесконечным потоком в эту ненасытную дыру, и он ждет, когда придет облегчение, что приходит всегда, когда вместе с семенем из него изливается напряжение…

но облегчение не приходит. Его надежный,

испытанный способ почему-то сейчас не сработал, как бывало всегда. Как должно быть. Да, потом его мучает совесть и чувство вины, отвращение к себе, привкус паскудства во рту, но напряжение всегда отпускает. Хотя бы так, если никак иначе. Освободится хотя бы от этого ужаса, что рвет на части его нутро, словно набитое ржавыми жестянками и бутылочными осколками, хотя бы от этих мучительных судорог, сжимающих грудь, от чего хочется громко кричать, и кричать, и кричать. Уж от этой-то гадости он избавлялся всегда. Но не теперь.

Он лежал на спине,

глядя в очередной потолок. Рядом лежала она. Выразительно неподвижно. Боль не отступала, но сквозь нее пробивалось что-то еще. Острая, настоятельная необходимость вернуться в контору. Почему-то это казалось ужасно важным – почти вопрос жизни и смерти, – ему хотелось подняться и убраться отсюда ко всем чертям, как он всегда делал раньше, но он не мог пошевелиться. Он чувствовал, как все крепче сжимаются его челюсти. Явственно слышал, как скрипят его зубы. Господи Боже, Иисус милосердный, его сейчас вырвет. Что за черт? Что происходит? Ощущение было такое, будто тело сейчас разорвется на мелкие кусочки. Его испытанный способ в этот раз не сработал. Почему, бога ради, он не сработал? Гарри казалось, что его захлестнул поток слез. Он слышал, как они плещутся, заполняя его изнутри. И там же, внутри, нарастало давление, не поддающееся ни пониманию, ни определению. Он знал только, что оно его убивает и что испытанный способ уже не действует. Крик метался внутри, голос рвался наружу.

Гарри перевернулся на бок и заглушил

этот голос, набив рот женской сиськой. Он сосал и легонько покусывал мягкую плоть, запустив руку в промокшее насквозь влагалище, и она, эта женщина, вцепилась в него, облепила, словно вторая кожа, и он оттолкнул ее руки, перевернул на живот и вонзил член ей в задницу, ее крики и стоны заглушала подушка, пока он яростно вбивал в нее свою боль, и она откликалась на его толчки и вся тряслась от неистового, жадного возбуждения, словно замыслила отломить его член и оставить в себе, и он хотел остановиться, но все равно продолжал, и вот наконец они оба содрогнулись в оргазмических спазмах и вынужденно затихли, и он почувствовал, как в его теле поселяется благословенная желанная пустота. Отвращение и ненависть к себе лихорадили мозг, его мутило от собственной низости, горло горело огнем, но оно того стоило. Он готов заплатить эту цену. По крайней мере, теперь можно дышать. Теперь его тело не создает ощущения, что он сходит с ума.

Горячий душ —

истинное удовольствие. Госссподи, как хорошо! Вода шумит под напором, тугие струйки бьют в тело и стекают по коже. Тошнота еще дергалась в горле, но вполне терпимо. Сейчас он уже был в состоянии заглушить внутренний голос и велеть ему заткнуться. Да, заткнись! Иди донимай кого-то другого. Ты меня не достанешь. Сейчас уже нет. О Боже, как хорошо под горячей водой. Она течет и течет…

А потом – на работу, в свое убежище. В свой

кабинет. Дверь плотно закрыта. О Боже, ну наконец-то. Убежище. Работа. Работа! Его любимая работа. Безопасная зона. Где можно скрыться от всех и забыться. Убежище!!!!

Скрыться! Забыться! Отгородиться

от всех. Минута покоя, а потом дверь распахнулась.

Гарри, какого черта? Где ты был?

Гарри растерянно заморгал, глядя на Уэнтворта. Отчаянно пытаясь сориентироваться. А что, Уолт? Что не так?

Что не так?! Ландор, в час дня. Ты забыл?

Ландор???? О черт. Сегодня?

Да, сегодня. В час дня. А сейчас половина четвертого.

О, Госссподи, он схватился за голову, я совершенно забыл.

Я уже понял. Но как можно было забыть?! – Гарри качал головой, слушая Уэнтворта – Крупнейшая сделка за всю историю фирмы. Месяцы подготовки. Госссподи Боже, Гарри, это же твое детище. Ты готовил всю сопроводительную документацию буквально с первого дня. Лучший проект международного корпоративного объединения из всех, что я видел. Ты проделал такую большую работу, а потом вдруг куда-то исчез. На последнем этапе. А ведь я даже напомнил тебе вчера…

Да, Уолт, я знаю. У меня в голове все перепуталось, и…

Ты хорошо себя чувствуешь? Что-то ты плохо выглядишь.

Что? Да нет, все хорошо. Просто я… Он покачал головой. Я не знаю. Не понимаю…

Слушай, Ландор еще не уехал и не уедет до вечера. Мы тебя ждали довольно долго, а потом я подстроил телефонный звонок от Линды. Якобы она мне сказала, что ты заболел, но все равно едешь на встречу.

Как он это воспринял? Гарри все еще тряс головой, сжимая руками виски.

Он мне поверил. В общем-то, можно не беспокоиться. Ему эта сделка нужна не меньше, чем нам. Слава Богу, ты подготовил отличный пакет документов… но сейчас речь не о том. Собирайся, и едем к нему в отель.

Да, конечно. Настоятельная деловитость Уэнтворта прочистила Гарри мозги.

Моя секретарша ему позвонит и скажет, что мы уже едем. Уэнтворт позвонил секретарше, отдал распоряжения и пристально оглядел Гарри. У нас точно не будет проблем убедить его в том, что ты болен. Что с тобой?

Гарри пожал плечами.

Да так, ничего. Я потом расскажу.

Деловая хватка взяла верх над душевным смятением, Гарри быстро собрал все необходимые документы, и они с Уэнтвортом вышли без промедления. Уэнтворт был прав; Ландор только взглянул на Гарри и сразу поверил, что тот нездоров.

Деловой гений Гарри как будто жил своей собственной жизнью и действовал превосходно, все решилось стремительно и ко всеобщему удовольствию, и у Ландора оставалась еще куча времени до отлета. Они проводили его до лимузина, обменялись с ним рукопожатиями и проводили глазами его машину, влившуюся в плотный поток уличного движения. Сияющий Уэнтворт хлопнул Гарри по плечу. Может, вернемся, он указал взглядом на вход в отель, и выпьем по рюмочке? Нам есть что отметить. Гарри кивнул, и они прошли мимо улыбчивого швейцара.

Уэнтворт был оживлен и доволен. Да что с тобой, Гарри? Он улыбнулся. Госссподи Боже. Сегодня великий день. Эта сделка принесет нам миллионы. Миллионы, Гарри. И это только начало. Только начало, Гарри, и это твое детище. Ты сейчас должен бурлить и искриться, как фонтанирующее шампанское.

Я знаю, Уолт, но я слишком устал, чтобы фонтанировать и искриться.

Через пару недель Ландор снова приедет, и мы подпишем все документы.

Вот тогда я, наверное, и заискрюсь, Гарри сделал слабую попытку улыбнуться.

Давай, допивай свой бокал, и тебе станет лучше. Уэнтворт сделал знак бармену, чтобы тот налил им еще по бокалу. У нас есть повод отпраздновать. А тебе надо расслабиться. У тебя на лице все написано. Ты слишком много работал в последнее время. Вечером мы пойдем развлекаться и устроим тебе релаксацию. Что скажешь, дружище?

Гарри кивнул.

Хорошо, Уэнтворт похлопал его по плечу и забрал сдачу с барной стойки. Пойду позвоню нашим барышням.

Гарри смотрел ему вслед, очень остро и тошнотворно осознавая, что он совершенно не сопротивлялся этому предложению. Сдался еще до того, как почувствовал хоть какое-то возбуждение, хоть какой-то намек на желание. Его захватило пронзительное ощущение потери. Невосполнимой потери и неизбывной печали.

14

Линда наконец-то очистила дом от растений. Сначала у нее еще теплилась смутная надежда, что их присутствие в доме вновь пробудит в Гарри энтузиазм, но эта надежда увяла вместе с их умиравшими листьями. Каждый день она выносила из комнат по одному или по два безвозвратно погибших растения и составляла их в дальнем углу гаража. Со временем в этот угол переместились все растения, бывшие в доме. Подвески-макраме унылой кучкой лежали там же.

Еще много недель после того, как последнее растение было погребено в гараже, дом казался Линде пустым, словно осиротевшим, и она очень болезненно осознавала отсутствие в нем растений.

И еще она осознавала, что начала как-то уж слишком чутко реагировать на настроения Гарри. Маятник его эмоций раскачивался вверх-вниз, увлекая ее за собой. Она изо всех сил старалась сопротивляться, но сил не хватало, и она, сама того не желая, заражалась его настроением.

Линда не знала, как объяснить странное поведение Гарри и перепады его настроения. Очень долго она старательно не обращала на них внимания в надежде, что все уладится само собой. Но теперь, когда стало понятно, что его состояние воздействует и на нее тоже, причем воздействует явно неблагоприятно, она решила, что пора что-то делать, хотя совершенно не представляла, что именно. Она любила мужа и безоговорочно верила, что он тоже ее любит, но это чувство полной безнадежности было невыносимым. Ей хотелось ему помочь. Но как? Чем? Каждый раз, когда она спрашивала, все ли у него хорошо и не надо ли чем-то ему помочь, он отвечал, что не надо, у него все хорошо, просто он устает на работе. Иногда он добавлял, что ему очень жаль, если она огорчается из-за него, обнимал ее и целовал. И она принимала его уверения и ласки и забывала о своих тревогах – до следующего раза, когда у него снова падало настроение, и ее настроение неизбежно падало тоже.

Линда пыталась понять, когда именно все началось, найти момент перелома, чтобы выявить причину, но это было немыслимо. Все происходило так медленно и постепенно, что уловить изменения было никак невозможно. Невозможно вернуться назад во времени и сказать: Вот она, эта точка, где все началось, – и восстановить обстоятельства в тот конкретный момент, найти причину проблемы, а значит, и способы ее решения. Иногда было почти невозможно поверить, что когда-то все было иначе, но она помнила первые три или четыре года их брака, когда Гарри был совершенно другим. Чутким, веселым, счастливым – почти беззаботным. Да, он был совершенно другим, но ей все равно было очень непросто определить четкую разницу между «тогда» и «сейчас». Разве что раньше за ним не водилось этих внезапных вспышек судорожного веселья или затяжных периодов уныния, когда он молчал целыми днями, и у нее возникало тревожное ощущение – надо признать, очень смутное, едва уловимое, – будто он извиняется за само свое существование. Будто он каждым действием, каждым словом и жестом просит прощения, непонятно за что.

Она гнала прочь эти мысли, потому что они вызывали смятение и представлялись совершенно бессмысленными. На самом деле, она не могла даже найти причину, чтобы поверить, что все это правда. И все-таки время от времени ее накрывала волна смутного беспокойства, и она вновь начинала раздумывать и строить догадки, и в конце концов вспоминала, как сильно она любит мужа и как нежно и трепетно он относится к ней и к Гарри-младшему. Так или иначе, она всегда возвращалась к неопровержимому и бесспорному знанию, что они с Гарри любят друг друга и в итоге все будет хорошо. Обязательно будет.

Однако со временем пришло понимание, что она долго не выдержит и ей надо с кем-то поговорить. Поначалу она не хотела этого осознавать. Пока она верила, что никакой настоящей проблемы нет, не было необходимости ее обсуждать. Собственно, обсуждать было нечего. Но потом стало ясно: проблема есть, а значит, есть необходимость ее обсудить. Оставалось решить, с кем ей следует поговорить, ей не хотелось никого беспокоить, и однажды этот вопрос решился сам собой, когда ей позвонила мама. Поздоровавшись и спросив, как дела у Линды, она спросила, как дела у Гарри.

Хорошо.

А если по правде?

А почему ты спросила? Да еще так серьезно.

Потому что все очень серьезно. Каждый раз, когда я о нем спрашиваю, у меня ощущение, что ты что-то скрываешь; и в последнее время, когда мы с тобой говорим, у тебя голос сам на себя не похож. Если у вас что-то не так и ты просто не хочешь…

Нет, мама, не в этом дело…

Ты сама знаешь, я не хочу вмешиваться в твою жизнь, и если…

Я знаю, мам. И у меня нет ощущения, что ты вмешиваешься.

Если все-таки да, ты скажи, и я…

Нет, мама, честное слово… Но ты права, что-то не так. Только не между нами. Я сама толком не понимаю, в чем дело.

Как у него со здоровьем, милая? Когда он в последний раз был у врача?

Я не знаю… Со здоровьем, мне кажется, все хорошо. Но я точно не знаю.

В чем конкретно проблема?

В том-то и дело, мама, я просто не знаю. Иногда все нормально, а иногда он становится нервным, и дерганым, и… я даже не знаю… как будто что-то его тревожит. Не знаю, как объяснить, мам. Это скорее на уровне ощущений. Как я уже говорила, иногда он становится раздражительным – ничего страшного, пойми меня правильно, – просто я не понимаю причину.

Милая, я понимаю твое беспокойство, но тебе не надо его защищать от меня. Я не собираюсь его обвинять за то, что ничто человеческое ему не чуждо.

Они обе рассмеялись, и Линда почувствовала, как напряжение, долго копившееся внутри, потихоньку ее отпускает. Я вовсе не думала, что ты набросишься на него, мам, я просто…

Я знаю, милая, ты не хочешь, чтобы кто-то подумал, что в идеальном мужчине, за которого ты вышла замуж, есть какой-то изъян.

Они опять засмеялись, и на этот раз Линда смеялась по-настоящему. Ладно, мама, твоя взяла.

Знаешь, милая, мы с твоим папой женаты… страшно сказать, сколько лет… и это были счастливые годы, по большей части. Однако наша совместная жизнь не всегда была тихой и безмятежной. Временами твой папа бывает… как бы это помягче сказать… тем еще сукиным сыном.

Линда так хохотала, что чуть не впала в истерику. Ой, мама, ты невозможная. Она никак не могла отсмеяться.

Ну, если цитировать вас, молодых, я говорю все как есть. Ты вот лучше скажи, вы с ним точно не ссоритесь и что у вас…

Нет, мама. Честное слово. Мы не ссоримся, нет. Сказать по правде, я сама не понимаю, в чем дело. Просто Гарри сам на себя не похож. А больше я ничего не знаю.

Когда вы в последний раз где-то были вдвоем?

Ну, мы ходили в кино. Пару недель назад.

Нет, я имею в виду, когда вы куда-нибудь ездили. Вместе. Только вдвоем.

О Боже. Я даже не знаю. Наверное…

Если ты говоришь «наверное», значит, это было уже очень давно.

Линда рассмеялась. Это прямо афоризм доморощенной житейской мудрости.

Может быть, милая, может быть. Но на этом и держится крепость семьи. Мама тоже хихикнула. В общем, слушай, что вам надо сделать. Съездить куда-то вдвоем. Куда-то, где вы еще не были. И достаточно далеко, чтобы полностью сменить обстановку.

Мысль отличная, мам. Честное слово. Мне нравится.

И не затягивай слишком долго. Чем скорее, тем лучше.

Да, мам. При первой возможности.

Линда весь день размышляла, куда им поехать, а когда за окном полил серый, холодный дождь, она нашла объявление в газете, объявление Ямайского туристического бюро, и решила, что она с удовольствием съездила бы на солнечную Ямайку и что сегодня как раз подходящее время, чтобы об этом заговорить. Она сложила газету объявлением вверх и положила ее поближе.

Вечером, когда Гарри вернулся с работы, стряхнул с плаща капли дождя и плюхнулся в кресло, она показала ему объявление с большой фотографией ямайского пляжа, даже не разбираясь, в каком он пришел настроении.

Выглядит просто чудесно, скажи.

Да. В такую погоду даже Майами-Бич покажется сказкой.

Она рассмеялась. Погода все-таки не настолько паршивая. Но у меня есть идея.

Какая идея?

Почему бы нам… не слетать туда вместе на пару дней? Мы вдвоем… ты и я. Белые песчаные пляжи…

А? Что?

Синее небо, изумрудное море…

Ты о чем?

О Ямайке. Мы с тобой. Только вдвоем. Как тебе такой вариант?

Как же мы полетим? Я работаю, и Гарри-младший…

А что Гарри-младший? Она уселась к нему на колени и обняла его за шею. Мама будет только рада взять его на пару дней…

Чья мама?

И моя, и твоя. Они обе души не чают в своем первом внуке. Правда, милый. Давай поедем. Я уверена, что с работы тебя отпустят на пару дней. Я уже и не помню, когда мы в последний раз по-настоящему отдыхали вместе. Что скажешь?

Я даже не знаю. Я…

Пожалуйста… Давай поедем… Нам с тобой нужно побыть вдвоем. Хотя бы несколько дней.

Гарри смотрел на жену, она улыбалась ему, ее глаза сияли, и ему хотелось уткнуться лицом ей в шею и заплакать… просто заплакать. И сказать ей сквозь слезы, повторить тысячу раз, что он ее любит, и что ему очень жаль, и Бог свидетель, он ее любит и никогда не хотел сделать ей больно. Он обнял ее еще крепче и почувствовал тепло собственного дыхания на ее шее. Проглотил комок слез и буквально физически ощутил, как они выжигают его изнутри. Ладно, милая. Завтра я договорюсь на работе. Поедем в эти выходные. Он прижимал ее к себе и пытался поверить – пытался надеяться, – что белые песчаные пляжи, синее небо и изумрудное море убьют эту тварь у него внутри.

Для Гарри дни перед отъездом были мучительными и нервными. Ему отчаянно хотелось быть с Линдой и вернуть в их отношение то неуловимое нечто, которое, по его ощущениям, ускользало все дальше и дальше, и в то же время ему было страшно разрушить все окончательно. Что ему делать, если безумное (Оно и вправду безумное? Нет, это просто фигура речи; какое еще подобрать слово?) побуждение овладеет им прямо на острове? Здесь он в безопасности. Здесь он без проблем найдет облегчение, и никто (Линда) ничего не узнает. Но что ему делать на крошечном острове? Куда бежать? Какие выдумывать оправдания? Как сохранить все в тайне? Невозможно. Немыслимо. Он просто не выдержит эти четыре нескончаемых дня и ночи на тухлом крошечном островке: либо сойдет с ума, либо разрушит свой брак… Госссподи, только не это. Ему не хотелось терять семью. Без них он умрет. Это точно. Госссподи Боже, и что ему делать? Он не мог отменить поездку; Линда очень ее ждала. Она вся буквально светилась от радостного предвкушения. Он не знал, почему для нее это так важно, но было видно, что очень важно. Он застрял намертво. Непреодолимая сила и несдвигаемый объект. Оставалось только молиться, что он переживет эту поездку.

Когда они в первый раз вышли на пляж, Гарри пробил леденящий озноб, и он не умчался обратно в отель лишь потому, что тошнота, подступившая к горлу, чуть не перекрыла дыхание. Он резко остановился и покачнулся.

Что с тобой милый?

А? Нет, со мной все в порядке. Просто… солнце такое яркое. Я на секунду ослеп.

Вот, надень темные очки.

Да, спасибо. Он надел темные очки, и они с Линдой пошли по песку к воде, но потом Гарри снова остановился. Думаю, расположимся здесь.

Как скажешь, милый, она бросила на песок полотенце и сумку. Как чудесно, да? – Гарри кивнул – Пойдем купаться. Мне прямо не терпится окунуться.

Ты иди. А я пару минут посижу.

Хорошо. Только смотри не расплавься на солнце. Она с разбегу упала в море и помахала Гарри рукой.

Он заставил себя помахать ей в ответ. Ему было трудно дышать, он весь покрылся испариной. Он не знал, что происходит. Какого черта? В голове бушевал вихрь мыслей, тело воспринимало реальность, но единственное, что он действительно осознавал, единственное, что распирало его сознание: чертовы телки в бикини. Он знал – по крайней мере, какая-то часть его разума знала, – что народу на пляже немного, человек сто, не больше. Он это видел. Видел отчетливо. Но не все, что он видел, откладывалось в голове. Зрение застилали стройные ноги, и крепкие задницы, и пышные сиськи, которые словно пытались вырваться на свободу из-под практически несуществующих полосок ткани, кое-как их прикрывавших, и нежная кожа на животах под пупками сверкала на солнце, и бугорки венериных холмиков были такими невероятно манящими, и искрящиеся волоски так призывно выглядывали из-под купальных костюмов, и тугой узел в животе у Гарри затягивался все сильнее, пока он сидел, подтянув колени к груди и обхватив их руками, и сжимал ноги все крепче и крепче, глядя на эти зазывно колышущиеся вагины повсюду вокруг, и дрожал от озноба под жарким солнцем, и обливался холодным потом…

Он услышал голос Линды, она

медленно шла к нему, капли воды искрились у нее на коже и стекали на белый горячий песок. Гарри смотрел на изгиб ее бедер, пока она подходила, а когда наклонилась поднять полотенце, он жадно уставился на ее грудь и на промежность под мокрым купальником.

Это было волшебно. Просто чудесно. Тебе тоже надо пойти искупаться, Гарри. Море очень бодрит.

Не только море, он схватил ее за руку, усадил рядом с собой, стиснул в объятиях и поцеловал в шею.

Осторожнее, Гарри, она закрыла глаза, вся подавшись навстречу его поцелуям, ты меня изваляешь в песке.

Это не страшно. Примешь душ и все смоешь. Кстати, я сам весь в песке. Предлагаю вернуться в отель.

Гарри всегда выводил Линду на пик удовольствия, когда они занимались любовью, но даже сквозь собственное возбуждение сегодня она ощущала в муже какое-то странное, почти отчаянное исступление, но решила, что в нем просто сказывается усталость и напряжение, и беспокоиться не о чем. Вскоре она убедилась, что была права: с каждым днем отпуска Гарри казался все менее напряженным.

Они занимались любовью часто, и днем, и ночью. Линде особенно нравилось днем, из-за ощущения новизны и свободы. Свободы от всех обязательств и повседневной рутины. Как будто она оказалась в каком-то другом мире.

Они танцевали, держались за руки под луной, катались на яхте по тихой лагуне под ярким Карибским небом. Я так рада, что мы сюда выбрались, Гарри.

Я тоже рад, милая. Здесь красиво. Но ты все равно красивее.

Она прижималась к его плечу, погружаясь в тепло его любви под бархатным звездным небом.

Гарри чувствовал, как его напряжение проходит, сменяясь почти головокружительной легкостью. Он постоянно держал Линду за руку, даже во сне. Он просыпался, сплетясь с нею пальцами, и целовал ее руку, пока она тоже не просыпалась, и тогда он переворачивался на бок и целовал ее красивое лицо. Он никак не мог ею насытиться. Он держал ее за руку и в ресторане, и на пляже, и на прогулках в тропических садах. Он нежно целовал ее в щеку, целовал кончики ее пальцев. Мир вокруг них был прелестным и очень спокойным. Чтобы не спугнуть этот покой, надо было ходить неспешно, разговаривать тихо и думать неторопливо. Каждый вечер на их столике в ресторане Линду ждала орхидея, и Линда с Гарри улыбались друг другу, пока метрдотель прикреплял цветок к платью мадам.

Но все хорошее неизбежно кончается, и вот наступил последний вечер, а за ним и последний день их короткого отпуска. Они вошли в самолет, держась за руки, и весь полет до Нью-Йорка тоже держались за руки.

Когда они добрались до дома, Линда сразу же позвонила маме, сообщить, что они вернулись и замечательно провели время. Я все расскажу завтра, когда мы приедем за малышом Гарри, но ты была права, мам. Абсолютно права.

Они провели вечер, устроившись на диване перед телевизором, Гарри не выпускал из объятий свою прелестную Линду, а она прижималась щекой к его груди.

15

Он опять рухнул в яму, только на этот раз яма была омерзительной и зловонной. Он отправился прямиком на Восьмую авеню, к югу от Таймс-сквер, обошел несколько баров, нашел изнывающую от жажды прелестницу, купил ей бутылку, и они пошли к ней домой, в прокисшую, кишащую тараканами комнату. Гарри буквально физически ощущал, как противная серая копоть проникает ему под кожу при одном только взгляде на грязные склизкие стены и пол, при одном только прикосновении заскорузлых вонючих простыней.

Он оттрахал это раскисшее тело, от которого разило мочой и потом, а затем трахнул ее еще раз, пока она не отключилась в пьяном забытьи. Он мог бы уйти и провести ночь в другом месте, где угодно, только не здесь – возможно, он даже успел бы на последнюю электричку домой, – но он не ушел. Он остался. В тусклом свете, с трудом проникавшем сквозь закопченное окно, что выходило в замкнутый двор-колодец, он смотрел на это создание, храпевшее рядом с ним (белые песчаные пляжи, синее море), и ему хотелось сбросить ее с кровати, сковырнуть, как болячку. Как струп на язве. Госссподи, какое беспомощное, безнадежное, жалкое существо. Распухшая масса плоти. Почему-то он был уверен, что она младше его. Может быть, ненамного, на год или два, но младше. Она выглядела и пахла, как нечто, выброшенное на берег океанской волной (изумрудно-зеленое море) и уже начавшее разлагаться под жарким тропическим солнцем.

Вонючая, пьяная, насквозь протухшая. Отвратительная. Живет в такой жуткой дыре, которой побрезговала бы и крыса. Он слышал, как тараканы шуршат на полу, должно быть, стремятся сбежать отсюда подальше. Как человек может так опуститься?! Уму непостижимо. Возможно, когда-то она была даже симпатичной. Он посмотрел на ее сальные волосы, и разглядел в тусклом свете огромный прыщ у нее на плече, и с содроганием вспомнил грязь у нее под ногтями. Ногу свело судорогой, он знал, что надо ей пошевелить, но боялся пошевелиться, чтобы лишний раз не задумываться о том, сколько грязи на этих шершавых простынях. Судорога не отпускала, и ему все же пришлось выпрямить ногу. Он приподнялся на локте, с омерзением глядя на этот ужас, что лежал рядом с ним и вонял перегаром. Серая кожа на фоне серых простыней. (Ой, Гарри, какая красивая орхидея. Она красивая, да, но ты все равно красивее.) Он смотрел долго, целую вечность. Глаза жгло, как огнем, они прямо-таки умоляли, чтобы их закрыли, глазам хотелось зажмуриться, кануть в сон и беспамятство, чтобы отменить все увиденное навсегда или пусть только на время. Тело тоже желало сна или хотя бы какого-то отдыха. Он чувствовал, как оседает на постели, глаза слипались, и его голова уже почти коснулась вонючей подушки, но он резко дернулся, поднял голову, открыл глаза, при одной только мысли о том, чтобы лечь на эту подушку, ему стало дурно, но, Господи Боже, как же хочется спать. Как отчаянно хочется рухнуть в сон. Где покой и забвение. Благословенное забвение. Которого сподобилась даже пьяная туша, что храпит рядом с ним. Да, забвение. Дар божий. Тошнота крутила желудок, нос и горло горели огнем (они стояли у кромки прибоя, держась за руки, и набегавшие тихие волны ласкали им ноги, и алое солнце садилось в море), и он пытался сглотнуть слюну сквозь привкус желчи. Ему надо встать. Встать, принять душ – Господи Боже, ему просто жизненно необходимо помыться, – одеться, сбежать отсюда подальше и, может быть, наконец отдохнуть… да, отдохнуть… Господи миленький, хоть чуть-чуть отдохнуть. Почему, черт возьми, он не может пошевелиться? Ему надо встать – и уйти. (Давай. Кто быстрее доплывет до буйка.) Он заставил себя сесть на постели и гадливо поморщился, когда откинутая простыня мазнула по телу, и как только босые ноги коснулись пола, он сразу же встал на цыпочки, чтобы не касаться стопами этой замызганной липкой жути. И так, на цыпочках, в каком-то безумном балете, он бросился в ванную, где ощутил под ногами холодную склизкую плитку. Он затравленно огляделся по сторонам. Помедлив пару секунд, все-таки включил свет и непроизвольно отпрянул, увидев испачканный дерьмом унитаз и ржавую ванну в потеках засохшей рвоты. Госссподи, как человек может так опуститься, чтобы жить посреди такой мерзи? Даже животные не засирают так свои жилища. Внезапно его поразила мысль, что ведь он тоже здесь. У этой жалкой паршивой пьянчужки нет выбора, она не может иначе, но он-то может… Он потянулся рукой к выключателю, и тут его вывернуло наизнанку. Он даже не успел толком склониться над ванной. Рвота разбрызгалась по полу, попала ему на ноги. Его рвало, он потел, обливался слезами, кипел от злости и молился про себя, кое-как наклонившись над ванной, чтобы не забрызгать себя рвотой еще сильнее. Когда из него вылилось все до капли, он вытер ноги туалетной бумагой и безотчетно принялся вытирать свою рвоту со стенок ванны и даже не сразу сообразил, что он делает, а когда все-таки сообразил, то швырнул ком туалетной бумаги на пол, пятясь, вышел из ванной, быстро оделся и выскочил на улицу.

