Хьюберт Селби-младший

Комната

Посвящаю эту книгу с любовью тем тысячам, что остаются безымянными и знающими

За секунду до того, как встать перед судом, адвокат коснулся руки подсудимого.

Слегка помедлив, он начал свою речь.

Я прошу для подсудимого не справедливости, но милосердия.

Он осознавал темную неподвижность коридора. Он знал, что там не на что смотреть, и все же продолжал рассматривать отражение своего лица в маленьком окошке. Через коридор, всего в пару метров шириной, можно было разглядеть стену напротив. Он читал надписи над корзинами с грязным бельем – синие рубашки, синие штаны, одеяла, полотенца для рук и для душа… Последние он мог разобрать, лишь прижавшись к стеклу, стоя у края окна. Он снова прочел их слева направо, стоя сначала посредине, сильно напрягая глаза, чтобы прочитать последнюю надпись. Рубашки, штаны – с этим проблем не возникало. Он закрыл глаза. Полотенца для рук, одеяла, полотенца для душа… Точность его не заботила. Он знал, что прав.

Отворачиваясь от тяжелой запертой двери, он посмотрел в зеркало над умывальником. Сейчас, когда его глаза привыкли к ночному освещению, он четко видел свое лицо, вплоть до крошечного пятнышка на щеке. Наклонившись поближе, он потрогал красную точку пальцем. Прыщ. Он попробовал его выдавить, затем опустил руки. Какой смысл? Только кожу портить. Подожду, пока не созреет окончательно… или пока сам по себе не исчезнет. Кто знает, может и исчезнет – он снова ткнул прыщ пальцем. Прекратив трогать лицо, он слегка отодвинулся назад и уставился на свое отражение, нахмурившись и сузив глаза так, что они превратились в щелки. Пожав плечами, он отвернулся от зеркала и сел на край койки. Он понимал, что комната лишь слегка освещена по сравнению с тем, как это было днем, но по ощущениям яркость осталась такой же, как и в дневное время. Конечно же, так только казалось. Но если так кажется, значит, так оно и есть, да? Прямо сейчас в комнате светло, как на пляже в солнечный день.

Но ты знаешь, что это неправда. Ты знаешь, что так только кажется, и это происходит потому, что ты к этому привык. И когда они включат все лампы, так полыхнет, что ты не сможешь и глаз раскрыть, а затем, через какое-то время, тебе покажется, что так всегда и было, до тех пор, пока они их не погасят, включив ночное освещение, и сразу станет очень темно, пока твои глаза не привыкнут к этому, и тогда будет казаться, что яркость света такая же, как и была прежде. Всегда одно и то же – ты привыкаешь к чему-то, а потом это что-то меняется. Привыкаешь к новым обстоятельствам, и они тоже меняются, снова и снова. Раз за разом. Всегда.

Ну и черт с ним. Неважно. Еще не ночь и я недостаточно устал, чтобы уснуть. Зря я вздремнул сегодня днем. Было бы хоть какое-нибудь чтиво, возможно, я бы утомил глаза и уснул. Хотя, нет никакой разницы, когда именно я сплю – днем

или ночью. Время в сутках всегда одинаковое – те самые двадцать четыре часа, – и их нужно как-то прожить. Однако чем больше ты спишь, тем быстрее проходит время. Как в канун Рождества в детстве – не можешь дождаться утра, чтобы посмотреть, что тебе принес Санта-Клаус. Знаешь ведь, что, как только ты уснешь, наступит утро. И это все, что требуется. Просто уснуть, проснуться и вылезти из кровати, и вот ты уже срываешь оберточную бумагу с подарков. Уснуть тогда тоже было непросто. Однако ты знал, что, как только ты уснешь, тут же наступит утро, неважно, насколько далеко оно было. Уснешь, и уже утро, думал ты. Но уснуть было непросто. Тем не менее время шло, и в конце концов ты засыпал. Причем засыпать было так же непросто даже тогда, когда ты понял, что никакого Санта-Клауса не существует.

Хрен с ним.

Как бы то ни было – время будет течь. Но иногда оно течет чертовски медленно. Иногда оно будто еле-еле волочется, и кажется, что оно весит целую тонну. Виснет на тебе, как обезьяна. Будто хочет тебя обескровить. Или выдавить из тебя кишки. А иногда оно летит. Просто летит! И улетает куда-то, еще до того, как ты это заметил. Как будто время существует лишь для того, чтобы ты почувствовал себя ничтожным. У времени лишь одно предназначение: выжать тебя досуха. Раздавить. Связать тебя в узлы и заставить почувствовать собственную ничтожность. Да, было бы круто, если бы можно было спать по 12–16 часов в день. Но такого не происходит. Возможно, раз в неделю. Такое может получиться, если несколько дней кряду спать по чуть-чуть. А потом ты снова там же, где начал, – пытаешься уснуть, чтобы чертово время прошло.

Сумасшедшие ублюдки из седой старины тратили свои тухлые жизни, наблюдая за звездами и подобной херней, чтобы понять, где они будут… Помешанные на времени. Никаких телескопов. Никаких часов. Просто пытались раскусить время. Тысячи таких вот. Тысячелетиями. Сидели на своих жопах, уставившись в небеса. И все, что их беспокоило, это идиотские звезды и планеты. И как только они могли таким заниматься, вот так вот запросто тратить свою мудацкую жизнь, уставившись в небо? Некоторые из этих придурков доживали до 80–90 лет. День за днем. Ночь за ночью. Бред. Они точно психами были. И что они с этого получили? Узнали, в каком месте окажется Марс через десять тысяч лет. Охренеть, достижение! Дебильнейшая трата времени. И к чему это их привело? А? Ну, разобрались они в этом дерьме, а потом либо сдохли, либо по-прежнему сидят на жопе, уставившись в чертово небо. Вернулись к тому, с чего начали.

Ты всегда возвращаешься туда, откуда начинал. Без разницы, что происходит. Снова в той же клоаке. Даже если сутки напролет спать, все равно вернешься туда, где начал. Сидишь на краешке кровати целые сутки и все ждешь, когда придет сон, уставившись в проклятую стену. Чертов ночной свет мерцает, а твои глаза открыты.

Хорошо, хоть стена серая.

Серая.

Цветом почти как шаровая краска, в которую красят военные корабли. Глаза от нее не устают. Хреновенько было бы с постоянно включенным ночным освещением без такой вот блестящей стены, сияющей тебе в лицо.

Точно. Вот откуда этот серый, как у крейсера, цвет. Сколько мне тогда было? Наверное, 8 или 9. Он был в моем чулке с подарками на Рождество. Как этот крейсер назывался, не помню, но клеем он вонял будь здоров.

Кажется, мама помогла мне его склеить. Обычно-то она мне помогала. Пару дней мы его клеили. Может, и больше. Я тщательно обработал клеящиеся поверхности наждачкой. Клей был из тех, что сохнут целую вечность. Надо было подолгу аккуратно прижимать склеенные части друг к другу, пока клей сохнет. И делать это рядом с открытым окном. Вонь была ужасной. Кажется, покрасить крейсер в серый цвет было моей идеей.

Или нет? Возможно, в инструкции было написано покрасить его в серый.

Как бы то ни было, помню, как покупал краску для этого дела. В хозтоварах через улицу. Маленькая баночка всего за десять центов. Столько же стоил сэндвич с ветчиной и картофельным салатом в кулинарии Kramers. Выглядел крейсер после покраски так себе, может быть, дело было в краске, не знаю. Чего-то не хватало. С моделями самолетов такая же история. Они никогда не выглядят так, как должны были бы выглядеть. Однако было забавно их собрать, чтобы потом поджечь. Сгорали они быстро, это да. Вот уж точно было невероятной тупостью в поте лица клеить эти сраные модельки. Тратил кучу времени, и что в итоге? Модель самолета. Тупейшая херня.

К черту. Лучше смотреть на бетонный пол в попытках создать из испещряющих его пятнышек разнообразной формы какие-нибудь образы. Это гораздо легче получается, когда смотришь на плывущие по небу облака. Он внимательно изучал взглядом пол, но чем дольше смотрел, тем быстрей пятнышки на полу сливались в монолитную серую массу. В конце концов, внимательно изучив каждый доступный глазу дюйм пола, его взгляд достиг двери. Он посмотрел на маленькое окошко. Да, знаю – рубашки, штаны, полотенца, одеяла. Назад, вперед – вперед, назад.

Он посмотрел на стену, прикрыл глаза и откинул голову назад. СЕВЕР, СЕВЕРО-СЕВЕРО-ВОСТОК, СЕВЕРО-ВОСТОК, ВОСТОК СЕВЕР ВОСТОК, ВОСТОК; ВОСТОК ЮГО-ВОСТОК, ЮГО-ВОСТОК, ЮГО-ЮГО ВОСТОК, ЮГ; ЮГО-ЮГО-ЗАПАД, ЮГО-ЗАПАД, ЗАПАД ЮГО-ЗАПАД, ЗАПАД, ЗАПАД СЕВЕРО-ЗАПАД, СЕВЕРО-ЗАПАД, СЕВЕРО-СЕВЕРО-ЗАПАД. СЕВЕР. Да, все правильно. Давай посмотрим на СЕВЕР, СЕВЕРО-СЕВЕРО-ЗАПАД, СЕВЕРО-ЗАПАД, ЗАПАД СЕВЕРО-ЗАПАД, ЗАПАД; ЗАПАД ЮГО-ЗАПАД, ЮГО-ЗАПАД, ЮГО-ЮГО-ЗАПАД, ЮГ; ЮГО ЮГО-ВОСТОК, ЮГО-ВОСТОК, ВОСТОК ЮГО-ВОСТОК, ВОСТОК; ВОСТОК СЕВЕРО-ВОСТОК, СЕВЕРО-ВОСТОК, СЕВЕРО-СЕВЕРО-ВОСТОК, СЕВЕР.

Да, опуская голову и открывая глаза – компасом по-прежнему могу пользоваться. Вдоль и поперек. Господи, лет двадцать пять прошло. Больше. Был лучшим в отряде. И следопытом тоже. Думаю, и узлы я тоже смог бы вязать как раньше – колышку, двойную восьмерку, морской узел, беседочный… Он закрывает глаза и вспоминает иллюстрации из руководства для скаутов, потом открывает глаза и кивает: да, запросто мог бы вязать узлы. Там их было больше, точно не вспомнить… еще там были полуштык, мертвый узел. точно. да.

Почти забыл о них. Пожалуй, у нас был самый маленький отряд в городе, по крайней мере, в Бруклине. Ну и весело было, откидывая голову назад, подумал он с улыбкой, особенно игра в догонялки. Хэнсон меня сделал в тот раз. Я попытался сбить его с ног, но он все равно меня обошел. Мы себя не жалели, это точно.

Как тогда, когда я попытался загасить Пи Ви Дэя. Надо было вывести его из игры за то, что он заступил за линию, но я бросился ему под ноги головой вперед, вместо того чтобы сбить гада плечом. Само собой, приземлился на задницу. Весь дух из меня выбил. Глупо было на него так кидаться. Надо было сбоку налетать, тогда бы я его точно снес. Проход был бы обеспечен. Никого в пределах 10–12 ярдов от нас. Тупой сукин сын.

Выиграл ли он тогда? Не думаю, что та ситуация сильно нам навредила. Какая, к черту, разница. Ну, просрал я тот проход, и что? Он закурил с вызывающим выражением лица, наблюдая за дымом, спиралями струящимся с кончика сигареты и расплывающимся по комнате.

Для чего тут вообще вентиляторы? Нихрена не работают. Можно прямо на них дымить. Вообще ничего не всасывают. Дым висит себе и висит. Вообще никакой вентиляции. Запирают тебя в комнате 2 на 4 метра, да и хрен с тобой. Кучка мерзких трусливых ублюдков. Кто они такие вообще, чтобы запирать мужика в чертовой мышиной норе? Никогда о таком дерьме не слышал. Я им устрою. Снесу крышу всему чертовому полицейскому департаменту. Заодно и гнилой тюремной системе – сигарета летит в угол. Я им, бля, покажу, кто есть кто. Эти суки у меня попляшут. Вся их вонючая, мерзкая кучка – он сбивает подушку, укладывает ее у стены и растягивается на койке, кладет руки под голову и закрывает глаза

Редактору и Издателю:

Джентльмены:

Хотелось бы обратить ваше внимание и внимание ваших читателей на вопиющую ситуацию, происходящую в нашем штате. Считаю своим долгом и обязанностью привлечь внимание народа к данному беззаконию.

Существует – нет, не так.

Мы живем в неофашистском полицейском государстве. Куда бы вы ни пошли, что бы вы ни делали, вы постоянно пребываете под микроскопом слуг государства в полицейской униформе. Да, так-то лучше. Это их точно заденет.

Конечно же, обычному человеку не разобраться во множестве существующих законов. На самом деле есть множество законов – некоторые написаны сто лет назад, – в которых даже работникам юриспруденции, включая судей, непросто разобраться. К примеру, о том, что плевать на тротуар противозаконно, знают немногие. И это не единственный случай абсурдных законов – их буквально сотни и не менее маразматичных. Так почему же подобным законам позволено существовать? Для того, чтобы у марионеток этого полицейского государства (полиции) были средства для притеснения граждан в любой момент и по любому поводу. Они знают, что любой гражданин, каким бы законопослушным он ни был, не сможет и пяти минут пройти по улице, чтобы не нарушить какой-либо из существующих законов.

Конечно же, найдутся те, кто скажет, что подобные архаичные законы никогда не соблюдаются. Позвольте мне здесь и сейчас вас в этом разубедить. Среднестатистический коп мстителен и без колебаний использует свою власть и положение, чтобы выместить на вас свою злобу по любому – даже выдуманному – поводу. Припаркуйте свою машину в нескольких дюймах от бордюра или бросьте окурок на тротуар, и вы поймете на собственном опыте, что такое злобный коп.

именно так, черт побери, они…

Предположим, вы попытаетесь доказать в суде незаконность ареста. Посмотрим, что из этого выйдет. Вы увидите, как они будут топать за вами по пятам, следя за каждым вашим шагом, и ждать, когда вы снова оступитесь и нарушите закон. Гондоны. И они наверняка откопают какой-нибудь закон, который был написан еще в те времена, когда на кораблях были паруса. Они будут продолжать преследовать вас подобно ищейкам, пока не упекут в каталажку (понимаю, конечно, что вас все равно освободят) или пока не доведут до припадка. И вот еще что: сколько раз вы будете объяснять своему начальнику, что не сможете быть на работе, потому что попали в тюрьму? Думаете, вы долго на работе продержитесь? Даже если задержание было незаконным, многие ли могут позволить себе постоянно пользоваться услугами адвокатов?

Полиция об этом прекрасно осведомлена. Они знают, что отдельно взятому гражданину не выстоять перед их организованным натиском. За ними стоит Власть Государства.

Пришло время народу этого государства осознать реальную и потенциальную опасность, угрожающую ему. Если мы промедлим еще хоть немного и не предпримем меры по сдерживанию этой фашистской раковой опухоли, то очень скоро проснемся от ударов топоров, которыми штурмовики ломают наши двери, чтобы вытащить нас из наших постелей.

Я не преувеличиваю, потому как сам являюсь одной из жертв этого заговора.

отличная идея, кстати.

Это письмо может подвергнуть опасности меня и того, кто тайно вынес его из тюрьмы. По этой причине я не могу написать свое имя или назвать место моего заключения.

Он перечитал свое письмо, удовлетворенно кивая и подчеркивая некоторые слова и предложения.

Это должно сработать. Должно поднять волну. Возможно, они постараются как-то заставить меня замолчать, но хрен у них что получится. Что бы они ни делали, мне плевать. Они могут избивать меня, сколько им хочется, держать меня в карцере сколько угодно, но я не сломаюсь. У них никогда не получится меня сломать. Им придется меня убить, если они хотят заставить меня молчать.

А вот когда письмо будет опубликовано, то они не осмелятся меня убить. С поддержкой той газеты им будет страшно даже прикоснуться ко мне, а не то, что убить. Издатель, возможно, будет настаивать на моем освобождении. Газета сможет оплатить мое освобождение под залог, даже если те поднимут сумму. С их влиянием и деньгами с этим проблем не будет. Они даже до губернатора могут дойти. Они по-любому к губернатору обратятся. Законодательные органы проведут расследование, и тогда вся страна – нет, весь мир! – узнает. И вот тогда-то они пожалеют, что меня закрыли. Они пожалеют, что со мной связались. Надеюсь, они не сдохнут от страха. Я хочу, чтобы они жили долго и сожалели о сделанном весь чертов остаток жизни.

Дверь с лязгом открывается и охранник говорит ему, что пришли посетители. Мрачно улыбаясь, он следует за охранником, на ходу разглаживая и поправляя одежду. Его ведут к стулу за барьером, отделяющим заключенных от посетителей. В комнате, кроме охранника, двух хорошо одетых мужчин и капитана, никого больше нет. Охранник выходит, и капитан обращается к нему: – Это мистер Дональд Престон, издатель газеты, и мистер Стейси Лори, адвокат. Мужчины кивают. Как вам известно, сейчас не время для посещений, однако мы сделали исключение. Капитан с улыбкой кивает и выходит из комнаты.

С презрительной ухмылкой он смотрит вслед уходящему капитану. Исключение. Он прекрасно знает, что адвокат может приходить в любое время. Прежде чем заговорить с мужчинами, он ждет, когда за капитаном закроется дверь.

Вижу, вы получили мое письмо. Да, прошлой ночью его доставил ваш друг и мой редактор немедленно мне позвонил. Я тут же позвонил Стейси – мистеру Лори – и договорился встретиться и приехать сюда утром.

Что ж, я рад, что вы смогли приехать сюда так быстро. Я не знал, удастся ли моему другу вынести отсюда письмо. Я опасался, что ему придется его уничтожить. Или хуже того – его могли поймать с ним. Для меня огромным облегчением было узнать, что у него получилось, – на его лице мелькает короткая улыбка, и оно тут же снова становиться серьезным.

Мог ли кто-то каким-либо образом заподозрить, что вы тайком отправили отсюда письмо?

Он смотрит на Стейси Лори, давая взглядом понять, что ему известна его репутация одного из лучших в стране адвокатов по уголовным делам, если не самого лучшего. Нет, сэр. Я уверен, что никто ничего не заподозрил. Мы были очень осторожны. В противном случае вряд ли капитан был бы таким спокойным.

Может, и так, но нельзя быть ни в чем полностью уверенным.

Надеюсь, у вас не возникло проблем с моим почерком. Ну, редактору пришлось попотеть, разбирая некоторые слова в местах сгибов бумаги, но, в общем, ничего серьезного. Кстати, чья была идея использовать туалетную бумагу?

Моя. У меня не было другой бумаги или денег, чтобы ее купить, – они отняли у меня все деньги, – и я знал, что они начнут что-то подозревать, если я попрошу у них пару листов, поэтому мне пришлось писать на туалетной. Этого они не предусмотрели. Мой друг тайком смог передать мне карандаш, и ночью я написал это письмо. Сложно было наточить этот карандаш. Точил зубами. Думаю, вы заметили по почерку, что карандаш был не слишком острый, улыбнулся он.

Это было очень изобретательно. Очевидно, вы из тех редких людей, которых никакие трудности не остановят.

Он посмотрел на Дональда Престона, как бы с улыбкой, но позволив себе лишь слегка расслабить лицо, не желая, чтобы они подумали, будто он польщен. В течение всего разговора ему хотелось быть образцом спокойного мужества.

Так вы говорите, они забрали все ваши деньги и отказываются их возвращать? Да, сэр. Именно так. Даже на сигареты не дают. У меня нет даже зубной щетки.

Видя, какими полными негодования взглядами обменялись Стейси Лори с Престоном, он почувствовал, как его омывает теплая волна радости. Но это просто абсурд какой-то.

Как видите, я не преувеличивал, говоря, что они меня притесняют. Что ж, мы немедленно положим этому конец. Мы уже связались с залоговым поручителем, и вы будете на свободе уже через час.

Рад это слышать. Одиночное заключение, без книг или сигарет, может свести с ума через какое-то время. Мы останемся здесь, с вами, пока они не закончат с бумагами и не выпустят вас отсюда. Нам бы не хотелось рисковать.

Рисковать? Он непонимающе смотрит на них. Капитану было очень любопытно узнать, по какой причине мистер Лори и я хотели вас видеть.

А, понятно.

* * *

Он передвинул кресло, чтобы скрыть от посторонних глаз диктофон. Дональд Престон сидел за большим столом из орехового дерева. Стейси Лори устроился с краю стола, лицом к нему. Он снова чуть-чуть подвинул кресло таким образом, чтобы видеть обоих мужчин одновременно. Он наслаждался простором и богатым интерьером комнаты. Он вытянул ноги и, отпив из своего стакана, заговорил неторопливо,

отчетливо выговаривая слова, хорошо артикулируя свою речь. В свой рассказ он добавил немало подробностей, не вошедших в его письмо. Когда он закончил, они сделали небольшой перерыв, прежде чем перейти к части с вопросами и ответами.

Было очевидно, что взаимопонимание, так быстро установившееся между ними, возникло не только из-за общей цели, но и потому, что они воспринимали его как равного. Он знал – они сразу же поняли, что он не параноик или очередной чудик, но действительно является человеком, пострадавшим от произвола властей. Очевидным было также их понимание того, что он не просто отстаивал свои права, но боролся за права таких же как он – пострадавших и страдающих, а также тех, кто может пострадать от произвола властей в случае, если не предпринять никаких действий и не остановить эту разросшуюся злокачественную опухоль. Они понимали, что он за человек, и это было хорошо.

Он кивком поблагодарил Дональда Престона, когда тот подлил ему в стакан напиток. Чем дольше мы беседуем, тем большей загадкой для меня становиться то, что такой человек как вы оказался в такой – как бы это сказать – необычной ситуации. Как-то не укладывается в голове то, что столь культурный – не побоюсь этого слова – джентльмен, мог оказаться за решеткой.

Слегка наклонившись в своем кресле, он посмотрел на издателя и Стейси Лори. Мне самому непонятен этот кошмар, честно говоря. Непонятна их мотивация. Вот я свободный человек, и в следующий момент я уже заключенный. Поначалу я даже подумал, что меня с кем-то спутали, но потом, когда я прошел через весь ужас допросов и оформления, я стал превращаться в параноика. Кажется, они просто, без всяких причин, кроме той, что я там оказался, взяли и обвинили меня. Снесли, как лавина альпиниста. Он улыбнулся, увидев, что они оценили уместность аналогии. Потом я поговорил с другими заключенными и понял, что это всего лишь продолжение и проявление более высокой воли, невиданной и неслыханной власти. Хотя в более низком эшелоне о существовании этой власти хорошо известно.

Это проявление, как вы столь уместно заметили, – то, с чем мы боремся уже годы или, по крайней мере, пытаемся бороться. К сожалению, большинство людей думают, что жестокость полиции автономна, что это просто ошибка, связанная с чрезмерным рвением либо коррупцией некоторых офицеров. Они не знают о реальной подоплеке этой жестокости. Мы с Дональдом пытаемся донести до общественности истинное положение дел. Но, безусловно, вам об этом нет необходимости рассказывать. Вы сами коротко и ясно изложили генеалогию данной структуры.

Адвокат с мировым именем улыбнулся ему, и он позволил себе улыбнуться в ответ на комплимент, чтобы слегка смягчить серьезное выражение своего лица.

Так и есть. Стейси годами читает лекции на эту тему, и я пытаюсь время от времени привлечь внимание общественности к опасным последствиям данного явления своими статьями, но в большинстве случаев наши усилия не приносят ощутимых плодов.

Что ж – на лице снова серьезная мина – возможно, это нежелание слышать или самоуверенность. Мол, со мной такого не случится. Тактика страуса. Голову в песок.

Точно. Именно по этой причине ваше письмо столь важно для нас. Теперь у нас есть кое-что существенное, с чем можно работать.

Он вопросительно смотрит на Стейси. Не уверен, что понимаю, о чем вы говорите. Дело в том, что мы никогда раньше не сталкивались с человеком вроде вас, кто мог бы связно и грамотно презентовать данный случай публике и который лично столкнулся с внутрисистемной коррупцией. Я знаком с сотнями людей, пострадавших от того же зла, но всегда было нечто, что могло дискредитировать их в глазах общественности. Разумеется, у большинства из них криминальное прошлое, поскольку именно на таких вот бедолаг и охотится полиция, и общество обесценивает их свидетельства как раз по этой самой причине или просто считает, что они это заслужили. А чего, мол, они ожидали? Люди явно не понимают, что такое легко может произойти и с ними.

Как же мне это знакомо, широко улыбается он.

Это точно – улыбаются они в ответ. Также большинство из них не смогли бы ясно и четко объяснить ситуацию, поскольку сами не понимают всех ее нюансов. Но даже если бы и могли, не стали бы, потому что пребывают под сильным прессингом властей и боятся довести расследование до логического завершения, опасаясь, что их найдут мертвыми в каком-нибудь переулке. И, по правде говоря, у меня нет сомнений в том, что подобное может случиться. И случается.

Я прекрасно знаю, что может произойти. И происходит. До меня доходили истории, способные напугать любого, – сурово нахмурив брови, он подчеркнул серьезность сказанного. Конечно же, были и другие, кто, подобно мне, стал жертвой системы, если можно так выразиться.

Да, конечно, немало человек попадали в ситуацию, подобную вашей, но даже если они и были готовы протестовать, единственное, что их интересовало, это их собственные интересы, или, в некоторых случаях, они готовы были судиться со штатом и получить с этого все возможные выгоды. В любом случае, каковы бы ни были их мотивы, они обычно очень эгоистичны – иначе говоря, они не понимают ситуацию в целом. Кажется, они не в состоянии понять, что эта коррупция самовоспроизводится и с каждым днем становится все больше и больше, являясь постоянно растущей угрозой не только для них, но и для их детей и детей их детей. Возможно, они просто недальновидны.

И даже если нам удастся разъяснить им ситуацию и они поймут, то все равно слишком напуганы, по многим причинам, чтобы попытаться уничтожить эту раковую опухоль. Они боятся встречных исков и ответных мер и хотят, чтобы их просто оставили в покое. В большинстве случаев они просто переезжают в другую часть страны и начинают жизнь заново, а не пытаются как-то решить эту проблему.

Я уверен, вы понимаете, что публикация вашего письма сама по себе не имеет никакой ценности. Публикация должна быть решительно поддержана последующими действиями. Иначе это станет лишь очередным случаем того, как несколько человек на время – я бы даже сказал, на момент – (он согласно кивнул этой поправке) возмутятся, а затем все это забудется и будет вытеснено из их сознания беспокойствами и ответственностями, которыми полна повседневная жизнь. И что же вы придумали?

Уверен, вы понимаете, что я буду делать все, что в моих силах. Я готов на что угодно, если это поможет решению проблемы.

Мы со Стейси обсудили это и удостоверились, прочитав ваше письмо, что вы именно тот, кого мы искали. Тот, кто может нам помочь.

Видите ли, мы хотим начать всеобщую кампанию и использовать ваш опыт в качестве детонатора. Я… Мы уверены, что с вами во главе можно добиться действенных и эффективных результатов.

Мы намереваемся координировать наши усилия. Стейси будет выступать перед профессионалами и гражданскими – или перед любой другой группой граждан, готовой нас услышать, – а я продолжу ежедневные публикации в газете. Мы раскопаем все старые материалы: заявления, письма, показания под присягой, фотографии, сплетни – все, что привлечет внимание публики и заставит надлежащие органы начать расследование. Мы готовы использовать любые – даже самые изощренные – способы для привлечения внимания публики к этому злу, все, что сможет помочь разобраться с этой проблемой. Мы не остановимся до тех пор, пока народное возмущение не заставит власти действовать.

Вы уверены, что такое возможно? Ведь именно они – те самые политиканы, от сидящих на вершине горы до микроскопических, – поспособствовали тому, что такая ситуация существует. И они весьма дорожат своей властью. Они не захотят уступить ни крохи своего влияния. Уверен, они не слишком переживают по поводу творящегося беззакония в отношении ничего не подозревающей публики.

Это, конечно, так и есть, но – и это очень важное но – они чрезвычайно чувствительны к реакциям и пожеланиям их избирателей. Они хотят остаться в кабинетах и сделают все возможное для этого.

При наличии достаточного внимания общественности в столице быстро отреагируют и потребуют расследования. Для начала оппозиция – без разницы, из какой партии, – использует все возможности, чтобы атаковать правящую партию. И не будем забывать о том, что это год выборов, а значит, тот, кто начнет расследование, сделает себе прекрасную рекламу вне зависимости от того, в какой партии состоит. Добавьте к этому еще и то, как обожают политики звучание своих имен, повторяемых широкой публикой, особенно если их упоминают как борцов за справедливость и защитников благополучия народа. Они только и мечтают о том, чтобы жить в губернаторском особняке, или о переезде в Вашингтон. Стоит также упомянуть о том, что в нашем правительстве сплошь председатели комитетов, а уж эти начнут расследование хоть по поводу украденной жвачки ценой в пенни. Особенно если есть возможность затяжного следствия с освещением на ТВ и в газетах.

И этого уже предостаточно. Кампания будет всеобъемлющей. Не просто речи Стейси и мои публикации – мы намерены использовать телевидение, популярные журналы, интервью на радио и личные выступления всех нас и каждого по отдельности. А если потребуется – напечатаем и будем распространять листовки.

Он покачал головой и улыбнулся им. Надо признать, я слегка ошеломлен всем этим. Я, конечно же, надеялся на то, что нечто подобное случится, но я и мечтать не мог о том, что это столь быстро станет воплощаться в реальность. Я безгранично благодарен вам, джентльмены, за это.

Напротив, это мы благодарны и обязаны вам за то, что дали нам возможность привести в действие кампанию, о которой мы мечтали годами. Именно вы делаете все это возможным.

Не открывая глаз, с выражением удовлетворенности на лице, он воссоздавал в памяти сцены и диалоги и не находил ничего, что требовало бы хоть малейшей корректировки. С такой поддержкой он им устроит веселуху. Вытрясет из них все дерьмо.

А этот чертов Смит – госзащитник, мать его. Ему-то какое дело? Скорее всего, пытается получить работу в офисе окружного прокурора, не иначе. Им лишь нужно, чтобы ты признал свою вину. Они говорят: если ты не виновен, то так и скажи. При этом они все делают для того, чтобы ты признал свою вину. Государственный защитник. Ха. Защитник, тоже мне. Никакого от них толку. Боятся разозлить судью, потому что могут снова с ним столкнуться, когда будут заниматься частной практикой. Стараются подружиться к каждым мудаком в суде, кроме собственного клиента. Клиент? Да ну нахрен. Просто очередной бомжара. Не желают даже сидеть с тобой рядом. Ты для него лишь ступенька к позиции младшего партнера. Глухонемой бы защищал круче. Если бы меня защищал кто-то вроде Стейси Лори, я бы уже давно на свободе был. Всего лишь вопрос денег. И влияния. Есть деньги – есть влияние. И если они есть – ты свободен. Черт. Да тебе даже в суд идти не нужно, если у тебя есть деньги. Они бы и до суда такую мелочевку, как мое дело, не довели, если бы знали, что у меня отличный адвокат. Но как только они понимают, что тебе приходится привлекать государственного защитника, то у них тут же возникает желание впаять тебе пожизненное. Ради плана. Чтобы не портить статистику. Гляньте-ка, скольких он за решетку отправил. Должно быть, он хорош. Выдвинем его на следующих выборах на должность окружного прокурора, а там, глядишь, и на губернатора. А потом – кто знает, кто знает… Ты, сволочь, и в собаколовы не сгодишься. Им плевать на то, чью жизнь они ломают. Буквально за считаные дни. Какая разница, кого сажать, если это поможет карьере? Просто кучка чертовых наемных убийц. При этом у них хватает наглости называть других людей пиявками, паразитирующими на обществе, или сорняками, которые нужно выполоть и уничтожить. И хватает наглости отправлять людей в газовую камеру. Они ничем не лучше наемных убийц. Те тоже убивают за деньги. Единственная разница в том, что профессиональный убийца убивает время от времени, а эти черти ежедневно уничтожают столько жизней, сколько могут. Только делают это легально. Киллер рискует. А у этих ублюдков неприкосновенность. Попрятались в своих судах за книжками с законами, в этих своих дорогих костюмах. И что бы ты им ни сказал, они просто пожмут плечами и ответят, что делали все правильно. Что все по закону. Они уничтожают сотни – тысячи – человек ежегодно, и их только поощряют. Отличная работа. Так держать. Отличные показатели. Какой-то тупой придурок убивает кого-то, и все хотят его смерти. Он животное. А другой – блестящий прокурор. И что происходит, если удается доказать чью-то невиновность? Думаете, они счастливы оттого, что невиновный не пойдет в тюрягу? Да ладно! Есть ли для них разница, виновен кто-то или же невиновен? Забудьте. Имеет значение лишь одно: они проиграли дело. И скорее всего, пойдут домой, чтобы ввалить жене и детям по первое число. А потом будут думать о том, что им такого стоило сделать, чтобы человека закрыли в камере. Кого волнует, что он невиновен? Разве можно запятнать безупречный послужной список каким-то там невиновным, которого не посадили? Так до губернаторского особняка вовек не подняться. И что делают эти чертовы адвокаты? Нихрена. Задницы судьям подлизывают. Просто притворяются, будто ничего странного не происходит ооооооооооооо, черт! Да пошли они все нахрен скопом. Всех бы их с лица земли стереть. Всю эту гнилую систему. Когда я с ними закончу, все будут в курсе того, насколько прогнила вся система. Я их по их же правилам и обыграю. Вот уж они вспотеют.

Он вытирает ладони о штанины, растягиваясь на койке. Кладет руки за голову, глядит на дверь и, не сознавая того, напрягает мышцу ноги в такт своему сердцебиению. Несколько секунд он напряженно вглядывается в запертую дверь,

потом глубоко вздыхает и укладывается поудобней, переведя взгляд на потолок. Некоторое время прислушивается к своему сердцебиению, потом закрывает глаза.

* * *

Он стоял, когда зачитывали обвинение, узнавая слова, но не понимая их смысла, – будто это какой-то другой язык: а именно таковой, соответствующий; бла-блабла… Он стоял слыша, но не слушая. Просто посторонние шумы. Он понимал, что это не сон и он действительно стоял там, но это и все, что он знал на тот момент. Потом судья дал ему слово, и он просто сказал что невиновен. Он едва осознавал присутствие госзащитника рядом, пока тот не сказал ему, что он может сесть. Адвокат сунул ему карандаш и лист бумаги, предложив написать вопросы, которые не стоило обсуждать вслух, пока свидетель давал показания, потому что он не мог слушать его и прокурора одновременно. Он молча взял их, понимая, что это тот самый человек, которому поручено его защищать, при этом он даже не знал его имени. Кто-то, кого он впервые в жизни видит и кто сунул ему какую-то бумажку и карандаш, сказал пару слов, а потом полностью его игнорировал, уставившись в свои бумаги. В общем, он просто сидел молча, пока его защитник таращился в бумаги и время от времени что-то говорил прокурору. Он знал, что тот, кто сидит с ним рядом, уже списал его со счетов, а потому взял в руки карандаш и подался вперед, когда вызвали первого свидетеля.

Он был готов внимательно слушать и впитывать каждое слово и каждый жест свидетеля. Он сидел с карандашом наготове. Чтобы записывать все возможные нестыковки в своем деле, на случай, если его адвокат облажается и пропустит что-то важное, а у него появится оружие, с помощью которого он сам сможет поколебать позицию обвинения.

Первыми свидетелями были арестовавшие его офицеры, и он время от времени начинал было писать, но не мог найти подходящих слов, чтобы точно выразить происходившее в его голове. Чем дольше продолжались свидетельские показания, тем больше росло чувство досады и тем сильней он вжимался в кресло, и вскоре карандаш просто неподвижно лежал на листе бумаги. Он слушал, как судья озвучивает условия для предварительных слушаний, которые утверждались сторонами и вносились в протокол. Затем пошли отказы. В этом было отказано и внесено в протокол; в том было отказано и внесено в протокол… Когда они закончили с условиями и отказами, его адвокат запросил прекращения дела по множеству оснований, цитируя различные дела и решения, а обвинитель возражал и цитировал другие дела и решения. Потом был небольшой перерыв, когда судья удалился для принятия решения по возражениям сторон.

Вернувшись, судья пообщался с обвинителем и защитником касательно отсылок к другим делам, которые они цитировали, потом привел несколько примеров из других дел, а затем отклонил запрос защитника о прекращении дела. После были вопросы и ответы и много другой тупой херни, а его ублюдок защитник просто сидел на жопе ровно, вообще нихрена ни во что не вмешиваясь. Мудила даже не попытался сделать хоть что-то. Полная ерунда. Весь этот сраный процесс был полнейшим фуфлом.

Он не имел представления о том, сколько ему пришлось просидеть в этой уебищной комнате заседаний, но продолжительность и количество вылившегося на него фуфла просто не имели пределов. Наконец этот фарс прекратился и его вывели из зала суда и вернули в камеру.

Он сел на край койки, ничего не чувствуя. Лязгнул засов закрывшейся за его спиной двери. Его глаза налились кровью. Они болели так, будто на веки давил невероятный груз. Свет словно бы царапал их. При этом в теле была энергия. Тело хотело движения. Телу очень хотелось действия. Ему нужно было направление в сторону чего-то……… кого-то. Телу хотелось отскочить прочь от чувства пустоты, которое, казалось, проистекало из боли и рези в глазах и тяжести век. Его голова опустилась на подушку, ноги вытянулись на койке. Рука прикрыла уставшие глаза.

Он попытался было вспомнить происходившее этим днем, но все смешалось. Он знал, что ему следовало напасть на охранника, когда тот открывал дверь этим утром, и разбить его голову о стену, открыть все камеры, чтобы безумные заключенные бросились наутек, убивая каждого мудака в униформе, которого они видели, но боль в глазах помешала этому. Он попытался схватить охранника за шею, чтобы сломать ему позвоночник, но его руки по какой-то причине едва шевелились, и годы и годы спустя они все еще были за мили от его шеи. Он как бы наблюдал за собой со стороны, видя эти едва плывущие по воздуху руки, и орал на них, чтобы они двигались быстрей, быстрей и достали этого охранника, и его тело изгибалось и выкручивалось, чтобы помочь рукам двигаться хоть чуть-чуть проворнее, но они все равно едва-едва шевелились, будто подвешенные в невесомости. Потом, по прошествии бесконечности, он ощутил покалывание в руке, она упала с его лица, и темнота слегка рассеялась. Он с трудом разлепил глаза, поняв, что у него затекла рука, а он пытался заставить ее шевелиться. Он быстро заморгал, поскольку глаза его наполнились светом из плафона на потолке. Его ноги свесились с края койки, а тело приняло вертикальное положение. Несколько мгновений он сидел и тер лицо рукой, потом поднялся и, подойдя к умывальнику, сполоснул лицо холодной водой. Вытерев лицо, он посмотрел в зеркало, изучая прыщ на щеке. Казалось, тот стал еще больше, чувствительней и чуть краснее. Он внимательно его изучил, осторожно потрогал, затем сжал сильнее, пока не ощутил боль как от укола иглой. Убрав палец, он продолжил разглядывать воспалившийся нарыв какое-то время, потом вернулся обратно на койку.

Сидя на краю тюремной кровати, он пытался сообразить, действительно ли он спал, а поняв, что да, попытался понять, сколько именно. Впрочем, какая разница? Время было тем же самым. Еда трижды в день и иногда душ. Дневное время было бессмысленным. Ночью то же самое. Свет постоянно включен. Почти никакой разницы. Разве что днем чуть шумнее. А так то же самое.

Прислонившись спиной к стене, он уперся ногами в край койки. Казалось, совсем недавно его разбудили, чтобы доставить в суд, и он каким-то образом знал, что было где-то 5.30 утра и что его вернули обратно в камеру после 7.30 вечера. 14 часов. Четырнадцать долгих часов, и при этом в памяти почти ничего из них не отложилось. Он ждал стоя, он ждал сидя, ходил из угла в угол, и время тянулось бесконечно, при этом казалось, будто еще совсем недавно охранник разбудил его, сказал, что пора в суд, и бросил ему синюю спецодежду.

Он прогонял в памяти тот день, вспоминая какие-то особенности, детали, каждое сказанное слово, каждый жест, но все воспоминания все равно укладывались в минуты, и эти минуты сводились к 14 часам. Какое-то время он сидел на скамье, потом его спустили вниз на лифте к клеткам. В клетке ждал, пока ему выдадут его одежду для суда, потом ждал, когда прикуют наручниками к цепи в другой клетке, потом они поехали в суд на автобусе, где его поместили в новую клетку и освободили от оков и повели оттуда в зал суда, потом обратно в клетку и на цепь, в автобус и назад, в тюрьму, где его снова ждала череда клеток, пока, в конце концов, он не добрался до своей камеры. И это прибавилось к 14 часам. В тот момент это казалось бесконечным, а сейчас уложилось в минуты.

Он знал, что пробыл в суде очень долго, потому что парни, сидевшие в других клетках в подвале здания суда, спросили, почему его так долго не было, и тем не менее по ощущениям это были минуты. Все эти разговоры. Условия и возражения. Тупые вопросы и ответы. Всего лишь минуты. Часы тупого фуфла, превратившиеся в минуты. Вроде церковного ритуала или еще какой подобной херни. Всем было наплевать, что это за ритуал, – им было нужно лишь, чтобы он продолжался. И это все. Главное, чтобы он не останавливался. Как вечный движок. Ты просто запускаешь его, и он крутится и крутится,

пока ты его не тормознешь. Вот и все, что требуется. Просто остановить это. Именно это мне следовало сделать. Протянуть руку и заткнуть этот фонтан дерьма. Чтобы они увидели. Запихнуть все их слова и весь их ритуал в их блядские глотки. Показать им, какие они мрази. Мне нужно было убрать с дороги этого дебила-защитника и постоять за себя самому. Тупой ублюдок. Бесполезный сукин сын. Взять и перевернуть всю их игру, чтобы они на жопы сели.

Похеру. Это неважно. Это всего лишь предварительные слушания. В следующий раз я их раскатаю. В следующий раз они не смогут сбить меня с толку своими правилами. По-другому все будет. Когда все будет всерьез. Со мной их игры не прокатят.

БАМ – БАМ. Я ТЕБЯ УБИЛ. Нет, не убил. Промазал. Врешь. Я тебе прямо меж глаз пулю всадил,

улыбаясь, похохатывая, растягиваясь на койке, пробегая через парк, хлопая ладонью по ноге, клацая языком о нёбо – всадник и конь одновременно. Потом тебя подстреливают на вершине холма, и ты скатываешься вниз, ползешь за дерево или куст и сам подстреливаешь грязного краснокожего, или шерифа, или кто еще там тебя преследует. Укрывшись за деревом или кустом, стреляешь из карабина, который вытащил из седельного чехла, по преследователю, промахиваешься, и пуля рикошетит от скалы, и еще один всадник спрыгивает с коня и стреляет в ответ, и вскоре все ползают, бегают, прячутся, стреляют. И каждый день перед началом игры каждый выкрикивал, мол, я буду злодеем, а я буду героем, и вот уже буквально через несколько секунд все уже разделились на два лагеря и бежали, скакали и стреляли. С визгом проносились пули, ладони хлопали по ляжкам, рты издавали звуки, имитирующие конский галоп, а они неслись по траве, по кустам, огибая деревья, перепрыгивая сусличьи норы или бревна, резко дергая поводья, чтобы избежать укуса гремучки, а потом валялись, растянувшись на траве у ручья или водопоя, глядя в чистое небо, пока кони утоляли жажду, и сладко пахло травой, когда конь и всадник, передохнув, возобновляли погоню или бегство.

А те битвы на 72-й улице! Сотни детишек собирались на улице с ружьями, понаделав их из картонных ящиков, обрезав их по углу и связав резинкой, и пуляли из кусков картона друг по другу и бежали с воплями в атаку, толкая сделанный из старого скейта и коробки из-под апельсинов катер. А старая миссис МакДермонт думала, что все это по-настоящему, и вызывала копов, а когда те приезжали, все с дикими воплями разбегались кто куда.

Вот это были битвы. Целые дни тратились на изготовление ружей, они кромсали любой кусок картона, который только могли найти, а потом улица снова была переполнена ребятней. И битва происходила снова и снова, а когда у тебя заканчивались боеприпасы, ты просто подбирал все, что тебе нужно, на улице. Картон валялся повсюду. От тротуара до тротуара, хахахахахаха. Вряд ли это нравилось дворникам – этим старым итальянским мужикам с их тележками, метлами и лопатами. Хотя, может быть, им все же проще было убирать картон с улиц, чем собачье дерьмо и лошадиный навоз. Старый Мистер Леон им помогал. Он выходил со своей лопатой и собирал в кучу лучшие куски навоза. При этом всегда ждал, пока птицы не склюют то, на что нацелились. Иногда он там часами стоял и ждал, пока птицы не наедались, потом осматривал, выбирая куски получше и аккуратно сгребал их в кучу. Дворик у него был цветистый, это да, но и смердел изрядно – особенно летом. Все говорили, что у него на заднем дворе роскошный огород. Помидоров много. Но кто знает? Никто его на самом деле не видел. Как бы то ни было, розы у фасада его дома были красивые. Благоухали так, что запах навоза почти не чувствовался по весне. По весне всегда хорошо. А вот июнь тянулся долго. Не могли дождаться каникул. Нету книжек, нету школы, нет учителя-козла. Никак не могли дождаться того времени, когда можно будет пропеть эту песенку. Потом домой, к матери, показать ей дневник. И она всегда была счастлива, когда видела хорошие отметки, но потом начинала спрашивать, почему 3 по прилежанию и 3 по поведению. И не получала ответа. Ты ведь такой хороший мальчик. Почему же ты не можешь получить 5 за поведение и прилежание? И на ее лице досада. А ты пытаешься как-то отбубниться от этого вопроса, пожимаешь плечами, но это не срабатывает. В животе завязывается узел, и подкатывает тошнота, и вот тебе все жарче и жарче и нечего сказать. Вообще. Ничего такого, что кто-то смог бы понять. Ты балаболил на построении или засмеялся в классе, училка пишет замечание, потом ты снова перешептываешься или хихикаешь, и эта сука тупая пишет еще одно и еще, а потом тебе надо объяснять, почему у тебя тройки по поведению и прилежанию. Будто ты в этом виноват.

Нахер. Насрать. Старые морщинистые клизмы. С какого хрена они работают в школе, если так ненавидят детей? Прекрати хихикать. Ты класс отвлекаешь. Черт. Они просто не выносят человеческого смеха. У них есть их правила и недовольные рожи, и это все. Они ничего не желают знать. Если ты не будешь делать того, что они хотят, они испоганят тебе жизнь. Жаль, что их не бывало в тех уличных битвах. Можно было бы подстрелить их из самострелов. Или рогаток.

Да…… рогатки были что надо. Весь секрет – в резине. Старик делал их из камер для колес. Мощные получались рогатки. Боеприпасы к ним делали из старой клеенки, и было чертовски больно, когда в тебя ими попадали. Джон однажды убил кота из рогатки. Зарядил ее стальным шариком и разнес коту голову. Но те бои были крутыми. Крики, визги, беготня, переполненные улицы и пробки.

Игра в полицейских и грабителей – это было нечто. Даже когда дождь шел и тебя не выпускали на улицу. Та квартира на Четвертой авеню. Это был четвертый этаж, и он идеально подходил для того,

чтобы, стоя на коленях у открытого окна, стрелять по копам. Бах. Бах. Он был Диллинджером. А может, Красавчиком Флойдом. Ба-бах. Улица была переполнена копами. Они прятались за машинами, зданиями, фонарными столбами, у подъездов. А дождь заливал улицы и, разбиваясь о подоконник, брызгал на лицо. Они орали ему, чтобы он сдавался. Живым не возьмете, козлы. Бах. Он знал, что окружен сотнями копов, которым не терпелось нашпиговать его пулями, но сдаваться не собирался. Он будет драться до последнего. И прихватит с собой на тот свет несколько врагов – за компанию. Он пригибался, уклоняясь от разнокалиберных пуль, выпущенных в него из револьверов, винтовок и автоматов. Кривил губы и, выплевывая сигаретный бычок из окна, клял мерзких копов на чем свет стоит. Согнувшись, он смотрел на изрешеченные пулями стены и рычал как зверь. Когда обстрел прекратился, он медленно поднял голову и в очередной раз выпустил весь магазин в полицейских.

И тут это случилось. Пуля попала ему в плечо, и он упал на спину, все еще сжимая в руках оружие.

Его мать подскочила на кровати в соседней комнате. Что случилось, сын? Она встает с кровати, поправляет полы халата. Он дергается от ее голоса, слегка напуганный ее внезапным появлением, смотрит на мать, в то время как она пытается справиться с распахивающимся халатом, торопясь к своему сыну. Страх в голосе матери и ее панические движения пугают его, и он не может ответить. Он заворожен размерами ее грудей. Он никогда не задумывался над тем, насколько они огромные. Когда ее тело поворачивалось, ее груди требовались минуты, чтобы догнать его. Он никогда не знал, что у нее большие, темные соски. Даже прикрытые халатом, они были видны сквозь ткань, и он мог видеть их движение, когда мать обнимала его, склонившись. Что случилось, сын? Ничего. Ничего не случилось. Я просто играл. Она обняла его, и он почувствовал ее необычную нежность. Он не помнил, чтобы она была такой мягкой по отношению к нему. Мать взяла его лицо в свои ладони, улыбнулась и, поцеловав в лоб, встала и ушла в спальню одеваться. Он было продолжил игру, но тут же передумал и вместо этого, опершись на подоконник, наблюдал за разбивающимися о тротуар и крыши машин каплями.

Чертов дождь. Всегда начинается внезапно. Ты планируешь какое-нибудь дело или хочешь куда-то пойти, и тут начинается дождь. Постоянно такая херня. Как в тот раз, Четвертого июля, мне разрешили купить фейерверков, и сраный дождь зарядил на весь день. Блядство просто. Один, сука, день в году, и такая вот поебень. Кажется, весь год дождь себя сдерживал, чтобы как следует оторваться именно в День независимости. Во всяком случае, я так помню. Везет мне как утопленнику. Пришлось прятать эти фейерверки от дождя, иначе они бы намокли и я не смог бы их запустить. И ладно бы дождь обрушился ливнем, а потом прекратился – нет, он как последняя сволочь, мерзко капал весь день. Естественно, на следующий день стояла ясная погода. Чертово солнце нагло сияло весь день.

Он сидит на краю койки, мускулы напряжены, зубы сжаты, взгляд сверлит стену, голова трясется – полный пиздец. Нахуй, нахуй весь этот гнилой бардак – он подергивается от всепоглощающего желания разнести что-то или кого-то в клочья. Он встал перед зеркалом и некоторое время смотрел на свое отражение, чуть приподняв руки, потом наклонился ниже и осмотрел красное пятнышко на щеке. Попробовал его выдавить. Почувствовал боль. Ничего не вышло. Прыщ не стал больше или меньше. Он просто болел.

Он обернулся и оглядел камеру, будто ждал, что она что-то ему скажет. Что угодно. Давай, падла, скажи что-нибудь, и я твое ебало разнесу. Башку твою расшибу. Он смотрел стене прямо в глаза с вызовом, ожидая реакции. Любого движения. Скажи хоть слово, и я тебя в порошок сотру. Ох, как же хочется, чтобы там была физиономия, в которую можно заорать. Которая могла бы сказать хоть что-нибудь, а он мог бы взять эти слова и запихнуть этой физиономии обратно в глотку. Или пробить в душу, или пнуть чертову дверь

вот дерьмо, смотрит он на стену

дерьмо!

Он сел на койку, позволил своему телу слегка расслабиться и покачал головой с отвращением. Это пиздец. Это просто пиздец. Он знал, где находился. Это уж без сомнений. Без фуфла и пуха. Он был там, где был. Так же, как та стена. И эта. Так же, как и дверь, и потолок, и пол, и решетка на окне, и толчок в углу, и умывальник на стене, и этот чертов прыщ на щеке. И эта паршивая койка, на которой он сидит. Это все реально. По-настоящему. Да, он понимал, где находится. Яснее ясного. Вот только так хотелось проснуться – и чтобы этого не было. Закрыть глаза и продремать все это. Чтоб даже не ложиться. Просто закрываешь глаза, и вся эта мерзость исчезает. Открываешь глаза и выходишь. Не важно, с открытыми глазами или закрытыми – просто выходишь прямо через эту блядскую дверь. Все. Бай-бай, детка.

Ох, бля, растягивается он на койке, прикрыв глаза рукой. Выключили бы они свет хоть ненадолго. Хоть на пять минут. И все. Пять минут, чтобы отдохнуть.

Отдохнуть? Не смешите. Да они скорей умрут, чем позволят тебе отдохнуть. Немного темноты, вот и все. Просто немного темноты. Разве я многого прошу? Они бы даже денег сэкономили, если бы свет выключили. Полная темнота, в которой вообще ничего не видно. Ни углов. Ни стен. Ни окна. Ничего. Большое черное ничто. А они ведут себя так, будто ты мир в подарок хочешь. А мне всего лишь нужно большое черное ничто. Даже не пикну. Но они любят свет. Господь всемогущий, они его обожают! Они дадут тебе любой оттенок серого, существующий в мире, но о черном даже не заикайся. Никаких теней. Обязательное освещение по углам. Без этого никак. Достаточно, чтобы ты не мог отдохнуть. В этом вся суть. Главное, чтобы ты не отдыхал. Они не хотят, чтобы твое время прошло быстрее. Не дай бог ты уснешь – дверь камеры тут же откроется – мрази конченые.

Он встал и побрел в столовую. Свет был ярким. Подносы сияли.

Он встал в очередь с другими, медленно – дюйм за дюймом – двигаясь вдоль стены. Все было блеклым, мутным. Разговоры. Еда. Люди. Мутное. Все. Закончив с едой, он вернулся в свою камеру, ополоснул лицо водой, вытер его, сел на койку и стал ждать, когда дверь закроется. Он понятия не имел, о чем думает, если вообще думал о чем-то, но он чувствовал внутри себя некое движение. В руках и ногах он ощущал легкое покалывание. Ему чертовски хотелось, чтобы они побыстрей заперли дверь его камеры. Они тут как тут, каждый раз, когда ты пошел не туда или не туда посмотрел, а теперь они, видите ли, решили не торопиться его запирать. Где их черти носят? Эта хрень давно уже должна быть заперта. Охренели вообще. Сколько можно сидеть и ждать, пока какой-то тормозной сукин сын закроет эту проклятую дверь? Уже часы прошли после посещения столовой. Когда чертова дверь закрыта, а тебе хочется, чтобы ее открыли, – хрен дождешься. И тут – ни с того, ни с сего – они ее не закрывают. Все делают для того, чтобы у тебя яйца в узел заворачивались, мрази гнилые, – его кулаки и челюсти сжимаются все сильнее и сильнее. О чем бы ты их ни попросил, будь уверен, они сделают наоборот. Вообще неважно, о чем ты их попросишь, они этого не сделают, если… дверь с лязгом закрывается.

Какое-то время он сверлит ее взглядом,

потом с размаху бьет правой рукой по подушке. Он с рыком хватает подушку левой рукой и бьет ее правой снова, и снова, и снова, и снова, потом хватает ее обеими руками, будто за чей-то кадык, сжимает, крутит и рычит, чувствуя ком в животе. Потом он швырнул подушку в стену, бросился за ней следом, кинул ее обратно на койку, и, придавив левой рукой, будто за горло, он бил и бил ее, будто разбивал в кашу чье-то лицо, затем, подняв над головой, из всех сил ударил ею по стене и бил, бил, бил, но его кулаки утопали в подушке, не встречая сопротивления, поэтому он прижал ее к матрасу и бил, бил, бил, слыша глухие звуки ударов своего кулака, и снова, и снова, и снова бил, бил, бил свою подушку.

Затем он остановился и, посмотрев с отвращением на подушку, тыльной стороной руки отшвырнул ее в другой конец койки. Он тяжело дышал, но ком, который был в груди и животе, исчез. Ублюдки. Мерзкие, блядские ублюдки. Его дыхание успокоилось, он дотянулся до подушки, схватил ее, смял в ком и сунул под голову, растянувшись на койке. Его глазам захотелось закрыться, и он позволим им это, прикрыв их рукой от света. Он вжимал голову поглубже в смятую подушку, а темнеющая серость успокаивала его глаза. Он уснул.

Он сидел в зале суда со Стейси Лори. Он был хорошо одет и уверен в себе. Когда объявили слушание его дела, он проследовал за адвокатом на свое место. Когда зачитывали обвинения, он спокойно стоял, выпрямив спину, не признавая за собой вины, затем сел и внимал процедуре предварительных слушаний. Открывающие дело формальности прошли быстро и четко. Когда сторона обвинения закончила допрос первого свидетеля – арестовавшего его офицера полиции, – Стейси Лори встал и вышел в середину зала, остановившись недалеко от свидетельской трибуны. Несколько минут он спокойным и ровным голосом опрашивал свидетеля. Закончив с вопросами, он обратился к суду, запросив снятие обвинений, процитировав дело Штат против Рубенса (1958; 173,20.5). На этом основании суд снял все обвинения, и дело было закрыто.

Он вышел за адвокатом из зала суда в коридор, где к ним присоединился Дональд Престон, пожавший им руки. Престон, положив ему на плечо руку, поинтересовался, как он себя чувствовал в качестве свободного человека. По правде говоря, немного ошарашивает. Все произошло так быстро. Трудно поверить в то, что все это позади.

Они сели за стол в отдельном кабинете тихого и очень приличного ресторана. Это была маленькая комната, расположенная вдали от основного зала, со стенами, обшитыми дубом. Скатерть была белой, а солнечный свет фильтровался окнами с затемненными стеклами. Он был возбужден и в то же время без проблем сохранял самообладание. Когда им принесли заказанные коктейли, они выпили за успех их будущей кампании. Он с улыбкой сказал, что за это точно выпьет, и все рассмеялись. Затем Престон отметил его мужество, и он скромно улыбнулся в ответ.

Он чувствовал себя как дома в роскошном офисе Престона, где они с энтузиазмом обсуждали грядущую кампанию. Он очень хотел услышать их планы и поделиться собственными идеями. Теперь, когда все формальности с законом были улажены, его мозг формулировал новые идеи с потрясающей четкостью.

Как я уже сказал, один из моих репортеров – один из лучших – присутствовал на слушаниях и уже работает над статьей. Когда он закончит, мы возьмем у вас интервью. Много времени это не займет. Ему нужно лишь донести до читателей ваши мысли и реакции. Сам репортаж появится в завтрашней газете, а интервью выйдет в воскресном выпуске. Интервью длинным не будет – это я уже говорил – буквально две – три страницы. Вы же понимаете, что не стоит вываливать публике все сразу. Если мы так поступим, то людям это быстро наскучит (он согласно кивнул) и их энтузиазм пропадет. Между этими двумя материалами я опубликую заявление или, если вам угодно, манифест, объясняющий цели кампании. Естественно, два-три раза в неделю будут выходить новые материалы на эту тему, поднимающие острые вопросы. Таким образом, интерес публики будет постоянно подогреваться.

А в промежутках между подачей материалов я буду писать статьи в юридический журнал с обращениями к различным гражданским и профессиональным организациям.

Звучит отлично. Просто замечательно. Есть, правда, один момент, который я особо хотел бы упомянуть. Он помолчал секунду, потом чуть подался вперед в своем кресле. Я думаю, нам стоило бы посвятить эту кампанию борьбе со всеми проявлениями авторитарного деспотизма. Моя мысль в том, что есть множество проявлений произвола властей – со стороны полиции, политиков, профсоюзов, банкиров, в школах, тюрьмах и бог знает где еще. Также, мне кажется, если кампания окажется длительной, люди потеряют к ней интерес, однако с правильно выдержанными интервалами – особенно когда возникнет нехватка свежих новостей – вы всегда сможете перейти к другому аспекту этого движения и разоблачить еще какое-нибудь из авторитарных преступлений, совершающихся где-нибудь в большом мире.

По тому, как горячо они согласились с его предложением, было очевидно, что оно не просто им понравилось – они так же поняли, что он не руководствовался никакими мотивами личной мести.

Репортер садится напротив, расположив между ними микрофон портативного магнитофона.

Вопрос: Во-первых, хотелось бы спросить, каково это – быть снова свободным?

Ответ: Прекрасно (он улыбается), просто замечательно. У меня не хватит слов, чтобы выразить свою благодарность господам Престону и Лори за их помощь.

В: Как вам удалось с ними связаться?

О: Ну (он слегка откидывается назад в своем кресле с задумчивым выражением лица, таким, чтобы не выглядеть чересчур загадочным, при этом желая донести до репортера серьезность этого вопроса. Вопроса, на который без должного обдумывания не отвечают. Когда по лицу репортера он увидел, что тот осознал и понимает, что он вовсе не играет роль, и что вопрос действительно серьезный и деликатный, он снова подался вперед), боюсь, я не могу раскрыть всех подробностей того, как мне удалось выйти на связь с этими джентльменами. Могу лишь сказать, что у меня получилось связаться с газетой и таким образом вовлечь в это дело уважаемых мистера Престона и мистера Лори.

В: Что именно заставило вас почувствовать необходимость связаться с газетой?

О: То, что я был несправедливо арестован и заключен под стражу. И вообще, как доказал мистер Лори в суде сегодня, я был арестован не только несправедливо, но и незаконно.

В: Почему же вы не связались с адвокатом или другом?

О: Видите ли, в этом городе я никого не знаю. Я решил провести лето в путешествии по стране, и, едва приехал сюда, как тут же был арестован. Я ехал всю ночь и, когда утром добрался до города, поселился в первом же попавшемся мне отеле. Сейчас-то я понимаю, что это не лучший отель в городе, но я был слишком уставшим, чтобы искать что-то еще, а потому остановился в первом же, который увидел. Я помылся, поел, выспался. Проснувшись, я оделся и решил прогуляться, а потом наткнулся на хороший ресторан. Там я спокойно поел, а после этого пошел в кино на поздний сеанс. Выйдя из кинотеатра, я решил полюбоваться ночным городом. Я гулял по улицам и выглядел, ну, наверное, как обычно выглядит турист, и, поскольку я выспался днем, то не чувствовал себя уставшим и не обращал внимания на время. Постепенно до меня стало доходить, что кроме меня на улицах почти никого не было. Я немного удивился тому, что мне почти не попадались прохожие, но, как уже было сказано, я потерял счет времени и продолжил свою неторопливую прогулку. Затем я понял, что немного заблудился, и стал обращать внимание на уличные знаки, чтобы как-то сориентироваться.

В: Другими словами, вы перешли из знакомой части города в незнакомую?

О: Именно. Понятия не имел, где находится мой отель относительно того места, где в тот момент находился я. Я стоял на углу улицы, глядя по сторонам, и пытался понять, в какую сторону мне нужно идти, и тут вдруг передо мной остановилась патрульная машина и меня арестовали.

В: На каком основании?

О: По подозрению. Не знаю, в чем именно меня подозревали, но они сказали, что я выглядел подозрительно. Я попытался объясниться и даже показал им свое водительское удостоверение и другие документы, подтверждающие личность, но они меня все равно арестовали.

Ему было 12 или 13. Он с двумя своими дружками валял дурака под фонарем в парке. Вечер был прохладный, и они были заняты игрой и грели руки. На земле лежало 2 цента, и он бросал кости. Когда он потянулся к кубику, кто-то крикнул «коп», и они разбежались. Он попытался схватить с земли двухцентовик и убежать, но в этот момент из кустов позади него выскочил коп и ударил его по руке дубинкой. Он рванул оттуда, даже не запомнив, как выглядел тот коп. И боль почувствовал лишь час спустя. Коп не побежал за ними, и он догнал своих друзей буквально через квартал. Несколько кварталов до дома они шли вместе. Друзья спросили его насчет руки. Он ответил, что все в порядке, но руку уже начало жечь. Через некоторое время, дома, в тепле, боль усилилась. Ему было страшно рассказывать о случившемся родителям, потому что они захотели бы узнать, за что его ударили и чем он занимался. Посреди ночи боль стала совсем уж невыносимой. Он стонал во сне так громко, что мать пришла к нему в комнату и, разбудив его, спросила, что случилось. Он сказал ей, что упал во время игры и повредил руку. Рано утром они отправились в госпиталь, где ему сделали рентген. Три кости были сломаны, будто их лезвием разрубили. Удар был такой силы, что даже осколков не было. Перелом даже вправлять не пришлось. И гипс не понадобился. Вот такой вот чистый был перелом. Руку просто забинтовали. Вот так вот просто все оказалось.

Наверное, понять произошедшее в ретроспективе непросто. Возможно, я был наивен, но поначалу я не воспринял их всерьез. Конечно же, я был раздражен, но и на секунду не мог себе представить, что они действительно повезут меня в полицейский участок в наручниках.

В: И что потом произошло?

О: По правде говоря, я мало что помню до того, как меня заперли в той комнате. Помню, что сидел в одной комнате много часов, потом в другой, потом еще в какой-то, и меня фотографировали, снимали отпечатки пальцев и задавали множество вопросов. Это был какой-то сумбур. Все казалось каким-то нереальным.

В: Было ли в отношении вас применено какое-либо физическое насилие?

О: Мне сложно на это ответить однозначно. Я хочу сказать, что они меня не били или, там, угрожали побоями – в смысле вербально, – но некоторые смотрели на меня так, будто я животное какое-то и лучшее, что можно со мной сделать, – это запереть в одиночке… вообще, в таких обстоятельствах всегда чувствуешь себя уязвимым. Хотя никаких угроз физического насилия в отношении меня не было.

Боль в руке начала утихать после перевязки, но он боялся сказать матери, что ему стало легче. Вскоре после того, как они вернулись домой из больницы, она спросила, что с ним произошло. Я не знаю. Мы просто играли, и я ударился, и она сломалась. Но как ты мог так сильно удариться, сын? Говорю же, не знаю. Мы просто играли, и я ею обо что-то ударился. Никто не виноват. Так получилось. Я и не говорила, что кто-то тебя ударил, я только – да, да, я знаю. Ты так подумала. Ты подумала, что меня кто-то ударил за то, что я что-то натворил. Но я – господи, мам, просто оставь меня в покое. Рука и без того сильно болит, и ты еще меня пилишь.

В: На вас давили еще каким-либо образом?

О: Да. Определенно. Вдобавок к их злобным взглядам – возможно, лучше будет сказать, садистским – у них множество способов унизить человека. Или, лучше сказать, подвергнуть бесчеловечным наказаниям?

В: Что конкретно вы имеете в виду?

О: Ну… скажем так, после того, как меня наконец оформили и отправили наверх, на медосмотр – или как это правильно называется, – где мне сделали рентген, и далее отправили в – как это они называют… а, вспомнил, – в тубкорпус.

В: Почему туда?

О: Точно не знаю. Сказали, что у меня пятно в легком. Я объяснил им, что у меня был плеврит за несколько лет до этого и что это просто рубец. Но они сказали, что нужно проверить. Я и представить-то не мог, что меня посадят в одиночку.

В: Вас посадили в одиночную камеру?

О: Ну, не совсем так. Эта одиночка – не то, что другие называют карцером или ямой. Но меня заперли в камере 2 на 1,5 метра в секции для больных туберкулезом.

В: Звучит не очень.

О: Это еще мягко говоря (улыбается). То еще удовольствие, когда вас запрут куда-либо, а тут маленькая тюремная камера. Но я смог выжить (оглядывает всех присутствующих). И вот я здесь.

Он медленно открыл глаза, посмотрев на потолок, все еще видя полное, абсолютное одобрение на лицах Дональда Престона и Стейси Лори. Он подбросил тело вверх и сел на койке, удовлетворенно кивая головой.

Он встал и подошел к умывальнику. Посмотрел на себя в зеркало и пощупал кожу вокруг прыща. Мягко надавил, дотронулся кончиком пальца. Ему показалось, что в этот раз прыщ был более чувствительным к прикосновению, чем когда он трогал его в последний раз. Но выдавливать его было рано. Он вернулся к койке. Уставившись в стену, какое-то время создавал образы из трещин на штукатурке. Потом лег на спину и прикрыл рукой глаза от света.

* * *

Он был вне себя от возмущения, когда копы запихнули его в машину, и потребовал адвоката сразу же после того, как они прибыли в полицейский участок. Он позвонил Стейси и рассказал ему о случившемся, после чего отказывался разговаривать с копами до его приезда. Потом, после краткого общения с ним, Стейси направился к Капитану с требованием, чтобы его клиента – и друга – немедленно отпустили. Капитан ответил, что этого он сделать не может, потому что такое возможно только по решению суда, и в любом случае, он понятия не имеет, за что этот человек был арестован. Стейси объяснил, что ему наплевать на то, знает ли Капитан об обстоятельствах ареста или нет, и что он много лет дружит с арестованным и знает его как честного человека, и что это сущий идиотизм – арестовывать человека из-за того, что он выглядит подозрительно, просто стоя на углу улицы. После того, как Капитан повторил сказанное ранее, Стейси позвонил Комиссару Полиции и объяснил ситуацию. Комиссар пообщался с Капитаном, и через несколько минут они уже находились в машине Стейси.

Прости за беспокойство, Стейс, но я не знал, что мне делать.

Все нормально. Именно для этого и нужны друзья. Если бы ты мне не позвонил, меня бы это обидело.

В любом случае, спасибо – он слегка хлопает его по спине.

Вообще-то я удивился, услышав твой голос. Думал, что ты появишься в городе не раньше завтрашнего дня. Да я и сам не ожидал. Выехал пораньше и быстро доехал. Прибыл несколько часов назад. Тогда заходи завтра вечером ко мне, поужинаем. Буду рад. Давненько не был у тебя.

Дети, небось, подросли.

Подросли? Да ты их не узнаешь.

Улыбаясь, они ехали в сторону его отеля.

Он ворочается, устраиваясь поудобнее, довольно улыбаясь.

После того, как Комиссар приказал его освободить, он и Стейси пообщались на тему наложения взысканий на двух арестовавших его офицеров. Понимаешь, Стейси, это не для того, чтобы отомстить, – мне просто хотелось бы, чтобы они в будущем вели себя осмотрительнее. Было бы неправильным позволять им делать подобное. Если они поступили так со мной, то они и с любым другим так могут поступить – и, скорее всего, поступали. Ты же понимаешь?

Очень хорошо понимаю. Ты же знаешь, я всегда боролся с несправедливостью любого рода – как и ты – и в особенности злоупотреблениями властью.

Они зашли в кабинет Капитана и попросили его вызвать на разговор тех двух офицеров. Увидев беспокойство на их лицах, он почувствовал, как внутри него шевельнулось легкое ощущение радости. Он сказал им, что не намерен выдвигать обвинения или подавать на них официальную жалобу, однако им стоит в будущем быть осторожнее. Случаются моменты, когда излишнее рвение может быть так же опасно, как и пренебрежение долгом.

Когда они со Стейси уходили, эти два офицера так и стояли у стола Капитана с чрезвычайно обеспокоенными лицами. Капитан же был просто вне себя от злости. Он заговорил только через минуту после того, как за ним со Стейси закрылась дверь. Вы что, козлы, последние мозги просрали? Хотите, чтобы меня со службы вышибли или перевели куда-нибудь в глушь? Да вы просто дебилы конченые, раз решили вот так вот взять и арестовать дружка Стейси Лори. Но мы же не знали… Ну, так учитесь – он бьет кулаком по столу, его красное лицо нависает над ними – и как можно быстрее! Если Комиссар из-за вас на меня еще раз наедет, я ваши задницы в камере сгною. А теперь пошли отсюда нахер оба.

Он сильнее прижал руку к глазам, чтобы получше разглядеть их лица. Сначала они покраснели от стыда, потом побледнели от страха. Радость, охватившая его, была настолько интенсивной, что он даже поперхнулся и, подскочив на койке, закашлялся. Усевшись на краю нар, он попытался зафиксировать образ искаженных ужасом физиономий копов, злясь оттого, что кашель все испортил. Наконец приступ кашля закончился, и он снова лег, чтобы вернуть обратно эти лица, и, хотя, они были смазанными, он видел достаточно, чтобы радость снова наполнила его тело, но тут он снова закашлялся и прекрасному зрелищу пришел конец. Он сел, оперевшись спиной о стену. Его тело по-прежнему звенело от радости. Он сиял, разглядывая становившееся все более испуганным лицо Капитана, внимавшего Комиссару, и то его выражение крайней ярости, когда он орал на двух провинившихся подчиненных.

Даже после того, как он открыл глаза, снова наткнувшись взглядом на трещины, покрывавшие серую стену, приятное чувство не оставляло его еще долгое время. Потом стены с их трещинами снова стали приближаться, увеличиваясь в размерах.

Он вскочил и заходил по камере. Он смотрел на ноги и на пол, аккуратно проходя от стены к двери (наступил на трещину – получи затрещину) и от двери обратно к стене. Какое-то время в его чувствах был полный провал, затем, постепенно, тело напряглось от злости. Он мельком взглянул в зеркало и продолжил свою осторожную прогулку из угла в угол. Глупая была игра. Вообще непонятно, зачем мы в нее играли. Скакали козлами по всей чертовой улице. Было весело? Хрен там.

Сев на койку, он закрыл руками глаза.

Та парочка копов выглядела донельзя обеспокоенными и напуганными, когда он ставил их на место, и видно было, как их трясло, когда они выходили из офиса Капитана, чью физиономию разрывала ярость, которую он на них выплеснул, а он провел прекрасный вечер в обществе Стейси и его семьи, прежде чем все это размыл свет, заставивший его встать и снова заходить по камере.

1, 2, 3, 4, 5, 6… дверь. 1, 2, 3, 4, 5, 6… стена. 1 и 2 и 3 и 4 и 5 и 6 и дверь – взгляд в маленькое окошко – никого, ничего, только стены и полы. 1 и 2 и 3 и 4 и 5 – шажок коротковат, продлевает финальный заход – и 6. Туда-сюда. Вперед-назад. Туда и обратно. Считаем чертовы шаги от злоебучей стены до блядской двери. Снова и снова. Смотрим, чтобы каждый шаг попадал в нужное место в каждом направлении. Будто след в след. Не отклоняемся. Одно и то же. Как и все остальное в этом месте. Капает на мозги. 1 шаг и 2 шага – тик и так. Туда и сюда, тик и так. Наступишь на трещину – получишь затрещину. Попляшут они у меня, когда я отсюда выберусь. Я им всем устрою танцы. Даже тому гондону, что мне руку сломал. Я и его когда-нибудь достану. Я ему, пидору, его дубинку вокруг башки намотаю. Не на того он, сука, прыгнул. И эти два долбоеба… Устрою так, что их попрут со службы. По-любому. Не с тем связались, мрази.

Резко остановившись, он уселся на краю койки, помедлив мгновение перед тем, как растянуться на ней и прикрыть рукой глаза. Ему пришлось подождать, пока его сердцебиение немного успокоится, чтобы не мешать формироваться образам.

Он с несколькими друзьями играл в мяч в переулке за высотками. К нему подошел Анджело с двумя старшими братьями и сказал, что должен с ним подраться. Ты чё? Я не хочу с тобой биться. Ты чё – с моим братухой зассал подраться? Не-а, не зассал. Просто не хочу. Аааа, ну ты и ссыкло. Боится драться с пацаном, который меньше его. Он меня старше. Ему 9. И чё? Все равно он меньше тебя. Эй, слышь. Ты просто зассал. Мамочкин сынок. Нифига подобного! Ха-ха-ха, он мамочкин сынок. Ха-ха-ха, он мамочкин сынок. НЕТ! Я НЕ МАМОЧКИН СЫНОК!

Скандируя, они сформировали кольцо, в центре которого стоял Анджело, а он пятился, повторяя, что не боится. Другие вталкивали его обратно в круг, а он снова пытался из него выбраться с красным лицом и наворачивающимися на глаза слезами. Анджело ему врезал, и он завопил и набросился на него, размахивая руками, с кулаками, сжатыми так сильно, что костяшки побелели. Анджело не смог противостоять такому внезапному напору. Анджело упал, а он обрушился на него с яростным криком. Его тут же оттащили в сторону, но он еще несколько секунд сопротивлялся. Потом он перестал сопротивляться сдерживающим его рукам и почувствовал себя слабым и почти счастливым оттого, что его скрутили. Так он и стоял какое-то время, пока два старших брата осматривали красные шишки на лице Анджело.

Вот, посмотри, что ты наделал. Ты ж ему фонарь поставил! Мы просто хотели, чтобы вы немного побоксировали. Тебе не нужно было бить его так сильно. Нельзя так бить того, кто меньше тебя. Он слышал голоса и насмешки,

но не понимал слов. Он вырвался и со слезами на глазах побежал домой. Он проскочил мимо открывшей дверь матери, забежал в свою комнату и упал на кровать. Его мать последовала за ним, села на кровать и, обняв, стала укачивать, слушая его всхлипывания. Все хорошо, сын. Не плачь. Мама здесь. Мама всегда будет с тобой.

Он убрал руку и позволил свету просочиться сквозь сомкнутые веки. Открыв глаза, он сел. Несколько минут смотрел перед собой, затем слегка улыбнулся. Вот не надо было им на меня наезжать. Они свое получили. Со мной лучше не связываться.

Улыбка становилась шире – пропорционально вздымавшемуся в нем воодушевлению. Затем он услышал лязг открывшейся двери и крик – время жрачки.

Он почти не замечал происходившего вокруг, бряцания металлических подносов, бормотания. Он понимал, что ест, но не чувствовал вкуса еды. Он оставался в столовой до последнего, наслаждаясь не едой, но ощущением внутри. Медленно добрел до своей камеры и сел на койку. Он слышал скрип закрывающейся двери и металлический лязг засова, но эти звуки его не беспокоили. Теперь у него было кое-что, чему можно порадоваться. Что-то вроде десерта. Он будет сидеть и наслаждаться предвкушением как можно дольше. Это радовало. Он ощутил эту радость на вкус. Он ждал и ждал. Острота радости и волнения была почти болезненной. И тем не менее он продолжал оттягивать удовольствие, ставшее почти критическим.

Он с наслаждением опустил голову на подушку и прикрыл глаза рукой.

Он стоял на углу, разглядывая проспект и улицу. Куда бы ему податься? Пожалуй, прогуляюсь по проспекту. Ваши документы, пожалуйста. Каски сияют от света уличных фонарей. (нет. нет.) Ты что тут забыл, приятель? Копы недобро ухмыляются. Ничего. Просто гуляю. Боюсь, я заблудился. Заблудился? Не вкручивай мне эту хрень. Вообще-то, так и есть. Я только что приехал в город и пошел прогуляться, а теперь не знаю, как добраться до моего отеля. Ты бы чего поинтереснее придумал, что ли. Документы давай – и к стене встань. Его грубо толкнули к стене. Знаете что, офицер. Я ничего противозаконного не сделал, и у вас нет прав так со мной обращаться. Серьезно? А мы тебе сейчас покажем, какие у нас права. Он прикрывает голову рукой. Ты спятил? Вы не имеет права. Я свои права знаю. Слышь, умник, ты делай, что сказано, или мы тебе башку проломим. Лучше вам меня больше не бить. Бить тебя? Да мы тебя сейчас убьем. Один из полицейских полез за оружием, и он, неожиданно для них, ударил их по вискам открытыми ладонями. Их каски громко звякнули от удара. Глаза их закатились, и пистолет выпал из руки копа. Он снова с силой столкнул их головами, потом снял с них каски и треснул их головами еще разок. Отступив назад, он спокойно наблюдал за тем, как их тела валятся на землю. Потом он положил копов в их патрульную машину и неспешно пошел дальше.

Да хахахахаха так вот с ними и надо. Интересно, что они подумают, когда очнутся. Спорю, что при следующей встрече связываться со мной они уже не рискнут. Огребли по полной. Поездка на метро в час пик. Утро. Настроение хреновое. Хреновые выходные. Люди напирают со всех сторон. Запахи газет, одежды, дыхания и тел. У двери стоит тетка с двумя баулами. Неухоженые волосы и потрепанная одежда. На одежде пятна, а на лице бородавки с растущими из них волосами. Кажется, она воняет. Старая бомжиха. Даже не подвинется, когда люди входят или выходят. Будто чертова подземка принадлежит ей одной. Придется мимо нее протискиваться. Она не маленькая. Толстая. Мерзкая. Надо было ей на ногу наступить. Пнуть по голени. Ему выходить, а она все еще там. Он пихает ее с силой. Она вылетает на платформу. Ударяется о колонну. Баулы выпадают из ее огрубевших рук, и их содержимое рассыпается по полу. Он улыбается,

когда видит, что она валится на пол, отлетев от колонны. Прикидывается, будто он об нее споткнулся. Наступает с силой на лодыжку. Падает коленом ей на живот и локтем на горло. Вставая, жестко отталкивается от ее груди и живота. Качает головой, будто извиняясь. Простите. А внутри весь светится от радости.

Когда коп выхватил из кобуры пистолет, он врезал ему ребром ладони по запястью и, продолжая движение, пнул второго в пах. Еще до того, как пистолет упал на землю, он добил первого копа ударом по шее, и тот рухнул, а за ним улегся и второй, в позе эмбриона, держась рукой за яйца. Пара приемов карате, и все кончилось. Не спеша он загрузил их в их же машину, полюбовался пару секунд, потом забрал их жетоны и оружие. Дойдя до угла, он выбросил их в канализацию. Довольно улыбаясь, он спокойно пошел прочь. Он лежал на своей койке с радостной ухмылкой. Интересно, как они все это будут объяснять Капитану? Да уж. Учитывая тот факт, что они не отвечали на вызовы по рации.

Причем это был всеобщая тревога. Перестрелка с подозреваемыми в ограблении, всего лишь в нескольких минутах оттуда, где сейчас валялись без сознания оба офицера полиции. Их экипаж вызывали снова и снова. Один офицер убит. Трое раненых. Нуждаемся в подкреплении! Повторяем. 1 убит. 3 раненых. Немедленно выезжайте на подмогу. Повторяем. Немедленно выезжайте. Прием. Ответьте срочно. Но они не слышали, потому что валялись в отключке в машине. Без жетонов и оружия, без сознания. Указания по рации разносились по всей улице. Когда их потом допрашивали, они зассали рассказать правду. В конце концов из них выжали признание, и, заикаясь и краснея, они раскололись, но им не поверили. Их унижали и презирали их братья-полицейские. Похороны героя-полицейского, погибшего той ночью, транслировали по ТВ и радио, и множество раз в течении того дня и несколько дней после этого, в новостях упоминались два офицера, находившихся всего в паре кварталов от места убийства в это же самое время и не отозвавшиеся на призывы о помощи. Их отстранили от дел и позволили подать в отставку. Их узнавали повсюду, где бы они ни появились. Молчание и отвращение встречали их дома по ночам и каждый раз, когда они пытались устроиться на работу. Их женам было стыдно появляться в магазинах. Их детям пришлось уйти из школ. Вскоре их семьи распались, не выдержав груза позора. Потом экс-копы исчезли, и о них все позабыли, пока разложившееся тело одного из них не было найдено на свалке.

Да, да. Крысы и черви пировали на нем по полной. Прекрасно. Прекрасно. Легкая улыбка осветила его лицо. Он был счастлив и доволен. Счастье можно было попробовать на вкус и покатать на языку. Можно было вдыхать и чувствовать его ласки. Он внимательно всмотрелся в гниющую плоть и изъеденные кости, погружаясь в экстаз. А с экстазом пришла короткая полудрема. Не сон, но приятная щекотка релаксации, в которую он с удовольствием погрузился. Однако, если задержаться в этом расслабленном состоянии надолго, можно лишить себя этой замечательной эйфории, а если он ее лишится, то, возможно, никогда не испытает снова. Он был слишком взволнован, чтобы лежать на койке. Он открыл глаза и направил себя к умывальнику, где несколько раз как следует сполоснул лицо холодной водой и протер глаза, чтобы они полностью открылись. Он с силой вытер лицо полотенцем, почувствовав зуд кожи. Оценил состояние прыща и вернулся на койку. Рука снова прикрывает глаза.

Когда коп достал оружие – и это после того, как он предупредил их, что является мастером по карате, – он ударил его по запястью, выбив пистолет из руки, и нанес удар кончиками пальцев в кадык второму полицейскому. После этого он достал кончиками пальцев первого и врезал второму по шее ребром ладони, а потом таким же ударом достал первого. После этого он пошел к телефону-автомату на углу, позвонил в газету, рассказал о произошедшем и попросил прислать репортера к месту событий. Лишившись сознания, они повалились на землю, и он забрал у них оружие. Довольно-таки быстро на место происшествия прибыли репортер и фотограф с камерой, после чего они позвонили в полицию. За несколько минут, прежде чем туда примчалось три патрульных машины, он вкратце рассказал о случившемся репортеру, пока фотограф делал свое дело. Когда прибыли другие офицеры полиции, включая сержанта и лейтенанта, ему пришлось отвечать на множество вопросов, заданных злобным тоном и со злобными лицами. Они были вне себя от ярости, скажет он позднее. С ним не слишком мягко обращались на пути в полицейский участок. Он сделал ремарку о том, что полицейские были вне себя от ярости во время интервью в офисе издателя, где он рассказывал журналисту и всем остальным, кто там был (издатель, главный редактор, ведущий адвокат по уголовным делам, представитель Американского союза защиты гражданских свобод и лидеры многих гражданских организаций), что его бы жестоко избили, если бы не появились репортеры и фотографы. Меня бы не удивило, если бы они не придумали какой-нибудь способ упечь меня в тюрьму надолго. Уж точно бы обвинили в попытке убийства и бог знает в чем еще.

В: Что заставило вас позвонить в газету, вместо того чтобы просто уйти оттуда?

О: Вообще-то я сделал этот звонок по нескольким причинам. Я боялся, что, если просто уйду оттуда, меня арестуют в какой-то другой момент и у меня не будет никаких способов защитить себя. Видите ли, там вообще не было свидетелей. Вот я и решил, что самым разумным будет позвонить в уважаемую газету, рассказать свою историю и попросить репортера быть в доступе, чтобы была возможность предотвратить то, что, скорее всего, и произошло бы, если бы репортера не оказалось на месте. Безусловно, присутствие фотографа добавило еще больше уверенности. Также мне не хотелось, чтобы эти так называемые офицеры полиции ушли от наказания. Они самым наглым образом превысили свои служебные полномочия, а это не просто неправильно, но опасно. Именно поэтому я и позвонил в вашу газету. Мне известно, что мистер Престон всегда заботился о соблюдении прав других граждан и что он также является честным и храбрым человеком.

В: Что именно заставило вас поступить так с этими полицейскими?

О: Думаю, мне просто осточертело их агрессивное поведение. Я разговаривал с ними очень вежливо, а они продолжали всячески унижать и оскорблять меня. На их вопросы я отвечал честно и прямо. Я их даже предупредил о том, что являюсь мастером боевых искусств и что они вынуждают меня защищаться. Затем, когда один из них достал оружие из кобуры, я решил, что не стану рисковать своей жизнью.

В: Каковы ваши планы?

О: Я выдвину против них обвинения. Я считаю неправильным агрессивное поведение в отношении кого бы то ни было. Я против того, чтобы уголовники свободно разгуливали по улицам, делая все, что им заблагорассудится. И я признателен силам правопорядка за то, что они защищают честных граждан. Но – и это огромное «Но» – я не считаю, что полицейским позволено вести себя как уголовникам. Нет ничего более опасного, чем безответственность властей (да, это неплохой пассаж).

В: Вы будете требовать у города компенсации за причиненный вам ущерб?

О: Нет. Определенно нет. И это то, что я бы хотел подчеркнуть. Я это не ради денег делаю. Конечно же, я, как и любой другой, не стал бы отказываться от денег (улыбается и кивает), но это все не ради денег. Я поступаю так потому, что считаю это своим долгом.

В: Какие еще у вас планы на ближайшее будущее?

О: Я планирую поработать с Доном и Стейси над тем, что, возможно, поможет предотвратить повторение подобных случаев в будущем. Я не думаю, что подобное можно искоренить полностью, но, возможно, мы сможем по крайней мере снизить количество таких случаев, и, поступая таким образом, мы сможем спасти чьи-то жизни. Жизни невинных людей. Впрочем, любая жизнь ценна.

Спасибо вам большое.

Было приятно с вами пообщаться.

А сколько еще удовольствия последует от судебного процесса, елозил он на кровати, испытывая нечто вроде эйфории. Нет, не просто удовольствия или даже экстаза. Чего-то грандиозного. Да, будет просто высшей точкой наслаждения уничтожить их на публичных слушаниях с присутствующими там журналистами, публикой, телеоператорами с ТВ и фоторепортерами из газет. И все они будут наблюдать за этим разгромом. Наблюдать и слушать.

Для начала в качестве свидетелей вызвали работников газеты. Первым вызвали оператора колл-центра, которая ответила на звонок и услышала про двух вырубленных копов. Она сказала, что переадресовала звонок редактору.

Редактор подтвердил, что он ответил на звонок и что ему вкратце поведали о случившемся и попросили прислать репортера.

Репортер свидетельствовал о том, что ему было рассказано, и о том, что он видел своими глазами.

Фотограф дал показания в том же ключе, после чего заверил подлинность сделанных им фотографий, и они были приобщены к делу в качестве улик.

Потом для дачи свидетельских показаний вызвали его, и он в точности воспроизвел цепь событий, которая привела их всех в зал суда. А после этого он самым потрясающим образом выставил адвоката защиты откровенным идиотом. Периодически представитель обвинения пытался запугать его, загнать в угол, шантажировать, унизить, а он просто и спокойно парировал его атаки. Стейси Лори, конечно же, множество раз заявлял протест, и его возражения поддерживались судом, но на самом деле в этом даже не было необходимости. Как ни пытался представитель обвинения дискредитировать его и его показания, он был непоколебим и ни разу не отступил от своих изначальных показаний. В конечном счете озлобленный и расстроенный обвинитель сдался. А он был великолепен в собственной защите.

Когда для дачи показаний были вызваны полицейские, он стал писать короткие записки и передавать их Стейси, указывая ему на нестыковки в их историях. Перекрестный допрос был жестким (все новостные медиа отметили его выдержку на суде, и в особенности – во время перекрестного допроса). Стейси за пять минут продемонстрировал всем то, что офицеры противоречат себе и друг другу в своих показаниях. Несколько раз публика хохотала так, что судье пришлось стучать молотком, призывая к спокойствию. Присяжным потребовалось всего полчаса, чтобы вынести вердикт. Было большим удовольствием наблюдать за выражением лиц офицеров, когда их признали виновными.

Это было грандиозно!

А на следующий день на первых полосах газет появились репортажи о том, как блестяще он выиграл суд, выставив дураком обвинителя, и о том, какое незабываемое впечатление он произвел на присяжных. Вышла даже передовица, прославляющая его мужественное противостояние властям во имя справедливости, а он смотрел за тем, как судьи входят в зал и рассаживаются. Вердикт передают клерку, а он передает его судье. Он наблюдает за вставшими подсудимыми. Он смотрел, и тепло разливалось по его телу, когда судья зачитывал приговор, а они серели, белели или зеленели, но это не имело значения – ему было хорошо; и он вежливо смотрел в лицо адвокату, защищавшему полицейских, абсолютно спокойный и расслабленный, и вскоре заметил, что адвокат видит в нем достойного соперника, а потом посыпались вопросы, но его уверенность в себе оставалась непоколебимой, а сам он пребывал в расслабленном состоянии, а судья лично поблагодарил его за то, что он довел это дело до суда, и выразил надежду, что граждане будут и впредь проявлять подобное мужество и следовать его примеру; и он услышал приглушенный всплеск брошенных в воду значков и пистолетов, и лицо Капитана было красным, когда он орал на этих двух офицеров, и он со Стейси и его женой сидели в гостиной, попивая бренди и разговаривая, и он почувствовал, как ребро его ладони врезается в шею копа, и услышал клацающий звук столкнувшихся шлемов, и он засовывает их в их же машину, и

звук барабана стиральной машины начал вмешиваться в радостные переживания, и он вскочил с койки и стал расхаживать по камере, но не так, как делал это прежде. Ушло напряжение, которое он чувствовал раньше. Его место заняла яркая радость, почти эйфория. Может, и не столь грандиозные ощущения, которые он испытал ранее, но тем не менее это были ощущения, близкие к эйфорическим.

Он не просто шагал, но расслабленно и с удовольствием передвигался от двери к стене, не считая шаги и не беспокоясь о том, как бы не наступить на трещину.

Он взглянул в зеркало на свой прыщ и легонько его коснулся. Прыщ вроде как увеличился слегка, и прикасаться к нему стало еще больнее, но это ничего не значило. Он пожал плечами и продолжил с удовольствием прогуливаться от двери к стене, не пытаясь при этом воссоздать образы, чтобы заново их прожить. Он просто вспоминал и наслаждался.

Впервые он побывал в полицейской машине, когда ему было восемь. Раздался звонок, его мать пошла открывать дверь, потом зашла в его комнату и сказала, что два копа хотят с ним поговорить. Внезапно он взмок. Он знал, зачем они пришли. Они пришли арестовать его за то, что он избил Анджело. Но у него всего лишь красная отметина была на щеке. Разве не так? Не вспомнить. Вроде бы. Не было времени рассмотреть. Быстро свалил оттуда. Они кричали что-то, а он бежал. Что-то случилось. Может, он ему голову повредил? Может, у него кровь пошла, когда он сбежал? Из носа или изо рта. А вдруг из глаз? Боже, пожалуйста, только не из глаз. Он не хотел его бить. Они его заставили. А вдруг копы будут его бить? Непременно изобьют. Потом увезут в тюрьму. Ему никогда больше не увидеть мамулю. Никогда.

Сын… сын (два громадных гиганта в синем стояли позади нее. Он дверей даже не видел. Они до потолка головами доставали. С того места, где он находился, даже лица их трудно было рассмотреть. Одна синева в дверях. А перед ними мамуля стоит. Почему она позволяет им забрать меня? Они же никогда больше не увидятся. никогда.). Сын. Офицеры хотят поговорить с тобой насчет той собаки, которая тебя вчера укусила…

Собака? Вчера? Вчера (он катался на роликах с друзьями по ухабистому тротуару. Они смеялись и кричали, раскатывая по кварталу, грохоча железными колесиками. Внезапно из какого-то двора выскочила маленькая черная собачонка и хватанула его за лодыжку (правую? левую??? ну да, за левую). Он завопил и расплакался, в то время как остальные ребята стали орать на пса, и из дома выскочила женщина, подзывая собаку и крича на ребят, чтобы они унялись, потому что пугают его, а он продолжал плакать, не чувствуя при этом боли и пребывая в том же истерическом состоянии, он долетел до дома, под крики женщины, которая хотела, чтобы он вернулся и она могла, осмотреть его ногу, но он рванул что есть дури и, когда долетел до дома, даже не остановился, чтобы снять с ног ролики, и прогромыхал ими по лестнице, цепляясь за перила, волоча и толкая свое тело три этажа вверх, пока не добрался до двери своей квартиры, и, вкатившись в нее, забарабанил по ней ладонями, крича мама, мама, а когда она открыла ему дверь, он упал на нее и она – с напряженным лицом – его подхватила, а он бился истерике, всхлипывал и плакал, не в состоянии объяснить ей, что случилось, сколько бы она его ни успокаивала, до тех пор, пока она не втащила его с трудом в его комнату, и, уложив в кровать, она стала гладить по голове и целовать его, а он вжимался лицом в ее бедро, обнимал ее, отчаянно прильнув к мамочке, и всхлипывания стали затихать, а она продолжала гладить его по голове, пока он не успокоился и не начал рассказывать о произошедшем, а потом она еще долго сидела и ждала, пока он достаточно не успокоится, чтобы можно было снять с него ролики и отвести в ванну, умыть его лицо холодной водой, расчесать его волосы, а потом отвести к доктору.

Он оставался спокоен до тех пор, пока доктор не сказал ему, что может быть немножко больно. Он молча смотрел на свою мать. Она держала его за руки и успокаивала, пока доктор обрабатывал рану. Все не так уж плохо, проблем у него не будет, но мне придется оповестить полицию, чтобы они проверили собаку на бешенство.

Когда они добрались до дома, она уложила его в постель, устроив поудобней, но паническое выражение не сходило с его лица. Когда его губы наконец перестали трястись, он спросил про бешенство. У меня бешенство как у того мальчика в кино, где ему потом в живот иголки втыкали? Нет. Нет. Не переживай, сынок. С тобою все будет хорошо, и она чувствовала его дрожь, когда укачивала его, как младенца, а в его голове закручивались подобно водовороту образы пенящихся ртов и длинных острых игл, вонзающихся в мягкую плоть живота.)

Они хотят знать, где живет та собака. Войдя в комнату, она села на край кровати, взяв его за руку. Пространства в комнате сразу стало больше, и теперь он мог разглядеть их лица. (Они пришли не за ним, а всего лишь по поводу собаки.) Копы и его мама поговорили с ним несколько минут, заверив его, что ничего плохого не сделают тете, которой принадлежала собака, и что они лишь хотят проверить собаку на бешенство.

Когда они выходили из парадной, он увидел небольшую кучку людей, стоявших у патрульной машины. Многие из его друзей были там. Они стояли и смотрели, как он идет к машине в сопровождении двух копов. Он чувствовал себя таким же огромным, как эти двое полицейских. Он знал, что никто из его друзей никогда не сидел в полицейской машине, и старался выглядеть максимально серьезно, шагая к ней, преодолевая желание помахать рукой своим друзьям, стараясь не нарушить ауру загадочности. Ему хотелось, чтобы эта прогулка до машины была не меньше, чем в милю, но патрульная машина стояла всего в нескольких метрах от дома.

Один из копов открыл ему дверь, и он залез на заднее сиденье. Он смотрел прямо перед собой, когда оба копа сели вперед, но слегка наклонил голову так, чтобы краем глаза можно было видеть стоявших с раскрытыми ртами зевак. Один из копов спросил адрес дома, где жила собака, и он объяснил. Машина тронулась, а он чувствовал взгляды и, как ему казалось, даже слышал голоса соседей.

И тут приступ паники едва не заставил его выпрыгнуть на ходу из машины. А вдруг они решат его обыскать? Вдруг найдут? Они могут его в тюрьму отправить. Могут его матери рассказать. Как ему от нее избавиться? Они могут заметить, если он попытается украдкой вытащить ее из кармана. Ну а если все-таки вытащит, то что будет с ней делать? Они продолжали с ним разговаривать. Говорили ему, что ему не стоит волноваться. Наверное, из-за выражения на его лице. Нельзя, чтобы они поняли. А может, они уже знают? Может, они заметили ее, когда они спускались с лестницы. Может, они вообще не за собакой едут. Туда полквартала всего ехать. Уже должны были добраться. Машина остановилась, и один из копов спросил его, в каком из домов жила собака. Ему хотелось закричать, что он сожалеет. Что он так больше не будет. Он просто смотрел непонимающим взглядом. Коп снова спросил, и он молча указал на дом пальцем. Один из копов вышел и направился к дому. Другой молча сидел на переднем сиденье, и он подумал, что все обойдется. Может, они ее вообще не заметили. Но копа так долго нет. Что, если ему придется идти в дом и они увидят ее в заднем кармане? Боже, пожалуйста, пусть они ее не заметят! Я буду хорошим. Я никогда больше так не буду. Ему показалось, что он намочил штаны.

И тут вышел коп с женщиной. Она держала на руках маленького песика. Он видел, как двигаются их губы и слышал голоса, но не разбирал, о чем они говорили. Он просто сидел, прямой как палка, на заднем сиденье, надеясь, что Бог его защитит. Коп сел в машину, и он разобрал, что она что-то говорит о собаке, которую напугал шум, – прости, мальчик – хорошая собака – хотела поймать мальчика…

Он едва дышал, пока они ехали полквартала до его дома. Копы остановили машину у его дома, и он вышел. К нему со всех сторон неслись его друзья. Орали. Спрашивали. Он хранил молчание до тех пор, пока копы не скрылись из виду. Потом забежал за угол. Друзья засыпали его вопросами. В этом нескончаемом ливне вопросов он едва успевал вставить слово там, слово здесь. И так рассказал всю историю. И история была понята. И всю дорогу у меня в заднем кармане была моя рогатка. Но они ее не заметили. Я был у них в руках, но смог уйти. Тупые копы. Круто!

И он встал на колени и выглянул из открытого окна. Бах. Бах. Получи. Грязные копы загнали его в ловушку на четвертом этаже, и в окно светили прожекторы. Чей-то голос из мегафона предлагал ему сдаться. Ты не уйдешь, левша. Пошел к черту, мусор. Бах. Бах. Вот тебе. Бах. И тут выстрел снайпера поражает его в плечо, и он падает на пол, зажимая рукой кровоточащую рану, и его мать вскакивает с кровати и бежит к нему. Что случилось, сынок? Что с тобой? И она склоняется над ним, но ему нужно прикончить еще кучу копов.

Черт. Жаль, что все это было не по-настоящему. Было бы неплохо пристрелить парочку на самом деле. (1, 2, 3, 4, 5, 6, дверь. 1, 2, 3, 4, 5, 6, стена.) Нахер шло бы все это. Полицейские и грабители. (найди точку, на которую ты наступал ранее, не пропусти ее. каждая нога ступает туда же, куда и до этого. иди по своим стопам. 1 и 2 и 3 и 4 и 5 и 6. кру-гом. 1 и 2 и 3 и 4 и 5 и 6. иногда 1 это 6, а 6 это 1. а 3 всегда 3. таким образом 5 то же самое, что 2 – нет. постой… посмотрим. 1 это 6. 2 это 5. 3 это 4. 4 это 3. 5 это 2. 6 это 1. и наоборот, но это и так наоборот. 1 к 3–6 к 4. и 4 к 6–3 к 1. идет вверх, идет вниз. середины нет. ну, может, за исключением 31/2 тут всегда одно и то же. да, точно. только 1/2, из 31/2 тождественно, все остальное идет вверх и катится вниз, вверх-вниз, хахахаха. будто трахаешься. вверх и вниз, вверх и вниз. блядство. В доме было три больших лестничных пролета. 6 малых. 8 ступеней в каждом из малых лестничных пролетов. Проходишь 8 ступеней в одном направлении. Небольшая площадка. Поворачиваешься и поднимаешься по еще 8 ступенькам в противоположном направлении на этаж. 5 дверей. 5 квартир. Потом обратно тем же путем к следующей площадке.

Противоположный шаг к следующей двери… Вот, бля. Злоебучие копы. Надо было им в рожи плюнуть. Он лежит на спине, прикрыв рукой глаза.

Мгла не рассеивалась. Или это свет просачивается сквозь его руку и закрытые веки? Нет, это не свет. Это только муть. Надо было начать охоту. Охоту на странного копа. Сыграть в новую игру: убить сраного копа. Два портрета с траурными лентами. Виновны. Жены рыдают. Матери их детей. Матери. Все матери. Все от них отвернулись. Отчаяние. Боль. Боль. Голодный младенец сосет высохшую грудь. Распухшие животы. Отчаяние. Безысходность. Только смерть. Пистолет. Таблетки. Нет. Веревка. Опрокинутый стул. Медленно. Агонизируя. Очень медленно. Боль. Да, боль. Медленно синея. Очень медленно. Язык распухает, как животы голодных младенцев. Глаза вылезают из глазниц. Булькающий звук. Очень медленно. Кровь. Очень, очень медленно. Немного сна,

потом чуток бодрствования.

Потом провал в умиротворяющее пространство между ними.

Мэри подрабатывала нянькой по субботам. После того, как хозяева уходили, он к ней присоединялся. Они сидели на софе. Боялись измять кровать. Не очень-то понимали, что надо делать. Поцеловавшись с ней какое-то время, он засовывал палец в ее киску. А она расстегивала ему ширинку и играла с его членом. И так они могли часами сидеть – с его пальцем у нее в трусишках и ее рукой на его дружке. Иногда он нагибал ее голову вниз, и она брала его в рот. А в другие разы он ставил ее на колени перед собой, и засовывал свой член ей в рот. И так проходила очередная суббота – ее рука на его члене, его палец у нее в киске и периодически его член у нее во рту.

Потом он мыл руки и уходил до того, как хозяева возвращались, и каждый раз, приходя домой, боялся, что его мать может унюхать запах, исходящий от его руки.

* * *

О: Когда они сказали мне, чтобы я встал лицом к стене, я отказался подчиниться и сказал, что они не имеют права обыскивать меня без ордера. Именно тогда они швырнули меня так, что меня буквально отбросило от стены.

Надо было с этими гондонами сыграть в вонючий палец. Отобрать их чертовы стволы и засунуть им в задницы. Мудачье тупое.

Никто не слышал выстрела из-за шума проезжающих грузовиков, машин и громыхающих тележек. Женщина свалилась замертво под козырьком у входа в кинотеатр. Люди увидели это и поспешили на помощь. Приехала скорая, потом полиция. Женщину застрелили из винтовки 22 калибра. Вскоре весь квартал кишмя кишел копами в форме и штатском. Он был в своей комнате, когда к ним зашли двое. Они сказали, что обыскивают район, ищут оружие, потому что женщина была застрелена. Они зашли в его комнату и увидели игрушечное ружье. Он взвел его, нажал на курок. Раздался щелчок. Он смотрел на них, пока они внимательно, целую минуту, изучали ружье. Потом они так же тщательно осмотрели его пневматический пистолет.

Когда они ушли, мать рассказала о том, что случилось. Он тут же схватил свой пневматический пистолет и рванул вниз по лестнице. Он встретился со своими друзьями в переулке за многоквартирными домами. Они осторожно, оглядываясь по сторонам, продвигались вперед. Они видели копов на крышах и старались держаться в тени. Это была лучшая игра в полицейских и грабителей, какую только можно было себе представить. Обычная кучка Шерлоков Холмсов. (тупой коппер – полупокер). Вроде того еблана, что мне руку сломал. Забрать бы у него эту чертову дубинку и запихнуть ему в жопу. Так, чтобы она изо рта у него вылезла. Не удивительно, что судьи одеваются в черное. Скорбят, видимо. Мудачье. Интересно, что с тем пацаном случилось, который эту бабу застрелил. Говорят, он в козырек над входом целил. Хотел шмальнуть по фонарям, но промазал. Он не мог поверить, что пацан стрелял из своего дома в трех кварталах отсюда. Не знал, что пуля могла так далеко долететь – о, черт! Да и кому не похеру? Наверняка она была той еще стервой.

Нет. Об этом лучше не думать. Хреновая мысль. Какая вонь. Как бы от нее избавиться? Может, встать и пройтись? Нет настроения. Хорошо вот так вот просто тупить. Но вонь чувствуется. Может, время пожрать или что там еще? Может, сейчас дверь с лязгом распахнется. С, ССВ, СВ, ВСВ, В. Приходи-ка, Мэри, с гусем, поебёмся и закусим. Беседочный узел, колышка, мертвый узел. Вышибли из бойскаутов за то, что ел печеньку. Едет Мэри в Катманду, везет туда свою манду. Нахуй. У Мэри была отличная узкая пизденка. Интересно, какая она сейчас? Так-то лучше. Славная тугая пизденка. Стояк. Такой, что больно. Надо что-то сделать. У Мэри была хорошая узкая щелка. Интересно, узнал бы я ее, если бы мы встретились сейчас? Помню, она была ничего. Слишком молодая для ебли. Не хотелось в тюрьму. Мэри и ее узенькая писька. Как там звали ту шаболду? Хорошо, что она целкой была. Да. Целка запах фильтрует. Удерживает. Провиденс. Звучит хорошо. Провиденс. Ему было 15, и он снова убежал из дома. В этот раз он нашел работу на нефтеналивной барже. Дело было во время войны, поэтому много вопросов ему не задавали. Все, что они хотели знать, это можешь ли ты работать. Они пришвартовались в Провиденсе, и он с другим палубным матросом получили увольнительную и рванули в город. Погуляли немного, потом пошли в кино. Большой был кинотеатр. Без понятия, что за кино было. Вышли оттуда и снова пошли гулять. В парке познакомились с девчонкой. Они гуляли, болтали, а Том предложил зайти за маленький домик. Том пошел с ней первым, а он остался ждать. Потом он вышел и сказал, что его очередь. Он поцеловал ее и пощупал ее грудь, желая намного большего, но понятия не имея, что и как делать. Он был слегка напуган болезненным стояком. Потом они уже вдвоем щупали и тискали ее, пока им это не надоело, но зайти дальше они боялись. В итоге они пошли в сторону автобусной остановки, чтобы вернуться на баржу. Они не знали, в какую сторону идти, и девчонка пошла с ними, чтобы показать дорогу. Они шли по темной узкой улице. Внезапно рядом с ними резко затормозила машина, из которой выскочили двое мужчин и, схватив их, стали запихивать на заднее сиденье. Один из мужчин крепко держал его, а он трясся. Он попытался спросить, что происходит, но не смог выговорить ни слова от страха. Мужчины показали им жетоны, сказав, что они из полиции. Они сказали ему, чтобы он зря не дергался и что они лишь хотят проверить девчонку. Мы думаем, что она сбежала из дома. В участок они ехали в тишине. Девчонку увели в одну комнату (так он и не узнал ее имени), а их в другую. Их заставили вывернуть карманы, и их содержимое поместили в конверты. Потом их раздельно допросили. Откуда они приехали, что он делал в городе и тому подобное. Его спросили, что он делал с девушкой.

Ничего. Она показывала нам дорогу до автобусной остановки.

Вас задержали в два часа ночи. Чем вы занимались?

Мы просто гуляли. Сходили в кино и пошли прогуляться.

С девчонкой?

Какое-то время гуляли и с ней.

Ты мне тут херню не вкручивай, щенок. Я знаю, что ты сделал. Твой приятель нам все рассказал. Вы с ней по очереди развлекались. Так ведь?

Он чуть не расплакался от страха. Попытался что-то сказать, но начал заикаться. Он знал, что не прав, и от стыда не мог найти в себе сил что-либо сказать. Он просто кивнул. Меня тошнит от таких вот мразей.

Я лично прослежу за тем, чтобы вы за это не меньше чем на двадцатку присели.

Глаза его наполнились слезами, но он не мог позволить им этого увидеть. Он думал о матери. Что она скажет? Двадцать лет. Что будет с его матерью? Он даже не замечал, что с него снимают ремень и вытаскивают шнурки из его ботинок. Его оцепенение начало проходить только тогда, когда он услышал лязг закрывшейся в его камеру двери.

Он сел на железную скамью, которая являлась также и кроватью. Он посмотрел в зарешеченное окно на стене напротив его камеры и смог разглядеть слабый отблеск уличного фонаря. Он смотрел на решетку долгие, долгие минуты. Что скажет его мать? Двадцать лет. Слезы наконец покатились по его щекам. Он не стал их вытирать. Он их не чувствовал. Он смотрел на решетку, роняя слезы, пытаясь представить, каково это – провести двадцать лет в заключении. Казалось, он живет уже так долго, и при этом ему всего 15. Он отчаянно пытался вообразить эти двадцать лет, но у него не получалось. Это была целая вечность. Вскоре он бросил эти попытки, поскольку его силы окончательно иссякли. Он сидел, понурив голову, глядя в темнеющий от капающих слез пол. Он понимал, что плачет, но не видел смысла останавливать себя. Он был один. Совсем. И так же, как текли слезы из его глаз, из его тела вытекала энергия. Он медленно, не осознавая того, лег на бок на шконку и уснул.

Он с трудом разлепил глаза, пробужденный светом из окна напротив его камеры. Когда глаза привыкли к свету, он ощутил пронизывающий все тело холод. Стальная шконка была такой же холодной, как глыба льда. Он сел, надеясь, что это всего лишь сон, но правду отрицать было невозможно. Он сидел на железной койке, а на двери была решетка. И это было так же реально, как и бивший в окно свет. Он сел.

Потом пришел надзиратель, выдавший ему небольшой бутерброд с сыром и жестяную кружку с черным кофе. Он взял их и, поставив на кровать, долго на них смотрел. Хлеб был черствым, так же как и сыр. Он взял кружку в руки, пытаясь их согреть, раздумывая, пить ли ему кофе. Прежде ему не доводилось пить кофе, за исключением нескольких капель, добавленных в его молоко в качестве угощения. Он согрел руки и растер ими свое тело. Потом снова погрел их о кружку. Не понимая зачем, он заставил себя съесть черствый сэндвич. Не из-за того, что был голоден, а скорее по привычке. Приложился к кофе. Кофе на вкус был как микстура. Он сделал несколько глотков и остановился, продолжая греть руки о кружку.

Он посмотрел в окно и разглядел фрагменты ног идущих мимо участка прохожих. Какое-то время он просто смотрел, потом по фрагментам ног попытался представить, как выглядят эти люди. Ему это было не особенно интересно, но хоть какое-то занятие. Помогало убивать время. Двадцать лет. Как можно убить двадцать лет? Как вообще можно столько жить? Это было непостижимо. Запредельно. Нереально. И что скажет его мама? Ему нужно было продолжить игру. Как выглядят эти люди? Те люди, фрагменты ног которых он мог видеть из окна. Возможно ли угадать по проходящим ногам, насколько высок человек, насколько он толстый или цвет его глаз или волос. Как можно угадать такое всего лишь по нескольким дюймам одетых в штаны ног? Нереально понять это или представить. А вот с женскими ногами было по-другому. Конечно, наверняка сказать сложно, но, по крайней мере, он мог разглядеть ногу и домыслить остальное. Он мог даже представить, в какие именно туфли они были обуты, особенно когда слышал цоканье высоких каблуков. Должно быть, шпильки. Ну, а если ножка была изящной, то и обладательница была молоденькой, с отличной фигурой и большими сиськами. Упругими, круглыми и приятными на ощупь. К которым так хорошо прижиматься щекой. С таким большими, темно-розовыми сосками. Кто-то был брюнеткой, кто-то блондинкой, а кто-то рыжей. И у них у всех были ярко-красные губы и красивый маникюр, и их попки ходили ходуном, когда они спешили. Но какого цвета лобковые волосы у блондинки? С брюнетками и рыжими все понятно, но блондинки… Были ли они такого же блондинистого цвета, как на голове, или все же темнее? Могли ли у них там быть черные волосы или коричневатые? Будь он поближе к окну, мог бы заглядывать им под юбки, и, возможно, какая-то из них могла оказаться без трусиков. Он слышал про девушек, которые не носили трусики. Но даже и в трусишках он мог бы хоть что-то разглядеть. Да какая разница, какого она там цвета, – было бы здорово просто посмотреть. И они бы даже не узнали. Он бы так и простоял весь день, разглядывая. Но не двадцать же лет. Но сейчас бы полюбовался. Он продолжал разглядывать проходившие мимо ноги и вскоре ощутил легкую боль в паху. У него встал. Он испугался. А вдруг надзиратель зайдет и увидит? Надо как-то от этого избавиться. Он надавил на член рукой, будто запихивая его обратно в пах. Казалось, он был таким же твердым, как стальная шконка, на которой он сидел. Было больно, но он продолжал давить. Он нажал на член еще сильнее, теперь уже двумя руками. В какой-то момент ему показалось, что член проделает дыру в его ладонях, но в конечном итоге он понемногу стал обмякать. Какое-то время он стоял и смотрел, не торчат ли его штаны бугром. Никакого бугра. Он сел на шконку, отвернулся от окна и не двигался, пока надзиратель не позвал его, принеся еще один сэндвич с сыром и кружку горячего кофе. По-прежнему сидя спиной к окну, он медленно ел этот сэндвич, откусывая маленькие кусочки и жуя их подолгу, прежде чем проглотить. Когда его рот становился сухим как наждачная бумага, он делал несколько маленьких глотков кофе и снова возвращался к сэндвичу. Хлеб был черствым, сыр сухим, а кофе горьким, но еда помогала убить время.

Днем дверь его камеры открылась, и надзиратель приказал ему выйти. Его привели в кабинет, в котором он уже был прошлой ночью. Там уже находились Том и два детектива. Ему указали на стул, и он сел. Пот ручьями струился по его подмышкам. Он чувствовал, как пот стекает по ребрам.

Осмотревший девушку доктор сказал, что она девственница (он уставился на детектива, понимая только, что сильно потеет, из-за чего у него зачесалась голова). На этот раз вы легко отделались. Но если я кого-то из вас тут еще раз увижу – я вам головы поотшибаю. Детектив посмотрел на него.

Ты зачем сказал, что трахнул ее?

Он заморгал и от испуга только через пару секунд смог промычать, что ничего подобного не говорил.

Ты меня сейчас лжецом назвал, что ли?

Он отрицательно покачал головой и заморгал еще чаще. Нет, сэр. (Он пытался думать, но его разум не функционировал. Он пытался вспомнить, спрашивали ли они его насчет того, что он ее трахнул, но так и не смог. Он был уверен, что они его не спрашивали, но точно не помнил.) Он начал что-то бормотать, но детектив оборвал его.

Хрен с тобой. Забирай свое барахло и вали отсюда. Мне работать надо.

Конверты с их вещами были на столе, и Том сказал, что в его конверте должна быть куча денег. Он уставился на Тома и его ухмылку и едва не запаниковал снова. Ему очень хотелось сказать ему, чтобы он заткнулся. Ему просто хотелось убраться отсюда как можно скорей, и все.