Он торопливо шагал

по улице, стараясь дышать глубже, но все равно не мог избавиться от противного запаха и привкуса желчи, прожигавшего его насквозь, до самых глубин нутра. Он шел, лихорадочно озираясь по сторонам, и наконец поймал такси и поехал в турецкие бани.

Он провел в парной

не один час, мысленно представляя, как через поры выходит яд, и постоянно сглатывая слюну, не для того, чтобы прогнать кислый привкус, дерущий горло, а чтобы не выпустить наружу это жуткое нечто, что настойчиво лезло из глубины темноты, затянувшей его изнутри. Он продолжал сглатывать и отпихивать этого демона, даже не осознавая, что именно его терзает.

Уже вечером по дороге домой он купил для Линды коробку шоколадных конфет. Подарок ее удивил, а вид Гарри – расстроил. Ты хорошо себя чувствуешь, Гарри?

Да, конечно. А почему ты спросила?

Какой-то ты бледный. Как будто заболеваешь.

Нет, он зевнул и тряхнул головой, просто день выдался напряженный.

Они оба пытались вести себя как обычно, но Гарри приходилось бороться с сонливостью. Он не хотел ложиться слишком рано. Нельзя, чтобы Линда узнала, как сильно он вымотался. Он сидел в своем кресле и пытался придумать, о чем говорить, но усталость брала свое, глаза слипались, и он не мог связать и двух слов, поэтому тупо таращился в телевизор и мучительно ждал, когда придет время ложиться спать.

Линда старалась возродить радость и близость, установившуюся между ними на острове, но не находила в себе ни капли энтузиазма. Весь вечер она пыталась и так и этак подступиться к мужу, но Гарри был молчалив, безразличен и выглядел очень усталым и… и… да, каким-то затравленным. Она даже не знала, почему это слово всплыло у нее в голове, но именно так он и выглядел. Слово ей не понравилось, потому что оно подразумевает слишком много всего. Неприятное слово, тревожное. Особенно если принять во внимание внезапный подарок от Гарри, коробку шоколадных конфет с орехами. Линду этот подарок смутил, озадачил и почему-то расстроил. Гарри периодически приносил ей маленькие презенты, но только не шоколадные конфеты. Особенно те конфеты, которые она не любила. Гарри всегда насмехался над мужьями, которые приносят женам цветы или конфеты. Говорил, что тем самым они извиняются за некие прегрешения. И вот сегодня он сам притащил ей конфеты. Не кружевной носовой платочек, как раньше, не книжку комиксов, не какой-то другой приятный пустячок из тех, что он находил, чтобы ее порадовать. Именно эта мысль беспокоила Линду, именно эту мысль она так старательно гнала прочь.

И вот что тревожило сильнее всего: когда они вернулись с Ямайки, Гарри был расслабленным и довольным, и они оба были так счастливы, что Линда поверила – все плохое прошло, и теперь они вновь будут жить счастливо и беззаботно, у них как будто наступит еще один медовый месяц, но внезапно все сделалось еще хуже, чем было, и ее ощущение равновесия пошатнулось.

Гарри больше не ходил на обед в одиночестве – только в компании коллег. Он не мог рисковать, не мог допустить, чтобы повторился случай с Ландором. В тот раз все обошлось, но в следующий раз может и не обойтись.

Однако эпизодические ночные похождения продолжались, и с каждым новым походом страх становился сильнее. Гарри забредал все дальше на запад, от Восьмой авеню до самой набережной, или, наоборот, на восток – к проливу Ист-Ривер. Он знал, что это опасные районы, там любого прохожего могут избить, а то и пырнуть ножом, но его все равно необъяснимо и неудержимо тянуло туда.

Его страх не был связан с опасностью быть ограбленным или избитым. Больше всего он боялся подцепить что-нибудь венерическое. Именно из-за этого страха, выжигавшего его изнутри, он не занимался любовью с Линдой после их возвращения с острова. Он много раз думал сходить к врачу, сдать анализы, но это было выше его сил. Как он войдет в кабинет и скажет, что ему надо сдать кровь? Врач спросит зачем. Врач начнет задавать вопросы. И что он ответит? Какую измыслит причину, какое придумает оправдание? Вдруг они выяснят, кто он на самом деле. Можно назваться любым другим именем, но вдруг они заподозрят, что он соврал. Или кто-нибудь из знакомых увидит, как он входит в клинику. И потом спросит, что у него со здоровьем, или скажет об этом Линде или кому-нибудь на работе. Госссподи Боже, это будет хреново. Очень хреново. Нет. Если он все-таки пойдет к врачу, то где-нибудь в Бронксе. Посреди ночи. Но даже тогда он не будет уверен, что никто ничего не узнает.

Да и какой смысл? Даже если они ему скажут, что все в порядке, ему от этого будет не легче, потому что он знает – глубоко внутри знает, – что снова вернется в те злачные места, и весь цикл начнется по новой. Надежды нет. Выхода нет.

Линда отчаянно уговаривала себя, что у них с Гарри все хорошо, просто он устает на работе и поэтому такой замороченный, но сама в это не верила. Она по-прежнему не сомневалась, что он ее любит, но у нее появились смутные подозрения – даже скорее опасения – о другой женщине. Она гнала прочь эти мысли, как только они появлялись, но не могла закрывать глаза на периодические коробки шоколадных конфет, вернее, на то, что они собой символизировали, и на резкие изменения в поведении мужа. Его затравленный взгляд стал еще ощутимее, а сам он сделался еще более замкнутым и молчаливым. И как будто всегда извинялся за что-то. Не только словами, но и поступками, и всем своим отношением. У нее было странное, неизбывное ощущение, что он извиняется за само свое существование и безмолвно умоляет, чтобы она сама и Гарри-младший относились к нему терпимо. Казалось, его постоянно терзает боль.

И он перестал к ней прикасаться. Они давно не занимались любовью, и он больше не целовал ее на прощание и при встрече, а когда она целовала его, он отворачивался от нее, и поцелуй получался не в губы, а в щеку. Он не брал ее за руку, не трогал ее за плечо. Он обращался с ней как с прокаженной. Она качала головой в полной растерянности и смятении, и слезы неудержимо текли по щекам, она вся сотрясалась в рыданиях, и когда Гарри не ночевал дома, она засыпала в слезах.

Наконец она все-таки превозмогла свою гордость и рассказала обо всем маме – о том, что происходит, или как это виделось с ее точки зрения, – и говорила так сбивчиво и бессвязно, что мама встревожилась не на шутку. Она ни разу не видела свою дочь в состоянии, близком к безумию. Она попыталась ее успокоить, насколько это было возможно, и хотя ей самой было больно от боли Линды, она все же сумела немного ее утешить. Наконец она предложила Линде прямо спросить у Гарри что с ним такое. Знаешь, милая, не исключен и такой вариант, что он чем-то болен и просто не хочет тебя расстраивать.

Зачем ему так со мной поступать? Я и так-то буквально схожу с ума. Если причина окажется такой простой, это было бы счастье.

Да, милая, но он – мужчина, а мужчины не слишком логичны в таких вопросах. Они твердо убеждены… это глупо, да, но тем не менее… убеждены, что должны страдать молча, чтобы доказать, что они – мужики, она рассмеялась, а мы сходим с ума от их громкого молчания.

Мамин смех заставил Линду улыбнуться. Надеюсь, что дело в этом. То есть я не хотела сказать, что надеюсь, что Гарри болен, я просто хочу…

Я поняла, милая, мама обняла ее за плечи. Я все поняла. Спроси его прямо. Может быть, все прояснится в одном разговоре, буквально в двух фразах.

Я надеюсь, мам. Буду молиться, чтобы ты оказалась права.

В тот вечер Линда чувствовала себя не так угнетенно, как все последние несколько месяцев, но так и не выбрала время, чтобы спросить у Гарри, все ли у него хорошо. Но это не страшно; нет никакой необходимости на него наседать. Она просто дождется удобного случая и тогда уже спросит. Надежда вкупе с решимостью подняла ей настроение, и она продолжала ждать подходящего случая.

Гарри начал время от времени задерживаться допоздна на работе, а потом со всех ног мчался на вокзал, чтобы успеть на последнюю электричку. В такие вечера он быстро и безо всякого аппетита съедал свой ужин, кое-как заставлял себя пообщаться с Линдой и ложился пораньше.

Работа осталась единственной вещью, не дававшей ему распадаться на части. Единственной вещью, в которой он еще мог забыться. День за днем тугой узел в глубинах нутра затягивался все сильнее, напряжение нарастало, грозя расплющить его изнутри, и он уже начал всерьез опасаться, что эти силы и вправду его уничтожат.

Теперь он обедал с Уолтом ежедневно, не только в качестве меры предосторожности, но еще и потому, что надеялся где-то в глубине души, что они смогут поговорить, и он поделится с Уолтом некоторыми своими тревогами, чтобы хотя бы отчасти снять напряжение. И хотя Гарри питал искреннюю привязанность к шефу, он так и не смог завести доверительный разговор. Помимо прочего, он опасался повредить своему положению. Когда Уолт спрашивал, как у него дела, он только кивал и отвечал, что все хорошо, потому что боялся, что если скажет хоть что-то еще, то уже не сможет остановиться, и вся мерзость, нагноившаяся в самых черных глубинах его души, изольется наружу. Вот почему он молчал, и внутренний узел затягивался все туже и туже.

Как-то раз за обедом в Банкирском клубе, когда им только что подали суп, Гарри случайно зацепился манжетой за нож, и когда поднял руку, нож упал прямо в тарелку. Гарри задрожал и затряс головой с такой силой, что в глазах все помутилось, и он сцепил руки в замок, поднял их над головой, со всего маху обрушил в тарелку с супом, и закричал ААААААААААААААААААААААААААААААААА, суп выплеснулся прямо на Уолта, и тот вскинул руки, Госссподи, Гарри, что, черт возьми, ты творишь? – и резко отодвинулся от стола вместе со стулом, и Гарри поставил локти на стол, обхватил руками голову, застонал и вдруг разрыдался, а официант с метрдотелем уже спешили к их столику. Что-то не так, мистер Уэнтворт? Что с мистером Уайтом? Не знаю, ответ прозвучал озадаченно и смущенно. Что ты делаешь, Гарри? Помогите мне. Уолт сгреб Гарри в охапку и помог ему встать, официант с метрдотелем подхватили его с двух сторон и отвели в офис. Гарри с Уолтом остались одни. Гарри рухнул на стул, Уолт встал перед ним. Они долго молчали…

Потом Уолт протянул Гарри

стакан воды. Гарри покачал головой. Уэнтворт так и стоял со стаканом в вытянутой руке, пристально глядя на Гарри, который сидел, упершись локтями в колени и уткнувшись лицом в ладони. Уолт был встревожен. Помимо рабочих моментов, он питал личную симпатию к Гарри. Он молча ждал.

Наконец

Гарри поднял голову. Извини, Уолт. Я сам не знаю, что это было…

Уолт неловко пожал плечами. Но теперь все в порядке?

Гарри тоже пожал плечами, растерянно глядя на Уолта. Уолт на миг удержал его взгляд и легонько похлопал его по плечу. Пойдем, приведем себя в порядок.

Гарри был ценным сотрудником, в какой-то степени даже незаменимым. Блестящий администратор, причем в возрасте чуть за тридцать, в самом расцвете сил – у него впереди еще много продуктивных лет, и, возможно, он пока даже и не раскрыл свой потенциал в полной мере. Разумеется, руководство компании, много вложившее в Гарри, сделает все возможное, чтобы защитить свои инвестиции; к тому же нельзя не учитывать человеческий фактор, и Уолт Уэнтворт был лично заинтересован в благополучии Гарри Уайта. Поэтому Гарри отправили в клинику на Пятой авеню, чтобы он прошел комплексное медицинское обследование по самому высшему классу.

Его обследовали лучшие специалисты, и диагноз был такой: тревожность на фоне последствий стресса, никаких органических заболеваний не выявлено. В связи с чем Гарри назначили консультацию у одного из наиболее уважаемых в городе психотерапевтов.

В клинике Гарри лелеял тайную надежду, что врачи найдут у него некую патологию, которая объяснила бы его странные чувства и извращенные потребности. Он был даже разочарован, когда ему сообщил, что он абсолютно здоров, хотя мысленно вздохнул с облегчением, узнав, что никаких венерических заболеваний у него нет. И все-таки, если бы у него в голове нашли опухоль, давящую на мозг, это бы все объяснило. Ее бы попросту вырезали, и все снова стало бы хорошо. Но не было никакой опухоли. Никаких сбоев в центральной нервной системе. Никакого избыточного давления спинномозговой жидкости. Ничего. Только он сам. Ничего.

Незадолго до выписки из клиники, к Гарри пришел психиатр, они немного поговорили, и врач спросил, в чем конкретно проблема.

Гарри чувствовал себя беззащитным

и чуть было не выложил все, как есть, но что-то его удержало, и он просто пожал плечами. Кажется, у меня сексуальные проблемы, сказал он и внутренне сжался в ожидании реакции психиатра. Может быть, он найдет способ выявить правду. Будем надеяться. И в то же время все в Гарри противилось такому исходу. Он хотел, чтобы ему помогли, но есть вещи, о которых нельзя рассказывать никому, даже врачам. Гарри чувствовал, как у него по спине течет пот. Может быть, он уже сказал слишком много. Ему хотелось взять свои слова обратно. Сказать этому человеку, что он пошутил. Почему он так сказал? Оно само сорвалось с языка. Он лихорадочно думал, как это исправить, но врач рассмеялся.

А у кого их нет?

Гарри почувствовал, как его губы расплываются в глупой улыбке. У него слегка закружилась голова.

Сексуальные проблемы того или иного свойства лежат в основе большинства, если не всех, наших проблем. Вопрос только в том, как вернее выявить их причины, осознать их и осмыслить, потому что осознанные проблемы перестают быть страшилищем.

Гарри слушал врача, но не был уверен, что слышит все правильно. Впрочем, это не так уж и важно на самом деле. За завесой паники, охватившей его после собственного ответа на первый вопрос психиатра, маячило смутное ощущение, что, может быть, добрый доктор и вправду сумеет найти ответ, в котором он так нуждался. Даже если сам Гарри не сможет задать вопрос. Каким бы ни был вопрос.

Вот вам рецепт на «Либриум». Принимайте по одной таблетке три раза в день, и вы быстро почувствуете себя лучше.

Гарри кивнул и взял листочек с рецептом.

Жду вас на консультацию в следующий четверг, в три часа дня. А пока отдыхайте.

До того как Гарри выписали из клиники, доктор Мартин побеседовал и с Линдой тоже, и эта беседа ее обнадежила и зарядила оптимизмом. Психиатр уже разговаривал с коллегами Гарри и знал о его выдающихся способностях и успехах в бизнесе, и когда Линда рассказала ему об их браке – она постеснялась рассказывать о своих подозрениях, – и об их отношениях в браке, он улыбнулся и заявил, что прогнозы самые благоприятные. Думаю, мы без труда выявим корень проблем вашего мужа.

О, это очень хорошие новости, доктор.

В этой области у меня большой опыт – в области вытесненных желаний и подсознательных конфликтов. Кстати, у меня опубликовано много статей касательно данной темы.

Трудно поверить, что у Гарри есть какие-то конфликты.

Доктор Мартин благодушно улыбнулся. Для человека со стороны – может быть, но для специалиста моего уровня… Он легонько пожал плечами и откинулся на спинку стула. Видите ли… я попробую объяснить по возможности проще… у нас у каждого есть подавленные раздражители и травмы из раннего детства, о которых мы даже не помним на сознательном уровне. Иногда они нас беспокоят. Я успешно излечивал пациентов, чьи случаи были гораздо сложнее, чем случай вашего мужа. Он человек умный, успешный, и насколько я понял из разговоров с его сослуживцами, его ждет блестящее будущее. Весьма вероятно, когда-то он станет одним из самых влиятельных бизнесменов в стране. Линда улыбнулась и кивнула с очевидной гордостью. И дома, как я понимаю, проблем тоже быть не должно; вы любите друг друга, вы любите вашего сына. Моя задача простая: я помогу ему разобраться, как его отношения с матерью в раннем детстве создали внутренние подсознательные конфликты, которые теперь проявляются приступами тревожности и отвечают за его нынешнее состояние. В данном случае я не предвижу никаких сложностей с сублимацией, то есть со снятием внутреннего напряжения, проистекающего из подавленных детских травм. Надеюсь, я объяснил все доходчиво и понятно?

Да, доктор.

Вот и славно. И, пожалуйста, не волнуйтесь, если поведение вашего мужа покажется несколько… скажем так, необычным. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к терапевтическому процессу.

Да, доктор, я все понимаю.

Вот и славно. Предоставьте все мне, и ваш муж очень быстро вернется в норму.

Линде хотелось поверить доктору Мартину; хотелось, чтобы кто-то ее обнадежил. И еще ей очень хотелось поверить, что причина странного поведения Гарри обусловлена некими неразрешенными детскими травмами и их браку ничто не грозит.

Гарри вернулся домой из клиники с ощущением отчаянной смутной надежды. Выписанный ему препарат снял симптомы тревожности; кожа уже не зудела, нутро не корчилось в судорогах, и у Гарри почти получилось поверить, что у доктора Мартина есть панацея. Конечно, все делается не сразу, должно пройти время, но когда-нибудь (будем надеяться, уже скоро) они раскопают все тайны из его детства, и внезапно он что-то вспомнит, и доктор скажет: Да, вот оно, вот с чего все началось, – и все проблемы решатся сами собой. Это будет счастливый день. День, когда Гарри станет свободным. Да, это будет счастливый день.

Он продолжал цепляться за эту надежду, даже когда стало ясно, что сеансы с доктором Мартином ничего не дают. Они погружались все глубже и глубже в прошлое, и Гарри вспоминал вещи, давно исчезнувшие из сознательной памяти: свои позабытые переживания, свои ощущения и даже запахи, сопровождавшие то или иное событие. Они углублялись в проблему, которая, кажется, очень интересовала доктора Мартина, но никакого решения для Гарри не было и в помине, и ему приходилось прибегать к единственному решению, которое он нашел сам и которое хоть ненадолго давало ему облегчение.

В те вечера, когда Гарри ходил к доктору Мартину, сразу же после сеанса он отправлялся на набережную, в очередную крысиную нору, быстренько трахал какую-нибудь тошнотворную телку и заставлял себя ехать домой. Дни тянулись мучительно медленно, и каждый раз, когда Гарри ложился на пресловутую кушетку в кабинете у доктора Мартина, он был полон решимости рассказать обо всем. Обо всем, что он сотворил в своей жизни и что с ним творится сейчас. Чистосердечно сознаться, облегчить душу. Но Гарри не просто не находил в себе сил произнести это вслух, но и старательно избегал даже случайных упоминаний об этой области его жизни, словно защищал свое право продолжать делать то, что его убивает, но в то же время дает единственное облегчение, снимая невыносимое напряжение в теле и в голове.

Его снова преследовал страх подцепить сифилис, из-за чего он еще холоднее держался с женой, но прежний страх разоблачения и давящее ощущение безысходности не давали ему пойти в клинику и сдать кровь на анализ. В конце концов боль от отчаяния стала настолько пронзительной, что Гарри все же решился приоткрыть шлюз, чтобы выпустить ядовитые воды, и признался доктору Мартину, что он изменяет жене.

Это вас беспокоит?

Да, беспокоит… и очень сильно.

Почему?

Почему?!

Да, почему? Почему это так сильно вас беспокоит? Вас прямо колотит.

Я не знаю, его и правду трясло от смущения и страха.

Кто-то из ваших знакомых изменял женам? Голос доктора, как всегда, был холодным и отстраненным.

Что??? Я не понимаю. Я…

Вы – единственный мужчина на свете, кто был неверен жене?

Нет, разумеется, нет. Но дело не…

У вас есть любовница?

Что? Я…

У вас есть любовница? Подружка на стороне?

Нет, разумеется, нет. Понимаете…

Вы любите вашу жену?

Да. Я…

Стало быть, ваши внебрачные приключения – явление, достаточно распространенное.

Да, наверное. Но я…

Иными словами, ваши случайные связи с другими женщинами – вполне обычное дело, развлечение на один вечер. Миллионы мужчин занимаются тем же самым.

Да, я знаю. Но я люблю жену, и…

Но вот что занятно: вы придаете так много значения самым что ни на есть тривиальным вещам. Да, чрезвычайно занятно, что вас так мучает чувство вины. Как вы себя проявляете с этими женщинами? Нет ли трудностей в исполнении?

Что? Я не понимаю…

У вас есть проблемы с потенцией? Когда вы с женой?

Нет-нет, это не…

Что ваша мать говорила о прелюбодеянии? Она говорила вам, что это грех?

Что??? Я не знаю, не знаю. Я не…

Вас когда-нибудь заставали за мастурбацией?

За мастурбацией? Я не понимаю, при чем тут…

Вам говорили, что от этого можно ослепнуть или стать заикой?

Я ничего такого не помню…

Помните, как вас приучали к горшку?

Что? Я не…

Вас не заставляли сидеть на горшке после каждого приема пищи, пока вы не опорожните кишечник?

Господи, я…

В каком возрасте вы перестали мочиться в постель?

Гарри хотелось

кричать и плакать, бежать прочь со всех ног, свернуться калачиком и укатиться, или слиться с обоями, или провалиться сквозь землю, и когда сеанс наконец завершался, он брал такси до ближайшей станции метро, запирался в кабинке общественного туалета и плакал под рев поездов, пока не кончались все слезы, и сил рыдать уже не было, ни сил, ни энергии, ни ресурсов.

Надежды Линды таяли с каждым днем, Гарри все сильнее замыкался в себе, и эти периоды угрюмой замкнутости становились все дольше и возникали все чаще и чаще. Надежды таяли, а тревога и страх прирастали. Она боролась с собой не одну неделю и не звонила доктору Мартину, не желая показаться назойливой женушкой-паникершей, но в конце концов отчаяние взяло верх. Она старалась говорить как можно спокойнее, хотя внутри ее всю трясло. Она заверила доктора Мартина, что не пытается вмешиваться в дела мужа, просто ее беспокоит, что он такой удрученный, подавленный и все реже и реже бывает дома.

Я бы не стал беспокоиться на этот счет, миссис Уайт. Положение вашего мужа предполагает большую ответственность, и эта ответственность не заканчивается в пять вечера.

Да, я все понимаю, доктор, и я…

Уверяю вас, я обо всем позабочусь. Вам нет нужды беспокоиться.

Спасибо, доктор. Я вовсе не паникую, но я…

Да, я понимаю. Ваш муж кажется замкнутым и молчаливым, и вас это тревожит.

Да, и…

Это нормальное поведение при терапии. Ваш муж сейчас переживает период переноса. Предоставьте все мне, я знаю, как с этим справляться.

Ой, я совсем не хотела…

Вот и славно. Прощу прощения, я уже не могу разговаривать. До свидания, миссис Уайт.

Линда

еще долго сидела, вцепившись в телефонную трубку. Она старалась заставить себя сдвинуться с места, но рука словно приросла к трубке. Линда смотрела на свою руку и отчаянно пыталась возродить в себе надежду, но ощущала лишь пустоту.

Гарри не утратил дееспособности на работе, хотя эта дееспособность явно не соответствовала его собственным стандартам. Ему приходилось по несколько раз перечитывать письма и документы, и даже с третьего раза он не всегда понимал, что читает, но все-таки заставлял себя сосредоточиться и вникал, хотя не так быстро и эффективно, как мог бы.

Сослуживцы, особенно Уолт, переживали за Гарри, поскольку признаки его стресса проявлялись все более очевидно. Доктор Мартин их успокоил и уверил, что все под контролем и что Гарри необходимо работать. Я понимаю ваше беспокойство, мистер Уэнтворт, и беспокойство руководства компании, однако отпуск в данный конкретный момент будет никак не полезен, а даже вреден, это вовсе не то, что доктор прописал, прощу прощения за легкомысленный каламбур, ха-ха-ха. Ему необходимы условия для сублимации.

Хорошо. Рад это слышать. Он очень ценный работник для нашей компании, и нам не хотелось бы ставить под угрозу его будущее. Такие ценные кадры надо беречь.

Да, я все понимаю.

И, Уэнтворт улыбнулся, слегка пожав плечами, я заинтересован в благополучии Гарри не только с профессиональной точки зрения. Думается, это что-то отеческое.

Да-да, не волнуйтесь. Я поддержу вашего мистера Уайта в рабочем состоянии.

И Гарри продолжал работать,

закрывшись в своем кабинете, в своем оазисе, в своем убежище, в своей тихой гавани, и завидовал сослуживцам, которые были вольны ходить, где вздумается, и хотел лишь одного: сидеть у себя в кабинете, потом мгновенно перемещаться домой и обратно к себе в кабинет, ни с кем не общаясь, никого не видя, – но он знал, что ему неизбежно придется выйти из кабинета, и поехать в какой-нибудь заплеванный бар, и найти очередную замшелую дырку, в которую он изольет свой яд, а потом будет пытаться извергнуть из себя вместе с рвотой этот внутренний ад и гниль…

О Господи,

гниль…

Черная, едкая гниль, что разъедает

его изнутри, и эта вечная вонь, поднимавшаяся из нутряных глубин и забивавшая ноздри. И чем больше времени он проводил на кушетке у доброго доктора, тем хуже ему становилось. Густая тьма, что плескалась в глубинах его существа, уже поднялась к голове и сдавила ее, как в тисках, и когда это давление становилось невыносимым, и ему начинало казаться, что он сходит с ума, и ему приходилось вновь рыскать по улицам и тащить в койку очередную прыщавую шлюшку.

Он пытался рассказать обо всем доктору Мартину, но слова застревали в горле. День за днем, особенно в такси по дороге на работу, он прокручивал в голове фразы, с которых начнет разговор, а потом будет проще, и он наконец изрыгнет из себя эту черную порчу (О Боже, как ему хочется освободиться от грязи!), но почему-то все разговоры всегда обращались в прошлое… к его детству и матери.

Он продолжал ходить к доктору Мартину из-за смутной надежды, что когда-нибудь тот все-таки докопается до самых глубин и вычистит из него эту мерзость. Дай Бог, чтобы это случилось скорее. Долго он не продержится. Это невыносимо.

Невыносимо смотреть

в глаза Линды, полные боли… впалые и пустые в последнее время. Глаза, становившиеся все тусклее и тусклее… Ее болезненно сжатые губы. Ее смех… Господи Боже, он так давно не слышал ее смеха, что даже воспоминание казалось выдумкой. Ее смех… Любовь?????? Он ее любит. И Гарри-младшего. Он знал, что любит… Или любил. О Господи, что происходит? Ему хочется лишь одного: прийти домой, обнять жену и сына, расцеловать их обоих, убрать прядку волос со лба малыша Гарри, взять жену за руку, поцеловать кончики ее пальцев – это все, что он хочет. Госссподи Боже, разве он многого просит? Что в этом плохого? Почему???? Почему???? ПОЧЕМУ???? мне отказано в такой малости? Почему я досадливо морщусь, когда он подбегает ко мне и обнимает за ногу? Почему мне приходится его отталкивать? За что ты так со мной, Господи? Я не могу посмотреть ей в глаза. Не могу поднять голову. Не могу есть. Он уже даже ко мне не подходит. Он со мной не разговаривает. Я не могу разговаривать с Линдой. О Госссподи, она меня ненавидит. Я знаю, она ненавидит мое провонявшее гнилью нутро. Если бы я мог умереть! Просто когда-нибудь не проснуться. И мне уже не придется смотреть на нее и слушать ее молчание – Господи, как я ее люблю. Но не могу. Не могу на нее смотреть. Господи, я этого не хотел. Извини, милая. Я виноват, ты даже не представляешь… Если бы я мог раздавить себе голову в кровавую кашу или просто не видеть ее глаза. Это не я. Это не из-за меня. Умоляю, скажи мне, что это не я. Не я отобрал свет и радость у этих глаз. Господи, миленький, только скажи мне, что это не я. Нет, не я. Я никогда бы…

И снова он

молча ложился в постель, повернувшись к Линде спиной, и слушал ее тусклый голос, и хотел обернуться к ней и сказать: я люблю тебя, – и поцеловать ее перед сном, но лишь бормотал что-то невнятное и пытался быстрее заснуть в надежде на успокоительное забытье, но внутри все затягивалось леденящим узлом, и он стискивал зубы до боли в челюсти – и, обвив руками подушку, подтягивал колени почти к самому подбородку

и слышал рядом дыхание

жены. Тихое, едва различимое дыхание, но для него оно было как стон, пробирающий до костей, и он пытался зажимать уши, но глухой низкий стон намертво застревал в голове, он его ощущал… и ощущал ее тоже! Она была рядом. В одной с ним постели. Он сжимал голову руками и еще крепче вцеплялся в подушку, и ощущал, как жена лежит рядом. Прямо здесь… у него за спиной…

Она даже не шевелилась.