Детектив оглядел Тома. Ты бы заткнулся, щенок, не то в госпитале окажешься.

Они подписали бумаги, рассовали свои вещи по карманам и выскочили из участка. Всю дорогу до баржи Том шутил по поводу их залета, но он думал только о том, что ему нужно вернуться домой. Она никогда не узнает.

От запаха невозможно было избавиться. Он по-прежнему его чувствовал. Такой сильный, что на вкус попробовать можно было. Он не мог ей рассказать. Как о таком рассказать матери? Он не знал точно, что это вообще было, но чувствовал, что не стоило об этом рассказывать. Он просто сидел и ковырял ложкой в тарелке с хлопьями. В чем дело, сын? Почему не ешь свой завтрак? Не знаю, мам. Аппетита нет. Ты в порядке? Не заболел? Со мной все нормально. Просто есть не хочется. Может, позже проголодаюсь. Но ты вообще ни одной ложки не съел. Съешь пару ложек, может, аппетит проснется? Я ж говорю, я не голоден. Он выскакивает из-за стола и идет в свою комнату. Просто оставь меня в покое, хорошо? Он скорчился на своей кровати, зная, что его мать сейчас сидит за столом и грустно смотрит на стул, на котором он только что сидел. Запах такой же сильный.

Тупой сукин сын. Не знал. Просто не знал. Нахер, НАХЕР все это!

Машина затормозила перед ними, и из нее выскочили двое мужчин. Один схватил его, и он его ударил, отшвырнув на машину, и хотел было еще разок ему заехать, но второй мужик вытащил свой жетон и сказал, что они из полиции. Он успокоился и уставился на них. А чего сразу не сказали? Что вам от нас нужно? Нам нужно девчонку проверить. Мы думаем, что она из дома сбежала. O.K. Ладно. Извини, что стукнул тебя, но мне показалось, что вы нас ограбить хотите. Коп, которому он врезал, уставился на него, и он смотрел в ответ без страха.

Он сел на кровати, чувствуя запах. Его начинало подташнивать. Ему хотелось выскочить на свежий воздух, чтобы он выветрился, но для этого ему нужно было пройти через кухню, мимо матери, чтобы выйти из квартиры. Ему этого не хотелось, но он просто должен был проветриться. Если он не выйдет из дома, его стошнит, и мать задавит его своим беспокойством. Отчаяние подняло его с кровати. Ему хотелось выбежать из дома, но он заставил себя идти как можно медленнее, объяснив по ходу матери, что хочет немного пройтись, а затем ускорив шаг, чтобы избежать ее возражений. Он торопливо прошелся по улице, глубоко вдыхая и полностью выдыхая воздух из легких. Как она не догадалась? Не почувствовала? Странно, что не почувствовала. Не лучше Мэри.

Коп, которого он ударил, смотрел на него, периодически промокая лицо носовым платком. По выражению лица Тома он понял, что тот напуган, и ободряюще улыбнулся ему. Когда их доставили в полицейский участок, копы резкими тычками заставили его встать по стойке смирно, и он стоял не двигаясь, молча, глядя им прямо в глаза, пока они не сказали ему следовать за ними. Он спокойно и твердо отвечал на их вопросы. Когда они снова спросили его о девушке, он повторил, что между ними ничего не было. Почему бы вам ее не осмотреть? Много времени бы сэкономили. Они орали на него, требуя отвечать на вопросы, а он невозмутимо смотрел на них. Либо вы ее осмотрите и отпустите нас, либо предъявляйте обвинение и дайте нам возможность позвонить. Они продолжали кричать и угрожать, и он ответил им, что ему нечего больше добавить к сказанному. Когда их выпустили через несколько часов, он холодно посмотрел на копа, которого ударил, и, прощаясь, с усмешкой вышел из полицейского участка.

Он, Дон и Стейси ехали к Кэпитал Билдинг. Он был спокоен и уверен в себе. Все эти интервью с репортерами и телевизионщиками изрядно добавили ему этой самой уверенности. В самом начале этой кампании у него были некоторые опасения и даже тревога, но теперь он знал, что ему по плечу любая ситуация. Вообще, это ощущение уверенности в себе пришло не с началом кампании, а в тот момент, когда он поставил на место адвоката, защищавшего полицейских в суде. Да, именно тогда все и началось. Несколько дней на трибуне – и он не дрогнул ни разу. А после этого понял, что выдержит все что угодно. Не то чтобы ему недоставало уверенности в себе раньше, но теперь сомнений не осталось вовсе. Железобетонное свидетельство.

Во время поездки они обсуждали предстоящие слушания и расследование со стороны Сената. Они были воодушевлены. Их усилия наконец-то стали приносить плоды. Они привлекли внимание не только общественности, но и законодательных органов штата. Они понимали, что теперь им придется работать в разы больше, но по крайней мере теперь они видели, что их цель достижима. Это не конец. Все только начиналось.

Интервью, которое он дал после процесса, вышло в воскресном приложении. Это интервью было дополнено фотографиями, сделанными в различных тюрьмах и изоляторах, живописно демонстрировавших плачевные условия, в которых были вынуждены существовать осужденные. (Нет. Нет. Это будет на следующей неделе.)

Реакция на интервью была даже более благоприятной, чем ожидалось. Читать и отвечать на письма стало полноценной его работой. На следующей неделе вышла первая из серий статей с шокирующими фотографиями. В них снова и снова подчеркивалось, что люди, вынужденные находиться в таких ужасающих условиях, не являлись осужденными, но теми, кого просто обвинили в преступлении и которые согласно закону являлись невиновными, пока не будет доказано обратное.

Самой шокирующей была статья о несовершеннолетних, которым приходилось спать на полу, и которые страдали от недоедания, прочем многие из них даже не были обвинены в каком-либо преступлении, а находились там потому, что их родители были больны или по каким-то причинам не могли о них позаботиться и им негде было жить. Их единственным преступлением было отсутствие жилья. (энергичный кивок, да, это было неплохо, и он снова удовлетворенно кивает.)

Он знал, что у Кэпитал Билдинг собрались репортеры, телевизионщики, фоторепортеры из газет и ему зададут множество вопросов, пока он будет идти ко входу в здание, но он хорошо подготовился. Он просто будет продолжать говорить правду и выбивать почву из-под ног властей, издевавшихся над ним. Их кампания освещалась прессой по всей стране настолько интенсивно, что законодательное собрание Штата чуть ли не умоляло его, Дона и Стейси дать показания. И пусть в атташе-кейсах Дона и Стейси полно фотографий и всевозможных документов, он знал, что именно он является ядром, вокруг которого вращается вся кампания. Свидетельские показания, отчетность, статьи, фотографии и тому подобное, безусловно, важны, но именно его свидетельство встряхнуло общественность. У них были факты, но просто фактов обычному человеку мало. Он же был живым свидетельством. Он придавал значимости этим фактам.

Когда они добрались до здания законодательного собрания, их уже ожидала группа журналистов. С уверенным видом он направился в их сторону. Там присутствовали представители всех медиа, и многих репортеров он знал по имени, поскольку немало с ними общался. Он помахал рукой тем, кого узнал, и спокойно начал отвечать на вопросы журналистов прессы, радио и телевидения, снимаемый со всех выгодных ракурсов камерами. После нескольких минут, проведенных с прессой, он проследовал в здание законодательного собрания в сопровождении Дона и Стейси.

Интерьер здания напомнил ему о суде. Он не мог объяснить, по какой именно причине. Возможно, дело было в мраморной облицовке длинных коридоров или в том, как разносились по этим коридорам звуки их шагов, а может, этому способствовали высокие потолки и массивные деревянные двери. В любом случае, неважно было, что именно напомнило ему о здании суда, – главное, ему нравилось то, что он чувствовал. И с каждым щелчком каблуков по мрамору поток чувств усиливался. Он наслаждался воспоминаниями о том, что чувствовал, впервые попав в здание суда, о пронизавшем его до костей холоде, о том, как его таскали повсюду, словно пса на поводке, вынуждая угодничать перед каждым в зале суда – даже перед тем придурком, который называл себя его адвокатом, а потом отвернулся от него и даже пальцем не пошевелил, чтобы его защитить. Ему хотелось навсегда запомнить этот день. День, когда он стоял перед судьей в качестве обвиняемого, абсолютно беззащитный перед судебным беспределом. Сраные копы внаглую врали, а этот мудак, его защитник, только задницу судье целовал, вот и все. Ох, как же ему хотелось, чтобы их задницы вечно горели в аду. Как же ему хотелось медленно – дюйм за дюймом – содрать с них кожу, наслаждаясь их воплями, а потом оторвать им яйца. Сколько раз он сжимал зубы от злости так, что казалось, вот-вот треснет челюсть. Сколько раз он сжимал кулаки так, что казалось, пальцы вот-вот проткнут его ладонь. Даже сейчас он услышал, как захрустела его челюсть и побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки, когда спазм ярости пробежал по телу. Но в этот раз все было по-другому. Вот уж без сомнений. Мрамор был таким же холодным, потолки такими же высокими, а двери такими же тяжелыми и массивными, но в этот раз вместе с гневом и горечью в его теле ощущалась прекрасная теплота. Все теперь было по-другому. Огромная разница. Он больше не являлся неизвестным, незначительным, бессильным никем, человечком, над которым издевались тупицы-садисты и безликий закон. Теперь он был кем-то. Кем-то, с кем нужно было считаться. Просто вышвырнуть со службы этих двух ублюдков-полицейских было недостаточно. Это только начало. Он собирался потрясти государство до самых его основ, и на этом он не остановится! Он будет бороться до самой смерти, если потребуется. Весь мир увидит, насколько гнилая и коррумпированная их система. Даже если Стейси и Дон решат прекратить борьбу, он ее продолжит один. Он никогда не прекратит борьбу. Никогда.

Пришли. Он кивнул и вошел в комнату слушаний. Дон придержал ему дверь. Они прошли к первому ряду и сели. Он оглядел столы, стулья, представителей прессы и ТВ и остальную публику. Помня о своем первом визите в зал суда, он наслаждался атмосферой, присутствующей в зале сейчас. Он знал всех тех, кто собрался здесь, чтобы увидеть и услышать его. Он был причиной этих слушаний. Все камеры будут сфокусированы на нем. И глаза всех присутствующих. Он знал, что, кивая в ответ на вопрос, новостей не сделаешь. Он также знал, что народ по всей стране, а не только присутствовавшие здесь и сейчас люди, симпатизировал ему и понимал, что он собирается сделать. Он осознавал, что сделает то, что хотели бы сделать миллионы. То, о чем мечтали и на что молились миллионы, происходит прямо сейчас, и он тому причина. Он не просто собирался атаковать мэрию – он собирался сжечь ее дотла.

Дон и Стейси вынимали бумаги и фотографии из своих атташе-кейсов, сортировали их и раскладывали на столах, но он едва обратил на это внимание, чувствуя спиной благожелательные, поддерживающие взгляды своих сторонников в зале. Звук голосов сливался в одобрительный гул. Когда бумаги были разложены в удобном порядке, Стейси поинтересовался его самочувствием.

Все чудесно. Просто замечательно.

Хорошо. Как-то даже не верится, что мы действительно здесь.

В общем, так оно и есть, но вот что я тебе скажу, Стейси, – ощущения потрясающие. Я никогда в жизни даже наполовину – нет, даже на одну десятую – не чувствовал себя так хорошо, как сейчас. Описать не могу, насколько мне хорошо.

Стейси Лори улыбнулся и похлопал его по спине. Представляю. Это была долгая и трудная борьба, особенно для тебя (он слегка пожал плечами), но мы наконец пришли к реальным результатам. Благодаря этой кампании мы добились многого, но это слушание даст нам возможность добраться до самого основания, до сердцевины всей системы. И это отнюдь не конец, а только лишь начало еще одной фазы кампании.

Что ж, Стейси, я готов. Готов и могу. Ничто меня не остановит.

В зал вошли сенаторы, и они, улыбнувшись друг другу, повернулись в их сторону.

Он внимательно наблюдал за тем, как сенаторы шли к своим местам, увеличиваясь в размерах от ощущения собственной важности с каждым своим августейшим шагом. Он выпрямился в кресле, почувствовав, как их глаза выделили его из сотен людей, присутствовавших в зале, и при этом он не чувствовал ни малейшего напряжения. Он был еще более спокойным и собранным, хоть и немного взволнованным. Он слышал шум работающих телевизионных камер за своей спиной и продолжал разглядывать членов комитета сенаторов, занимающих свои места и раскладывающих бумаги на огромном дубовом столе. Когда кивки и прочие приветствия сошли на нет, председатель собрания постучал деревянным молотком, призывая к тишине и вниманию (он лежал на своей койке, крепко зажмурив глаза и очень ярко, во всех красках проживая все это). Он видел, что они были одеты в консервативные и отменно пошитые костюмы, и даже ощущал их цвета. Ему очень нравился его собственный однобортный костюм синего цвета, идеально сидящий в плечах, без единой складки. Воротник белой рубашки на полдюйма поднимался над воротом пиджака. И хотя он вроде как наблюдал за собой со спины, каким-то образом он видел собственное выражение лица – одновременно расслабленное и озабоченное, а также не слишком туго затянутый узел галстука и золотую галстучную булавку. Он также видел под столом свои ноги в черных носках и ботинках, начищенных до такого блеска, что они отражали свет, струящийся из огромного окна справа от него. Все было как надо. Ярко и безупречно. Сцена была настолько яркой, что он даже чувствовал свежий запах своей новой рубашки, шерсти своего костюма, бумаг, лежавших перед ним на столе, самого стола, обувного крема с множества начищенных ботинок, штор на окнах, чернил на лентах стенографических машинок, дерева свежезаточенных карандашей и даже слышал гудение камер. Эта сцена проживалась им настолько глубоко, что на несколько минут, а может, и часов, сделалась статичной, а он смотрел и внимал и обонял образы и запахи, приходившие отдельно и в совокупности. Он был переполнен ими. Внезапно он ощутил накатывающую дремоту и едва не поддался соблазну открыть глаза, но не сделал этого, испугавшись, что образ исчезнет.

Такого он себе не мог позволить. Он приложил огромное количество усилий для того, чтобы все это стало не просто образом, не просто игрой его разума, но чем-то более реальным – намного реальнее той койки, на которой он лежал, но которую не чувствовал, той камеры, в которой его заперли и которой сейчас не существовало. Он еще больше расслабился и прожил сцену до ее логического завершения. Голоса быстро затихли, и в какой-то момент единственным оставшимся звуком был гул работающих камер.

А потом он услышал голос председателя собрания. Начались слушания. Помимо гула камер, он снова мог слышать шуршание бумаг, поскрипывание стульев, – люди усаживались поудобней. Скрестив ноги, он слегка отклонился назад в своем кресле, внимательно смотря на председательствующего сенатора.

Итак, я уполномочен заявить – и я говорю от лица всех членов этой комиссии, – перед нами стоит не самая приятная задача, но мы должны ее выполнить. Можно сказать, это задача первостепенной важности. Также я хотел бы прокомментировать те инсинуации, которые появились в публикациях некоторых изданий. Категорически заявляю – данное расследование не является попыткой скрыть истинное положение дел или заказом какой-либо политической партии. Мы намерены бесстрашно искать правду, и будь что будет. Также я хочу заявить от себя и от лица своих коллег, что мы искренне ценим присутствие джентльменов, которые готовы оказать помощь в нашем расследовании, сегодня в этом месте. Он, Дон и Стейси кивнули головой, принимая комплимент.

Когда заседание началось, Стейси, с одобрения председателя и других членов комиссии, зачитал подготовленное заранее заявление. Это было не просто заявление – это был их манифест. Он выражал принципы гуманизма их кампании, отсылая к фактам, которые они собирались озвучить. Их манифест заканчивался нотой благодарности комиссии за столь быструю реакцию на их запрос, за возможность предоставить результаты их расследования. Закончив читать, Стейси снял очки, аккуратно положив их на заявление, и добавил, что ему и мистеру Престону хотелось бы выразить отдельную благодарность и уважение третьему и самому важному члену кампании. Увы, ни слов, ни времени сегодняшней встречи не хватит для того, чтобы в полной мере поблагодарить этого человека. То, что этот честнейший и мужественнейший гражданин сделал для того, чтобы у нас появилась возможность исправить столь вопиющие ошибки системы, беспрецедентно.

Он скромно смежил веки и слушал в полудреме, как его превозносят, даже не пытаясь поддерживать кристальную ясность образа, а просто позволив себе дрейфовать в нем, чувствуя тепло и желая, чтобы манифест Стейси был подлиннее, но потом его начали фотографировать и жать ему руку, а председатель комиссии и другие ее члены общались с ним, а эти драные полицейские молили его о пощаде, и его тело купалось в роскошных ощущениях, слегка отяжелевшее от усталости, и он слился воедино с этим образом и медленно погрузился в сон.

Лязгнула открывающаяся дверь, и он заворочался. Звук двери был заглушен его сонливостью, и, когда он проснулся, даже звуки в коридорах казались мягкими и приглушенными. Он лежал на койке, игнорируя звуки и движения в коридоре. Его ничто не беспокоило. Он чувствовал легкость, отстраненность и силу. Он не улыбался, но все его мышцы пребывали в расслабленном состоянии, а в его глазах отражались спокойное бесстрашие и сила. Не то чтобы его тело пульсировало от этого чувства – оно просто жило в нем, и все его тело дышало этим ощущением.

Он встал, умылся и, вытерев лицо, осмотрел свой прыщ. Бросив на него быстрый взгляд, он потрогал его кончиком пальца, ощутив болезненный укол, и обратил внимание на другие участки своего лица. Он смотрел на бесстрастное выражение собственного лица. Рассматривал его с различных ракурсов – холм подбородка, выпуклость скул, неглубокие морщины на лбу, – при этом постоянно оставляя в зоне внимания свои глаза, понимая внутри себя, что их выражение не поменялось, но вновь и вновь продолжая это подтверждать, разглядывая их отражение в зеркале. Вне зависимости от того, какую часть своего лица он рассматривал или какой аспект его выражения изучал, отражение в его глазах некоего тайного знания оставалось неизменным.

Когда он шел в столовую, в его походке не было ничего легкомысленного. Это была походка человека, осознававшего свою солидность. Каждый шаг был тверд и уверен. Так же тверд и крепок, как бетон, по которому он шагал.

Он стоял в очереди за едой. Звуки и шум его не беспокоили. Он знал, что другие обращают на него внимание, поглядывая на него украдкой, и при этом он не чувствовал напряженности. Ему было понятно, что он как-то выделяется из толпы, как если бы он был двухметрового роста или с оранжевыми волосами, но его это не волновало. Он просто принял это. Он понял, что у него не было выбора. То, что он чувствовал, спрятать было невозможно. Он также знал, что гул голосов имел отношение к обсуждению его персоны, и ему даже захотелось сказать им, кто он такой и что собирается сделать. Ему хотелось рассказать им о том, что он собирается помочь им в борьбе с несправедливыми законами, но вовремя осознал, что для этого ни время, ни место не подходили. Да они и так узнают. Очень скоро. Он двигался в очереди, слыша, как – четкостью, правильностью – отличаются его шаги от вялого шарканья остальных.

Он взял свой поднос, молча получил еду и проследовал к столу, сев с краю. Ел он медленно, почти игнорируя вкус еды, но наслаждаясь самим процессом. Ему также нравилось чувство голода, которое он сейчас утолял с удовольствием. Это был не панический голод. Вполне естественный голод, который легко было удовлетворить медленным пережевыванием и проглатыванием еды. Это был голод силы, которая увеличивалась по мере насыщения.

Поев, он поднял голову и осмотрел помещение, и по мере того, как его взгляд переходил с одного лица на другое, он стал замечать, что выражения их лиц начинали меняться. Когда их глаза встречались, видел в них надежду и понимание. Он позволил себе едва заметно улыбнуться, изменив выражение своего лица, зная, что их глаза искали в нем успокоения, уверенности и силы. Глаза в самых отдаленных углах столовой смотрели на него с надеждой, каким-то образом чувствуя, что он будет их спасением. Он знал, что являлся средоточием их отчаяния и безысходности. Он также знал, что дает им то, что им было нужно, просто сидя молча за столом среди звона жестяных подносов и кружек. Он понял, что они наши успокоение, в котором нуждались. Он был надеждой для тех, кто ее утратил. Когда пришло время расходиться по камерам, он встал из-за стола и пошел прочь с выражением огромного достоинства на лице, и, когда дверь камеры закрылась, он не обратил на лязг замка никакого внимания. Это был просто звук, который даже игнорировать смысла не было, потому что он больше не имел значения.

Сев на койку, он удивленно и снисходительно посмотрел на стену. Стена пребывала там же, где и всегда, но это не имело значения, потому что расстояние между ним и стеной было безграничным и временным, и теперь оно не подавляло. И дверь, лязгающая время от времени открывающимся и закрывающимся замком, теперь также не имела значения. Ни малейшего. И находилась она так же далеко, как и стена. Ему даже нравилось находиться в своей камере – комнате 3 на 2 метра. Он ощущал силу и комфорт. То, что он находился здесь, сидел на своей койке, было частью чего-то. Очень трудно было бы объяснить кому-либо, что он чувствовал, но это чувство было сильным и уверенным. Ощущение радости – не оттого, что вскоре он окажется на свободе, а оттого, что случится, когда он там окажется. И с чьей помощью он там окажется.

На самом деле он надеялся, что его тут еще немного задержат. Было бы неплохо, если бы он побыл тут еще какое-то время. Это сделало бы его историю еще мощней. Он был рад, что не стал вносить за себя залог. Так было намного лучше. Ради достижения своей цели он готов был сидеть здесь, стойко выдерживая все трудности и лишения. И они заплатят куда бо́льшую цену за то, что с ним сделали. За каждую секунду унижений, которые он терпел в этой чертовой дыре, он заставит их провести годы в аду. В самом настоящем пекле. Их будут мучить и терзать, и они будут умолять о пощаде. Они будут умолять его позволить им умереть.

О, нет. Так просто они не отделаются. Ваше время еще не пришло, ублюдки драные. Им придется пострадать как следует. Им предстоит еще вернуться домой и сказать своим женам, что их вышибли со службы, а каждая газета и телеканал при этом будут показывать их фотографии и рассказывать публике о том, что они сделали, и вот тогда они будут молить о смерти. Их детям по полной прилетит в школе от других детей, которые будут тыкать в них пальцем и смеяться над ними, и они будут возвращаться домой в слезах. Вот тогда они обо мне вспомнят. Надеюсь, они никогда не забудут, что я тот, кто это с ними сделал. Надеюсь, они будут жить долго, очень долго, каждую минуту мечтая о смерти и вспоминая меня. Вы будете вспоминать меня, суки. Вы никогда обо мне не забудете, потому что я-то о вас не забуду никогда. Буду помнить, пока жив, да. Отличная идея – посылать им открытки на Рождество. И на Пасху. Может, и на День Колумба. А может, красивые фотографии с Гавайев, Акапулько, из Парижа или с Ривьеры. Чудесно провожу время. Жаль, что вас здесь нет.

Да уж, хотелось бы мне, чтобы вы тут были. Вот прямо здесь и сейчас. Я бы с вами тут разобрался. Загнал бы каждому в ухо по длинной раскаленной игле. Или тыкал бы горящей сигарой прямо в глаз. Ничего извращенного. Ну, может, веки бы отрезал, как то делали индейцы. Или свинца расплавленного в задницу залил бы. А потом слушал бы их вопли. Лучше любой музыки были бы вопли этих мудаков. И это надо бы устроить в госпитале с докторами и медсестрами, чтобы быть уверенным, что они не умрут. Вот было бы круто. С усилителями и микрофонами, чтобы их вопли звучали погромче. И чтобы они постоянно видели мое лицо. Да, отрезать им веки, чтобы глаза закрыть невозможно было. Они будут вынуждены видеть меня постоянно. Будут смотреть на меня постоянно открытыми глазами. И чтобы яркий свет бил им в глаза при этом. И периодически постепенно приближать свет к их глазам, чтобы он был как можно ярче и горячей. Чтобы свет им глаза нахрен выжигал, но не до слепоты. А потом холодной воды в глаза накапать, чтобы дать им чуток отойти. По капле каждые пять секунд. Точно. Каждые пять секунд кап-кап, а потом, когда они привыкнут, – каждые две секунды. А потом не капать секунд 10–20 или дольше, чтобы они подумали, будто все закончилось, затем снова начать капать. Пока они с ума не начнут сходить. При этом надо следить за тем, чтобы у них не поехала крыша. Надо, чтобы они долго так протянули. И чтобы они знали, что все это моих рук дело. Высушить им глаза ярким горячим светом. Потом остудить водой. Потом снова высушить и остудить. Пару бы недель в таком вот режиме. Небольшая поездка на природу. Небольшой комфортный дом отдыха. Частный санаторий. Вот было бы здорово. Продержать их там до тех пор, пока они в овощи не превратятся. А я эти овощи поливать буду, хахаха. Пара овощей с высунутыми языками и слюной, стекающей по подбородкам. Может, ошейники на них надену и буду на поводке выгуливать. После всех этих пыток им понадобится побегать на воздухе. Хотя придется держать их подальше от деревьев и пожарных гидрантов. На поводке их держать, да. И жетоны их полицейские на носы им повесить. Их тупые женушки будут приветствовать их с распростертыми объятиями. Дети, поздоровайтесь с папой. Это папочка. Гав-гав. Какой у вас славный папочка. Скажите «привееет» этим блядским сукиным детям. Я этих гондонов накажу, даже если это будет последнее, что я смогу сделать. Христом клянусь, достану.

Мудачье мерзкое. Пошли нахер.

Его кулаки были сжаты, а ноздри яростно раздувались. Он слышал скрежет собственных зубов. Он встал, и, постояв секунду, двинулся к зеркалу. Несколько минут он смотрел на себя в зеркало, пока не почувствовал, что напряжение уходит из его тела. Он потрогал пальцем прыщ, поиграл с ним, потом кивнул и вернулся на койку. Он сидел на койке и смотрел в стену. Стена слегка подвинулась назад. Он улыбнулся и снова кивнул. Я потерплю. У меня достаточно времени, чтобы наказать этих козлов. Вот когда я их достану – им будет нелегко. Чем дольше я жду, тем злее будет наказание. Уж поверьте, это будет нечто.

Он вытянулся на кровати, сложив руки за голову, позволяя свету из потолочного плафона проникать сквозь веки. Он чувствовал свет глазами и иногда открывал их и секунду смотрел на свет, а когда они начинали слезиться, закрывал их, улыбаясь. Прохладные слезы прокладывали дорожки, сбегая по его щекам. Он крепко сжимал веки, пока в глазах не становилось темно, а потом резко открывал их, позволяя свету вреза́ться в глаза, потом снова закрывал глаза, ощущая стекающую по щекам воду. Он снова и снова играл в эту игру, до тех пор, пока его глаза не разболелись, после чего он закрыл их и расслабился, погружаясь в себя глубже и глубже, и резь в глазах медленно уходила. Кровать была мягкой. Бриз – прохладным и нежным. Лунный свет умиротворяющим. Медленно, медленно он погружался в себя, окутанный успокоительной силой ненависти.

Собак натренировали быстро. По крайней мере, так показалось. Вообще-то, он точно не помнил, сколько именно времени это заняло, но ему подумалось, что время прошло как-то быстро, поскольку ему это дело очень понравилось. Особенно понравилось заставлять их неподвижно сидеть и не скулить, пока он прикрепляет к их носам их жетоны. Хотя, если подумать, то времени ушло немало. Особенно на то, чтобы их ладони и колени как следует загрубели. Боже, как же это было весело. Одно удовольствие было наблюдать за ними, ползающими на карачках по битому стеклу и гравию, а потом, когда их ладони загрубели достаточно для того, чтобы они могли ползать быстрее, эти их мозоли среза́лись, и все начиналось заново.

Хороши также были и бега по бетонной дорожке за механической сучкой, под светом прожекторов, следовавшим за ними по маленькому треку, освещавшим их потные телеса, и каждый раз, когда они пробегали мимо крошечной кабинки, где сидели абсолютно все здравые члены их семей, которых набили туда плотно, как селедок в банку, они останавливались, принимали молящие позы и лаяли, а он хлестал их плетью по исполосованным, окровавленным задницам, и гонка начиналась заново. Иногда он бежал за ними трусцой, смеясь и подгоняя их ударами плети. Бывало, он останавливал бега и объявлял перерыв, а они стояли на карачках, понурив головы и свесив языки, а он смотрел на их страдания и на то, как они хватают ртами воздух. Их легкие разрывала невероятная боль, а он втирал им соль с уксусом в рассеченную плеткой плоть и в их окровавленные ладони и колени, а потом бега продолжались по щелчку его плети, и они снова трусили по бетонной дорожке, пока не валились замертво от изнеможения. Потом их оттаскивали к их будкам, а они даже скулить были не в состоянии, несмотря на то, что их кожа – от макушек до пяток – была рассечена, исцарапана, обожжена трением о бетон, гравий, стекло и асфальт, по которым их тащили.

И каждый день, а иногда и по несколько раз за день, он проверял состояние их ногтей на руках и ногах. Начинал он обычно с рук, зажимая ногти плоскогубцами или отбивая их рукояткой плети, оставляя ногти на ногах на потом. И аккуратно все это замерял, делая пометки в своем маленьком черном блокноте. Иногда ему не удавалось тщательно осмотреть их или сделать замеры из-за того, что они были покрыты грязью и свернувшейся кровью, и он чистил их проволочной щеткой, охаживая их плетью, когда они начинали скулить от боли. И каждый раз, когда он их осматривал, делал замеры и тер их проволочной щеткой, ему становилось любопытно, когда уже, наконец, сквозь израненную плоть проглянет кость. И с каждым осмотром он все больше тратил времени на ногти на руках, оставляя на потом ноги, подобно гурману, смакующему каждый крохотный кусочек закуски в ожидании изысканнейшего десерта – кульминации пиршества. Он сбивал корку из запекшейся крови и грязи кончиком рукоятки плети, по одному пальцу за раз, перед обработкой проволочной щеткой, с последующими осмотром и замерами. Затем длинная тонкая игла втыкалась в кончик пальца до самой кости, с последующим замером глубины ее вхождения. После этого игла втыкалась в то место, где раньше находился ноготь. После того, как он неторопливо разобрался с каждым пальцем, он капал на палец йодом – медленно и долго. О своих псах он заботился как следует. Он не хотел, чтобы у них развилась какая-нибудь инфекция. О, нет. Ему нужны были здоровые собаки. Он хотел, чтобы его песики играли и резвились. Да, они должны радостно носиться по долинам и по взгорьям. А еще у них должны быть сильные и здоровые передние конечности, иначе как они смогут выкапывать кости и закапывать собственное дерьмо? Закончив капать йод на пальцы, он останавливался, чтобы полюбоваться делом своих рук, а потом нагибался и осматривал их ноги. Некоторое время он разглядывал их, делая в уме заметки о состоянии изношенности кожи на пальцах. На тщательный осмотр уходило немало времени, поскольку многое нужно было еще осмотреть и замерить. Нужно было проверить не только изношенность ногтевых пластин и кончиков пальцев, но также и состояние кожи на сочленениях и суставах.

Не важно, насколько хорошо они бегали и насколько высоко поднимали конечности. Все равно в конце концов они уставали и тащились по гравию, асфальту, стеклу и бетону. Он радостно наблюдал за тем, как они бегут, стараясь поднимать конечности повыше, засекая секундомером время, видя их искривленные болью морды, когда они все равно проигрывали. И чем больше они бегали, тем в худшее состояние приходили их нижние конечности. Поначалу он осматривал их каждые несколько минут, чтобы высчитать, как быстро стираются волосы с их лап. А когда лапы лысели полностью, он тщательно их осматривал, пытаясь вычислить, когда сквозь израненную кожу проглянет сухожилие. И еще он постоянно делал полароидные снимки, чтобы увидеть, действительно ли кость становится белее от изношенности. И с каждым забегом кость обнажалась все больше, а он делал свои замеры, тщательно все записывая и высчитывая и радуясь тому, что цифра все увеличивается. А потом снова втыкает иглу в те места, где повреждения наиболее очевидны.

Еще он увлекся математической игрой, стараясь вычислить коэффициент соотношения скорости стирания кончиков пальцев на ногах и ногтей. Из своих вычислений он знал, насколько быстро они стираются от бега. Изобрести формулу, точно определяющую разницу, у него не получалось, но он испытывал большую радость и воодушевление от того, насколько хорошо у него получалось предсказывать результаты перед каждым забегом. И, само собой разумеется, так же, как с передними конечностями, очистка, снятие струпьев и обработка проволочной щеткой проводились медленно, неторопливо и с большим удовольствием.

Безусловно, все эти процедуры были чрезвычайно болезненными, и эти чертовы животные вопили и орали, пока с помощью плети он их не научил приличным манерам, и впоследствии они лишь тихо поскуливали и подвывали. Также, чтобы они не дергались и не вырывались, их надо было как следует стреноживать для нормального проведения различных замеров и осмотров. Он задействовал различные методы, в зависимости от настроения. Если ему хотелось послушать, как они скулят и воют, он просто приковывал их конечности к полу их будок. В таких случаях они всегда начинали дергаться, пытаясь вырваться, скулили и пронзительно визжали, особенно когда он колол их иглой. Конечно же, он был осведомлен об опасности заражения от уколов иглой, в частности, столбняком, а потому аккуратно нагревал иглу на огне свечи, чтобы быть уверенным, что игла самым тщательным образом стерилизована.

Но иногда ему приходило настроение послушать другой звук, аккомпанирующий его осмотрам, и тогда он надевал на них удушающие ошейники, привязывая их поводки к креплениям в стене. И если они начинали дергаться и вырываться, скуля и завывая, их ошейники медленно затягивались у них на шеях, и издаваемые ими звуки затихали, и очередной внезапный взрыв боли отзывался едва слышным хрипом их глоток. А он стоял и смотрел на то, как синеют их вывалившиеся языки, смотрел на выпученные глаза, в которых был только абсолютный неконтролируемый ужас, и любовался синеватым оттенком, который приобретала их кожа. Потом он ослаблял их ошейники, и процедура осмотра начиналась заново. Это были его любимые средства осмотров и замеров. Он мог долго играть с их конечностями, заставляя их скулить на самой высокой ноте как можно дольше, слушая, как постепенно, медленно их визги глохнут, переходя в горловой хрип. Дополнительного удовольствия добавляло то, как они начинали биться в судорогах, когда у них в легких заканчивался воздух. И каждый раз, ослабляя ошейники, он делал замеры отметин на их шеях, чтобы понимать, насколько туже еще можно было их затянуть. Главной целью было понять, как далеко он мог зайти, не убив их при этом. Вот с этим придется повременить. Он сделает это только тогда, когда игра ему наскучит. Тогда он просто позволит им умереть, а затем замерит отметины на их шеях, чтобы посмотреть, насколько близко они были от смерти в прошлые разы. Возможно, он просто позволит одному из них умереть, а второго оставит в живых. Но это потом. Сейчас об этом не стоило беспокоиться. Ведь можно придумать еще много разных веселых игр.

* * *

Как и всем хорошим собачкам, еду им приходилось выпрашивать. Как еще таких тупых животных можно чему-то научить? Полагаю, надо начинать с азов. Порка и электрошокер помогут в обучении. А теперь умоляйте меня, сукины дети. Нет. Нет. Не так. Он отошел, посмотрел на них, покачал головой, потом отхлестал их как следует и врезал им электрическим зарядом по яйцам. Ноги от пола не отрываем, суки. Нет. Нет. Еб вашу мать. Он засунул им в задницы по электрошокеру и несколько долгих мучительных секунд держал их включенными. Колени должны быть согнуты под углом в 45 градусов. Чертовы тупые шавки. Он тыкал электрошокерами в их задницы, хлестал их плетью, потом останавливался на минуту в раздумьях. По-другому, видимо, вы учиться не хотите. Радостное волнение наполняло его, когда он готовился к тому, чтобы научить этих чертовых шавок попрошайничать. Они научатся правильно сгибать колени и, свесив лапы, горестно заглядывать в глаза. Уж он-то их научит.

Его руки дрожали от возбуждения, когда он прикручивал один конец провода к их яйцам, а другой к вкрученному в пол штырю. Потом он натягивал проволоку так, чтобы их колени были согнуты под правильным углом. Потом он обвязывал их яйца еще одним проводом, а другой конец этого провода цеплял за потолочный крюк и затягивал так, чтобы они и на дюйм двинуться не могли без ощущения, будто их яйца зажимают тисками. Он расхаживал вокруг них подобно арт-критику, рассматривающему статую, изучая каждый дюйм проделанной работы. Его возбуждение было настолько сильным, что все его нутро дрожало от кишок до самого горла. Да, подготовка была закончена. Колени были согнуты под правильным углом, и теперь он мог сконцентрироваться на том, как им правильно держать лапы, как правильно держать голову, и на обучении тому печальному взгляду гончей, который должен всегда быть у них в глазах.

Но сначала они должны понять, что именно их ожидает, если они вздумают пошевелиться. Он сунул им в задницы по электрошокеру и, слушая их вопли, наблюдал за дергающимися в судорогах телами, отчаянно желавшими поймать момент, когда боль отступит. Он орал на них, разъясняя, что они псы, а потому должны скулить и выть, а не орать как люди, еще сильнее вдавливая электрошокер. Потом в ход шла плеть-семихвостка. Он хлестал их до тех пор, пока они не начинали выть, и только тогда откладывал в сторону плеть и выдергивал из задниц электрошокеры. Чуть отойдя назад, он любовался со стороны их мучительными рывками и судорогами, их выпученными от боли глазами. Их яйца рвали провода, а электрические разряды пробирали до кишок.

Он уселся на пол перед ними, чтобы полюбоваться их выпученными глазами и свисающими языками, с которых капала слюна. Он смеялся и смеялся, но не слишком громко, чтобы не заглушать их завывания. После долгих мучительных лет пытки они нашли наконец позицию, в которой легче переносилась боль. Их дыхание было быстрым и стесненным, и он орал на них, чтобы они дышали нормально. Он хватал электрошокер, и в их глазах появлялся ужас, а их языки быстро высовывались изо рта, и они дышали как гончие псы. Так-то лучше. Хорошие песики. Он так и сидел перед ними, уставившись на провода, затянутые на их яйцах. А потом он заметил едва заметное движение их колен, когда они попытались сохранить свое положение в безболезненной позиции, и мышцы его рта напряглись в предвкушении. Он заметил движение напряженных мышц и сухожилий в их ногах и бедрах и почувствовал болезненную борьбу, происходившую в телах его псов, когда они пытались удержать найденную с таким трудом позицию. Он слышал их молитвы о том, чтобы их мышцы не сводило судорогой. Он чувствовал, как бесконечно тянется для них время и как они в отчаянии молятся о том, чтобы провода порвались или чтобы их хозяин умер или исчез куда-нибудь и оставил их в покое. Они молились о чем-то, что могло прервать их мучения. Боже, как же приятно было чувствовать их отчаяние и безнадежность! Видеть боль не только в их глазах, но и во всем теле, в каждом мускуле и сухожилии их тел. И чем больше он чувствовал болезненную неподвижность их времени, тем незаметнее и приятнее было его собственное время. И чем сильнее их внутренности сводило спазмами боли, тем более легковесным и свободным становилось его тело. И чем дольше он наблюдал за их страданиями в их аду, тем больше осознавал и ценил свой собственный рай. Он не пытался выдумать для них новые трюки. Он был согласен нежиться в своей вселенской радости, пока они бесконечно страдают от боли.

А потом его грезы были прерваны жужжанием мухи. Он попытался от нее отмахнуться, но она снова и снова возвращалась, с жужжанием летая вокруг его лица, окончательно развеяв сладостные чары, и он яростно набросился на нее, проклиная за назойливость. Внезапно он остановился и разразился громким смехом, ошарашившим его спутанных проволокой животных. Он смеялся все громче, глядя на выражение полнейшего смятения и мрачного предчувствия на их и без того искаженных болью лицах. А он встал и сказал им, что на мёд можно поймать гораздо больше мух, чем на уксус. Он любовался гримасами на их лицах, и его собственное лицо расплывалось в широкой ухмылке. И так, усмехаясь, он стоял и смотрел на них какое-то время. Я скоро вернусь, мои дорогие лучшие друзья человека. Не скучайте тут без меня. Я ненадолго. Он громко расхохотался и вышел из их конуры. Вскоре он вернулся с банкой мёда. Встав перед ними, он открыл крышку банки и дал им понюхать содержимое. Видите? Мёд. С широчайшей ухмылкой он медленно наклонил банку и вылил мёд на их яйца и члены. Это правда. Поверьте мне. Это происходит на самом деле. С помощью мёда можно поймать гораздо больше мух, чем с помощью уксуса. Он уселся в несколько футах от них, откинулся поудобней и с довольным предвкушением стал ждать.

С нежной улыбкой он вытянул ноги и, склонив голову набок, наблюдал за их лицами и глазами. Разглядывая прекрасное выражение ужаса на их лицах, он чувствовал напряжение в их телах. Каждая мышца, каждая жила и сухожилие были напряжены со всей возможной силой в попытке сохранить неподвижность. Он тщательно и подолгу изучал их лица и глаза, поглощая каждой клеткой своего тела ту красоту, которую видел в этом только он один. Это была самая потрясающая красота, которую он когда-либо мог наблюдать воочию. И они на самом деле были прекрасными животными. Их выгнутые языки были толстыми и мокрыми, а их хрипы прекрасным музыкальным сопровождением к его волнительному состоянию. Затем к глубокому и постоянному ритму их тяжелого дыхания плавно и возвышенно присоединяется лирическая мелодия квартета мух. Их жужжание было подобно звуку виолончели, наложившемуся на четко выделяющийся пунктир басового аккомпанемента. Выпученные от боли глаза следили за их прекрасными мерцающими формами. Оооооооо… …какое потрясающее, прекрасное зрелище. Он начал подпевать низким контрапунктом, испытав наивысшее спокойствие и расслабленность, при этом не теряя возбуждения, продолжавшего пульсировать в его теле. Его голова слегка покачивалась в такт музыке, а затем его лицо озарилось широчайшей улыбкой и он начал петь – лечу на луну на прозрачных крылышках. Он смеялся и смеялся, напевая эту строчку снова и снова. Потом он перестал смеяться, сел прямо, посмотрел на своих животных и широко раскинул руки. Вот так вот бывает. Он снова рассмеялся, но быстро посерьезнел, увидев, что мухи устремились к мёду. Вот сейчас и начнется веселуха.

Его лицо моментально напряглось, он сконцентрировался, одновременно пытаясь наблюдать за происходящим с животными и стараясь увидеть каждый дюйм их тел. Его взгляд перелетал от лица к паху, от паха к ногам, потом снова к лицу, и, где бы он ни фокусировал его, тут же начинал волноваться, что упустит что-то важное в других местах. Он быстро исключил наблюдение за происходящим ниже бедер, поскольку и так ощущал бурлящее там напряжение, судороги и спазмы. Вместо этого он сконцентрировал свое внимание на их промежностях, чуть выше яиц, периодически поднимая взгляд, чтобы посмотреть на их высунутые языки и выпученные глаза. Он было подумал, что нужно бы замерить, насколько именно выпучиваются их глаза и вытягиваются языки, но отмел эту идею, боясь упустить что-то более интересное и важное.

Потом квартет прервал концерт и отдыхал, подкрепляясь мёдом, а он с упоением наблюдал за дергающимися в спазмах мышцами под аккомпанемент громкого хрипения и тяжелого дыхания. Но тут появился еще один звук. Этот звук пронизал аккомпанемент хрипов и ту лирическую мелодию, которая все еще звучала в его голове. Это было стаккато их сердец. Затем их мускулы напряглись, и эту музыку сменил наипрекраснейший звук из всех возможных. Их вопли.

Некоторое время он с упоением слушал, потом схватил электрошокер и пошел к ним. Его глаза вперились в глаза собачек, не отклоняясь ни на долю дюйма. А вот такие звуки нам не нужны. Что скажут соседи? Из него вылетела серия смешков. Сколько же миллионов они заплатили за того рембрандта? Сколько бы ни было и сколь красивой ни была та картина, ничто не сравнится по красоте с тем, что сейчас вижу я. Ничто не может быть настолько возбуждающе прекрасным, чем этот беспросветный ужас в их глазах. С ликованием он вглядывался в их глаза. В его глазах был экстаз. Он наслаждался прекрасным зрелищем и небесной музыкой жужжания мух, поедающих мёд с их гениталий, убаюкивающей какофонией их придушенных вскрикиваний, пульсирующим битом их сердец. Вы же знаете, что красота в глазах смотрящего. Его смех торжествующе возносился над музыкой, когда он снова и снова втыкал электрошокеры в их промежности, а их вопли вселяли в него все больше и больше энергии, и его тычки становились сильнее и сильнее, а потом он останавливался и созерцал это произведение искусства. Его тело дрожало от переизбытка возбуждения и энергии, и каждая клетка его существа тряслась и вибрировала, а музыка вдохновляла его действовать шокерами как дубинками. Его глаза поглощали каждую деталь живых полотен, которые он создавал, – красоту выпученных глаз, распухших языков, румянца плоти, крохотных бусин пота, блестящих, переливающихся и стекающих, капля за каплей, в выпученные глаза, обжигая их, и тягучей слюны. Он размахивал дубинками шокеров как кистями до тех пор, пока в музыкальном сопровождении не возникла необходимость в разрушительном грохочущем крещендо. Он обошел их сзади, запихнул инструменты своего творчества в их сраные задницы и крутил ими, пока не добился желаемого, и это крещендо вознесло его над самим собой, а его тело задрожало от удовольствия такой силы, что инструменты выскользнули из его рук и он медленно опустился на пол. Он не сводил глаз с торчащих из их задниц электрошокеров, пока небесная музыка не погрузила его в умиротворенное забытье. Он повернулся на бок, подложив сложенные руки под щеку. Его ноги были слегка согнуты в коленях, а тело настолько расслабленно, насколько это вообще возможно.

Он не был уверен, сколько именно продолжалась эта тренировочная программа – дни или недели. Сколько бы времени это ни заняло, она была восхитительной и чрезвычайно эффективной. Боль – лучший учитель. Во время прочих фаз обучения он просто хлестал их плетью-семихвосткой за любые ошибки, но слишком много времени не тратил – лишь возвращал их к начальному этапу. Как он не раз говорил, он просто связывал их проводами, чтобы они быстрее обучались.

Превращение копов в хороших сторожевых собак, всегда остающихся бдительными, было еще одной фазой обучения, требовавшей их подключения к проводам. Это не только было необходимо для тренировок, но и давало ему достаточно времени для отдыха. В конце концов все свелось к тому, что он стал их учить всегда держаться начеку, вне зависимости от времени суток. Поначалу он просто заходил к ним в будки посреди ночи, ничуть не заботясь о соблюдении тишины. И если они продолжали спать, он будил их плетью. Потом он уходил, предупредив их о том, чтобы они всегда начинали лаять – при каждом постороннем звуке. Это была скучная, но необходимая обязанность. Поначалу он хлестал их плетью, возвращаясь через полчаса-час, но если они не начинали гавкать, слыша звук открываемой двери, он связывал их проводами и оставлял так на ночь.

Через несколько дней он составил расписание, позволявшее максимально эффективно использовать время для отдыха и тренировок. Он оставлял их связанными в течении дня, а сам уходил спать. Через несколько дней они уже были начеку и поднимали лай, едва он приближался к двери. Он начал делать пометки в блокноте, фиксируя, насколько близко он подходил к двери, прежде чем они начинали лаять, так что теперь он располагал свидетельствами их прогресса. Наконец однажды ночью они лаяли и выли, слыша его, почти идеально, и каждый раз он находился все дальше от них, и тогда он дал им возможность отдохнуть, сняв по одному проводу с каждого. Он похвалил их и потрепал по холке. Он внимательно присматривался к ним, – облегчением было пронизано все существо собачек, – и они повалились на пол и уснули за секунду. Он тут же всыпал им плетей, сказав, чтобы они держали языки высунутыми, как и положено собакам, или он снова привяжет их проводами. Или, может, мне ваши языки прибить к полу гвоздями, если это поможет вам с послушанием? Он разразился хохотом, увидев, как они запаниковали, тотчас же вывалив языки. Он бросил им по косточке и ушел, смеясь, оставив их отдыхать.

Примерно через час он прокрался в их будку, тихо встав над ними. Псы продолжали дрыхнуть. Он покачал головой и ткнул в их задницы электрошокеры. Вы никогда не научитесь, как я погляжу. Позднее, когда он уходил, они были распяты на проводах на весь остаток ночи, чтобы полностью обратиться в слух и лаять при его приближении, и только после этого он освобождал их из мучительных пут. Он же спокойно и крепко проспал до полудня.

В конце концов, по доброте душевной и оттого, что ему наскучило одно и то же, он позволил им спать до самого утра сколько им влезет, а на следующий день приступил к новой фазе тренировок.

На самом деле он заметил, что они плохо едят. Правильно выпрашивать еду они уже научились, не без помощи проводов, конечно же, и, когда он бросал им объедки со своего стола, чаще всего они ловко подхватывали их на лету, но им еще предстояло учиться и учиться. До сих пор он позволял им пить воду из плошек, но теперь пришло время научить их делать это правильно. Он объяснил, что от них требуется, потом подвел их к их плошкам и просто сказал ублюдкам, чтобы они лакали. Через несколько часов тычков электрошокерами они научились. Периодически он проверял, как они справляются, но они были хорошими песиками и быстро осваивали новые трюки. Не то, как он им периодически со смехом говорил, яйца в проводах запутаются.

Какое-то время ушло на то, чтобы научиться закапывать и выкапывать косточку, но это было проще, чем заставить их жевать хрящ, пролежавший пару дней в земле. Однако он считал важным научить их этому как можно скорей. В будущем может и пригодиться, кто знает. Вдруг они потеряются где-нибудь в лесу и им придется питаться какими-нибудь гнилыми останками какого-нибудь дохлого животного. Собака должна суметь выжить, невзирая на обстоятельства. А еще это был хороший способ напомнить им, что они псы. Был еще один плюс в том, что им приходилось есть тухлятину. Когда он давал им сочные собачьи консервы, это казалось лакомством, и они должны были это ценить. Поначалу они не понимали, что он делает это для их же блага, сколько бы он им это ни объяснял. Гниющий и грязный хрящ почему-то вызывал у них тошноту, и они заблевывали свою еду. Он сочувствовал им и хорошо их понимал, но знал, что обязан обучить своих животных как следует. Вздыхая и чуть посмеиваясь, он привязывал их проводами так, чтобы они не могли отодвинуть свои морды дальше пары дюймов от еды. К сожалению, по-другому вы учиться не хотите. Пока это не будет съедено, другой еды вы не получите. Через какое-то время – он не помнил, сколько это заняло, – они-таки сожрали хрящи. Поначалу он оставлял их без еды, чтобы голод подкрепил обучение, но это занимало слишком много времени, а им еще многому предстояло научиться. Потому он заставил их есть с помощью электрошокеров. Он называл эту роскошную трапезу хрящ а ля блевота, засовывая шокеры поглубже в их задницы, со смехом приговаривая: ешьте, ешьте. Вскоре они принимали любую еду с благодарностью и пожирали ее с волчьим аппетитом.

Однажды, к концу этого тренировочного периода, случилось кое-что, отчего он расхохотался так, что едва не выпустил из рук провода, которыми спутывал своих животных. Когда мясо выкапывалось из земли, в нем всегда ерзали десятки крошечных червей, которые тоже любили тухлятину, и поначалу это было проблемой, пока псы наконец не поняли, что черви тоже еда. Свежатинки не будет, объяснял он им. Но однажды в извлеченном из земли мясе оказалось немалое количество муравьев, и некоторые из них, слегка заблудившись, заползли в нос к одной из собак. Пес жалобно взвыл и бешено закрутил головой, едва не оторвав скрученные проводами яйца. Он со смехом наблюдал за тем, как обезумевшее животное мечется в судорогах. Это было невероятно. Должно быть, муравьи запаниковали, обнаружив, что застряли в чьем-то носу, и бешено рванули к свободе, опасаясь липких соплей, но не справлялись с потоком всасываемого встречного воздуха, который затягивал их все дальше и дальше в темноту. И чем больше пес пытался высморкать гигантских муравьев из носа, тем сильнее дергался, затягивая провода на своих яйцах. Это было так забавно, что он чуть не потерял сознание от смеха. Он очень хотел спросить псину, что хуже, свербеж в носу или петля, затягивающаяся на яйцах, но все смеялся и смеялся, и долго не мог обрести дар речи. Наконец, он вывалился из будки весь в слезах и соплях от дикого хохота.

Потом он решил, что настало время научить их правильно заниматься любовью. Его собаки сильно отличались от обычных псов, однако он знал, что сексуальное влечение весьма развито у всех животных, а потому нужно было научить их правильно заниматься сексом. С самим актом соития проблем не должно было возникнуть, но вот с прелюдией… Но он любил своих животных и готов был помочь им по мере сил. Ко всему прочему, они были крупными животными, а значит, им требовалось больше обучения, чем обычным псам. Но они были как следует привязаны и готовы внимать, поэтому с обучением он проблем не видел.

Когда он объяснял, что именно от них в этот раз потребуется, у них это вызвало явное отвращение, но он терпеливо продолжал объяснять, что они должны быть хорошими песиками, а хорошие собаки всегда сначала принюхиваются. Он сказал им, что не видит необходимости читать им лекции о самой процедуре соития. Все видели, как это происходит у животных, и имеют представление о прелюдиях перед самим актом любви. Вы такие же, как дети на улицах или фермах, которые смеются и тычут пальцем в кобелей, обнюхивающих задницу сучки. Вспомните, сколько раз вы совали нос в щели своих женушек и вылизывали их дочиста. Это практически то же самое, разве что женушка теперь выглядит по-другому и вам придется нюхать и вылизывать задницы друг друга. Только не говорите мне, что это дерьмовая идея, ХАХАХАХАХАХАХА……хахахахахехехе. Нужно мыслить позитивно. Вам не придется продираться сквозь заросли лобковых волос. Это то же самое, как если бы вам досталась молодая лысая киска, хахахахахаха. Собакам нравится киски вылизывать.

Ладно. Приступаем.

Он сел на пол, откинувшись на стену, и легонько потянул за провода. Ты будешь мамочкой, а ты папочкой.

Он дернул за провод, привязанный к папочке, напоминая ему о том, что сначала нужно использовать нос. Он спокойно наблюдал за тем, как сучка застыла в ужасе, ожидая тычка в задницу холодного носа и мокрого языка своего товарища. А тот стоял за ней, уставившись на голую жопу, и все лучи света и все тени сходились на темной и мокрой точке ануса. Пес с большой неохотой сделал попытку слегка сократить дистанцию между своим носом и напрягшейся задницей, но автоматически остановился, ожидая неизбежного рывка провода.

Но их любимый хозяин за провод не дергал. Он наблюдал за сценой с полным пониманием ситуации. Дергать за провод сейчас необходимости не было. Он с тихой гордостью смотрел на свидетельство того, что его долгая и кропотливая работа наконец принесла свои плоды. Они стояли на четвереньках, как собаки, их языки были высунуты и тряслись, в точности как у собак. Они дышали как собаки. Они выглядели и пахли как собаки. И он знал, что они не играют, не притворяются. Они были собаками. Его согревала радостная гордость. Пока он наслаждался умиротворяющей безвременностью этой сцены, его радость и тепло множились и множились от понимания того, что для них время было бесконечным и живым, наполненным парализующим страхом того, что он в любой момент может дернуть за провод и им все равно придется заниматься этим омерзительным действом. Было потрясающе лицезреть их снаружи и чувствовать, что у них внутри. Он пожалел о том, что не вел подробный фотоотчет. Но в этом и не было необходимости. Он и так очень хорошо помнил, чем они являлись до того, как он приступил к их дрессировке, и ценил плоды своих трудов, глядя на них, опершись на стену и сжимая провода в кулаке.

Он невесомо парил в бесконечном времени, а они чувствовали его сокрушающую тяжесть…

Ладно, педик сраный, он дергает за провода, ну-ка быстро нос ей в жопу засунул.

Его гончие завыли, а он, держа провода внатяг, руководил их движениями подобно кукловоду. Нюхай, сука, нюхай, он дергает, направляет, быстро суй свой нос этой сучке в жопу. Вот так вот. Нюхай. Нюхай, ублюдок, нюхай. Хорошенько вдохни. Давай, давай. Суй, падла. Суй глубже, ублюдок. Молодец. Хороший пес. А теперь как следует вдохни… Да. Вот так. Теперь поцелуй ее туда, чтобы она почувствовала твою любовь… Хороший пес. Снова. Да. Снова. Хороший, душевный такой поцелуй. Быстро. Сунул язык туда. Внутрь. Глубже. Глубже. Я же вижу, что не полностью. Глубже, вонючая мерзкая шавка. Глубже. Утопи свою морду в грязной заднице этой сучки. Хахахахаха. Хороший песик. Молодец. Наслаждайся медком. Хахаххахахахаха……

А теперь любовный кружок давайте. Быстренько. И не надо на меня так смотреть. Вы прекрасно поняли, что я имею в виду. Вы собаки. Собаки! Суете друг дружке носы и языки в задницы. Приступайте. Это вам, блядь, не танцы. Это любовный кружок. Вот так. Отлично. Общий смысл уловили. Не обращайте внимания на вислые концы и волосатые яйца. Концентрируетесь на очке. Хахахахахахаха… Вот так. На очке концентрируйтесь, жопы сраные… хахахахаха

Так, теперь лижем. Я сказал лижем, дергает он за провода, давайте… Так-то лучше. Намного лучше. Активнее. Хочу это слышать. Это музыка для папочки. Вот так. Хлюпайте, вонючие блядские шавки. Ахахаха. Вкусняшка. Хахахаха Вкусняшка. Прикольно. Разве нет, лизоблюды чертовы? Хахахахаха….

Ладно, давайте уже трахайтесь. Собаки тут же застыли с опущенными головами и высунутыми языками. Их глаза были выпучены, а слюна капала с языков. Он с улыбкой обозрел конуру, слушая их пыхтение. И что же не так? Что за дерьмовые выражения на ваших мордах? Хахахахаха… Пара сраных гончих. Хахахахаха…

Он вальяжно поднялся с корточек и взял в руки электрошокеры. Вот что я сделаю. Вы были хорошими псами. Я вами горжусь. Просто, чтобы вы знали, как я ценю хороших собак, я вам слегка подсоблю в этот раз. В конце концов, то, что правильно, то правильно, а что справедливо, то справедливо. А я человек справедливый. Я не считаю необходимым мучить своих собак, чтобы они чему-то научились. Вы же и сами видите это – по тому, каким образом я вас натаскиваю. Нет. Тупых животных мучить бессмысленно. Я считаю, что хорошо исполненные трюки заслуживают аплодисментов, – он хлопает в ладоши и свистит, – пока что вы отлично справлялись. До тех пор, пока мои собаки делают то, что я им говорю, я их поощряю. У меня нет собачьего лакомства, но имеется кое-что, что облегчит вам выполнение следующего трюка. Он макает конец электрошокера в ведро веретенного масла. Для тебя, дружок, я этой сучке жопу смажу. Он размазал смазку по заднице сучки и, засунув туда поглубже электрошокер, нажал на кнопку. Она взвизгнула и завыла, почти перекрыв успокаивающий треск электрошокера, но это не остановило его от выполнения обещания как следует смазать сучкину задницу. Он медленно, круговыми движениями, вращал стержень элетрошокера. Не понимаю, чего ты воешь. Я вас, сучек, вообще не понимаю. Одолжение им делаешь, а они жалуются. Хахахахаха. Хочу удостовериться, что у тебя там все готово для приема. Хахахахахаха.

Он выдернул шокер и отступил в сторону. Ладно, парень, давай, приступай. Кобель взгромоздился на сучку и после нескольких хрюкающих звуков, его член попал в ее задницу. Вот молодец. Так держать. Теперь чуть по-другому. А теперь вот так, и он направляет их с помощью проводов. Молодец. Давай, засаживай. Пихай. Она никуда не денется. У этой сучки яйца проводами стянуты. Хахахахахаха. Хорошая шутка, ага. Сучкины яйца. Давай, вдуй ей как следует. Черт подери, парень, это все, на что ты способен? Госссподи. Разве ты не знаешь, как трахать сучек? Схвати ее зубами за шею и все дела. Вот так. Как следует прикуси. Да, правильно. Просто держи ее. Никуда она не денется. Слушай эти прекрасные завывания. Будто сучка в течке. Хахахахаха. Да, дружок, она тебя любит. Слышишь, как радостно она скулит? Хахахахаха. Ты же понимаешь, что она пытается этим сказать? А? Понимаешь? Она говорит, я тебя люблю. Именно так, пацан, она тебе и говорит. Она хочет, чтобы ты вогнал свои зубы поглубже в ее шею. Вот так, давай, кусай. Как следует держи ее зубами, чтобы как следует объездить. Ты ее до усрачки заездишь. Хахахахахаха. Он поглубже загоняет дубинку электрошокера в его задницу и слушает шум проходящего через дубинку тока, а собаки скулят и воют от большой-пребольшой любви.

Он оставляет один из электрошокеров в заднице пса, а вторым гладит по члену сучки. Вот так вот – нельзя. Ты что, не знаешь, что у сучки не может быть стояка? Хахахахаха, он водит дубинкой электрошокера по члену и яйцам сучки, а потом всаживает разряд ей в пах.

Он посмеивался, глядя на отчаянные дерганые движения его призовых животных, и, когда страсти чуть поулеглись, он с помощью правильного натяжения проводов зафиксировал их в объятиях друг друга, а сам отправился на прогулку. Воздух был мягким и чистым.

Но у всего есть своя вонь. Будто ешь завтрак с ее запахом. Такой же запах, как у Мэри и других, но с легкими отличиями. Именно ее запах. Может, она его не чувствовала, не знаю. Свой запах ты не всегда обоняешь. То есть ты чувствуешь его, но не так, как чей-то еще. Не знаю. Наверное, только я чувствовал разницу. Может, она его вообще не чувствовала. Может, привыкла. Но она всегда знала, где я бывал, по запаху. Как только я заходил домой, она уже знала, что я был в бильярдной, или кафе, или где бы то ни было. Она меня вынюхивала как чертова псина. Как гончая или еще какая ищейка. Она смотрела на меня, подергивая носом, потом спрашивала, где я был, и тут же сама и отвечала. Ты был там-то и там-то. А нос ходуном ходит. Нюх-нюх-нюх. Как у чертовой шавки. Надо было рассказать ей, отчего мне так противно есть ее завтрак. Так же носом подергать и рассказать. Такая же вонь, как у всех. Все то же самое.

Как у Мэри, только чуть другой. Ее запах меня не беспокоил. Интересно, но она никогда не нюхала мою руку, когда я из кино домой возвращался. Может, они думают, что это их запах. Может, в туалете кинотеатра было хорошее мыло. Сложно запах манды учуять после того, как руки помоешь с тем мылом. Моя рука странно пахла от того мыла. Не помню, чем там оно пахло, но пахло странно. Наверное, то были единственные случаи, когда я мыл руки в туалетах кинотеатров. Никогда мне это мыло не нравилось. Но мои руки всегда по воскресеньям были вымыты. Пожалуй, поход с Мэри в кино был наиболее приближенным к свиданию событием в моем детстве.

Он встречал ее на углу, и они шли в один и тот же кинотеатр каждый воскресный день. Никакой разницы в том, что там показывали, не было. Он даже не удосуживался узнать, что за фильм идет и понравится ли он ему. Значения это никакого не имело. Кинозал был большим, и ряды передних кресел выстраивались в два крыла на той стороне, где они могли укрыться от посторонних глаз. Все утро он был как на иголках, а узел в животе становился все туже от предвкушения похода в кино. Он всегда носил одни и те же вельветовые синие штаны. Его счастливые штаны. «Молния» на ширинке была чуть длиннее обычного, и он без проблем мог ее расстегивать сидя. Но вот если сперма на них попадала, то это было проблемой. Пятно за километр видно было. Поэтому ему приходилось тщательно осматривать их в туалете перед выходом из кинотеатра, чтобы смыть пятна, пока не засохли. Но дело того стоило. В синих вельветовых штанах ему всегда давали.

К 11.30 он закончил обедать и заполучил четвертак на кино от матери. Она всегда спрашивала его о том, как назывался фильм, который он собирался посмотреть, и когда он говорил ей, что не знает, она говорила, ладно, что бы там ни шло, хорошего просмотра. Она его целовала, желала хорошо провести время и просила не опаздывать к ужину. Он почти бежал по улицам к кинотеатру. Возбуждение, зарождающееся в животе, распространялось по всему телу, а его член начинал подрагивать, будто полая трубка, внутри которой ползал миллион муравьев. Он замедлял шаги, приближаясь к кинотеатру, на случай, если Мэри уже ожидала его там, но такого никогда не случалось. Она всегда приходила на 10 минут позже его и всегда была в своей длинной розовой куртке. Он смотрел на постеры, пока ждал ее, лениво пытаясь понять, о чем кино, потом прислонялся к углу здания и стоял так, пока не появлялась Мэри. Потом они вместе стояли в очереди за билетами бок о бок с другими ребятишками. Войдя внутрь, они направлялись к дальней стороне своего ряда, после чего клали куртку Мэри себе на колени и ждали, когда погаснет свет.

Светился экран, играла музыка, свет в зале гас, а они устраивались поудобней в своих креслах. Его рука пробиралась под ее куртку, скользила по бедрам до края юбки, задирала юбку. Они не сводили глаз с экрана, он стягивал юбку с ее ягодиц, а она аккуратно приподнимала попу с сиденья, и все это медленно, дюйм за дюймом, не отрывая глаз от экрана, головы неподвижны. Юбка стянута с бедер. Руки Мэри лежат поверх куртки, постоянно поправляя ее так, чтобы не обнажать ни дюйма голого тела. Удостоверившись в том, что юбка мешать не будет, он останавливался на мгновение, а потом засовывал большие пальцы рук под резинку ее трусиков, начинал потихоньку стягивать их, сперва с одной стороны, потом с другой. Глаза уставились в экран, а пальцы чувствуют ее мягкую, теплую попку. Мэри слегка приподнимает ее, как раз достаточно, чтобы он смог протащить под ней трусики, спустив их до колен. Верхние части их тел почти не двигались, пока он ласкал внутреннюю часть ее бедра, сначала одной ноги, потом, кончиками пальцев, толкал другую ее ногу, чтобы она раздвинула их и он мог сунуть руку между ними. Его рука чувствовала тепло ее промежности, пальцы трогали тонкие волоски. Средний палец раздвигал губы ее щелки, продвигаясь все дальше, а затем, под звуки и образы, льющиеся с экрана, он продолжал продвигать свой палец вверх-вниз, добираясь до дырочки, а потом вонзал его туда настолько глубоко, насколько мог, в то время как Мэри держала руки на куртке, не позволяя той соскользнуть с колен, раздвинув ноги настолько широко, насколько это позволяли ей стянутые до лодыжек трусишки. На несколько секунд он остановил движение пальца, позволив тому просто побыть в ее узкой киске. Сырой и влажной киске, впрочем, как и вся ее промежность и его рука. Он сунул его поглубже, почувствовав как волосы щекочут ему руку, ставшую влажной от ее щели. Он придержал край куртки свободной рукой, сказав ей, чтобы она вытащила его член. Она осторожно просунула руку под куртку и, немного покопавшись, нашла застежку молнии его штанов. Она расстегивала ему ширинку, а он слегка вытянул ноги, чтобы ей было удобнее это делать, при этом не вынимая пальца из ее киски. Их глаза прикованы к экрану. Затем она сует руку ему в открытую ширинку и нащупывает пальцами гульфик его трусов. Она почувствовала, как его волоски обвивают ее пальцы и, двинув руку чуть вниз, добралась до основания его члена. Чуть сжав пальцы, она потянула его сквозь прорезь гульфика. Какое-то время они сидели не двигаясь. Его палец был в ее киске, а ее рука сжимала его член, при этом оба они удерживали свободными руками куртку на коленях, а сами смотрели на экран.

Затем он стал засовывать палец все глубже в ее дырочку короткими быстрыми движениями, чувствуя, как та становится все более теплой и влажной, ощущая тепло ее соков ладонью, трущейся о кустик ее волос, чувствуя, как его руке становится теплее и мокрее и как мокрыми становятся внутренние стороны ее бедер. Его рука двигалась легче и быстрей, смазанная ее соками и по́том. Его возбуждение росло и росло с каждым движением его пальца в ее дырочке и с каждым сжатием ее пальцев на его члене, когда она реагировала на каждый толчок его пальца, входящего глубоко в нее, а его костяшки пальцев терлись о ее раскрывающиеся и набухающие губки. Его рука скользила вдоль ее мокрых от пота бедер, и ей не нужно было раздвигать их шире, она просто позволяла движению его руки создавать необходимое пространство. Она же сжимала и сжимала и сжимала его твердый член в своей руке, чувствуя, как ее соки и пот щекочут ее промежность, смешиваясь и распространяясь по ее лобковым волосам его рукой, и они по-прежнему не отводили глаз от экрана, слегка елозя в своих креслах, их анусы сжимались крепче и крепче по мере того, как нарастало их возбуждение.

Он прекратил двигать рукой, когда она устала и ее начало слегка сводить, продолжая при этом шевелить пальцем в ее дырочке, и сказал ей, чтобы она поиграла с ним. Она слегка намочила член, а потом размазала выделившуюся жидкость большим пальцем руки по его головке. Он перестал шевелить в ней пальцем и наслаждался ощущениями от ласкающего его головку пальца, чувствуя липкую пленку смазки под ее плавными движениями. Он сказал, чтобы она пососала ему и она незаметно огляделась, а он сказал, что все в порядке и никто не смотрит, и она убрала куртку, нагнулась, взяла член в рот и начала сосать его как соломинку. Она сосала ему, а он свободной рукой мял ей грудь. Ее рот был горячим и мокрым, как и ее вагина. Ощущения были почти такими же, но это было не одно и то же. И оба эти отверстия являлись частью одного целого. Он наблюдал за происходящим на экране, тиская ее грудь, чувствуя ее рот на своем члене, пошевеливая пальцем в ее щелке стиснутой между ее ногами рукой, и думал о том, приятно ли ей сосать ему и на что это похоже, и чувствовал, что вот-вот кончит ей в рот, но оттягивал этот момент до конца фильма, и даже если она не сможет удержать всю сперму во рту, в любом случае часть попадет ей на куртку, а если что-то попадет ему на штаны, он сможет отмыть пятна в туалете до того, как они засохнут.

Внезапно он ощутил членом прохладу воздуха, но только на секунду, когда она подняла голову, затем он снова был прикрыт ее курткой, а ее рука скользнула вниз, сжав член и лаская его пальцами. Она вернулась на свое место, а он придерживал куртку свободной рукой. Она раздвинула ноги и уселась поудобней в своем кресле, а когда устроилась, он начал активней водить пальцем в ее влагалище, проникая глубже и глубже, а она, откинувшись в кресле, крепко держала его за член, в то время как его палец двигался все быстрей, губы ее влагалища раздвигались и набухали, а он, наклонив голову, вслушивался в хлюпающие звуки, быстро елозя рукой по ее мокрой промежности. Он остановился, а она так и сидела неподвижно в своем кресле, вцепившись в его член. Происходящее на экране привлекло его внимание на несколько секунд. Его рука отдыхала у нее между ног. Он почувствовал, как напряглось ее тело, подумав, что она потягивалась или вроде того, и продолжал смотреть на экран, пока вдруг не осознал, что ее рука на его члене не двигается.

Дрочи. Она поудобней взялась за член и начала дрочить медленно, короткими и неровными движениями. Он двинул рукой так, чтобы его палец зашел еще глубже, затем начал вкручивать его настолько глубоко, насколько мог, утопив костяшки пальцев в ее половых губах, и продолжал давить, а ее бедра напряглись, сжав его руку, ее рука задвигалась еще быстрей, и чем быстрее она двигалась, тем сильнее были толчки его руки, и тем сильнее сжимался его анус, и тем сильнее она сжимала бедрами его руку так, что он уже не мог больше ей двигать, а она, перестав дрочить, выжала досуха его член, размазав липкую слизь по его головке подушечкой большого пальца руки. Подушечка большого пальца ее руки скользила по головке его члена, и смазки становилось все меньше и меньше, и через какое-то время он уже чувствовал кожу ее пальца головкой, и член начал подергиваться внутри, а она все продолжала гладить, и ее поглаживания отдавались в его яйца и ноги. Когда смазка высохлf и на головке, и на ее пальце, она прекратила поглаживания, а он остановил движение своего пальца в ее вагине.

Несколько минут он просто смотрел фильм, а она слегка ерзала в кресле, терлась о его руку и сжимала его член. Почувствовав ее движения, он слегка подвигал пальцем в ее щелке. Потом действо на экране стало его раздражать, и он задвигал рукой быстрее, а она еще сильней вцепилась в его член, продолжая дергать его даже после того, как он перестал двигать своей рукой. Она снова напряглась, сжав ноги. Он посмотрел на нее искоса, не понимая, в чем дело, потом просто сказал ей, чтобы она ему пососала. Она старалась изо всех сил. Он чувствовал, как ее напряженные бедра сжимаются на его руке, а зубы слегка задевают головку его члена. Низ его живота ныл от возбуждения, и его разум требовал большего, но чего именно? Его прибор был у нее во рту, а его палец в ее киске, и при этом ему хотелось большего, но все, что ему оставалось, так это сидеть тише воды, ниже травы, ощущая, как ее зубы задевают головку его члена, а ее бедра сжимают его руку, едва осознавая происходящее на экране, музыку и голоса, в то время как она старательно ему отсасывала.

Когда ее челюсти устали, она остановилась, выпрямившись в кресле, а он продолжил стимулировать рукой ее мокрую киску. Они смотрели на экран, ошеломленные безумным желанием чего-то большего, но чего именно? Его рука остановила движение, и он стал смотреть на экран. Его рука слегка онемела и устала, но он не стал ее убирать. Не было смысла ее убирать. Ему все равно придется засунуть палец обратно, так какой смысл был его вытаскивать? Пальцу было хорошо там, где он был. Он будет пахнуть, когда он его вытащит, но он всегда может помыть его. А там, внутри, было сыро, влажно и хорошо. Снаружи тоже. Так приятно думать о том, что его рука была там, где была. Думать о ее спущенных до лодыжек трусишках и о том, что ее ноги раздвинуты, а его палец в ее киске. И о том, что она держала во рту его член. Он слегка шевельнул пальцем, стряхнув с себя желание чего-то большего, непонятно чего, и сказал ей, чтобы она ему подрочила, потом поиграла с ним, потом пососала, а в промежутках она сжимала и тянула, а он пихал и двигал пальцем, и при этом они сидели очень тихо, насколько могли, и смотрели на экран, пока она ему дрочила, играла с ним и сосала, а он не убирал руку, двигая пальцем все быстрей, не обращая внимания на то, что она периодически напрягалась и чуть сильнее вцеплялась ему в член. Он игнорировал ее движения, продолжая двигать рукой и пальцем, заставляя ее дрочить, играть с его членом и сосать, пока не начинался второй фильм, и снова он говорил ей, чтобы она ему дрочила и сосала, и она дрочила быстрее и жестче, пока он не сказал ей, что готов кончить. Он убрал руку от ее киски, а она сложила ладошки чашкой между его ног. Он скинул ее куртку и, ухватившись за член, дрочил, пока не кончил ей в подставленные ладошки. Его тело судорожно подергивалось, стараясь найти положение, в котором струя попадет точно в ее ладошки. Последние капли он размазал по ее рукам.

Закончив, он вытер головку члена ее курткой и, засунув член обратно в штаны, застегнул молнию. Он смотрел, как она раскрывает ладони, чтобы сперма стекла с них на пол, потом сказал ей, чтобы она растерла остатки по рукам, представив себе ее ощущения от этого и чувствуя ее запах, исходящий от его пальца. Когда он сказал ей, что все ОК, она вытерла руки о спинку кресла перед собой. Она натянула трусы, и они встали и пошли к туалетам. Он сразу прошел в кабинку, закрыл за собой дверь и тщательно осмотрел штаны, расстегнув ширинку и ремень, чтобы точно удостовериться в отсутствии предательских пятен как внутри, так и снаружи. Закончив осмотр, он нажал на кнопку слива и, выйдя из кабинки, помыл руки. Он несколько раз вымыл их с мылом, периодически обнюхивая палец. Удостоверившись, что палец не пахнет ничем, кроме мыла, он вымыл руки еще раз и вышел из туалета. Она ждала его у туалетов и последовала за ним к выходу из кинотеатра.

Они пошли вниз по улице. Он выяснил у нее, будет ли она сидеть с ребенком сегодня вечером и в какое время, потом сказал ей, чтобы она посматривала в окно, когда родители ребенка уйдут, потому что он будет ждать внизу, во дворе. Оставив ее у подъезда ее дома, он пошел домой. Он быстро и невнятно ответил на вопросы матери, когда она поинтересовалась, понравился ли ему фильм, и ушел в свою комнату.

Какое-то время он сидел на краю кровати и размышлял. Казалось, он всегда чувствовал себя как сейчас, приходя домой из кино. Будто чего-то недоставало. Ему никогда не удавалось понять, чего именно. Просто недоставало чего-то незначительного или, может, что-то было немного не так. Это его озадачивало, но думать об этом было бесполезно, и в любом случае он не мог об этом думать слишком долго из-за ощущения свербежа в промежности.

Он прошел в туалет, стянул штаны и трусы до лодыжек, сел на унитаз и стал играть со своим прибором. Его глаза были крепко зажмурены. Он пытался создать новый образ в своем сознании. Образ, который придал бы большее значение тому самому большему и тому, что он чувствовал, но что всегда заканчивалось одним и тем же. Тем, что могло его удовлетворить. В его воображении это всегда была одна и та же картинка из комиксов, которые он рассматривал несколько лет назад. Да он и не помнил толком этих комиксов, за исключением одной картинки, на которой какой-то древний и зловещий азиат приковал цепями к колонне в огромном зале белую девушку. Азиат был тощим и костлявым, с длинным подбородком, козлиной бородкой, длинным острым носом, длинными висячими усами и злобными красными глазками. Девушка была очень белая, и молодая и ее руки были вытянуты над головой, и ее запястья были скручены цепями, обернутыми вокруг колонны. Она была босоногой и едва касалась пола кончиками пальцев ног, а ее ночная рубашка была разорвана так, что была видна ее левая грудь. И она была в ужасе. Злобный азиат смотрел на нее, и понятно было, что он собирается сделать нечто ужасное, и, чем бы это ни было, оно удовлетворяло его потребность в большем, чем бы это ни было, и заставляло его яйца сжиматься от возбуждения, и он дрочил с еще большим усердием на яркий образ той молодой и красивой белой девушки, прикованной цепями к колонне в своем воображении злобным азиатом с красными глазками, которые смотрели на торчащую из разорванной рубашки грудь. Он сфокусировался на этой мерзкой роже азиата, на ее испуганном лице, на ее вывалившейся груди, потянулся и схватил туалетную бумагу. Он держал ком бумаги в левой руке, в то время как его правая рука двигалась все быстрее, и чувство удовлетворения наполняло его, и он осознавал, что именно проделают с молодой белой девушкой, прикованной к колонне с торчащей из прорехи сиськой, едва не упирающейся в желтое лицо с красными злобными глазками, и он почувствовал теплоту ее страха в своей руке, когда его тело содрогалось в такт финальным движениям руки, и он кончает в туалетную бумагу и пару секунд смотрит на сгусток желтовато-белой жидкости в чаше руки. Выдавив последние капли, он вытирает головку бумагой, выбрасывает ее в унитаз и смывает.

Вернувшись в комнату, он садится в кресло и ждет, когда мать позовет его ужинать. Он чуть больше расслаблен, но также озадачен и недоволен. В общем, это был хороший день, как и положено субботе. Он ждал субботы с утра воскресенья, и все же чего-то в этом дне недоставало или что-то было не совсем правильным. По крайней мере, сегодня никаких обломов не было. Пока не было. Иногда она не могла пойти в кино или по какой-то чертовой причине не оставалась сидеть с ребенком, но пока что все шло как положено. И сегодня он отправился на район потусоваться с ребятами после ужина, а потом выдумал какую-то причину уйти так, чтобы они не догадались о том, что он снова встречается с Мэри. Он надеялся, что не случится чего-то такого, из-за чего эта семейная пара не уйдет из дома. Было бы здорово узнать о таком заранее, чтобы он мог встретить Мэри в парке, но ему не хотелось, чтобы она вдруг вышла из-за угла и сказала, что сегодня с ребенком сидеть не будет. Эта тупая пизда однажды уже такое проделала и едва не спалила его перед его друзьями. Это была та еще подстава. Чуть всю неделю ему не испортила. Но сегодня все должно получиться. Эта пара собиралась на какую-то особенную вечеринку. В парке тоже было неплохо, но в доме лучше всего. Там он мог все видеть. Ему нравилось сидеть с ней на диване и заставлять ее снимать трусики, задрав юбку. Ему всегда удавалось как следует рассмотреть ее куст, и при правильном ракурсе он мог видеть, как его палец входит в ее щель, а еще мог наблюдать за тем, как она играет с его прибором и берет его в рот. Особенно хорошо этим было любоваться стоя, когда она опускалась перед ним на колени. И еще он мог трогать ее грудь через блузку, сжимая ее и чувствуя ладонью сосок, и даже иногда мог эту грудь видеть. Еще он видел, как кончает в ее подставленные ладошки, а потом наблюдал за тем, как с хлюпающими звуками она отмывает руки от его спермы. Потом они садились на диван, и все начиналось заново. Всю неделю он строил планы и мечтал о прекрасной субботе. От класса к классу, изо дня в день, он все мечтал и строил планы…

А вот воскресным утром он всегда ощущал давящую тяжесть в груди, этакое раздражающее беспокойство, от которого он пытался избавиться, делая глубокие вдохи и выдохи, которые вроде бы вот-вот должны были принести облегчение, но этого так и не происходило. И все было каким-то серым и тяжелым, а его мать всегда спрашивала, не хочет ли он пойти с ней в церковь, и он всегда отвечал нет. Каждую, сука, неделю одна и та же херня. Пойдешь ли ты в церковь? Его так и подмывало сказать ей, что она может эту вонючую церковь себе в задницу запихнуть, но он всегда давал один и тот же ответ на один и тот же вопрос. Нет, не сегодня, и уходил из дома, гулял по кварталу, встречался с друзьями и убивал время, а в понедельник, вторник, среду, четверг и пятницу ходил в школу, а если все складывалось нормально, то шел с Мэри в кино, а потом, вечером, они сидели с ребенком. Но за всем этим всегда следовало воскресенье.

Да. Этот Фу Манчу действительно знал что к чему. Он сидел на краю койки с зажатыми между колен сцепленными руками. Интересно, а ее действительно звали Мэри? Вроде, да. Да какая, нахрен, разница. Мэри-Шмэри. Что в имени твоем. Как бы ее там ни звали, пахла она всегда одинаково. По-любому, она была лучше, чем ничего. Он усмехнулся. Он и правда знал, где все это находилось, коварный сукин сын. Смотрит, просто смотрит, сидя на краю койки, зажав ладони между колен…

Черт. Он встал и сделал шаг к двери. К черту. Нахер все это дерьмо, он сует лицо в маленькое окошко. Размытое отражение бросается на него. Он смотрит на лицо и сквозь него на стену и на таблички над корзинами, да, да, да, синий, зеленый, желтый, фиолетовый и серо-буро-малиновый в крапинку. Он посмотрел в зеркало над раковиной умывальника, на лицо и на стену за ним. Несколько долгих минут он смотрел на залитые кровью глаза.

Наклонившись поближе, он смотрит на чертов прыщ на щеке. Он, сволочь, в два раза больше стал с того времени, как он на него последний раз смотрел. Он был красным и злым, распространяясь как какая-то гниль. Он ткнул пальцем, тут же дернувшись от резкой боли, будто кто-то сунул ему в лицо раскаленную проволоку. Его тело резко дернулось. Глаза вопили. Его руки парализовало, будто тело блокировало возможность того, что он выковыряет эту чертову хрень из щеки. Его затрясло от ярости. Вопящие глаза уставились на собственное отражение, а рука замерла в дюйме от проклятой щеки и этого блядского прыща, сводившего его с ума. Ему хотелось рвать и раздирать плоть лица и уничтожить эту гнилую гадину и весь тот яд, сводивший его с ума.

Внезапно его руки опустились, его тело дернулось, и он прислонился к стене. Вот же суки. Эти сраные ублюдки. Боже, как бы я хотел, чтобы они сейчас были тут. Я б их поубивал нахрен. Бля буду, поубивал бы. Я бы им глаза вырвал. Гондоны. Жалкие хуесосы. Он метался по камере, голос рычал в его голове, ВЫ МРАЗИ ВОНЮЧИЕ. ЗЛОЕБУЧИЕ БЕСПОНТОВЫЕ УБЛЮДКИ, он душит руками воздух, швыряя тело по камере, Я ВАС УБЬЮ, УБЬЮ, МРАЗИ ПОГАНЫЕ. УБЬЮ ВАС, УБЬЮУБЬЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮАААААААААААААААА, его кулаки вкручиваются в угол стены рядом с толчком. Он бьется головой о руки, ребра в его груди разрывает растущий ком, медленно удушающий его. Убью, убью. Он сползает по стене. Убью, убью, убью. Он садится на унитаз, спрятав лицо в руки. Убью вас, суки.

Вот так, да. Просто мерзкие суки. Ты знаешь об этом, бог? Ты никчемный. Вообще. Никчемный сукин сын. Слышишь меня, бог? СЛЫШИШЬ МЕНЯ, УБЛЮДОК МЕРЗКИЙ? ТЫ БЕСПОЛЕЗЕН. ТЫ ГНИЛОЙ ГНУСНЫЙ СУКИН СЫН, И Я ТРАХНУ ТЕБЯ ТУДА, ГДЕ ТЫ ЕШЬ, И ТВОЮ МАМУ ТОЖЕ. Он поворачивается к зарешеченному окну. В молочном стекле отразился намек на свет. Ты никчемный, он опускает голову и смотрит на серый бетонный пол. Ноги на полу, руки на бедрах, голова наклонена вперед. Он уставился на серый бетонный пол. Весь в пятнышках, трещинках и выбоинках. На нем были места, где краска стерлась, и там был чуть другой оттенок серого. Сколько же оттенков серого там было? Драная камера, казалось, состояла сплошь из одних оттенков серого цвета. Мерзкие серые стены, такой же мерзкий серый потолок с трещинами, спускавшимися по стенам к осточертевшему серому полу. Мерзкая серая решетка. Недостатка в трещинах и сером у них точно не наблюдалось,

возможно, это была Северная Каролина. Да, кажется, так это называлось. Склей это вонючим клеем. Боже, как же он вонял. Хуже тухлых яиц и стариковского пердежа. Покрасил ту чертову штуку в серый цвет. Надо было в разные цвета покрасить. Лучше было бы в белый и синий. Может, даже в камуфляжные цвета. Хрен знает. Не уверен, была ли вообще в те времена камуфляжная расцветка. Похеру. Серый тоже нормально вышел. А потом на рождественские службы. В церкви на рождество всегда холодина.

Как будто в нормальное время нельзя службы проводить, когда сраная церковь хоть как-то обогревается. Обязательно заряжают с раннего утра, когда от мороза у всех шлюх на жопе иней. Или на сиськах, или где там еще. Насрать. По крайней мере не надо было петь иисус меня любит. Каждую, сука, неделю в воскресной школе поют иисус меня любит, и я это знаю, и прочую подобную хрень. Пиздец как любит. Иисус меня любит, и я это знаю. Взъебал я как-то народ с помощью того набора юного химика, который мне на рождество подарили. Эти бомбы-вонючки были офигенными. Воняли хуже жопы скунса. Опустошил целый кинотеатр Риджвэй, когда сунул их в вентиляцию.

Иисус меня любит – вот же чушь несусветная. Они едут по городу в своей сраной патрульной машине, обсуждая, как ловко они меня взъебали. Всем своим дружкам хвастают о том, как упекли меня за решетку. Раскатывают по городу, ржут как кони, тормозят женщин-водителей, угрожая им штрафами, если те не дадут им потискать их за задницы или сиськи. Высматривают дамочек помоложе, которые едут в машине без компании, чтобы потом, включив мигалку, прижать к обочине. А потом они вываливаются из своей говенной патрульной машины, поправляя свои фуражки и пистолеты и пиздуют вразвалочку, будто пара бабуинов, потом суют свои рожи в окно машины девушки и начинают грузить ее старым проверенным способом. Извините, мисс, но мы вынуждены попросить вас предъявить ваши права и документы на машину.

А в чем дело? Что не так, офицер?

Мэм, ваша машина, кажется,

попадает под описание угнанной несколько часов назад.

Но это какая-то ошибка. Это моя машина.

Тогда у вас не возникнет проблем с тем, чтобы это подтвердить. Вытащите, пожалуйста, ключ из замка зажигания и дайте его мне. Он светит фонарем на приборную панель и в лицо женщине, заглядывая ей в декольте, когда она наклоняется, чтобы вытащить ключ. Опускает луч фонаря чуть ниже, разглядывая ее стройные ноги. Потом светит лучом на ее документы и снова на ее лицо. Вы миссис Хагстром?

Да, офицер, так и есть. Но я не понимаю, каким образом – все в порядке, миссис Хагстром. Мы сейчас выясним, что к чему. Он возвращается к патрульной машине и наклоняется к окну. Что у нас в этот раз, Фред? Настоящая куколка, Гарри. 90–60–90 плюс офигенные сиськи и задница. Сколько ей лет? Тебе не похуй? Жопа у нее зачетная. Они ржут. Я поведу ее тачку, а ты следуй за нами. Туда, на холмы? Ага.

Он возвращается к машине и наклоняется к окну. Прошу прощения, миссис Хагстром, но есть кое-какие нестыковки. Боюсь, нам с вами придется проехать в участок и прояснить кое-что. Он открывает дверь и, навалившись на женщину, дает понять, что ей нужно пересесть. Однако мне нужно по дороге забрать мою дочь от няньки. Я правда не понимаю, в чем дело. Все нормально, миссис Хагстром. Много времени это не займет. Успокойтесь.

Когда они проехали с милю или около того по району, казавшемуся весьма запущенным, она спросила, куда они едут. Не похоже, что в этих краях есть полицейский участок. А мы и не едем в участок, миссис Хагстром. Мы едем в специальное отделение бюро по автомобильным моторам, которое работает всю ночь как раз для таких вот случаев. Они ваши права и регистрацию за пару минут проверят. Надеюсь на это. Моя малышка болеет, и я уже опаздываю. Вскоре они уже ехали по совершенно пустынным улицам в районе, заросшем деревьями. Внезапно он свернул на проселочную дорогу, шедшую сквозь лес, и припарковался на небольшом пятачке. Она уставилась на него с открытым ртом. Хлопнула дверь подъехавшей патрульной машины. Ведите себя тихо, и все будет хорошо, миссис Хагстром, он рылся в ее сумочке. У меня всего несколько долларов, но вы можете их забрать. Ее трясло. Очень любезно с вашей стороны, но нам ваши деньги не нужны. Он достает из ее сумочки салфетки и носовой платок и запихивает ей их в рот, в то время как Гарри через заднее окно выкручивает ей руки. Просто расслабьтесь, мэм, и все будет в порядке. Они заклеили ей скотчем рот. Лампочка плафона подсветки вывернута, чтобы не светила, когда откроется дверь. Гарри удерживал ее, а Фред расстегивал пуговицы на ее блузке. Не дергайтесь, мэм, и все пройдет гораздо легче. А будете так крутиться, боюсь, пуговицы на вашей блузке оторвутся. Гарри выкрутил ей руки еще сильнее, и она перестала дергаться, дрожа всем телом, пока Фред медленно расстегивал ей пуговицы на блузке. Слезы текли из ее глаз, приглушенные всхлипывания исходили из ее заклеенного скотчем рта. Закончив с блузкой, Фред защелкнул наручники на ее заведенных за спину руках. Они стояли перед ней и ухмылялись. Фред схватил рукой ее грудь, поиграл с ней. Я же говорил тебе, что сиськи у нее знатные. Тут ты прав. Есть за что подержаться. Передаю это тебе, они засмеялись. Она заерзала, и Фред крутанул ее сосок, сильно сжав пальцы. Давай посмотрим, как выглядит остальное. Я не против. Она стала заваливаться на бок. Гарри схватил женщину, притянув к себе, в то время как Фред продолжил ее раздевать. Он стянул с нее туфли, швырнув их в сторону, затем расстегнул ей юбку, стянув вниз, медленно проводя ладонями по бедрам, чувствуя дрожь ее плоти. Потом он медленно стянул с нее трусики и, выпрямившись, сунул их в руки Гарри. На вот, пожуй. Она именно то, что ты так долго искал. Блондинка, которая носит пояс для чулок. Круто, да? У нее действительно пояс. Как раз вовремя. Ага. Можно трахнуть шлюшку, не снимая с нее чулки. Вот бы моя баба перестала носить рейтузы и купила бы себе пояс с чулками. Он смотрит на ее светлые лобковые волосы, массируя ее промежность. Он помял ей грудь, потом снова сильно крутанул ее сосок, вонзаясь ногтями в плоть. Она застонала и сделала пару шагов назад. Слезы катились из ее глаз. Постой, не уходи, дорогуша. Я тебя отдеру как следует. Фред засмеялся. Давай это на потом оставим. Давай, хахахахаха. Не напрягайся по этому поводу. Смеясь, они толкали ее к зарослям низких кустов. Вроде там неплохое местечко. Ага. Гарри пнул ее по ногам, и она упала на спину. Вот это заводная телочка. Ей прямо не терпится. Они заржали. Гарри перевернул ее на живот и открыл один из наручников. На освобожденную руку они пристегнули еще одну пару, перевернули женщину на спину и приковали ее руки к кустам. Ты смотри, осторожнее. Ты же не хочешь, чтобы она от нас в одних чулках сбежала, а? Прошу прощения. Они посмеивались, стоя над ней, массируя свои члены. Знаешь, а ей, по-моему, очень нравятся здешние виды. Смотри, как глаза выпучила. Наверное, звезды считает. Они захихикали, а Фред подошвой ботинка помассировал ее грудь. Эй, мужик, ты там не пачкай. Я это потом кусать буду. Да у нее вторая грудь имеется, не беспокойся. Он смотрел, как выпучиваются ее глаза и как она крутит головой из стороны в сторону, потом нажал ботинком сильней, поцарапав ее грудь. Эй, что это за странные звуки она издает? Она тебе любовную серенаду исполняет? Хахахахаха. Нет. Она просто звезды считает. Ахахаха. Ну, пока она их считает, мы к делу перейдем. Она, кажется, пытается держать двери в лавку закрытыми. Он смотрит на ее скрещенные ноги. Эй, малышка, так дела не делаются. Он сует ногу между ее бедрами, и она раздвигает ноги, избегая царапающего кожу ботинка. Он стоял между ее ног, растолкав их по сторонам пинками ботинка. Знаешь, а она самая блондинистая из всех шлюшек, которых я видел. Да уж, они стоят на коленях и светят фонариком в ее промежность. Охренеть, так и есть. Они почти такие же белые, как на голове. Надо бы ребятам нашим несколько волосинок привезти. А это мысль. Они отрывали волосинки с ее паха и усмехались, видя, как подрагивает ее живот. Надо признать, это куда веселее, чем курицу ощипывать. Да, хахахахаха, черт возьми. Не вырываются. Из пальцев, сука, выскальзывают. Не все получается с первого раза. Я не успокоюсь, пока не выдеру. О, получилось. Теперь доволен? Ага. Ладно. Уступаю тебе первый заход. Не нужно. Только после вас. Ведь другого такого шанса на первую палку с цыпочкой в чулках и поясе может и не случится. Хаха. Ты настоящий друг. Подержи фонарь, а я ее слегка раскачаю. Они раздвинули ей ноги пошире. Фред поднес фонарик ближе к ее щели, а Гарри потыкал в нее палкой. Несколько минут он тыкал, крутил и пихал эту палку в нее, потом сказал Фреду, чтобы тот разложил ее. Фред схватил ее за лодыжки и, подняв ее ноги вверх уселся ей на голову. С силой упершись ей в коленки, он заставил ее держать ноги раздвинутыми. Гарри разложил ее юбку на земле, чтобы не испачкать униформу, и спустил штаны. Встав на колени, он еще несколько раз ткнул в нее палкой, потом отбросил ее в сторону. Все еще сухая. Не хочу себе хер натереть о сухую пизденку. Он смочил ее щель слюной. Вот теперь готова. Он потыкался членом, пытаясь попасть в ее дырку, потом тяжело навалился на женщину, войдя в нее. Она всхлипывала и стонала, пытаясь выкрутиться, в то время как Гарри долбил ее своим членом, но чем сильней она пыталась вырваться, тем тяжелей наваливался на ее ноги Фред, раздвигая их с такой силой, будто намеревался оторвать. Гарри тяжело наваливался на ее тело, говоря ей, чтобы она двигалась. Давай, сучка, шевелись. Двигай своей чертовой задницей. Она стонала и всхлипывала, пытаясь избежать резкой боли в ногах и тяжести тела навалившегося на нее Гарри. С трудом вдыхала носом воздух, издавая приглушенные стоны заклеенным скотчем ртом. Я сказал, двигай жопой, сука. Он тянулся и хватал ее за зад, царапая кожу ногтями. Вот так. Так-то оно лучше, детка. Он продолжил вонзать в ее плоть свои ногти, и она крутилась от боли. Гарри начал сжимать ее зад еще сильнее, почувствовав кровь между пальцами, и вгонял член сильнее и сильнее в ее смазанную слюной щель, пока не кончил.

Несколько секунд он лежал на ней, отдыхая, потом вынул член и встал. Ее трусиками он сначала вытер член, а после – кровь с пальцев. Застегнув брюки, он сменил Фреда. Давай, я ее держу. Приступай. Я ее для тебя подготовил.

Фред лег на ее живот и начал тискать и сжимать ее грудь. Охрененные сисечки, бля буду. Мужик, ты просто свихнулся на титьках. А чего бы и нет? Тебе нравится щипать их за жопы, а мне сиськи мять нравится. Если тебе так сиськи нравятся, чего ж ты себе такую плоскодонку в жены взял? У нее два прыща вместо сисек. Может, мне стоит отрезать эти, он сжимает груди в ладонях, и прицепить их на мою сучку. Хахахахаха. На спину ей прицепи, вот тогда ты реально в деле будешь. Фред ржет, взгромождаясь на женщину и продолжая теребить ее грудь одной рукой. Держа член в другой руке, он трется головкой о ее нос. Хахахахаха. Смотри, как ее корежит. Ты, сучка, лучше не дергайся, а то наручники тебе руки порежут. Они ржали, она корчилась, а Фред продолжал совать ей в нос свой член, одновременно сильно сжимая рукой ее грудь, катая сосок между пальцами. Приглушенные крики исходили из ее горла. Ее тело дергалось в ужасе, и наручники врезались глубже в плоть ее запястий, добираясь до кости, а они ржали над тем, как Фред сует ей член в нос, при этом Гарри как следует наваливался ей на ноги. Вы бы лежали спокойно и наслаждались, миссис Хагстром, хахахахахахаха, но она продолжала вырываться из наручников и давящей тяжести на ногах. В ужасе она дергалась и боль становилась невыносимой. Фред еще разок сжал ее грудь и крутанул сосок, расположившись между ее ног. Ну-ка, приподними ей задницу. Хочу присунуть ей в шоколадный глаз. Гарри потянул ее согнутые ноги, приподняв ее зад. Нормально? Повыше. Вот так хорошо. Держи ее так. Ее глаза вылезали из глазниц, а кисти, казалось, вот-вот будут отрезаны от запястий наручниками. Фред навалился на нее и долбил, держась обеими руками за груди. Бля буду, такой смачной жопы я давно не имел. Трахая ее, он приложился ухом к ее заклеенному рту. Говори со мной, сука. Она задыхалась от криков и кляпа из носового платка и салфеток. Вот это то, что я называю прекрасной музыкой. Он прильнул к ее грудям, вонзая в них ногти, слегка приподнявшись, чтобы его лицо было чуть выше ее лица, и стал пускать на нее слюни до тех пор, пока не высох его рот, а потом выкашлял из легких флегму, покатал ее во рту и выплюнул на ее лицо. Хахахаха, как-то быстро ты кончаешь, хахахаха, и снова сухожилия ее бедер едва не рвутся, когда он налегает на ее ноги. Кончив, Фред наблюдал за тем, как его слюна сползает по ее щеке на шею, потом поднялся с нее.

Гарри слез с ее ног, и они наблюдали за тем, как она крутится в попытках так расположить ноги, чтобы не чувствовать, будто их отрывают от тела. Фред наклонился к ней и, схватившись пальцами за соски, изо всех сил потянул за них, заставив ее подняться с земли. Черт меня подери, если это не лучшая пара сисек, которые мне попадались. Он тянул, дергал, крутил и сжимал ее соски пальцами. Жгучая боль от глубоких ранок была такой интенсивной, что она просто лежала, с шумом втягивая носом воздух. Вот ты ей сиськи раздербанил. Будто красное молоко капает. Хахахахахаха, ага, я попробовал оторвать их нахрен, но они крепко к ней прилеплены. Не повезло. Хаха. Придется тебе довольствоваться двумя горошинами на гладильной доске. Они ржали, а она не могла пошевелиться. Ее глаза были выпучены от жгучей боли. Будто ей оторвали руки и ноги. Ей явно нравится на звезды смотреть. Глянь, как она на них уставилась. Наверное, у нее большой опыт в этом деле. Ага, хахахахаха. Думаю, она на них слишком долго смотрит. Он хватает ее за лодыжки, скрещивает их и переворачивает ее на живот. Она издает глухой стон, когда ее руки перекручиваются и в запястья впиваются наручники. Хочу ее за эту круглую задницу потискать. Он крепко хватает ее за ягодицы и с силой раздвигает их. Пиздец, как меня ее жопа возбуждает. Гарри поднялся и отстегнул наручники от кустов. Давай-ка поднимем сучку. Они взяли ее под руки с каждой стороны и, резко дернув, посадили. Она подняла голову на мгновение, вскрикнув, и снова опустила. Давай, сучка, поднимайся. Они тянули ее, дергали, но ее ноги подкашивались и она висла на них. Ее ноги скребли по грязи. Голову швыряло из стороны в сторону от пульсирующей боли и безмолвных криков. Подтащив ее к дереву, они прислонили ее к нему. Бля, она прям как кукла тряпичная. Стой, сука, ровно. Ее хлещут по щекам, прижимая к дереву. Сучок вгрызается в ее плоть. Так-то лучше. Фред поддерживал ее, наваливаясь на живот и прижимая к дереву, а Гарри приковал ее руки к лодыжкам. Они разглядывали ее, распластанную по стволу дереву, согнутую под прямым углом и с подкашивающимися ногами. Не слишком привлекательное зрелище. Ее просто-таки согнуло от счастья. Блин, посмотри на эти сиськи. Висят как пара мешков. Выглядит как корова, это да. Ну так подои ее. Фред подергал ее за груди. Оба заходились от смеха. Сюда ее поверни, чтобы я мог с ее спины грязь стереть. Не хочу форму испачкать. Фред встал перед ней и поддерживал, обхватив за спину руками. При этом он щупал ее за грудь и подталкивал в сторону Гарри. Тот стер с ее ягодиц грязь ее же юбкой. Фред прижал ее к себе сильнее, крепко держа за грудь, а Гарри смазал слизью, вытекавшей из ее щели, свой член, после чего медленно ввел его между ее ягодиц, пока тот не уперся в анальное отверстие. Введя член наполовину, он остановился, чтобы намотать на кулаки пряди ее волос. Фред толкал ее ему навстречу, а он, с силой потянув ее за волосы, вогнал член в ее зад. Она захрипела, и ее ноги начали подкашиваться, и Фред отпустил ее грудь и покрепче ухватил за талию. Гарри тянул ее за волосы и глубоко вгонял свой член в ее зад. Ее тело было согнуто под острым углом, голова запрокинута, затылок упирается в основание шеи. Она висела на руках Фреда и на члене Гарри. И чем жестче Гарри вгонял член в ее анус, чем сильнее он тянул за пряди ее волос, тем больнее наручники впивались в запястья и лодыжки. И уже невозможно было выносить агонию, боль и жуткую борьбу за глоток воздуха, поскольку ее голова все больше оттягивалась назад с каждым толчком члена. Кончив, Гарри так и продолжал крепко держать ее за волосы, засунув член на всю длину. Несколько секунд он так простоял, а потом сказал Фреду, чтобы тот ее отпустил. Фред отошел назад, и она соскользнула с члена Гарри и сложилась эмбрионом, все еще в наручниках и с кляпом во рту. Она чуть не захлебнулась, когда воздух устремился потоком в ее горло. Она отворачивалась от грязи, стараясь не захлебнуться потоком врывающегося в легкие воздуха, а ее голова дрожала от паники. Ее тело пыталось выпрямиться так, чтобы воздух мог свободно поступать в легкие, но наручники не давали ей этого сделать и воздух поступал большими, раздирающими горло порциями. Ощущения были такие, будто воздуху надо было сначала прорваться через преграду ее лица и головы, чтобы потом разорвать ей грудь, а затем, когда у воздуха это не получалось, он вырывался обратно в горло, где уже напирала следующая порция воздуха, запихивая его обратно. И она проглатывала этот воздух, чувствуя, будто ее кишки намотались на позвоночник, и огромные порции воздуха вписывались в легкие, а следующие за ними удерживали его там. Все больше и больше воздуха поступало в ее легкие, и она постепенно отдышалась, и паника удушья отступила. Обжигающая боль проложила путь к ее сознанию на волне их хохота.

Бля буду, она как безголовая курица ерзает. Богом клянусь, это лучшая жопа из всех, что мы поимели. Ага. Наверное, ее от счастья и скрутило. Они ржали, поднимая ее с земли. Вы уже достаточно отдохнули, миссис Хагстром. Мы же не можем тут всю ночь зависать. Нам работать надо. Она тяжело повисла на руках Гарри. Ее ноги подкашивались. Гарри ткнул ее пальцами в живот. Стоять, сука. Ее едва не вырвало. Обжигающий ком медленно поднялся от желудка к горлу, а Фред снова тянул ее за волосы, запрокидывая ее голову до упора, и Гарри толкал ее на член Фреда, который, казалось, доходил ей до гланд. Ее тело дернулось, и наручники впились в запястья и лодыжки. Она попыталась наклониться, чтобы избавиться от боли, ее рванули назад, и снова наручники вгрызлись в тело. Когда ее ноги начинали подгибаться из-за толчков члена Фреда, руки Гарри тащили ее обратно, скручивая кожу на животе. Живот при этом едва не упирался в позвоночник. Фред тянул ее за волосы, и ее тело изгибалось, и ноги подкашивались из-за вгрызающихся в кости наручников. Боль и агония усиливались до такой степени, что кроме боли вообще больше ничего другого и не оставалось, и она становилась все более невыносимой, секунда за секундой, час за часом. Потом уже ничто ее не удерживало, и она соскользнула с члена Фреда и обрушилась на землю. И снова вдохи и выдохи боролись друг с другом и откуда-то доносился смех.

Эта сучка самая кровоточивая из всех, что я когда-либо трахал. Они вытираются ее одеждой и трусиками. Пальцем ее коснись, и уже кровь хлещет. Да уж. Может, она фанатичка религиозная. Они ржут, приводя в порядок свою униформу. Закончив, они снимают с нее наручники, вытирают с них кровь, потом хватают с двух сторон за руки и тащит ее к ее машине. Засунув ее на переднее сиденье, они швыряют сверху ее одежду. Гарри наклоняется к ней, хватает за волосы и говорит, чтобы она держала рот на замке, иначе они оформят ее за проституцию. Уверен, миссис Хагстром, ваши дочери не хотели бы, чтобы все знали о том, что их мамочка ебаная шлюха. Он отпустил ее голову, и она безвольно повисла. Он сорвал скотч с ее рта. Они вернулись к своей машине и уехали прочь,

мерзкие ублюдки. Хуесосы. Все им с рук сходит. Все. Скорее всего, едут и ржут будто короли. Болтают о том, как моя задница в сраной тюрьме гниет, и ржут как пидорасы. Мрази охуевшие. Мерзкие хуесосы. Боже, как бы мне хотелось вырвать им глаза и растоптать их. Просто, сука, взять и раздавить. Гондоны. Он мечется по камере от стены к двери, от двери к стене, от стены к двери и обратно,

потом останавливается перед зеркалом, пару секунд разглядывает прыщ, затем изо всех сил выдавливает его. Его глаза слезятся от резкой боли в щеке. Он стискивает кончиками пальцев прыщ, пока из ранки наружу не выходит пара капель жидкости. Пиздец как больно. Он с закрытыми глазами трясет головой. Хрен что выходит. Жмешь его, а оттуда нихера не выходит. У меня от этого ебучего прыща просто крыша скоро поедет. Хрен от него избавишься. Что бы ты, сука, ни делал, он там. Бесит так, что пиздец. Ух, как жжет. Может, когда головка созреет, я его выдавлю раз и навсегда. Он наклонял голову то так то эдак, выискивая намек на созревающую белую головку прыща, потом вернулся к койке и сел на ее край.

Патрульная машина остановилась за его спиной. Из нее вышли копы и попросили показать документы и прочее такое, а он стукнул их головами друг о друга и нажал на нервные окончания на их шеях, вырубив их, и разложил на тротуаре так, чтобы их члены были во ртах друг у друга, зафиксировав их наручниками в таком вот положении, а потом включил огни и сирену. Весь следующий день он хохотал в голос над тем, как это описывали в газетах, особенно над той частью статьи, где было написано, что они были найдены в странной и неестественной позе.

Хахахахаха, странная и неестественная. Неплохо. Странная и неестественная. Он улыбается серой стене, расцветая внутри, и тут дверь камеры открывается, и он идет в столовую, чтобы поклевать то, что там дают, а потом вернуться в камеру и вытянуться на койке.

Иисус меня любит – вот же чушь несусветная. Они едут по городу в своей сраной патрульной машине, обсуждая, как ловко они меня взъебали. Всем своим дружкам хвастают о том, как упекли меня за решетку. Раскатывают по городу, ржут как кони, тормозят женщин-водителей, угрожая им штрафами, если те не дадут им потискать их за задницы или сиськи. Высматривают дамочек помоложе, которые едут в машине без компании, чтобы потом, включив мигалку, прижать к обочине. А потом они вываливаются из своей говенной патрульной машины, поправляя свои фуражки и пистолеты и пиздуют вразвалочку, будто пара бабуинов, потом суют свои рожи в окно машины девушки и начинают грузить ее старым проверенным способом. Извините, мисс, но мы вынуждены попросить вас предъявить ваши права и документы на машину.

А в чем дело? Что не так, офицер?

Мэм, ваша машина, кажется,

попадает под описание угнанной несколько часов назад.

Но это какая-то ошибка. Это моя машина.

Тогда у вас не возникнет проблем с тем, чтобы это подтвердить. Вытащите, пожалуйста, ключ из замка зажигания и дайте его мне. Он светит фонарем на приборную панель и в лицо женщине, заглядывая ей в декольте, когда она наклоняется, чтобы вытащить ключ. Опускает луч фонаря чуть ниже, разглядывая ее стройные ноги. Потом светит лучом на ее документы и снова на ее лицо. Вы миссис Хагстром?

Да, офицер, так и есть. Но я не понимаю, каким образом – все в порядке, миссис Хагстром. Мы сейчас выясним, что к чему. Он возвращается к патрульной машине и наклоняется к окну. Что у нас в этот раз, Фред? Настоящая куколка, Гарри. 90–60–90 плюс офигенные сиськи и задница. Сколько ей лет? Тебе не похуй? Жопа у нее зачетная. Они ржут. Я поведу ее тачку, а ты следуй за нами. Туда, на холмы? Ага.

Он возвращается к машине и наклоняется к окну. Прошу прощения, миссис Хагстром, но есть кое-какие нестыковки. Боюсь, нам с вами придется проехать в участок и прояснить кое-что. Он открывает дверь и, навалившись на женщину, дает понять, что ей нужно пересесть. Однако мне нужно по дороге забрать мою дочь от няньки. Я правда не понимаю, в чем дело. Все нормально, миссис Хагстром. Много времени это не займет. Успокойтесь.

Когда они проехали с милю или около того по району, казавшемуся весьма запущенным, она спросила, куда они едут. Не похоже, что в этих краях есть полицейский участок. А мы и не едем в участок, миссис Хагстром. Мы едем в специальное отделение бюро по автомобильным моторам, которое работает всю ночь как раз для таких вот случаев. Они ваши права и регистрацию за пару минут проверят. Надеюсь на это. Моя малышка болеет, и я уже опаздываю. Вскоре они уже ехали по совершенно пустынным улицам в районе, заросшем деревьями. Внезапно он свернул на проселочную дорогу, шедшую сквозь лес, и припарковался на небольшом пятачке. Она уставилась на него с открытым ртом. Хлопнула дверь подъехавшей патрульной машины. Ведите себя тихо, и все будет хорошо, миссис Хагстром, он рылся в ее сумочке. У меня всего несколько долларов, но вы можете их забрать. Ее трясло. Очень любезно с вашей стороны, но нам ваши деньги не нужны. Он достает из ее сумочки салфетки и носовой платок и запихивает ей их в рот, в то время как Гарри через заднее окно выкручивает ей руки. Просто расслабьтесь, мэм, и все будет в порядке. Они заклеили ей скотчем рот. Лампочка плафона подсветки вывернута, чтобы не светила, когда откроется дверь. Гарри удерживал ее, а Фред расстегивал пуговицы на ее блузке. Не дергайтесь, мэм, и все пройдет гораздо легче. А будете так крутиться, боюсь, пуговицы на вашей блузке оторвутся. Гарри выкрутил ей руки еще сильнее, и она перестала дергаться, дрожа всем телом, пока Фред медленно расстегивал ей пуговицы на блузке. Слезы текли из ее глаз, приглушенные всхлипывания исходили из ее заклеенного скотчем рта. Закончив с блузкой, Фред защелкнул наручники на ее заведенных за спину руках. Они стояли перед ней и ухмылялись. Фред схватил рукой ее грудь, поиграл с ней. Я же говорил тебе, что сиськи у нее знатные. Тут ты прав. Есть за что подержаться. Передаю это тебе, они засмеялись. Она заерзала, и Фред крутанул ее сосок, сильно сжав пальцы. Давай посмотрим, как выглядит остальное. Я не против. Она стала заваливаться на бок. Гарри схватил женщину, притянув к себе, в то время как Фред продолжил ее раздевать. Он стянул с нее туфли, швырнув их в сторону, затем расстегнул ей юбку, стянув вниз, медленно проводя ладонями по бедрам, чувствуя дрожь ее плоти. Потом он медленно стянул с нее трусики и, выпрямившись, сунул их в руки Гарри. На вот, пожуй. Она именно то, что ты так долго искал. Блондинка, которая носит пояс для чулок. Круто, да? У нее действительно пояс. Как раз вовремя. Ага. Можно трахнуть шлюшку, не снимая с нее чулки. Вот бы моя баба перестала носить рейтузы и купила бы себе пояс с чулками. Он смотрит на ее светлые лобковые волосы, массируя ее промежность. Он помял ей грудь, потом снова сильно крутанул ее сосок, вонзаясь ногтями в плоть. Она застонала и сделала пару шагов назад. Слезы катились из ее глаз. Постой, не уходи, дорогуша. Я тебя отдеру как следует. Фред засмеялся. Давай это на потом оставим. Давай, хахахахаха. Не напрягайся по этому поводу. Смеясь, они толкали ее к зарослям низких кустов. Вроде там неплохое местечко. Ага. Гарри пнул ее по ногам, и она упала на спину. Вот это заводная телочка. Ей прямо не терпится. Они заржали. Гарри перевернул ее на живот и открыл один из наручников. На освобожденную руку они пристегнули еще одну пару, перевернули женщину на спину и приковали ее руки к кустам. Ты смотри, осторожнее. Ты же не хочешь, чтобы она от нас в одних чулках сбежала, а? Прошу прощения. Они посмеивались, стоя над ней, массируя свои члены. Знаешь, а ей, по-моему, очень нравятся здешние виды. Смотри, как глаза выпучила. Наверное, звезды считает. Они захихикали, а Фред подошвой ботинка помассировал ее грудь. Эй, мужик, ты там не пачкай. Я это потом кусать буду. Да у нее вторая грудь имеется, не беспокойся. Он смотрел, как выпучиваются ее глаза и как она крутит головой из стороны в сторону, потом нажал ботинком сильней, поцарапав ее грудь. Эй, что это за странные звуки она издает? Она тебе любовную серенаду исполняет? Хахахахаха. Нет. Она просто звезды считает. Ахахаха. Ну, пока она их считает, мы к делу перейдем. Она, кажется, пытается держать двери в лавку закрытыми. Он смотрит на ее скрещенные ноги. Эй, малышка, так дела не делаются. Он сует ногу между ее бедрами, и она раздвигает ноги, избегая царапающего кожу ботинка. Он стоял между ее ног, растолкав их по сторонам пинками ботинка. Знаешь, а она самая блондинистая из всех шлюшек, которых я видел. Да уж, они стоят на коленях и светят фонариком в ее промежность. Охренеть, так и есть. Они почти такие же белые, как на голове. Надо бы ребятам нашим несколько волосинок привезти. А это мысль. Они отрывали волосинки с ее паха и усмехались, видя, как подрагивает ее живот. Надо признать, это куда веселее, чем курицу ощипывать. Да, хахахахаха, черт возьми. Не вырываются. Из пальцев, сука, выскальзывают. Не все получается с первого раза. Я не успокоюсь, пока не выдеру. О, получилось. Теперь доволен? Ага. Ладно. Уступаю тебе первый заход. Не нужно. Только после вас. Ведь другого такого шанса на первую палку с цыпочкой в чулках и поясе может и не случится. Хаха. Ты настоящий друг. Подержи фонарь, а я ее слегка раскачаю. Они раздвинули ей ноги пошире. Фред поднес фонарик ближе к ее щели, а Гарри потыкал в нее палкой. Несколько минут он тыкал, крутил и пихал эту палку в нее, потом сказал Фреду, чтобы тот разложил ее. Фред схватил ее за лодыжки и, подняв ее ноги вверх уселся ей на голову. С силой упершись ей в коленки, он заставил ее держать ноги раздвинутыми. Гарри разложил ее юбку на земле, чтобы не испачкать униформу, и спустил штаны. Встав на колени, он еще несколько раз ткнул в нее палкой, потом отбросил ее в сторону. Все еще сухая. Не хочу себе хер натереть о сухую пизденку. Он смочил ее щель слюной. Вот теперь готова. Он потыкался членом, пытаясь попасть в ее дырку, потом тяжело навалился на женщину, войдя в нее. Она всхлипывала и стонала, пытаясь выкрутиться, в то время как Гарри долбил ее своим членом, но чем сильней она пыталась вырваться, тем тяжелей наваливался на ее ноги Фред, раздвигая их с такой силой, будто намеревался оторвать. Гарри тяжело наваливался на ее тело, говоря ей, чтобы она двигалась. Давай, сучка, шевелись. Двигай своей чертовой задницей. Она стонала и всхлипывала, пытаясь избежать резкой боли в ногах и тяжести тела навалившегося на нее Гарри. С трудом вдыхала носом воздух, издавая приглушенные стоны заклеенным скотчем ртом. Я сказал, двигай жопой, сука. Он тянулся и хватал ее за зад, царапая кожу ногтями. Вот так. Так-то оно лучше, детка. Он продолжил вонзать в ее плоть свои ногти, и она крутилась от боли. Гарри начал сжимать ее зад еще сильнее, почувствовав кровь между пальцами, и вгонял член сильнее и сильнее в ее смазанную слюной щель, пока не кончил.