Просто лежала… Но ему почему-то казалось, что она придвигается ближе… ближе… может быть, даже хотела в нему прикоснуться, и он сжимал челюсти еще крепче, и ощущение было такое, как будто они сейчас треснут, и он держался из последних сил, и наконец провалился в сумрачный полусон, и ему даже что-то приснилось, что-то очень похожее на явь, и он боролся с этой явью в своем сне, пытаясь сбежать от реальности в сновидение, его трясло, он дрожал, и стонал, и беззвучно кричал у себя в голове, но сон никак не отпускал, такой настойчивый и пугающе реальный, и он смотрел на свою дочь, как она собиралась на праздник по случаю ее пятого дня рождения, лежала в ванной среди хлопьев пены, а потом вытиралась, и он смотрел на нее голенькую, и хотел отвернуться, уйти, но голову словно заклинило, голова не поворачивалась, он стоял и смотрел, а в голове бился крик, умоляющий крик НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ

и наконец крик

пробился наружу, и он содрогнулся всем телом, и Линда притронулась к его плечу, Что с тобой, милый? Тебе что-нибудь принести? Он покачал головой, промычал что-то невразумительное, медленно положил голову на подушку и снова свернулся калачиком, стараясь удержать слезы, рвущиеся из груди, они разбухали внутри и мешали дышать, заставляя его содрогаться от страха утонуть в собственных соках. Господи, если бы он мог обернуться и взять жену за руку

или заплакать… просто заплакать…

или, может быть, зарыться

в землю, и пусть черви едят его тело. Все что угодно.

Все что угодно.

16

Всему есть предел. Предел силам и времени. Предел терпению. Линда дошла до предела. Все время вышло. Она не могла больше пассивно смотреть, как мужчина, которого она любит, постоянно ее отвергает и унижает, обращаясь с ней, как с каким-то ненужным грузом, с лишним багажом, от которого ему, очевидно, хотелось избавиться, но он не знал как и поэтому продолжал наказывать ее своим холодным безразличием. Она не знала причину такого поведения Гарри, но не собиралась сидеть сложа руки и терпеть подобное к себе отношение.

Она поехала к маме и неуверенно рассказала ей, что происходит в ее семье и ее жизни, запинаясь на каждой фразе, заливаясь слезами и тряся головой – мама ее обнимала и пыталась утешить, унять боль и печаль своего ребенка, своей кровиночки – а Линда растерянно смотрела на маму, ее буквально трясло от горя и отчаяния, и она вновь и вновь повторяла, что совершенно не представляет, что происходит. Я просто не знаю, мам. Я не знаю, что происходит…

Да,

милая, да…

Я не знаю, что у нас происходит… Просто

не знаю. Мама, пожалуйста, помоги мне… помоги…

Поплачь, милая,

тебе надо выплакаться, она обняла дочь еще крепче и прижала к себе, чувствуя ее боль, и печаль, и горячие слезы, капавшие ей на грудь.

Когда Линда более-менее успокоилась, они обсудили сложившуюся ситуацию и решили, что Линде надо поговорить с Гарри и рассказать ему о своих чувствах, и тогда, может быть (будем надеяться), он объяснит ей свое поведение, объяснит все логично и просто, и она убедится, что у них все хорошо. Если же нет…

что ж, тогда, может быть,

Линде и Гарри-младшему будет лучше какое-то время пожить у Линдиных родителей. Мама считала, что лучше день-два подождать. Чтобы ты успокоилась, милая.

Нет, мама. Я не могу ждать. Не могу больше откладывать. Мне надо все выяснить прямо сейчас. Она оставила сына у мамы и вернулась домой, полная решимости поговорить с Гарри.

Вечером, как только Гарри приехал с работы, Линда сказала, что у нее есть к нему разговор. Она промучилась много часов, пытаясь придумать, как сказать все, что надо сказать, легко и доходчиво, но чем больше она размышляла, тем сильнее путались мысли, а душевная боль становилась все невыносимее, поэтому она просто выпалила без предисловий, что собирается пару дней пожить у мамы.

Почему? Он буквально оцепенел. Все внутри взорвалось паникой, глаза защипало от слез, сердце сжалось от страха, что он останется совсем один, но больше всего он боялся, обмирая от жуткого, липкого ужаса, что сейчас она скажет ему почему и он просто не сможет жить с этим знанием, но у него нет абсолютно никакой защиты от ее слов.

Почему? Потому что у нас происходит что-то непонятное, и мне это очень не нравится.

Не понимаю… Ты о чем говоришь? Его голос был жалким, умоляющим, неубедительным; его плечи понуро сгорбились.

Твое поведение, Гарри, Линда отчаянно старалась сохранить в себе твердую решимость высказать все, что она собиралась сказать, и принять необходимые меры, как бы ей ни было больно – Гарри качал головой, но не смотрел на жену, смотрел в пол – ты… ты со мной обращаешься так, словно я тебе стала противна, она старалась не повышать голоса и говорить по возможности нейтральным тоном, старалась не видеть его умоляющий взгляд, ты со мной не разговариваешь, ты ко мне не прикасаешься, ты меня не целуешь, а если я спрашиваю о чем-то, ты мычишь что-то невразумительное и поворачиваешься ко мне спиной – ты всегда поворачиваешься ко мне спиной, Гарри, как будто стыдишься меня, или я тебе надоела, или тебе противно на меня смотреть, или я чем-то тебя обидела, и теперь ты меня презираешь и ненавидишь – Гарри, у тебя есть другая женщина?

Гарри

покачал головой, но не стал ничего говорить, у него просто не было сил отвергать обвинения, потому что он знал, если он попытается возразить, она начнет задавать вопросы, простые вопросы, на которые он не сможет ответить, и в конце концов выложит ей всю правду, и при одной только мысли об этом его охватил парализующий ужас. Он опять покачал головой, взгляд все так же устремлен в пол, в глазах все то же жалкое выражение. Почему ты спросила? Я не…

Из-за твоего поведения, Гарри. Других

объяснений я просто не вижу, Линда почувствовала, как внутри у нее шевельнулся пронзительный страх, и хотя ей хотелось во всем разобраться, еще сильнее ей хотелось не знать ничего, потому что есть правда, которую лучше не знать, лучше не доводить до того, чтобы Гарри внезапно признался, что у него есть другая и он хочет развода. Ей не хотелось его потерять, ей просто хотелось, чтобы он изменился и снова стал тем человеком, за которого она вышла замуж пять лет назад. Может быть, если я пока поживу у мамы, вы с доктором Мартином разберетесь в твоей проблеме. Я очень на это надеюсь, она посмотрела на Гарри, она ждала, что он скажет, и надеялась, что он попросит ее остаться, что он улыбнется и заверит ее, что все хорошо – или будет хорошо, – но он просто сидел, смотрел в пол, втянув голову в плечи. Гарри, тебе все равно?

Ему так хотелось взять ее за руку и попросить – умолять, – чтобы она не уходила, но он не мог даже пошевелиться, раздавленный болью отчаяния и этой странной, кошмарной апатией, что обвила его, как змея, и сжимала все туже и туже.

Он чувствовал на себе ее пристальный взгляд, и

чем дольше сидел, глядя в пол, тем сложнее ему было заставить себя поднять голову и посмотреть ей в глаза.

Линда ждала бесконечно

долго, ждала, что он все же ее остановит, но его затянувшееся молчание вынудило ее к действиям. Она пошла в спальню и быстро собрала вещи. Уже перед выходом она попыталась что-то сказать, но слезы буквально душили, и в горле встал ком безысходной печали. Она ушла молча.

Гарри слышал ее дыхание, ее вздохи, ее движения наверху, пока она собирала вещи, потом он почувствовал, что она стоит рядом и смотрит, а затем она вышла в прихожую, и он услышал, как хлопнула дверь, как завелся мотор, как машина медленно поехала прочь…

и ничего

не случилось, что могло бы ее удержать. Ничего не случилось, что могло бы заставить его шевельнуться. Он так и сидел, глядя в пол. Изо всех сил надеясь, что вот сейчас он погрузится еще глубже в себя и внезапно проснется… вырвется из этого кошмара… Но он знал, что ничего такого не произойдет. Это был просто сон.

Линда медленно отъехала от дома, скрип гравия под колесами ее машины казался пронзительно-громким и почему-то зловещим. Она постоянно поглядывала в зеркало заднего вида и даже пару раз остановилась и оглянулась в надежде, что Гарри стоит на крыльце или бежит по подъездной дорожке и машет ей, мол, возвращайся, не уезжай. Боженька, миленький, ей так не хочется уезжать. Она решила уехать, если так будет нужно, но она была абсолютно уверена, что он не даст ей уйти, что он все объяснит, и уймет ее страхи, и попросит ее остаться. Она остановилась на выезде на дорогу. Дорога была совершенно пустой. Пустой и тихой. Линда напрягла слух, не раздастся ли за спиной звук торопливых шагов, все громче и громче, все ближе и ближе – но нет. Тишина. Только шум приближающейся машины. И вот он уже затихает вдали. Шагов не слышно. Все тихо. Лида заплакала. Она действительно уезжает. И никто ее не остановит, не помешает ей выехать на дорогу и укатить прочь. О Господи, ей так не хочется уезжать. Она вслепую нашарила в сумке носовой платок и тут же его отшвырнула, вздрогнула, застонала и провела по лицу руками, чтобы вытереть слезы. Она уезжает уже не на несколько дней. У нее было стойкое ощущение, что она уезжает навсегда. Больше она никогда не увидит Гарри, никогда не увидит свой дом. Если уехать сейчас, это будет похоже на смерть. Внутри у нее поселилась пугающая и бездонная пустота, стремительно наполнявшаяся слезами. Ей казалось, что ее кости медленно растворяются в этих слезах, и было никак невозможно сдвинуться с места, переключить передачу…

убрать ногу с педали тормоза…

поставить

ногу на педаль газа…

надавить на

педаль…

повернуть руль…

взяться

покрепче и вывернуть руль…

выехать

на дорогу…

на дорогу, которая уведет

ее прочь…

от ее жизни…

О Господи… Боже

на небесах…

а за спиною по-прежнему тихо…

никто

не бежит за ней вслед…

никто не

просит ее остаться…

никто не кричит ей:

вернись…

вернись…

вернись…

Машина медленно выехала на дорогу, и подъездная дорожка к дому, и сам дом почти тотчас скрылись из виду. Осталась только дорога, которая скоро сольется с шоссе. Солнце стремительно уходило за горизонт, тени сгущались и вытягивались по дороге все дальше.

На самом деле нет никакой разницы между древней историей и текущими событиями. Есть лишь вариации; тема всегда одна. Внутреннее напряжение Гарри было так велико и накапливалось так быстро после каждого сброса давления, что его ночные визиты в ад стали случаться все чаще и чаще. Иногда он оставался в городе на ночь, но в большинстве случаев дожидался, когда жалкое пьяное тело, лежащее рядом, вырубится окончательно, запихивал в горлышко пустой бутылки бумажку в двадцать долларов и ехал домой на последней электричке.

В этот раз все получилось иначе. Его

ждали в прихожей. Ударили по затылку чем-то тяжелым, повалили на пол и избили ногами. Забрали деньги и смылись. Первое, что он увидел, когда пришел в себя, – тараканы, разбегавшиеся по полу и прячущиеся под прогнившие плинтуса. Едко воняло мочой, запах обжигал ноздри и ссадины у него на лице. Гарри сел, привалившись спиной к стене, и осторожно ощупал лицо и голову там, где болело. На руке осталась кровь. Он огляделся по сторонам. Сначала все расплывалось перед глазами, а потом зрение прояснилось, и он увидел, где находился, и вспомнил, что произошло. Его бумажник валялся на полу, карточки и документы были разбросаны по всей прихожей. Он собрал их и сунул в карман. Медленно поднялся на ноги. Правая часть лица буквально горела от боли. Он не мог к ней прикоснуться. Шатаясь, он вышел на улицу, поймал такси, доехал до офиса и попросил денег взаймы у вахтера. Потом поехал на вокзал, прикрывая лицо носовым платком.

Дорога домой была долгой и мучительной. Дом – все таким же пустым. Гарри вдруг ощутил пустоту и внутри себя. В душе пусто и холодно, в доме пусто и холодно, как в могиле. Он рухнул в кресло. Позвал жену, на самом деле, не веря, что она отзовется… и все же…

Его

голос, шарящий по пустым комнатам, звучал глухо и вяло… Пожалуйста, возвращайся… пожалуйста…

Слезы

жгли его разбитое, окровавленное лицо. Голова раскалывалась от боли. Горела огнем. Ощущение было такое, что тело крошится и осыпается внутрь себя. Он позвонил знакомому врачу, жившему неподалеку, своему постоянному партнеру по гольфу. Врач приехал, взглянул на Гарри и тут же позвонил в больницу.

Это прямо обязательно, Боб?

Безусловно. Тебе надо в больницу. В подобных случаях так положено и категорически необходимо. Давай, собирайся, я тебя отвезу. А где Линда?

Гостит у родителей, он почувствовал, как у него горят щеки.

Хочешь ей позвонить?

Завтра, он покачал головой. Сколько я пробуду в больнице?

Как минимум день. Тебя надо обследовать, чтобы убедиться, что все в порядке и у тебя нет сотрясения мозга, сильных ушибов или переломов.

Перед тем как ехать домой, Боб заглянул в палату к Гарри. Я распорядился, чтобы тебе дали снотворное. Тебе надо как следует выспаться. Ни о чем не волнуйся, все будет в порядке. Завтра я позвоню Линде.

Гарри покачал головой, храня угрюмое молчание.

Я зайду завтра утром, Гарри.

Гарри опять покачал головой.

Когда Линда примчалась в больницу, на следующий день, сразу после обеда, Гарри выглядел гораздо лучше. Его отмыли от запекшейся крови, глубокие раны зашили. И все же вид мужа потряс ее и напугал. Дорога от дома родителей до больницы показалась ей бесконечной – два часа на машине, два часа долгих мучительных ожиданий и тревог. Боб ей сказал, что, судя по результатам предварительного обследования, у Гарри все хорошо, никаких серьезных травм нет, но у нее в голове все равно творился настоящий ад. Она вспоминала все жуткие истории, которые слышала или читала, о том, как людей грабили и избивали, и кто-то из жертв ограбления потерял глаз, или ослеп, или остался парализованным, или пострадал как-то еще. Слова «травмы», «жертвы» и «пострадать» постоянно вертелись у нее в мыслях.

И еще ей не давали покоя смущение и стыд, которые она испытала, когда Боб позвонил ей по номеру ее родителей, и она все ждала, что он спросит, почему она не живет дома и нет ли каких-то проблем у них с Гарри, но он ничего не спросил, и в его голосе не было никаких вопросительных интонаций (по крайней мере, ей так показалось), он просто сказал, что звонит сообщить: Гарри избили грабители, но сейчас он в больнице и с ним все в порядке. Ничего страшного не случилось. И все-таки по дороге в больницу, она не раз вспоминала свое смущение, и у нее снова горели щеки.

И в довершение ко всему ее мучило чувство вины. У нее постоянно мелькала мысль, что, может быть, ничего этого не случилось бы, если бы она не ушла из дома, и Линда твердила себе, что это нелепо, и, наверное, это и было нелепо, и она-то уж точно не виновата в случившемся, но если бы я была дома, я могла бы о нем позаботиться… но от тебя не было бы больше пользы, чем от Боба, от тебя даже меньше, на самом деле, потому что он – врач, а ты – нет… да, я все понимаю, но я хотя бы могла бы быть рядом… Ох, я даже не знаю, не знаю…

Линда пыталась прогнать эти мысли

или заглушить их слезами, но внутри все сжималось от тревоги и страха, смятения и дурных предчувствий.

Она

чуть ли не бегом промчалась по больничному коридору, вихрем ворвалась в палату Гарри и по инерции прошла еще несколько шагов, остановившись буквально в двух футах от его койки. Гарри взглянул на нее и попробовал улыбнуться, но тут же невольно поморщился от боли, и именно эта гримаса подтолкнула ее вперед, она обняла его и прижала к себе. Ой, Гарри, Гарри, мне очень жаль, что все так получилось, но с тобой все в порядке, да? Она вдруг поняла, что сжимает его слишком сильно и, возможно, делает ему больно, и разжала объятия, и отступила на шаг. Ой, милый. Прости. Я сделала тебе больно? Я не подумала, извини. Я…

Нет-нет. Все в порядке. Выглядит страшно, но на самом деле все не так плохо. Он посмотрел на нее и заставил себя улыбнуться, превозмогая страх, стыд и чувство вины.

Линда

смотрела на Гарри, ее глаза влажно блестели, и она вдруг как будто застыла между влечением и осуждением, но она так давно не видела мужа, мужчину, которого любит, и сейчас он казался таким беззащитным, таким беспомощным, таким… измученным, что вся ее сила воли растворилась – медленно, но верно – в ее тяге к нему и в его боли. Она присела на краешек его койки. У тебя вправду все хорошо, милый?

Гарри почувствовал, как его голова кивает сама собой, ему безумно хотелось обнять жену, прижать к себе, поцеловать или просто к ней прикоснуться – к ее руке, к щеке, – просто прикоснуться и сказать ей, что он ее любит, но он даже не шелохнулся, только молча кивал, и все его внутренние устремления к чему-то хорошему боролись с демоном, что набирал неодолимую силу, питаясь чувством вины и стыда, и выгрызал в душе черную дыру отчаяния. Он обернулся на звук открывшейся двери. В палату вошел Боб.

Линда, привет. Как настроение?

Даже не знаю, она покачала головой и попробовала улыбнуться.

Главное, ты не волнуйся, он улыбнулся, положив руку ей на плечо, все хорошо. Твой муж в порядке, жить будет. Линда вздохнула, и на нее накатила такая волна облегчения, что ей показалось, будто она сейчас просто рассыплется на кусочки или грохнется в обморок. Сотрясения нет, переломов и трещин нет, сообщил Боб, обращаясь к Гарри, никаких осложнений на сердце, и вообще никаких осложнений.

На сердце?

Боб ободряюще улыбнулся и положил одну руку на плечо Гарри, другую – на плечо Линды. Вам не о чем беспокоиться.

Иногда после таких происшествий у людей, и особенно у людей старшего возраста, возникают сердечные осложнения, поэтому мы и делаем кардиограмму, на всякий случай. Но ты, Гарри, в отличной форме. Для своей нынешней формы, он хохотнул и чуть сильнее сжал руки у них на плечах, тебе повезло.

Линда улыбнулась, Гарри тоже попробовал улыбнуться, но не мог выжать улыбку.

Когда он сможет вернуться домой?

Да прямо сейчас, если хочешь. Только старайся не перенапрягаться в ближайшую пару дней.

Гарри вдруг охватила паника. Я смогу завтра пойти на работу?

Да, вполне. Но повторяю, старайся не перенапрягаться. И выйди попозже, чтобы не толкаться в электричке в час пик. Окей?

Гарри кивнул.

Хорошо. А через неделю приходи ко мне на прием.

Спасибо.

Спасибо, Боб, я так тебе благодарна. За все.

Не за что, Линда. Это самое малое, что я могу сделать. Он всегда мне поддается, когда мы играем в гольф, он рассмеялся. Не забудь, Гарри. Жду тебя через неделю.

Боб ушел. Линда с Гарри смущенно уставились друг на друга.

Ну, что ж. Мне, наверное, надо одеться.

Как только они вошли в дом, Гарри сразу сел в кресло.

Тебе что-нибудь принести, милый? Кофе? Сок?

Нет, спасибо… милая. Гарри улыбнулся бледной улыбкой. Он ужасно устал – обессилел. Слишком устал, чтобы поддерживать внутреннюю борьбу, и поэтому было объявлено перемирие. Его накрыло волной тихой нежности. Побудь со мной, я хочу на тебя посмотреть.

Линда присела на подлокотник кресла и взяла Гарри за руку. Он на миг задержал взгляд на их сплетенных руках, потом потянулся свободной рукой и легонько погладил жену по тыльной стороне ладони, а затем прислонился к ее плечу, наслаждаясь ощущением ее теплой и гладкой, такой нежной кожи – и редким ощущением покоя внутри.

В тот вечер в доме Уайтов было мало движения и разговоров. Хотя физически Гарри не пострадал, отделался только несколькими порезами и синяками, моральная встряска полностью его опустошила, и у него не было ни сил, ни желания вести серьезные разговоры. Они с Линдой легли спать пораньше, и впервые за много ночей оба быстро уснули и хорошо выспались.

На следующий день, ближе к обеду, Гарри нервно заерзал на стуле и почти поддался искушению пойти прогуляться, но все-таки взял себя в руки и решил никуда не ходить, успокоившись тем, что пообещал себе нынче же вечером оприходовать очередную бабенку, может быть, даже на западной стороне, возле доков. Он не забыл о случившемся и хорошо понимал, что его могут снова избить, а Линда – снова уйти от него, но понимание ничего не меняло. Он уже был не властен над своими поступками. Некая сила, намного мощнее его самого, как будто подталкивала его к вратам безумия или смерти.

Он зашел пообедать в ресторан и ждал, когда рассосется очередь в кассу, чувствуя, как свинцовая тяжесть скрежещет в глубинах нутра, как нарастает дурная тревожность, он знал, что ему надо ехать домой сразу после работы, и знал, что он никуда не поедет, не сразу. Внезапно он сжал в руке чек, сунул руку в карман и помахал людям в очереди. Подожду вас на улице. Мне надо на воздух, и пошел к выходу. Ему хотелось бежать со всех ног, но он заставил себя идти медленно, нормальным шагом, весь нескончаемый путь до двери, и даже на пару секунд задержался у двери, вышел на улицу и пошел – медленно,

очень

и очень

медленно,

до ближайшего перекрестка, где завернул за угол, и прошел еще несколько футов, и только тогда остановился и привалился спиной к стене здания. Сердце так бешено колотилось в груди, что ему было трудно дышать. Все его тело, все его существо, переполнилось чувствами, яркими и живыми, хлещущими через край. Даже не верилось, что это все происходит с ним. Этот бьющийся внутри пульс. Этот вихрь в животе, который как будто тянулся к горлу. Гарри знал, что когда-то испытывал те же чувства, только очень давно, в незапамятные времена, настолько далекие, что теперь, когда он попытался их опознать, его охватили растерянность и смятение. Он не стал слишком сильно стараться, все равно это было без толку; он совершил кражу впервые в жизни, и таких переживаний у него раньше не было. Он на секунду задумался, почему он так сделал. А если бы кто-то схватил его за руку, остановил бы его на выходе? А вдруг его остановят сейчас и, может быть, вызовут полицию? Он судорожно сглотнул и огляделся по сторонам. Госссподи, у него в животе все бурлит. А потом он узнал это чувство. Оно полыхнуло внутри жарким пламенем. Страх вмиг исчез, он уже не боялся быть пойманным. Исчезло все, кроме радостного возбуждения, накрывшего его с головой. Это было точно такое же возбуждение, как в тот раз, когда он впервые трахнул девчонку. Он не был уверен, что он ее трахнет. Тони его уверял, что она дает всем, но то же самое ему говорили и раньше. Он вспомнил, как волновался в тот день и жутко боялся обосраться от страха или надуть в штаны. Но все обошлось. Именно так он и чувствовал себя сейчас. То же самое возбуждение до и после. Та же тревога. Тот же холодный пот. Тот же привкус во рту. Тот же пьянящий восторг. Гарри Уайт расправил плечи. Улыбнулся и радостно огляделся по сторонам. Госссподи, как же ему хорошо. Он запустил руку в карман, достал неоплаченный чек, аккуратно сложил и убрал в бумажник. Секунду подумал, вновь достал чек, написал на нем дату и вернул на место. Он себя чувствовал не только воодушевленным, но и свободным. Да, свободным. Сукин ты сын. Да. Он свободен. Пружинистой легкой походкой он зашагал на вокзал, чтобы ехать домой.

Когда Гарри позвонил и сказал, что он сегодня задержится на работе, Линда подумала, что ее сердце сейчас остановится. В прямом смысле слова. Она молча кивала в телефонную трубку и в конце концов все же сумела выдавить несколько слов. Ей стало по-настоящему дурно, и, когда разговор завершился, она еще долго сидела у телефона, стараясь унять дрожь. Ей не верилось, что сегодня что-то может его задержать и он не отложит все свои дела, чтобы вовремя приехать домой – сегодня, когда она ждет его дома впервые с тех пор, как… как она уезжала погостить у родителей.

Она снова и снова твердила себе, что переживает за его здоровье, что у него, может быть, есть какие-то скрытые повреждения, не выявленные на обследовании… какая-нибудь… внутренняя гематома, или тромб, или что-то подобное…

но она знала, что причина

в другом. На самом деле она не боялась потерять Гарри из-за внутренней гематомы или каких-то неясных проблем, связанных со здоровьем.

Когда Гарри приехал домой гораздо раньше, чем Линда его ожидала, она удивилась и даже слегка испугалась. А потом вдруг поняла… В полном душевном смятении, в беспорядочном вихре чувств она все-таки поняла. Гарри улыбался. Сквозь синяки и нашлепки пластыря он улыбался…

Они немного поговорили, выпили

кофе, поели сыра и крекеров. Вонючего сыра. Теперь, когда напряжение улеглось и все страхи прошли, облегчение было настолько неимоверным, что они оба с готовностью не замечали некоторый истеричный надрыв и в себе, и друг в друге.

В ту ночь они занимались любовью. А потом еще долго лежали, обнявшись, и говорили о ночи, о звездах, об их жизни, но больше всего – о любви, их любви…

а затем мягко,

нежно погрузились в глубокий сон.

Гарри не просто воспрянул духом – еще много дней он пребывал чуть ли не в маниакальном восторге. Он ощущал себя новым человеком, да, Novus Homo, человеком освобожденным – избежавшим смертного приговора.

Жизнь достаточно быстро вернулась в норму. Теперь дверь его кабинета почти всегда приоткрыта. Он вовремя приезжает домой с работы, за исключением редких и легитимных случаев. Обедает с Уолтом и остальными, почти каждый день. Качество и количество его работы растет. И самое главное, он ощущает себя свободным. А если в глубинах нутра поселяется уже знакомый гложущий голод, и кожа как будто зудит изнутри, и его донимают какие-то смутные, непостижимые тревоги, он уже знает, что надо делать. Устроить себе бесплатный обед. Проще простого. Так просто, что даже не верится. И тем не менее. Именно так все и было. Один бесплатный обед – и ему хорошо. Он сам поражался, что на такое способен. Но вот да, способен. Очень даже способен. Иногда у него возникала мысль, а что будет, если кто-нибудь спросит, почему он не оплатил чек, и он удерживал эту мысль ровно столько, чтобы ощутить трепет тревоги от вероятной опасности, а потом гнал ее прочь, чтобы она ему не помешала выйти на улицу, взмахнув рукой. Ладно, Генри, я пошел. Подожду тебя снаружи. И опять же, всегда можно сказать, что он просто задумался и не заплатил по рассеянности, а затем расплатиться с подобающими извинениями. И действительно, кому придет в голову, что человек его положения попытается сбежать, не заплатив?