Несколько секунд он лежал на ней, отдыхая, потом вынул член и встал. Ее трусиками он сначала вытер член, а после – кровь с пальцев. Застегнув брюки, он сменил Фреда. Давай, я ее держу. Приступай. Я ее для тебя подготовил.

Фред лег на ее живот и начал тискать и сжимать ее грудь. Охрененные сисечки, бля буду. Мужик, ты просто свихнулся на титьках. А чего бы и нет? Тебе нравится щипать их за жопы, а мне сиськи мять нравится. Если тебе так сиськи нравятся, чего ж ты себе такую плоскодонку в жены взял? У нее два прыща вместо сисек. Может, мне стоит отрезать эти, он сжимает груди в ладонях, и прицепить их на мою сучку. Хахахахаха. На спину ей прицепи, вот тогда ты реально в деле будешь. Фред ржет, взгромождаясь на женщину и продолжая теребить ее грудь одной рукой. Держа член в другой руке, он трется головкой о ее нос. Хахахахаха. Смотри, как ее корежит. Ты, сучка, лучше не дергайся, а то наручники тебе руки порежут. Они ржали, она корчилась, а Фред продолжал совать ей в нос свой член, одновременно сильно сжимая рукой ее грудь, катая сосок между пальцами. Приглушенные крики исходили из ее горла. Ее тело дергалось в ужасе, и наручники врезались глубже в плоть ее запястий, добираясь до кости, а они ржали над тем, как Фред сует ей член в нос, при этом Гарри как следует наваливался ей на ноги. Вы бы лежали спокойно и наслаждались, миссис Хагстром, хахахахахахаха, но она продолжала вырываться из наручников и давящей тяжести на ногах. В ужасе она дергалась и боль становилась невыносимой. Фред еще разок сжал ее грудь и крутанул сосок, расположившись между ее ног. Ну-ка, приподними ей задницу. Хочу присунуть ей в шоколадный глаз. Гарри потянул ее согнутые ноги, приподняв ее зад. Нормально? Повыше. Вот так хорошо. Держи ее так. Ее глаза вылезали из глазниц, а кисти, казалось, вот-вот будут отрезаны от запястий наручниками. Фред навалился на нее и долбил, держась обеими руками за груди. Бля буду, такой смачной жопы я давно не имел. Трахая ее, он приложился ухом к ее заклеенному рту. Говори со мной, сука. Она задыхалась от криков и кляпа из носового платка и салфеток. Вот это то, что я называю прекрасной музыкой. Он прильнул к ее грудям, вонзая в них ногти, слегка приподнявшись, чтобы его лицо было чуть выше ее лица, и стал пускать на нее слюни до тех пор, пока не высох его рот, а потом выкашлял из легких флегму, покатал ее во рту и выплюнул на ее лицо. Хахахаха, как-то быстро ты кончаешь, хахахаха, и снова сухожилия ее бедер едва не рвутся, когда он налегает на ее ноги. Кончив, Фред наблюдал за тем, как его слюна сползает по ее щеке на шею, потом поднялся с нее.

Гарри слез с ее ног, и они наблюдали за тем, как она крутится в попытках так расположить ноги, чтобы не чувствовать, будто их отрывают от тела. Фред наклонился к ней и, схватившись пальцами за соски, изо всех сил потянул за них, заставив ее подняться с земли. Черт меня подери, если это не лучшая пара сисек, которые мне попадались. Он тянул, дергал, крутил и сжимал ее соски пальцами. Жгучая боль от глубоких ранок была такой интенсивной, что она просто лежала, с шумом втягивая носом воздух. Вот ты ей сиськи раздербанил. Будто красное молоко капает. Хахахахахаха, ага, я попробовал оторвать их нахрен, но они крепко к ней прилеплены. Не повезло. Хаха. Придется тебе довольствоваться двумя горошинами на гладильной доске. Они ржали, а она не могла пошевелиться. Ее глаза были выпучены от жгучей боли. Будто ей оторвали руки и ноги. Ей явно нравится на звезды смотреть. Глянь, как она на них уставилась. Наверное, у нее большой опыт в этом деле. Ага, хахахахаха. Думаю, она на них слишком долго смотрит. Он хватает ее за лодыжки, скрещивает их и переворачивает ее на живот. Она издает глухой стон, когда ее руки перекручиваются и в запястья впиваются наручники. Хочу ее за эту круглую задницу потискать. Он крепко хватает ее за ягодицы и с силой раздвигает их. Пиздец, как меня ее жопа возбуждает. Гарри поднялся и отстегнул наручники от кустов. Давай-ка поднимем сучку. Они взяли ее под руки с каждой стороны и, резко дернув, посадили. Она подняла голову на мгновение, вскрикнув, и снова опустила. Давай, сучка, поднимайся. Они тянули ее, дергали, но ее ноги подкашивались и она висла на них. Ее ноги скребли по грязи. Голову швыряло из стороны в сторону от пульсирующей боли и безмолвных криков. Подтащив ее к дереву, они прислонили ее к нему. Бля, она прям как кукла тряпичная. Стой, сука, ровно. Ее хлещут по щекам, прижимая к дереву. Сучок вгрызается в ее плоть. Так-то лучше. Фред поддерживал ее, наваливаясь на живот и прижимая к дереву, а Гарри приковал ее руки к лодыжкам. Они разглядывали ее, распластанную по стволу дереву, согнутую под прямым углом и с подкашивающимися ногами. Не слишком привлекательное зрелище. Ее просто-таки согнуло от счастья. Блин, посмотри на эти сиськи. Висят как пара мешков. Выглядит как корова, это да. Ну так подои ее. Фред подергал ее за груди. Оба заходились от смеха. Сюда ее поверни, чтобы я мог с ее спины грязь стереть. Не хочу форму испачкать. Фред встал перед ней и поддерживал, обхватив за спину руками. При этом он щупал ее за грудь и подталкивал в сторону Гарри. Тот стер с ее ягодиц грязь ее же юбкой. Фред прижал ее к себе сильнее, крепко держа за грудь, а Гарри смазал слизью, вытекавшей из ее щели, свой член, после чего медленно ввел его между ее ягодиц, пока тот не уперся в анальное отверстие. Введя член наполовину, он остановился, чтобы намотать на кулаки пряди ее волос. Фред толкал ее ему навстречу, а он, с силой потянув ее за волосы, вогнал член в ее зад. Она захрипела, и ее ноги начали подкашиваться, и Фред отпустил ее грудь и покрепче ухватил за талию. Гарри тянул ее за волосы и глубоко вгонял свой член в ее зад. Ее тело было согнуто под острым углом, голова запрокинута, затылок упирается в основание шеи. Она висела на руках Фреда и на члене Гарри. И чем жестче Гарри вгонял член в ее анус, чем сильнее он тянул за пряди ее волос, тем больнее наручники впивались в запястья и лодыжки. И уже невозможно было выносить агонию, боль и жуткую борьбу за глоток воздуха, поскольку ее голова все больше оттягивалась назад с каждым толчком члена. Кончив, Гарри так и продолжал крепко держать ее за волосы, засунув член на всю длину. Несколько секунд он так простоял, а потом сказал Фреду, чтобы тот ее отпустил. Фред отошел назад, и она соскользнула с члена Гарри и сложилась эмбрионом, все еще в наручниках и с кляпом во рту. Она чуть не захлебнулась, когда воздух устремился потоком в ее горло. Она отворачивалась от грязи, стараясь не захлебнуться потоком врывающегося в легкие воздуха, а ее голова дрожала от паники. Ее тело пыталось выпрямиться так, чтобы воздух мог свободно поступать в легкие, но наручники не давали ей этого сделать и воздух поступал большими, раздирающими горло порциями. Ощущения были такие, будто воздуху надо было сначала прорваться через преграду ее лица и головы, чтобы потом разорвать ей грудь, а затем, когда у воздуха это не получалось, он вырывался обратно в горло, где уже напирала следующая порция воздуха, запихивая его обратно. И она проглатывала этот воздух, чувствуя, будто ее кишки намотались на позвоночник, и огромные порции воздуха вписывались в легкие, а следующие за ними удерживали его там. Все больше и больше воздуха поступало в ее легкие, и она постепенно отдышалась, и паника удушья отступила. Обжигающая боль проложила путь к ее сознанию на волне их хохота.

Бля буду, она как безголовая курица ерзает. Богом клянусь, это лучшая жопа из всех, что мы поимели. Ага. Наверное, ее от счастья и скрутило. Они ржали, поднимая ее с земли. Вы уже достаточно отдохнули, миссис Хагстром. Мы же не можем тут всю ночь зависать. Нам работать надо. Она тяжело повисла на руках Гарри. Ее ноги подкашивались. Гарри ткнул ее пальцами в живот. Стоять, сука. Ее едва не вырвало. Обжигающий ком медленно поднялся от желудка к горлу, а Фред снова тянул ее за волосы, запрокидывая ее голову до упора, и Гарри толкал ее на член Фреда, который, казалось, доходил ей до гланд. Ее тело дернулось, и наручники впились в запястья и лодыжки. Она попыталась наклониться, чтобы избавиться от боли, ее рванули назад, и снова наручники вгрызлись в тело. Когда ее ноги начинали подгибаться из-за толчков члена Фреда, руки Гарри тащили ее обратно, скручивая кожу на животе. Живот при этом едва не упирался в позвоночник. Фред тянул ее за волосы, и ее тело изгибалось, и ноги подкашивались из-за вгрызающихся в кости наручников. Боль и агония усиливались до такой степени, что кроме боли вообще больше ничего другого и не оставалось, и она становилась все более невыносимой, секунда за секундой, час за часом. Потом уже ничто ее не удерживало, и она соскользнула с члена Фреда и обрушилась на землю. И снова вдохи и выдохи боролись друг с другом и откуда-то доносился смех.

Эта сучка самая кровоточивая из всех, что я когда-либо трахал. Они вытираются ее одеждой и трусиками. Пальцем ее коснись, и уже кровь хлещет. Да уж. Может, она фанатичка религиозная. Они ржут, приводя в порядок свою униформу. Закончив, они снимают с нее наручники, вытирают с них кровь, потом хватают с двух сторон за руки и тащит ее к ее машине. Засунув ее на переднее сиденье, они швыряют сверху ее одежду. Гарри наклоняется к ней, хватает за волосы и говорит, чтобы она держала рот на замке, иначе они оформят ее за проституцию. Уверен, миссис Хагстром, ваши дочери не хотели бы, чтобы все знали о том, что их мамочка ебаная шлюха. Он отпустил ее голову, и она безвольно повисла. Он сорвал скотч с ее рта. Они вернулись к своей машине и уехали прочь,

мерзкие ублюдки. Хуесосы. Все им с рук сходит. Все. Скорее всего, едут и ржут будто короли. Болтают о том, как моя задница в сраной тюрьме гниет, и ржут как пидорасы. Мрази охуевшие. Мерзкие хуесосы. Боже, как бы мне хотелось вырвать им глаза и растоптать их. Просто, сука, взять и раздавить. Гондоны. Он мечется по камере от стены к двери, от двери к стене, от стены к двери и обратно,

потом останавливается перед зеркалом, пару секунд разглядывает прыщ, затем изо всех сил выдавливает его. Его глаза слезятся от резкой боли в щеке. Он стискивает кончиками пальцев прыщ, пока из ранки наружу не выходит пара капель жидкости. Пиздец как больно. Он с закрытыми глазами трясет головой. Хрен что выходит. Жмешь его, а оттуда нихера не выходит. У меня от этого ебучего прыща просто крыша скоро поедет. Хрен от него избавишься. Что бы ты, сука, ни делал, он там. Бесит так, что пиздец. Ух, как жжет. Может, когда головка созреет, я его выдавлю раз и навсегда. Он наклонял голову то так то эдак, выискивая намек на созревающую белую головку прыща, потом вернулся к койке и сел на ее край.

Патрульная машина остановилась за его спиной. Из нее вышли копы и попросили показать документы и прочее такое, а он стукнул их головами друг о друга и нажал на нервные окончания на их шеях, вырубив их, и разложил на тротуаре так, чтобы их члены были во ртах друг у друга, зафиксировав их наручниками в таком вот положении, а потом включил огни и сирену. Весь следующий день он хохотал в голос над тем, как это описывали в газетах, особенно над той частью статьи, где было написано, что они были найдены в странной и неестественной позе.

Хахахахаха, странная и неестественная. Неплохо. Странная и неестественная. Он улыбается серой стене, расцветая внутри, и тут дверь камеры открывается, и он идет в столовую, чтобы поклевать то, что там дают, а потом вернуться в камеру и вытянуться на койке.

Он выдерживает драматическую паузу перед тем, как продолжить свое выступление. Он смотрит на свои руки, переводит взгляд на лица сенаторов, сидящих за длинным столом. Он непоколебим и при этом полностью осознает присутствие множества микрофонов, камер, ламп и глаз. Он также осознает, что свидетельствует перед следственной комиссией сената Соединенных Штатов Америки и что вся страна или даже весь мир услышит его слова и увидит его на экранах кинотеатров и ТВ, и все же он спокоен. Подобное спокойствие приходит, когда у тебя есть четкая цель. Когда ты полон решимости и твои мотивы правильны, ты спокоен, даже когда понимаешь, что твоя жизнь в опасности, что угроза смерти повсюду с тобой – ежеминутно и ежедневно, неважно, спишь ты или бодрствуешь, находишься в людном месте или один-одинешенек в своей комнате. Эта угроза не исчезает даже в кабинетах сената Соединенных Штатов. Тем не менее, при полном осознании этой постоянной угрозы своей жизни, он понимал, что должен продолжать бороться с несправедливостью, чем бы это для него ни закончилось, невзирая на опасности и последствия. Перчатка была брошена к его ногам, и он принял вызов.

Джентльмены, я говорю не только от своего лица, но от лица миллионов тех, кто пострадал до меня, и тех, кто страдает сейчас, именно в этот момент, когда мы сидим здесь в комфорте и безопасности – думаю, мне следует добавить, что эта безопасность мнимая, поскольку моя жизнь постоянно находится под угрозой, о чем свидетельствуют множество попыток лишить меня жизни, и это роднит меня с тем, кто все еще страдает от жестокости и произвола беззакония. Беззакония, вышедшего из-под контроля и угрожающего всем и каждому в этой великой стране. Я говорю это не только миллионам наших граждан, но и тем, кто, возможно, последует за мной. Тем, кому, возможно, неизвестны те боль и страдания, через которые пришлось пройти мне и миллионам других. Мы развернем и поднимем знамя правды и победим беззаконие, где бы оно ни пряталось, будь это мегаполис или маленькая деревушка, ярко освещенное место или самый темный угол. Не имеет значения, где, зачем и сколько времени это займет. Для всех нас, ответственных за нашу страну граждан, важно только то, что беззаконие существует и что нет такого понятия, как маленькая несправедливость. То, что угрожает меньшинству, угрожает нам всем. Эта злокачественная опухоль должна быть обнажена и уничтожена испепеляющим лучом света правды. А защищают эту опухоль ложь и равнодушие. Эту опухоль нельзя подпитывать. Она растет благодаря апатии, распространяя яд коррупции до тех пор, пока сами основы нашей страны не будут инфицированы и ослаблены. На самом деле я всего лишь рядовой гражданин, однако во мне есть сила правды, сила всех тех, кто пронес знамя истины до самых врат смерти.

Опустив голову, он ждал, когда смолкнут аплодисменты, и стоял так – с опущенной головой, – а огромный зал с высочайшими потолками вибрировал от оваций. Когда рукоплескания стали смолкать, он продолжил. Я уже рассказал вам о своем опыте, и вы знаете, через какие страдания и унижения мне пришлось пройти. Но какими бы ужасными и унизительными ни были мои страдания, они ничто по сравнению с той агонией, которая выпала на долю других. Наше внимание – мистера Лори, мистера Престона и мое – привлек случай одной молодой женщины. И мы, с другими заинтересованными лицами, навестили ее в государственной психиатрической клинике. На момент нашего к ней визита она пробыла там почти год, и с ней все еще случались приступы истерики. Она не могла общаться без серьезной дозы седативных препаратов. С ней уже провели более сотни сеансов шоковой терапии, но результатов пока нет. Неделю-другую она могла пребывать в нормальном состоянии, но затем, постепенно, ей становилось хуже, и ее приходилось изолировать и снова назначать шоковую терапию. Во всяком случае, в прошлый четверг, когда мы связывались с персоналом клиники, прогноз был прежним… надежды нет. Лечащие врачи говорят, что ей придется провести остаток жизни в закрытых учреждениях и большую часть этого времени она будет безнадежно безумной. Ей всего 24 года, и она обречена провести всю оставшуюся жизнь в закрытых палатах психиатрических клиник, причем половину жизни она проведет в смирительной рубашке.

Когда она поступила в клинику, ей было всего 23 года и у нее была дочь двух лет. Вкратце, насколько это возможно, я расскажу вам о том, что нам удалось выяснить, что именно привело ее к такому состоянию. В ее истории есть пробелы и нестыковки, но доктора получили достаточно полную картину произошедшего благодаря гипнозу и тем редким моментам, когда она была адекватна, соответственно, у нас есть понимание того, что случилось с ней в ночь на второе апреля прошлого года.

Эта молодая женщина не отличалась от миллионов других. Она росла в хорошей семье, получила хорошее образование и никогда не попадала в неприятности. Окончив колледж, она вышла замуж. Спустя год она родила девочку, и они были счастливы до той ночи второго апреля. Ее мужа не было в городе. Он уехал по делам. Она оставила ребенка у матери и поехала к друзьям. Когда она возвращалась к матери, чтобы забрать ребенка, ее остановили два офицера полиции. Они сказали ей, что ее машина попадает под описание угнанной и что им нужно ее проверить. Один полицейских сел за руль ее машины, а второй последовал за ними в патрульной машине. Они отвезли ее в безлюдное место в лесу, заткнули ей рот кляпом, вытащили из машины и долго насиловали. Я не могу вдаваться в подробности, поскольку они ужасающи, однако у нас имеются копии подробного отчета этого инцидента, которые мы предоставим комиссии. Тем не менее есть несколько моментов в этой истории, которые следует озвучить сейчас.

Во время изнасилования ее сковали наручниками таким образом, что ее запястья и лодыжки были глубоко рассечены, и эти шрамы останутся с ней до конца жизни. Раны были настолько глубокими, что виднелась кость, говорят доктора. Они не просто изнасиловали ее извращенным образом, но и прижигали сигаретами, и били. И все то время, пока они делали все эти отвратительные, мерзкие вещи, они смеялись. Закончив, они бросили ее голой в ее машине, и женщину нашли только на следующий день. От шока она была уже при смерти, когда она попала, наконец, в больницу, а ее лодыжки и запястья были настолько изуродованы и инфицированы, что ей пришлось ампутировать ступню на правой ноге, а на заживление других ран ушли месяцы. Месяцы интенсивной терапии также потребовались на то, чтобы она наконец смогла заговорить. До этого она могла лишь бормотать что-то под сильнодействующими седативами. Согласно показаниям персонала, оформлявшего ее в больницу, все, что они от нее слышали, было: пожалуйста, дайте мне умереть. Она повторяла это постоянно. Пожалуйста, дайте мне умереть. И только после длительного периода интенсивной терапии доктора в конце концов смогли воссоздать более-менее внятную картину произошедшего той ночью. Прекрасная молодая жена и мать, любимая дочь, живущая счастливой жизнью и дарящая счастье своей семье, сталкивается с двумя офицерами, решившими развлечься. И теперь эта молодая женщина безнадежно безумна. Она сидит в углу закрытой на замок палаты в психиатрической клинике, сосет палец и плачет. Она неспособна контролировать функции своего тела, не может самостоятельно есть, не может делать вообще ничего, кроме как сидеть в углу, сосать палец и плакать. И все это результат того, что парочке полицейских нечем было заняться. Данный случай был доведен до сведения комиссара полиции города, и он предоставил докторам фотографии полицейских, дежуривших в ту ночь.

В один из моментов просветления этой молодой женщине показали фотографии и когда она увидела эту парочку, она закрыла глаза руками и закричала, нет, нет, нет. В другие моменты, когда она приходила в себя, ей также показывали другие фотографии с теми же полицейскими, и, когда она их видела, с ней всегда происходило то же самое. Нет никаких сомнений в том, что именно эти два офицера напали на нее той ночью, но, поскольку нет никаких доказательств, привлечь их не представляется возможным. Они по-прежнему несут свои обязанности в качестве служителей закона.

И снова он опустил голову, когда люди, потрясенные его речью, зашевелились в своих креслах и зал загудел возмущенными комментариями.

Это не единственный случай. Таких случаев миллионы. Но сейчас я говорю о том, что любая могла оказаться на ее месте. Ваша жена, ваша дочь, ваша мать. Любой беззащитный человек может стать жертвой безумия и жестокости представителей власти.

И сколько еще таких вот полицейских, как эта парочка, раскатывают в патрульных машинах, останавливая женщин с требованием показать документы?

И она – всего лишь одна из миллионов женщин. Она просто ехала домой к своей матери и маленькой дочери, а теперь она сидит в психушке и сосет свой палец и плачет. Возможно, сейчас она в смирительной рубашке или в палате с обитыми войлоком стенами сидит и ждет очередного сеанса шоковой терапии, обреченная провести в безумии остаток своей жизни.

А ее семья? Что произошло с теми, кто ее любит? Что с ее маленькой девочкой, у которой больше нет матери? Ее мать не успокоит ее ночью и не научит ее молиться. Теперь эта девочка будет расти без материнской любви. А как насчет ее мужа, не только лишенного ее любви и привязанности, но еще и вынужденного объяснять их маленькой дочери, почему ее мама не приходит домой? Теперь ему придется быть для нее и отцом и матерью.

И она не единственная такая.

И я не единственный. Я всего лишь тот, о ком стало известно. А как насчет тысяч тех, о ком мы не знаем?

И как насчет так называемых незначительных эпизодов, вроде штрафов за стоянки и взятки? Небольшие грешки. Однако, когда игнорируется один незначительный эпизод, другой, третий, в итоге несчастная изнасилованная женщина обречена провести остаток дней в безнадежном безумии.

Чертовски верно. Если этим ублюдкам так легко все будет сходить с рук, то нам всем пиздец.

То, что я сейчас рассказал вам о событиях той ужасной ночи, всего лишь краткое описание без подробностей. Меня едва не стошнило, когда я услышал о том, что они с ней делали. Естественно, здесь и сейчас я о таком рассказывать не могу. Это просто за пределами человеческого понимания. Только злобное бешеное животное способно на такое.

Он встал и посмотрел на стык стены с полом. Потом походил взад-вперед несколько минут и остановился перед зеркалом. Осмотрел прыщ на предмет изменений, и, пожав плечами, отвернулся. Опершись на стену, он какое-то время смотрел на койку, ощущая камеру и ее тяжелую стальную дверь. Он был здесь, взаперти, а они там, снаружи. Все, чем он располагал, это жалкие 5 квадратных метров, а они, твари, владели всем миром, по которому можно разгуливать сколько влезет. Все, что было у него, так это койка, параша и стальная дверь, а у них в распоряжении весь мир, чтобы творить любую беспредельную хуйню, что им в головы взбредет. Вот бы этих гондонов сюда заполучить. Все этих пидоров, что продолжают ему кровь портить. Каждый раз, когда у тебя что-то получается, они приходят и все обсирают. Неважно что. Обосрут по-любому. Не оставят тебя в покое. На минуту, суки, не оставят. Неважно, куда ты идешь или что ты делаешь, обязательно появится какой-нибудь козел и все похерит. Почему они не могут оставить тебя в покое? Во имя Иисуса, почему? Им вот обязательно надо все обосрать. Каждый, сука, раз. Так просто не отстанут от тебя. Вот хоть на пять минут бы отъебались, и было бы все хорошо. Всего-навсего пять минут, и дела бы наладились. Но хуй там. Пидоры гнойные. Он возвращается к койке и оглядывает камеру. Бетон и сталь. Да уж. А эти два гондона раскатывают королями по городу. Ржут, небось, над тем, что я в этой камере сраной сижу.

Он вытянулся на койке, закрыв глаза, и стал слушать председателя особой комиссии по расследованиям сената Соединенных Штатов.

От лица других членов этой комиссии и от себя лично, я бы хотел поблагодарить вас, джентльмены, за ваше появление здесь и за то, что дали нам и гражданам нашей страны свидетельства злоупотреблений должностными полномочиями. Особенно благодарю вас, сэр, за то, что сделали это, невзирая на угрозу жизни. Мы выслушали ваши свидетельства и ознакомились со многими, предоставленными вами документами. Услышанное и прочитанное нами вряд ли можно назвать приятным – скорее отвратительным и ужасающим, – но при этом мы признательны вам за обнародование этих вопиющих фактов. Мы солидарны с вами в том, что нет ничего важнее правды. Только с правдой мы можем сделать нашу страну воистину свободной. И лишь неустанная работа по выявлению лжи и защите правды поможет нашему народу оставаться свободным. Это нелегкая задача, но необходимая. Вы стали примером бесстрашия, и теперь мы и Конгресс Соединенных Штатов должны последовать вашему примеру. Было бы трусостью не сделать этого. Нас вдохновляет привилегия работать с таким человеком как вы. С человеком, отринувшим все мысли о личном благополучии. С человеком, который бесстрашно встал под знамя правды. И было бы малодушием с нашей стороны не встать с вами рядом.

Он пытался идти как обычно, но не мог, потому что намочил штаны. До его дома оставалась еще пара сотен метров, и это расстояние казалось бесконечным, особенно с этим ярким солнцем, проезжающими мимо машинами, автобусами и идущими по улице людьми. Он только-только научился свистеть, или так ему казалось, и он пытался насвистывать что-то по пути домой, но с его губ слетал лишь какой-то невнятный звук вуууф, вуууф. Хорошо, что было лето и не было холодно. Зимой в обоссанных штанах было бы совсем непросто идти, да еще и обычным шагом. Вот только зимой его штаны бывали мокрыми от льда и снега, не от мочи, поэтому ему не надо было прикидываться, будто они сухие. А еще на нем было несколько свитеров и пальто и даже если он и писался в штаны, то это было не сильно заметно. А сейчас он шагал в коротких штанишках, с большим мокрым пятном, и чувствовал запах мочи, поэтому ему было непросто идти так, будто штаны сухие. Он чувствовал, что его ноги не идут как обычно, а ступают слегка враскорячку. Он не помнил точно, как именно он ходил, когда его штаны были сухими. Он понимал, что обычно так не ходит, но как именно он обычно ходил? Он пытался вспомнить, в каком именно порядке обычно двигались его ноги, но, как бы он ни менял походку, ни один из вариантов не ощущался как нормальный. Он попытался с усилием сжать ноги вместе, но чуть не упал, споткнувшись. С каждым шагом он старался немного менять положение ног, но ни одна из попыток не была успешной, и путь домой казался очень долгим. Он всегда мог рассказать матери о том, что описался. Она могла на него накричать, но не это было самым ужасным. Она ведь могла задать вопрос, почему он это сделал. И что он ей на это ответит? Что-то случилось, и он обоссался? А она спросит о том, что именно случилось, и что он ей на это скажет? Он мог сказать ей, что его чуть не сбила машина. Такое уже было. По дороге в школу ему надо было пересечь большой перекресток, где пересекались все улицы, и там машины всегда носились туда-сюда. Полицейский, регулировавший движение, махнул ему рукой, мол, переходи, а он стоял на островке безопасности посреди этого перекрестка, и вот рванул через дорогу, и тут визг тормозов, потому что водитель видел зеленый свет, и он так испугался, что намочил штаны. Машина остановилась в сантиметрах от него, но его не задела. По крайней мере, он не помнил, чтобы она его задела. К нему подбежал полицейский, мужик-водитель выскочил из машины. Спрашивали у него, в порядке ли он. Потом осмотрели его и убедились в том, что он не пострадал, поставили его на ноги. Потом они посадили его в машину к этому мужику, чтобы тот отвез его домой и рассказал матери о случившемся, а он боялся сказать этому дядьке о том, что обоссался. Он понимал, что намочит сиденье машины, и ему очень этого не хотелось, но он не знал, что ему делать. Ему пришлось сидеть на этом сиденье, а поскольку он не мог сказать водителю о своих мокрых штанах, то пытался сидеть с чуть приподнятым задом, опираясь спиной на спинку и отталкиваясь от пола ногами, но этого было недостаточно. И в любом случае он знал, что мужик чувствует запах, и поездка в пару кварталов до дома была просто бесконечной, и этот водитель постоянно спрашивал его, в порядке ли он и болит ли у него где-нибудь, а он все пытался не касаться задницей сиденья и тупо пялился на дорогу впереди, отвечая дергаными кивками на его вопросы, и, когда они добрались до его дома, он рванул по лестнице вверх, криками взывая к матери, потом обхватил ее руками и разрыдался, и все что-то говорили и спрашивали и отвечали, а она обнимала его и успокаивала, а когда мужик наконец ушел, он сказал ей, что описался, и она, улыбнувшись, сказала, что все нормально, и вот если сейчас он ей скажет, что его чуть не сбила машина, она начнет спрашивать о том, что он вообще там, на улице, делал, и кто был водитель, и как его имя, и где именно это случилось, и он не будет знать, что ответить. А что он мог ответить? Как объяснить, отчего он намочил штаны? Это Лесли во всем виновата и ее братец. Если бы они не потащили его с собой в подвал, этого бы не случилось. Он-то думал, что все будет как в прошлый раз, когда он с друзьями спускался в подвал с Лесли, и они спускали штаны, а Лесли задирала юбку, чтобы им было видно ее штучку, и она ее раздвигала, потом нагибалась, и он на нее писал, потом она писала на него, но в этот раз его штаны были мокрыми, и он не мог нормально шагать, а скоро уже покажется его дом, и ему нужно что-то придумать, чтобы сказать матери. Если только ему не удастся пробраться в ванную до того, как она его увидит, и он положит мокрые трусы в корзину для грязного белья, где она, возможно, не унюхает запах мочи. А затем, возможно, он сможет пробраться в свою комнату и надеть чистые трусы, и она ничего не узнает, а он будет сидеть в комнате и слушать радио, пока не вернется с работы отец и они не сядут вместе ужинать. Но как ему подняться по лестнице и остаться незамеченным? А потом – по коридору в ванную? Тут все было скрипучим. Лестница, дверь, пол. Все. К тому же он не мог нормально шагать. Особенно вверх по лестнице. По улице идти нормально было той еще проблемой, а по лестнице подняться будет еще трудней. Каждый шаг отзывался скрипом и стоном, а его штаны будто бы становились еще мокрей. И он начинал мерзнуть, потому что солнце тут не светило и сложно было приспособиться к резкому отсутствию света и холодной сырости. Он поднимался все выше по лестнице, а запах мочи становился все сильнее. Он слегка поежился, открывая дверь и бочком пробираясь в гостиную, где его мать полировала тряпкой мебель. Он почувствовал резкий, чистый запах мебельной полироли, но запах мочи быстро перебил его. Ему хотелось улыбнуться и проскочить в свою комнату или куда еще, или сказать что-то вроде привет, мам, или еще что-то такое, но его губам и телу было наплевать на его желания, поэтому он слегка потоптался на месте с опущенной головой, чувствуя сырость, холод и жжение. Мать посмотрела на него и спросила, что случилось. Он пробормотал, заикаясь, несколько невнятных слогов, и она, подойдя ближе, более пристально посмотрела на него и снова спросила, что случилось, а он попытался сказать, что ничего, и пожать плечами, но вместо этого заелозил и что-то пробубнил. Его хватило на несколько секунд. Потом он рассказал ей, что намочил штаны, что Лесли на него пописала, а его мать только спрашивала что? что? и он показал ей мокрое пятно, снова рассказав ей, медленно, истерично, о том, что он пописал на Лесли, а она на него, и его мать отшлепала его и отправила в его комнату ждать, когда придет с работы отец, чтобы ему все рассказать, и все то время, пока он его ждал, ему хотелось плакать и чтобы отец вообще никогда не пришел бы домой, одновременно надеясь, что тот придет с работы пораньше, чтобы побыстрей с этим покончить, и, в конце концов, отец пришел домой и он ему рассказал о случившемся, и было много шума и смятения, а потом ему сказали принять ванну, а когда он помылся, мать сказала ему никогда так больше не делать и держаться от Лесли подальше, и его отправили спать раньше обычного, и день наконец подошел к концу, но он не мог уснуть, потому что боялся, что его родители могут рассказать все родителям Лесли и ей самой и они будут знать, что это он нажаловался, и она расскажет все его друзьям, и они перестанут с ним разговаривать, и ему очень хотелось, чтобы пришел сон и ночь закончилась и пришло утро и, возможно, со всем этим было бы покончено, во всяком случае, запах ушел и ему было тепло и сухо,

и он не мог понять, что такое трахаться. Дружок старшего брата Лесли был с ними, и он постоянно повторял, что было бы круто найти место потрахаться, а он следовал за ними, пытаясь понять, что это слово значит, и не понимая, что они задумали. У них были ролики, и они шли по грязному переулку, а ребята заглядывали в кусты и подвальные окошки, и этот чувак постоянно повторял, мол, было бы круто найти место потрахаться, а он плелся за ними и не понимал, почему они не хотят пойти на роликах кататься или в подвал, куда они обычно спускались, чтобы посмотреть на штучку Лесли и на то, что она с ней делала,

и еще ему было интересно, играет ли ее брат с ней в игры даже после того, как у нее там появились волосы. У его друга Джимми есть сестра, старше его на несколько лет, и тот подглядывал за ней и рассказывал, что у нее там есть волосы. А еще, когда они прятались в закоулках школьного двора, чтобы вместе подрочить, он рассказывал о том, какие большие у нее соски. Еще, бывало, в школе он мог достать свой писюн и помахать им под партой, и его друзья ржали над этим, а учитель начинала орать, чтобы они прекратили смеяться, и тогда они ржали еще громче, а она орала на него и выписывала ему дисциплинарное взыскание за смех на уроке,

а он думал, каково это, иметь сестру и если бы у него была сестра, то позволила бы ли она ему трогать ее, как трогал Лесли ее брат. И еще ему было интересно, позволяет ли она ему это делать по-прежнему и позволила бы сестра Джимми ему потрогать себя или посмотреть на нее голую. И вообще, рискнул бы он попросить ее о таком. Каждый день они спрашивали у Джимми, попросил ли он ее разрешения ее потрогать, и он всегда говорил нет, так что он не знал, каково это, потрогать ее там

мэри едет в катманду везет туда свою манду

и еще он не мог пройти мимо кондитерской, чтобы не поглазеть на журнальчик в витрине. Он назывался Странные Истории, и на обложке его была голая женщина и все, что он мог видеть, так это ужас на ее лице и ее огромные сиськи, а на заднем плане было видно марсианских монстров, которые за ней гнались, и волосы у нее стояли дыбом. Глаза у нее были большие, и она была красивой, но все это затмевали ее роскошные буфера. Они были как дыни, круглые, и начинались сразу под ее лицом и много-много раз, ежедневно, он стоял и рассматривал ее, и в его животе появлялось странное ощущение, его внутренности сжимались, и он шел домой и дрочил

подождите, он им еще в суде задаст жару. Я этим ублюдкам покажу. Вытащу напоказ и порву их в клочья. Пусть все увидят их обезьяньи рыла. Я этих ублюдков распну. Мне и адвокат не понадобится, чтобы в пух и прах их разнести. Я и в одиночку справлюсь. Эти гондоны мамаш своих проклянут за то, что те их родили, когда я с ними закончу. Сраный адвокат защиты и судья могут свои предписания и процедуры в жопу засунуть, мне похеру. Все, что я хочу, так это вытащить их на трибуну. Все. Мне бы только их на трибуну заполучить, и тут-то я этим мудакам устрою. Я им покажу, кто тут виновен.

мэри, мэри, суканахуйбля

мне нужен шанс, вот и все. Просто дайте мне день в суде с этими суками, и я их уничтожу. Все верно, ваша честь. Я желаю защищать себя сам, и я полностью осведомлен о своем праве на адвоката, и я им не воспользуюсь. Ага, мне похеру, кому отвод давать, лишь бы до этих козлов добраться.

В: Так вы говорите, что вы с вашим напарником ехали в патрульной машине в северном направлении по Хилл-стрит, когда заметили кого-то в дверях ювелирного магазина на северной стороне 2200 квартала Хилл-авеню?

О: Все верно. Ювелирный магазин Крамера.

В: И в какое время это происходило?

О: Приблизительно в 2:35 утра.

В: И как я полагаю, в это время было очень темно?

О: Да, было темно.

В: С какой скоростью вы ехали?

О: Примерно 40 километров в час.

В: Понятно. Около 40 км в час. Хилл-стрит, это улица с односторонним или двусторонним движением?

О: Одностороннее.

В: Были ли на этой улице припаркованные машины?

О: Были.

В: И на каком приблизительно расстоянии вы находились от перекрестка, когда заметили кого-то в дверях ювелирного магазина Крамера?

О: Мы были недалеко от перекрестка.

В: Насколько близко к нему? В 30 метрах? 60? 70? Каким именно было расстояние?

О: Думаю, мы находились в нескольких десятках метров от него.

В: Хорошо. Несколько десятков метров. Давайте посмотрим на изображенный на этой доске перекресток, и вы укажете на схеме, где именно вы находились. (Подсудимый подходит к доске и тычет в нее пальцем.) Вы были здесь или тут? Где именно вы находились?

О: Примерно там.

В: Здесь?

О: Нет. Ближе к перекрестку.

О: Примерно тут?

О: Да. Где-то там. Даже чуть ближе.

В: Ясно. Вы были вот так близко к перекрестку. Не дальше?

О: Именно так. Мы были рядом с Хилл-авеню.

В: Другими словами, вы были практически у самого перекрестка, когда внезапно заметили кого-то в дверях ювелирного магазина Крамера?

О: Да.

В: То есть вы уверены, что находились вот так близко к Хилл-авеню, а не в десятках метров далее, к югу от перекрестка?

О: Так и есть.

В: У вас нет никаких сомнений по поводу того, насколько близко вы находились к Хилл-авеню?

О: Я уже об этом сказал, не так ли?

ПОДСУДИМЫЙ: Просто ответьте да или нет. Не нужно повышать голос. Я вас прекрасно слышу.

О: Нет, сомнений у меня нет.

В: С какой скоростью вы ехали?

О: Примерно 40 км в час. Я уже отвечал на этот вопрос.

В: На этом перекрестке есть светофор?

О: Да.

В: И какой же сигнал светофора вы видели?

О: Красный.

В: Вы в этом уверены?

О: Да, уверен.

В: Вы уверены, что речь идет именно об этом перекрестке, а не о том, который вы только что проехали?

О: Да, уверен.

В: И вы говорите, было 2:35 ночи?

О: Да.

В: В какое время началась ваша смена в ту ночь?

О: Мы отметились в 21:03.

В: Вы точно в этом уверены?

О: Конечно, уверен. Можете проверить записи дежурства, если сомневаетесь.

В: Не думаю, что в этом есть надобность, но спасибо за предложение. Другими словами, вы ездили по району патрулирования с 21:03. То есть выходит 5 часов 32 минуты до того момента, как вы увидели кого-то в дверях ювелирного магазина Крамера?

О: Все верно.

В: Долгая выдалась поездка. Вы не заскучали? Не проголодались?

О: Естественно, мы поели.

В: Так, понятно. То есть вы не все это время находились в движении?

О: Конечно нет. С 00:00 до 00:30 мы останавливались перекусить.

В: Отлично. Я рад, что вы не остались голодными той ночью. И как давно вы были назначены в патруль – именно в эту смену?

О: Уж с полгода как.

В: А сколько времени вы служите в полиции?

О: Три с половиной года.

В: И все это время вы патрулируете улицы на машине?

О: Да, все верно.

В: И вы непрерывно двигались в патрульной машине с 00:30 до 2:35?

О: Да, именно это я уже сказал.

ПОДСУДИМЫЙ: Пожалуйста, просто отвечайте на вопросы.

СВИДЕТЕЛЬ: Я не понимаю, какое это имеет отношение к…

СУДЬЯ: Свидетель, воздержитесь от пререканий с защитником и просто отвечайте на вопросы.

ПОДСУДИМЫЙ: Спасибо, ваша честь.

В: Значит, вы постоянно передвигались на патрульной машине с 21:30 до 2:35 с единственным перерывом на еду с 00:00 до 00:30 и, как я полагаю, проехали множество перекрестков со светофорами за это время. Это так?

О: Да.

В: Сколько примерно перекрестков со светофорами вы проехали в ту ночь?

О: Не помню.

В: Ну, скажите хотя бы приблизительно. 50? 100? 500?

О: Ну, не знаю. Может, 100. Не задумывался об этом.

В: Естественно. Это вполне понятно. Сложно сказать, сколько перекрестков со светофорами проезжаешь, если приходится гнуть спину за рулем столько же, сколько выпадает вам в течение дня или ночи.

О: Да, так и есть.

В: Могу предположить, по крайней мере, исходя из собственного опыта, что эти светофоры особо не отличаются друг от друга. Если вы видели один светофор, вы видели их все, не так ли?

О: Да, они все очень похожи.

В: Но вы отчетливо помните именно тот конкретный светофор, горевший зеленым, когда вы к нему подъезжали?

О: Нет, нет. Был красный. Не зеленый.

В: Прошу прощения. Все верно. Вы сказали, что был красный. У вас очень хорошая память. Вы патрулируете улицы на машине ночь за ночью, месяц за месяцем и при этом помните, какой сигнал горел именно на том светофоре и не только это. Вы даже можете назвать точное время, когда заметили что-то подозрительное на улице, не так ли?

О: Все верно.

В: Понятно. Вы замечаете кого-то в дверях ювелирного магазина в 2:35 ночи и в то же время помните, каким именно, зеленым или красным, был сигнал светофора. Это действительно впечатляет.

О: Меня учили обращать внимание на такие вещи, вне зависимости от времени суток.

В: Это замечательно. Будьте любезны, расскажите мне и суду, с чего это вы настолько уверены.

О: Потому что нам пришлось остановиться перед перекрестком на Хилл-авеню, чтобы уступить дорогу другим машинам. Нам не хотелось попасть в аварию во время движения по Хилл-авеню.

В: Что ж, это похвально. А кто из вас сидел за рулем в тот момент?

О: Я. Потому я и уверен, что горел красный сигнал.

В: Ясно. Значит, когда вы за рулем, то очень внимательны к сигналам светофоров и скорости, с которой двигаетесь, для того чтобы не спровоцировать аварию.

О: Именно так. Это часть того, чему нас учили.

В: Замечательно. Однако, если вы были столь внимательны к скорости, с которой вы ехали, к сигналам светофоров, к движению машин по проезжей части, то каким образом вы одновременно с этим смогли заметить кого-то в десятках метров, в темном дверном проеме, заметить, что в этом было что-то подозрительное, да еще и разглядеть все так внимательно, что потом у вас не возникло проблем с идентификацией подозреваемого? Не затруднит ли вас ответить на этот вопрос? Лично мне крайне интересно, как именно у вас все это получилось.

О: Потому что все было не так сложно, как вы это выставляете.

ПОДСУДИМЫЙ: Пожалуйста, ответьте на вопрос.

СВИДЕТЕЛЬ: Если бы ты хоть на минуту заткнулся, то я без проблем ответил бы на этот чертов вопрос…

СУДЬЯ: Свидетель, не пререкайтесь с подсудимым. Если вы еще раз позволите себе подобную несдержанность, то будете привлечены к ответственности за неуважение к суду.

ПОДСУДИМЫЙ: Спасибо, ваша честь.

О: Мой напарник заметил кого-то в дверях и сказал мне об этом.

В: И что вы сделали?

О: Остановил машину, удостоверился, что дорога свободна, затем пересек Хилл-авеню, припарковался и вышел из машины.

В: Понятно. Вы вместе вышли из машины?

О: Нет. Фред сразу же выскочил, еще до того, как машина полностью остановилась.

В: А вы через какое время вышли?

О: Точно не помню. Через несколько секунд.

В: Итак, Фред выскочил из машины в восточном направлении, а вы вышли с другой стороны и обошли машину, все верно?

О: Да.

В: И как я могу предположить, перед тем как выйти вы поставили машину на ручной тормоз и включили мигалку, чтобы в вас никто не врезался, после чего присоединились к Фреду.

О: Все верно.

В: На это ушло несколько секунд, не так ли?

О: Да, именно так я и сказал.

В: Вы не совсем так сказали, но я за это цепляться не стану. И что именно вы увидели, обежав машину?

О: Вы с Фредом стояли на углу, и я услышал, как он у вас документы попросил.

В: Вы уверены, что все произошло в точности так, как вы увидели?

О: Конечно.

В: Почему вы в этом уверены?

О: Потому что на углу горел фонарь и я был всего в паре метров оттуда.

В: То есть мы там просто стояли и вежливо беседовали, не так ли?

О: Он просил вас показать документы.

В: Понятно. То есть мы стояли с ним как пара приятелей. И он не выкручивал мне руку, не швырнул лицом к стене?

О: Нет. Вы оба стояли на углу, когда я вышел к вам, обойдя машину.

В: То есть это произошло после того, как вы присоединились к напарнику?

О: Нет.

В: До этого?

О: Нет, нет. Я этого не говорил. Черт, вы все извращаете…

ПОДСУДИМЫЙ: Ваша честь…

СУДЬЯ: Свидетель проявляет неуважение к суду, и, если это не прекратится, суд арестует свидетеля. Отвечайте на вопросы.

ПОДСУДИМЫЙ: Спасибо, ваша честь. Итак, где мы остановились? Ах, да. Ваш напарник и ответчик стояли на углу, когда вы обошли машину?

О: Да.

В: Вы достали пистолет до или после того, как вышли из машины?

О: Я не доставал его из кобуры.

В: А ваш напарник? Он был с пистолетом в руке?

О. Нет.

В: Ясно. И он не выкручивал его руку, поставив лицом к стене ни до, ни после того, как вы к ним подошли?

О: Нет.

В: Хорошо. Расскажите, почему вы арестовали подсудимого? Нет, позвольте спросить по-другому. Почему вы остановили подсудимого?

О: Потому что мой напарник сказал, что видел что-то подозрительное в дверях ювелирного магазина Крамера.

В: И вы не видели ничего такого, потому что вели машину и обращали внимание только на дорогу? Так?

О: Да.

В: Понятно. И если я все правильно помню, вы ехали со скоростью 40 км в час и были в нескольких метрах от перекрестка, когда ваш партнер сказал вам, что увидел нечто подозрительное на другой стороне улицы?

О: Да.

В: Значит, вам пришлось резко затормозить, чтобы не пролететь на красный и не врезаться в какую-нибудь из проезжавших перекресток машин?

О: Я не так уж и резко тормозил.

В: Вот как? Странно. Учитывая то, с какой скоростью вы ехали, когда ваш напарник сказал вам, что увидел нечто подозрительное, вам, как мне кажется, пришлось бы аварийно тормозить, чтобы не вылететь на перекресток.

О: Ну, я не могу точно сказать, где мы находились, когда заметили вас.

В: Заметили меня? Откуда вы знаете, что он заметил именно меня?

О: Ну, кого-то он там увидел.

В: Откуда вы знаете, кого именно он увидел?

О: Я имею в виду…

В: Что именно вы имеете в виду? Вы видели подсудимого или нет?

В: Я имел в виду…

В: Неважно, что вы имели в виду. Вы видели или не видели подсудимого в тот момент? Просто ответьте, да или нет, и не нужно смотреть на прокурора так, будто он может вам помочь с ответом.

О: Я не смотрю…

ПОДСУДИМЫЙ: Отвечайте да или нет.

О: Нет.

В: Вы были в нескольких метрах от перекрестка, когда Фред сказал вам, что заметил что-то?

О: Я не могу точно сказать…

В: Всего несколько минут назад вы сказали, притом показали на схеме, ваше точное местоположение на тот момент. Так были вы или не были именно в том месте, когда Фред сказал вам, что заметил нечто?

О: Мы были там.

В: И вам не пришлось резко затормозить, несмотря на то, что вы были в нескольких метрах от перекрестка и ехали со скоростью 40 км в час?

О: Не знаю точно…

В: Не знаете. Что это значит? Вы уже свидетельствовали, что вы знали свое точное местоположение и то, с какой скоростью вы ехали, и что вам не нужно было резко тормозить, а теперь вы говорите, что не знаете? Что вы вообще знаете?

О: Я б из тебя все говно вышиб, это я знаю…

СУДЬЯ: Порядок в суде! Возьмите свидетеля под стражу и удалите его из зала суда.

(СВИДЕТЕЛЬ ПОДСУДИМОМУ):

Сука, я тебя прикончу, слышишь? Тебе пиздец, гондон. (Свидетель продолжает орать и сопротивляться вытаскивающим его из зала суда офицерам полиции.)

ПОДСУДИМЫЙ: Ваша честь, учитывая произошедшее здесь сейчас, я бы хотел попросить назначить этому офицеру психиатрическую экспертизу.

ПРОКУРОР: Ваша честь, в данной процедуре нет необходимости.

ПОДСУДИМЫЙ: Ваша честь, я считаю, что моя просьба должна быть удовлетворена для того, чтобы мы могли установить способность свидетеля давать адекватные показания.

СУДЬЯ: Возражение отклонено. Свидетелю назначаю необходимую экспертизу. Перерыв до 2 часов.

ПРОДОЛЖАЕТСЯ ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС ВТОРОГО ОФИЦЕРА

В: Итак, если я все верно помню, вы свидетельствовали, что ваш напарник был за рулем патрульной машины, а вы сидели рядом на переднем кресле, и что вы направлялись на север Хилл-стрит, а когда подъезжали к перекрестку с Хилл-авеню, то заметили нечто подозрительное в дверях ювелирного магазина Крамера?

О: Так точно.

В: Что именно показалось вам подозрительным?

О: Я увидел мужчину в дверях.

В: Вы уверены, что это был мужчина?

О: Да, сэр.

В: Почему вы в этом так уверены?

О: Человек был одет как мужчина.

В: Человек был одет как мужчина? Не очень-то похоже, что вы в этом уверены. Человек?

О: Ну… я имел в виду, что это был кто-то, кто был одет как мужчина и двигался как мужчина.

В: Одет как мужчина – это как?

О: Ну, в штаны и куртку. Мужские такие вещи, понимаете?

В: Честно говоря, не очень. Мне не так-то просто отличить мужчину от женщины по одежде среди бела дня, не то что ночью, да еще в темном дверном проеме.

СУДЬЯ: Порядок в суде.

О: Он двигался по-мужски.

В: Интересно, как же двигался этот подозрительный тип, что у вас сразу появилась уверенность в том, что это мужчина, учитывая, что он находился в темном дверном проеме в десятках метрах от вас, а вы были в машине, двигавшейся со скоростью 40 км в час?

О: Он двигался как мужик, понимаете?

В: Нет, не понимаю. Поясните, пожалуйста.

О: Это особенности манеры поведения. Нас учили видеть разницу. К тому же мы остановились на светофоре.

В: Вы остановились у перекрестка на красный сигнал светофора? Ваш напарник свидетельствовал о том, что машина двигалась со скоростью 40 км в час, когда вы заметили подозрительного человека в дверях.

О: Так оно и было. Тогда я его и увидел. Потом мне удалось получше его рассмотреть, когда мы остановились. И я помню, что сигнал светофора был красным, потому что меня бросило вперед и я ударился головой о лобовое стекло, когда Гарри затормозил.

В: Он так резко затормозил, что вы врезались головой в лобовое стекло? И при этом смогли разглядеть кого-то в темном дверном проеме настолько хорошо, чтобы понять, что это был мужчина?

О: Я образно выразился насчет того, что ударился головой о стекло…

ПОДСУДИМЫЙ: Но вы именно это только что сказали.

О: Ну, я не имею в виду, что…

В: А что вы имеете в виду? Складывается впечатление, будто вы обо всем тут образно выражаетесь.

О: Я хотел сказать, что я лишь слегка задел макушкой стекло. Меня просто немного дернуло вперед.

В: Ясно. Вы четко увидели, что мужчина делал нечто подозрительное в дверях магазина, когда вас тряхнуло при торможении?

О: Я не имел в виду, что я его именно тогда увидел.

В: Хорошо. Почему бы вам не уделить минуту и не рассказать суду, что именно вы имеете в виду. Лично я слегка теряюсь в понимании того, что вы имеете в виду, а чего не имеете.

О: Как я уже говорил, в мою работу входит наблюдение за всеми дверьми домов патрулируемого нами района на предмет подозрительной активности. Любого движения. Именно в ту ночь я был особенно внимательным, потому что на той неделе была серия краж со взломом, произошедших в период с двух ночи до четырех утра. Я заметил движение в дверях магазина и сказал Гарри об этом, продолжая наблюдение за дверью до тех пор, пока мы не пересекли улицу, и я не вышел из машины.

В: Понятно. И вы продолжали смотреть на двери, даже когда ваша голова дергалась вперед и назад?

О: Так и было. Меня учили так делать.

В: Похвально, что вы обладаете такой силой концентрации. А сейчас я бы хотел привлечь ваше внимание к этой диаграмме перекрестка Хилл-стрит и Хилл-авеню. Согласно показаниям, данным вами и вашим напарником, ваша машина находилась примерно здесь, когда вы заметили подозрительное движение в дверях магазина. Это так?

О: Так.

В: Вдоль улицы также были припаркованы машины? Вот здесь, здесь и здесь?

О: Да.

В: Мне бы хотелось привлечь ваше внимание к расположению светофоров на этом перекрестке. Один здесь, на этом углу, в нескольких метрах от вашей машины. Еще один на противоположном углу, и один тут. А вот тут ювелирный магазин Крамера. Как вы можете видеть, магазин Крамера находится практически между этих двух светофоров, при этом фасад магазина расположен в трех с половиной метрах от тротуара. Заметьте также, что над входом в магазин расположен алюминиевый навес 2,5 на 1,5 метра. Вы это так помните?

О: Да.

В: Хорошо. Я бы даже сказал, чудесно. Тренировочная программа, по которой вы обучались, должно быть, очень непростая. Вы двигаетесь со скоростью 40 км в час, замечаете что-то в темноте в дверях магазина, при этом вашу голову дергает туда-сюда из-за резкого торможения и старта, и при этом вы еще способны разглядеть за десятки метров, что это белый подозрительный мужчина. То есть вы все это видите из движущейся машины, и вам не мешает множество припаркованных у тротуара авто, и при этом вы помните, каким был сигнал светофора и размер навеса над входом в магазин. Это действительно впечатляет. Вы, должно быть, были лучшим в своем выпуске. И на каком месте вы были в своем классе?

О: Я не помню.

В: Вы не помните… Вы, прошедший такое невероятно сложное обучение по запоминанию и наблюдательности, не помните, на каком месте вы были в своем классе? Не будьте столь скромным.

О: Ну, может, на тридцатом или что-то вроде того.

В: На тридцатом? А сколько вас было в классе?

О: Точно не помню. Примерно 50.

В: Ясно. Примерно, на тридцатом. Примерно, пятьдесят. Другими словами, вы были в числе последних 10 %. Это так, по-вашему?

О: Не знаю. Наверное.

В: Вот уж удивительно. Закончили в хвосте, и при этом такие выдающиеся способности. Интересно, а те, кто был в первых рядах, они, наверное, вообще гении.

СУДЬЯ: Порядок в суде!

В: Теперь вернемся к диаграмме. Вход в ювелирный магазин Крамера находится в трех метрах от тротуара и от уличных фонарей. Над входом алюминиевый навес 2,5 на 1,5 метра, а это значит, что в этом месте освещения гораздо меньше, чем в любом направлении справа или слева. Вдобавок в тени навеса еще темнее, а вы находитесь в автомобиле под уличным фонарем, иначе говоря, смотрите из света в тьму через припаркованные у магазина машины, и при этом вы точно уверены, несмотря на то, что ваша голова болтается взад и вперед, что в дверях магазина белый мужчина подозрительно себя ведет. Потрясающе. Просто невероятно.