Линда вспомнила, как звучит ее голос, когда вновь начала напевать, занимаясь домашними делами, и разговаривать с Гарри-младшим, гуляя по саду и рассказывая ему, как называются цветы и другие растения. Сначала собственный голос казался ей странным и каким-то чужим, и она даже слегка испугалась, когда поняла, что уже очень давно (Господи Боже, как же давно!) перестала петь для себя.

Она слышала в собственном голосе – и ощущала внутри, – как в ней оживает угасший энтузиазм; ее поразило и тоже слегка напугало, каким запущенным сделался сад. Следы небрежения были повсюду. Она с воодушевлением взялась за работу: подрезала кусты и деревья, рыхлила клумбы, выпалывала сорняки, одновременно отвечая на бесконечный поток вопросов младшего Гарри.

С течением времени все тревоги и страхи рассеялись, и Линда только тогда поняла, как много их было, тревог и страхов. Только освободившись от них, она осознала, как ей было тревожно и страшно все это время. Кажется, целую вечность. Единственной точкой отсчета времени был призрачный голос, звеневший у нее в голове и сообщавший, что теперь все вернулось к тому, как было год назад.

Год назад? Неужели она целый год прожила с ощущением отчаянной безысходности, пока ее муж, которого она любила без памяти, отдалялся все больше и больше, становясь для нее совершенно чужим человеком? Как она выдержала так долго? Как она вообще выжила? Да, временами все было прекрасно – бывали хорошие минуты, а иногда даже дни, – но вспоминая прошедшую боль, она поражалась, как можно жить с такой болью хотя бы неделю, и уж тем более целый год. Но теперь это не важно. То, что было, прошло. Теперь все хорошо. Они разговаривают и шутят, они снова смеются, и Гарри ее обнимает, целует и шепчет ей на ухо милые нежности, и они занимаются любовью…

а потом держатся

за руки, упоенные сладостной мягкостью ночи. И Гарри не просыпается посреди ночи в холодном поту, словно он не просто вырвался из кошмара, а столкнулся со смертью лицом к лицу. В их доме вновь поселилась радость. Любовь и счастье. Да, теперь, слава Богу, все хорошо. И она снова беременна.

17

Известие, что у них будет второй ребенок, стало для Гарри приятным сюрпризом. Было бы здорово, если бы у Гарри-младшего появилась маленькая сестричка. И он был согласен, что сейчас самое время завести второго ребенка. Когда он родится, Гарри-младшему исполнится пять. Думаю, это как раз подходящая разница в возрасте.

Гарри уже предвкушал, как засияют глаза у Линды – и не только глаза, она вся словно наполнится внутренним светом, который сопровождает беременность, – и как будет брыкаться ребенок у нее в животе, возмущаясь, что его заперли в тесном и темном пространстве. И уже очень скоро он пробьет себе путь к свободе и свету. Это лишь вопрос времени.

И это лишь вопрос времени, когда история

вновь превратится в живую реальность. Реальность обрушилась на Гарри в тот день, когда он вышел из ресторана, не расплатившись, и ничего не почувствовал. Он прошел полквартала, и только тогда осознал, что происходит. Вернее, не происходит. Он ведь должен был что-то почувствовать, но не почувствовал ничего. Не было даже смутного воспоминания о какой-то тревожности или о предвкушении опасности перед тем, как уйти, не было никакого намека на всплеск волнения сейчас. Он ощущал в себе лишь пустоту. Блеклую пустоту.

Он вернулся к себе в кабинет, закрыл дверь и попытался осмыслить произошедшее, но ему стало дурно от этих мыслей, и все внутри сжалось от страха. Он додумался только до одного: видимо, это значит, что он возвращается в прежний кошмар наяву, а он скорее покончит с собой, чем позволит этому произойти. Только не это. Только не теперь. Он решительно отогнал эти мрачные мысли и погрузился в работу.

Но мрачные

мысли и страхи донимали его по дороге домой, добиваясь, чтобы он их узнал и признал, и он, как мог, гнал их прочь. Следующим утром он сказал Линде, что сегодня задержится на работе, и быстро добавил, увидев, как потускнело ее лицо, что задержится не очень сильно и приедет домой разве что чуточку позже обычного и они вместе поужинают.

Через пару часов после окончания рабочего дня, когда все сослуживцы давно разошлись по домам, Гарри прошелся по кабинетам. Он был в конторе совсем один. Ощущение странное, даже слегка жутковатое.

Порывшись в столах сослуживцев, он сам поразился, сколько всего там нашлось: деньги, часы, ювелирные украшения и прочая всякая всячина, ценная и не очень.

Он поднялся на этаж выше и прошелся по тамошним кабинетам. И снова он был совершенно один. Вокруг было тихо. Тихо, как в могиле. Он слышал собственное дыхание – потом услышал шум лифта и застыл на месте, дожидаясь, когда лифт проедет его этаж. Ноги вдруг сделались ватными. Внутри все бурлило и горело огнем. Восторг, дрожь волнения, острота ощущений – они вернулись. Все его чувства не просто ожили, а вспыхнули с удвоенной силой.

Он прошелся по кабинетам, выдвигая и задвигая ящики столов, поначалу очень осторожно и очень-очень тихо, но потом осмелел и уже не таился. Он собрал в общей сложности семнадцать долларов и тридцать семь центов, почти половину из этого – мелочью. Самыми мелкими монетками. Потом спустился по лестнице на свой этаж и уже там вызвал лифт. В вестибюле он вежливо попрощался с вахтером, очень остро осознавая, как все эти монеты оттягивают карман. Сердце бешено колотилось в груди, кровь стучала в висках. Сначала он думал сложить все монеты в пакет и выкинуть в канаву, но решил довезти их до дома. Само ощущение их веса в кармане подпитывало внутреннее ликование, не давая ему угасать. Его состояние было сродни эйфории. На следующий день он зашел в банк и запасся обертками для монет.

Доктор Мартин был очень доволен столь явными улучшениями в состоянии Гарри. Было вполне очевидно, что ему удалось пробить внутренние барьеры пациента, что процесс сублимации завершился успешно, и теперь можно будет уже по-настоящему углубиться в раннее детство Гарри и разобраться с его Эдиповым комплексом, не опасаясь его травмировать. Да, доктор Мартин был доволен безмерно, и прямо светился улыбкой, и попыхивал трубкой, слушая Гарри.

Хотя Гарри периодически задерживался на работе, Линда больше не огорчалась. На самом деле, теперь все было почти точно так же, как в самом начале их брака, шесть лет назад, разве что дорога домой занимала чуть больше времени. А в остальном все вернулось на круги своя. Гарри был жизнерадостным и веселым, все вечера в будни и все выходные они проводили вместе, и она вновь отдавала ему всю себя, и с нетерпением ждала его дома, и встречала его с распростертыми объятиями.

И у нее в животе зрела новая жизнь. Жизнь, которую она ощущала и видела внутренним взором. И Гарри прикладывал ухо к ее растущему животу и говорил ей: Да, милая, ты права. Это наверняка девочка, я ее слышу. У нее рос живот, в животе рос ребенок, а в душе нарастало умиротворение.

Исследуя здание своей конторы, Гарри нашел несколько способов, как проникнуть в другие здания, даже в те, где на входе сидели вахтеры. Надо было лишь приблизительно вычислить время, когда они совершали обходы – если вообще совершали, – и соответственно скорректировать свои действия. Однажды ему пришлось больше часа просидеть в туалете, чтобы уж наверняка убедиться, что в офисе никого нет. Пока он сидел, запершись в тесной кабинке, время тянулось уныло и бесконечно. Постепенно он начал осознавать нарастающую дрожь возбуждения в ногах и в паху, живот сводило от страха быть пойманным. Он сознательно проникался этими ощущениями, от которых все его тело покрылось испариной, и пот стекал по спине тонкими струйками, и он сам не заметил, как потерял всякое чувство времени, отдавшись на волю этого вихря чувств, сотрясавших его изнутри.

Он бродил по кабинетам, выдвигая и задвигая ящики столов, с каждым разом все громче и громче. Сначала он брал только деньги, потому что деньги – предмет, не поддающийся опознанию. Никто не остановит его на улице и не арестует за воровство лишь на том основании, что его карманы набиты деньгами, пусть даже и мелочью, которой было как-то уж слишком много. Но со временем возбуждение пошло на убыль, и теперь Гарри ходил по зданию, как хозяин, даже и не пытаясь вести себя тише. Он брал все, что плохо лежало, чьи-то ценные вещи, часы или кольца, и держал их в кармане почти до самого дома; а потом просто выкидывал.

Так прошло несколько месяцев, и с каждым разом ему становилось все труднее и труднее снимать нараставшее в нем напряжение в этих вечерних вылазках. Он начал брать крупные вещи: калькуляторы, и арифмометры, и прочее офисное оборудование, – выносил их на улицу и оставлял где-нибудь на тротуаре, предварительно убедившись, что он отошел на достаточное расстояние, как минимум на два квартала от здания. Однажды он взял тяжеленную пишущую машинку из кабинета на десятом этаже и, не пройдя еще и половины пути вниз по лестнице, подумал, что ему придется бросить ее прямо здесь. Руки болели, предплечья сводило судорогой. Казалось, что на ладонях сейчас лопнет кожа. Сердце бешено колотилось, со лба катился горячий пот, заливая глаза. Ноги не слушались, он боялся споткнуться, и сбился с шага, и покачнулся на краю ступеньки, чувствуя, как его тело медленно накренилось вперед, уже готовое рухнуть вниз, и все это могло бы закончиться очень плохо – свернутой шеей или проломленной головой, разбитой о пишущую машинку, – но он все-таки вырвал победу в этой отчаянной схватке с силой тяжести, отклонился назад, привалился плечом к стене и замер, хрипло дыша…

Ему

не хотелось бросать машинку на лестнице. Но, наверное, можно поставить ее на минутку, чтобы передохнуть. Перевести дух. Да, на минутку… всего на минутку – Нет! Нет! Если сейчас он поставит машинку на пол, то потом уже точно ее не поднимет. Он это знал. Однозначно. И нужно еще как-то вынести эту дуру из здания. По-другому – никак. Он стоял, привалившись к стене, пот ручьями стекал по лицу, капал на пишущую машинку. Все тело болело, ныла каждая кость, каждая чертова мышца, ему казалось, что он не выдержит больше ни секунды, но возбуждение было настолько мощным, что его бедра ритмично задвигались сами собой…

Он облизнул

губы, оторвался от стены и медленно пошел вниз, тяжело опираясь о стену плечом и осторожно нащупывая ногами ступеньки, одну, вторую и третью, он считал каждую, сосредоточенно, чтобы не сбиться со счета, чтобы не оступиться и не грохнуться на площадку. Восемь ступенек, промежуточная площадка, поворот и еще восемь ступенек до следующего этажа. Осталось три этажа. Невозможно. Немыслимо. Руки сейчас отвалятся вместе с машинкой. Он передохнул на площадке. Все его тело кричало: бросай эту хреновину и уходи. Но нет, он не бросит машинку на полпути. Он дотащит ее до выхода и вынесет на улицу. Он не отступится перед болью. Он сдюжит. Еще восемь ступенек. Поворот. Еще восемь. Осталось два этажа. Грудная клетка раскалывалась от боли. В прямом смысле слова. Надо хотя бы чуть-чуть отдохнуть. Самую малость. Он не стал останавливаться. Знал, что нельзя останавливаться. Стоит остановиться, и все – он тут и останется. Просто не сможет сдвинуться с места. Значит, надо идти. Восемь мучительно медленных ступенек. Восемь осторожных шагов. Очередная площадка. Плечо скользит по стене. Он идет, вытянув шею вперед. Пот заливает глаза. Пот ручьями стекает на клавиши пишущей машинки. Вниз по лестнице. Вниз по лестнице. Вниз. Еще один этаж пройден. Остается один, последний. Господи Боже. Еще целый этаж. Два пролета. Он почти оседает на пол, но заставляет себя идти дальше. Продвигаясь по стеночке, дюйм за дюймом. Машинка врезается в руки. Расстояние между ступеньками почему-то становится больше. Он не может нащупать ступеньку ногой. Вниз. Вниз. Вниз. Вот и площадка. Слава Богу. Давай, потихонечку. Не торопясь. Еще восемь ступенек. Где, блядь, эта ступенька?! Ага, вот она. Остается всего ничего. Он почти дошел. Еще ступенька – ОТКУДА ЕЩЕ ОДНА?!!!! Что за черт? Он чуть не упал. Он привалился к стене, глянул вниз поверх треклятой пишущей машинки. Еще четыре ступеньки. Какого хрена?! Откуда их столько? Должно быть только восемь. Почему их двенадцать? Я больше не выдержу. Не смогу. Прямо здесь и погибну. Нет, надо идти. Надо смочь. Давай, еще шаг. Еще одна ступенька. Где она? Тебе надо спуститься. Да, точно. Двенадцать ступенек на первом пролете. Еще одна. И еще. Вниз. Вниз. Я сказал, вниз, черт тебя подери. Видишь, все получилось. Теперь дверь. Что за хрень! Как ее открывать? Я не смогу потянуть на себя. У меня заняты руки. Хотя, может быть, ее надо толкать. Ладно, попробуем. Он давит на дверь плечом. Она открывается, ОТКРЫВАЕТСЯ!!!! Он осторожно выглядывает в вестибюль. Идет, пошатываясь, к выходу. Там еще дверь. И еще. Он их толкает плечом, и они открываются. Он выходит на улицу. Ну, слава яйцам. На улице свежо и прохладно. Давай, шевелись. Кое-как доковыляв до перекрестка, он заворачивает за угол. Прислоняется к стене здания. Чуть отдышавшись, идет дальше. Давай, еще чуточку дальше. Ты сможешь, я знаю. Давай. Тело безмолвно кричит, протестуя. Блядь, давай. Ты мужик или кто? Шевелись. Дойди хотя бы до следующего угла. Да, здесь уже можно остановиться. Здесь уже можно. Он ставит машинку на землю. Стоит. Тяжело дышит. Он весь мокрый, одежда насквозь пропиталась потом. Он достает из кармана платок, вытирает лицо. У меня все получилось. Чтоб я сдох! У меня получилось. Да, ха-ха-ха-ха-ха. Продолжая смеяться, он идет прочь. Остановившись на миг, ощупывает себя в паху. Чтоб я сдох! Эта треклятая машинка меня возбудила. Неплохо, неплохо. Уж всяко лучше, чем нюхать велосипедные сиденья. Он снова смеется и идет на вокзал. Идет очень медленно, потому что в измученном теле почти не осталось сил, но кровь бурлит адреналином и омывает звенящие от напряжения мышцы. Возбуждение так велико, что практически невыносимо. Это чистый восторг. Он вспоминает «Финн-Холл», и танцзал Американского легиона, и клуб Рыцарей Колумба, и сотню с чем-то других безымянных, давно позабытых дансингов, где он танцевал и смеялся, и заводил знакомства, и выразительно смотрел в глаза очередной милой даме, и твердо клал руку ей на бедро, с внутренней стороны, сразу обозначая свои намерения, и они выходили на улицу вместе и ловили такси, чтобы поехать к ней, и всегда существовала опасность, что муж нежданно-негаданно окажется дома или внезапно вернется, пока Гарри еще не уйдет. Госссподи Боже, как же ему хорошо. Каждая клеточка его тела вопит от боли, но ему хорошо. Ему просто прекрасно!!!!

Вечером накануне Гарри так припозднился с очередным рейдом по кабинетам, что еле успел на последнюю электричку, но на душе все равно было пресно и муторно, чего-то явно не доставало, и уже на следующий день, прямо с утра, он почувствовал, как внутри все сжимается от нараставшей тревожности. Пора было менять устоявшийся график. Он надеялся выждать неделю, а то и две, но уже стало понятно, что так долго он не продержится. Даже несколько дней не продержится. Придется пойти на «охоту» уже сегодня. Как только он принял это решение, ему сразу же стало легче, внутреннее напряжение из-за беспричинной тревоги прошло, сменившись радостным предвкушением и дрожью азарта.

Но была и другая тревога, вполне объяснимая. Линда дохаживала девятый месяц, и теперь роды могли начаться в любой момент. Ему хотелось быть рядом с ней. Очень хотелось. Самому отвезти ее в больницу и дождаться, когда все закончится, взять жену за руку и поцеловать ее в лоб, когда ее выпустят из родильной палаты. Гарри-младшего уже отвезли к бабушке с дедушкой, к родителям Гарри, и сумка у Линды стояла собранная, наготове. Видит Бог, он хотел быть рядом с ней, но знал, что сегодня не сможет поехать домой сразу после работы.

Но он постарается не слишком задерживаться, а значит, ему надо будет начать пораньше – при одной только мысли об этом его накрыло волной возбуждения. Да, пораньше. Еще прежде, чем он окончательно убедится, что все разошлись по домам. Господи – он плотно прижал одну ногу к другой, напрягая все мышцы, – это будет волшебно. Он знал расписание смены вахтеров в крупных офисных зданиях; система охраны везде более-менее одинаковая. Сегодня он начнет пораньше, а заодно и проверит, сможет ли он подгадать время так, чтобы разминуться с вахтером на считаные минуты. Госссподи Боже, как хорошо он придумал! Возбуждение распирало его изнутри, ворочалось в животе, поднималось тугим комом к горлу. Тело дернулось в сладкой судороге, а потом он вплотную занялся работой и больше не отвлекался на посторонние мысли.

В тот вечер ему не пришлось дожидаться, когда вахтер пойдет на обход, чтобы утолить жажду риска, выжигавшую его изнутри. Он находился на этаже всего лишь пару минут, когда, завернув за угол в коридоре, чуть не сбил с ног уборщицу. Он схватил ее за руки, чтобы она не упала, и она начала извиняться еще до того, как успела восстановить равновесие, и он внутренне оцепенел, словно в нем поселилась внезапная гулкая пустота, он смотрел на нее, эту женщину, глядевшую на него широко распахнутыми глазами, и боялся, что его сейчас вырвет, или он обосрется на месте, и надо было бежать, сбросить оцепенение и бежать, но он еще крепче вцепился в нее и мысленно приказал себе: стой, не беги, – и вдруг осознал, что его пальцы буквально вонзаются в ее руки, но не мог их разжать, и она все твердила, извините, пожалуйста, вы в порядке? Вы не ушиблись? Надеюсь, я вас не испачкала. А Гарри сжимал ее руки, и боролся с собой, и кивал, и качал головой, и стук его сердца почти заглушал ее голос, и она как-то сумела высвободиться из его хватки, но пальцы словно свело, и они никак не распрямлялись, и он почувствовал, как его губы растягиваются в дрожащей улыбке, и спросил, все ли у нее в порядке, и сунул скрюченные судорогой руки в карманы, и эта чертова баба все никак не затыкалась, все извинялась и извинялась, а Гарри хотелось скорее убраться отсюда ко всем чертям, и он продолжал улыбаться этой угодливой глупой корове, и наконец сдвинулся с места и пошел прочь с той же треклятой улыбкой, будто прилипшей к лицу, и кровь стучала в висках, заглушая все звуки, все нормально, не беспокойтесь, все хорошо, честное слово, и он наконец завернул за угол и потихонечку пошел прочь, голова закружилась, все поплыло перед глазами, он открыл дверь на лестницу, спустился на первый этаж, вышел на улицу, свернул в ближайший переулок, по-прежнему очень остро осознавая, что буквально в двух-трех шагах от него ходят люди и ездят машины, и там его вывернуло наизнанку, и он тупо уставился на лужу рвоты у себя под ногами, и привалился к стене, вдруг ощутив дрожь возбуждения во всем теле, и воздух внезапно ворвался в горящее горло, и его вырвало снова, а потом – еще раз, и после третьего раза он медленно выпрямился, вслушиваясь в голоса невидимых отсюда прохожих, ему хотелось кричать и смеяться, обнимать незнакомцев на улице, поздравлять их с днем рождения, с Новым годом, с Ханукой, да с чем угодно, черт побери, с чем угодно, или, может быть, сплясать чечетку, или спеть песенку, распахнуть двери тюрьмы и уйти по дороге из желтого кирпича в волшебную страну Оз, задружиться с Фрэнком Морганом, может, поджечь парочку фитилей в его чародейской машине, и все дружной гурьбою уходят в трехцветный техниколорный закат, потому что, о Госссподи Боже, как же ему хорошо, сколько в нем бурлит сил, хоть сейчас вынимай меч из ножен и кричи этой массе невежд, что толпятся на улице, пусть приведут ему великанов, он с ними сразится и разнесет все вокруг, да, ему мало карликов, ему нужны ГИГАНТЫ!!!!

ГИГАНТЫ!!!!

или, может быть,

ребенок. Да, клянусь Богом, ребенок. Девочка, мамино и папино сокровище. Маленькая сестричка для его сына, первенца и наследника. Он достал из кармана носовой платок, вытер лицо и рот, потом – ботинки и брюки, аккуратно бросил платок в урну, вышел из переулка, поймал такси и поехал на вокзал.

Он вернулся домой как раз вовремя. Отвез Линду в больницу и сел ждать в приемной, но пробыл там недолго, медсестры все-таки уговорили его поехать домой, потому что все будет не быстро и займет не один час, и ему совершенно нет смысла сидеть и ждать.

Он вошел в пустой дом, закрыл дверь, и восторг возбуждения, подогревавший его весь вечер, как-то разом иссяк. Его собственный дом, вдруг показавшийся слишком большим для него одного, таил в себе дюжины темных углов. Он включил телевизор и попробовал сосредоточиться на передаче, но мысли снова и снова возвращались к опустевшему дому, темным углам и Линде. Если он на секунду закрывал глаза, перед мысленным взором вставала картина: ее тело в гробу, – и он резко вскакивал с кресла, ходил кругами по комнате, наливал себе кофе, снова садился перед телевизором, пытаясь вникнуть в происходящее на экране, и наконец задремал прямо в кресле, и проспал, наверное, пару часов, а потом его разбудил телефонный звонок. Ему уже можно приехать в больницу. Роды прошли без осложнений, мать и дочка здоровы, чувствуют себя хорошо.

Он изо всех сил старался ехать осторожно и не превышать скорость. Все его существо вновь кипело от радостного возбуждения. Мать и дочка чувствуют себя хорошо. Хорошо. Все хорошо. Уже почти год или даже чуть больше у него все прекрасно. С тех пор как он занялся воровством – и даже не то чтобы настоящим воровством. Там пару долларов, тут пару центов. А офисное оборудование принадлежит крупным компаниям, оно застраховано, и никто по-настоящему не пострадал от потерь, если это действительно были потери. Возможно, все, что он выносил, находили на следующий день и возвращали на место. Нет, это не воровство. Не в общепринятом смысле слова. Но даже если и да, ничего страшного в этом нет. Никому не было плохо, а он сам избавился от проблем. И теперь у него все хорошо, у него все отлично. Вот что самое главное.

В волосах у Линды был бантик. Розовый бантик. Когда Гарри вошел в палату, она обернулась к нему и слегка приподнялась на подушках. Она сияла, как тысяча звезд. Он ее поцеловал. И еще раз. И еще. Потом взял ее за руку и улыбнулся. Они улыбались друг другу много долгих, прекрасных и нежных мгновений…

Ты

похудела. Она сжала его руку и засияла еще ярче.

18

Гарри пришлось прекратить встречи с доктором Мартином. Он уже давно собирался отменить их сеансы, но знал, что и сам доктор, и его собственные сослуживцы будут категорически против.

Это было не спонтанное решение. Начиная лечение, Гарри надеялся, что от него будет толк, но со временем стало понятно, что ничего не получится. Ощущение бесполезности было настолько сильно, что уже очень скоро превратилось в абсолютную убежденность. Он просто не мог тратить по несколько часов в неделю на сознательный поиск и переживание проблем, от которых не избавлялся, покидая врачебный кабинет.

Он знал, что ему надо будет дождаться удобного случая, чтобы начать тактическое отступление. Когда терапия как будто дала результаты и Гарри почувствовал себя лучше, он спросил доктора Мартина, не считает ли тот, что теперь уже можно сократить их сеансы до часа в неделю, потому что он сам уже чувствует, что часа будет вполне достаточно, чтобы придать ему сил продержаться до следующей недели. Доктор Мартин с готовностью согласился – процесс сублимации проходил очень даже неплохо, – и теперь Гарри лишь оставалось дождаться возможности сократить их общение еще больше. В конце концов они стали встречаться раз в месяц, а потом полностью отменили лечение, договорившись, что Гарри немедленно позвонит доктору, если почувствует хоть какие-то признаки тревожности или уныния.

Гарри дождался самого что ни на есть подходящего случая, чтобы сделать последний шаг. Международный синдикат, учрежденный Ландором и созданный при активном участии Гарри, оказался невероятно успешным. Настолько успешным, что была создана дочерняя компания, тоже весьма эффективное предприятие. Изобретательность и блестящие новаторские решения, примененные при осуществлении проекта, были поистине выдающимися, и журнал «Fortune» опубликовал большую статью о Гарри Уайте, одном из самых успешных молодых бизнесменов Америки. В этой статье говорилось, со слов самого Гарри, что у него были некоторые проблемы, создававшие внутреннюю напряженность и беспокойство, но доктор Мартин помог ему справиться с этими проблемами, и, как видите, я теперь снова способен работать с максимальной производительностью. Именно после публикации этой статьи Гарри с доктором Мартином завершили свое сотрудничество, обменявшись рукопожатием и улыбками.

Распрощавшись с доктором, Гарри сразу почувствовал себя свободным. Теперь можно было уже не копаться в себе в поисках корня проблем, а просто решать их по-своему. Во многих смыслах отказ от сеансов сам по себе стал большим облегчением. Гарри не мог рассказать доктору Мартину о своих похождениях, хотя чувствовал себя обязанным это сделать. Ему приходилось все время держаться настороже, чтобы не сболтнуть лишнего: чего-то такого, что заставило бы его выложить доктору всю правду. Тем более что подспудно в нем зрело желание выложить правду, что было, во-первых, опасно, и, во-вторых, создавало ему дополнительный внутренний конфликт.

Как-то раз в воскресенье Гарри пригласил Линду на автомобильную прогулку. Хочу тебе кое-что показать.

Они проехали по живописной малонаселенной местности и сквозь ворота большого поместья, полностью скрытого за высокими деревьями. Гарри остановился у дома. Окей, все на выход.

Что это, Гарри? Кто здесь живет?

Один мой приятель. Пойдем. Хочу тебе кое-что показать.

Они обошли дом по кругу, большой каменный особняк в колониальном стиле. За домом, на пологом склоне холма, был разбит сад, постепенно переходящий в настоящий лес – в основном березовый.

Ой, Гарри, здесь так красиво. Просто невероятно. Я в жизни не видела такой красоты. Сколько же здесь деревьев?

Два акра, не меньше.

Господи, это невероятно. Что это за место? Зачем ты меня сюда привез?

Это Уайт-Вуд.

Уайт-Вуд? Я не понимаю, она озадаченно покачала головой.

Это поместье Уайт-Вуд, оно так называется. Или, если ты предпочитаешь длинные названия: Поместье с лесными угодьями, принадлежащее мистеру и миссис Гарольд Уайт, широким жестом он обвел все пространство вокруг и слегка поклонился.

Мистера и миссис… Ты хочешь сказать, она взмахнула рукой, оглядевшись по сторонам, все это…

Да. Все это наше.

Линда присела на каменную скамью у заросшего кувшинками пруда и уставилась на лягушку, гревшуюся на солнышке на листе кувшинки. Гарри, я даже не знаю… У меня просто нет слов.

В общем, это все наше. А там дальше в лесу – его видно с балкона, я потом покажу – есть ручей с чистой прохладной водой. Настоящий лесной ручей.

Просто не верится. Все это… все это наше!

Ну, здесь, конечно, не такие просторы, как в загородном клубе «Вуддейл», но на первое время сойдет. Пойдем, я покажу тебе дом.

Когда Линда встала посреди ночи, чтобы покормить малышку, Гарри тоже проснулся, но тут же снова уснул. Но даже если бы он не выспался, это не объяснило бы, почему ему так чертовски тревожно. Он думал о своих успехах: деньги, статьи о нем в самых солидных журналах, в «Fortune», «Wall Street Journal», «Dun & Brad», новый дом, Уайт-Вуд, его семья. У него было все, включая уважение старших коллег. И что, блядь, не так? – думал он, стиснув зубы и так крепко сжав кулаки, что у него побелели костяшки пальцев. Мысли обо всех этих вещах – о его достоянии, о его достижениях, о любви – не помогали. У него были деньги, собственность и престиж, но его все равно донимало смутное недовольство, и невнятная тревога грызла его изнутри.