О: Я не говорил, что увидел белого мужчину на входе.

В: Нет, не говорили. Но при этом вы арестовали белого мужчину?

О: Вы были на улице в пределах магазина.

В: О, я…

О: И кроме вас там никого не было.

В: Откуда вы знаете, что кроме меня там никого не было? Вы весь квартал прочесали? Или хотя бы вокруг магазина посмотрели?

О: Нет. Мы этого не делали.

В: Почему?

О: В этом не было необходимости. Мы знали, что кражи со взломом были совершены одним человеком, и у нас уже был подозреваемый.

В: Вот как. Это уже интересно. Вы знали, что кражи совершил один человек. И чем же это подтверждалось? Это он вам рассказал или это ваше необычайно эффективное обучение вам помогло сделать такой вывод? Впрочем, на это мы отвлекаться не станем. Это не имеет значения. Предположим, что вам сказали о том, что это был один человек, и вы его разыскивали. Также могу предположить, что вам сказали и о том, что он был белым мужчиной.

О: Нам сказали, что это, скорее всего, был мужчина. Это все.

В: Что ж, я не стану сейчас цепляться к словам. Меня больше интересует, откуда вы знали, что подсудимый был единственным мужчиной в том районе?

О: Вы были единственным, кого я видел.

В: Понятно. Я был единственным, кого вы видели. Разница есть, не считаете? Другими словами, вы не можете точно сказать, что там не было кого-то еще – в том районе, – но я был единственным, кого вы видели. Все верно?

О: В общем, да, наверное, так и есть. Но если бы там был кто-то еще, я бы его заметил.

В: Даже с учетом того, насколько хорошо вы обучены, сомнительно, что вы бы заметили кого-то, прячущегося в любом из множества окрестных темных закоулков. Однако я бы хотел сейчас спросить вас о том, что именно произошло, когда вы вышли из патрульной машины?

О: Я увидел вас, идущего в мою сторону. Я подошел и попросил предъявить документы.

В: Минуточку. Давайте-ка еще раз. Как далеко от вас находился подсудимый, когда вы вышли из машины?

О: Примерно в трех метрах.

В: В трех метрах. И он шел в вашу сторону?

О: Да.

В: Не от вас, но к вам? Это не показалось вам подозрительным?

О: Нет. С чего бы?

В: Ну, если вам сказали искать мужчину, совершающего преступления в вашем районе, и вы замечаете нечто подозрительное у входа в ювелирный магазин, при этом вы знали, что это именно тот мужчина, которого вы видели у входа, почему же вас не встревожило, когда вы увидели его идущим к вам? Откуда вы могли знать, что он не достанет пистолет и не застрелит вас? Обычно преступники бегут от полицейских, а не идут к ним?

О: По-разному бывает.

В: Это как?

О: Бывает, они думают, будто могут отболтаться.

В: Избежать ареста с помощью красноречия, вы это имеете в виду?

В: Да.

В: Наверное, подобное возможно. Но, насколько я помню из ваших показаний, вы вышли из машины, подошли к подсудимому и попросили предъявить документы?

О: Да.

В: Отлично. И, насколько я помню показания вашего напарника, он заявил, что, когда он вышел из машины и подошел к вам, вы и подсудимый стояли под уличным фонарем и разговаривали и никто из вас не доставал оружие и никак физически не взаимодействовал с подсудимым?

О: Все верно. Нарушения конституционных прав не было.

ПОДСУДИМЫЙ: Спасибо за то, что информировали об этом суд. Я и не знал, что вы настолько хорошо разбираетесь в конституционном законодательстве. С другой стороны, я постоянно забываю о том, насколько потрясающе вас обучали и каким отличным вы были учеником.

СУДЬЯ: Порядок. Порядок в суде. Не превращайте суд в балаган. Продолжайте, защитник.

ПОДСУДИМЫЙ: Спасибо, ваша честь.

В: И ваша тренированность позволила вам постоянно держать подсудимого в поле зрения все то время, пока машина проезжала перекресток, хотя для этого ваши глаза должны были бы светиться как прожекторы, учитывая то, что он находился в тени и за припаркованными машинами, мешающими обзору, и быть абсолютно уверенным, что поблизости не было кого-то еще, кто мог бы прятаться или убежать от приближающейся патрульной машины. Быть уверенным, что вы видели именно того мужчину, что вел себя подозрительно у входа в ювелирный магазин Крамера, если, конечно, там вообще был кто-то, кто вел себя подозрительно. Знать точно, что это был именно тот человек, один из тех, очень немногих, преступников, которые не убегают от полиции, а ведут себя нагло, чтобы избежать ареста. Вы точно это знали, а еще вы знали, что этот человек не вооружен, хотя и подозревали его во множестве преступлений, совершенных в том районе, и что он не причинит вам никакого вреда. Вы были в этом настолько убеждены, что спокойно стояли на углу улицы под самым фонарем, когда он выходил из тени. Мужчина, которого вы считали закоренелым преступником, вышел из тьмы, а вы спокойно стояли там и просто попросили его показать документы. Вы даже кобуру не расстегнули. Не обыскали его. Вообще к нему не прикоснулись. Не потрудились даже спросить его, а нет ли у вас, сэр, спрятанного пистолета, который вы могли бы достать и застрелить нас с напарником, когда он ко мне присоединится? Вот тут вот, прямо под фонарем? Вы на самом деле думаете, что суд поверит в такое? Действительно считаете, что вы можете подобное рассказать в суде и вам поверят? Вы, столь хорошо тренированный, чтобы за десятки метров отличить неясную тень от закоренелого преступника во тьме ночи? Простите, но лично я в такое поверить не могу, даже при наличии богатого воображения.

О: Это правда. Мы не…

В: Правда? Позвольте мне напомнить, что вы давали клятву говорить только правду.

О: Не нуждаюсь в напоминании.

В: Хорошо. Рад, что хоть о чем-то вам напоминать не нужно. Или вы снова скажете, что не имели чего-то в виду?

О: Все было не так, как вы сказали.

В: Так, как я сказал? Я не говорил, что это случилось как-то по-особенному. Именно вы сказали, что стояли на свету, под уличным фонарем, в то время как человек, которого вы считали закоренелым преступником и которого вы поймали за тем, что вы посчитали преступной деятельностью, шел в вашем направлении, а вы стояли и ждали его, даже не расстегнув кобуру, только попросив у него документы.

О: Я не имел в виду, что…

В: Что, снова? Чего в этот раз вы не имели в виду?

О: Я не имел в виду, что стоял там, сложа руки. Я подошел к нему…

В: Это в тот момент вы достали пистолет?

О: Да… нет. В смысле…

В: Так да или нет? Когда именно вы достали оружие?

О: Он сделал подозрительное движение, и я достал оружие.

В: Какое именно подозрительное движение?

О: Будто собирался вытащить пистолет.

В: Вот это уже интересно. Не могли бы вы пояснить суду, как именно двигается человек, собирающийся достать оружие? Уверен, нам всем будет интересно об этом узнать.

О: Точно объяснить не смогу.

В: Почему? Вы настолько хорошо осведомлены, что у вас не возникает ни малейшего сомнения, когда вы видите такое особенное движение. Почему же вы не можете объяснить?

О: Это просто то, как человек двигается.

В: О, понятно. Это движение известно только тем, кто специально тренирован, как вы?

О: Он потянулся к внутреннему карману.

В: Он потянулся к внутреннему карману на груди? Вот так? Это движение означает, что человек собирается вытащить оружие и воспользоваться им?

О: Ну, я не хотел рисковать. Не один полицейский был убит в таких обстоятельствах.

В: Разве вы не попросили у него документы?

О: Попросил.

В: Тогда почему вы не подумали, что он полез за ними?

О: Наверное, его движение показалось мне подозрительным. В любом случае, рисковать мне не хотелось.

В: Это я могу понять. Я бы тоже не стал рисковать. Но почему вы не достали оружие сразу? Зачем вам понадобилось спрашивать его документы, ждать, пока он за ними потянется, чтобы только после этого достать оружие? Разве не рискованно ждать так долго? Вы не считаете, что вы как-то слишком долго выжидали? Разве хорошо обученный полицейский не достал бы оружие сразу?

О: Я оружие достал сразу.

В: Но вы сказали, что не вытаскивали пистолет. Что вы сделали это, когда он потянулся к карману. Вы уж определитесь.

О: Я не знаю…

ПОДСУДИМЫЙ: Вы не знаете. Вы снова не знаете.

О: Кажется, я его сразу достал. Он же в тени был, и мне не было видно, вооружен он или нет.

В: Вам не было видно, было ли у него в руках оружие?

О: Нет, не было.

В: Вы находились всего в нескольких метрах, и вам не было видно, вооружен он или нет. При этом вы поняли, что именно он был у входа и вел себя подозрительно, с расстояния в тридцать с лишним метров. Вы настолько были в этом уверены, что выпрыгнули из машины с пистолетом наголо, которым ему и врезали.

О: Я его позже ударил.

В: То есть вы все же ударили подсудимого пистолетом?

О: Ну… не знаю.

В: В смысле вы не знаете? Как можно не знать, ударил ты человека пистолетом или нет?

О: Да, наверное.

В: Наверное. Возможно. Так вы били или нет подсудимого пистолетом? Пожалуйста, ответьте да или нет.

О: Да, я ударил его, когда он попытался сбежать.

В: Он попытался сбежать?

О: Да.

В: То есть сначала он подошел к вам, а потом попытался сбежать?

О: Да. Наверное, он чего-то испугался.

В: До того, как вы попросили его предъявить документы, или после?

О: После.

В: Видимо, как раз в тот момент, когда он сделал то подозрительное движение рукой в сторону нагрудного кармана, о котором вы говорили?

О: Да.

В: Становится все интереснее. Он подходит к вам, вы его просите показать документы, и он не пытается убежать, пока не подходит к вам настолько близко, что вы можете ударить его пистолетом?

О: Да.

В: Позвольте спросить вас как хорошо обученного профессионала, в этом вообще есть хоть какой-то смысл?

О: Я не знаю, зачем он это сделал.

В: И как вы поняли, что он хочет сбежать?

О: Он сделал движение, будто собирался сбежать.

В: Сделал движение, будто собирался сбежать? Что это значит?

О: Он так напрягся, будто хотел внезапно дать деру.

В: И в тот момент ваш напарник, Гарри, подошел к вам? Насколько я помню, он свидетельствовал, что у вас не было оружия в руках, когда он к вам присоединился, из чего я делаю вывод, что он подошел до того, как вы расстегнули кобуру. Это так?

О: Да, да. Так и было. Наши пистолеты находились в кобурах.

В: Но вы уже попросили его предъявить документы?

О: Да.

В: И он потянулся за ними, когда вы достали пистолет?

О: Да… нет. Не совсем.

В: Да бросьте. Вы уже свидетельствовали, что именно в тот момент вы и достали оружие.

О: Это как-то одновременно получилось.

В: Что получилось одновременно?

О: Он потянулся за документами и выглядел так, будто сбежать собирается. Одновременно.

В: И Гарри был с вами в этот момент?

О: Да.

В: И именно тогда он выглядел так, будто собирается сбежать?

О: Да.

В: И именно тогда Гарри удерживал его, когда вы его били?

О: Да… То есть нет. Он столкнулся с Гарри.

В: Так, значит, он столкнулся с Гарри! Он вроде бы выглядел так, будто собирается сбежать? Теперь вы утверждаете, будто он бежал на самом деле. Не просто бежал, а на бегу столкнулся с Гарри, чтобы тому было удобнее его удерживать, пока вы его пистолетом бьете, и при этом именно от вас он сбежать не пытался. Так все было?

О: Нет… Да… Я имел в виду…

В: Что именно вы имели в виду? Не могли бы вы придерживаться одной версии событий и не менять ее каждый раз, когда открываете рот?

О: Я ничего не меняю.

В: А что вы делаете? Лжете?

О: Нет. Вы все извращаете и нарочно путаете меня.

В: С тем, что вы запутались, я спорить не стану. Хотя я удивлен, что настолько хорошо обученный офицер способен так путаться в показаниях.

О: Я пытаюсь. Я имею в виду на самом деле пытаюсь.

В: Было бы проще, если бы вы с самого начала говорили то, что на самом деле имеете в виду. Тогда, возможно, и путаться не пришлось бы нам обоим.

О: Если бы вы не…

ПРОКУРОР: Ваша честь, вы не могли бы объявить перерыв? Уже поздно, и, как мне кажется, свидетеля уже достаточно затравили.

ПОДСУДИМЫЙ: Ваша честь, у меня нет возражений насчет перерыва, учитывая, как непросто отделить правду от вымысла, но у меня имеются возражения относительно использования слова затравили. Я просто стараюсь извлечь истину из этого запутавшегося и противоречивого свидетельства.

ПРОКУРОР: Я беру свои слова обратно.

СУДЬЯ: Хорошо, что хоть по какому-то вопросу есть согласие. Суд объявляет перерыв до 9 часов завтрашнего утра.

* * *

Просто переверни все с ног на голову и засунь это им в задницы. Он нервно ходит по камере, одобрительно качая головой. Засунь им в задницы и обруби. Гондоны. Мне нахер никакие адвокаты не нужны, чтобы этих пидоров дебилами выставить. Доберусь до них, так пожалеют, что на свет родились. Я им устрою. Я им покажу. Тупые сукины дети. Кучка дебилов безмозглых. Грязные, мерзкие свиньи с жетонами. Дебильная деревенщина. Свою задницу от кроличьей норы не отличат, и все им сходит с рук, потому что у них есть униформа и военные стрижки, ублюдки тупоголовые. Королями по городу разъезжают. Жрут кофе с пончиками, как у себя дома. На людей свысока смотрят. Кто они, блядь, такие? Кучка необразованных чудаков, которые других за людей не считают. Наглости немеряно. Наглые суки, он бегает по камере, машет руками, заберите у них пушки, и они никто. Дырки от бублика. Не знаю, что они там о себе возомнили, но черт меня подери, если им это с рук сойдет. Я им покажу. Я не я буду, если не разнесу их в клочья.

В: Итак, где мы остановились? О, да, вспомнил. Благодаря вашим потрясающим успехам во время обучения вы смогли разглядеть белого мужчину в темноте на расстоянии тридцати метров, несмотря на бьющий в глаза свет уличных фонарей, и понять, что он вел себя подозрительно. Предполагаю, что вы решили, будто он собирается взломать дверь ювелирного магазина.

О: Все верно.

В: И все это потому, что вам сказали, что было несколько подобных случаев в последнее время, а поскольку вы столь хорошо обученный офицер полиции, то обстоятельства, в которых любой другой вряд ли смог бы сделать подобные выводы, ничуть не помешали вам распознать белого мужчину, занимающегося преступным делом.

О: В общем, да. Но не совсем так.

В: Но вы только что свидетельствовали, что это было именно так.

О: Условия такими не были.

В: Другими словами, свидетельства, данные вами и вашим напарником, не стоит учитывать, поскольку они, мягко говоря, неверны?

О: Нет. Я имею в виду…

В: О, только не это. Ради бога, что именно вы имеете в виду? Нам все начать сначала?

О: Нет. Я хочу сказать, что все это сложно объяснить.

В: А мне сложно представить, что настолько хорошо обученный полицейский не может толком объяснить, что именно он имеет в виду. Но позвольте мне вам в этом помочь. У входя в ювелирный магазин Крамера было темно? Или нет?

О: Было темно.

В: Вы находились приблизительно в тридцати метрах оттуда и стояли под уличным фонарем? Так или не так?

О: Все верно. Но было по-другому.

ПОДСУДИМЫЙ: Ваша честь. Мне очень не хочется занимать время суда, но если свидетель будет постоянно менять свои показания, мне не останется ничего, кроме как начать допрос свидетеля заново.

СУДЬЯ: Суд не возражает. Если свидетель не оспаривает определенные факты, о которых он уже свидетельствовал ранее, то ему следует отвечать на вопросы только да или нет. Продолжайте.

ПОДСУДИМЫЙ: Спасибо, ваша честь.

В: Я думаю, будет гораздо проще, если я спрошу вас, не желаете ли вы изменить что-то в ваших предыдущих показаниях, вплоть до момента, когда вы вышли из патрульной машины и направились к подсудимому?

О: НЕТ.

В: Отлично. Давайте посмотрим, сможем ли мы прояснить один непонятный момент, касаемый произошедшего тогда, когда вы вышли из машины и встали под фонарь, как и подобает джентльмену, дожидаясь белого мужчину, которого вы сочли опасным преступником, в то время как тот шел в вашу сторону из темноты. Благодаря вашей потрясающей тренированности вы знали, что он не вооружен, а потому вы даже не расстегнули кобуру. Все правильно?

О: Ну…

В: Да или нет, пожалуйста.

О: Да.

В: Спасибо. В одежду каких цветов он был одет?

О: Одежду?

В: Да, одежду.

О: Точно не помню. В темное он был одет.

В: В темную?

О: Да.

В: Вся его одежда была темных цветов?

О: Да.

В: Он был одет в костюм?

В: Да. И темную рубашку и галстук. Я четко помню.

В: Это уже гораздо лучше. Вы точно уверены, что он не был в темных слаксах и легком пиджаке голубого цвета?

О: Нет. Я точно уверен, что он был в костюме темного цвета.

В: Что ж, уверенность ваша непоколебима. Полагаю, все дело в вашей чудесной программе обучения. Значит, он не был одет в голубой пиджак и голубую рубашку?

О: Нет.

В: Одет был во все темное?

О: Да, во все очень темное.

В: Очень темное?

О: Да.

В: Знаете, это ваше обучение меня еще больше заинтриговало. Так же, как и ваша потрясающая наблюдательность. Вы можете заметить человека в очень темной одежде за десятки метров, причем в условиях ограниченной видимости, как вы ранее подчеркнули. И не только заметить, но и понять, чем он там занимается. Замечательно. Просто замечательно. Хвала вам и вашим инструкторам. Надеюсь, так у нас получится прояснить и другие моменты. Вы уверенно стоите под уличным фонарем и ждете его приближения. Ваш пистолет в кобуре, ваш напарник обходит машину, а когда подсудимый приближается к вам и вашему напарнику на расстояние вытянутой руки, он внезапно решает дать деру. Я все верно излагаю?

О: Да. Наше оружие было в кобурах, когда он предпринял попытку убежать.

В: То есть он не пытался развернуться и убежать, но внезапно набежал на вас, когда был в метре от вас, так?

О: Да.

В: Прямо в раскрытые объятия Гарри?

О: Да. Он набежал на Гарри, и Гарри обхватил его руками.

В: И тогда вы ударили его пистолетом.

О: Я должен был…

В: Просто да или нет, пожалуйста.

О: Я ударил его, потому что он боролся с Гарри.

В: Пожалуйста, ответьте да или нет. Вы ударили его пистолетом, в то время как Гарри его удерживал?

О: Да, но…

В: Просто да или нет. Затем вы толкнули его лицом в стену?

О: Нет.

В: Он сам натолкнулся на стену?

О: Нет.

В: Тогда как он оказался лицом в стене?

О: Мы его лицом к стене поставили, чтобы обыскать на предмет оружия.

В: То есть это было после того, как вы сбили его с ног и пнули?

О: Нет.

В: То есть его сбили с ног после того, как обыскали?

О: Нет, мы его с ног не сбивали.

В: А как он на земле оказался?

О: Он упал.

В: Понятно. То есть после того, как вы обыскали его и не нашли никакого оружия, он впал в такой восторг, что рухнул на землю и ползал у вас под ногами?

О: Нет.

В: Что именно произошло?

О: Не знаю.

В: Не знаете?

О: Я не знаю, почему он упал. Наверное, споткнулся.

В: А потом вы поволокли его к машине?

О: Да. Нет. Я имею в виду…

В: Пожалуйста, не начинайте снова. Просто расскажите суду, что именно произошло.

О: Ну, мы провели его до машины.

В: Провели до машины?

О: Да.

В: Каким образом?

О: Мы его под руки держали с каждой стороны и так провели его до машины.

В: Схватили его под руки и провели к машине?

О: Да.

В: Похвально. Вы провели его к машине, чтобы он не сбежал?

О: Он не пытался сбежать.

В: Он был в наручниках в тот момент?

О: Нет.

В: Другими словами, вы были уверены, что он не сбежит, иначе бы заковали его в наручники?

О: Да.

В: Странно, что человек сначала пытается сбежать от двух тренированных полицейских, а потом становится весь такой послушный после легкого тычка пистолетом. Причем настолько, что сам идет к патрульной машине. Возможно, он был не в состоянии бежать, потому что его избили пистолетами, кулаками и ногами, протащили по тротуару, а потом швырнули лицом вниз на пол машины? На этот вопрос вы можете не отвечать. Мне не хочется выслушивать ваше заикание. Просто скажите, вы заковали его в наручники после того, как швырнули на пол машины?

О: Да. В смысле…

В: Хватит уже. Просто да или нет.

О: Мы его не швыряли.

В: Тогда как он там оказался?

В: Он как-то скатился с заднего сиденья на пол.

В: Как-то скатился?

О: Ну, не удержался на сиденье.

В: Да ладно вам, неужели вы думаете, что вам поверят? На самом деле вы швырнули его на пол, под заднее сиденье машины, выкрутили ему руки, надели на него наручники и пинали, снова и снова, в спину.

В: Мы этого не делали. Мы соблюдали его конституционные права.

О: О, да. Неплохо у вас это получалось. Вы подтерлись этими правами.

О: Все было в рамках закона.

В: Не сомневаюсь. Надевая на него наручники, вы говорили Гарри, что на заднем сиденье машины духами пахнет?

О: Не говорил.

В: Значит, вы это сказали после того, как на него наручники надели?

О: Я вообще ничего подобного не говорил.

В: Вы уверены?

О: Да.

В: Точно уверены?

О: Да.

В: То есть вы не говорили Гарри, что в задней части машины пахло духами? И вы не упоминали имени миссис Хагстром?

О: Нет.

В: Вы уверены?

О: Да.

В: Вы абсолютно уверены, что запах духов не принадлежал миссис Хагстром?

О: Уверен.

В: Вы арестовывали преступника, который, предположительно, был закоренелым уголовником и хотел от вас сбежать, и вам надо было применить силу, и вы уверены, что никак не упомянули запах духов миссис Хагстром?

О: Не упоминал. Уверен.

В: Как вы можете быть в этом уверены?

О: Потому что ее никогда не было в машине.

В: Откуда вы знаете? Как вы можете быть уверены, что ее там никогда не было?

О: Потому что я вел… Я не знаю, о ком вы вообще говорите.

В: Вы хотели сказать, что вели ее машину?

О: Нет.

В: Вы хотели сказать, что загнали ее машину в безлюдную часть города, где вы с напарником ее изнасиловали?

О: Нет! Нет!

В: Вы не были за рулем ее машины?

О: НЕТ.

В: А Гарри?

О: НЕТ. Я имею в виду…

В: Вы хотите сказать, что Гарри ехал позади в патрульной машине?

О: Нет. Я был… Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

В: Вы ударили подсудимого по голове, когда он лежал на полу, и были уверены, что он без сознания, и тогда вы с Гарри немного посмеялись над изнасилованной вами женщиной?

О: НЕТ. НЕТ.

В: Вы считаете, подсудимый все это выдумал?

О: Он ничего такого не мог слышать.

В: Почему? Потому что был без сознания?

О: Да. Нет. Мы ничего такого не говорили.

В: Если он этого не слышал, значит, он был без сознания.

О: Не знаю.

В: Вы не знаете, что он мог слышать?

О: Нет.

В: Вы где сидели?

О: На заднем сиденье.

В: Поставив ноги на голову подсудимому?

О: Нет.

В: На его спину?

О: Нет.

В: Тогда где же находились ваши ноги?

О: На полу.

В: То есть вы не давили подсудимому ногами на затылок, вдавливая его лицом в пол машины?

О: Нет, нет. Точно не было такого.

В: Вы не почувствовали запаха духов?

О: Нет.

В: А подсудимый?

О: Нет.

В: Он был в сознании?

О: Наверное, в сознании?

В: Наверное. Почему вы не знаете точно, был или не был он в сознании?

О: Не знаю. Просто… Думаю, был.

В: У вас были причины полагать, что он может быть без сознания?

О: Мы его не вырубали, если вы об этом.

В: Я не просил вас искать причины для моего вопроса. Я повторю: были ли у вас причины думать, что он без сознания?

О: Нет.

В: Тогда вы, должно быть, знали, что он в сознании?

О: Наверное. Да. Да, я думаю, он был в сознании.

В: Тогда, возможно, это он упомянул запах парфюма?

О: Нет.

В: Вы уверены?

О: Да. Полностью.

В: Откуда такая уверенность?

О: Потому что подсудимый ничего не говорил.

В: Ни единого слова?

О: Ничего.

В: Вы хотите сказать, что этот преступник, отчаявшийся настолько, что решился наскочить на двух вооруженных и хорошо тренированных офицеров полиции, просто послушно лежал на полу, позволив себя арестовать без единого слова?

О: Да.

В: Он даже не поинтересовался, куда его везут?

О: Нет.

В: Это необычно, не так ли? Разве люди не говорят хоть что-то, когда их арестовывают?

О: Говорят иногда.

В: Иногда? Не постоянно?

О: Ну, да. Обычно говорят.

В: Если так, то вас это не обеспокоило?

О: Нет.

В: Почему?

О: Он был в наручниках. Мы знали, что ему не убежать.

В: Ценю вашу сноровку, однако, имелось в виду, не умер ли арестованный.

О: Мы знали, что он жив.

В: Откуда вы это знали? Пульс ему пощупали?

О: Нет.

В: И все же вы были уверены, что он жив?

О: Да.

В: Вы хоть как-то осмотрели его, чтобы удостовериться, жив он или умер?

О: Нет.

В: Тогда откуда такая уверенность, что он был жив?

О: Я просто знал, что он жив.

В: Вы просто знали? Я понимаю, что вы очень хорошо обучены, но меня по-прежнему удивляет ваша уверенность. У вас в патрульной машине на полу лежит лицом вниз мужчина. Тот самый, которого вы были вынуждены ударить по голове пистолетом, поскольку он пытался сбежать, но при этом вы не вырубили его. Мужчина, который позднее врезался в стену и по какой-то причине не мог ходить самостоятельно, который лежал без малейшего движения и не издавал ни звука, и при этом вы были абсолютно уверены, что с ним все нормально. А вам не приходило в голову, что у него, возможно, случился сердечный приступ?

О: Нет, не приходило.

В: А может, инсульт?

О: Нет.

В: Вы его не били?

О: Нет, не бил.

В: А ваши ноги не находились на его голове или спине, что позволило бы вам понять, дышит он или нет?

О: Мои ноги находились на полу.

В: То есть у вас на полу в патрульной машине лежит практически мертвый человек, а вы даже не удосужились проверить, жив он или мертв?

О: Я знал, что он жив.

В: Я вынужден спросить еще раз. Откуда вы это знали?

О: Просто знал. Откуда мне знать как? Я просто знал.

В: Даже несмотря на то, что он не издавал ни звука?

О: Да.

В: Тогда это, должно быть, Гарри обмолвился о духах миссис Хагстром.

О: НЕТ. НЕТ.

В: А кто тогда?

О: Я не знаю.

В: Так ведь в патрульной машине больше никого не было. Или кто-то все же был?

О: Нет, конечно, нет.

В: Если ни вы, ни Гарри не упоминали запах духов и саму миссис Хагстром, то это, должно быть, подсудимый.

О: Нет. Он ничего не говорил.

В: Почему? Он молчал оттого, что вы его до бессознательного состояния избили? Именно поэтому он не мог ничего сказать о духах?

О: Нет, нет. В машине не было запаха духов.

В: Откуда такая уверенность? Миссис Хагстром никогда не сидела в вашей машине?

О: Нет. В смысле не знаю.

В: От нее пахло духами?

О: Я не по…

В: Вы не говорили Гарри о том, что она пахла как роза, когда вы ее в машину швырнули?

О: Я не швырял ее в…

В: А куда вы ее швырнули?

О: Я ее никуда не швырял.

В: Вы оставили ее в ее машине?

О: Да… НЕТ, НЕТ. Я ее даже не знаю. Я не знаю, о чем вы.

В: Гарри сел за руль ее машины, а вы поехали следом. Так?

О: НЕТ. НЕТ.

В: Вы знали о том, что она опознала вас по бейджу с вашим именем?

О: Не могла она. Я его сн… ТЫ ЛЖЕШЬ. Я ее НЕ ЗНАЮ. Я ее НИКОГДА В ЖИЗНИ НЕ ВИДЕЛ.

В: А как тогда, по-вашему, она опознала вас как одного из полицейских, которые напали на нее и изнасиловали?

О: Ты лжешь.

В: Лабораторный анализ докажет, что вы…

СВИДЕТЕЛЬ: (Бросается со своего места на подсудимого и пытается схватить его за горло.) ЗАТКНИСЬ. ЗАТКНИСЬ. Я ТЕБЯ УБЬЮ. УБЬЮ. УБЬЮ!

Свидетеля под конвоем офицеров выводят из зала суда.

ПОДСУДИМЫЙ: Ваша честь, я предлагаю выйти в кабинет для приватного разговора, и я объясню, что именно произошло.

Пришло время для выступления на публике. Безусловно, для этого нужна была избранная аудитория. Нужны были те зрители, с которыми его животные были знакомы. Иногда даже такие прекрасно обученные животные, как его питомцы, могли немного теряться в присутствии незнакомых людей, а ему не хотелось, чтобы его песики нервничали. Ему хотелось, чтобы они выступили идеально. Они докажут, что он величайший кинолог в мире. Разумеется, они будут чувствовать себя более свободно в присутствии своих семей, а не перед незнакомыми людьми. Идеальные зрители – это их родители, жены и дети. Их родители и бабушки с дедушками будут ими гордиться. Мой сын – пёс.

У каждого ребенка должна быть собака… Да… Хахахаха… Посмотри, как трахается Шарик. Давай, Шарик, долби. Хахахахахаха… Лучший друг человека.

Он удостоверился в том, что его собачий питомник хорошо освещен. Он должен был быть точно уверен в том, что каждое движение, каждое сокращение мышц, подрагивание ноздрей или век отчетливо видны каждому из присутствующих.

А напротив стены он разместил – построил – загоны таким образом, чтобы приглашенные гости могли видеть все происходящее, и они сами, в свою очередь, были хорошо видны псам.

Он было хотел произнести небольшой спич, что-то вроде предисловия ведущего циркового представления, но забраковал эту идею. Однако он объяснил аудитории предназначение проводов и продемонстрировал их работу, подергав несколько раз.

Когда вой поутих, он предупредил зрителей о том, что он будет дергать провода изо всех сил, если кто-то из них попытается помешать представлению.

Также он думал о некоем музыкальном сопровождении, но отмел эту мысль. Ничто не должно отвлекать от главной цели этого важного события. Все должно быть просто. Зрители на своих местах, с которых видна каждая мельчайшая подробность выступления. Помещение ярко освещено, в нем царит безмолвие.

Псы, привязанные проводами, сидят напряженно в углу и ждут.

Зрители, застыв, тоже ждут на своих местах.

Он, довольный, стоит, прислонившись к стене.

Он не специально откладывал начало представления, не ради того, чтобы усилить давление медленно текущего времени на псов и зрителей, а ради наслаждения ожиданием. Когда, наконец, он достиг той точки, в которой ожидание переходило в действие, он дернул за провода.

Его собаки трусцой побежали к центру, продолжая смотреть на него. Он потянул за провода. Забыли, что вам всегда надо держаться лицом к зрителям? Они послушно повернулись в сторону зрителей. Взгляды псов и зрителей встретились. Он с умилением созерцал эту сцену несколько минут, позволяя остальным также как следует насладиться встречей. Затем, снова дернув за провода, он начал шоу.

Давай, Шарик, проси. Встань и проси. Они быстро повиновались, встав на задние лапы, протянув подобающим образом передние, уставившись в лица зрителей. Хорошие песики. Ловите. Он бросил каждой собаке по лакомству, а они ловко поймали их ртами и с хрустом умяли. Он улыбнулся зрителям. Прекрасные собаки, не правда ли? Я очень ими горжусь. А теперь покажите, как вы умеете разговаривать. Вот молодцы. Теперь полайте. Очень хорошо. Теперь воем. Разве это не потрясающе? Очень хорошо. Теперь скулим. Нет, нет. Вы можете гораздо лучше. Давайте. Так, чтобы мне не было стыдно перед гостями. Скулите. Громче. Он дергает за провода, наблюдая за каменеющими в ужасе и неверии лицам зрителей. Вот теперь хорошо. Очень хорошо.

Заставляя собак проделывать трюки, он наблюдал за лицами их любящих семей, а на самих псов посматривал краем глаза. Закончив с разогревающими трюками, он велел собакам сесть и отдохнуть несколько секунд, глядя на зрителей. Внезапно на его лице появилось выражение понимания, и он извинился перед присутствующими. Прошу прощения. Я совсем забыл, что дети очень любят собак и им нравится с ними играть. Ну-ка, шарики, пойдите и оближите их маленькие розовые щечки и пусть они с вами поиграют. Псы на секунду замерли, но стоило слегка потянуть за провода и они зашевелились. Они направились к зрителям – лизать детские щечки. Не стесняйтесь, дети, поиграйте с ними. Им нравится, когда их гладят. Особенно за ушами. Вот так. Видите? Видите, как они ластятся, когда вы их гладите? Так, песики, перевернитесь, чтобы дети погладили вас по животам. Вот так. Лапы повыше поднимите. Хорошие собаки. Молодцы. Не стесняйтесь, дети. Почешите им животы. Они это любят. Им это больше всего нравится. О, пусть эти штуки вас не беспокоят. Это просто пара болтающихся писек. Хахахаха. Они вас не укусят. Они ими делают маленьких миленьких щеночков. Хахахаха. Вот так. Замечательно. Я же говорил вам, что им это нравится. Смотрите, как они ерзают на спинах. Вы им очень нравитесь. Вон как вам руки лижут. Хорошие собачки. Ладно, хватит. Сидеть. Руки, гладившие собак, отдернулись. Собаки сидели в полуметре от зрителей в ожидании следующей команды.

Так. Покажите, как вы ходите в туалет. Собаки было двинулись в сторону столба в углу, но были остановлены рывком проводов. Я вас не так ходить учил. Помните, что вы призовые собаки и должны гордиться своей чистокровной родословной. А теперь поднимите свои лапы так, как я вам показывал, и держите голову высоко. Носы вверх. Теперь обойдите комнату по кругу и покажите всем, как хорошо я вас обучил. Вот так. Отлично. Хорошие псы. Еще круг по комнате. Хорошо. Очень хорошо. Видите, как легко они идут. Едва касаясь пола. Будто парят на воздушной подушке над землей. И как они держат носы вверх, готовые учуять малейший запах опасности. Обратите внимание на то, как их носы и языки двигаются в унисон с их дыханием и трусцой. Уверен, вы согласитесь, что хорошо тренированные собаки просто прекрасны. Так, мальчики. Время облегчиться. Он усмехнулся, глядя, как они подбегают к столбу и поднимают задние лапы именно так, как он и учил. Аккуратней. Не обгадьте друг друга. Хорошо. Очень хорошо. Продолжаем. Пару секунд они обнюхивали землю, затем, удовлетворенные, вырыли себе по маленькой ямке, снова понюхали их, а потом присели и покакали. Закончив, они обнюхали кучки теплого дерьма, прежде чем накидать на них лапами земли. Очень хорошо. Вы видели, как хорошо они за собой убрали? Большинство собак просто швыряют землю куда попало, во всех направлениях, кроме правильного, а они полностью зарыли свое дерьмо. Думаю, они заслужили аплодисменты. Несколько секунд он смотрел на зрителей, ожидая их хлопков. Зрители молча смотрели на него. Ой, да ладно. Это неправильно. Он потянул за провода, и псы умоляюще заскулили. Давайте им похлопаем. Руки зрителей задвигались, словно у оживших манекенов. Так-то лучше. А теперь, ребятки, поклонитесь, чтобы показать, что вам понравились аплодисменты. Вот так. Вам, люди, стоило бы помнить, что хорошее выступление заслуживает аплодисментов, которые доставляют удовольствие выступающим. Я прав, мальчики? Псы покивали головами. Мои славные собачки. А теперь ап. АП! Псы встали на задние лапы, приняв просящую позу. Он швырнул каждому по лакомству.

Ну а теперь, по-моему, самое время перейти к более интересным трюкам. Давайте-ка покажем зрителям, какие мы храбрые. Как вы все знаете, для собак нет ничего более важного, чем защита их хозяев и хозяек от опасности. Особенно детей. Мы все много раз слышали истории о спасении жизней в разных ситуациях, от пожаров до ограблений. Так что, как мне кажется, самым правильным сейчас будет вознаградить этих животных, позволив им вас защищать. Нет, я не приводил сюда грабителя и у меня нет намерения поджечь сарай просто для того, чтобы они вас спасли, но то, что я придумал, докажет, ко всеобщему удовлетворению, включая моих собак, что мои слова о их храбрости не пустой звук. Безусловно, только ради доказательства своих слов, я не стану заставлять их исполнять заученные трюки, как это было до сего момента. Мне кажется, это должна быть ситуация, к которой они подготовлены, но притом она должна быть новой и неожиданной. Так они смогут доказать или опровергнуть то, что я только что рассказал об их инстинктах и храбрости.

Итак, я уверен, вы понимаете, что не можете никуда выходить из своих маленьких уютных загончиков, однако, возможно, вы обратили внимание на пару беззащитных детишек в переднем ряду, а также на короткие низкие бортики, тянущиеся от арены подобно тропке к местам, где они сидят. Видите?

Теперь, если посмотрите прямо за арену, – и для моих песиков это будет неожиданностью, – вы увидите кусок брезента, который до этого момента не замечали. Под этим брезентом сидит большая голодная крыса. Крики ужаса зрителей прерывают его монолог, и он зло дергает за провода. Черт бы вас побрал, я не против, когда мои псы скулят и визжат, но эти вопли я не потреплю. Заткнитесь. А вы не войте. Ненавижу, когда меня прерывают. Он помолчал, пока его злость не стихла до такой степени, что он мог слышать дыхание присутствующих. Надеюсь, теперь я смогу продолжить и меня не прервут. Как я уже сказал, эта часть представления не репетировалась, но подготовка к ней была проведена достаточно адекватная. По крайней мере, я так считаю. Я обучил их ловле мышей, бурундуков и других мелких тварей, и, как мне кажется, они прекрасно справятся с голодной крысой. Крыса одна, а их двое. Она к тому же ослабла, проведя несколько дней без еды и воды, а они намного больше и сильней ее. О, да. Именно поэтому перед детьми и была поставлена миска с водой. Так будет намного интересней. И собакам проще. Так они будут точно знать, куда устремится крыса, и им будет проще продемонстрировать свою удаль и отвагу. Наверное, не очень справедливо по отношению к бедной слабой крысе устраивать соревнование, которое закончится явной победой моих собак, но у меня к детям и собакам особое отношение, и я люблю этих животных и очень ими горжусь. И вообще, я очень беспокоился, долго обдумывая этот вопрос. Я понял, что мои собаки вряд ли испытают гордость оттого, что загнали вдвоем одну обезвоженную крысу, а мне бы очень хотелось, чтобы они гордились собой после такого трудного и долгого обучения – ради того, чтобы развлечь вас как следует и продемонстрировать множество своих способностей наилучшим образом. Так же я опасался, что несчастная крыса будет слишком ослаблена после вынужденной голодовки и собаки не смогут проявить свои лучшие навыки. В общем, я подвел к клетке крысы электричество, чтобы можно было ее слегка подстегнуть и у моих песиков появилась бы возможность с ней посоревноваться. На самом деле сейчас мне пришла в голову мысль зайти еще дальше. Я понял, что это не очень спортивно и наверняка бедная маленькая крыса этого не оценит, но я дам моим песикам дополнительное преимущество. Думаю, им нужно как следует рассмотреть и обнюхать эту крысу перед тем, как я выпущу ее из клетки. Неплохая идея, как мне кажется. Может, это не честно, но, мне кажется, вы это заслуживаете. До этого момента я наслаждался вашим выступлением.

Он убрал брезент. Крыса скалила зубы, блестя глазами. Он посмотрел на нее с безопасного расстояния и остался доволен тем, что она не выглядела полумертвой. Вид у нее был, он бы сказал, целеустремленный. Крыса была худой, но не замученной. Выглядела она весьма угрожающе. Он наблюдал за подергиваниями ее носа. Глаза крысы были устремлены на плошку с водой на другом конце маленького сарайчика. Он подал электрический разряд на клетку и крыса судорожно дернулась, зло зашипев. Зрители и собаки подались назад от неожиданности, и к их восклицаниям и оханьям добавилось подвывание псов, когда он дернул за провода. Сколько раз я вам говорил, молчать. Ваши крики меня бесят, и я могу их перекрыть лишь воем моих собачек. И уж поверьте, они у меня будут выть, пока вы кричать не перестанете. Заткнитесь и дайте собакам сконцентрироваться.

Он бросил взгляд на собак, уставившихся на крысу с высунутыми языками. Потом он посмотрел на сгорбившуюся в углу клетки крысу. Она сидела оскалившись, и ее желтые зубы отлично контрастировали с горящими злобой глазками. Ее нос подергивался, а шкура была блестящей и сухой. Милая такая крыска.

Он оглядел комнату: страх, витавший повсюду, принес его душе покой. Глаза зрителей видели смертоносных демонов.

Итак, мальчики, идите и как следует присмотритесь к крысе. Пошли. Лучше воспользуйтесь такой возможностью. Это не займет много времени.

Они подошли к клетке с крысой, а взгляды зрителей следовали за ними.

Вот так. Обойдите клетку и как следует ее рассмотрите. А теперь понюхайте хорошенько. Помните, чем больше вы знаете о враге, тем больше у вас преимуществ в бою.

Псы медленно, по дюйму, приблизились к клетке, нюхая. Крысиный запах едва чувствовался, но отзывался тошнотой в кишках псов. Их глотки горели от изжоги и желания сблевать, но такое облегчение им не светило. Их тела, казалось, были сделаны из множества отдельных частей, каждая из которых жила своей жизнью, чувствуя ужас предстоящей битвы по-своему. Все эти части будто были созданы для того, чтобы испытывать боль паники.

Они смотрели на крысу, но видели лишь бесконечно длинный хвост-стилет, бьющий из стороны в сторону как метроном, и движения этого хвоста резали им глаза. А еще горящие глазки крысы! Они не слышали голоса хозяина, приказывающего им двигаться вперед, но рывок проводов заставил их двинуться в сторону клетки. Их языки пересохли. Мерзкая слизь разъедала им пасти. Под кожей словно копошились вши, а кишки будто выедала тысяча крыс.

Длинные, будто проволочные, усы шевелились с каждым подергиванием крысиного носа, а взгляд ее горящих глазок обжигал все сильнее. Длинные острые зубы торчали из пасти. Глаза следили за передвижениями псов, однако нос был нацелен на плошку с водой. Внезапно крыса резко дернулась в сторону одной из собак, едва не перевернув свою маленькую клетку. Псы разом отскочили. Потом уставились друг на друга.

Ладно, этого достаточно. Пора начинать. Дам вам, ребята, секунду на то, чтобы приготовиться.

Он смотрел на них, а они смотрели друг на друга и на зрителей в полном отчаянии. Потом, не отводя глаз от крысы, подались назад, насколько позволяло натяжение проводов, преграждая крысе путь к воде. Они выжидали.

Он смотрел на великолепную в своей омерзительности крысу, пока его собаки готовились. Он не видел их, но чувствовал их неохотные движения. Он не знал, думали ли они о том, какой вред крыса может причинить детям, когда доберется до них и они начнут паниковать и кричать. Возможно, она набросится на них с яростью, почувствовав, что ее загнали в угол, а может быть, если они будут сохранять спокойствие и позволят крысе напиться, она просто уйдет. Ему было интересно, как поведут себя его собаки. Позволят ли они крысе добраться до воды или рискнут и набросятся на нее?

Он усмехнулся про себя, глядя на крысу и думая о рассматриваемых его собаками альтернативах. Все в крысе было притягательным и завораживающим. Сияющая сухость ее гладкого меха, гноящиеся ранки на ее теле, подергивания ее носа. Он даже чувствовал легчайшие движения воздуха от ее усов. Ему никогда не нравились крысы, но эта была хороша! Да, это была отличная крыса. Он нажал на кнопку, и дверца клетки приподнялась, а крысу подкинуло разрядом тока, и она рванула в сторону воды, стоявшей у самых детских ног.

Зрители завопили, когда крыса рванула к ним, а он оттаскивал псов назад до тех пор, пока те не запутались в проводах и не покатились клубком между изнемогающей от жажды крысой и водой у детских ног. Их тренер громогласно хохотал и, призывая криками к спокойствию, дергал за провода снова и снова, испытывая возбуждение от рывка ощерившейся крысы, от визга собак, воплей зрителей, жужжания мух, скрежета зубов и когтей, рвущейся плоти, спазмов в желудках и кишечниках, ужаса – прекрасного ужаса игры, и звука собственного смеха, от немощи мышц и костей, пытающихся спасти испуганные тела и неспособные на это, от обезумевших рассудков, пытающихся отчаянно отринуть существование всего, что они видели и чувствовали, от паники в мозгах и телах его собак, катающихся, спотыкающихся и извивающихся на пути обезумевшей от жажды крысы, несущейся к воде у детских ног, и он снова и снова дергал за провода, чтобы продлить это прекрасное действо, чувствуя глубочайшую радость от контроля над всем происходящим в помещении – над всем движением, паникой и ужасом – и оттого, что он контролировал все это с помощью тонких проводов, чашки воды и великолепной в своей потрепанности крысы.

Ему никогда в жизни не доводилось испытывать столь безграничную власть и всепоглощающую радость, и эти ощущения становились все интенсивнее, в то время как крыса неслась в кучу мятущихся тел, с взвизгиваниями, рычанием, кусая и вгрызаясь в встающую на ее пути плоть, находившуюся в постоянном движении от панического ужаса и рывков проводов, а крики и завывания подавлялись и едва находили выход из сжатых глоток, и он громогласно хохотал и понукал своих псов убить крысу, убей ее, убей ее, убей ее, хватай ее за глотку, и один из псов упал, едва не вырвав провода из его руки, и крыса вгрызлась ему в живот, повиснув на нем, а он и собака дергались в панике, и чем больше пес пытался стряхнуть с себя крысу, тем глубже ее зубы вонзались в плоть его живота, и он, и его собака дергались в панике, а крыса все сильней сжимала челюсти и сосала кровь пса, и он орал второй собаке хватай, хватай эту тварь, тупая псина, это твой шанс, хватай за горло, отгрызи ей голову, и он дергал за провод, и внезапно пес почувствовал щекотание крысиных усов на своей щеке, и его голова дернулась назад, и он попытался схватить крысу лапами, но у него не получилось из-за кожаных полос, которыми они были обернуты, и его голос верещал поверх криков, кусай ее, кусай ее, отгрызи ей голову, и пес попытался вонзить зубы в крысу, а крыса снова и снова и снова и снова и снова царапала его когтями по морде, а пес выл и выл, а когти все царапали по щекам и глазам, а потом зацепили губу, и крыса повисла между двумя собаками, зубами вцепившись в живот одной, и когтями в губу другой, разрывая плоть, пока не разжала зубы, повиснув на морде пса, и пес мотал головой, пытаясь от нее избавиться, и крыса вдруг вцепилась зубами в нос пса, повиснув на нем и еще сильней сжав челюсти, и голова пса дергалась, а крысиные зубы вгрызались в плоть и кость, и очередной рывок проводов сделал боль и ужас еще невыносимее, а второй пес, чей живот кровоточил, завыв, прыгнул на крысу, стуча по ней обмотанными кожаными ремнями а их тренер едва не рыдал от хохота, слыша эти тупые удары и звук ломающихся костей, и крыса почти исчезла из вида, а псы катались и брыкались, пока крыса, наконец, не повисла на запястье одной из покусанных и окровавленных собак и та не замотала лапой так, что крысу отшвырнуло через всю комнату центробежной силой. Первый раунд был завершен.

Его смех стих до низкого похохатывания. Псы тяжело дышали. Крыса сжалась в углу, уставившись на них и подергивая носом. Зрители безмолвно застыли. Тишина была гробовой. Окровавленные и покусанные собаки смотрели на крысу, чья жажда была частично утолена, с бешеной злостью. Их глаза горели болью и безумием, и они превратились в охотников, действующих на животных инстинктах. Теперь им не нужна была команда, чтобы атаковать. Их не нужно было тыкать носом в окровавленную крысу. Им было наплевать на защиту других. Теперь у них было все необходимое для уничтожения крысы. Им оставалось лишь вонзить зубы в ее гноящееся и больное тело. Необходимость в понукании и рывках проводов отпала. У них было все необходимое. У них было безумие боли.

Он все еще посмеивался. Он смотрел на окровавленную крысу, и на его лице играла мягкая улыбка. Он скорее ощущал, чем знал, что крыса оставалась невредимой, а ее безумные голод и жажда были отчасти утолены кровью и плотью его собак, и теперь это была просто загнанная крыса. Ни больше, ни меньше. Просто крыса в ловушке.

Посмотрев на окровавленных псов, он поиграл с проводами без всякой причины. Просто потому, что ему так захотелось. Псы проигнорировали легкое натяжение проводов, продолжая очень, очень медленно подползать к загнанной в угол крысе. Он наблюдал за ними, и его глаза наполнялись гордостью наставника. Он видел разорванный живот собаки. Рваные кусочки кожи висели вокруг глубокой раны. Кровь стекала с них, капая ритмично, в гармонии с движениями, дыханием и сердцебиением, на пол сарая. Он посмотрел на другое животное. От носа этой собаки почти ничего не осталось. Нос был изжеван, изорван и изуродован, как и все его лицо. Лицо состояло из различных оттенков красного с порезами, царапинами, выеденными дырами, пузырившимися кровью. Он смотрел, как псы подбираются все ближе и ближе к крысе, полируя пол сарая животом и грудью. Они продвигались вперед, образовав своими телами букву V, загоняя крысу все дальше в угол. И псы, и крыса скалили зубы. Тела уже готовы к прыжку. Наградой была чья-то жизнь.

Внезапно псы рванули вперед, и на секунду показалось, что крысу зажало между их большими головами и крыса впилась зубами в щеку одного из них, а второй пес хватанул ее зубами в попытке выпотрошить, но его зубы лишь скользнули по лоснящейся шкуре, и, пока животные дергались, крутились и толкались, крыса вгрызалась и рвала плоть зубами и когтями, но собаки не уступали, продолжая хватать зубами и топтать лапами крысу, и, пока та висела на одном из них, второй вцепился в нее тупыми зубами и рвал, пока, наконец, у каждого из них во рту не оказалось по части крысы, и они дергали ее зубами, прижав к полу, и вгрызались и вгрызались в нее, и кровь брызгала им на морды, и они чувствовали, как крысиные кости хрустят у них на зубах, продолжая вгрызаться в нее, пока не перемололи все ее кости в кашу, а кишки не были вырваны из ее тела и размазаны по их мордам.

Они остановились.

Чуть приподняв головы, они смотрели на кровавое месиво в паре дюймов от своих глаз. Смотрели на останки крысы, будто опасаясь, что она оживет. Месиво оставалось неподвижным.

Они медленно подняли головы, осмотрелись, потом отвернулись и вытянулись на полу, тяжело дыша. На их мордах висели прилипшие ошметки шкуры и кишок.

БРАВО! БРАВО! ЭТО БЫЛО ПОТРЯСАЮЩЕ!

Просто отлично! Вы это видели? Ничего не пропустили? Это было нечто. Потрясающе. Вот это собаки. Пара крысодавов. Я же всегда вам говорил, что вы отличные собаки. Хахахахаха. Я же был прав, видите? Вы – пара псов. Отличные псы для ловли крыс. Хахаха. Он хотел было бросить им по лакомству, но остановился. Вам бы морды помыть перед тем, как я вам вкусненького дам. Хорошие собачки. Помойте морды. Вы же не будете разгуливать с ошметками крысы на мордах до конца своих дней, а? Хахахахахаха. Крысиные кишки. Очень смешно. Хахахаха. Он подождал, глядя на то, как псы моют свои морды передними лапами, а потом бросил каждому по вкусняшке. Хорошие песики. Отдохните чуток, потом я вам дам немного отличной конины и воды, прежде чем мы продолжим. Он смотрел на них и качал головой, будто в печали. Выглядите вы, кончено, ужасно. Даже без крысиных кишок на морде. Как вы вообще могли позволить голодной потрепанной крысе такое с собой сотворить? Черт, пара-тройка царапин – это еще ладно, но вы просто месиво какое-то. Тебе вот брюхо пожевали, а этому бедолаге всю морду в кровавую кашу превратили. И от носа ничего не осталось. Хотя, винить за это крысу не стоит. Ты там отнюдь не блистал. Скажи спасибо своему дружку. Впрочем, уже ведь все хорошо. С работой вы в итоге справились. Должен признать, я вами горжусь. Конечно, любой маленький котенок справился бы с крысой в тысячу раз быстрей, но чего ожидать от пары тупых псин? Может, в следующий раз лучше получится.

Но оставим это пока. Отдохните несколько минут. Думаю, зрителям тоже нужно прийти в себя после столь потрясающей демонстрации животной храбрости и жестокости. Хахахахаха. После того, как мы закончим представление, вы можете забиться в угол и зализывать там раны. Хахахахаха. А сейчас просто отдохните. Хотелось бы, чтобы оставшаяся часть представления соответствовала заданным нами высоким стандартам. Но сейчас вам следует отдохнуть. А потом мы покажем, какие вы прекрасные любовнички.

Он оглядел собак, зрителей и мокрое пятно, оставшееся от крысы. Нетронутым был лишь хвост, и только он был свидетельством того, что это пятно являлось крысой, а не кучкой мокрого, склизкого мусора. Он продолжал изучать помещение, но, сколько ни всматривался во всех и во всё, так и не смог увидеть никаких изменений ни в чем. Зрители по-прежнему были заторможенными и держались тихо. Собаки по-прежнему лежали, вытянувшись, на том же месте, в той же позиции, положив морды на лапы, а кровь капала с многочисленных порезов на их телах. Морда одного из них была сплошным кровавым месивом. То, что недавно было крысой, по-прежнему представляло собой кучку потрохов с длинным тонким хвостом. Все оставалось застывшим и неизменным.

И все же перемены были. Продолжая изучать комнату взглядом, он понял, что это за изменения. Перемены произошли внутри него. Волнение и восторг, которые он чувствовал, наблюдая за битвой не на жизнь, а на смерть, слыша крики, рычание, вой и рявкание; восхитительные звуки агонии и отчаяния и все те ощущения, что он проживал, то удовлетворение, что переполнило его и вырвалось с криками браво, чувство безграничного счастья сейчас покидали его.

Удержать их он был не в силах. Все яркие воспоминания ужаса в глазах и голосе не могли вернуться к той степени интенсивности, что заряжала его восторгом несколько секунд назад. Это состояние медленно набирало обороты во время представления, потом достигло пика и теперь, несмотря на все прилагаемые им усилия, медленно угасало.

И когда пришло полное понимание этого факта, он постепенно начал осознавать, что очень устал. Физически. Проживая это эмоциональное похмелье, он устал еще больше и, прислонившись к стене, прекратил попытки удержания тех волнующих ощущений и позволил им выходить из него, наслаждаясь расслабленным состоянием и счастливым предвкушением дальнейшего действа.

И чем больше он капитулировал перед своей усталостью, тем меньше он злился на инертность публики и тем больше наслаждался ощущением расслабленности в теле. Но затем причина его недовольства предстала перед ним во всей своей простоте. Все остальные были выжаты. Напряженная публика, израненные и окровавленные собаки и, хахахахаха, безнадежное месиво, оставшееся от крысы. Вот теперь он действительно выдохся. Напрочь. Хахахаха. Да, он так чертовски выдохся, будто его только что из земли выкопали. Хахахаха. Неплохо сказано. Его клонило ко сну. Спать, спать, спатеньки.

Он потянулся и одновременно вздохнул и усмехнулся, оглядывая комнату, которая на этот раз выглядела чуть иначе. Вроде бы все оставалось на своих местах – испуганные взгляды, напряженные позы, тихие звуки, – но при этом его больше не расстраивало то, что признаки ужаса исчезли или что отсутствовал страх насилия, потому что теперь ему была понятна апатия, воцарившаяся в помещении. Хахаха. Особенно это касалось крысы. Уж ей-то точно было на все наплевать. Помещение было большим тихим ничем – просто потому, что все они выдохлись. Вот в чем дело. Они выдохлись.

Вытянувшись на полу, он положил руки под голову и в последний раз оглядел помещение. Небольшой отдых все изменит. Он нужен нам всем. Пара минут передышки. Конечно же, ему было не очень понятно, каким образом смогут отдохнуть зрители, запертые на своих местах, вынужденные смотреть на его окровавленных, благородных животных, но это было не слишком важно. Главное, чтобы собаки отдохнули и могли продолжать выступление и он мог бы сполна этим насладиться. Больше ничего не имело значения.

Он поерзал на полу сарая, пока не устроился с достаточным комфортом, убедившись, что малейшее натяжение проводов может его разбудить, а потом полностью отдался спокойствию и безопасности своей усталости.

* * *

Его сон был безмятежен, а пробуждение – плавным возвращением к осознанности. На его лице играла улыбка, когда он медленно открыл глаза и сел. Еще до того, как его веки заняли свое обычное положение, а зрачки нашли цель, он почувствовал: нечто изменилось. Сначала он посмотрел на своих собак. Вроде бы ничего особенного. Их тела подергивались в беспокойном и болезненном сне. Осматривая подергивающиеся тела, он заметил, что цвет их кожи сильно изменился. После стычки их словно бы раскрасили в разные оттенки красного, а теперь красного стало не больше, чем любого другого цвета. Зато прибавилось серовато-белого цвета с вкраплениями линялого красного. Хватало и синего, и фиолетового. Но его взгляд зацепился именно за коричневые, цвета кала, корочки. Они его просто заворожили. Они выглядели будто следы протектора шин в грязи. Они, казалось, пульсировали и росли на глазах, и чем дольше он смотрел на них, тем больше эти ссадины и рваные раны казались ему живыми. Вскоре он уже мог видеть, как они зарастают, слегка потрескивая, и мог чувствовать пульсирующую боль, проходящую через тела его собак.