Он нашел относительно безопасный способ снимать эту тревожность, способ, безусловно, превосходящий все предыдущие варианты решения проблемы, но теперь этот способ начал давать сбои, оказавшись таким же изменчивым и ненадежным, как все остальное. Он пока что работал, но его не хватало надолго. Приходилось устраивать вылазки чаще. Теперь Гарри рассчитывал время так, чтобы выходить из здания чуть ли не за минуту до прихода вахтера. Господи, это было волшебно. Уж точно лучше, чем трахать какую-то телку. И не надо бояться подцепить что-нибудь венерическое. Но ему уже не хватало фантазии придумывать способы, как поддерживать нужный накал возбуждения, чтобы оно забивало снедавшую его тревогу.

Три недели подряд он ходил в одно и то же здание, и с каждым разом пот у него на спине тек все обильнее. Он был уверен, что тамошнее начальство наймет дополнительную охрану или у вахтеров изменится график обходов, но за три недели все осталось по-прежнему. На четвертой неделе он вошел в здание не из переулка через подвал, а через главный вход, улыбнулся охраннику, расписался в журнале и поднялся в тот же офис, что и на прошлой неделе. Опустошил кассу для мелких расходов, написал благодарственную записку, спустился в вестибюль, вновь расписался в журнале, улыбнулся охраннику на прощание и пожелал ему хорошего вечера.

Возбуждение от этой маленькой эскапады было пьянящим и острым, но уже через пару дней он снова боролся все с той же нервозностью, что сотрясала его изнутри и мешала сосредоточиться на работе.

Кражи в офисных зданиях больше не помогали, и Гарри опять потянуло в злачные районы у набережной. Он разработал сложную систему для поиска наиболее подходящего места, тщательно изучил график полицейских патрулей и продумал, как можно войти куда надо и выйти наружу за пару минут – или даже всего за минуту – до того, как по улице должен проехать патруль. Предварительная подготовка заняла не одну неделю, и прежнее возбуждение и чувство свободы каждый раз накрывало его с головой, когда он бродил по серым замусоренным переулкам; и он вновь смог нормально работать, не отвлекаясь на посторонние мысли.

Для своей первой вылазки он выбрал маленькую типографию. Взломал замок на заднем окне и залез внутрь, предварительно спрятав галстук под рубашку, чтобы тот ни за что не зацепился. Гарри осторожно пробрался через захламленное помещение, обыскал офис владельца и забрал всю наличность, какую нашел. Типография располагалась в крошечном здании, напоминавшем сарай, внутри было холодно и уныло. Гарри бродил по печатному цеху, изучал материалы, предназначенные на печать, и поглядывал на часы. Когда до прибытия полицейского патруля оставались считаные минуты, он выбрался из типографии, закрыл окно и собрался уходить, но вернулся, снова открыл окно и только потом пошел прочь.

Он неторопливо шагал по улице, перебирая в кармане банкноты и мелочь. Его пульс участился, но шаг не ускорился ни на йоту, когда полицейская машина проехала мимо.

В течение месяца он еще несколько раз возвращался в тот же район. Потом перебрался в другой район, а затем – в третий, и эти вылазки происходили все чаще и чаще. Прошло всего несколько месяцев, и Гарри вновь впал в отчаяние, уже не зная, как поддерживать в себе возбуждение, чтобы заглушить ненасытную внутреннюю тревогу. Однажды вечером он вломился в крошечную химчистку и вышел наружу как раз в тот момент, когда патрульная машина свернула на ту же улицу. Он пошел им навстречу, остановил их и спросил, как пройти по такому-то адресу, взятому из головы. Только это не помогло. Он ничего не почувствовал. Ни предвкушения опасности, ни азарта, ни возбуждения от собственной дерзости, ни восторга свободы.

На следующий день он закрылся в своем кабинете, пытаясь в прямом смысле слова забыться в работе, чтобы не чувствовать, как все внутри рушится и рвется на части. Ему хотелось поехать домой сразу после работы, но он уже знал, что поедет не сразу, и боролся с собой, и пока шла борьба, он продолжал внутренне разрываться. Промучившись так полдня, он прекратил всякое сопротивление, смирившись с неизбежным: сегодня вечером он устроит очередную вылазку. Как только решение было принято, Гарри мысленно вздохнул с облегчением и наконец-то сумел сосредоточиться на работе.

Он не планировал свой сегодняшний поход, решил, что пусть ноги ведут его сами. Он шел как во сне, и очнулся на заднем дворе то ли скотобойни, то ли мясокомбината, где было темно и ужасно воняло, и снова словно во сне вошел внутрь, и открывал там какие-то двери, выдвигал какие-то ящики, плохо себе представляя зачем, потом так же рассеянно вышел наружу, и побрел вдоль по улице, и во второй раз очнулся уже на платформе метро.

Стоя на самом краю платформы, он машинально поглядывал то на рельсы, то на черный тоннель: не покажутся ли в темноте огни приближающегося поезда. И вскоре он их увидел. Теперь он смотрел как завороженный. Весь словно оцепенел, наклонившись над краем. Он уже слышал поезд. Грохот все громче и громче, огни все ближе. А потом поезд как будто пробился сквозь некий невидимый барьер и ворвался на станцию. Гарри смотрел, точно загипнотизированный этим зрелищем, этим оглушительным грохотом, и чувствовал, как его тянет на рельсы, и его тело медленно кренится навстречу поезду, который его разорвет на куски, размажет по рельсам, и его загноившиеся мозги забрызгают стены, и он на секунду задался вопросом, интересно, что чувствует человек, бросаясь под поезд, и он уже понял, что бросится под этот поезд, просто не сможет себя удержать, и так будет правильно, правильно и хорошо, и все его тело дрожало в гибельном восторге, а поезд с грохотом приближался, и Гарри склонялся все больше, наклонялся вперед, нависая над краем платформы, и поезд уже мчался мимо, и перед глазами мелькали смазанные картинки: окна, головы и тела…

Он сел в поезд и

доехал до Центрального вокзала. Дорога до дома занимала чуть больше часа, но время промчалось почти мгновенно. Он никогда в жизни не испытывал чего-то подобного. Ему не сиделось на месте. Пришлось встать и стоять, держась за поручень. Никогда в жизни его существо не бурлило таким восторгом. Господи, это божественно. Невероятные ощущения. Все настолько прекрасно, что Гарри не мог даже думать, что это такое. Не сейчас. Потому что сейчас он мог лишь упиваться своим восхитительным состоянием. Он плохо соображал. Не воспринимал ничего, кроме собственных ощущений. Ничего не хотел. Все было так, словно он отделился от мира и от себя самого. Он просто стоял, вцепившись в поручень. Где-то в глубинах себя ощущая ответ всех ответов. Он кружился внутри ослепительным вихрем. Стучал кровью в висках. Бился в нем и кричал. Гарри все крепче и крепче держался за поручень. Когда-нибудь, совсем скоро, он поймет, что ему говорится.

Ему больше не нужно было воровать. Больше не нужно было переживать, где бы ему подцепить себе телку, и проводить время в вонючих комнатах с крысами и тараканами. Это было не осознанное понимание, а глубинное внутреннее знание, которое он сразу принял за аксиому.

Но этот внутренний Гарри знал и другое: если ты убираешь из жизни что-то по-настоящему важное, от чего, собственно, и зависит вся жизнь, надо его заменить чем-то как минимум равноценным. И это «что-то» уже зрело в нем, точно плод – в материнской утробе. Гарри вынашивал этот плод нежно и бережно. Холил его и лелеял. Позволяя ему медленно проникать к себе в разум. Не подгонял его, не принуждал развиваться быстрее, а просто ждал и ловил дразнящие намеки на то, к чему все идет. Это жизненно важное «что-то» оставалось неопределенным еще много-много недель, и, продолжая сдаваться на милость этому новому ощущению, Гарри все больше и больше замыкался в себе, а с виду производил впечатление человека, достигшего крайней степени безмятежности. С его лица не сходила улыбка, отражавшая внутреннее свечение, словно он знал секрет, неизвестный больше никому.

Было и возбуждение. Возбуждение и азарт, что росли вместе с плодом. Восторг предвкушения, невероятная острота ощущений, не похожая ни на что из того, что ему доводилось испытывать раньше и о чем доводилось мечтать – нечто, не поддающееся объяснению, нечто такое, чего нельзя осознать, а можно лишь пережить. На сознательном уровне он пока не сформулировал для себя, что именно готовится произойти, но его естество уже знало, и с каждым днем он все ближе и ближе подходил к этому знанию. И чем ближе он подходил, чем острее становилось его возбуждение.

Когда он наконец осознал, что собирается сделать, то сам удивился, почему он так долго шел к этому пониманию. Все казалось настолько простым и логичным. И вполне очевидным. И вместе с осознанным пониманием нахлынула новая волна возбуждения, всесокрушающего восторга. Если он чувствовал себя свободным и цельным, когда еще даже не понимал, что именно в нем вызревает, то теперь ощущение целостности и свободы возросло во сто крат – теперь, когда стало понятно, что он не только кого-то убьет, но сможет еще и обдумывать каждый свой шаг до, во время и после. От одной только мысли об этом его почти парализовало от пронзительного восторга. Боже, какая радость. Какая беспредельная радость. И к этой мысли он мог возвращаться в любое время, когда угодно. Когда нарастающая тревожность снова будет мешать работе или когда его снова потянет на подвиги, чтобы унять внутренний зуд, можно просто остановиться и подумать о том, как он кого-то убьет. Не надо никуда идти, не надо ничего делать – остаешься на месте, думаешь о предстоящем убийстве и обретаешь не только мгновенный прилив восторга, но и мгновенное освобождение от внутренней боли, рвущей нутро. Легко и просто. Везде и всюду. Теперь он стал ездить на Центральный вокзал не на такси, а в метро, просто чтобы оценить эффективность своей идеи. Он сознательно шел на то, чтобы его толкали в давке, прижимали к дверям или пихали локтями со всех сторон, а он просто думал о том, что собирается совершить, и полностью отключался от всего вокруг. Упивался собственными ощущениями покоя и силы. Исключительной силы. Незыблемой силы. Силы, делавшей его неуязвимым для внутренних бесов, от которых он так упорно искал спасения.

Вместе с новым пониманием пришло удовольствие от того, что у него вновь появилась возможность затеять игру. По крайней мере, на первое время. Когда-нибудь предполагаемое убийство станет реальностью, а пока что его возбуждала сама перспектива. Собственно, тем его и привлекали эти переживания. Откладывать исполнение задуманного можно было практически бесконечно, что само по себе добавляло восторга. Предвосхищать, предвкушать, ласкать и нежить свое ожидание. Да, именно так он и сделает. Будет мучить себя соблазном как можно дольше. Когда-нибудь все свершится, но сейчас пусть оно его манит. Он сам создаст себе саспенс. И сам себя сдержит!

19

Прошло много недель прежде, чем Линда заметила перемены в Гарри. Забота о двух детях отнимала почти все ее время и силы. Гарри настаивал, чтобы она наняла няню, но она продолжала твердить, что она – мать своим детям и будет заботиться о них сама.

Линда не могла бы сказать, что именно переменилась, но сама перемена ей нравилась. Гарри стал тише, спокойнее, меньше шутил и ребячился, но ей это нравилось. Она полюбила тишину. Когда у тебя двое детей, начинаешь ценить тишину и покой.

Однако со временем она начала понимать, что Гарри не столько спокоен, сколько замкнут в себе. Он по-прежнему улыбался и разговаривал с ней, но что-то в нем изменилось. Она не могла сформулировать для себя, что именно ее беспокоит, и все же ее беспокойство росло с каждым днем. Вроде бы не было никаких очевидных причин для тревог, но ей почему-то казалось, что что-то не так. Она ощущала какую-то смутную угрозу, и ей это очень не нравилось.

Она не могла обсудить это с Гарри или с кем-то еще, потому что не знала, что именно обсуждать. Не было никаких оснований в чем-то его обвинять. Он ее не обижал, он ею не пренебрегал. С его стороны не было никакого холодного безразличия – и в то же время он не тянулся к ней так, как раньше. Меньше ее обнимал, реже к ней прикасался. Или ей просто так кажется? Когда постоянно встаешь по ночам, чтобы покормить малышку, а потом целый день крутишься с двумя детьми, иногда так устаешь, что уже и не знаешь, то ли и вправду есть поводы для размышлений, то ли у тебя разыгралось воображение и ты себе напридумывала бог знает что на пустом месте.

Да, скорее всего, так и было. Это просто ее воспаленное воображение. Что у них может быть плохо? У них все хорошо. В конце концов, что такого уж странного в том, что люди с годами становятся сдержаннее и спокойнее? Особенно когда у тебя двое детей и дни проходят в заботах и хлопотах. Размышляя об этом, Линда посмеивалась про себя и шутливо ругала себя за то, что так погрязла в быту и своих материнских обязанностях, и совершенно забыла, что Гарри – очень занятый человек, на которого возложена большая ответственность, и когда он приходит с работы домой, ему прежде всего хочется тишины и покоя. Она снова хихикнула про себя: Все-таки мы женаты уже восемь лет, и с годами мы оба не молодеем.

Теперь Гарри ездил в метро дважды в день. Не только чтобы проверить, точно ли он научился абстрагироваться от окружающих толп, но и чтобы испытать тот пьянящий восторг и ощущение силы, что накрывает его каждый раз, когда поезд въезжает на станцию, и вдруг приближается, и как бы тянет его к себе, грохот колес отдается в ушах, в лицо бьет ветер, вырвавшийся из тоннеля. Гарри чувствовал запах этого ветра и почти видел, какого цвета глаза у машиниста.

Но время движется неумолимо, и перемены неизбежны, и в какой-то момент Гарри почувствовал, что время уже на исходе. Всему есть предел, игра не могла продолжаться вечно – он всегда это знал, – и теперь он уже приближался к предельному сроку. Размышления, обдумывания, планирования больше не возбуждали сами по себе. Пора приступать к действию.

Как он кого-то убьет, это было вполне очевидно. Он уже давно все придумал. На самом деле, все просто. И можно не опасаться, что его поймают. Почти всех убийц (какое странное слово; Гарри знал, что к нему оно неприменимо) ловят, а если не ловят, то хотя бы доподлинно устанавливают их личность, потому что у них есть мотив. Но даже если мотива нет, всегда есть какие-то личные связи с жертвой, скрыть которые невозможно.

У мужчины, понятно, есть связь с женой. Если убита жена, муж всегда главный подозреваемый. Его всегда проверяют особенно тщательно. И обычно находят любовницу. Или договор о страховании жизни. Или еще что-нибудь, что подтвердит его выгоду от смерти жены. Всегда есть очевидный мотив.

В массе своей убийцы действуют тупо. Ни ума, ни фантазии. Обычно убийство совершается в приступе ярости или отчаяния. Связь между убийцей и жертвой становится очевидной в течение нескольких минут после обнаружения тела. Судя по книгам, которые Гарри прочел по теме, даже умственно отсталый орангутан способен раскрыть большинство преступлений, связанных с убийством (он не хотел снова употреблять это слово). В большинстве случаев они сами себя раскрывают.

Но Гарри пойдет на убийство не ради выгоды – во всяком случае, не в обычном значении этого слова. Не ради денежной прибыли. Не ради влияния или власти. Не из мести. Не из-за разбитого сердца или уязвленной гордости. У него нет никаких личных связей с будущей жертвой. А значит, нет и опасности. Нет страха перед разоблачением. Можно не опасаться полиции и ареста, как было с кражами (странно, как чужеродно звучит это слово, будто оно не имеет к нему отношения). Никто не свяжет его с убийством. Все очень просто.

Незнакомец в толпе. Кто заподозрит тебя в убийстве, если ты грохнешь какого-то незнакомца, которого видишь впервые в жизни? Наверняка что-то подобное происходило уже много раз. Да, так и есть. Я уверен, что так и есть. Происходило и происходит. И речь не только о психопатах, которые бродят по улицам и убивают без всякого смысла. Не только о маньяках вроде Джека-Потрошителя, выбирающих себе жертв строго определенного свойства. Речь как раз о таких единичных случаях. Время от времени у кого-нибудь наверняка возникает вопрос, а что будет, если пойти и кого-то убить, – и он идет и убивает практически первого встречного. И его никогда не поймают. Его вычислить невозможно. Разве что тут вмешается сама судьба. Но Гарри знал, что судьба равнодушно и не будет ему препятствовать.

И еще он хотел, чтобы это был, так сказать, акт милосердия. По возможности. Кто-то должен был умереть, и пусть умрет тот, кто не будет жалеть о жизни и о ком никто не пожалеет. Он оглядел хмурые лица людей на платформе метро. Что хорошего есть у них в жизни? Ходят в каких-то обносках. В рваных ботинках. В рубашках с засаленным воротом. Живут в какой-нибудь жуткой дыре с тараканами. Нет, не живут. Существуют. Они разучились улыбаться. Если вообще хоть когда-то умели. Да он сделает им одолжение, когда оборвет их унылое существование, а заодно и немного очистит мир.

Он стоял в плотной толпе на платформе в час пик. Стук его сердца заглушал все внешние звуки, даже рев поездов, мчащихся по тоннелям и тормозящих на станции. Стук сердца заполнил собой все вокруг. Голова так гудела, что казалось, она сейчас лопнет. Ощущение было такое, словно кто-то невидимый со всей силы давил ему пальцами на глаза. Все нутро завязалось тугим узлом и встало комом в горле. Ему приходилось прилагать усилия, чтобы контролировать анальный сфинктер. Напряженные мышцы ощущались стальными лентами на грани разрыва. Он различил грохот поезда вдалеке. Все громче и громче. Так трудно дышать. Его знобит от холодного пота. Руки и ноги совсем онемели. Голова трясется от страха. Все плывет перед глазами, он почти ничего не видит. Грохот поезда становится громче, уже почти оглушает. Человек, стоящий прямо перед ним, превращается в смазанное пятно. Платформа дрожит под ногами, поезд все ближе и ближе, и вот он уже совсем рядом, и Гарри кричит под рев поезда ААААААААААА-АААААААААА и толкает стоящее впереди тело, и оно падает прямо под поезд, крики толпы сливаются с ревом мотора, резко визжат тормоза, окно в кабине машиниста залито изнутри рвотой, кто-то истошно кричит, кто-то стонет, толпа напирает, куски разорванного в клочья тела разлетаются по путям, по платформе, ошметки мозгов и кровавые брызги пачкают людям одежду и лица, и Гарри почти теряет сознание, но пытается выбраться из толпы, пробиться к лестнице, но продвигается лишь на два-три фута за раз, слишком плотно сомкнулась толпа, слишком громко стучит кровь в висках, ноги как будто парализовало от ужаса и пронзительного экстаза, но он потихонечку пробирается к выходу, и вот до лестницы остается буквально два шага, и он видит алые капли крови – на колоннах и на лице женщины, которая билась в истерике и отчаянно терла лицо, буквально царапая щеки ногтями, и люди, стоявшие рядом, пытались удержать ее руки и не дать ей себя искалечить, – а где-то там, в густой темноте тоннеля и на блестящих стальных рельсах, лежало тело незнакомца, разорванного на куски, размазанного по путям больше чем на четверть мили, оросившего кровью платформу вместе со всеми, кто был на платформе и ждал этого поезда, и вскоре рев в голове Гарри обрел форму слов, и он напряжено вслушивался в эти слова, уже стоя на лестнице и наблюдая, как люди толкаются, напирают, блюют, и полицейские безуспешно пытались пробиться к поезду сквозь толпу, чтобы выяснить, что случилось и что можно сделать, а Гарри все вслушивался в слова, гудящие в голове, и наконец понял их смысл, и чуть было не закричал от восторга, глядя на хаос, творившийся на платформе, где аварийно-спасательная бригада пыталась вскрыть дверь в кабину машиниста, который грохнулся в обморок и лежал головой на приборной панели, в луже собственной рвоты, а запертые в поезде пассажиры бились в закрытые двери и кричали из окон, пытались выбраться через узкие форточки, отпихивали друг друга, умоляюще тянули руки к людям на платформе, и те вытаскивали их наружу, и слова распирали Гарри изнутри, ему хотелось их выкрикнуть в это безумие, что творилось внизу, но он лишь прошептал их себе под нос и поднялся еще на ступеньку, где его оттолкнули, чуть не сбив с ног, трое полицейских, пробиравшиеся сквозь толпу, и дело сделано. Дело сделано. Вот и все, вот и все…

Гарри

пробыл в этом хаосе и безумии больше часа и только потом неохотно отправился восвояси, когда все окончательно улеглось и разошлись все самые упорные любители жутких зрелищ. Он стоял в вестибюле, на верхней ступеньке лестницы, и жадно вбирал в себя происходящее. Следом за полицейскими и врачами приехали репортеры, фотографы и телекорреспонденты с камерами и микрофонами. Вся эта бурная суета на фоне всеобщей истерики с криками, стонами и обмороками продолжала подпитывать возбуждение Гарри, пока оно не достигло такого накала, что он сам поражался, как он еще в состоянии стоять на ногах. Он задыхался, ему было трудно дышать, и временами его накрывала такая слабость, что он всерьез опасался грохнуться в обморок, как многие там, на платформе, но так и стоял, плотно зажатый в толпе, сквозь которую с криками пробивались полицейские и врачи, сначала вниз, а потом обратно наверх – вместе с носилками, где лежали какие-то люди, потерявшие сознание от сердечного приступа или просто от ужаса. Гарри видел их мельком, не особенно вглядываясь, ему каждый раз делалось дурно при виде крови и кусочков мозгов, размазанных по их одежде и лицам, и среди всего этого шума, и воплей, и звона в ушах он сумел разобрать лишь одну фразу: Его пришлось вытирать промокашкой.

Когда отбыли последние стражи порядка и толпа начала потихоньку редеть, Гарри стали видны влажные пятна на платформе, колоннах и лестничной балюстраде, а также на рельсах, где уборщики смыли кровь. Репортеры и телекорреспонденты закончили брать интервью у многочисленных очевидцев кровавой трагедии и тоже отбыли восвояси.

Вскоре на станции остались только обычные звуки (его пришлось вытирать промокашкой), шум поездов, гул голосов пассажиров. Гарри заставил себя сдвинуться с места (вот и все, вот и все, дело сделано), вышел на улицу, поймал такси и поехал на Центральный вокзал.

По дороге домой накал возбуждения не уменьшился ни на йоту, в стуке колес электрички Гарри слышалась песня: Вот и все, вот и все, дело сделано… вытирать промокашкой… вот и все, дело сделано… вытирать промокашкой…

Когда

он приехал домой, Линда буквально опешила от его вида. Он был мертвенно бледным, практически серым, но его щеки горели пунцовым румянцем, а глаза отливали стеклянным блеском, как бывает при очень высокой температуре; его движения казались какими-то странными, даже слегка жутковатыми, словно им управляла некая внешняя сила, а сам он был полностью отделен от себя. Линда с трудом узнавала в нем своего мужа. Она в панике наблюдала, как он рухнул в кресло.

Милый, ты хорошо себя чувствуешь? Мне кажется, ты заболел.

Я не знаю, он пожал плечами и покачал головой.

Я уже собиралась звонить в полицию или обзванивать больницы. Ты так поздно пришел и не предупредил, что задержишься. Ты всегда предупреждаешь, когда задерживаешься… Я боялась, а вдруг ты попал в аварию, или Бог знает, что с тобой случилось. Ой, Гарри, я так рада, что все хорошо, она обняла его и поцеловала. Принести тебе кофе или чего-то еще? Что случилось? Я чуть с ума не сошла от беспокойства.

Электричка опаздывала, он машинально приобнял ее за талию и положил руку ей на бедро.

Внимание Линды вдруг привлекли новости по телевизору. Диктор что-то сказал об ужасной трагедии в нью-йоркском метро, на экране возникла картинка: камера следовала за врачами «Скорой помощи», спускавшимися по лестнице на платформу, и на мгновение выхватила из толпы лицо Гарри – Это ты, Гарри! – а диктор за кадром продолжал рассказывать о трагическом происшествии под приглушенные крики и визги людей на станции. Господи, какой ужас. Ты был там, Гарри. Какая жуть. Теперь понятно, почему у тебя такой вид.

Гарри уставился в телевизор, завороженный тем, что он видел, и слышал, и вспоминал, и переживал заново.

Остаток вечера он провел в каком-то полукоматозном состоянии. Линда, теперь уже знавшая, что с ним такое, старалась не слишком его беспокоить, пока он вполглаза смотрел телевизор. Сейчас его лучше не трогать, а совсем скоро он ляжет спать, и наутро все будет в порядке.

Гарри проснулся посреди ночи, подскочил на постели, и Линда поспешила его успокоить. Все хорошо, Гарри. Это Мэри расплакалась. Я к ней схожу. У нее просто режутся зубки. Он уселся на краю кровати, его желудок сжимался и как будто подкатывал к горлу, голова буквально раскалывалась. Он вдруг зажал рот руками и бросился в ванную, но не успел добежать, первая волна рвоты выплеснулась на ходу, он пошатнулся, врезался в стену, тяжело осел на пол и еще долго сидел в обнимку с холодным фаянсовым унитазом, а рвота все не прекращалась и не прекращалась, спазмы накатывали с такой яростью и частотой, что ему было трудно дышать, руки и ноги сводило судорогой. И так продолжалось целую вечность…

По прошествии

этой мучительной вечности Линда положила прохладную руку ему на лоб и легонько растерла ему затылок, а он по-прежнему весь сотрясался от рвотных позывов, но тошнить уже было нечем, разве что иногда с губ срывались тонкие струйки зеленоватой желчи, и прошла еще одна долгая вечность, пока он наконец не затих, обессилев…

Он кое-как

поднялся на ноги и умылся холодной водой. Потом вернулся в постель, лег на спину и вытянулся в полный рост, наслаждаясь гулким, как бы металлическим ощущением, пронзающим тело от губ до колен. Линда склонилась над ним, убрала прядь волос с его лба, глядя на него со страхом, граничащим с паникой. Он посмотрел на нее и улыбнулся, чувствуя невероятную, почти нереальную легкость, головокружительную эйфорию. Ты похожа на канарейку, которую только что проглотил кот. Линда мгновенно отозвалась на его улыбку и на его шутку и улыбнулась в ответ, покачав головой. А ты был похож на умирающего лебедя.

Нет, он рассмеялся и обнял ее, просто съел что-то не то. Он притянул ее ближе к себе, поцеловал в щеку, в шею, принялся ласкать ее одной рукой, а второй медленно сдвигал краешек ее тонкой ночной рубашки все выше и выше, пока рубашка не превратилась в складчатый воротник, и Гарри гладил ее живот, гладил бедра и целовал ее грудь, дразня, возбуждая губами и языком, и вошел в мягкое, теплое тело жены, и любил ее долго и обстоятельно…

потом

провалился в тяжелый, беспокойный сон…

и проснулся от

лютой эрекции, и потянулся к Линде, и принялся игриво щипать ее за мочку уха и нежно ее целовать, пока она не открыла глаза в полусне, и он настойчиво к ней прижимался, пока она не проснулась уже окончательно, и он вновь занялся с ней любовью с таким пылом, которого не испытывал никогда в жизни, в исступлении страсти, напугавшей его самого, потому что она захватила его целиком и подчинила себе. Все ощущения обострились, тело вдруг обрело невероятную, упоительную чувствительность, каждое его движение сопровождалось пронзительным наслаждением, которое только усиливалось от страха – страха перед неведомой, неодолимой силой, – страха, который заставлял его продолжать свои страстные телодвижения еще долго после того, как желание иссякло, растаяло и утекло прочь.