А потом, спустя несколько долгих и прекрасных минут, он понял, что его сердце бьется в унисон с их пульсирующей болью, и почувствовал, что волнение снова постепенно наполняет его тело. Он ощутил, как его тело наливается радостью, и услышал звук проходящего через его ноздри воздуха. И чем интенсивней становилась их боль, тем живее чувствовало себя его тело, чем громче делалось потрескивание корок на ранах, тем громче стучало его сердце, сливаясь воедино с каждым спазмом их тел, каждым ощущением, отмечавшимся в их мозгах, и волнение протекало через его тело, зудя и вибрируя изысканным наслаждением, и внезапно он дернул головой в сторону зрителей и тут же впитал в себя весь ужас их ожидания, и его удовольствие достигло высочайшей точки. Он подскочил и, встав, потянул за провода, будя своих собак. Встаем, встаем, встаем! Вы достаточно выспались, мои благородные звери. Время действовать. Включайтесь. Будете так медленно двигаться, замерзнете и не сможете нормально выступить. А этого мы не хотим, не так ли? Хахахахаха. Не сейчас. Нет, не сейчас. Мерзнуть будем потом. Хахаха. Я прав, любовнички? Хахаха. Вам нужно слегка подвигаться. Забудьте про свои болячки. Мерзкая, злобная крыса покусала моих песиков, и я вас подлечу. Позже. Хахахахаха. А сейчас отвлекитесь от своих царапин, так будет лучше всего. Подурачьтесь, порезвитесь, и вы забудете то, что с вами сделала эта ободранная старая крыса. Немного хорошей еды, холодная водичка, чуток веселья – и вы перестанете обращать внимание на пульсирующую боль, которая не дает покоя вашим костям и жжет ваши кишки. Понятно? Вообще ее чувствовать не будете. Так что давайте вернемся к веселью и играм. Но нам нужна энергия для игр, не так ли? Да. Хорошая еда делает шарика веселой собачкой. Вот вам, мои сукины детишки. Свежая конина и большая плошка воды. Для начала понюхайте ее. Убедитесь, что она свежая. Отлично. Полижите ее немного, прежде чем начнете грызть. О, вы хотите сначала хлебнуть водички. Хорошо. Пейте. Смочите свои морды как следует. Что с вами, песики, вам трудно глотать? Неужели та злобная крыса вас чем-то заразила? Хаха. Ну уж с ней-то вы рассчитались сполна. Этой крысе больше никогда ничего глотать не придется. Надо быть благодарным за то, что имеешь. Вы-то можете глотать по крайней мере. Пусть у вас на глотках и волдыри, ничего, водичка их охладит. Скоро сможете глотать. Лучше уж побыстрей. Шоу должно продолжаться, сами понимаете. До следующей сцены времени у нас осталось маловато, так что поторопитесь. Правильно, давитесь, глотайте. Больно лишь когда смешно. Хахахаха. Пожуйте конины, она придаст вам энергии. Не забываем, зрители ждут, затаив дыхание, вашей страстной игры. Хахахаха. Вот так. Жрите. Славные собачки. Вам же не резали глотки ржавыми бритвами. Это только так кажется. Хахахахаха. Пусть вас согреет мысль о том, что скоро вы будете в объятиях друг у дружки. Вы довольны, не так ли? Хахахаха. Хорошее название для следующего номера нашего скромного шоу. Любовь заставляет мир вертеться. Просто идеально. Любовь заставляет мир вертеться. От любви маленькие песики гавкают и нюхают друг дружку. Хахахаха. Хотя я должен признать, сейчас вы не выглядите как любовники. Выглядите вы отвратительно. Чем вы занимались, пока я спал? Вас будто через мясорубку пропустили. Но это ничего. Любовь излечит любые раны. И от нее беременеют. Хахаха. Смотри, мамочка, бедная собачка с животом. Хахахаха. Ладно, давайте уже завязывать пуповину и – к делу. O. K. Надо бы убрать эти миски, чтоб не мешали. Ты бери тарелку с едой, а ты толкай миску с водой. Молодцы, ребята. Вот так. Сюда. Так нормально. Продолжаем наше шоу! И помните, что усилия любви отнюдь не бесплодны. Любовь движет миром.

И они продолжали. Без всяких понуканий или рывков проводов. Носы и языки тщательно исследовали задницы. Воевать было не с кем. Да и желания воевать не было. Наученные болью и усталостью, они автоматически делали то, на что были натасканы. А тренировали их заниматься любовью с животным желанием, притворным оно было или настоящим, не имело значения. А потому нос и язык продолжали изучать задницу с требуемым уровнем возбуждения, со всеми сопутствующими процессу звуками и вздохами.

Разве это не мило? Разве это не прекрасно? Обратите внимание на то, как грамотно наводится на цель, как чутко вынюхивает чужую задницу этот нос. Поразительно, учитывая то, что дырка в заднице совсем крохотная и является самой маленькой частью зада и полностью скрыта ягодицами. Шмыгнул пару раз – и вот уже его нос зарылся в скрытую от глаз дырку. Прошу также отметить технику, с которой изящными движениями языка изучается область между яйцами. Волосатые шары. Но любовь не знает границ и препятствий! Есть и кое-что еще. Использование языка совершенно необходимо – по разным причинам. Одна из них – возбуждение. Это легко увидеть по их реакциям и волнению. Когда теплый мокрый язык лижет дырку и ее окрестности, сучка заводится, но и кобелю очень нравится засовывать язык ей в задницу, чувствовать, как язык заходит в нее все глубже и глубже, наслаждаться вкусом. Хахаха. Здорово, да? Изысканным вкусом. Горчицы бы им туда добавить. Хахахаха. Неплохо. Горчица со вкусом дерьма. Хахахахахаха… Короче, вы можете видеть, насколько приятно обоим животным вылизывать друг дружке дырки.

Но возбуждение не единственная цель, которой служит шаловливый язычок. Хахахаха. Шалун любил потанцевать, да и потратиться любил. Только не думайте, что при знакомстве на танцах такое прокатит. Мне всегда было интересно узнать, что такое шаловливый язычок. Хахахаха. Шевели языком, давай! Хороший пес. Слышали это милое гав-гав? Очень хорошо. Так говорят, когда язык из задницы не вытащили. Но в этом собачьем вальсе есть еще кое-что. Другие факторы. Фактор доступности. Видите ли, собаки, в отличие от нас, не слишком цивилизованны. Они не вытирают задницы после того, как погадят и не моются в ванной или душе. Вот для этого и нужен язык. И когда пара собак любят друг дружку, они, кстати, и моются. Так они приязнь свою демонстрируют. А заодно и задницу смазывают. Убирают обосранные волосинки и размягчают маленькие шарики говна, мешающие получать полноценное удовольствие. Ну и чтобы говно скользило нормально.

Внезапно кого-то из зрителей вырвало прямо детишкам на головы. Рвота потекла по их лицам.

Еб вашу мать. И это в тот момент, когда он залез на сучку. Он резко дернул за провода, и затвердевший член вошел в дыру суки, и они повизгивали и дергались, и новый фонтан рвоты выплеснул из разинутого рта, заливая головы сидящих ниже, и еще один зритель начал блевать с утробными стонами, и людские тела отшатывались с криками и отвращением, а рвота сменялась желчью и соплями, вовсю текущими из носов, а он смотрел на эти ручьи блевоты и слушал музыку природы, снова и снова дергая за провода – мудила. Хуйло. Дери ее как следует. К звукам природы добавилось возбужденное тявканье, и это заряжало и волновало его все сильней и сильней, и он издал вопль абсолютного восторга, слушая, наблюдая и подергивая за провода – по самые гланды. По самые гланды. Выверни эту чертову сучку наизнанку. Пихай так, чтобы конец изо рта вылезал, и лейся, песня, и он размахивал руками, дирижируя блюющими зрителями и своими трахающимися собаками, и рвота струилась тонкими ручейками, а он радовался жизни, ощущая ее течение во всем своем теле, каждой клеточкой своего существа, пока она не переполнила его душу, и он чувствовал это и видел, как она сияла подобно яркому солнцу, и теплота, чистая и цельная, грела его, становясь все горячее и горячее и еще горячее, а ручейки рвоты иссякли, перейдя в глубокие спазматические стоны, и его уставшие псы лишь морщились, почти не реагируя на рывки впивающейся в яйца проволоки, лежа на боку с вываленными языками и обвисшими членами.

А может, нужно просто стоять и ждать, когда Фред рванет со свидетельского места, а потом, поднырнув под его выброшенную в ударе руку, врезать ему поддых. А затем, когда он со стонами начнет валиться на пол, долбануть ему коленом в рожу и добавить по шее, а потом полюбоваться на то, как он будет валяться на полу со свернутой челюстью. Причем не добивать его там пинком в голову или по яйцам, а просто стоять и смотреть. Слюну на плевок неохота тратить на этого козла. Только стоять и смотреть, как его выволакивают из зала суда.

Ну, может, слегка повернуться спиной к камерам, чтобы было видно, как я стою над этим крысиным хером.

Жаль, что нет возможности поставить ему на грудь ногу, как тарзан

мэри едет в катманду, везет туда свою манду

или как Давид и Голиаф.

Да, чтобы с пращой в моей руке и камнем в его башке и двуручным мечом, поднятым над моей головой, которым я приструню этого пса кастрированного

Не, не так. Воткну меч в его говенные потроха и проверну этак мееееедленно, пока его хребет не захрустит,

не, не пойдет. Просто буду стоять над ним и смотреть. И чтоб моя тень на него падала. Да, и чтоб камера снимала из-за моего плеча мою тень и его разбитое рыло. Крысиный выродок.

К сожалению, с этим ничего не поделаешь, ваша честь. Миссис Хагстром лишь иногда приходит в себя, а ведь она единственный свидетель этого возмутительного преступления. Законными путями их к суду привлечь невозможно. Я лишь хочу доказать, что они никоим образом не могут оставаться на службе в полиции. Я просто обязан помочь в этом. Свою невиновность я могу доказать без труда, однако считаю своим гражданским долгом приложить все возможные усилия для того, чтобы этих людей изгнали из рядов служителей закона.

А что известно обо всем этом в офисе окружного прокурора, мистер Стиллс?

Боюсь, лично мне ничего не известно о предположительном участии двух офицеров полиции в этом инциденте с миссис Хагстром. Меня это шокировало.

Значит, вы не в курсе официальной позиции департамента?

Никоим образом, ваша честь. Конечно же, я могу узнать, если вы сочтете нужным.

Думаю, в этом нет необходимости. Уверен, что обычная психиатрическая экспертиза подтвердит, что эти граждане не подходят для службы в полиции, и на этом основании, будут уволены. С учетом произошедшего здесь во время заседания я серьезно сомневаюсь в том, что они станут опротестовывать свое увольнение из рядов полиции каким-либо способом. В особенности учитывая то, что против них не будет выдвинуто обвинений, если они не станут оспаривать свое увольнение. Конечно, их не стоит уведомлять о том, что обвинения против них не будут выдвинуты.

Вы согласны, мистер Стиллс?

Ну, у меня нет полномочий говорить за департамент, но я думаю, что, учитывая все обстоятельства, было бы разумным до получения заключений психиатров отложить решение по этому вопросу.

Так вы согласны?

Да, ваша честь.

Еще бы. К тому времени, как психиатры закончат их обследовать, эти мудаки разучатся понимать где право, а где лево. Их бы, по-хорошему, надо запереть в палате по соседству с этой телкой, чтобы они ее рыдания и скулеж слушали день и ночь. От этого они точно головой о стену биться начнут. Хахахахаха, прям башкой о войлок. Они быстро друг другу в глотки вцепятся. Как крыса вцепилась в глотку псу. Или как мангуст в змею. Ебучие змеи, да. Блядские мерзкие гадюки. Но свое они получат. Получат по полной, гнойные – дверь камеры с лязгом открывается, и он выходит из нее и идет по коридору – пидоры гнойные

мэри едет в катманду везет туда свою манду

и прямиком в столовую, где встает в очередь, двигаясь вместе с ней вдоль стены

рейтузы-панталоны и всякие гондоны

берет поднос и ложку с вилкой, получает еду на раздаче и двигается с этим подносом к свободному месту, ставит его на стол, садится перед ним и ест

рейтузы, панталоны и всякие гондоны

соскребает с тарелок остатки еды в мусорный контейнер, ставит поднос на тележку, идет в коридор и возвращается в камеру

мэри едет в катманду

моет руки, умывает лицо, вытирает его полотенцем досуха и проверяет, не дозрел ли прыщ

везет туда свою манду

аккуратно надавливает на него пару раз, а потом резко и сильно, тянет кожу вокруг него

рейтузы, панталоны

затем плещет себе в лицо водой, прикладывает к нему полотенце, сушит его, затем с улыбкой садится на край койки. Он кладет ногу на ногу, пристраивает локоть правой руки на левую руку, подбородок подпирается кончиками пальцев. Он смотрит на длинную трещину в стене, теряющуюся в трещине между потолком и стеной

и всякие гондоны

и ждет лязга запирающейся двери,

а потом сидит и слушает, как назначенные судом мозгоправы описывают сложным психиатрическим языком глубокие и тяжелые расстройства двух офицеров полиции, говоря о том, что они не просто испытывают сильнейший эмоциональный подъем, совершая жестокие и ненормальные поступки, но и полное отсутствие вины за содеянное. Он сидел тихо, наблюдая и слушая, хотя внутри громкими криками выражал свое согласие и одобрение. Он смотрел на судью, на психиатров и офицеров, с удовольствием слушая, как этих ублюдков называют нестабильными, недоразвитыми, ожесточенными, с садистскими наклонностями… негодными к полицейской службе, а он приплясывал, видя, как их лица кривятся от подавляемой ярости, точно зная, что никаких попыток оспорить решение психиатров не будет, потому что назначенному им адвокату были даны указания не опротестовывать увольнение во избежание репутационных потерь накануне выборов, из страха, что всплывет куда больше, чем служебное несоответствие этих двух полицейских, из страха, что многие публичные политики окажутся в неловком положении, и потому опротестовывать увольнение никто не будет, а последует лишь просьба о смягчении наказания, а когда все закончится, судья отправит их на лечение в психиатрическую лечебницу штата на неопределенный срок, а когда пыль чуть осядет, их выпустят однажды оттуда, но уж он-то проследит за тем, чтобы этот день не наступал как можно дольше. Как можно дольше. Он будет постоянно держать ситуацию под контролем и назначать независимых экспертов и выносить на публику их заключения, чтобы власти опасались их выпускать. Долго, долго. Он проследит за тем, чтобы прошло много лет, прежде чем они смогут свободно выйти на улицу. Или даже пройтись по территории больницы. Он проследит за тем, чтобы они провели годы закрытыми в палате без всяких привилегий. Никаких привилегий. Пусть сидят и таращатся на стены и друг на дружку. Вот так. И никак иначе. Только они и стены. Ну или еще какие-нибудь безнадежно безумные и злобные психи. И они будут слушать крики. Вот что они будут слушать. Ни музыки, ни чириканья птиц или рева и грохота грузовиков и машин. Только крики! И когда эти мрази превратятся в безнадежных развалин и им наконец разрешат выйти на волю, он проследит, чтобы о них все были в курсе – кто они такие, откуда пришли и почему они там были.

А начнет он с их семей. Он знал, что сейчас они находились в процессе переезда, но как бы далеко они ни забрались, куда бы ни поехали, он проследит за тем, чтобы все знали, кто они такие. И в школе, и на улицах все будут показывать на них пальцем и шептаться, и они будут вынуждены переехать снова, а он позаботится о том, чтобы холодное отчуждение и шепотки за их спинами вынуждали их переезжать снова и снова и снова, пока они не устанут и не отчаются настолько, что их силы полностью иссякнут и они будут просто ждать смерти. Или, может, как-то ночью, когда дети уснут, они включат газ, и на следующее утро в доме будет только смерть. А может, они загрузятся всей семьей в машину и с разгону слетят с утеса или вылетят на встречную полосу прямо под грузовик и их размажет по трассе. Другие, возможно, посчитали бы дело закрытым, но уж он-то проследит за тем, чтобы это не кончилось так просто. Он всю свою жизнь посвятит полной деморализации и разрушению этих уродов и их семей. Ох, как же ему хотелось, чтобы они жили подольше. Все они. Он желал им долгой, долгой жизни. И страданий. Чтобы они мучились так сильно, что каждая секунда казалась бы им вечностью. Куда бы они ни поехали, как бы ни пытались спрятаться, он проследит за тем, чтобы мир знал, кто они такие и где живут, чтобы они жили в аду позора и отчаяния, чтобы их раздавило бесконечное время и они увидели, как их дети отказываются от них, чтобы они дожили до того дня, когда смерть показалась бы им избавлением, но им было бы отказано в таком подарке. Они будут страдать – все они – годами, за каждую секунду его боли. Месть, суки. Расплата. И все это сделаю я. По-своему, в свое время, я это сделаю.

Недолгие судебные процедуры закончились, и судья вынес им приговор. Он надеялся, что эти гниды будут возмущаться, но не слишком. Ему было известно, что им приказали помалкивать, поскольку если бы их обвинили в изнасиловании и признали виновными, то вынесли бы смертный приговор, так что он не ждал, что они начнут возмущаться. И они не протестовали.

Хотя необходимости в этом не было. Он знал, что происходит у них внутри. Он видел, как они сжимаются. Наблюдал за выражениями их лиц. А когда их выводили из зала суда, он чувствовал их страх и панику. Он знал, что это началось. И он знал, что паника и страх усилятся. День за днем, час за часом, а потом и минута за минутой страх и паника будут только расти, а он будет думать о них каждую секунду каждого чертового дня каждого сраного года. Да, он будет думать о них. О всех них. Он дождался, когда выведут из зала этих, по всей вероятности, невменяемых полицейских, затем встал, поправил пиджак, рубашку и галстук и вышел вслед за ними, шагая медленно, но твердо. Он знал, что репортеры и фотографы ожидали его в коридоре. Он знал, что семьям этих невменяемых настоятельно рекомендовали не общаться с прессой, а потому все камеры и микрофоны будут направлены только на него. Подходя к дверям, ведущим в коридор, он увидел журналистов. В последнее время он встречался с ними множество раз. Он также знал, что, когда выйдет к ним, ему будет нужно слегка податься в сторону от дверей и прислониться к стене в своей обычной непринужденной манере, а потом быстро и кратко ответить на множество вопросов. Эта процедура была уже отточена до автоматизма. Он закурил, выходя из дверей, и аккуратно выбросил спичку в пепельницу, закрепленную на стене.

Вы довольны решением суда или же считаете, что требуется возбуждение уголовного дела?

Нет, я не считаю, что уголовное преследование необходимо. Они явно нездоровы, и, соответственно, я считаю принятое решение единственно правильным.

То есть вы не считаете, что их нужно наказать?

Учитывая, что оснований для наказания найдено не было, наказать их не получится. В любом случае, как бы сурово их ни наказали, миссис Хагстром здоровья это не вернет.

Госпитализация на неопределенное время, насколько я понимаю смысл этого выражения, дает возможность этим людям выйти на волю уже через пару месяцев.

Учитывая обстоятельства, считаете ли вы это справедливым?

Да, считаю. Как вы сказали, возможно, их выпустят относительно скоро, но это также означает, что они должны оставаться там до того момента, пока компетентные врачи не посчитают, что они в достаточной степени поправились для того, чтобы их можно было выпустить в общество, не опасаясь последствий. Очевидно, что для этого потребуется немало времени.

Какие у вас планы на будущее после всего этого?

Я продолжу свой – наш – крестовый поход.

И какова следующая фаза этого крестового похода?

Узнать, почему такие вот люди получают оружие и власть и пользуются ими. Другими словами, это будет тщательное выяснение процедур, проводимых в настоящее время, процедур, определяющих компетентность или ее отсутствие для службы в полиции, – для того, чтобы в будущем можно было избежать подобных инцидентов. Видите ли, джентльмены, все это лишь верхушка айсберга. Начнем с того, что мы не знаем, что еще эти два больных человека натворили за время службы в полиции. То, что нам сейчас известно, уже потрясает. Разрушена жизнь молодой матери. И это не конец истории. А ее семья? Подумайте, какая это для них трагедия. А семьи этих двух полицейских? Как эта история повлияет на них? А их ни в чем не повинные дети? Что будет с их жизнями? И это еще не все. Как насчет миллионов молодых людей и стариков, наблюдавших за этими трагическими событиями? Как поменяются их взгляды, как они будут относиться к государственным учреждениям и вековым традициям нашего общества, эти самые миллионы? Невозможно подсчитать ущерб, нанесенный этими двумя больными индивидами. Трагично. Весьма трагично. Но если приложить усилия, то можно избежать повторения этой трагедии.

Вы планируете пойти крестовым походом в другие места или ограничитесь этим городом?

Как вы знаете, я уже свидетельствовал перед сенатом этого штата и сенатом Соединенных Штатов, а также перед различными агентствами в этом городе. Вдобавок ко всему, мы обнародовали результаты нашего расследования для всех заинтересованных лиц по всей стране. На данный момент мы получили предложения о сотрудничестве с различными группами, как официальными, так и неофициальными, не только во всех больших городах нашей страны, но и в сельских поселениях. И я уверен, что после принятого здесь сегодня решения предложения о помощи, поступающие со всех сторон, возрастут многократно.

И как вы будете откликаться на эти предложения?

В настоящее время мы организуем работу небольшого офиса, который займется исключительно данной кампанией. Помощь приходит отовсюду. Наши планы – в общих чертах – таковы: систематизировать результаты наших расследований в хронологическом порядке и создать архив папок, каталогизировав их надлежащим образом. Ко всему этому мы приложим отдельный том с кратким перечнем процедур, которым мы следовали, и их результатов. Это даст возможность другим организациям проводить собственные расследования. Также мы будем предоставлять консультации и помощь в тех случаях, когда наших методов окажется недостаточно.

Звучит так, будто вы нашли себе пожизненную работу.

Это самое малое, что я могу сделать для миссис Хагстром…

А теперь, простите меня, джентльмены, но мне нужно идти. Меня ждет много работы.

Камеры снимали, фотоаппараты сверкали вспышками, а он кивал и пожимал руки. Он целеустремленно прошествовал быстрым шагом по коридору и вышел на солнечную улицу. Остановившись на секунду, он посмотрел на безоблачное голубое небо, потом спустился по ступеням вниз, прошел через парковку к своей машине, наслаждаясь синевой неба, слыша щелчки затворов камер и вспышек, вспоминая происходившее в зале суда, преисполняясь непоколебимой силой и радостью жизни, пронизывающими его насквозь, видя с абсолютной ясностью смысл своей жизни, ее цели и награды, ожидающие в конце четко определенного пути, осознавая с полной и абсолютной уверенностью, что никакие помехи не смогут заставить его свернуть или замедлить шаг на этой выбранной им дороге,

и когда учительница указала на знаменатель дроби и спросила его, что это такое, он ответил: множество, и другие дети засмеялись, а учительница помрачнела и повторила вопрос, и его голова вспыхнула пламенем, и он уставился на доску и дроби на ней в надежде, что ответ впрыгнет оттуда ему в голову и сам собою вырвется из его рта, и он заикался, и его голова дрожала, а цифры на доске медленно уплывали в туман, и учительница попросила ответить кого-то еще, а он сел на свое место, пылая от стыда, и учительница продолжила вести урок,

мразь поганая. То она, сука, правописанию их учит, то чертовым дробям. Манда мерзкая. Да всем похеру, как это называется,

он подскакивает с койки, шагает к двери и смотрит в окошко на чертовы таблички, после чего продолжает свое путешествие от стены к двери и обратно.

Пошла ты нахер вместе с Пи Ви. Чушь полная. Я не смог его перехватить, и ему удалось пробежать несколько ярдов. Ну и хули? Кому это нужно вообще? Всем похуй. Пизда тупая.

в катманду твою манду

Вот же мразь. Там было больше, чем одно число. Я почти ведь правильно ответил

он встает перед зеркалом и атакует прыщ. Его глаза наполняются слезами, когда резкая боль пронзает его так, что он опускает руки и шагает назад, к койке, садится на ее край и, обхватив голову руками, пялится на громадный прыщ на своей щеке. Прыщ смотрится подобно льдистой горе с покрытой снегом вершиной и распух так, будто вот-вот взорвется. Внутри прыща будто крутилась раскаленная проволока. А он его даже не трогал! Несколько минут он отпаривал его горячей водой, потом промокнул полотенцем, ощупал, изучая, кончиками пальцев и найдя правильную позицию, приступил к выдавливанию, страдальчески кривя лицо и закрывая от боли глаза. Он остановился, зафиксировав положение пальцев, глубоко вдохнул, сожалея о том, что у него не было булавки или иголки, чтобы расковырять долбаный прыщ, но в камере ничего такого не найти, а потому ему пришлось атаковать прыщ кончиками пальцев до тех пор, пока боль снова не заставила его прекратить это занятие и отдышаться. Потом он вновь атаковал его с твердым намерением давить эту мразь, пока она не лопнет, невзирая на боль, и когда боль становилась нестерпимой, он жмурился и, давил еще сильней, пока не услышал треск лопающейся кожи. Он открыл наконец глаза и смотрел на белый гной, медленно сочащийся из ранки. Опустив руки, он оперся на раковину, склонив голову. Его глаза слезились, он тяжело дышал. Проморгавшись, поднял голову и посмотрел на вытекающий из побелевшего прыща гной. Стер его куском туалетной бумаги и осмотрел перед тем, как снова приступить к его выдавливанию. Поначалу он давил аккуратно и мягко, ощущая пальцами его плотность и твердость, постепенно усиливая давление до тех пор, пока прыщ не сдулся. Осмотрев лицо в зеркале, он снова пальпировал прыщ – продолжил сдавливать его короткими сильными нажатиями, пока не услышал потрескивание, с которым вылезла вторая порция гноя. Он видел, как гнойный хвост становится все длинней, и едкие слезы застилали глаза, а он продолжал надавливать на здоровенный белый фурункул, порождавший очередной вьющийся хвост гноя, скользивший вниз по его щеке, и когда тот достиг пары дюймов в длину, он аккуратно снял его со щеки. Довольно долго он рассматривал размазанный по туалетной бумаге гной, затем, потрогав его, он снова свирепо набросился на породивший его прыщ. Крепко зажмурившись, он давил, слушая похрустывание и потрескивание. Боль жгла раскаленной иглой, а он будто воочию видел эти маленькие белые клетки, выползающие из ранки под его постоянным давлением, и ему хотелось заорать, когда боль становилась невыносимой, но он давил еще сильнее до тех пор, пока не услышал резкий треск и то, как со свистом врезалось в зеркало ядрышко его воспалившегося фурункула. Схватившись рукой за раковину, он потряс головой, чтобы прояснилось в глазах и он смог как следует разглядеть плоды своей победы. Он долго моргал, затем поднял голову и посмотрел на бесформенный шлепок гноя на зеркале. Он рассматривал его с наслаждением несколько минут. Потом, когда глаза перестали слезиться, он углядел в этом шлепке подобие миниатюрного мозга со множеством извилин. Продолжая изучать изгибы этих извилин, он заметил, как отражается свет от тонкого, почти невидимого волоска, застрявшего прямо посреди гнойного пятна. Волосок был настолько маленьким и тонким, что он смог разглядеть его, лишь склонив голову под определенным углом. Именно этот чертов волосок и послужил причиной всех его страданий и боли, через которые ему пришлось пройти, чтобы избавится от этой сволочи, именно он был причиной появления этой гнойной жижи на зеркале. Вся эта хрень случилась только потому, что этот долбаный мелкий волосок врос внутрь, а не вылез наружу, как положено. Если бы этот блядский волос рос бы и рос, как ему положено, он просто сбрил бы его своей бритвой, и тот не отличался бы от миллионов других сбритых волосков, но этот сучий потрох вздумал расти внутрь и испортить ему жизнь. Протащил его через всю эту боль

и всякие гондоны

и страдания. Ему пришлось расхаживать с чертовым мячом для гольфа на щеке. На боку невозможно было спать, потому что эта мерзкая дрянь болела жуть как. И это все из-за какой-то маленькой волосинки, испортившей ему жизнь. Как всегда. Всегда найдется что-то, что все обосрет. Или кто-то. Одна и та же хрень постоянно. Никак в покое не оставят. Если это не какая-нибудь тупая манда-училка, то чертов мерзкий волосок. Шло бы оно все. Все равно я от него избавился.

Он аккуратно стер туалетной бумагой гнойный шарик с зеркала, подержал этот ком в ладони. Он был твердым, будто внутри лежал камешек. Даже верхний слой бумаги был жестким. Не таким твердым как середина, но все же. Сжав его кончиками пальцев, он ощутил сопротивление. И как только такая хрень могла вырасти. Невероятно. Маленький волосок растет черт его знает как, и здоровенная хрень вылезает и уродует тебе лицо. Он посмотрел на ранку на щеке. Он положил ком туалетной бумаги с гноем внутри на раковину и начал обследовать инфицированную зону, слегка нажимая пальцами там и здесь, чтобы удостовериться в том, что вышло абсолютно все. Он продолжил выдавливать прыщ, промокая ранку туалетной бумагой, до тех пор, пока не убедился, что из нее не выходит больше ничего, кроме крови и лимфы. Потом развернул комок с гнойным ядром и начал изучать его с разных сторон и углов, трогал, сжимал и катал его кончиками пальцев. Наигравшись, он бросил этот ком в унитаз и смотрел на него несколько прекрасных минут, прежде чем смыть, а потом любовался тем, как он крутится в водовороте, сужая круги, пока с хлюпаньем не исчез в дыре.

Опустив руки и подняв голову, он подошел к зеркалу и посмотрел на ранку. Он, было, начал тыкать в нее пальцем, но остановился. Смысла в том не было.

Прислонившись к стене, он посмотрел в дверное окошко на пол, на свое отражение, на корзины с бельем и на таблички-указатели с их маленькими стрелочками; желтое сюда, зеленое сюда, синее сюда, и кому не похрену север или юг, если это одно и то же. Север мог быть югом, или зеленым, или деревом, или чем угодно. Все одинаково. Большое Ничто. Все это ничто. Полицейские или грабители, грабители или полицейские. Одно и то же. Большое Ничто. И всегда не то, чем должно быть, всегда. Он медленно, медленно бредет к койке. Никогда не получается правильно. Поездка в лагерь. Или вроде того. Было нормально, но чего-то не хватало. Хрен знает. По-любому должно было быть лучше. Сортиры воняли. Или как они там называются. Как же их, черт подери, называли? Тубзики или что-то вроде того……………. …а, да, нужники. Тубзики, сортиры, нужники. Одна хрень. Короче, воняли они знатно. Наверное, так и надо, не знаю. Но должно было быть получше. Месяцами об этом говорилось, мол, надо выбраться из города на пару недель, накупаться, по горам полазить и прочей подобной херней позаниматься, а как туда доберешься, окажется не так уж и хорошо. Хотя вроде бы и ничего так было. Мы и купались, и саламандр ловили с черепахами и всякую подобную хрень, и в походы ходили, но все было как-то не так. И что делать в лагере, когда идет дождь? Сидеть и языками чесать. Не знаю. Хотя мне там понравилось. Вроде было весело. Вот только чего-то не хватало. Возможно, мне стоило еще на пару недель задержаться в тот первый заезд. Тогда было получше, чем в другие разы, как мне кажется. Вроде тогда же у нас проходила гонка на боевых каноэ. Промокли до нитки. Не помню, выиграл ли кто те соревнования. Хотя было весело. Там много подобных штук было. Было весело. Но недостаточно весело, чтобы еще задержаться. Забавно, но я до сих пор помню, как пахла их столовка. Как будто бы горячей кашей пахло. Манной кашей. И тот мудак смотрел на меня, будто я ненормальный, потому что я начисто вылизывал свою ложку перед тем, как вынуть комки из тарелки. Тоже мне. Он что, думал, я прокаженный? Пидор гнойный. Нехрен на меня таращиться и лепить из мухи слона. Или как тогда, когда я ту книжку в школу притащил. Кто-то всегда из мухи слона раздувает.

Нашел ее на улице по дороге в школу. Это был небольшой такой буклет с картинками, где все начиналось с того, что женщина раздевалась, а в окно заглядывал грабитель. Грабитель лезет в окно и у него такой стояк, что член прорывает штаны, и они говорят и делают всякие странные дела, смысла которых он не понимал. Он показал эту книжку своим друзьям, а потом вообще кому-то отдал. На следующий день всех учеников построили во дворе, и они все там стояли, а несколько учителей и ребят постарше расхаживали вдоль строя, чего-то высматривая. Весь оставшийся день и утро следующего дня дети не могли понять, что это было, и болтали о шпионах и о том, что кто-то чего-то украл, и что полиция должна приехать, и что у какого-то пацана видели пистолет. Много чего напридумывали, всего и не упомнишь. На следующий день его отправили к директору, и помощник директора показала ему буклет и спросила, не он ли принес его в школу, и он ответил, что да, он, и она сказала ему, что это грязная книжка и еще чего-то, а он запаниковал и сказал ей, что нашел ее, и расплакался, а она сказала ему, что все в порядке, не расстраивайся, но если он еще такую найдет, то ему нужно либо выбросить ее в помойку, либо принести ей.

Хахахахахахахахахаха. Должно быть, она их коллекционировала. Хорошо бы сейчас такую книжонку полистать. Помогла бы убить время. Там у всех мужиков болты по полметра. Черт, да там не болты, а прям-таки дубины. Интересно, каково это, такой хрен иметь. Можно было бы отыметь таким какого-нибудь копа в задницу. Ну, нахер. Какая-то тупая ерунда в голову лезет.

Раз, два, три, четыре, пять

я иду с рукой играть

Все то время, пока шел процесс, он не раз замечал, что жены копов с интересом поглядывают на него. Поначалу он отводил глаза, концентрируясь на судебных процедурах, однако, пересекшись с ними взглядами пару раз, понял, что в них вовсе нет враждебности. После того, как судебное заседание закончилось, он связался с ними по телефону и через несколько минут общения понял, что произвел на них огромное впечатление. Пока они добирались до его апартаментов, он разместил повсюду скрытые камеры и как следует подготовился к визиту. Когда они приехали, он сразу же провел их в свою спальню и позволил им раздеть себя, а потом наблюдал за тем, как они раздевают друг дружку. Они занимались любовью втроем, а потом, следуя его указаниям, они ублажали друг дружку. Когда они наконец ушли, он проявил фотопленку, напечатал фотографии и от души, радостно, расхохотался, разглядывая множество прекрасного качества снимков. На большинстве из них ракурсы и освещение были просто идеальны. Их лица были четко видны, а то, чем они занимались, не оставляло вопросов. Он пожалел, что у него не было большого дога, чтобы они и с ним потрахались, но это уже было неважно. Не снимки, а картины. Развесив их на просушку, он пошел спать, довольный, предвкушая, как утром выберет лучшие кадры и разошлет их мужьям и семьям. Он хорошо поспал и проснулся в прекрасном настроении. Помимо семей, он отправил фото их друзьям, директорам школ, куда ходили их дети, и в их церковь. Его сердце радостно пело, когда он слушал их голоса на другом конце провода, когда они, захлебываясь в истерике, рассказывали о том, что стало с ними и их детьми. Они рыдали и умоляли. Он улыбался, и его тело покалывало от ощущения того, что их мир рушится, и он ясно представлял себе потоки слез, текущие по их щекам, и чувствовал, как высыхает их костный мозг, видел их стоящими на коленях, омывающими его ноги слезами и умоляющими пощадить их. Это было прекрасно, это было музыкой, а когда он наслушался всласть, просто положил трубку на рычаг и позволил наслаждению всецело овладеть его телом.

На первой полосе газеты была история об инциденте в психиатрической клинике, и он, комфортно усевшись в свое удобное кресло, читал о том, как два полицейских офицера, только поступивших на лечение, взбесились и набросились на персонал, а потом, выпрыгнув в окно кабинета, попытались перелезть через забор. В конце концов их подстрелили из транквилизаторного ружья и вернули, вопящих – я убью эту суку – я убью эту чертову мразь, – в клинику. У них были множественные порезы от стекла, а кожа на руках была разодрана в клочья о забор, через который они пытались перелезть. Никаких объяснений такому их поведению не давалось. Их заштопали и, упаковав в смирительные рубашки, заперли в самом охраняемом крыле клиники. Этих двух офицеров полиции поместили в клинику после судебного процесса…

Хахахахахахахаха. Они уже никогда не выйдут. Сработало раз, сработает снова. Снимков много, и их можно перепечатывать вечно. Когда угодно. Они даже убить себя не смогут. Будут сидеть среди обитых войлоком стен и ждать. Ждать неизвестно чего. Он бросил газету на пол и вышел на солнышко прогуляться.

Вернувшись из столовой, оба полицейских нашли конверты, лежавшие на их койках. Конверты были открыты и фотографии вывалились из них на их одеяла. Одна за другой, это фотографии были рассмотрены много раз и разложены рядышком на койке. Они поначалу смотрели на них с возбужденным интересом, потом, когда вгляделись повнимательней, возбуждение сменилось подкатывающей тошнотой. Каждое запечатленное на снимках действие каждая позиция проникали в их сознание все глубже и глубже, пока их плоть не задрожала и их тела не переполнила бешеная ярость, и вот они с воплями набросились на фотографии, вбивая их кулаками в койки, сминая, швыряя в стену, топча ногами, снова поднимая их, чтобы разорвать в клочья и яростно бросить эти обрывки в пол с воплями, что они поубивают этих хуесосок, тупых, бесполезных блядей, потом они ломились в двери, крича и барабаня по ним кулаками, и было приятно гулять под солнышком,

и он сидел на краю своей койки с небольшим обрывком веревки в руках, пытаясь вспомнить, как правильно вязать беседочный узел. Он скручивал его то так, то эдак, уверенный, что все делает правильно, но узел все равно был неправильным. Закрыв глаза, он пытался вспомнить иллюстрации из руководства для бойскаутов, но у него никак не получалось правильно их выстроить, как он ни старался. На секунду он остановился, потом, очень методично, попробовал вязать по-другому, но у него все равно не получалось правильно скрутить этот чертов узел, и он сжимал этот кусок веревки и материл его, швырял на пол и смотрел на него подолгу, желая, чтобы эта херня ожила и он мог бы убить ее, разорвать в клочья. Он дрожал, его голова тряслась и горела. Он смотрел на этот блядский кусок веревки, пытаясь уничтожить его взглядом, фокусируя на нем всю свою ненависть. Наконец он поднял веревку, сжав ее изо всех сил. Его живот втянулся, кажется, достав до позвоночника. Глаза зажмурены. В груди клокочет яростный рык, который вырывается из горла, когда он наконец швыряет веревку в унитаз и бьет по ручке сливного бачка, глядя на вращающуюся веревку, пока ее не засасывает в канализацию ко всему остальному дерьму, где ей и место.

И каким же, сука, образом можно связать чертов узел из такой раздолбанной веревки? Это ж безумие. Невозможно. А эти дебильные соревнования по связыванию узлов? Встаешь в строй, потом несешься к столбу с обрывками веревок, хватаешь бумажку с названием узла, который тебе надо связать, а чертова веревка вся жесткая, толком не сгибается, и нихрена не получается. Тупейшая мутотень. И какому долбоёбу пришло такое в голову? Как та дебильная училка, которая сразу после урока английского отправила всех на урок арифметики. Вконец ебнутая. Но они ж начальство, а значит, ты должен делать то, что они тебе скажут. Если бы хоть кто-то из них понимал, какую херню они творят, было бы неплохо, но они ж все одинаковые. Все до единого. Они начальство, и при этом свою жопу от дыры в земле не отличат. Бараны тупорогие

он расхаживает по камере размахивая руками

долбоебы повсюду.

Ими весь мир переполнен. Всегда что-нибудь да испоганят. Всегда. И всегда говорят, что тебе делать. Боже, какая тупая, мудацкая херня. Он оживлено расхаживает по камере от стены к двери, от двери к стене,

наливай мне на глазок

подрочу еще разок

размашисто шагает к двери, резко разворачивается и быстро, в несколько шагов, возвращается к стене, затем снова разворачивается и прет обратно к двери,

раз, два, три, четыре, пять

я иду с рукой играть

туда-обратно, пока не останавливается у двери и не смотрит в окошко, потом дергано разворачивается, оглядывает свою осточертевшую камеру и смачно плюет, следя за траекторией полета, пока плевок не падает на пол. Некоторое время он таращится на плевок, потом наступает на него и стирает с лица земли.

и всякие гондоны

Всегда найдется кто-то, кто будет тебя бесить. Не отстанут ни за что от тебя. Без разницы, насколько у тебя простая жизнь, всегда найдется какая-то сволочь, которая все усложнит и жизнь тебе испортит. Этот чертов мир прогнил насквозь. Люди просто засранцы. Конченые мудаки. Всегда какие-то подставы устраивают. Идешь, к примеру, купить себе пару ботинок и объясняешь продавцу, какие именно ты хочешь, размер и все такое, а он напяливает тебе на ногу какую-то хрень, а когда ты говоришь ему, что тебе некомфортно, он втирает, что, мол, это ваш размер, и что смотрится отлично, и прочую херню, а когда ты в этих ботинках доходишь до дома, твои ноги все в мозолях и вообще в мясо, а ты даже не можешь этого козла убить или хотя бы эти сраные ботинки ему в задницу засунуть.

вонючие рейтузы, сраные панталоны и злоебучие гондоны

Все ж, сука, просто. Тебе всего-то и нужна пара ботинок, а какой-то еблан заставляет тебя купить пару таких, которые сжуют все твои ноги к херам собачьим. Но это же ваш размер! Отлично на вас смотрятся! Лучшие ботинки в магазине! И прочее такое фуфло. А еще старая разводка насчет того, что они разносятся. Разнести бы твою башку, черт очкастый.

Вроде того мудака, мистера Роуза, из кинотеатра Риджуэй. Тоже четырехглазый. Он всем детишкам в районе собирался раздать рождественские подарочки. И вот стоишь ты в охрененной очереди и ждешь весь чертов день, а у них вдруг подарки закончились. Ты стоял в этой ебучей очереди несколько часов, пока они там неторопливо раздают подарки, гладят детишек по голове, с рождеством поздравляют и всякое такое фуфло, а потом, когда твоя очередь вот-вот подойдет, они объявляют тебе, что, мол, подарки закончились и жаль, что тебе не досталось. Самодовольный говнюк. Он на самом деле считал себя пупом земли, потому что работал менеджером сраного кинотеатра, ублюдок хренов. Надеюсь, он гниет в аду.

у меня есть ты,

у тебя есть я

и больше нам

не надо нихуя

Всегда найдется еблан, который все испортит. Пихнет тебя мордой в дерьмо. Моя, что ли, вина, что она там передо мной в церкви стояла? Ну, я и глазел на ее задницу во время молитвы. Тоже мне, большое дело. А если и видел меня кто, это их проблемы. Им вообще во время молитвы глаза открывать не положено. Вообще не их дело. Проблема этого чертового мира в том, что люди лезут не в свое дело. Каким боком их вообще задевает то, что я на задницу какой-то дамочки поглядываю? Она ж прямо передо мной маячила. Будто я по церкви специально разгуливал, чтобы найти жопу, на которую можно поглазеть во время молитвы. Она была прямо передо мной. Да и по-любому я там не единственный был, кто на женские задницы пялился. Могу поспорить, что большинство этих чертовых святош украдкой посматривают на женские прелести. А может, и лапают по-тихому время от времени. Они дерьмом набиты, что твой рождественский гусь. Небось, всю субботнюю ночь трахали все, что дышит, а потом прибежали в церковь все такие из себя набожные и благочестивые.

Надо было ей в туза присунуть. Черт, это бы их здорово взбесило. Если бы эти фуфлыжники на самом деле молились с закрытыми глазами, я бы присунул ей так, что никто бы и не заметил. Я б ей руку под юбку засунул и лошадку ее покормил, и хрен бы кто просек, что происходит. Она бы на скамейку впереди оперлась, а я бы с ее киской как следует поиграл, а после службы мы бы подождали, пока все разойдутся, и залезли бы потом туда, где хор обычно стоит, и я б ее за органом разложил, задрал бы ей юбку и насадил бы ее на святой жезл. Помолились бы как следует… да уж… как следует бы помолились. Хахаххахахаха

Отче наш

впихнутьейпосамоенебалуй

иже еси на Небесех

двигай жопой, сучка

да святится

мой священный жезл в твоей

дырке,

имя твое

такпошевеливайзадницейиспасайсвоюдушу

да придет царствие твое

о, детка, не кончай. Так хорошо.

да будет воля

твоя

глубже, глубже. Хорошо.

яко на небеси и

и присосаться к соску

на ее охуительной сиське

на земли

сунуть пальцы в ее

мокрую задницу

Хлеб наш насущный

боже, как хорошо.

даждь нам

днесь

еби меня, ублюдок, еби!

и прости нам

засунуть палец в ее задницу поглубже

долги наши

поводить членом

по ее манде

якоже и мы оставляем

о, иисус, иисусе, иисус

должникам

пресвятая дева на члене

нашим

и орган хреначит

аллилуйя

и не введи нас

снова и снова ее половые губы оборачиваются вокруг головки моего большого и толстого дружка

во искушение

пока я не всовываю пару пальцев в ее анус, одновременно долбя ее мокрую дырку

но избави

и пихаю в нее и член, и пальцы до тех пор, пока они не сталкиваются, и я могу ими пощекотать головку члена

нас

о, иисус, иисус, иисус иисус иисус

от лукавого

о, боже, ты меня убиваешь просто

ибо твое есть

и так вот крутить в ней пальцами и членом и смотреть, как она

царствие

закатывает глаза, АЛЛИЛУЙЯ

АЛЛИЛУЙЯ

и сила

и хлопает ресницами,

обхватив меня руками и ногами

ОХУЕННАЯ СИЛА

а мои пальцы и член глубоко в ее внутренностях

а потом поднять ее под мощно лабающий АЛЛИЛУЙЯ АЛЛИЛУЙЯ орга́н и разложить на алтаре

И СЛАВА

глядя на то, как ее дыра всасывает мой хер

СЛАВА СЛАВА СЛАВА

и положив просвирку на конец

СЛАВА СЛАВА

АЛЛИЛУЙЯ АЛЛИЛУЙЯ

причастить ее с него

И СИЛА

наполнив ее щель хлебом и вином

ВО ВЕКИ ВЕКОВ

и самому причаститься из нее

АМИНЬ

о боже всемогущий, о боже, о боже АМИНЬ АМИНЬ

и трахаться, пока не затрясется чертова церковь АМИНЬ АМИНЬ АМИНЬ о христос, о иисус иисус иисус АЛЛИЛУЙЯСУКАБЛЯ о детка, детка детка АМИНЬ АМИНЬ АМИНЬ кончай в меня кончай в меня АААМИНЬ ААА МИНЬ ААААААМИНЬ ОООООООО ААААААМИНЬ ААААААМИНЬ АМИНЬ АМИНЬАМИНЬ АМИНЬ АМИНЬ АМИНЬ АМИНЬ ААААААААААААААААААААААААААААААААААААА МИИИИИИИИИИИИИИИНЬ

и он вертелся и стонал, чувствуя растекающийся по телу жар, напряжение усиливалось, глаза лезли прочь из глазниц, жар обжигал подобно солнечному протуберанцу, прорывающемуся сквозь метеоритный дождь образов, с визгом несущихся по небесному своду его сознания, грозя взорвать его голову, а он вцепился в свой болезненно окаменевший член, пытаясь то ли придушить его, то ли согнуть, то ли сломать, но неудачно, а потому в отчаянии сжимал его в руке, а тот продолжал распухать и гореть, гудя от напряжения, проходящего через него, пульсируя, и он метался и крутился на койке, ощущая растущее напряжение, а потом уже не мог его удерживать, и его тело задергалось в судорогах, и он почувствовал, как жар толчками изливается ему в руку, а потом его тело сначала окаменело, а после съежилось, когда последние капли тепла просочились сквозь его пальцы. Он медленно повернул голову и уткнулся лицом в подушку. Всхлипывая, он едва слышно сказал нет.

Не отпуская свой пенис, он мягко потерся щекой о подушку, поглубже вгоняя в нее лицо. В какой-то момент ему почудилось, будто он сейчас утонет в собственной сперме, и он услышал булькающие в его горле слова. Через мгновение они упали с его губ, о боже. о боже.

нет. нет,

он еще глубже зарывается лицом в мокрую от слез подушку. Он останавливается, поняв, что еще глубже зарыться в подушку не получится, и медленно поворачивает голову, пока не устраивается щекой на влажном пятне. Глаза его по-прежнему крепко зажмурены, но сверкающие кометы исчезли и ослепительная яркость превратилась в неподвижную серость, неопределенную, почти не существующую, серую мглу.

Серая мгла висела перед ним. Боль пронзила уши, когда он перед лицом невидимой угрозы крепко сжал челюсти, а руки его стискивали, тянули, дергали и выкручивали обмякший член, пытаясь вернуть его к жизни, но тот уныло висел, безвольный и безжизненный. Он цеплялся за член, в надежде почувствовать хоть какое-то сопротивление, которое он мог бы воспринять как угрозу, чтобы возобновить борьбу с энергией злости и страха, чтобы была хоть какая-то цель, чтобы он мог сконцентрировать на этом объекте все свои силы, чтобы уничтожить все вокруг из-за этой угрозы, чтобы освободиться от всего лишнего, избавившись от этого объекта. Сломать, удавить, разнести и разгромить всю агрессию, взломать дверь камеры, раздвинуть прутья решетки, расхреначить ломом кирпичи стен, но его достоинство по-прежнему безвольно висело, не оказывая никакого сопротивления. Бой не состоялся по причине неявки противника. Никаких переломанных костей или разорванной зубами плоти, никаких кишок, которые можно было бы вырвать и разбросать по полу. Никакой победы. Лишь покорность.

Его руки были напряжены, а кулаки сжаты. Потом он расслабился, только на ладонях остались следы ногтей. Он медленно отодрал пальцы от липкой, покрытой слизью кожи, уронив все еще скрюченные, будто пара мертвых пауков, руки на одеяло, и почил в серости.

Или завис в том, откуда пришло бы успокоение. Он лежал без движения на своей койке, едва осознавая себя, тупую боль, идущую от челюсти к уху, боль в груди, в суставах и мышцах, мокроту на руках и липкую сущность на бедре. Он ощущал себя обнаженным и уязвимым.

Ему хотелось свернуться в клубок и закатиться в безопасный уголок, найти хоть какую-то защиту, но он был неспособен превратить мысль в действие. Чем больше он осознавал свою уязвимость, тем сильней ему хотелось хоть как-то защититься, спрятать голову между колен или под подушку. Он отчаянно желал найти какое-нибудь укрытие, где можно было бы спрятаться, но его тело по-прежнему отказывалось двигаться. Его голова орала БЕГИ, БЕГИ, БЕГИ и найди укрытие. ПРЯЧЬСЯ. ПРЯЧЬСЯ. Его мысли молотами раскалывали голову изнутри, двигайся, двигайся, но он так и лежал без движения, подвешенный в серости, а разум вопил и завывал, требуя движения, но он мог лишь крепче стискивать челюсти в ответ на этот угрожающий шум в голове, пока неумолимое напряжение само не нашло выход, и он со стоном шевельнулся, всхлипнул, медленно подтягивая колени к груди, устраивая поудобней пульсирующую голову. Обхватив колени мокрыми, липкими руками, он начал тихонько раскачиваться. Из его глаз текли слезы, из горла доносились всхлипы, а он укачивал сам себя в койке, и слезы мягко стекали по щекам, попадая ему в рот. Ритм, с которым он раскачивался, ласкающие его лицо слезы медленно затемняли серость, а потом свет и вовсе погас, и он погрузился в сон. Неглубокий, темный сон. Капитуляция перед усталостью. Потеря сознания и уход от света. Не столь глубоко, чтобы уйти от завихрений на поверхности, но достаточной глубины, чтобы почувствовать давление со дна. Чем или кем бы он ни являлся в этот момент, его стремлением было найти ту точку, в которой наружное и внутреннее давления уравниваются и становятся константой. Отыскать ту маленькую нишу, где начинается невесомость, где не чувствуется никакого давления, где тебя не разрывает в противоположных направлениях, где не нужно напрягаться в попытках найти безболезненный баланс, где вся его сущность зависла бы между двумя сокрушающими и разрывающими потоками, где бы не существовало никакого давления. Туда, где не было бы света. Где не существует время. Где нет нужды или желания. Где нет черноты. Туда, где не существует ничего, где нет даже пустоты. Но чем сильнее он стремился туда, тем быстрее удалялось это место. Чем больше он сопротивлялся этим давлениям, тем надежнее становился их пленником, тем сильней запутывался между ними, тем неудержимее его тянуло в противоположных направлениях, лишая его подвижности. И чем яростнее боролся он за движение, хоть какое-то движение, тем более неподвижным он становился и тем болезненней делалось его существование.

Он отчаянно пытался уйти глубже в темноту сна, хоть какого-то, пусть даже это был бы смертельный сон или какая-то форма небытия, однако даже в полубреду полусна он пребывал в сознании, на своей койке, и отчаянно старался уснуть. Если бы он мог найти способ доказать себе, что время прошло, и не важно, что прошло всего лишь несколько минут, он мог бы сказать себе, что неплохо поспал, и, возможно, кто знает, почувствовал бы себя отдохнувшим. Но никакой возможности понять, что время прошло, не было. Даже если бы он мог открыть глаза, он бы не увидел ничего, что могло бы являться признаком прошедшего времени, что до этого вот момента минуло несколько часов, минут или секунд. Ничего не было. Если бы он открыл глаза, все выглядело бы и ощущалось бы так же, как прежде. Ничего бы не изменилось. Не было ничего осязаемого, за что он мог бы ухватиться как за доказательство того, что сейчас – это позже, чем было до этого. Время казалось неподвижным, но его болезненное давление ощущалось постоянно.

Если бы был шанс на то, что это давление раздавит его насмерть, позволив ему просто провалиться в манящую темноту, он бы поддался, перестав бороться, и успокоился бы. Или, например, если бы он мог видеть движущиеся стрелки часов или ощущать течение времени, он бы понимал, что становится ближе к чему-то или дальше от чего-то, без разницы. Уже ничто не имело значения.

Он был бы рад хоть какому-то намеку на движение, однако все оставалось неподвижным. Его тело так и лежало на койке без какого-либо движения, при этом он чувствовал потоки давления, растаскивающие его во все стороны. Это чувство рождалось глубоко внутри, в той яме, где жила эта невыносимая, извивающаяся боль, будто трупные черви ползали по кишкам между ржавыми консервными банками и битым бутылочным стеклом, где обитала потребность во времени и движении, вопящая, давай, двигайся, прежде чем КАЖДАЯ ЧАСТИЧКА ТВОЕГО ПРОКЛЯТОГО ТЕЛА СВЕРНЕТСЯ В ЧЕРТОВ ШАРИК И ОНО РАЗЛОЖИТСЯ, РАЗВАЛИТСЯ

и выхода нет даже в бессознательном состоянии, потому что в этой полудреме начинаются сны о пробуждении. Прошлого не избежать. Борьба с прошлым только сильнее сковывала его страхом перед будущим. Ему некуда было идти. И негде было спрятаться. Не было места, где нет врага. От бессознательного бодрствования сбежать не получится. Покой только снится.

И так он лежал, изнемогающий от болезненной усталости. Его внутренности сворачивало от противоречий, его глаза болезненно жгло так, будто ему срезали веки и распухшие глазные яблоки никуда не могли укрыться от яркого света. Что бы он ни предпринял, у него никак не получалось избавить глаза от непомерной, непонятной, давящей на них тяжести. Кишки сводило, мышцы ныли, и резкая боль, подобно электрическому разряду, пронзала его кости.

Но именно эта непрекращающаяся, всепроникающая боль и позволяла ему оставаться в живых, поскольку без нее весь этот ужас нестерпимых страданий его рассудка уже уничтожил бы его. Каким-то образом он осознавал это и старался концентрироваться на боли в попытках усмирить ее, и энергия, брошенная на борьбу, эту боль усиливала. Он боролся, и боль усиливалась, и какая-то часть его сознания хотела ускользнуть далеко-далеко, чтобы никогда не вернуться. Куда-то в область тьмы, откуда нет возврата даже в его нынешнее болезненное существование. И потому, наперекор себе, за пределами собственной воли, он сопротивлялся боли с яростью, позволявшей ему оставаться по эту сторону границы неизведанного и молиться только о том, чтобы время не останавливалось. Желая выйти из этого – сейчас же, немедленно. Каждая секунда казалась последней в его жизни, как и каждая частица его энергии.

А потом, наконец, время шевельнулось, и дверь его камеры с лязгом распахнулась. Резким криком он был оповещен о том, что пора есть. Он с трудом открыл глаза, не почувствовав разницы, только света стало больше. Он понимал, что смотрит на что-то, что-то видит, но не понимал, что это. Он смотрел, пока не понял, что углом левого глаза он видит стену и часть подушки. Только через несколько секунд после прихода в сознание он понял, что почти полностью зарылся лицом в подушку, а осколком серости была стена. После этого он ощутил сырость подушки, едва понимая, что вымочил ее слезами. Он продолжал смотреть на серый фрагмент стены, пытаясь среагировать на повторяющуюся команду выйти в столовую.

Он двинул головой, потом приподнялся на локте, все больше осознавая, что рано или поздно ему все же придется расшевелить все тело. Вот бы ему вообще не вставать. Оставили бы его в покое, позволив гнить до тех пор, пока и пятнышка на простыне не останется. Ни пятна. Ни праха. Ничего.

Но он знал, что в покое его не оставят. Он понимал, что придется двигаться. Встать. Пойти в столовую. Постоять в очереди. Взять поднос. Двинуться. Потом остановиться. Постоять. Двинуться. Остановиться. Постоять. Получить еду. Подойти к столу и сесть. Потом встать. Очистить поднос и поставить его на тележку. Потом вернуться в камеру и лечь на койку. Ему придется все это сделать. Выбора нет. Это должно быть сделано. Но сначала ему нужно пошевелиться. Скинуть ноги с кровати. Поднять тело. Потом встать. Сначала нужно все это сделать. Выбора у него нет.

Он пошевелил ногами, делая то, что должно быть сделано, щурясь, сжимая губы и борясь с подкатывающей тошнотой. Двигать ногами было трудно еще и потому, что он чувствовал набухший член. Господи Иисусе, и как ему двигаться с этой чертовой, прилипшей к ноге штукой, которая, ко всему прочему, была покрыта полузасохшей слизью? Злоебучие, гнилые ублюдки, черт бы их побрал. Какого черта они просто не позволят мне остаться в камере? С какого хрена я должен вылезать отсюда лишь для того, чтобы получить поднос мерзкой жрачки? Никаких сил нет жевать эту тухлую, вонючую конину.