Весь следующий день Линда ходила растерянная и задумчивая. Она отвезла Гарри-младшего в школу, потом прогулялась по саду, пошла в лес к ручью и долго сидела на берегу, глядя на воду, журчащую по камням, и надеясь прогнать чувство смутной тревоги воспоминаниями о прошлой ночи любви, совершенно волшебной. Однако воспоминания о ночи любви, наоборот, только усиливали беспокойство. Ее снова что-то тревожило, что-то было не так, что-то было неправильно, и сегодня это ощущение неправильности стало особенно сильным. Ее не отпускало плохое предчувствие, что-то упорно подсказывало, что ситуация не просто тревожная, а критическая. Линда рассеянно обвела взглядом деревья и кусочки неба, что проглядывали сквозь сплетение ветвей, снова задумалась, но не придумала ничего утешительного, лишь еще больше пришла в смятение, и в конце концов отмахнулась от этих гнетущих мыслей, списав все на жуткие переживания Гарри, ставшего очевидцем вчерашней трагедии в метро; должно быть, его потрясение было так велико, что затронуло и ее тоже. Она вспомнила, как в новостях говорили, что беднягу, упавшего под поезд, разорвало в клочья и куски его тела разлетелись по всей платформе и попали в людей. Может быть, Гарри тоже досталось. Ей хотелось спросить у него, уточнить, но она понимала, что для него это будет болезненно. В сущности, и ее собственные размышления были слишком болезненными и опасными, и Линда решила, что пора с ними заканчивать. Она опять пошла в сад, взяла из сарайчика садовые инструменты и взялась за работу.

Гарри даже не пришлось самому себе напоминать о кровавой трагедии. Напоминания сыпались отовсюду. Все вокруг, кажется, только об этом и говорили. Об этом писали во всех газетах. Люди в метро старались держаться подальше от края платформы. Весь город как будто нарочно поддерживал в Гарри это гулкое, металлическое ощущение во всем теле, оживлял его воспоминания и заставлял заново переживать невероятный вчерашний восторг, перекрывавший все остальные чувства, которые уже зарождались где-то в глубине, но пока еще неощутимо. Пока еще нет.

Вместе с восторгом и воспоминаниями о кошмарной трагедии пришло понимание, что ему больше не надо тревожиться из-за грязных трущоб, куда его заводили поиски облегчения, не надо бояться подхватить дурную болезнь, не надо устраивать рейды на офисы и вонючие фабрики. Он доподлинно знал, что в его жизни произошла очень важная, необратимая перемена.

Пока окружающий мир не давал Гарри ни на секунду забыть о событиях вчерашнего дня, он перебирал свои воспоминания с почти научной беспристрастностью и объективностью – и ему удалось сохранить остроту ощущений на многие месяцы. Предаваясь воспоминаниям, он чувствовал себя свободным от навязчивых влечений, одолевавших его столько лет, и снова испытывал всплеск возбуждения.

Но время шло, и со временем смутное беспокойство, затаившееся в глубине естества, сделалось более явным. Оно все настойчивее пробивалось в сознание Гарри, он гнал его прочь и пытался его истребить, но оно не желало умирать. Оно не кричало ему: Ты виновен, просто что-то невнятно шептало, и Гарри боролся вслепую, в неведении и страхе, и неизбежное все-таки произошло – вернулась нервозность, вернулся болезненный зуд под кожей, но теперь их еще усугубляли колеса пригородной электрички, стучащие по рельсам, по одному и тому же пути каждый день – по одному и тому же пути, одному и тому же пути… вот и все, дело сделано… вытирать промокашкой – и битва внутри у Гарри Уайта постепенно наращивала накал, и напряжение нарастало, медленно, но неуклонно.

Линда сначала почувствовала, а потом и заметила перемены, происходящие с мужем. В нем появилась какая-то странная напряженность. Его движение и реакции были слишком порывистыми и резкими, чуть ли не судорожными. Сперва она думала, что это связано с какими-то проблемами по работе, но проблемы бывали и раньше, и в таких случаях Гарри обычно задерживался в офисе допоздна и слегка замыкался в себе. Теперь он возвращался домой даже раньше обычного, и так продолжалось уже несколько месяцев. Он не был замкнутым, не был рассеянным, как это бывает, когда человек погружен в свои мысли, но стал крайне чувствительным, и со временем эта чувствительность переросла в раздражительность. Он не был груб с нею, почти не кричал на детей, но она видела, что его раздражает, когда дети шумят, и он морщится, словно все его нервы оголены, и как будто борется с собой, чтобы не сорваться и лишний раз не наорать на расшалившихся ребятишек.

Ее беспокойство росло с каждым днем. Ей не хотелось выступать в роли надоедливой женушки, лезущей в дела мужа, но однажды вечером она все же спросила, все ли у него хорошо. Он ответил ей резким «да» и перевел разговор на другое.

Постепенно она поняла, что все ее мысли заняты только Гарри: его что-то тревожило, она тревожилась за него, и эта тревога стала настолько невыносимой, что ей пришлось снова поднять эту тему. Она дождалась, когда дети уснули, и снова спросила у Гарри, все ли у него хорошо.

Все хорошо.

Она на секунду замялась, боясь продолжить, но страх промолчать был сильнее. Это точно, Гарри? Я имею в виду, может быть, у тебя что-то случилось и ты просто не хочешь мне говорить, чтобы я не волновалась?

Ничего не случилось. С чего вдруг такие настойчивые расспросы?

Извини, милый, я не подумала, что тебе может быть неприятно. Но я беспокоюсь.

Почему?

Ну, ты в последнее время какой-то нервный… как будто тебя что-то тревожит.

Тебе беспокоиться не о чем.

Линда снова замялась, но заставила себя продолжить. Может быть, тебе стоило бы позвонить доктору Мартину?

Зачем? В его взгляде и голосе сквозило искреннее удивление.

Не знаю, милый, просто я почему-то вдруг о нем вспомнила.

Слушай, мне нечего ему сказать, а ему-то уж точно нечего сказать мне. А теперь, если ты не возражаешь, я предпочел бы завершить обсуждение вопроса о моем здоровье.

Линда старалась придумать что-нибудь легкое и пустяковое, о чем можно было бы поговорить, но на ум ничего не пришло. Через пару секунд она вышла из комнаты, и набрала себе ванну, и попыталась унять беспокойство горячей водой с ароматическим маслом.

Колеса электричек продолжали выстукивать свою песню для Гарри, вот и все, дело сделано… вытирать промокашкой… но прошло несколько месяцев, и она, эта песня, на него больше не действовала. Ощущение свободы и радостное возбуждение истощились со временем, вернулась былая нервозность и гложущая тревога, с каждым днем становясь все настойчивее. И, наверное, по нему было что-то заметно – Линда уже не раз спрашивала, все ли у него хорошо. Ему не хотелось грубо отмахиваться от нее, но подвергаться расспросам было невыносимо. Какое-то время воспоминания об остроте ощущений после происшествия в метро помогали справляться с тревожностью, но постепенно дошло до того, что они не просто перестали его вдохновлять, но и добавили к нараставшей тревожности жаркое чувство вины. Он вспоминал, как в газетах писали о семье погибшего человека – вот и все, дело сделано… вытирать промокашкой, – и все сжималось внутри, его щеки пылали, и ему начинало казаться, что все вокруг с подозрением поглядывают на него. Долгое время воспоминания о том, как он толкнул тело, стоящее перед ним, заряжали его возбуждением, достаточным, чтобы заглушить угрызения совести и мучительную тревожность, но глухой стук становился все громче, крики толпы – все пронзительнее, и тело намеченной жертвы уже не желало послушно падать на рельсы, оно вцеплялось в него и тянуло его за собой.

А потом грянуло новое бедствие, вернее, не грянуло, а червем просочилось в сознание из каких-то темных глубин. Слабый шепот, превратившийся в оглушительную уверенность. Гарри чувствовал, как она, эта уверенность, бьется внутри, и даже пытался ее побороть, пытался ей сопротивляться, но быстро сдался, смирившись с неизбежным. Он сделает это снова. Обязательно, неотвратимо. И как только он понял, что так и будет, пришла еще одна мысль: на этот раз все должно быть по-другому, иначе он не получит удовлетворения.

Гарри столкнулся с немалыми трудностями, пытаясь придумать, как все должно быть в следующий раз. Буквально две-три секунды раздумий – и его начинало подташнивать и даже легонько трясти. Вскоре он понял причину, по которой прошлый прием не сработает. Слишком мало личной вовлеченности. Нужен более тесный контакт. Да, вот и решение. Нужно больше личного участия. Непосредственного участия.

И вновь восторг предвкушения развеял внутреннюю напряженность, и Гарри почувствовал себя свободным. Но он уже понял, что нельзя слишком долго об этом думать, потому что от долгих раздумий ему снова делалось беспокойно.

Именно эта последняя мысль была самой пугающей, потому что касалась еще одного непреложного факта, который он вынужден был признать: когда возвращалась былая тревожность и порожденные этой тревожностью устремления, с каждым разом они становилась сильнее и настойчивее. Он знал, что нельзя поддаваться этим устремлениям, надо держаться любой ценой, иначе они его уничтожат. Вне всяких сомнений, их надо держать под контролем.

20

Когда все прояснилось и решение было принято, он почти сразу понял, где и как это будет в следующий раз. Он наблюдал за людьми, толпившимися у лифтов, и знал, что это случится в толпе. Но не в метро. С того дня он больше ни разу не спускался в метро.

Однако в городе есть много мест, где почти так же людно. Много мест под открытым небом. Стадион после матча. Много мест, да. Но лишь одно располагается по-настоящему в центре всего. Там всегда толпы, почти круглосуточно. Место, известное во всем мире. Идеальное место. Таймс-сквер.

И он возьмет

нож. Очень длинный и очень острый. Надо будет пробить толстый слой зимней одежды, чтобы достать до тела. Все будет чисто и аккуратно. Под плотной зимней одеждой кровотечение не должно быть заметно. По крайней мере, не сразу. Какой-нибудь крепкий кухонный нож. Он его спрячет в бумажный пакет. Да, отлично придумано. Он спрячет нож. И никто ничего не заметит. Никто его не заподозрит. Это, наверное, должен быть кто-то высокий и крупный. Можно спрятаться у него за спиной. Никто ничего не заметит. Хотя нет… Не знаю. Может быть, это не очень удачная мысль. Надо бить выше. Как бы случайно столкнуться с кем-то, кто, допустим, идет мне навстречу. Целиться в сердце. Можно попробовать… Нет. Так не пойдет. Меня точно заметят. Даже если он будет совсем небольшого росточка, все равно придется поднять руку, чтобы сделать замах. Нет. Ничего не получится. В толпе особенно не замахнешься. Значит, короткий тычок. Если он будет совсем небольшого росточка, нож может просто царапнуть по ребрам. Надо бить аккуратнее. И пронзить с первого же удара. Нет возможности для маневров, нет времени прощупывать почву. Быстрый, короткий тычок. Сразу вглубь. Да, поглубже. Поглубже. Сразу и до упора. Ощутить, как расходится плоть. Теплая, мягкая. Как она дернется под ножом. Влажная. А потом совсем мокрая. Надо бить со спины. Выбрать кого-нибудь покрупнее. Лезвие в двенадцать дюймов как раз подойдет. Такой длины хватит любому. Под ребра. И вверх. Приналечь всем своим весом. Почувствовать, как напрягается пробитое тело. Стонет. Хрипит. Тяжело дышит и стонет. Да. Со спины. Быстрый удар. Сразу вглубь. Он услышит, как нож входит в плоть. До конца…

Он продолжал размышлять и планировать, ком в груди становился все больше и больше, пока не разросся настолько, что ему сделалось трудно дышать. Щеки горели, в животе все сжималось, ноги сводило болезненной судорогой, и он знал, что, если попробует встать, ноги его не удержат. Да, предвкушение – часть удовольствия, но пора было браться за дело. Откладывать дальше уже невозможно.

Он провел уйму времени в магазине столовых приборов, тщательно изучая ассортимент ножей. Когда выбор был сделан, Гарри попросил, чтобы покупку упаковали в простой бумажный пакет.

Он неторопливо прохаживался в толпе на Таймс-сквер, пока не увидел мужчину, который ему подойдет. Крупный, широкоплечий, судя по одежде – какой-то строитель или дорожный рабочий. Короткая куртка до пояса, вроде бы не очень плотная. Гарри пристроился следом за ним. Он был на голову выше его самого. Шагал напористо, энергично. Гарри смотрел на подол его куртки. Из-под подола проглядывал крепкий, широкий ремень на брюках. Надо быть аккуратнее, чтобы не ударить в ремень. Надо бить выше. Возбуждение накрыло его с головой и почти ослепило. Ноги словно налились свинцом, каждый шаг давался с усилием. Надо было дождаться удобного момента, но Гарри знал, что нельзя ждать слишком долго. Людей на площади было много, и периодически кто-нибудь вклинивался между ним и намеченной жертвой, и ему приходилось ускорять шаг и огибать прохожих в толпе, чтобы снова занять правильную позицию. Он уже шел на сближение. У него тряслись руки. Он то и дело глотал слюну, наполнявшую рот. Накал возбуждения нарастал, стремительно приближаясь к той точке, за которой он просто рухнет на землю. Он это чувствовал, он это знал. Они перешли через улицу, и ему пришлось обогнуть машину, медленно ехавшую сквозь толпу; он ударился о бампер, водитель резко затормозил и что-то крикнул ему, но Гарри, прихрамывая на ходу, уже спешил следом за мужчиной в рабочей спецовке. Потом внезапно нахлынула очередная волна людей, толпа уплотнилась, Гарри буквально прижало к тому мужику, и он схватился двумя руками за рукоятку ножа и вонзил его в бок этому человеку, точно под ребра, направив лезвие снизу вверх, надавил на него всем своим весом и услышал, как нож с хрустом входит все глубже и глубже. Казалось, эти мгновения растянулись на целую вечность. Гарри чувствовал, как его обтекает поток людей, он почувствовал, как пробитое ножом тело дернулось и напряглось, услышал хриплый гортанный стон и даже явственно ощутил исходившее от тела тепло, его руки еще крепче сжались на рукоятке ножа, и он почувствовал, как подол куртки трется о костяшки его напряженных пальцев, и уловил запах песка и цемента от куртки, и понял, что все получилось, как надо – до конца, до упора, – и тело уже начинало заваливаться на него, тяжело оседая на землю, и он знал, что надо отпустить нож и скорее идти прочь, но почему-то не мог разжать руки, ему казалось, что прошло уже много часов, а он по-прежнему держал нож, со всей силы стискивая рукоятку, чувствуя пульс того человека, пробивавший насквозь его руки, и обмякшее тело все тяжелее заваливалось на него, и он все-таки выпустил нож, отступил в сторону и увидел, как бьются в конвульсиях, хватаясь за воздух, руки того человека, услышал стон, прокатившийся грохотом у него в голове, стон, пробирающий до печенок, он развернулся вслепую, врезался в кого-то в толпе, отскочил в сторону и пошел прочь, изо всех сил стараясь не ускорять шаг, не ускорять больше, чем необходимо в вечерний час пик на Таймс-сквер, в толпе спешащих домой людей, он не оглядывался, но слышал, что у него за спиной происходит какая-то суета, раздался глухой стук падения, кто-то крикнул: Эй, осторожнее – Ты пьян, или что? Но Гарри упорно смотрел вперед, пробираясь сквозь плотную толпу, кровь стучала в висках, все плыло перед глазами, ему приходилось напрягать волю, чтобы не дать ногам подогнуться, и у него было чувство, что он сейчас просто взорвется…

По дороге

домой сердце все еще колотилось как бешеное. Колеса электрички стучали: вот опять, вот опять, – и он мысленно им отвечал: я – домой, я – домой, – и, приехав домой, сразу же пошел в душ, и пробыл там до тех пор, пока вода не начала остывать, но он все равно еще долго стоял под тугими струями, бьющими по его коже, и упорно пытался не замечать легкий зуд раздражения на задворках сознания, пытался, но безуспешно, потому что знал правду: ему придется сделать это снова, и он уже чувствовал, как в глубинах нутра вновь поселяется мутная чернота, и понимал, это лишь вопрос времени, причем очень скорого времени, прежде чем внутренний бес пробудится и примется снова выгрызать его изнутри, и ему придется искать варианты, как избавиться от этого гнетущего напряжения и терзающей душу тревоги.

Эта битва за контроль над собой завязалась намного раньше, чем он ожидал. После того происшествия в метро прошло много месяцев, прежде чем его снова начало корежить, и во второй раз неизбежное случилось спустя почти год. Теперь же освободительной эйфории хватило всего лишь на несколько недель.

Мысли о том, что он сделал, больше не подчинялись его контролю. Они приходили как будто по собственной воле, и чаще всего – совершенно не вовремя. В большинстве случаев у него получалась пресекать эти поползновения, погружаясь в работу, но иногда мысли набрасывались внезапно, и от них было не скрыться, и теперь он постоянно хватал за плечи того человека в рабочей спецовке и пытался его развернуть, чтобы увидеть его лицо, или, еще того хуже, лицо выплывало из черноты его снов или просто вдруг возникало из ниоткуда, висело в пустоте, разевая рот в беззвучном крике, его черты непрестанно менялись, плавились, перетекали друг в друга, но при этом лицо оставалось практически неизменным. Он пытался кричать, чтобы прогнать эту жуть, но все тонуло в мучительном, страшном безмолвии, и он лежал, совершенно беспомощный, пригвожденный к постели, и наконец крик прорывался сквозь плотную тишину, и он просыпался от этого крика, и сидел, свесив ноги с кровати, и тряс головой, и отмахивался от встревоженных расспросов Линды и ее попыток его успокоить.

Вопреки себе, наперекор собственной внутренней битве, он постоянно ловил себя на размышлениях о следующем разе – и сразу гнал от себя эти мысли, пытался отгородиться от них, выбросить из головы, но разум не слушался, разум выталкивал его в самую гущу толпы на Пятой авеню, толпы, наблюдающей за парадом в День святого Патрика, и он чувствовал, как поджимаются и напрягаются пальцы у него на ногах, слышал скрип собственных зубов, ощущал острую боль в плотно стиснутых челюстях, пытаясь прогнать этот мысленный образ, но тот все равно возвращался, каждый раз возвращался, от него было не скрыться, и Гарри швырял на землю бумажный пакет и пытался сбежать, выбраться из толпы, но проклятый пакет снова был у него в руках, и рукоятка ложилась в ладонь так удобно, словно ее отливали специально для его руки, она как будто срослась с его пальцами, внедрилась в плоть, и Гарри, как ни старался, не мог избавиться от кошмарного ножа, он пробирался сквозь плотную толпу, заложив руки за спину, но все равно чувствовал нож, всегда чувствовал нож, и остервенело набрасывался на работу, и картина с парадом и ужасным бумажным пакетом отступала в густую тень в самом дальнем уголке сознания, а иногда исчезала совсем…

а потом

он садился в вечернюю электричку, и колеса выстукивали ему: вот и все, дело сделано… вытирать промокашкой… вот опять, вот опять… я – домой, я домой… вот опять, вот опять, вот опять, и опять, и опять…

и он уже знал, что лицо снова появится

посреди ночи и будет висеть перед ним в пустоте, постоянно меняясь, растворяясь в себе и оставаясь всегда неизменным, с этим жутким кривящимся ртом, распахнутым в страшном беззвучном крике, и теперь Гарри боялся заснуть, с каждым днем все сильнее и сильнее, он не знал других способов, как бороться с кошмаром – только не спать, только не смыкать глаз, – и он стал ложиться все позже и позже, читал книгу, или притворялся, что ему надо доделать срочную работу, или просто лежал и таращился в темноту, силясь не закрывать глаза, ждал, когда его вырубит от усталости, и он просто отключится и тогда, может быть, не увидит лицо, но оно все равно появлялось – не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы страх засыпать никуда не исчез, – его пугало не только лицо, искаженное гримасой боли, не только беззвучный крик, рвущийся из открытого рта, его пугало предчувствие, что когда-нибудь этот рот заговорит, обратится к нему, и ему волей-неволей придется слушать, а слушать он не хотел, и с каждым днем, с каждой вечерней поездкой домой… и опять, и опять, вот опять, вот опять, вот опять… он все сильнее ощущал себя загнанным зверем, его взгляд сделался совершенно затравленным, и он все чаще и чаще поглядывал на календарь, считая дни до парада в честь святого Патрика, когда толпа идиотов напялит на себя зеленые галстуки и мудацкие шляпы и станет дружно хлебать водянистый супчик из солонины с капустой, и все непременно ужрутся в хламину и будут ссать зеленым, так шли дни, шли недели, и Гарри все больше и больше напоминал человека, пораженного редкой опасной хворью, и все его силы уходили на то, чтобы как можно дольше не засыпать по ночам, и отгородиться от темных участков в глубинах собственного сознания, день за днем, раз за разом, опять и опять… вот опять…

А Линда

могла только молча смотреть, молча переживать и молиться. Она знала – не столько по опыту прошлых попыток, сколько по собственному внутреннему убеждению, – что разговаривать с ним бесполезно. Бесполезно расспрашивать, что с ним не так. Оставалось лишь молча смотреть, как некая непонятная сила заживо пожирает человека, которого она любит. Ее почти заворожила эта медленная, неуклонная перемена. Когда они разговаривали друг с другом, его голос как будто шел из тоннеля, и в нем, в этом голосе, была какая-то каменная холодность, и Линда ощущала – с глубокой обидой и болью, – что Гарри на самом деле не участвует в разговоре, что его мысли заняты чем-то другим.

Единственное, что удерживало ее дома и придавало решимости быть рядом с ним, несмотря ни на что, – только уверенность, интуитивная и абсолютная, что у него нет другой женщины. Линде не приходилось себя уговаривать, что это так, потому что подобная мысль даже не приходила ей в голову.

Периодически она пыталась собраться с духом, чтобы пробить эту стену, что росла между нею и Гарри, но почему-то никак не могла поддержать в себе необходимый запал, и ее охватила странная летаргия, и ей оставалось лишь молча смотреть, молча переживать и молиться.

Только 16 марта Гарри осознал, что День святого Патрика приходится на субботу. За эти последние недели он сотню раз смотрел на дату на всех попадавшихся на глаза календарях, но только теперь день недели отложился в его воспаленном мозгу. Суббота! О Боже… Суббота!!!! Его напряженное, оцепеневшее тело почти растворилось в потоке нахлынувшего облегчения. Можно будет остаться дома. Вовсе не обязательно ехать в город. Не обязательно идти на парад. Можно просто закрыться дома. Не надо тащиться на станцию, не надо никуда ехать. Он останется дома, где безопасно. Когда эта фраза сложилась у него в голове, он почти рассмеялся. Дома, где безопасно.

За завтраком 17 марта Гарри казался бодрым и оживленным, каким не был уже много месяцев. Линда мгновенно откликнулась на его настроение и тихонечко напевала себе под нос, накрывая на стол. Гарри ел с аппетитом, которого у него не было уже давно, с тех пор, как… Линда даже не помнила, с каких именно пор. Он съел два яйца, большую порцию бекона с жареным картофелем и несколько булочек, подрумяненных в тостере. Гарри-младший ел то же самое, что его папа, хотя и в меньших количествах.

Почти похоже на яйца по-бенедиктински.

Да, Гарри улыбнулся, и вправду похоже. Только без соуса. Но все равно очень вкусно. Да, сынок?

Да, папа.

Тихий смех за столом не смолкал, пока дети не доели свой завтрак и не пошли смотреть мультики. Линда с Гарри пили кофе и болтали о пустяках, чего не случалось уже очень давно. Линда даже не помнила, когда они с Гарри так славно общались в последний раз. Сегодня солнце сияло не только снаружи.

Гарри-младший радостно закричал, что по телевизору показывают парад. Идите сюда, скорее, скорее. Гарри с Линдой присоединились к детям и стали смотреть, как назначенный почетным ирландцем мэр-коротышка с уже позеленевшими от праздничного пива зубами возглавляет парад на Пятой авеню. За ним тянулась бесконечная вереница тамбурмажореток в коротких зеленых юбках, зеленых сапожках и зеленых шляпах, с зелеными же барабанами и барабанными палочками: люди толпились на Пятой авеню, наблюдали за парадом, размахивали зелеными лентами, вымпелами и плакатами с надписью «ERIN GO BRAGH»[4], люди в зеленых галстуках, и зеленых носках, и, Гарри не сомневался, в зеленых трусах, и ближе к вечеру эти трусы будут с гордостью явлены миру. И, разумеется, где-то в толпе был непременный дурак, или шут, или поганый протестант в оранжевом галстуке, который до окончания ночи неизбежно умоется собственной кровью.

Гарри беседовал с Линдой, прихлебывал кофе, смеялся над милыми глупостями, происходившими на экране, но его смех становился все более вымученным и глумливым и наконец затих вовсе, теперь Гарри молча смотрел на экран, стиснув челюсти и сжав кулаки, смотрел на этих тупых ослов с их дебильным католическим пылом, ему хотелось крикнуть прямо в телевизор, что если бы они изгнали из Ирландии не безобидных змей, а мудацких священников, то всем бы прекрасно жилось, особенно если бы они тратили деньги на еду и противозачаточные таблетки, а не на виски и свою хитрожопую, насквозь прогнившую церковь и идиотские парады, когда все скачут по улицам, как дикари, хотя они и есть дикари, особенно эти молодчики в синем, но с зеленой Ирландией в сердце, для которых нет ничего приятнее, чем изловить какого-нибудь несчастного, беспомощного и отчаявшегося чернокожего или пуэрториканца и размозжить ему голову своими дубинками, просто потому, что им так захотелось, и запихать тело в мусорный ящик, а потом выкинуть Эйба Реллеса из окна, чтобы важные люди в городе не испытывали неудобства, и…

Я пойду прогуляюсь,

и

он пошел в лес, где деревья, его деревья, его собственный личный лес – вот опять, вот опять, вот опять, – пытаясь заглушить пронзительные голоса в голове птичьими трелями, пытаясь наполнить глаза и все свое стянутое узлом, корчащееся от внутренней боли тело свежей зеленью новой весны, новой жизни, но всякая зелень по-прежнему вызывала в нем лишь омерзение, в животе и в паху поселилась какая-то тошнотворная слабость, в ушах все стучали эти блядские барабаны, все стучали, стучали, стучали, и эти мелкие шлюшки в коротких юбках все вертели бедрами и высоко задирали ноги, да пошли они все… у него есть деревья… Слышите, да? Эти проклятые, сучьи деревья, и они все мои, все до единого, все мои, мне не нужны никакие мудацкие парады и девицы в зеленых сапожках – вот опять – где эти чертовы птицы, почему они не поют??? Пойте, сукины дети, пойте – вот опять, вот опять – вы меня слышите???? ПОЙТЕ!!!!

Почему, Бога ради, вы мне

не поете? Пойте. Пожалуйста, пойте. Ну, пожалуйста, пойте. Наполните мне голову песней, заглушите крики толпы, этой жуткой толпы, где все плотно прижаты друг другу, все так плотно прижаты друг другу – вот опять – что человеку даже негде упасть – вот опять – если он потеряет сознание, или с ним случится удар, или – вот опять – Нет! НЕТ!!!! – вот опять – пожалуйста… пожалуйста…

Он

встал на колени на мягкий зеленый мох, посмотрел на свои руки, на деревья вокруг, на почки на ветках, на новые, свежие листья, которые были зелеными, но и желтыми тоже, где на них падали солнечные лучи, он запрокинул голову к небу, куда тянулись ветви деревьев, тянулись ввысь, а свет лился вниз сквозь сплетение ветвей, он начал поднимать руки, но тут же их уронил и поднялся с колен – вот опять, вот опять, вот опять, вот опять – и пошел через лес, прикасаясь к деревьям, лаская их на ходу, отчаянно силясь наполнить голову пением птиц, которые были в лесу, они были (он их видел, черт побери, так почему же он их не слышал, а слышал лишь вопли дебильной толпы?), он обнял белый березовый ствол, прижимая его к груди – вот опять, вот опять, вот опять – вцепился в него мертвой хваткой, пытаясь унять вопли толпы, сжимавшейся со всех сторон, унять безмятежным покоем своего леса, но толпа все равно напирала, его тянули, толкали, мутная, тошнотворная дрожь сотрясала его изнутри, в голове все кричало, умоляло о тишине и покое, он ощущал под щекой мягкую, прохладную березовую белизну, а в душе нарастала печаль, всепоглощающая тоска, и ему снова казалось, что он тонет в потоке собственных страхов, и он крикнул своему лесу ПОМОГИ МНЕ! ТВОЮ МАТЬ, ПОМОГИ МНЕ! и еще крепче обнял березу, не понимая, почему это не помогает: как же так, здесь вокруг все мое, а мне не становится лучше? У меня за спиною – мой дом, прекрасный дом, любящая семья, а во мне копошатся крысы и черви и пожирают меня заживо. Огромный сад, собственный лес с ручьем, а мое нутро рвется на части, словно набитое ржавыми жестянками и бутылочными осколками. Ничего не помогает. Вообще ничего. Что еще у него есть??? И Гарри отчаянно прижимался к своей березе, к своей юной, прелестной, белой березе – вот опять, вот опять, вот опять, вот опять, вот опять – буквально физически ощущая, как внутри у него все гниет, распадаясь на части, и пытался выплюнуть эту гниль, но во рту сразу делалось мерзко и гадко, невыносимо, и опять…

Линда весь день улыбалась и напевала себе под нос, и дом был наполнен теплым солнечным светом, пока Гарри не вернулся с прогулки по лесу. Линда смотрела, как он входит в дом, идет к креслу, садится, и внутри у нее поселилась холодная пустота. Все вокруг сделалось серым, все стремительно погружалось во тьму. Она продолжала двигаться и говорить, кормила детей, вытирала им рты, рассеянно отвечала на их вопросы, а в душе нарастало гнетущее ощущение безысходного, бессмысленного притворства, и она ругала себя за то, что так глупо тешила себя надеждой, и все равно продолжала надеяться, хотя уже понимала, что некая внешняя сила, с которой ей точно не справиться, насмехалась над ней и ее жалкой надеждой.

Эта гнетущая серость затронула и детей тоже. Они капризничали и вертелись, когда раздраженная Линда пыталась вытереть им лица салфеткой, а потом разругались друг с другом, и Мэри громко расплакалась, что-то невразумительно бормоча, и Линда прикрикнула на Гарри-младшего. Ты зачем обижаешь сестру? Что ты ей сделал? Ничего я не делал… – Мэри вопила и топала ногами – Не шуми, ради бога. Гарри, оставь в покое сестру – Но я ничего ей не сделал – Мэри что-то выкрикнула ему – Нет, я такого не делал. Ты врешь – Не называй сестру вруньей – Но она врет – И оставь ее в покое – Но я ничего такого не делал – Мэри кричала все громче и громче – Не делал, не делал – Не выводи меня из себя, а то пожалеешь – Мэри все не умолкала – Отдай, дубины – Все, с меня хватит! На вас никакого терпения не напасешься, и Линда отшлепала их обоих и разогнала по комнатам, но они продолжали кричать сквозь закрытые двери, и Линда попыталась налить себе кофе, но у нее так тряслись руки, что горячий кофе выплеснулся ей на руку, и она уронила чашку, и ее пробила такая дрожь, что пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть, а потом, когда дрожь слегка унялась, Линда заперлась в ванной и разрыдалась

а Гарри

хотел что-то сделать – вот опять, вот опять – как-то вмешаться в происходящее… он должен был что-то сделать, и сейчас, и вообще, но мог только сидеть, стиснув челюсти до скрипа, вцепившись в подлокотники кресла, пока окружающий мир – вот опять – медленно рушился, растворяясь в себе, как лицо, что являлось к нему по ночам.

Следующая неделя была настоящим кошмаром. С каждым днем становилось все хуже и хуже. Казалось, что ссоры, истерики, крики и громкий рев начинались еще до того, как Гарри вставал с постели. Он не хотел просыпаться, он пытался снова заснуть, но шум выгнал его из кровати, и когда он пришел завтракать, вопли буквально сотрясали дом, но внезапно слегка поутихли, когда Гарри уселся за стол, и Линда вполголоса попросила детей не шуметь и оставить друг друга в покое, и Мэри насупилась и заявила, что ей не нравятся эти хлопья с молоком, а Гарри-младший играл со своей тарелкой и забрызгал себе всю рубашку, и Линду буквально трясло от злости, но она взяла себя в руки, вытерла размокшие хлопья с рубашки сына и строго сказала ему, что надо есть аккуратнее и не баловаться за столом, и лучше бы ему быстрее доесть свой завтрак, иначе он опоздает в школу, а он сказал, что ему не нравятся эти хлопья, и заорал на Мэри, чтобы она прекратила его пинать, и сам ее пнул, и Мэри расплакалась и принялась пинать Гарри-младшего, а Гарри-младший кричал на нее и пинался в ответ, и Линда велела обоим заткнуться и сама тоже сорвалась на крик, а Гарри пил кофе, упорно глядя в одну точку, и Линде удалось добиться, чтобы они перестали друг друга пинать, но они продолжали вопить, и Гарри-младший сказал, что не будет есть хлопья, и швырнул ложку на стол, и Линда сказала, чтобы он прекращал выкрутасы и немедленно доедал все, что было в тарелке, и он кричал НЕТ! НЕТ! НЕТ! и Мэри начала визжать, и Гарри-младший все ныл и ныл, и Линда орала на них обоих, и Гарри вдруг развернулся и влепил сыну такую пощечину, что тот свалился со стула.

В комнате вмиг

стало тихо. Линда замерла в потрясении и уставилась на мужа, открыв рот, Мэри быстро-быстро заморгала, Гарри-младший лежал по полу с изумленно распахнутыми глазами, красные отметины у него на щеке проступали все ярче и ярче, он открыл рот, но не издал ни звука, казалось, он вообще не дышал, и все остальные тоже не дышали, а потом Мэри тихонько захныкала от страха, и Гарри-младший вскочил, и убежал к себе в комнату, и только там наконец разрыдался, Мэри захныкала громче, и Линда безотчетно ее обняла, по-прежнему ошеломленно глядя на Гарри, и Гарри поднялся из-за стола, у него в голове все гудело, и мысленно он умолял о прощении, но не мог говорить, не мог даже осмыслить случившееся, он увидел глаза Линды, увидел немой вопрос в этих глазах и хотел крикнуть Я САМ НЕ ЗНАЮ, ПОЧЕМУ! но сумел только отвести взгляд и уйти.

Вот опять,

вот опять, вот опять, вот опять – Гарри пытался унять эту дрожь, сотрясавшую его нутро, но не мог управлять ходом собственных мыслей, не мог закрыться от мыслей совсем. Они метались у него в голове, перепрыгивая от многочисленных женщин к тем смердящим берлогам, где он оказался в итоге, и он морщился при одном только воспоминании о тамошней вони, и мысли тащили его за собой – по кабинетам в офисных зданиях, где он совершал свои мелкие кражи, – но это было так скучно и неэффективно, и, несмотря на все внутренние протесты, его снова тянуло туда, на платформу метро и на Таймс-сквер – вот опять, вот опять – и лицо, висящее в пустоте, таяло и растворялось в себе, раззявив рот в страшном беззвучном крике, и превращалось в лицо его сына с красной отметиной на щеке, пламенеющим следом его руки, лицо с распахнутым ртом, из которого не вырывалось ни звука, и тишина пронзала Гарри насквозь – вот опять, вот опять, вот опять – и казалось, что в целом мире нет места, где можно скрыться от этой боли, и как бы отчаянно Гарри ни сопротивлялся, его все равно выносило на платформу метро, и он шел по Таймс-сквер, и взгляд сына жег его, как огнем, и внутри все сжималось, и он судорожно глотал слюну, но противный свинцовый привкус во рту никак не желал проходить, он гнал прочь эти мысленные картины, но они были очень настойчивы, его терзало, рвало на части чувство вины, сочилось из пор и текло медленным тягучим потом по спине и бокам, и ощущение было такое, словно по коже ползают насекомые – вот опять, вот опять, вот опять, вот опять, вот опять – и газета не помогала отвлечься, и вид за окном не поглощал его мыслей, все эти пейзажи, что мелькали за сломанными заборами и телефонными столбами, и внезапная тьма, когда электричка ныряла в тоннель, и люди как будто давили со всех сторон, буквально ломились к нему в такси, и он был почти что готов подняться к себе в кабинет пешком, чтобы только не ехать в лифте, но сорок третий этаж это все-таки высоковато, и он все же заставил себя войти в лифт, и кое-как выдержал этот подъем, хотя дышать становилось все труднее и труднее, он вошел в кабинет, закрыл дверь, секунду подумал и запер ее на ключ, сел за стол, ему было душно и неуютно, влажная от пота одежда неприятно липла к телу, и даже здесь, за огромным столом, в его огромном, роскошно обставленном кабинете, его не покидало тягостное ощущение, будто на него давят со всех сторон, он оглянулся через плечо, посмотрел на город за большим окном, задернул шторы и почти впал в отчаяние, силясь сбросить с себя этот гнет, угрожавший его раздавить, но не нашел ничего, что могло бы его защитить, он чуть было не начал молиться, но прибил эту мысль в самом зародыше, задвинул ее в самый дальний уголок сознания и попытался дышать ровно и глубоко, чтобы снять это внутреннее напряжение, это раздражающее давление в груди, но что-то мешало ему дышать – вот опять, – и сын смотрел на него широко распахнутыми глазами, и отметина у него на щеке полыхала багровым, и Гарри схватился руками за голову и застонал, борясь с подступавшим удушьем, судорожно хватая ртом воздух, и его била дрожь, и он кое-как продержался до вечера, заставляя себя работать – опять, и опять, и опять, и опять, и опять, вот опять…

За неделю перед Пальмовым воскресеньем[5] он как будто постарел лет на десять. Почти наравне с гнетущим напряжением внутри нарастало и напряжение снаружи – по работе. Одна крупная международная организация предпринимала упорные попытки ослабить, а в перспективе и уничтожить их синдикат. Гарри знал, как знали и все остальные в совете директоров, что он сможет выработать стратегию, необходимую для сохранения целостности синдиката, но все упиралось во время. Крайний срок был известен, 15 апреля, и если к этому дню не будет готов план реорганизации, то все, ради чего Гарри Уайт так упорно трудился все эти годы, полетит в тартарары, и фирма погрязнет в финансовом хаосе. Гарри пытался справляться со своими внутренними конфликтами, с головой погрузившись в работу, но этот способ действовал плохо. Да, Гарри работал, но его затравленный разум над ним насмехался. Работа шла вяло и малорезультативно, что для него было немыслимо, и ему никак не удавалось отгородиться от ужасов, поселившихся у него в голове, ужасов, что вгрызались в него изнутри, проникая до мозга костей.

На этой неделе он ежедневно обедал с Уолтом и Кларком Симмонсом, и каждый раз обед начинался с одного и того же вопроса. Как успехи, Гарри? Все хорошо, не о чем беспокоиться. Внутренне он весь сжимался, произнося эту ложь, и молился лишь об одном: только бы пережить еще один обед, и скорее вернуться к себе в кабинет, в свое убежище, и решительно взяться за дело, с прежним рвением и напором, чтобы беспокоиться было действительно не о чем. А потом они спрашивали о его самочувствии. Что-то ты плохо выглядишь, Гарри. Кажется, я слегка приболел. Наверное, какой-то вирус. Но это не страшно, скоро пройдет.

Уолт и Кларк с беспокойством поглядывали на Гарри, который и вправду выглядел нездоровым, но напоминали себе, что с работой он справится – справлялся раньше, справится и теперь, и нет никаких причин думать иначе.

Гарри смирился с песней колес электрички, теперь она убаюкивала его, навевая почти приятную дрему. Он не пытался читать газету – вот опять, вот опять, вот опять, вот опять, – а просто сидел, пропуская через себя стук колес. Вставая с места, чтобы идти на выход, он уже не вытягивал шею и не расправлял плечи, а шел, сгорбившись, как человек, чей рост превышает на несколько дюймов высоту потолка.

Казалось, что ощущение ужаса и безнадежности опережает его на шаг, когда он подходил к дому.

Линда пыталась избавиться от грустных мыслей, занимаясь домашними делами и заботясь о детях, и боролась с собой, чтобы не приставать к Гарри с расспросами. Больнее всего для нее было непреходящее ощущение безысходности и собственного бессилия. Ей так отчаянно хотелось помочь человеку, которого она любит, человеку, который медленно погибал у нее на глазах, и она ничего не могла сделать. Потому что не знала, что делать. Она знала только одно: ей нужно быть рядом с ним и постараться хоть как-то его поддержать.

Гарри упорно хранил молчание, изо всех сил стараясь не замечать, что Линда заметно осунулась и похудела. Он ложился спать молча и просыпался посреди ночи от собственного крика, просыпался в холодном поту и отчаянно пытался дышать, пытался прогнать этот образ, стоящий перед глазами, это проклятое лицо, что постоянно менялось, растворяясь в себе, лицо с жутким кривящимся ртом, распахнутым в страшном беззвучном крике…

и из

этого рта выплывало лицо его сына, с глазами, застывшими от ужаса, и отметина от отцовской ладони у него на щеке тихонько дымилась…

а потом он различал

слабый свет, даже не свет, а намек на свечение где-то там, в темноте позади этих лиц, постоянно меняющихся, но всегда остающихся неизменными, далекий свет на расстоянии в целую вечность, и все же он чувствовал, что этот свет может мгновенно зажечься прямо перед ним и втянуть его в свой пламенеющий вихрь. Он сопротивлялся этому свету, отрицая его существование, но свет медленно приближался, подобно некой громадной неповоротливой твари со скрюченными или, может быть, переломанными ногами, и Гарри пытался кричать, чтобы отогнать от себя этот ужас, прогнать обратно в небытие, а лица по-прежнему таяли, растворяясь в себе, и Гарри вновь просыпался, вытирая с лица едкий пот, и еще долго сидел, свесив ноги с кровати, стараясь не замечать пустоту, эту пугающую темноту, что подступала со всех сторон, но зажечь свет было страшно не меньше, он отчаянно искал в себе силы разогнать этот морок, но кошмары, поселившиеся у него в голове, лишь насмехались над ним, и он сидел, совершенно раздавленный, раздираемый двумя страхами – страхом света и страхом темноты, – пока не падал в изнеможении на постель, и спал какие-то жалкие два-три часа, а потом уже надо было вставать и начинать новый день, точно такой же, как предыдущий, который тоже закончится ночью кошмаров, точно такой же, как только что пережитая им ночь.

Жизнь Линды Уайт стала практически невыносимой. Ярко светило солнце, небо слепило синевой, новая жизнь расцветала повсюду вокруг, но в жизни у Линды не было радости. Она всегда очень любила Пасху и еще с осени предвкушала, как будет выбирать для Мэри пасхальный наряд, но теперь ей пришлось чуть ли не силой заставить себя доехать до магазина, и она купила первое, что попалось ей на глаза и подошло по размеру.

Дети тоже ждали Пасху. В этом году Мэри впервые встретит Пасху осознанно, она с восторгом ждала подарков и мечтала увидеть пасхального зайца; Гарри-младшему не терпелось, чтобы скорее начались пасхальные каникулы, когда можно будет поехать в гости на несколько дней и к одним бабушке с дедушкой, и к другим, – но ощущение надвигающейся беды, поселившееся в их доме, отравляло им радость.

Линда не раз говорила себе, что пора ехать по магазинам, покупать подарочные корзинки, мармеладные шарики, шоколадных кроликов, зефирных цыплят, красители для яиц и другие пасхальные принадлежности, но постоянно откладывала поездку, у нее не было ни настроения, ни сил, и чем дольше все это тянулось, тем сильнее росло ощущение, что она заперта, как в ловушке, в этом доме, который она так любила, и Линда все больше и больше впадала в уныние, но упорно твердила себе, что завтра все будет иначе.

Пальмовое воскресенье принесло с собой яркое солнце, чистое небо и освежающую прохладу ранней весны. Линда с детьми вышли в сад, а Гарри сидел в гостиной и вполглаза смотрел телевизор, где шел репортаж о событиях дня.

Его внимание привлекла фраза, повторенная диктором несколько раз. Специальный выпуск программы. На экране возникла картинка: улица, запруженная народом. Людей было много. Несколько тысяч. Гарри не понял, что это за улица, но толпа была просто огромной. На заднем плане вроде бы виднелся какой-то парк. Гарри вдруг стало крайне любопытно, почему эти люди там собрались. Он прислушался к голосу диктора, и постепенно все стало понятно: на заднем плане – Центральный парк, улица – Пятая авеню, а здание, на которое оператор периодически направлял объектив камеры, – это больница, та же самая больница, где Гарри когда-то лежал на обследовании. Он смотрел на огромную толпу на экране со всевозрастающим любопытством – и, как вы видите сами, в это чудесное Пальмовое воскресенье несколько тысяч, без преувеличения несколько тысяч человек пришли встречать кардинала Летермана. Многие ждали часами, они специально пришли пораньше, чтобы занять лучшее место, откуда все будет видно. Сегодня и вправду прекрасный день, чтобы выписаться из больницы… Фил, покажешь нам парк? Да, спасибо. Вы видите сами: повсюду зелень, и даже утки на озере как будто прониклись торжественностью момента, так величаво и важно скользят они по водной глади. Вид поистине изумительный. Сочная весенняя трава, грандиозные небоскребы на заднем плане, синее небо, белые облака и… Да, вид прекрасный. Небо и здание отражаются в озере – камера дала крупный план, и на экране возникло знакомое озеро и четкие отражения небоскребов в воде – Но погодите, кажется, что-то там происходит, у входа в больницу. Уважаемые телезрители, может быть, кардинал Летерман сейчас выйдет – камера переключилась на вход в больницу – я вижу… да, да, это он, уважаемые телезрители – толпа взорвалась оглушительным ревом, люди вставали на цыпочки, тянули шеи и подпрыгивали на месте, чтобы лучше видеть, некоторые забрались на крыши машин, припаркованных у тротуара, все кричали, многие размахивали крестами из пальмовых листьев – санитар открывает дверь, и всеми любимый кардинал Летерман уже стоит на крыльце, машет людям рукой, улыбается, и, кажется, слезы текут у него по щекам. Он действительно тронут этим беспрецедентным, совершенно невероятным, спонтанным всплеском эмоций стольких людей всех вероисповеданий. И это, наверное, главное чудо и самое значимое из всего, что сейчас происходит на ваших глазах, уважаемые телезрители. Это искреннее проявление любви – послушайте их, посмотрите на них – и симпатии к одному из наиболее почитаемых и уважаемых в мире представителей духовенства, любви, основанной не на церковных догматах, не на теологии и даже не на религии, а любви, идущей из самого сердца людей, как я уже говорил, всевозможных вероисповеданий: и католиков, и протестантов, и иудеев, и тех людей, я уверен, кто не исповедует какой-то конкретной религии. Вот поистине высочайшая награда за жизнь, исполненную любви, доброты и самоотверженного служения людям. Именно такой жизнью и живет кардинал Летерман все последние семь с половиной десятков лет. Как вы видите сами, фотовспышки не гаснут, и люди так рьяно стремятся выразить свою преданность и любовь к этому великому человеку, что лучшие полицейские силы Нью-Йорка дежурят сегодня у здания больницы на Пятой авеню, чтобы защитить кардинала Летермана от его почитателей… Но подождите минутку, уважаемые телезрители. Он поднял руку, он попросил тишины, и толпа разом умолкла, и вы сами видите на ваших экранах… слезы благодарности и любви… Леди и джентльмены, кардинал Летерман…

Братья и сестры мои во Христе…

Наш Господь меня благословил, даровав многие радости и богатства, но сегодняшний день станет воистину богатейшим из всех богатств. Чаша моя переполнилась до краев. Нет на Земле человека, одаренного радостью больше меня, наименее достойного этих даров, ибо я грешен. Возможно, не более грешен и не менее грешен, чем каждый из нас, но все-таки грешен. И все же Господь, сущий на небесах, в безграничном своем милосердии одарил меня сверх всякой меры, преподнес мне бесценный дар жизни и указал путь, на котором я в меру своих скромных сил славлю имя Его. И хотя я недостоин Его даров, я могу только принять их с благодарностью в сердце и сказать: «Господи, да будет воля Твоя», – и надеяться, и молиться, что Господь сделает меня орудием своего мира… Как вы, наверное, знаете, шестьдесят четыре дня назад у меня случился обширный инфаркт, и меня привезли в больницу, где объявили умершим по прибытии… да… умершим! И все же я жив, жив милостью Божьей и стараниями доблестных медиков. И как символично, как правильно получилось, что я возвращаюсь к своему служению именно в этот день, когда мы празднуем Вход Господень в священный город Иерусалим, куда Иисус прибыл, заранее зная, что земное Его служение подходит к концу. И случилось так, что Его предали, и Он претерпел страсти и принял страдания на кресте за нас, грешных, дабы мы знали, что через смерть во Христе мы обретем вечную жизнь. Я сам сегодня – живое чудо. Человек, воскресший из мертвых… Следующее воскресенье, день Святой Пасхи – самый важный и светлый день во всем христианском мире, день воскресения Господа нашего Иисуса Христа, когда мы празднуем победу жизни над смертью. И чтобы возблагодарить Всевышнего за чудо моего возрождения и вознести хвалу Господу нашему и Спасителю, я отслужу мессу в Соборе святого Патрика в этот благословеннейший из всех дней, в Пасхальное воскресенье…

Уважаемые телезрители, у меня

просто ком в горле. Я не вижу ни одного человека без слез на глазах. Кардинал Летерман плачет в открытую, не стыдясь своих слез, как и все мы, и он улыбается, благословляя людей по дороге к машине. Вот он садится в машину. Вы сами слышите, уважаемые телезрители, улица все еще погружена в тишину. Вы сами видите, ничто даже не шелохнется. Люди в прямом смысле слова застыли в благоговении перед этим выдающимся человеком, которого любят и уважают повсюду, потому что он служит не только Господу Богу, но и всему миру. Автомобиль медленно отъезжает от тротуара, и… Боже мой, уважаемые телезрители, люди отделяются от толпы и кладут пальмовые ветви под колеса его машины. Я работаю на телевидении уже тридцать лет, но такое вижу впервые. Автомобиль едва движется. Мужчины, женщины, дети… Они выходят на середину проезжей части и кладут на дорогу пальмовые ветви. Я в жизни не видел такого великого проявления всеобщей любви, и надо ли говорить, что нет человека, который заслуживает этого больше, чем кардинал Летерман. На всей Пятой авеню, насколько хватает глаз, люди кладут на дорогу пальмовые ветви и склоняют головы, когда мимо них проезжает машина, и кардинал благословляет их из окна…

Гарри, как зачарованный, смотрел на экран,

смотрел, как машина кардинала Летермана медленно едет по Пятой авеню, а потом на экране возникла заставка с эмблемой службы новостей, и студийный диктор объявил, что это был специальный выпуск программы с прямым включением с места событий, а потом голос диктора превратился в неразборчивый гул, и Гарри смотрел прямо перед собой, уже не слушая, не обращая внимания…

Голос

все бубнил и бубнил, но Гарри осознавал только гулкую пустоту, что разрасталась у него внутри, и как будто сжимала горло невидимой петлей, и тащила его в тошнотворную скрежещущую черноту, в бездонную яму. Он прижал руки к животу, безотчетно пытаясь закрыть дыру, разорвавшую его нутро, и остановить дующий сквозь нее ветер.

Он сидел и

смотрел на экран, прижимая руки к животу, целую вечность, короткую, страшную вечность. На экране мелькали картинки, одна реклама сменяла другую, но он их не видел, не слышал. Просто смотрел. Из пустоты в пустоту. Из ямы в яму – из концовки в начало…

Он встал…

очень медленно. Пустота сделалась глубже. Яма сделалась глубже. Во рту появился противный свинцовый привкус. Первое движение было болезненным. Он застыл. Голова закружилась. Он еще крепче прижал руки к животу. Все-таки сдвинулся с места. Схватил пиджак. Вышел из дома.

Электричка – вот опять,

вот опять, вот опять, вот опять, вот опять – город и бесконечная поездка в метро – вытирать промокашкой – а там уже недалеко до спортивной площадки, и бита глухо ударилась о землю, и Гарри, который был на позиции правого полевого, бросился за мячом. Тренеры «Свенсонов» кричали, размахивая руками, бегите, сукины дети, бегите, и игрок на третьей базе уже коснулся отметки, а игрок на второй был по полпути к базе, и тут Гарри подпрыгнул, почти взлетел в воздух, вытянув над головой руку в перчатке, и врезался в сетчатое ограждение на долю секунды раньше мяча, который с глухим ударом воткнулся в перчатку. Гарри отскочил от забора, двумя руками прижимая мяч к животу, грохнулся на бетонированное покрытие, перекатился, поднялся на ноги и бросил мяч первому бейсмену, который легко отыграл свою базу и отдал передачу точно в руки второго бейсмена, и трипл-плей состоялся за считаные секунды. «Свенсоны» и их болельщики в полном составе застыли с отвисшими челюстями. Уходя с поля, Гарри улыбался до ушей, и его товарищи по команде, и все болельщики «Кейси» вопили, свистели, и наперебой хлопали Гарри по спине, и бросали в него перчатки, а когда Гарри вышел на биту, питчер злобно уставился на него и запустил первый мяч ему прямо в голову, Гарри даже не шелохнулся, только отдернул голову и улыбнулся питчеру, «Кейси» возмущенно вопили, обзывая подающего гадом и тухлым охотником за головами, «Свенсоны» кричали, не отбил – иди в аут, и вторую подачу Гарри отбил неважно, зато на третьей влупил со всей силы, и мяч пролетел высоко над головой центрального полевого и усвистел в самый дальний угол поля, и тренеры «Кейси» махали кепками своим бегущим на базах, мол, поднажали, ребята, бежим, и Гарри рванул на вторую базу, потеряв на бегу кепку, и увидел, как тренер машет ему, давай дальше, и еще поднажал, миновал третью базу и коснулся домашней пластины, когда второй бейсмен подобрал мяч в зоне шорт-стопа и швырнул его над головой кэтчера, который просто стоял столбом, и мяч улетел в ограждение, и товарищи по команде вновь окружили Гарри, и болельщики тоже, они кричали, хлопали его по спине и радостно свистели, и Гарри видел, что они им гордятся, и сам тоже гордился собой, он улыбался, смеялся и кричал вместе со всеми, он прислонился к серому сетчатому ограждению, и оно было холодным, а он смотрел на серую дорожку и на серую бетонированную игровую площадку, смотрел на небо, которое становилось латунно-серым, и солнце садилось, тускнело, поднялся ветер, и Гарри внезапно пробрал озноб, он стоял, вжавшись в серое сетчатое ограждение вокруг площадки, смотрел на поле, сквозь поле, и понимал, что такого не может быть, он не мог возвратиться на десять лет назад, но оно было – было, – и как он ни старался мысленно повернуть время и изменить точку отсчета, все равно выходили те же самые десять лет, но теперь в том «тогда» десятилетней давности что-то было не так, и он пытался понять, в чем тут дело, но безрезультатно, и сколько еще он продержится, сопротивляясь, и знать бы еще, чему именно сопротивляться, и он смотрел в серую хмарь, что сгущалась вокруг, и буквально физически ощущал, как она проникает под кожу, и не важно, что тогда было, а чего не было, он все равно оставался по эту сторону ограждения, и ему никогда не попасть на ту сторону…

никогда! это уже очевидно, неоспоримо, и безысходная серость – тому подтверждение, и Гарри все-таки оторвался от серого ограждения и пошел прочь от серой площадки, пошел по серой улице, его глаза видели каждую трещинку, каждую выбоину в асфальте…

он спустился по серым бетонным ступеням, усыпанным окурками и пережеванной жвачкой, спустился в серую яму метро – вот опять – одиноко доехал до конечной, вышел под конец дня в серый ветер, продувавший насквозь издевательский Кони-Айленд, встал на набережной лицом к ветру и уставился на горизонт, где серое небо смыкалось с серой водой, и серые волны у него под ногами накатывали на серый мокрый песок, он стоял, опираясь о парапет, стоял целую вечность, еще одну вечность, его бил озноб, но он не желал быть причастным к этому серому холоду и стоял, спрятав руки в карманы, сжав кулаки, и смотрел на сплетение серых теней, пока его вновь не окутала темнота.

Он пошел сквозь сгущавшийся сумрак и насмешливое сияние древних карнавальных огней, до сих пор кое-где освещавших популярный когда-то парк аттракционов. У него было странное ощущение: словно он оказался среди руин древней истории, потерялся в пространстве и времени, – он смотрел на растрескавшиеся, сплошь заклеенные афишами фасады закрытых павильонов, смотрел на темные аттракционы и вспоминал смех и веселье из прошлой жизни, давным-давно прожитой, но вспоминал как бы со стороны, будто в той, другой жизни смеялся, сияя от радости, вовсе не он, а какой-то совсем незнакомый ему человек. Ему вспоминалась пенная шипучка, и бабушка с дедушкой, и соленые ириски, но это были чьи-то чужие воспоминания, воспоминания кого-то, кто до сих пор жил в тех счастливых давних временах. Может быть, свет сохранившихся в парке огней был по-прежнему ярким и разноцветным, как в те стародавние времена, но ощущался он серым, этот свет не пронзал темноту, а только подчеркивал линии трещин на асфальтовой дорожке.