ОБЕДАТЬ. Шли бы вы нахер со своим обедом, он со стонами спускает ноги с кровати, с трудом освобождая их от пут стояка и холодной сырости, что казалось непреодолимым препятствием. На эту повинность у него, казалось, сил совсем не осталось. И все же сделать это было необходимо, и его ноги дюйм за дюймом выбирались из пут, устремляясь к краю койки до тех пор, пока не свесились с нее, а за ними стало двигаться и тело. Он сел на край койки с завернутыми в одеяло ногами. ПОШЛИ. ПОШЛИ. ОБЕДАТЬ. ШЕВЕЛИТЕСЬ. Он хватается рукой за одеяло. Шевелитесь, ублюдки. Да кому ваша мерзкая жрачка нужна……. о, черт…… вот дерьмо,

он отшвыривает одеяло и встает. Он смотрит на отчетливо видное пятно на своих штанах, чувствует, как подсыхающая корка слизи трескается на его бедрах, и ему хочется вымыться, но на это нет сил. Ноги его не держали, и он едва не упал обратно на койку. Собравшись с силами, он прислоняется к стене. Ноги дрожат. Внутренности вибрируют. Он шевельнул ногой. Потом второй. Его штаны прилипли к члену и бедрам. При движении штаны начали отлипать от тела, но он все равно чувствовал эту корку. Он продолжил двигать одну ногу за другой. Затвердевшая корка трескалась и осыпалась. Казалось, будто холодный ветер обдувал его промежность. Он чувствовал мокрый, слизистый конец своего члена и не мог больше ни о чем думать, при этом продолжая медленно передвигать ноги, а этот мокрый, липкий конец, болтаясь, терся то об одно бедро, то о другое. С омерзительной наглостью раскачивался туда-сюда. Будто ничего и не существовало кроме него. Будто и смотреть больше было не на что. Остался только этот вялый, липкий, болтающийся между ног член. И ему нужно было идти, медленно передвигая ноги, следуя за этим концом, куда бы тот его ни вел. Он существовал как бы отдельно от тела.

Коридор был освещен невыносимо ярко и казался неимоверно длинным. Пол в коридоре казался скользким, покатым и очень широким. Был бы он у́же, причем намного у́же, он бы не так боялся упасть или врезаться в стену, и он, с дрожащими, подкашивающимися в коленях ногами, хватался за твердую и гладкую поверхность стены, изо всех сил стараясь не рухнуть бесхребетным комом на этот вибрирующий пол. Вот бы ему не нужно было идти посредине этого коридора. Было бы намного проще, если бы он скользил, прислонившись плечом к стене, так-сяк ковыляя по упругому полу. Было бы просто здорово, если бы он мог вжаться в эту стену, и зарыться лицом в тусклую серость, и каким-то образом втащить или затянуть тело туда же. И как было бы хорошо, если бы коридор вдруг сузился, и он мог бы удерживать себя, раскинув руки и уперев их в стены, и так, дюйм за дюймом, двигаться вперед. Как было бы замечательно, если бы он мог закрыть глаза.

Он попробовал было закрыть глаза, но они тут же резко открылись, так как он едва не рухнул на пол. Он с трудом тащился по коридору, чувствуя, как глаза вылезают из глазниц. И он видел все. Он видел пол и стены с потеками краски и трещинками, указатели и дверные проемы, видел движение множества тел у входа в столовую и свет ламп.

И он ощущал этот свет и чьи-то взгляды.

Он подбирался к очереди, медленно двигавшейся в столовую, но очередь каким-то образом постоянно отдалялась от него, а потом наконец остановилась, и он к ней все же присоединился. Он попытался прислониться к стене. В столовой стоял гул голосов, шаркали ноги, звякали жестяные подносы и кружки, но его беспокоили только глаза и свет. И еще эта дряблая, засохшая корка.

Он все же прислонился к стене и прикрыл глаза, по-прежнему чувствуя свет и взгляды, но, по крайней мере, глаза хоть чуть-чуть отдыхали. Его тело жаждало чего-то еще, какой-то жизни, что ли. Какого-то облегчения от болезненной тошноты, выворачивающей ему внутренности и пульсировавшей от позвоночника до затылка. Боль простреливала в его ушах, шее и плечах, и ему отчаянно хотелось вернуться к своей койке, надежно запертой в его камере, и, свернувшись в клубок, спрятаться от самого себя. И еще он боялся рухнуть комом на пол столовой. Он понимал, что ему придется совершить некоторое количество действий. Ему придется взять поднос с едой. Ему придется посидеть за столом какое-то время. Ему придется очистить поднос от еды, выбросив ее в бак с помоями, потом поставить пустой поднос на тележку и проделать весь путь обратно к камере. И все это невзирая на тошноту. Невзирая на боль. Невзирая на слабость и страх. Невзирая на яркий свет, жгущий глаза.

Внезапно парень за его спиной сказал ему, чтобы он двигался, и ему пришлось подчиниться. Он изо всех сил старался не упасть, вжимаясь в стену и продвигаясь в очереди дюйм за дюймом.

Он вцепился в поднос и хотел попросить, чтобы ему положили еды совсем чуть-чуть, но ему было страшно заговорить. Он толкал поднос по прилавку, глядя на то, как еда валится в подносы мокрыми шлепками. Дойдя до конца раздачи, он поднял поднос и двинулся дальше медленно, с болезненной гримасой, изо всех сил стараясь удерживать поднос так, чтобы с него не валилась еда. Он аккуратно, дюйм за дюймом, разворачивал ногу в сторону, не отрывая глаз от колышущейся еды, пока наконец не нащупал безопасную позицию. Итак, разворот был завершен, и он поднял глаза ровно настолько, чтобы можно было начать высматривать свободное место за столом.

Потом он понял, что стоит посреди столовой, держа поднос на вытянутых руках, а все таращатся. Даже те, кто стоял к нему спиной, могли его видеть. Ему сразу же захотелось пригнуться пониже, развернуться и, закрыв глаза, добраться до свободного места за столом, любого свободного места, и спрятаться под столом. Но все, на что он был способен, это стоять неподвижно с подносом перед собой. Его ноги тряслись, а разум вопил.

Потом его снова подтолкнули. Давай, мужик, двигайся. Ты тут для иконы позируешь, что ли?

Он неловко шагнул вперед, слегка облившись теплой водой, ощущая на себе пристальные взгляды множества пар глаз, чувствуя, как в его сторону презрительно тычут пальцем, и тут же ударился коленями о скамью, едва не сложившись пополам от боли и грохнув подносом о стол. Он с трудом уселся за стол, не отрывая взгляда от еды на подносе, и еще ниже опустил голову, желая потереть рукой ушибленные колени и голень, крепко сжав губы и тяжело дыша, раздувая ноздри, чтобы не сблевать.

Он понимал, что ему придется взять в руку ложку и совершить ряд определенных движений перед тем, как он сможет безопасно уйти из столовой. Он ковырял ложкой в еде, желая продемонстрировать отвращение к тошнотворной блевотине на его подносе, чтобы у него была возможность просто встать, выбросить все в помойку, швырнуть поднос на тележку и уйти, но он лишь ковырял кончиком ложки еду, и это все, на что его хватало. Он пытался как-то следить за временем, чтобы понимать, что он просидел тут достаточно, чтобы можно было уйти. Возможно, ему стоило бы подождать, пока другие заключенные не двинутся наружу, и тогда он мог бы встать и пойти с ними к выходу из столовой, потом пройти по этому чертовому коридору к своей камере. Даже ложку не поднять. Но он хотя бы прикрыт столом. И сколько ему тут так сидеть? А если просто сидеть и ждать, пока ему не прикажут встать и покинуть помещение, то ему придется встретиться с ними глазами. Если встать прямо сейчас, медленно и спокойно, возможно, никто не обратит на него внимания. Но как, черт подери, ему встать так, чтобы остаться незамеченным? Что, если он упадет или еще какая-нибудь хрень вроде этого случится, и еда с подноса разлетится повсюду, и все начнут на него орать? Если бы чертов пол не был таким скользким, ему бы не пришлось думать о такой ерунде. Какой-то дятел пролил на пол свою тухлую еду, а он как раз такой везунчик, что наступит в это дело, поскользнется и рухнет на задницу. Эта жрачка была такой мерзкой, что и собака ее есть не стала бы. Вот какого хрена они наваливают ее такими кучами на этот чертов поднос? Хуесосы. Кому-то стоило бы их ебальниками в эти помои сунуть. Он ковырял ложкой что-то в своем подносе, наблюдая за движениями еды, по-прежнему ощущая свет и взгляды других на себе.

Надо было двигаться. Без вариантов. Надо. Чем дольше он сидел, тем больше врастал в скамью. Его приклеивало к ней все сильнее. Ему нужно было идти. Каким-то образом ему надо было двинуться к свободе, которая находилась в его камере.

Сидевший напротив него парень рыгнул, взял свой поднос в руки и встал. Он скользнул на край скамьи, вцепившись в поднос, и повернулся лицом к стене, перед тем как встать. Пристроившись поближе к парню, который сидел напротив него за столом, он зашаркал к баку с помоями, сбросил в бак с подноса еду и положил поднос на тележку. Он бочком двигался по столовой вдоль стены к дверям и также, кособоко держась ближе к стене, в любой момент готовый на нее опереться, он продвигался по коридору, с трудом переставляя ноги, по-прежнему чувствуя свет и взгляды. Он уже видел спокойный серый цвет двери своей камеры, и ему хотелось рвануть к ней, но, чтобы не рухнуть спиной на пол, ему приходилось бочком передвигаться вдоль стены.

Он медленно подбирался к ней, пока не почувствовал рукой приятную прохладу стали. Опершись о дверной косяк, он смотрел на свою койку, потом двинулся к ней, пока не наткнулся. Взгромоздившись на койку, он позволил телу расслабится на мягком тепле матраса. Его тело по-прежнему оставалось скособоченным, словно бы вкрученным в матрас. Его правый глаз утонул в подушке, а левый уставился на стену. Левое веко моргало чисто рефлекторно. Легкие функционировали. Он пропустил руки под подушкой и схватился пальцами за ее край. Он ощущал собственное дыхание, отражающееся от подушки ему в лицо. Его дыхание. Было приятно его чувствовать. Он слышал только звук собственного дыхания, больше ничего. Его дыхание лилось в подушку, а потом волнами омывало лицо. Еще он чувствовал биение собственного сердца. Ему казалось, что он его слышит, но он просто его чувствовал. Чувствовал биение неслышимого сердца. А еще он ощущал собственную грудную клетку. Его легкие функционировали, но он чувствовал именно грудь. Он чувствовал давление подушки на правое ухо, а левым ухом ощущал прохладный воздух. Он чувствовал биение сердца в своих плечах, руках и ладонях, в утопленной в подушке щеке. Щеке было тепло в подушке. Другая щека была подставлена тихому, спокойному, прохладному воздуху. В этой щеке биения сердца не ощущалось. Будто в ней и вовсе не было кровообращения. Будто сердцебиение и кровообращение заканчивались в области шеи, а щека была сама по себе, просто компаньон другой щеки, не имеющей никакого отношения к холодному, неприкрытому подушкой уху. Тишина была повсюду. Никаких бредущих по коридору тел. Никаких подносов, наваленных на тележку. Никаких мух, жужжащих у параши в углу. Единственным звуком, который он слышал, был звук его дыхания, вливающегося в подушку и отфильтровывающегося обратно ему в лицо.

Так он и лежал, искривленный, на матрасе, молчаливо и без движения, иногда моргая левым глазом.

Дверь захлопнулась. Он ясно услышал этот лязгающий звук поверх звука собственного дыхания. И он его почувствовал. Этот звук перекрыл биение его сердца, шум его кровотока, боль в груди и работу его легких. Он даже перекрыл свет, резь в глазах и ощущения от липкой, ссыхающейся корки в штанах. Он был в безопасности.

Он слегка двинул головой и посмотрел на дверь. Толстая, тяжелая сталь. Серая и гладкая. Она казалась теплой. Она была непробиваемой. В ней было маленькое окошко, забранное толстым, непробиваемым стеклом. Армированным стеклом. Снаружи были люди и свет и корзины и указатели и комнаты и камеры и коридоры и стены и потолок и пол, но через эту дверь им было не проникнуть. Он был в безопасности.

Он еще раз шевельнул головой, потом плечами и слегка расслабил пальцы, сжимавшие край подушки, и его левая рука перебралась ему на грудь, и он облокотился на нее, повернувшись лицом к двери. Голова его бессильно свесилась с плеч. Он посмотрел на дверь. За ней были корзины с бельем и таблички. Его тело зашевелилось. Ступня, лодыжка, потом бедро. Шевельнулись слегка плечи, потом таз. Он лежал на спине, со скрещенными ногами, упираясь в постель локтями. Синее сюда. Желтое. Одеяла. Дверь заперта. Огромный засов задвинут.

Он медленно выпрямил руки, и его тело и голова опустились на койку. Окошко исчезло из поля зрения, и вместо него там оказалась стена, а потом и стык стены с потолком, и по мере того, как его затылок все глубже погружался в подушку, в поле его зрения постепенно оказался только потолок с его переплетающимися и исчезающими, разбегающимися к углам, трещинками. Вытянувшись на койке и не двигая головой, он следил глазами за уходящими к углам трещинами. Он вытянул руки и ноги и почувствовал холодную липкость. Дверь тут же будто стала прозрачной.

Он перевернулся на бок и подтянул колени. Какое-то время он возился на койке, пытаясь найти безопасное положение, но у него не получалось спрятаться. И каждое его движение требовало огромных усилий, будто его приклеили в этой позиции и ему приходилось отдирать себя от чертова клея, потом передвигать тело и тащить свой член следом. Он понимал, что ему нужно просто укрыться покрывалом, но мысль о том, сколько для этого потребуется проделать движений, заставляла его искать какой-то другой способ устроиться покомфортнее, невзирая на всю тщету этих попыток. Он испробовал множество вариантов – перекладывал голову, ноги, поднимал колени на тот либо другой уровень, двигал тело и его части под разными углами, понимая еще задолго до того, как опробовать одну из этих бесчисленных позиций, что ему неизбежно придется отказаться и от нее тоже, и он елозил и крутился, пока отчаяние не заставило его попытаться все же укрыться. Он перевернулся на левый бок, не разгибая коленей, и, потянувшись, вытащил из-под себя покрывало насколько смог. Потом он приподнялся и подвигал разными частями тела, вытягивая покрывало дюйм за дюймом из-под себя до тех пор, пока ему не удалось натянуть его на свою дряблую задницу. Затем он вытянул левую ногу и, помогая себе рукой, ерзал всем телом, пока не зацепил покрывало ногой, после чего упрямо дергал и тянул его, пытаясь натянуть на обе ноги. После этого он быстро перевернулся на другой бок и потащил оставшуюся часть покрывала из-под себя, чувствуя его сопротивление, едва не разрывая ткань пальцами, и тащил до тех пор, пока ему не удалось, наконец, укрыть все тело.

А потом он просто лежал тихо какое-то время, по-прежнему сжимая край простыни в руке.

В конце концов, он все же разжал сжимавшие ткань пальцы, прикрыв их левой рукой, и немного повозился, подбирая наиболее комфортное положение, но каждое его движение утомляло его еще больше, и ему пришлось бросить это занятие. Любое движение причиняло куда больше страданий, чем не слишком удобное положение его тела. Ощущения напоминали ту прогулку в обоссанных штанах под ледяным дождем и снегом, только сейчас было хуже.

Он пытался устроиться поудобней, чтобы боль в промежности слегка поутихла, но облегчение не приходило, сколь бы высоко он ни поднимал колени. В ногах была болезненная слабость, будто вынуждавшая его думать о прогулке по камере, а он понимал, что у него ничего не выйдет, что если он попытается, то просто сложится пополам и рухнет на пол, и как бы он ни старался сменить эту картинку в своей голове, он думал лишь о том, как заставляет себя встать, а потом валяется сломанной кучей плоти на полу. Эту картинку, казалось, можно было сменить, лишь переключившись на болезненные спазмы в кишках. Ощущения такие, будто его яйца крутила здоровенная ручища, и пронизывающая боль проносилась сквозь его внутренности, скручивая анус в узел. Он попытался изгнать из головы все мысли, но боль лишь усилилась, раздув его грудь и голову тошнотой. Он чувствовал, как едкая желчь подкатывает к горлу, он чувствовал, как распухает его голова от этой желчи, он чувствовал, как она жжет ему глаза. Он было захотел доползти на коленях до унитаза в углу камеры, но не мог пошевелиться. Он не мог заставить руку шевельнуться и скинуть покрывало. Не мог заставить ноги свеситься с койки. Он понимал, что ему не выжить и что он будет валяться на полу, свернувшись комом, пока кто-то не обнаружит его там, посмотрев в окошко, и тогда они зайдут в камеру и выволокут его из нее вперед ногами. Все, что он мог, это сглатывать и сглатывать, стиснув зубы, в попытках загнать подкатывающую желчь обратно в пищевод, борясь с давлением, исходившим из его скрученных кишок. Он чувствовал тухлую вонь поднимающейся пузырями на поверхность желчи и сглатывал снова и снова. Его коре– жило и скручивало, и это никак не прекращалось. Колени его были подняты до подбородка, но ощущения все равно были такими, будто его распяли на дыбе и какая-то падла пинала его по яйцам. Ох, если бы только он мог добраться до глоток тех гнид, что засунули его в эту камеру. Он бы им сигары в глазах тушил или в ухо нож засунул. Как было бы здорово, если бы он мог добраться до толчка, сунуть в него голову и проблеваться как следует. Чтобы хоть чуть-чуть давление ослабить. Но он понимал, что не сможет. Он понимал, что, даже если бы у него получилось стащить с себя чертово покрывало или как-то выскользнуть из-под него, ему ни за что не пройти эти полтора метра от койки до толчка без того, чтобы не свалиться по пути, и тогда какой-нибудь мудозвон увидит его валяющимся на полу и поднимет за шкирку…

А что он мог сделать? Его тело и голова пульсировали и горели от постоянно сглатываемой блевотины. Он стискивал зубы, а его тело дергалось в спазмах, борясь с рвотой. Он сопротивлялся и сглатывал снова и снова, а тело извивалось на кровати будто марионетка, чьи нити кто-то резко дергал. Спазмы усилились до такой степени, что ему казалось, будто с каждым из них его яйца выпрыгивают из мошонки в глубь живота, и, как бы сильно он ни сопротивлялся и не сглатывал, боль и давление усиливались, и спазмы заставляли тело биться в конвульсиях. Он закрыл руками рот, почувствовал, как горькая желчь протекает сквозь сжатые зубы и губы и сползает по лицу под его пальцами. Она была теплой, мокрой, липкой и вонючей. Несколько капель вытекли из носа и заскользили по костяшкам пальцев. Он прижимал руки ко рту изо всех сил, но рвота продолжала сочиться, растекаясь по лицу. Вскоре он почувствовал, как она добралась и до его глаз, и ему показалось, будто он тонет. Он убрал руки от лица, попытавшись поймать стекающую с губ и льющуюся из носа рвоту в сложенные чашкой ладони. Он чувствовал, как она течет по его ладоням и запястьям. Убрав от лица руки, он увидел длинные тонкие нити слизи, протянувшиеся подобно паутине. Он так долго сопротивлялся болезненным спазмам, что больше не осталось сил, и его стиснутые зубы разжались. Рвота толчками выплескивалась изо рта на подставленные ладони, пока не вышла вся до капли, но тело по-прежнему содрогалось в конвульсиях рвотных позывов. Его глаза жгло, и кружилась голова. Он уставился на руки, полные теплой, липкой жижи. Он не мог удержать голову в этом положении. Голова валилась то влево, то вперед, то назад, и все было будто в тумане, но, даже не видя своих рук, он чувствовал их. И окошко чувствовал тоже. И сотни человек в коридоре. Стекло было толстым, армированным, но прозрачным. Дверь была мощной и несокрушимой, но она открывалась ключами и могла крутиться на петлях. Он лежал на боку, уставившись на сложенные чашкой ладони, наполненные рвотной жижей, на то, как она сочилась сквозь пальцы и капала на койку, стекая по запястьям. Его нос разъедала горькая кислотная вонь. Носоглотку болезненно щекотали маленькие пузырьки стекающей обратно в горло желчной жижи. Он резко дернул головой, когда сопля повисла, щекоча кожу, на кончике носа. Ему захотелось завопить изо всех сил и сорвать ногтями этот чертов нос со своего лица, но его руки были напряжены в попытке удержать мерзкую блевотину, и он лишь стиснул зубы посильнее. Он зарычал, и его глаза наполнились яростью. Он задергал головой и, ткнувшись носом в плечо, тер его снова и снова. Потом, подняв голову, он крепко зажмурился и, скривив губы, завыл, зарычал, будто загнанная в угол крыса. Ааааааааааррррр – булькало в его горле, а тело его скручивалось все больше и голова дрожала, переполненная пронзительным визгом. Рык заполнил его горло, позвоночник между плечами уходил сам в себя, сжимаясь, а его скрученные внутренности поднимались к груди, раздвигая ребра и перекрывая ему дыхание, и тогда рычание стало затихать. Его плоть и глаза словно опалило огнем, а хребет, казалось, вот-вот лопнет, и тогда голова просто упадет ему на грудь. Затем тело внезапно обмякло и подбородок опустился на грудь.

Глаза его закрылись, и он снова почувствовал, как теплая, мокрая жижа просачивается сквозь пальцы.

Рвота потекла на бедра.

Он медленно покачал головой из стороны в сторону, как бы умоляя, нет нет нет нет.

Его тело соскользнуло с койки. Его ладони были крепко сжаты, и он держал их у груди. Он упал и откатился к стене напротив, после чего, дюйм за дюймом, начал продвигаться к унитазу. Добравшись до цели, он поднял крышку и, сунув в толчок руки, наблюдал за соскальзывающей с них в тихую чистую воду жижей. Навалившись всем телом на край унитаза, он наблюдал за рябью на воде, поднимаемой стекающей с рук рвотой, капли которой шлепались, плюхались, подергивались вверх-вниз, потом медленно тонули или расплывались по поверхности.

Он смотрел и чувствовал подкатывающую тошноту, но лишь мотал головой и плакал без слез, пока его не скрутил очередной спазм. Он упал, всхлипывая, на колени перед унитазом, и его голова повисла над дырой. Спазмы вызывали боль и слезы. Прильнув к толчку, он висел головой над дырой до тех пор, пока спазмы не стали утихать, затем, опершись локтями о края унитаза, ронял слюни в воду. И так он простоял на коленях, закрыв глаза и склонив голову, много долгих минут. Глаза его болели, и в них стояли горячие слезы, но было так здорово держать их закрытыми, зарывшись лицом в руки. Тело вроде как существовало, но представляло собой лишь пустую слабость, и единственной его функцией была поддержка головы. Мысленно он продолжал отрицательно кивать головой – нет, нет, – но сама голова оставалась неподвижной, уткнувшись в скрещенные руки. Боже, как хорошо было с закрытыми глазами просто дрейфовать в этом изнеможении. На глаза по-прежнему давило, будто на них жали два больших пальца, но приятно было держать их закрытыми и не видеть ничего, кроме серости, и уплывать все дальше в свое истощение. И чем дальше он туда уплывал, тем отчетливее ощущал свои ноги и живот, свои плечи и скручивающую боль в шее и все продолжал уплывать и погружаться, пока его голова не свалилась с рук, ударившись о стену.

Он резко дернул головой вверх и слегка шевельнул веками. Хотел было снова опустить голову на скрещенные руки, но не стал. Покачав головой, он, использовав унитаз в качестве опоры, поднялся на ноги, держась за стену. Он медленно поворачивал тело, пока не оказался лицом к раковине умывальника. Пустил воду. Его голова безвольно болталась. Опершись о стену, сунул руки в воду, и она текла и текла и текла по ним, а он складывал ладони чашкой и позволял воде течь сквозь его пальцы и струиться через края. Так и глядя на воду, он медленно нагибался, пока вода не оказалась достаточно близко, чтобы ей можно было плеснуть в лицо. Опустив голову, он поднял ладони к лицу, но вода стекла с них по рукам прежде, чем он смог ею умыться. Снова наполнив подставленные под воду ладони, он умудрился-таки поднести руки как можно ближе, не разлив, погрузил в ладони лицо и тут же, пошатнувшись, едва не упал.

Он уперся в стену одной рукой, чтобы не рухнуть, а другой плескал в лицо водой, пока она не устала. И так он стоял, уткнувшись лбом в руку, распластанную по стене, а другую подставив под струю воды. Вода была холодной и мокрой. Она струилась по ладони. Он же стоял и смотрел на воду и на свою мокрую замерзшую руку. Такой прозрачный поток.

Он видел сквозь него свою руку, белизну керамики, сливное отверстие из нержавейки и кончик блестящего водопроводного крана, из которого на руку лилась вода, стекая по ней в раковину и сливное отверстие. Все это произошло разом и продолжало происходить снова и снова.

Он покачал головой, или ему так показалось. Голова его так и лежала лбом на согнутом, упертом в стену локте.

Вода продолжала течь, а его рука становилась все холодней и мокрей.

Он увидел, как рука закрывает кран с текущей водой и зависает, роняя последние капли в умывальник. Тело содрогнулось от вздоха, когда с руки упали последние капли.

Подняв глаза, он посмотрел на свою койку, находившуюся совсем рядом, в полутора метрах. На нее можно положить тело. Можно укрыться одеялом. Все это казалось чертовски простым делом. Пройди эти полтора метра, ляг на койку, укройся и отдыхай. Может, даже уснуть получится. Охуенно просто. Но какой в этом был смысл? Зачем все это? Почему бы не стоять вот так вот, уткнувшись в руку лбом и упершись рукой в стену? Какая вообще разница? Зачем делать столько движений, чтобы добраться отсюда туда? Какой в этом смысл? Чтобы полежать под одеялом? Для чего? Только для того, чтобы рано или поздно встать? Почему бы просто не остаться здесь, у стены? Застыть вот так вот. Окаменеть. Превратиться в чертову статую. Почему бы и нет? Какая разница? Тут. Там. Где угодно. Вообще без разницы. Только позы разные. Прислониться тут. Поваляться там. И что? Какая, нахер, разница? Кому нужна эта кровать с ее одеялом? Кому вообще что-то нужно? В любом раскладе все – это ничто. Кто мне вообще указ? Они? Эти мудаки? Кому они нужны? Просто опирайся рукой о стену и выгни спину. Разгони кровь и разгладь чертовы узлы в мышцах. Избавься от них, а потом пусть снова возвращается. Ага. Изгнал-вернул. Изгнал-вернул. Нахуй все это. Кому это все нужно? Все это чушь собачья. То же самое старое дерьмо снова и снова. Вверх-вниз, туда-сюда. Пей мочу и ешь говно. Вообще похуй

его рука ударяется о край раковины и повисает плетью. Он наклонился в сторону койки, и его тело двинулось туда же. Двинулась нога, и каким-то образом другая нога последовала за первой. Он раскинул руки, и его тело продолжило движение далее, прочь от стены. Одна нога предшествовала другой, а рука скользнула вперед, коснувшись края койки. Ноги тащились за полусогнутым телом, пока его руки не ухватились за койку, и тогда он толкнул себя вперед, и верхняя часть его туловища упала на лежбище. Его лицо погрузилось в шерстяное одеяло, в то время как ноги свисали, ожидая, когда он подтянет их к остальному телу.

Одеяло оцарапало лицо, а нагретое в фибрах одеяла дыхание обжигало его. Но какая, к черту, разница? Никакой. Стоять, опершись на стену, или валяться, свисая ногами с койки. Какая, нахер, разница? Все это ничто. Просто жди. Остановись и жди. В конце концов, движение будет. В конце концов, ты все равно растянешься на койке и станешь елозить в попытках залезть под одеяло. И зачем торопиться? Пошло оно. Опираешься. Свисаешь. Растягиваешься. Не один ли хер? Что морду тебе этим одеялом колет, что жопу. И хуйли с того? Одна херня. Просто подожди, и рано или поздно тело зашевелится, или ты просто тут замерзнешь. Никакой разницы. Он медленно вытянул вперед руки. Его бедра задвигались, а большие пальцы ног уперлись в пол.

Он штурмовал ползком койку, пока не вцепился руками в край матраса. Он медленно втаскивал себя наверх, пока постепенно его тело не оказалось полностью на матрасе. Он перевел дыхание. Понюхал одеяло. Оно пахло всеми возможными запахами одновременно. Запах этого одеяла ничуть не отличался от запаха любой подмышки или задницы. Вроде бы есть различие, но очень похоже. Их индивидуальная вонь.

Он сунул подушку под голову и подумал было залезть под одеяло. Нет. К черту. Сначала надо отдохнуть. Просто поваляться. Отдых прежде всего. Под одеяло и потом можно залезть. Сейчас отдых.

Серость стен сменилась более темным оттенком серого, когда он закрыл глаза. Было приятно перекрыть хоть немного света. Весь не получится, но хотя бы немного. Достаточно для того, чтобы в этой серости не было угрожающих углов. Это не та чернота, что порождает внезапные вспышки света, режущие глаза, и отнюдь не бархатная темнота, которая начинает оживать и обтекает тебя с разных сторон. Обычная успокаивающая серость. Не на что смотреть.

Но он мог чувствовать. Он всегда чувствовал. Несмотря на причиняемый ими дискомфорт, было ощущение некой безопасности в старых, знакомых ощущениях. Он чувствовал, как тошнота тянет его гортань, и машинально часто сглатывал, и чем чаще он делал это, тем быстрее тошнота распространялась по телу, пока не поселилась в каждой его части, в каждой клетке, в каждом вздохе, пока они не стали единым целым.

Он знал, что больше не нужно беспокоиться о том, что его вырвет. Точно не сейчас. Какое-то время это ему не грозило. Еще придет момент, как уже бывало периодически, когда ему снова придется нависать над толчком и блевать на собственное отражение в воде, отчаянно цепляясь руками за края унитаза. Его тело снова будут сотрясать и скрючивать рвотные позывы, а лицо зависнет на расстоянии дыхания от его рябящего отражения. Но не сейчас.

Прямо сейчас его тошнота была скорее другом, чем врагом. Его тошнота сейчас была постоянной и настойчивой, но не угрожала внезапным взрывом рвоты. Она всего лишь присутствовала там, в нем, а через него – повсюду. И он знал, что она всегда там будет. Что она никогда его не покинет. И что бы ни случилось, куда бы он ни пошел, что бы этот мир с ним ни сделал, он всегда сможет рассчитывать на этого своего компаньона. Это была константа вроде Полярной звезды. Единственная вещь, на которую он всегда мог положиться.

Теперь он всегда сможет обернуться вокруг своего маленького шара тошноты и поделиться с ним своими болью и одиночеством, разбитыми мечтами, слезами, выступившими на печальных лицах. Слезы, причиной которых он был и из-за которых ему приходится обнимать своего друга, чтобы он мог жить, зная об этих слезах, зная, что, какой бы сильной ни была боль, она должна быть еще невыносимее, что она не была равнозначной тем слезам.

Резко открыв глаза, он уставился на толчок, потом, соскользнув с койки, заковылял в его сторону. Очень, очень внимательно он рассматривал стену, пол и сияющий белый фаянс. Оторвав длинный кусок туалетной бумаги, он встал на колени и принялся рассматривать туалет с различных углов, промокая и вытирая каждое место, казавшееся мокрым. Закончив, он бросил бумагу в унитаз, глядя на то, как ее смывает с глаз долой, а потом еще пару минут смотрел в унитаз, чтобы убедиться, что она не всплывет каким-то образом обратно. Удовлетворенно кивнув головой, он заковылял к койке, глянул еще раз в сторону толчка, прежде чем опуститься на колени у койки и оттянуть вниз одеяло в достаточной степени, чтобы заползти под него.

Какое-то время он лежал и не шевелился, переводя дыхание и продумывая наилегчайший способ оказаться под одеялом. В конце концов он нащупал край одеяла ногами, засунул их под него, потом потянулся и ухватился за край рукой и, свернувшись калачиком, натянул одеяло поверх себя. Он ощущал шершавость одеяла на коже тела и шеи и то, как маленький комок тошноты подкатывает к его гортани. Его глаза уставились в угол, и ему было спокойно. Он знал, что вскоре глаза снова начнут чесаться и болеть, и тогда он их закроет. Все казалось тихим и спокойным. Его комфорт был логичным.

Взгляд его медленно блуждал по плинтусу, стене и разветвлениям трещин до тех пор, пока веки не смежились, оставив его один на один со своим новым другом. Шершавость одеяла успокаивала. Он словно бы стал невесомым, будто у него появилась возможность уплыть оттуда, где он находился, в какое-то другое, неизвестное и невообразимое место, и, завернувшись в одеяло, он потерся о его край щекой, а затем, слегка подрагивая, начал путешествие, понимая при этом, что его новый друг не позволит ему уплыть слишком далеко и скоро, очень скоро, он снова окажется там же, где и был. Вернется туда, где безопасно и знакомо.

Щекой он чувствовал одеяло, а телом ощущал матрас. Он подтянул колени к груди и сунул между ними ладони. Он чувствовал, как дух его друга успокаивающе растекается по всему телу, и, попутешествовав немного, он вернулся обратно на свое место, поближе к нему.

Когда его путешествие подошло к концу, он вновь вернулся к полному осознанию своего тела и живущего в нем нового друга. Серость стала еще серее и еще более умиротворяющей, более комфортной. Он снова находился в знакомом месте, куда он всегда возвращался. Не важно, как далеко и в каком направлении он путешествовал, он всегда возвращался к своему другу. Казалось, было время, когда он путешествовал далеко-далеко, подолгу отсутствуя, но эти путешествия постепенно становились все короче и опасней, и он спешил домой к своему другу. А еще, в отличье от того, как было раньше, когда он мог часто путешествовать, сейчас у него почти не возникало желания выходить из зоны безопасности, которую предоставлял ему его друг. Достаточно было пары шагов, чтобы удостовериться в том, что дело того не стоило. Что бы там ни находилось, оно не стоило того, чтобы продолжать, поэтому он просто прекратил попытки выходов, оставшись там, где ему самое место. Даже если он когда-то и чувствовал себя по-другому, теперь о тех временах и вспоминать не стоило. Зато он точно знал, как чувствует себя сейчас, и именно так он себя всегда и чувствовал, и так оно и будет впредь. И никак по-другому. Вот таков вот мир, и таким он будет всегда. Все просто. Пара тесных башмаков и ноги в мозолях. Если тебе досталась пара обуви, которая тебя не калечит, считай, выиграл, но не стоит особо на это надеяться. Это исключение из правил. Следующая пара расхреначит твои ноги в мясо. Даже и пытаться не стоит. Все это обычная игра и ничего больше. Нужно просто постараться кинуть их, прежде чем они кинут тебя. Заставить их заплатить сполна. И чтобы продолжали платить…

Как их детишки, да. Послать по почте те фотки директору школы и другим ученикам раздать. Чтобы они сполна заплатили. Купить побольше конвертов в дешевом магазине, где все по десять центов, и ручек этих шариковых, чтобы эти конверты подписать. Хрен такое отследишь. Главное, с отпечатками пальцев не накосячить. И подбросить несколько таких конвертов туда, где детишки их точно увидят, и тогда они по всей школе моментально разойдутся. И что эти сучки потом скажут? Будут отрицать все, мол, это монтаж, подделка или что-то такое. А если они признают, что так все и было и что они провели со мной ночь, их муженьки совсем взбесятся. И век воли не увидят. Свихнутся, как миссис Хагстром. А я бы все отрицал. Избавился бы от всех камер и всего прочего, и хрен бы они что доказали. И прежде чем это закончилось, они бы все в дурке оказались. Детишки их тоже. Провели бы жизнь в заточении кучкой блеющих идиотов. Может, встречались бы раз в неделю в классе, где корзины плести учат. И нихрена бы они не доказали. Никогда бы им меня достать не удалось. И гнили бы они там вечно, нюхая собственную вонь,

мэри едет в катманду

и завтракали бы с этой своей вонью…

Пошли бы они все.

И этот долбоеб Джои туда же пусть катится. Он, должно быть, чесноком зубы чистит и ванны с ним принимает, потому что от него всегда чесноком несло. Итяльяшка хренов. Он-то меня точно кинул. Я это на сто процентов знаю. Дырки в его коробке из-под сигар были такие тугие, что хрена с два из них шарик вытащишь. Этот сученок меня на целый мешок стеклянных шариков развел. Может, и больше даже. Надо было ему этой коробкой по башке дать и забрать все свои шарики. А заодно и его. Хрен с ним. Пожалуй, это вообще не важно. Какой-нибудь другой мудак все равно бы меня обыграл.

Надо было просто вытереться платком Лесли, и никто ничего бы и не узнал.

Как тот чертов пацан на пляже в тот раз. Вопил, будто его убивают, когда я в его башку камнем попал. Сам виноват, что выскочил из-за угла дома. Откуда мне было знать, что он возьмет да и выйдет из-за угла. Я ж его не видел. Долбоеб. Нарвался прямо на летящий камень. Куда бы ты ни подался, везде найдется козел, который все испортит.

Но придет и мой день. Я вытащу этих сволочей в суд и там их порву. Сквозь горящие обручи будут скакать. Умолять меня о пощаде будут. Взъебу их так, что из зала суда на четвереньках ползти будут. Я их адвоката уделаю так, что ему снова в его адвокатскую школу придется вернуться. Я покажу ему пару фокусов, о которых он и не слышал никогда. Таких фокусов, которые еще никто и не придумал. Не получится у них снять обвинения и скинуть дело в архив. Я заставлю их снова все пересмотреть и позволить-таки присяжным вынести вердикт о невиновности. Не получится у них меня запутать этой их юридической ерундой, чтобы слить дело, а потом снова его поднять. Со мной такое не проканает. Я на эту хрень не поведусь. Уж я-то постараюсь, чтобы все дошло до судебной комиссии, чтобы у них не прокатило меня дважды по одному делу привлечь. Мудачье. У них прямо руки чешутся такое замутить. Думают, им все с рук сойдет, вот только со мной такое не выйдет на этот раз. Я на это не куплюсь. С кем-то еще такое у них, может, и пройдет, но не со мной. Им придется признать меня невиновным, а потом я им этот вердикт в задницу запихну.

В: В каком направлении вы двигались, когда приблизились к перекрестку?

О: На север.

В: В котором часу?

О: Примерно в два ночи.

В: Вы были за рулем?

О: Да, сэр.

В: Ваш напарник сидел на пассажирском сиденье?

О: Да, сэр.

В: На переднем пассажирском сиденье?

О: Именно так.

ПОДСУДИМЫЙ: Просто отвечайте…

ПРОКУРОР: Ваша честь, я протестую. Нет необходимости постоянно задавать один и тот же вопрос в шести разных вариациях.

СУДЬЯ: Протест поддерживается. Нет нужды повторять тот же самый вопрос после того, как на него уже ответили.

В: И с какой скоростью вы ехали?

О: Около 40 километров в час.

В: И как далеко вы находились от перекрестка, когда ваш напарник сказал, что увидел кого-то в дверях ювелирного магазина Крамера?

О: Метрах в тридцати.

В: И на каком расстоянии вы были от ювелирного магазина Крамера?

О: Приблизительно метрах в ста – ста двадцати.

В: Разве вы не можете сказать точно, на каком расстоянии вы находились от дверей магазина?

О: Нет, точно сказать не могу.

В: На улице были припаркованные машины?

О: Было несколько машин дальше по улице.

В: У ювелирного магазина Крамера?

О: Нет.

В: Видимость была хорошей?

О: Да.

В: То есть ничто не ограничивало видимость?

О: Ничто.

В: Освещение там было достаточным?

О: Да.

В: Погода была ясной?

О: Да.

В: Ни тумана, ни дымки?

О: Ничего такого.

В: И вы уверены в том, что уличный фонарь светил?

О: Абсолютно уверен.

В: Яркий свет фонаря мог быть причиной тени в дверях, не так ли?

О: Свет был и в витрине магазина.

В: А вы…

ПРОКУРОР: Ваша честь, все эти факты ранее уже были засвидетельствованы и подтверждены показаниями свидетелей. Департамент водоснабжения и электрификации предоставил свидетельства исправности уличного освещения; компания, установившая сигнализацию, предоставила свидетельства того, что эта сигнализация сработала бы в случае, если бы в витрине отключился свет; у нас есть отчет из Бюро метеорологии Соединенных Штатов, и я не понимаю мотивов, по которым свидетеля изнуряют этими бесполезными вопросами.

ПОДСУДИМЫЙ: Ваша честь, я просто пы…

СУДЬЯ: Суд согласен с тем, что данные вопросы бессмысленны и бесполезны. Также хотелось бы напомнить, что подсудимый настоял на том, что будет защищать самого себя, проигнорировав настоятельные рекомендации суда не поступать так и наличие бесплатного госзащитника. По очевидным причинам для этого процесса я сделаю исключение и задам вопрос подсудимому снова, не желает ли он, чтобы до конца процесса его интересы представлял его госзащитник?

ПОДСУДИМЫЙ: Нет, ваша честь. В этом нет необходимости.

СУДЬЯ: Тогда я в последний раз советую подсудимому следовать принятым судебным процедурам, в противном случае суд привлечет подсудимого к ответственности за неуважение к суду. Продолжайте.

Надо было просто столкнуть их головами и уйти оттуда,

и не надо мне эту пургу нести, приятель. Просто лезь в машину. Мы тебе потом объясним зачем.

Пихают и толкают тебя, будто ты ничтожество.

Хорошие песики. Служите. Служите, бритые ублюдки.

В: Вы говорите, что увидели кого-то в дверях ювелирного магазина Крамера и попросили своего напарника остановить машину

О: Не совсем так. Он уже приступил к торможению на красный свет светофора на перекрестке. Именно тогда я и увидел мужчину в дверях.

В: Почему вы так уверены, что это был именно мужчина?

О: Потому что он был одет как мужчина и выглядел как мужчина.

В: И это все?

О: Я ему ширинку не расстегивал, если вы про это.

СУДЬЯ: Порядок. Порядок в суде.

Все, чего они хотят, так это раскатать тебя катком по асфальту. Так они работают. Как бы ты с этими мразями ни воевал, они тебе все равно нож в спину воткнут и посмеются тебе в лицо. Им все равно. Как тогда, когда какой-то бедолага украл у правительства сорок долларов и они закрыли его на один год и один день. Дали ему год за сорок жалких долларов! Могли и за сорок центов в тюрьму посадить. Им без разницы. Или, было дело, мужик пару пачек печенья украл, и пришлось ему два года в тюрьме суда дожидаться. А может, и до сих пор там сидит. Единственный способ их победить это украсть миллионы. Вот тогда они тебя полюбят. Все тебя станут уважать за то, что ты крутой бизнесмен и успешный человек. А если и поймают, ты себе кучу грамотных адвокатов сможешь нанять и остаться на свободе. Ну, может, оштрафуют тебя на несколько долларов, пожурят немного. Но если у тебя нет бабла на адвоката, то тебе не повезло. И все. Ты просто бедолага. Можно на что хочешь поспорить, никто из этих именитых защитников тебе не поможет, если у тебя нет тысяч долларов, которые ты мог бы выложить за пару дней их работы. И пусть ты хоть до конца своих дней в тюрьме гнить будешь, они только посмеются, сидя у своих бассейнов и попивая свои чертовы коктейли. Посмотрел бы я на то, как адвокат уровня Стейси Лори защищает в суде кого-то вроде меня. Да уж хрена с два он до такого опустится. Забудьте. Слишком высокого полета птица, чтобы до такого как я снизойти. Такое было бы ниже его достоинства. Не стал бы он свои руки пачкать. А вдруг он проиграет дело? И не будет пятидесяти тысяч долларов, которые могли бы его хоть как-то успокоить. Пусть уж лучше кто-то другой дела проигрывает. Им плевать, кто это будет, и без разницы, кого в камеру запрут. Главное – не проигрывать в судах.

А себя защищать тебе не позволят. Они понимают, что ты со своей защитой лучше справишься, чем бесплатный госзащитник, это к гадалке не ходи. Вот и грузят тебя этой юридической белибердой, потому что боятся, что у тебя лучше получится себя защитить, чем придурку, которого твоим защитником назначили. Как только ты начинаешь их давить, они заваливают тебя мудреными терминами. У них свои правила – и точка. На остальное им наплевать. Они никогда не позволят тебе доказать их неправоту. Не имеет значения, что ты их в угол загнал, – у них всегда найдется в рукаве какая-нибудь мудреная статья закона. У тебя просто нет шансов. Что бы ты ни делал, это все равно не то, что они хотят. Да какого хрена им вообще от тебя нужно-то? Почему они так поступают? Снова и снова. Господи. И всегда одно и то же. Снова и снова. Ты делаешь то, делаешь это, и все равно это не то, что им хочется. И они всегда тебя этим достают. Не понимаю я этого, просто не понимаю. Я стараюсь. Господи, я так стараюсь, но постоянно что-то происходит. Обязательно какая-то хрень со мной случается. Как бы я ни старался, что бы ни делал, всегда в заднице оказываюсь. Каждый чертов раз. Они даже не пытаются меня понять. Чего они от меня хотят? Что бы я ни делал, этого всегда недостаточно. Я всегда в пролете. И они всегда мне говорят, как нужно поступать. Постоянно умничают. Ну, если так не получается, почему бы тебе не попробовать по-другому? Постоянно нос в чужие дела суют. Чем бы ты ни занимался, им всегда так и свербит влезть и сказать, как нужно это делать. Хрена с два тебя в покое оставят. Только не они. Они же всегда знают, как лучше. Я вот делал это так, и у меня никаких проблем никогда не было. Полная херня. Снова и снова. Они не меняются. Хотят, чтобы ты поступал по их указке. И этим они так тебя запутывают, что ты постоянно все запарываешь. Постоянно. Они всегда все портят, и ты оказываешься ни с чем. Снова и снова в пролете. Как бы ты ни старался, все равно все заканчивается как сейчас. Я пытался. Я всегда старался. Я же это знаю. Всегда. Но почему-то все, к чему бы я ни прикасался, превращается в дерьмо. Это все бессмысленно. Что толку пытаться? Все равно все накроется. Постоянно кто-то будет над тобой нависать и нудеть, что ты все делаешь неправильно. Всегда. Я знаю, что заставил бы чертовых копов умолять меня о пощаде, если бы только этот судья не вмешивался. Но разве такое возможно? Я бы этих копов за пять минут так запутал, что они бы не понимали, где верх, а где низ, но этот их чертов защитник постоянно возражал по любому поводу, и судья то и дело говорил, что мне можно, а что нельзя. Противоречит процедуре суда и прочее такое фуфло. Что бы ты ни делал, все не так. Странная хрень. Они бы еще дышать запретили. Да в чем я виноват-то? Я же еще пацаном был. Я не понимал. Мне нужно было новое пальтишко, вот и все. Не знал я насчет денег. Да, да. Я знал, что ей было очень больно внутри, потому что ее сын плакал и просил новое пальто. Но я не в курсе был тогда ещё. Откуда мне было знать, что они не могли себе позволить купить его? Я же извинился. Чего еще вы от меня хотите? Ладно, ладно, мне жаль. Проехали, ок? Не очень-то оно мне и нужно было, и тут вдруг такое. Чего вы вообще от меня хотите? И рта не открыть уже, чтобы тебе в глотку не вцепились. Оставьте меня в покое. Я что, блин, миллион долларов просил? Хочу только, чтобы от меня отстали. Я что, слишком многого прошу, что ли? Просто оставьте меня в покое

он сидит на краешке койки, зажав руки коленями, голова опущена,

просто перестаньте меня доставать постоянно. Я знаю, что эта хрень воняет. Все насквозь провоняло. Вонь на вкус можно попробовать, а на вкус она такова, что можно ее нюхать. Будто что-то внутри гниет. И ее нельзя взять да и выплюнуть. Как бы ты ни пытался. Мерзкий привкус постоянно у тебя в глубине глотки, и ты рычишь, фырчишь, выхаркиваешь эту хрень, но эта мерзость там постоянно. Ты прочищаешь горло, выкашливаешь снова и снова, и кажется, эта мерзость вроде как вышла, но она внезапно появляется там снова и снова. Она всегда возвращается именно в той части глотки, где ты будешь чувствовать ее вкус и запах. В носу постоянно стоит вонь гниющей плоти.

И ради всего святого, не улыбайся. Что бы ты ни делал, не улыбайся. Их это дико бесит. Они на тебя со всех сторон налетят. Поймут, отчего ты улыбаешься, и заберут это у тебя. Зуб даю, они быстренько лишат тебя причины улыбаться. Они будут рвать и тянуть и выкручивать, пока твои кишки у тебя же в глотке не окажутся, а ощущения внутри будут такие, будто твои потроха крыса жрет и всего тебя наизнанку выворачивает. Да уж, не улыбайся. Ради всего святого, не вздумай улыбаться, или у тебя будут серьезные неприятности. Нет у тебя права улыбаться. Тебя на костре сожгут и еще пальцами в тебя тыкать будут. В этом уж не сомневайся. Попробуй пройтись по улице с улыбкой на лице и увидишь, что будет. Попробуй. Жизни тебе не видать, уж поверь. Разве это такой уж большой запрос? Просто жить? Просто жить, как хочется, и чтобы тебя никто не трогал? Ну, облажался, кому какое дело? Почему должно быть так, как им хочется? Эти идиоты думают, что жить надо по их правилам – и точка. Они такие твердолобые. Уверены, что тебе крышка, если по их законам жить не станешь. И уж они-то точно проследят за тем, чтобы ты оказался с тем же старым ведром говна в руках. Они очень боятся, что у тебя все получится и тогда им придется признать, что они не правы, поэтому они проследят за тем, чтобы этого не случилось. Для них куда лучше, если ты остаток жизни проживешь с завязанными в узел кишками и всей этой мерзостью, что скапливается в твоей гортани. Им абсолютно наплевать на твои страдания. Они не знают, что такое боль. Они насмехаются над болью. Боль других их не волнует, уж это точно. Я-то знаю. Не стану отрицать, мы все иногда кому-то причиняем боль, но они над этим потешаются. Как с гуся вода. Они быстро забывают, если кому-то навредили. Просто забывают, и все. Выкидывают из головы и не парятся. И уж точно не страдают. Они не проживают ее снова и снова. Им пофигу. Ну, было и было. Забыли и проехали. Они просто идут домой, трахаются и спокойно засыпают, будто ничего и не было. А на следующий день с улыбочкой гуляют по улице, довольные собой. Они и минуты в этой жизни не страдали. Они не живут с этим и не мучаются. Их не переполняют слезы других людей. Они не слушают и не чувствуют, как эти слезы плещутся внутри и обжигают язык. Они живут дальше, будто ничего не случилось. Операция прошла успешно, но пациент умер. Вот и все. Стукнете судейским молотком – и к следующему делу. Они не знают, что такое чувствовать всю печаль этого мира. Не знают этой сосущей, бугристой боли голода. Или одиночества. Этого ужасного, всеобъемлющего чувства одиночества на переполненных людьми улицах и в шумных комнатах. Этого ужасного одиночества, от которого обычные движения становятся изнуряющей работой, а внутри такая тяжесть, что ты не в силах ответить на простые вопросы или качнуть головой в ответ. Ты даже не можешь посмотреть в глаза вопрошающего. Все, что ты чувствуешь, это гнетущее одиночество, живущее в твоем теле и давящее на глаза. Они ничего об этом не знают. Для них слезы это слезы и ничего более. Они их не чувствуют. Они просто не чувствуют, и все тут. Нет у них чувств. Для них пацан в драных кедах, чистящий ботинки, просто чистильщик обуви, и все. То, что у этого пацана внутри, их не колышет. Они думают, что ему эта работа нравится. Они на самом деле верят в то, что ему нравится чистить ботинки, и даже не задумаются о тех мучениях и отчаянии, которые, возможно, разъедают его изнутри. Они просто ложатся спать, а потом встают и идут на работу с той же улыбочкой на лице. Они не лежат в кроватях, ощущая, как сгущается тяжелый воздух. Они не просыпаются посреди ночи в поту, чувствуя, как давит тьма. Когда просто лежишь, слушая тикающий будильник, и это тиканье становится все громче и громче, с каждым разом затягиваясь вокруг тебя все сильнее, и ты понимаешь, что еще чуть-чуть – и тебя раздавит, но каким-то образом оно все равно продолжает стягиваться вокруг тебя, а ты борешься за каждый вдох, тихо, боясь пошевелиться, желая лишь повернуться и, схватив будильник, запустить им в стену, но не можешь пошевелиться. Ты придавлен весом тьмы и тиканьем будильника. И ты ждешь. Этого. Ты ждешь, когда это вломится в окно или внезапно вышибет дверь, а у тебя не будет сил сопротивляться или бежать. Так что ты просто лежишь, парализованный, и силишься услышать что там происходит за дверью, за пределами комнаты, ощущая тикающий будильник и неподвижность времени. Но им подобное неведомо. Им неизвестны ужасы, заполоняющие разум, когда ты лежишь в этой норе в ожидании намека на свет, дающего тебе понять, что ночь позади. Что время действительно прошло и еще одна ночь закончилась, и ты шевелишься и умудряешься как-то сесть на край кровати, чтобы уставиться на стрелку часов, которая тикает и такает себе, проходя мимо цифры пять, потом шесть, потом семь, а ты все глядишь на циферблат и наблюдаешь за проходящим мимо тебя временем, заставляя себя думать о наступившем дне. Очередном дне, который надо прожить каким-то образом, прожить каждую его бесконечную минуту, а потом снова ночь, и ты ложишься на койку в надежде уснуть, просто поспать до рассвета, но эти надежды никогда не сбываются. Ты вдруг просыпаешься в кромешной тьме, чувствуя ход часов, и снова эта болезненная пытка остановившимся временем, которая выдавливает из тебя жизнь по капле, и это отчаяние от осознания того, что придется как-то пережить еще одну бесконечную ночь. Но это им неведомо. Они просто спят. Не думая и не беспокоясь. В неведении о боли и страданиях этого мира. Нечувствительные к мучениям, происходящим повсюду. Они просто не знают. Бесчувственны ко всему абсолютно. Просто не знают. Кажется, они думают, будто это все забава вроде той, когда ты дразнишь очкастого пацана или когда над твоей дурацкой прической смеются. Они просто скачут вокруг тебя, тычут в тебя пальцами, распевая, хаха, тебя постригли, и ты плачешь. Они постоянно что-то такое исполняют. Малец, может, неделями мелочь собирал, чтобы купить себе рожок мороженого, а когда он роняет этот рожок на землю, они ржут над ним. Пацан, возможно, чистил ботинки или бутылки собирал, чтобы мелочи наскрести, а они просто ржут. И глумятся над ним, если он этот рожок поднимет и съест. Или ржут еще сильнее, если он его не поднимет. Да уж знаю. Но тогда все не так было. Я смеялся потому что другие ребята смеялись. Я ему зла не желал. Просто так уж получилось. Не одно и то же. Я не намеренно. Да, знаю, но даже тогда я не специально это сделал. Она не имела права дверь блокировать. Как, по-вашему, людям входить и выходить из вагона, если она так раскорячилась? Знаете, скольких пассажиров могло дверями прищемить из-за того, что она там так встала? Да и не навредил я ей вовсе. Слегка толкнул, и все. Ладно, ладно, может, я и выхожу из себя иногда, но такое со всеми происходит. Ничьих чувств я задевать не хотел, в отличие от них. Им нравится причинять людям боль. К тому же я принес свои извинения. По крайней мере, в большинстве случаев. Господи, да чего вы от меня хотите? Говорю же, мне жаль. Тысячу и один раз уже извинился. Мало, что ли? Можно подумать, будто я псих или животное какое-то. Я же не бегал с топором, рубя людям головы. А как насчет тех, кто своих детей избивает, морит голодом и закрывает в чуланы и тому подобное? Как того пацана, Пиклза. Он постоянно крал карандаши и ручки и всякую хрень в школе, потому что его папаша бил его по голове и спускал с лестницы и прочее такое. Я такого не делал никогда. А те, кто устраивает войны, в которых гибнут миллионы людей? Я вот ничего подобного не делал. И при этом я всегда чувствовал себя виноватым. В самом деле. Честно. А вот у них чувства вины не возникало, не так ли? Думаете, их это волновало? Я старался больше так не поступать. Честно и искренне пытался.

Иногда я чувствую себя сиротой

Не я виноват в том, что все как-то криво получается в жизни. Просто так вот выходит. Как в тот раз, например. Давно-давно это было. И это случайно произошло. Просто вот так вот случилось.

Иногда я чувствую себя как дитя без матери

Мы просто играли, а он упал и расквасил нос. Он не сильно-то и пострадал, и я извинился перед его матерью. Никакой моей вины в том не было. Я ничего не сделал и все равно извинился перед ней. Мы просто играли, и все.

Иногда я чувствую себя сиротой

Боже, я и понятия не имею, как это случилось или как любая другая хрень происходит. Это как-то само собой случается. В один момент все хорошо, а через минуту все летит к чертям. Просто разваливается. Понятия не имею, как так получается. Или почему. Но всегда так было. Я пытался. Я старался, чтобы подобного не случалось. Я знаю, что пытался. Да, возможно, мне стоило приложить больше усилий. Но чего вы вообще от меня хотите?

Вдали от дома

И какой смысл? Все равно все накроется в конце концов. Как обычно, все заканчивается ничем. Мне не выиграть. Без вариантов. Ни в чем нет никакого смысла. Все заканчивается криво. Что бы я ни делал, все неправильно. Даже если я прав, то все равно неправ. Я был неправ так долго, что я бы и не понял, если бы где-то оказался прав. Да и неважно это. Я был неправ так часто, что это останется со мной до конца жизни.

Вдали от дома

Наверное, всегда таким буду. Неважно, куда я иду и что я делаю. С тем же успехом мог бы и тут остаться или еще где. Одно и то же. И всегда так будет,

он свешивает ноги с койки и медленно, ритмично раскачивает ими взад-вперед, по-прежнему держа руки сжатыми между бедер. Подбородок опущен на грудь. Его друг встает комом в горле, и он автоматически сглатывает этот ком. Его друг мягко плывет по его телу и закрывает ему веки влажной болью. Он чувствует пение друга и может ощутить его вкус. По крайней мере, он не одинок. Его друг всегда будет рядом. Ему не понадобится его разыскивать. И он знал, что его друг был прав – ему больше не нужно было пытаться. Сколько раз уже он пытался? Бесчисленные и бесконечные попытки, но всегда один и тот же результат и он всегда возвращался к своему другу, на автомате часто сглатывая, когда этот его друг вставал комом в горле. Да, его друг был прав.

С лязгом распахнулась дверь, и на койку упали его вещи. Чей-то голос крикнул собираться в суд. Он не шевельнулся, оставаясь со своим другом, медленно покачивая ногами вперед и назад, игнорируя распахнутую дверь.

Content

Хьюберт Селби-младший
Комната