Он снял номер в каком-то унылом отеле и прилег на постель, не раздеваясь. Он смотрел в темноту и упорно боролся со сном, гнал прочь эти лица, что маячили перед глазами, и свет, мерцавший во тьме, теперь принимал форму другого лица, и оно медленно подплывало к нему, и время от времени он засыпал, но тут же вздрагивал и просыпался, отчаянно отбиваясь от прошлого и от будущего.

Этого просто

не может быть, не может быть, чтобы все, что случилось, случилось на самом деле. Наверняка это сон, и он скоро проснется, и все будет так, как должно быть. Но нет, это не сон. И хотя он пытался сопротивляться, некая неотвратимая сила тянула его все глубже и глубже в его собственную черноту, и он понимал: сопротивление бесполезно.

Он – Гарри Уайт, исполнительный вице-президент крупной компании. Он занимает этот пост уже несколько лет. Его уважают коллеги и ценит начальство. Он солидный, влиятельный человек. У него есть жена, сын и дочь. Замечательная семья, которую он нежно любит и очень ею дорожит. И они тоже любят его. Он это знает. У него собственный дом в Уэстчестере. Он преуспел в жизни. Гарри Уайт – успешный, состоявшийся человек…

и, Господи Боже,

ему хочется умереть…

освободиться от этой саркомы,

что пожирает его изнутри…

обрести хоть немного покоя…

вот и все…

хоть

немного

покоя

Весь следующий день он просидел на набережной, глядя на океан. Прохладный бриз взбивал пену прибоя, разносил по пляжу песок. Периодически кто-то проходил мимо, но Гарри этого не замечал, погруженный в себя, погруженный в свое одиночество, стыд и отчаяние. Он смотрел на горизонт застывшим взглядом, смутно слышал плеск прибоя и шорох песка – и погружался все глубже и глубже в пасть своего черного демона.

Когда он не вернулся домой к полуночи, Линда позвонила сначала в полицию, а потом – Уолту. Полицейские держались учтиво и очень тактично, но отвечать на вопросы все равно было мучительно. Да, в последнее время он вел себя странно, как будто что-то его тревожило. Нет, она не знает, в чем дело. Нет, она твердо уверена, что у него нет другой женщины. Да, он посещал психотерапевта, доктора Мартина, но они прекратили сеансы уже довольно давно. Нет, я не знаю, где он может быть. Я не знаю, точно ли он вышел из дома по собственной воле. Она дала им фотографию Гарри. Приехал Уолт, полицейские опросили и его тоже, и он им сказал, что Гарри действительно было о чем беспокоиться – он занимается важным проектом, связанным с деятельностью компании, – и настоятельно попросил, чтобы они разыскали Гарри в срочном порядке, после чего полицейские отбыли восвояси, а Уолт остался с Линдой и уехал только тогда, когда убедился, что с ней все в порядке, и она наконец-то легла и заснула в слезах, беспокойным прерывистым сном.

Назавтра к Линде приехали мама и свекровь, чтобы ее поддержать и утешить. Они весь день занимались делами по дому, чтобы не думать о Гарри, но в глазах каждой читались тревога и страх, которые было не скрыть.

Уэнтворт срочно созвал совет директоров и рассказал о случившемся. Также они позвонили Ландору, чтобы поставить его в известность. Решение было принято незамедлительно: Уолт разберется с бумагами Гарри, поймет, что уже сделано на сегодня, и продолжит его работу. И, разумеется, надо будет давить на все возможные рычаги, чтобы полиция активизировала поиски Гарри и как можно скорее его разыскала.

Солнце давно скрылось с неба и стерлось из памяти, а Гарри так и сидел на скамейке на набережной, уставившись в одну точку. Он как будто застыл в одной позе. Ветер усилился, сыпал колючим песком в лицо, где-то в серой дали волны бились о берег. Наконец Гарри устало поднялся на ноги, повернулся спиной к уже невидимому горизонту и вернулся в отель. Сел на кровать и тупо уставился на свои туфли…

потом разулся, разделся, забрался под одеяло, укрылся почти с головой и уснул.

На следующий день он выписался из отеля и отправился в бесконечный поход по магазинам, маленьким и большим. Он обошел весь Манхэттен вдоль и поперек, все его улицы и переулки, нарочно шагая как можно медленнее. Он искал лишь одну вещь, и у него было достаточно времени, чтобы найти именно то, что нужно.

Семья ждала. И надеялась. Пыталась как-то продержаться еще один бесконечный, тревожный день. Если звонил телефон, они сразу бросались к нему. Линда старательно уговаривала себя, что надежда есть, но у нее внутри все омертвело. Она убеждала других. Но сама уже знала. Просто знала, и все.

Время уже не имело реального смысла для Гарри. Время дня, дни недели стали просто условными обозначениями. Шли часы, проходили дни. В субботу утром он нашел, что искал. Позолота на длинной изогнутой рукоятке смотрелась изысканно и элегантно. Невероятно красивая вещь – на бархатном ложе в стеклянной витрине, пурпурном, как кардинальская мантия.

Он дошел до Центрального парка по Пятой авеню и сел на скамейку у озера, где плавали утки и отражались в воде небоскребы. Он сидел. Целый день. И смотрел. Смотрел в том же мертвенном оцепенении, в котором смотрел с набережной на океан, ходил по улицам и магазинам. В оцепенении, которое помогало ему отстраниться от собственных чувств. Именно это оцепенение и отчужденность давали возможность сделать то, что он должен был сделать… Оцепенение… Омертвелость. Омертвелость, которая поддерживала в нем жизнь. Позволяла двигаться и дышать. Сладкая, вечная смерть, вот только долго ли она продлится? Сколько ему отпущено времени, чтобы наслаждаться свободой от черной бездонной дыры, поглотившей всего Гарри Уайта? Он сидел. Слушал едва различимое бурление у себя в голове. Чувствовал, как меняется воздух, когда солнце скрывается за тучей. И выглядывает опять. Оно теплое. Солнце. Он это чувствовал всем своим существом. Забавно. Кажется, он уже целую вечность не ощущал тепла. Или холода. Он сидел. И смотрел. Утки плавали по воде, взбивая рябью отражения небоскребов. Отражения таяли и растворялись в себе. Гарри вздрогнул. Они никогда не были полностью целыми. Вот почти. И опять рябь. Тающие отражения. Он смотрел. Сидел. И смотрел. Солнце светило в лицо. Играло бликами на воде. Бог где-то там, у себя на небесах. Черт! И Ра тоже. РА! РА! РА! Все та же хрень!!!! Солнце скользило по озеру. Солнце садилось, прячась за деревьями. Длинные тени. Сумеречная прохлада. Тени все гуще. Краешек солнца… Все холоднее… Темнее…

Ночь!

Черная ночь…

Черная

ночь! Черная-черная ночь!

Ледяной холод… Пробирает до самых костей.

Холод. Лед. Он промерз до костей. Убийственный холод. Так темно. Черная ночь. Городские огни отражаются в озере. Все сверкает, как в Рождество. Желтый свет над скамейкой. Нависает над Гарри. Его тень съежилась под скамейкой. Под ним. У него за спиной. Прямо в нем. Озеро мерцает огнями. Убийственный холод. Дрожь. Луна его не замечает. Улыбается своему отражению. Озеро идет рябью бессчетных лун. Чернота ночи все гуще. Желтый свет на скамейке. Совсем один. В одиночестве. Наедине с ночью. Наедине с озером. Наедине с луной и мерцающими огоньками. Наедине с собой. Холод воспламеняет чувства. Холод вдыхает в него жизнь. Жизнь! ЖИЗНЬ!!!! О Господи, нет. НЕТ! НЕЕЕЕЕЕТ!!!!

Голова

упала на грудь, словно она не держалась на шее, и он схватился руками за голову…

Почему все должно быть именно так???? Почему?

Почему?

Он прижал к животу сверток, согнулся пополам и принялся раскачиваться взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед, и опять, и опять, и опять

вот опять

в животе и в паху все всколыхнулось и ожило, его била дрожь – много долгих, мучительных секунд, сложившихся в целую вечность, – и что-то дергалось в горле, и лица плавились, сливались друг с другом, и третье лицо подступало все ближе и становилось отчетливее, и он слышал смех своих детей, чувствовал мягкую теплую нежность жены, и глаза резало болью, и его истомленное, застывшее тело чуть не сломалось, когда он заставил себя подняться и оперся о спинку скамейки, пытаясь выпрямить это скрюченное тело, но оно никак не выпрямлялось под желтым светом парковых фонарей, и внутри все вопило и сжималось от ужаса, внутри бушевала война, он весь превратился в одно поле битвы между райскими и адскими псами, и адские псы терзали его плоть, рвали зубами, рычали все громче, впадая в неистовство от вкуса и запаха крови, а райские псы неподвижно застыли в молчании и ждали, и адские псы глумливо косились на них, насмехаясь, и продолжали рвать на куски плоть Гарри Уайта, потому что доподлинно знали, что им ничего не грозит, что сейчас им не надо бояться райских псов, которые могли бы пожрать их в мгновение ока и вернуть поле битвы, залитое кровью и гноем, в его изначальное нетронутое состояние, но райские псы не вступают в сражение, пока их не попросят, а значит, адская свора могла безнаказанно пировать, зная, что просьбы не будет, мольбы не будет, и райским псам придется лишь ждать, наблюдать и молчать, пока адские псы будут рвать плоть Гарри Уайта и макать морды в его горячую кровь, их глаза полыхали безумием, и они подступали – насмешливо, дерзко – к райским псам, замершим в ожидании, и плевали им в морды кусками мяса и кровью Гарри Уайта, издевательски выли, заходясь вызывающим лаем, а райские псы продолжали стоять молчаливыми изваяниями и ждать, безмолвно снося все насмешки и надеясь услышать призыв, который позволит им вмиг прекратить это кровавое бесчинство, что творилось у них на глазах, они ждали и ждали призыва, слышали боль Гарри Уайта, которого адские псы пожирали заживо, и надеялись, что его боли и муки все-таки хватит, чтобы он смог закричать и призвать их на помощь, но адские псы подходили все ближе и все наглее плевали им в морды кусками мяса, вырванными из растерзанной плоти Гарри Уайта, пока он сам, прижимая свой сверток к груди, медленно приближался знакомой дорогой к Пятой авеню, а оттуда уже зашагал в направлении Собора святого Патрика.

Он шел один. По улице проезжали какие-то автомобили. Но он шел один. Иногда попадались прохожие. И все-таки он шел один. С Гарри не было никого. Только тот, внутренний Гарри, раздираемый на куски. Но здесь, на улице, он был один. Гарри Уайт шел и стоял в одиночестве.

И в своем одиночестве он снова чувствовал, как его давит со всех сторон толпа зрителей на параде в День святого Патрика. Парад? Сегодня? Когда? Когда Пятая авеню была морем бушующей зелени, с оркестрами, полицейскими, дворниками, тамбурмажоретками и никчемными городскими чиновниками????

Века? Тысячелетия????

Целую жизнь назад?

Он обошел собор по кругу, периодически запрокидывал голову до боли в шее, смотрел на горгулий и шпили, пронзающие небеса. Собор был огромным, незыблемым. Казалось, ничто не способно его потревожить. Казалось, что он останется здесь навеки – невозмутимая, несокрушимая глыба.

Он остановился у входа, чуть-чуть подождал, потом поднялся по ступеням и встал в темноте перед запертой дверью. Чуть погодя прислонился к каменной стене, и холод пробрал его до костей, но к холоду он привык быстро, лишь сильнее сгорбился, поплотнее закутался в пиджак и еще крепче прижал к груди сверток. Так он и ждал, стоя в холоде и темноте, глядя в одну точку у себя под ногами.

Время шло медленно, но неотвратимо. Однако время утратило всякий смысл. Когда-то время имело исключительное значение, и в голове Гарри постоянно маячило некое смутное расписание, график движения к успеху, и Гарри шел с опережением графика. Он прибыл досрочно. Когда-то это расписание достижений, этот табель успеха значили для него все, но каждый раз, когда он достигал своей цели, она становилась бессмысленной, все, что раньше имело значение, становилось бессмысленным, а он все равно рвался вперед, но куда? Он уже прибыл на место. Куда теперь? Куда?

Да,

когда-то время было исключительно важным и ощутимо присутствовало в его жизни, но не теперь. Теперь он просто стоял, прислонившись к холодной стене, и смотрел себе под ноги, пока время шло как бы само по себе, и когда-нибудь оно пройдет, настанет утро, пасхальное утро, откроются двери собора, и он войдет внутрь. Все так и будет. Когда-нибудь. Время уже не имеет значения. Теперь уже нет.

С приближением утра холод делался все пронзительнее, но Гарри даже не шевелился. Когда солнце приблизилось к горизонту этого дня Воскресения Христова, к входу в собор подошли еще несколько человек. Кто-то пытался заговорить с Гарри, но он либо полностью их игнорировал, либо раздраженно дергал плечом, давая понять, что не хочет общаться, и держался особняком среди всех, кто стоял вместе с ним на ступенях собора в холодном сумраке пасхального утра.

Ближе к рассвету очередь стала длиннее, и вскоре первые проблески зари показались на небе, безоблачном и безмятежном, а потом взошло солнце, и на свету тени сделались резче. Разговоры в толпе стали радостнее и оживленнее, когда солнечное тепло коснулось людских лиц. Люди постоянно поглядывали на часы, на соборную площадь уже доносился шум утреннего уличного движения и приближал наступление нового дня. Гарри смутно осознавал, как подъезжают съемочные группы с разных телеканалов, расставляют свое оборудование, готовятся к съемкам. Он услышал, как кто-то сказал, что мессу кардинала Летермана будут транслировать по всему миру, и ее будут смотреть около двухсот миллионов человек. А затем двери собора открылись, и день начался уже официально. Наступило пасхальное воскресенье.

Гарри

еще крепче прижал к груди сверток и вошел внутрь. Медленно, не торопясь, он направился к месту, которое давно уже мысленно выбрал. Дошел до первого ряда скамей, свернул налево и сел. И стал ждать.

Он смотрел в пол у себя под ногами, прижимая к груди сверток, спрятанный под пиджаком. Пол менял цвет и фактуру, но Гарри этого не замечал. Безучастный ко всему, что творилось вокруг, он не слышал, как люди заходят в собор, преклоняют колени и молятся, перебирая четки. Орган играл очень тихо, почти сливаясь с гулом людских голосов.

Солнце снаружи светило все ярче, и пол под ногами у Гарри тоже сделался ярче, витражные окна ожили и засияли под солнцем, и тепло жизни, исполненной бесконечной любви, запечатленной на этих стеклах, залило все пространство собора и согрело тяжелые камни.

ГОСПОДЬ ВОИСТИНУ ВОСКРЕС, АЛЛИЛУЙЯ. ЕГО ЕСТЬ ЦАРСТВИЕ, И СИЛА И СЛАВА, ВО ВЕКИ ВЕКОВ.

Солнечный свет проникал во все ниши и сумрачные уголки, мягко смывая покров темноты со Страстей Христовых на Крестном пути

Да пребудет с тобою Господь.

И с тобой.

Мир тебе.

И тебе.

и со страстной мольбы Иисуса, Сына Человеческого, о прощении людских грехов, и витражи, полные света и жизни, взирали с любовью на муки Христовы и на всех, кто пришел праздновать Воскресение Господне и воспеть славу Спасителю

Помолимся, чтобы Воскресший Христос

не оставил нас в Своей милости.

Аминь

а Гарри по-прежнему смотрел в пол, смотрел в одну точку, не замечая всепобеждающую красоту и великую радость любви и мира, разлитые вокруг, он сидел, погруженный в себя, и не чувствовал ничего, кроме боли и отчаянной безысходности в этой выгребной яме, что разверзлась у него внутри, в этой черной дыре, от которой ему было не убежать

…и Он ходил, благотворя

и исцеляя всех, обладаемых

диаволом, потому что Бог был

с Ним…

он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей тошноты, расплескавшейся по всему телу, по рукам и ногам, вплоть до кончиков пальцев, тошноты, сотрясающей кости, и черный недуг, поселившийся в нем, был почти осязаемым, почти видимым, он питал сам себя, мерзкий, чудовищный, страшный, и тошнота уже сделалась невыносимой, и все что ему оставалось – погружаться все глубже в себя, все теснее сливаясь со своей болезнью

…О Нем все пророки свидетельствуют,

что всякий верующий в Него

получит прощение грехов

именем Его. – Таково слово Божие.

Возблагодарим Господа

за все милости Его, на нас, грешных,

явленные.

и он еще крепче вцепился в сверток и прижал его к животу, согнувшись под тяжестью собственного отчаяния, и внутренне сжался от ужаса перед тем, что должно было произойти, но не находил в себе сил крикнуть «Нет» и отступиться, и теперь оставалось лишь следовать этой всесокрушающей безысходности, что высосала из него все соки, и ноги так ослабели, что он едва мог сидеть,

…Милость Его безгранична.

Сей день сотворил Господь:

так возрадуемся и возвеселимся!

и его неодолимо тянуло все глубже и глубже, навстречу тому, что его ужасало, и голос кардинала плыл сквозь косые лучи яркого пасхального солнца, и молящиеся преклоняли колени, склоняли головы, и только Гарри сидел неподвижно, и орган ощутимо звучал, и пел хор, и месса шла своим чередом, и волны слез бушевали у Гарри внутри, и бились в глаза, словно море в утес

ИИСУС ПАСХУ ИСПОЛНИЛ, ПРИНЕСЯ СЕБЯ В ЖЕРТВУ; СТАНЕМ ЖЕ ПРАЗДНОВАТЬ НЕ СО СТАРОЙ ЗАКВАСКОЙ ПОРОЧНОЙ ЖИЗНИ, НО С ОПРЕСНОКАМИ ИСТИНЫ И ЧИСТОТЫ, АЛЛИЛУЙЯ.

и Гарри двинулся к ограждению вместе со всеми, встал на колени в конце длинной людской вереницы и принялся ждать, почти ослепленный вихрем собственных ощущений, неустанно кипевших внутри, и теперь время ожило, начало оживать, и он сознавал, как кардинал продвигается в его сторону с другого конца, молится, благословляет, кладет Святое Причастие на языки тех, кто стоит перед ним, преклонив колени, и Гарри слышал орган и хор, все чувства обострились, сделались хрупкими, беззащитными, запах ладана резал нос, Гарри чувствовал даже запах бархата, на котором стоял на коленях, а кардинал приближался, аккуратно и бережно клал Святое Причастие на языки, благословлял тихим голосом, почти шепотом, и Гарри начал дрожать, все поплыло перед глазами, а кардинал приближался, и вот он уже совсем близко, буквально в нескольких футах, и Гарри почти ослеп, и различал только смутные пятна прямо перед собой, и вдруг почувствовал, как его задел край кардинальского стихаря, когда кардинал дал Святое Причастие человеку, коленопреклоненному рядом, а потом Гарри почувствовал, что кардинал уже перед ним, и как только Святое Причастие коснулось его языка, он почти незаметно выбросил руку вперед, и орган завопил у него в голове, и все его существо зашлось криком больной души, голова запрокинулась сама собой, глаза резко открылись, а всеми любимый кардинал стоял с раскинутыми руками, его тень образовала большой крест, глаза смотрели куда-то поверх головы Гарри, рот открылся в беззвучном крике, и аккорды органа гремели по всему пространству собора, хор пел Аллилуйю, и солнце сияло почти ослепительно ярко на длинной изогнутой позолоченной рукоятки ножа, торчавшего между ребер кардинала, ножа, пробившего его тело почти до самого позвоночника, и кровь кардинала хлестала из раны, заливая упавший хлеб Евхаристии, и сверкающее золото выпирало из его груди, и Гарри поднялся с колен и навалился на ограждение, глядя в лицо, глядя в рот служителю Господа, свет, бьющий от золотой рукояти, резал глаза, и Гарри крикнул ему: ГОВОРИ! МАТЬ ТВОЮ, ГОВОРИ, БОГА РАДИ! СКАЖИ МНЕ! СКАЖИ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯЯАААААА, его голос метался раскатистым эхом по собору из камня и света, вплетался в аккорды большого органа, в голоса хора, сливаясь с музыкой, где каждый голос терялся в другом, СКАЖИ МНЕ, СКАЖИИИИИИ, и его собственный голос умчался вдаль, пока он смотрел в этот безгласный крик, и выпученные глаза кардинала распахнулись еще шире, из безмолвного рта потекла кровь, и кардинал Летерман упал на спину, прямо на крест из тени, словно распятый Христос, и люди вокруг поднимались, кричали, и Гарри еще сильнее навалился на ограждение, глядя, как пузырилась кровь, вытекая из все еще открытого рта, и глаза кардинала смотрели прямо вверх, и ноги Гарри подкашивались от кошмарной и страшной слабости и ощущения пустоты, подобной неутолимому голоду, и тошнота билась в его голове, и его крик заглушил вопли толпы и аккорды органа, СКАЖИ МНЕ, СКАЖИ, РАДИ ЧЕРТОВА БОГА, ТВОЮ ДУШУ МАТЬ, СКАЖИ МНЕ, СКАЖИ… УМОЛЯЮ… его голос сорвался, и последние слова сбивчиво слетели с губ, и он рухнул на ограждение, и теперь снова стоял на коленях, впившись взглядом в золоченую рукоятку, почти неразличимую в сиянии солнца, и он откатился в сторону, кое-как поднялся на ноги, а люди вставали, кричали и падали друг на друга, пытаясь увидеть, пытаясь помочь, и голоса хора внезапно слились в громкий стон, когда певчие поняли, что случилось, и органист упал прямо на клавиши, и трубы органа отозвались расколотым вдребезги диссонансным аккордом, а люди вскакивали со скамей, лезли через ограждение, кричали в ужасе и неверии, звали на помощь, и глаза воскрешенного служителя Господа продолжали смотреть прямо вверх, а лица на витражах, залитых солнцем, смотрели вниз, и Гарри проталкивался сквозь толпу, пробираясь к боковой стене, и там забился в какую-то нишу, и обернулся, и поднял взгляд, и посмотрел прямо в глаза распятого Христа ААААААААААААААААААА его сбили с ног, он упал на колени и пополз прочь, кое-как поднялся, толпа сдавила его и вынесла из собора во внезапное слепящее сияние безоблачно ясного пасхального воскресенья, и он продолжал натыкаться на каменные стены собора и на людей, пока не оказался распластанным на капоте какой-то машины, и он встал, привалившись к машине, чувствуя, как эта жуткая тошнота сотрясает его изнутри и не дает распрямиться, а в паху расплывалась пятном липкой влаги кошмарная слабость, и все тело как будто наполнилось расплавленным свинцом, и он оторвался от машины и пошел, спотыкаясь, вперед, все быстрее и быстрее сквозь толпу, а колокола Собора святого Патрика все звонили, звонили, звонили, и звон плыл по улицам и гремел в голове Гарри, который пытался не замечать омерзительное ощущение липкого влажного семени, но не мог его не замечать, потому что трусы липли к коже, его бил озноб, и он дошел до какого-то сквера, и упал на скамейку, и вцепился в нее мертвой хваткой, и все внутри и снаружи кружилось, и боль в голове слилась с болью во всем теле, и вот его бешеное сердцебиение начало потихонечку успокаиваться, и дыхание тоже слегка успокоилось, и он снова начал осознавать окружающую действительность, и время опять стало временем, осязаемым и мучительным, и он наконец осознал, куда смотрит, смотрит прямо на маленькую девочку, которая подтягивает трусики, и женщина, видимо, ее бабушка, наклоняется к ней, и одергивает ее платьице, и поправляет новое пасхальное пальтишко, и Гарри смотрел на оголенную кожу, пока в глазах не возникла такая резь, словно их выжгли каленым железом, и он резко согнулся, схватившись за живот, поднялся со скамейки, доковылял до ближайшего дерева, привалился к нему, и его вывернуло наизнанку, и рвало еще долго, и он медленно сполз по стволу, встал на колени, голова тяжело опустилась на грудь, и он чувствовал, что если рвота не прекратится прямо сейчас, его тело просто развалится на куски, а его все рвало и рвало горькой желчью, ему хотелось кричать, но кричать он не мог даже мысленно, а мог только рыдать в своей жалкой мучительной немоте, стоя на коленях под деревом, низко склонившись над лужей собственной блевотины, и по прошествии бесконечного времени рвота все-таки прекратилась, и в мире настала мертвая тишина, только слышались звуки безмолвных рыданий, и нарастало пугающее ощущение погибели…

он смотрел

на лужу блевотины и желчи буквально в нескольких дюймах от его лица, их уже поглощала земля, очень медленно, почти незаметно. Он медленно поднял голову. Огляделся по сторонам. Вокруг были предметы. Знакомые предметы. Люди. Кто-то смотрел на него. Кто-то старательно не замечал. Тишина. Оглушительная тишина. Только рыданья… рыданья. Его дыхание чуть успокоилось. Звуки. Шумы. Голоса. Он медленно поднялся на ноги, тяжело опираясь о дерево. Тени были холодными. Солнце за пределами тени – ослепительно ярким. Он огляделся по сторонам. Там были бабушка с внучкой. Он их слышал. И видел. Только их. Он смотрел. И смотрел. И дрожал. И смотрел

НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ

и он побежал прочь из сквера, помчался по улицам, из-под яркого солнца в прохладу теней, он все бежал и бежал, пока не почувствовал, что больше не может вдохнуть, и остановился, привалившись к какой-то стене, чуть отдышался и побежал дальше, от стены к стены, из тени на солнце, из тепла в холод, сквозь день, в котором уже не было времени, он гнал свое тело вперед, а разум корчился в яростных муках, и рыдания все же прорвались наружу, и глаза застилало слезами, а он все бежал по бесконечным улицам, к мысу на краю острова, бежал, подгоняя себя только знанием, что он все-таки сможет наконец заглушить этот яростный голос, что гремел у него в голове, и каждый раз, когда ему начинало казаться, что он сейчас рухнет, он слышал голос, и чувствовал лица у себя за спиной, и заставлял себя бежать дальше, и вот он уже на пароме, и паром движется по воде, и он стоит на носу, под пронизывающим холодным ветром, и смотрит на ярко-зеленую воду, что пенится волнами, расходящимися от парома, и тихонько посмеивается, а потом смеется уже в полный голос, когда понимает, как просто все будет, и смеется все громче и громче, и немногие люди на палубе и те, кто остался сидеть в машинах, уже поглядывают на него, кто-то хмуро, а кто-то с улыбкой, а он продолжает смеяться, перелезая через перила, и люди смотрят сначала молча, а потом начинают кричать, а он стоит, раскинув руки, как крылья, и медленно кренится вперед, вперед и вниз, медленно, медленно, и разбивает свое отражение в форме креста, свою тень в форме креста, и шок от внезапного удара о холодную воду на мгновение парализует все тело, а затем он рефлекторно начинает двигаться, пробиваться к поверхности, но вес тяжелой намокшей одежды и сила подводных течений уносят его в глубину, все глубже и глубже в холодную тьму, и на долю секунды он прекращает бороться и висит неподвижно в толще воды, и вся правда его жизни вдруг предстает перед ним, и он смотрит на эту правду лишь одну бесконечную долю секунды, а потом открывает рот в крике, но крика не слышно, и его рот остается открытым, когда последний в его жизни вздох поднимается крошечными пузырьками из холодной темноты к нагретой солнцем поверхности, и его тихо и незаметно уносит в море.

Примечания

1

В натуральном виде, то есть голышом (фр.).

2

Доктор Потсон – герой пародии на рассказы о Шерлоке Холмсе и докторе Ватсоне, напечатанной в 1901 году в одной из английских газет.

3

Tempus fugit – время летит (лат.).

4

Ирландия навсегда! Да здравствует Ирландия! (Ир.)

5

Вербное воскресенье в русской православной традиции.

Content

Хьюберт Селби-мл.
Демон

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания